Вспомним, читатель, с каким трепетом и надеждой все мы встретили перестройку, первые ростки свободы — свободы жизни. Какие перспективы, казалось нам, открываются впереди. Вот, думалось, подправим наше поступательное движение — и выйдем на широкий простор светлого будущего нашей России.

Но годы летят, а дела становятся все хуже и хуже. Везде разорение, кровавые конфликты, разбои, грабежи, торговля национальным достоянием и оптом и в розницу. Некогда огромное Отечество наше сужается в границах, где-то совсем рядом марширует натовское воинство. Америка диктует нам, как жить, с кем дружбу водить. Словом, жизнь наша, как мы все уже поняли, катится не в ту сторону, куда позвали нас сладкоголосые обещатели прекрасной жизни. Где они, все эти «архитекторы и прорабы перестройки»?.. Как говорится: одних уж нет, а те далече. В общем-то и слава Богу, что их нет.

Но… появились другие, которые, как выясняется, совершенно не обременены заботой о крепости Отечества нашего и его безопасности. Хуже того, с помощью газет, радио, телевидения, полновластными хозяевами которых нынче являются эти «деятели», нам стали внушать и даже очень настойчиво убеждать в том, что патриотизм — это химера, что нам совершенно не нужен ракетно-ядерный щит, поскольку у России врагов теперь нет, а кругом лишь одни друзья («друзья»-то, как мы уже видим, у нас такие, что, стоит лишь чуть расслабиться, сразу же в горло вцепятся), что не нужна нам и разведка, другие спецслужбы. Ну нет у нас врагов… и все тут! Живи, Россия, спокойно. Но от этих слов нет в наших душах покоя.

А кто же у нас в героях? С горечью узнаем, что среди них оказываются самые отпетые и проклинаемые во все времена и везде, не только на Руси, предатели и изменники — сладколюбцы, готовые ради личного блага продать за «тридцать сребреников» мать родную. В этих «героях» сегодня ходят и Пеньковский, и Гордиевский, и Левченко, и Резун, и Калугин, получивший совсем недавно, кстати, гражданство США. Нет, не таков наш народ, чтобы вот так просто поверить в сказки о новых «героях». Предатель был, есть и всегда останется предателем, в какие бы тоги его ни рядили.

Моя же задача — на страницах этой книги показать читателю действительно достойных сынов нашей родины, рассказать, как они служили и работали в труднейших условиях для Отечества, и совсем не ради подачек с барского стола. Все они — люди разведки, мои коллеги.

Профессия разведчик, ставшая для меня смыслом жизни, специфическая. Овладеть ею — дело непростое. Рассказывая о ней, я прежде всего буду говорить о людях, о том, как они пришли в разведку, что им пришлось пережить. Думается, это позволит читателю самому судить — легкая ли эта профессия, оценить достоинства и недостатки разведывательной деятельности.

Хочется поведать читателю и о событиях в Афганистане (там мне пришлось быть в начальный период военного противостояния), показать, как воевали наши «каскадеры» — офицеры и солдаты из отряда специального назначения «Каскад» (был такой в составе КГБ СССР, и предназначался он для проведения разведывательно-диверсионных операций за пределами нашей страны). «Каскад» действовал автономно, решительно. В его задачу входило побеждать не числом, а умением. Словом, думается, что читателю будет небезынтересно узнать о деятельности «каскадеров», как говорится, из первых рук.

Профессия разведчика дала мне возможность увидеть многие страны, в некоторых подолгу жить, встречаться с различными интересными людьми. И кое о ком из них я также расскажу.

Желание написать о виденном и пережитом появилось у меня еще и потому, что не хочется мириться с присущим нашему времени варварским отношением к истории. Сколько поколений разведчиков ушло из жизни, кто по болезни, кто по старости, а кто по воле злых, завистливых, подлых людей, и о них не написано ни слова. С каждым годом все труднее восстанавливать их имена, узнавать правду об их самоотверженной работе и подвиге во имя России.

Вот уже несколько лет, как я на пенсии. За плечами более тридцати лет работы в разведке. Рассказывать о своей профессии, честно говоря, в планах у меня не было. Отчасти еще и потому, что тема эта долгое время считалась запретной, и тотальная секретность побуждала молчать о своей другой жизни даже в кругу родных и близких мне по духу друзей.

Некоторые проницательные и наблюдательные товарищи, с которыми я много и долго общался, догадывались о том, что я занимаюсь кое-чем еще, кроме официальных посольских обязанностей, но из этических соображений, чтобы не заставлять меня придумывать легенды и выкручиваться, молчали о своих догадках и хранили это молчание довольно долго.

Но однажды мне позвонил мой добрый друг — более двадцати лет назад мы вместе работали в Японии — и предложил встретиться, посмотреть друг на друга, убедиться, что мы все еще живы-здоровы, вспомнить былое. Зовут его Александр. В те бурные времена он руководил бюро Агентства печати «Новости» (АПН) в Токио. Чета Фрадкиных была и, слава Богу, остается по сей день хорошей доброй парой интеллигентных, умных, отзывчивых русских людей. В их доме было всегда приятно посидеть, отдохнуть от забот и проблем, просто пообщаться. Посольский, и не только посольский, люд тянулся к ним, в их доме всегда было полно гостей, шумно, весело. Иногда бывали и спокойные, тихие посиделки.

В тот же вечер после звонка Фрадкина мы с женой уже сидели на уютной веранде загородной дачи, любовались через широкие окна спокойным зимним пейзажем Подмосковья — «сосны в снегу» и пили чай. Шел крупный, пушистый снег, вокруг было мирно, тихо. И спокойно текла наша беседа. Воспоминания коснулись наших родственников. Саша рассказал о своем дяде — Александре Ефимовиче Фрадкине, в честь его он был назван Александром. Судьба этого человека оказалась необычной, даже по нашим старым меркам, — видный военный, затем разведчик, сотрудник Главного разведывательного управления Министерства обороны, и ужасный по тем временам конец — 1937 год, арест и через полтора месяца расстрел. Ну а затем реабилитация, покаяние.

Мы с Александром решили, что, используя все свои возможности, постараемся собрать доступную информацию об этом человеке.

Я поведал Александру о жизни своего тестя — Ляхтерова Николая Григорьевича, также старейшего сотрудника ГРУ, которому уже за девяносто лет.

И неожиданно последовало предложение Александра:

— А не написать ли тебе книгу о твоем житье-бытье и в нее вкрапить истории наших родственников?

Вот так я и стал литератором, автором данного повествования о жизни разведчиков.

О внешней разведке писали и пишут многие. Но с этой особой сферой человеческой деятельности большинство пишущих знакомы лишь понаслышке или по книжным источникам. Сейчас наконец появились интересные книги наших известных опытных разведчиков, посвятивших этой профессии свою жизнь, — Леонида Шебаршина, Юрия Дроздова, Вадима Кирпиченко, Николая Леонова и других. Все они в свое время были и высшими руководителями разведки в звании генералов. Я был офицером на рядовой должности и посему описываю пережитые события именно с этих позиций.

Главным побудительным мотивом написания книги, это я еще раз хочу особо подчеркнуть, является любовь к разведке, к ее сотрудникам и чувство благодарности судьбе за ее щедрость ко мне. На страницах книги мне хотелось упомянуть как можно больше своих товарищей, рассказать о совместной работе, естественно, в пределах, которые позволяет моя бывшая служба. Особенно хотелось сказать о тех, кто работал в разведке в самое сложное время нашей современной истории. Удалась ли мне моя исповедь, судить Вам, читатель.

Воспоминания бодрят меня, заставляют быть активным. И что самое важное, мне приятно пройти тропами памяти по прошедшей жизни…

Александр был уверен, что агентурная встреча состоялась успешно. Наружки за собой перед встречей он не выявил. В обусловленное время объект его внимания спокойно сидел за крайним столиком, как и договаривались. Ничего подозрительного в вечерней обстановке небольшого кафе не наблюдалось. Беседа была короткой и вряд ли привлекла внимание посторонних. Получение материала прошло мгновенно в безлюдной туалетной комнате.

Уже на протяжении нескольких месяцев Александр вел изучение и разработку американца — молодого офицера с важного военного объекта США, с атомного авианосца «Мидуэй», который базировался в Японии на военно-морской базе Екосука. Этот большой военный корабль вел пристальное наблюдение за действиями советского военно-морского флота на Востоке, в акваториях Тихого и Индийского океанов. Информация была очень нужной для наших военных. Американцы в то время наращивали свои ядерные силы в азиатско-тихоокеанском регионе. И даже тому, кто далек от разведки, нетрудно представить, что Александр, вероятно, выяснял, какие ядерные заряды (их мощность, количество) имеются на боевом авианосце, какие на его борту средства доставки ядерных боеприпасов, разведывал планы и возможные сроки применения оружия массового поражения, нацеленного в то время на СССР, определял степень боевой готовности потенциального противника.

Американец, похоже, хотел получить только материальную выгоду от встреч с русским, а то, что он имел доступ к интересующим Александра сведениям, сомнений не вызывало.

Разведчик не исключал, однако, что морской офицер с «Мидуэя» мог быть и хитрой «подставкой» противника.

Поэтому нужно было собрать на него как можно больше информации, проверить ее по различным учетам и базам данных, выявить истинные намерения, интересы и цели будущего ценного агента. А для этого важны были личные встречи. И Александр сознательно пошел на риск.

Встреча состоялась. Теперь нужно спокойно выйти из кафе и, затерявшись в толпе прохожих, уйти подальше с этого места. Но, выходя из кафе на улицу, Александр каким-то внутренним чутьем вдруг уловил опасность, хотя еще и не заметил ничего подозрительного, левая рука машинально опустилась в карман, где находилась микропленка, полученная от американца, и пальцы сжали ее. Сделав несколько шагов вперед, он увидел угрозу — несколько человек темными тенями метнулись к нему, пытаясь схватить его за руки. Но Александр оказался проворнее. Он молниеносно выхватил из кармана микропленку и незаметно выбросил ее. Ему заломили руки за спину и грубо втолкнули в резко притормозивший у тротуара автомобиль.

Так в мае 1976 года на одной из узких улочек Токио произошел арест советского гражданина, военного разведчика Александра Мачехина.

Арест производился тайно, без огласки, без присутствия прессы, узким кругом подготовленных профессионалов. И даже на следующий день японцы долго не информировали советское посольство о том, что один из его официальных представителей находится в их руках. На запросы советской стороны они нагло лгали, что им ничего неизвестно о судьбе Мачехина.

И все это время в застенке японских спецслужб происходил сложнейший поединок между тридцативосьмилетним советским разведчиком и очень коварным противником — японскими контрразведчиками. Говоря прямо, Александра пытали, изматывали, давили на психику, чтобы сломать, сделать безвольным и податливым. С первых минут ареста днем и ночью продолжался непрерывный допрос. Профессионалы контрразведки уверяли, что им все известно о его агентурной деятельности.

— Вы старший офицер ГРУ, опытный разведчик, — орали они ему в лицо, — теперь провалились, вся ваша агентура нам известна. Вы конченый человек.

Александра пугали тем, что советский посол в гневе на него, что им недовольны и в МИДе СССР, что ему не простят случившегося ни резидент, ни Центр, где его только и ждут, чтобы наказать и расправиться с ним. В Москве его обязательно осудят на долгие годы тюрьмы за провал, а затем сошлют в Сибирь. Жена не будет дожидаться его возвращения, семья распадется.

Разработчики этой акции стремились во что бы то ни стало оказать на Мачехина мощное стрессовое воздействие, запугать, обескуражить, вызвать чувство глубокого страха, растерянности и безысходности, вынудить хоть на мгновение потерять трезвый рассудок и проявить малодушие.

От Мачехина требовали ответов на вопросы из его прожитой жизни, какие учебные заведения окончил, какие специальные задачи ему поставлены, какую агентурную работу проводил в Японии. Задавали много и других не менее важных вопросов. Мачехин держался.

Примечательно, что арест был совершен спецслужбами, хотя в Японии в то время не было закона о предотвращении шпионажа против другой страны, а также не было никаких улик, которые можно было бы предъявить Мачехину в добывании им японских секретов. Арестовали его на основании некоего закона о защите американских военных секретов, разработанного в соответствии с японоамериканским оборонительным договором. Хотя такой закон является нарушением норм международного права, японцев это не остановило. И они, издеваясь над Мачехиным, угрожали судить его за выведывание не своих, а американских секретов.

Разведчику, конечно, намекали, что если он во всем сознается, расскажет, как работал против американцев, то ему будут созданы самые хорошие человеческие условия жизни. Его тихо, без огласки, выпустят из тюрьмы, и он вернется к своей работе.

Мачехин понимал, что идет прямая, наглая вербовка, и это придавало ему силы к сопротивлению. На допросах повторял, что он журналист, собственный корреспондент Агентства печати «Новости». И не более. Неоднократно заявлял решительный протест против ареста и содержания в тюрьме, требовал немедленного освобождения, требовал связать его по телефону с посольством СССР и своим офисом, требовал встречи с представителями этих учреждений. То есть он сам переходил в наступление против своих тюремщиков и истязателей, заявляя, что, будучи журналистом, хорошо и красочно опишет эту гнусную провокацию. Ни на какие другие вопросы не отвечал, ничего не признавал, никаких материалов не подписывал.

Александр был помещен в одиночную камеру. Это была маленькая клетка из арматурных прутьев, просматриваемая со всех сторон, как в настоящем зверинце. Узник находился под круглосуточным наблюдением надзирателей при ярком, постоянно включенном свете. Даже оправление естественных надобностей в этой клетке происходило под бдительным оком тюремщиков, что было чудовищным глумлением над человеческим достоинством. Прогулки на свежем воздухе не разрешались. Не было газет, других источников информации. Александру не разрешали встреч с женой, с советским врачом, с прессой. Все данные наблюдения, описания поведения заключенного передавали специалистам по осуществлению шантажа. Даже во время кратких, разрешенных японским министерством иностранных дел бесед Мачехина с советскими представителями надзиратели то и дело вмешивались в разговор, стремясь занять отпущенное время, часто перебивали, предупреждали, что нельзя говорить по существу дела, что могут прервать встречу. Но и в эти немногие минуты Александр успевал сообщить все, что делают с ним в японском застенке, чего домогаются, на чем настаивают. Эти сведения давали возможность посольству выступать с требованиями в защиту Мачехина.

Спецслужбы двух стран — США и Японии, вероятно, с самого начала не сомневались в успехе своего тайного замысла. К операции были привлечены опытные разведчики и контрразведчики, психологи, специалисты по шантажу, провокациям и запугиванию, вербовке именно советских людей. Уж очень хотелось им сломать волю этого упорного человека, каким оказался Мачехин.

С Александром Егоровичем Мачехиным я познакомился в офисе АПН, возглавляемого Фрадкиным. Мне понравился этот волевой, сдержанный человек. Но мы не могли открыто проявлять свои симпатии друг к другу, так как занимались одним делом — разведкой и не должны были привлекать постороннего внимания своим общением. Я не знал, чем конкретно занимается Александр, каков круг его интересов и задач. Это естественно, так как мы работали, как говорится, на разные «конторы». Контакт между ними поддерживался только на уровне резидентов. А когда Саша попал в беду и в местной прессе появились сообщения об аресте советского военного разведчика, мне стало ясно, что он интересовался теми же проблемами, чем был занят и я, — активно работал против американцев в Японии.

С помощью американских спецслужб японцы собрали о Мачехине определенную информацию. А помогал им в этом предатель нашей Родины — военный разведчик генерал Поляков, который сотрудничал с ЦРУ уже четверть века. Я встречался с ним еще в Бирме. Так что американец с атомного авианосца «Мидуэй» не был «подставкой». Роль предателя Полякова в этом деле вскрылась гораздо позже, после его ареста в Москве.

Поляков оказался опасным, коварным и ловким врагом. Не чета предателю Пеньковскому. Он долго скрывал свою вторую жизнь, жизнь изменника, долго мучился, дрожал, боялся своей тени, но продолжал делать свое гнусное дело. Ну и кончил тем, чем кончают все предатели, — роковой точкой в конце жизненного пути Иуды.

По характеру Поляков вспыльчив, холоден, расчетлив. В последние годы перед арестом был замкнут, часто грубо отзывался о подчиненных и коллегах по работе. У него не было близких друзей и товарищей. Он постоянно боялся провала и не общался с опытными сотрудниками службы, боясь вызвать у них какие-либо подозрения в свой адрес.

Поляков лично знал Мачехина по работе в Центре, был хорошо осведомлен о его активной и результативной вербовочной деятельности среди американских военнослужащих еще в период первой его длительной зарубежной командировки. По заданию ЦРУ, одной из главных задач Полякова было по всем каналам вскрывать и сводить на нет активную деятельность опасных для США разведчиков, особенно умелых вербовщиков, таких, как Александр Мачехин. Именно Поляков помог устроить эту акцию против своего молодого коллеги в расчете на то, что нахрапистые американцы вкупе с иезуитски жестокими японскими полицейскими сломают Мачехина и он станет тем, кем долгие годы являлся он сам.

Поляков предал многих, в том числе и Мачехина, и американца с авианосца «Мидуэй», и даже своих родных. Хитрый предатель руками своих заокеанских хозяев пытался вывести из активной работы толкового, опытного и удачливого Мачехина, но просчитался. Он, видимо, мерил Сашу на свой аршин. Но оказалось, что у изменника, как говорят, и труба пониже и дым пожиже.

Начиная операцию против Мачехина, японцы учли, что произошла смена советских послов — уехал многоопытный, уважаемый в Японии, знающий свое дело Трояновский. На его место прибыл бывший министр сельского хозяйства Полянский. Японцы тогда шутили: зачем им Полянский, у них нет целинных земель.

Выбор дня проведения операции против Мачехина был также тщательно продуман. Арест осуществлен 12 мая. Новый советский посол еще не вручил верительных грамот японскому императору и поэтому не мог действовать официально. Кроме того, японские и американские спецслужбы, подбрасывая новому послу, как писали в прессе, «горячую дипломатическую картошку», рассчитывали обострить советско-японские отношения, создать повод для новых нападок на русских и тем самым получить возможность снова возбудить территориальные претензии к Советскому Союзу.

Я принял самое активное участие в деле освобождения Александра Мачехина из тюрьмы. Поддерживал ежедневный контакт с Дмитрием Степановичем Полянским, регулярно информировал его о ходе событий. Совместно с резидентом из военной разведки мы отрабатывали мероприятия по вызволению нашего товарища из беды.

Полянский, впервые выехавший из Советского Союза на хлопотную должность, был неопытен в таких щекотливых дипломатических процедурах. Сначала он отказывался ехать в императорский дворец на вручение верительных грамот, о чем открыто говорил в прослушиваемых японцами помещениях посольства. И только под «натиском» нашего тактичного давления Дмитрий Степанович изменил свое намерение.

Японцы, принимая участие в совместной с американцами акции против советского гражданина, вероятно, рассчитывали на то, что Полянский не сможет проявить необходимой твердости в этой ситуации. Но они ошиблись. Посол, как и мы, все же случившееся принял близко к сердцу и готов был к любым шагам для вызволения Мачехина из тюрьмы.

Дмитрий Степанович пригласил жену Мачехина на беседу и уверенно сказал, что сделает все возможное для освобождения Александра.

В самый разгар кампании вызволения, уже поздно вечером, когда все необходимое было сделано, руководитель военных достал принесенную с собой бутылку коньяка, а сидели мы в кабинете посла, и предложил Полянскому и мне выпить за успех нашей борьбы. Я знал, что посол не пьет крепких напитков из-за болезни желудка. Но на этот раз он не отказался. И мы выпили за успех дела и за здоровье и стойкость Александра.

Советское посольство включилось в борьбу за освобождение Мачехина, ощущая поддержку общественного мнения и журналистского корпуса. Активно работали в этом плане также советник посольства И. Цехоня и офицер безопасности В. Садовников.

Арест Александра всколыхнул и всю журналистскую братию. Не только советские, но и западные журналисты были возмущены действиями японских спецслужб, морально поддерживали Мачехина в неравной схватке с японской государственной машиной. Саша работал в Японии под крышей Агентства печати «Новости». Коллеги читали его статьи, знали и уважали его как умного и интеллигентного человека.

В некоторых случаях журналисты действовали коллективно. В советском посольстве была организована пресс-конференция для иностранных корреспондентов. Им были продемонстрированы многочисленные публикации Мачехина почти в четырехстах советских газетах. Много его публикаций прошло и в прессе других стран. Все это было сделано для того, чтобы пресечь специально распространяемые слухи, что Мачехин в Японии занимался не столько журналистикой, сколько разведывательной работой.

Активно поддерживали Мачехина и иностранные журналисты. В Международном клубе журналистов, членом которого был и Александр, в местной прессе появились острые, язвительные статьи, показывающие исполнительность и готовность японских властей делать грязную работу в угоду Дяде Сэму. Поэтому прессу, под всякими предлогами, не допускали для контактов ни с Мачехиным, ни с организаторами операции.

С самого момента ареста Александр был абсолютно уверен, что выдержит поединок с противником. Для него это было делом чести советского разведчика и офицера. Настойчиво протестуя, Александр, вскоре после ареста, объявил сухую голодовку (без пищи и воды), чтобы исключить изощренные попытки применения психотропных средств, парализующих волю человека. У него не было никаких сомнений, что их применят.

Голодовка длилась пять дней. Она возымела большое воздействие на участников проводимой операции. Они сразу заметно встревожились, а затем были просто в панике. Наблюдение в камере-клетке за ним было еще более усилено. На четвертые сутки, когда Александру было разрешено умыться, он попытался незаметно выпить пригоршню воды. Однако это не ускользнуло от пристального внимания тюремщиков, танцующих вокруг Александра.

Они заорали:

— Пил воду, пил воду! — и поспешили зарегистрировать этот факт в специальном журнале, чтобы затем передать эти сведения шантажистам.

Голодовка продолжалась. Японцы, имевшие отношение к делу Александра, чувствуя его твердость, начали оказывать давление на советских представителей, предлагая

повлиять на Мачехина, чтобы заставить его отказаться от голодовки.

Зная, что на шестые или седьмые сутки сухой голодовки и соответствующего обезвоживания организма у человека начинаются галлюцинации и необратимые процессы разрушения жизненно важных органов, посольство настойчиво потребовало через МИД Японии полностью исключить возможность использования психотропных средств, заявив, что если это будет допущено, японская сторона понесет ответственность.

В конце концов такое заверение было получено. Это была уже внушительная победа над злом. Нелегко далось и разрешение доставлять Мачехину раз в день еду из посольства. По настоянию посольства и после официальных японских заверений Александр прекратил голодовку, и на пятий день ему разрешили первый ужин, привезенный из посольства. Он знал, что еду приготовила жена. Посольские врачи дали полезные рекомендации по приему пищи после пятидневной сухой голодовки. Все последующие дни еда в тюрьму доставлялась из посольства. Прием пищи происходил в камере для допросов в присутствии следователя, который даже в процессе еды всегда продолжал делать оскорбительные выпады.

Так, один из следователей, проводивших беспрерывный допрос Мачехина, не выдержав напряжения, бросил Саше в лицо кусок хлеба. А до этого он раздраженно говорил, что простой японец много трудился, чтобы сделать этот хлеб. Японец, дескать, делится хлебом с арестованным, а последний отказывается его есть. Такова вот была логика «гуманных» провокаторов.

Давление на разведчика между тем не только не прекращалось, но даже постоянно наращивалось. Противники все еще тщетно пытались использовать все силы и средства, весь арсенал воздействия в интересах достижения своих целей. Активно применялось грубое физическое воздействие. Трое здоровых тюремщиков однажды решили снимать отпечатки пальцев Мачехина. Он отказался от этой процедуры. Молодчики хотели заставить его силой. Александр оказал сопротивление. Его калечили, выламывали руки, наносили удары по болевым точкам. Таким образом проводилась процедура тюремного фотографирования (как будто у них не было фотографии Мачехина). Его голову зажимали могучими руками, как тисками, крутили туда-сюда. По нескольку раз в день надевали наручники, как будто имели дело с опасным рецидивистом. Это была явная демонстрация пренебрежения к человеческому достоинству арестованного. Известно, что для достижения своих намерений японцы не останавливаются ни перед какими жестокими методами и пытками.

Александр своим поведением показывал противнику, что не боится его, требовал прекращения насилия, издевательств и всей этой грязной провокации.

Стойкостью Мачехина восхищались даже рядовые японские тюремные надсмотрщики. Они, днем и ночью наблюдавшие за состоянием и поведением Александра, не смогли удержаться от того, чтобы не выразить своего восхищения его мужеством. Эту стойкость отмечали также иностранные, и даже японские, журналисты.

Все это и незнание, что же делать дальше, вынудило противника отработать задний ход. На десятые сутки после ареста, когда надо было принять решение, начинать ли судебный процесс, Мачехина привезли на допрос к генеральному прокурору. Он сделал последнюю попытку склонить Мачехина к измене Родине, потребовал признаний в работе против американцев. И когда лично убедился, что все морально-психологическое и физическое давление на русского не дает желаемых результатов, принял решение об освобождении Мачехина из тюрьмы. Японцы сняли шляпу перед мужеством и стойкостью нашего разведчика.

После освобождения в прессе был поднят пропагандистский шум. Японцы постарались поскорее удалить Мачехина из Страны восходящего солнца. Конечно, если бы он остался в Токио, он смог бы разоблачить перед своими собратьями по перу, да и всей японской и мировой общественностью, неприглядные дела американских спецслужб в Японии, пособничество и угодливость в таком грязном деле японских официальных кругов. Но Александр уважал эту страну, интересовался ее историей, нравами и обычаями жителей. А на практике познал и другую сторону характера японских служителей Фемиды.

Нельзя считать этот эпизод простым провалом разведчика. Если бояться таких действий противника, то не стоит заниматься разведкой. Разведка — это всегда риск. А в данном случае Мачехину противостояли и мощное с богатым арсеналом средств ЦРУ США, и иезуитски хитрая и коварная японская контрразведка, обеспеченные необходимой информацией, в том числе и сведениями предателя Полякова.

Мачехин с достоинством вышел из всей этой истории. Он до конца держался легенды, что является журналистом и другой деятельностью не занимается. Это подтверждали и его многочисленные публикации, особенно острые статьи на социальные темы, о чем другие наши журналисты писать не рисковали. А хорошо писать он умел. Журналисты разных стран приняли бы его в свои ряды, считая своим собратом по перу. Потому морально поддерживали Мачехина, когда он находился в одиночной камере-клетке.

Никакие запугивания провести в Японии суд над Мачехиным не возымели на него устрашающего воздействия. Разведчик заявил, что на суде он разоблачит существующую опасность японо-американского агрессивного военного сговора, наращивания в регионе ядерных и других сил, провокационные их действия против Советского Союза и его официальных представителей в этих странах.

После освобождения Мачехина Полянский, резидент военных и я встретились с ним. Поблагодарили его за стойкость и проявленный характер, отметили мужество в необычайной обстановке. Можно было подвести некоторые предварительные итоги нашей совместной борьбы против двух спецслужб противника — американской и японской.

Первый и главный вывод из этой истории: Александр Мачехин, проявив высокую профессиональную подготовку, хладнокровие, мужество, упорство, волю — одним словом, героизм, не поддался на все ухищрения противника, не сломался. Он отказался быть предателем и служить врагам своей Родины. Александр дал противнику ясно и твердо понять, что он не просто рядовой человек с присущими ему слабостями и недостатками, а очень порядочный, жесткий к себе и твердый к врагам человек.

Следует особо отметить, что все действия Мачехина были правильными. Я не знаю, как была отмечена руководством ГРУ его стойкость. Его поведения, к большому сожалению, не поймут те люди, которым никогда не приходилось действовать в сложных ситуациях и проявлять величие своего духа. И если даже Александра не отметили, то это объяснимо тем, что предатель Поляков, работая тогда в Москве, мог сыграть свою неблаговидную роль. Поляков тогда втерся в доверие ко многим высокопоставленным чинам ГРУ и ему нетрудно было влиять на ситуацию.

Второй вывод сводится к необходимости предупреждения предательства в разведке. Мачехин — лишь одна частица того ущерба, который нанесен советским спецслужбам предателями масти Полякова.

И третий вывод из этой японской истории — не все советские граждане одинаково восприняли арест нашего разведчика. Помнится, двое советских журналистов, в частности корреспондент газеты «Правда», отказались подписаться под общим обращением нашего журналистского корпуса к японским властям с протестом против ареста своего коллеги. Свой отказ они мотивировали тем, что боялись репрессий со стороны японских властей, — в это время решался вопрос о продлении им виз на пребывание в Японии. Видимо, каждому свое — кому тюрьма, а кому сладкая безбедная жизнь за границей.

Один из советников посольства, фамилию его за давностью события я забыл, также проявил свою дипломатическую «галантность». Когда он прибыл в тюрьму на разрешенную местным МИДом очередную встречу с Мачехиным, ему сообщили, что, дескать, приема нет. Поверив в эту выдумку, советник сразу же с облегчением удалился домой. Он не захотел обострять отношения с местными властями. Такая «дипломатия» отражалась на здоровье Мачехина, которому в то время как воздух нужна была моральная поддержка советского посольства.

Александра Мачехина тепло встретили в Центре. Он остался в разведке, продолжал плодотворно работать в Москве на пользу Родине. Как и я, побывал в Афганистане. И не был осужден, не был сослан в Сибирь, как пугали его японцы. Закончил адъюнктуру, защитил диссертацию на актуальную тему. Затем долго преподавал в академии, стал доцентом. С любовью воспитывал и обучал молодых разведчиков. Ему было чем поделиться с молодежью, передать им хотя бы частицу железной стойкости, которой обладает сам.

Выйдя на пенсию, полковник Мачехин занялся несколько иной работой — он полностью отдался творчеству. Подготовил и издал на память своим потомкам и всем, кто хочет быть достойным гражданином России, две очень полезные и умные книги.

Жизненный опыт Мачехина может оказаться полезным не только разведчику, но и любому гражданину, который, оказавшись в подобной ситуации, мог бы следовать его примеру. Он учит, что выстоять можно.

А каково было Лидии, жене Александра Мачехина? Она, как всегда, нервничая, ждала его дома в тот злополучный вечер. Такого никогда не было, чтобы Саша домой не пришел, — и тревога сжала ее сердце. Она металась в четырех стенах токийской квартиры. Ведь не поделишься с соседями своими тревогами о судьбе мужа. Они не знают, что Александр, кроме журналистики, занят и другой важной и рискованной деятельностью. Условным сигналом Лида сообщила в резидентуру о недобром. В терзаниях и всевозможных догадках прошла ночь и наступил день. Это, пожалуй, самое худшее в жизни жены разведчика, когда не знаешь, где муж, что произошло. В голову лезут самые страшные предположения.

Наконец японская сторона под давлением советского посольства сообщила об аресте советского гражданина во время встречи с американцем. Для Лиды это сообщение теперь внесло хоть ясность — муж в руках японских спецслужб. Ну а дальше пошли кошмарные дни ее мучений и переживаний. Стало известно, что делают с ним в тюрьме, что он объявил сухую голодовку. А Лида знала своего мужа: он все делал продуманно, обстоятельно и серьезно. Она верила, что он выдержит. Даже смерть не вынудит его сдаться. О своей уверенности она твердо заявила послу и резиденту.

Бедные наши жены, каких только переживаний не выпадает на их долю. Разведчику легче — он сам решает, как поступить, и, приняв решение, идет до конца. А каково жене! Ведь трудно готовить их к самому худшему. Но жизнь есть жизнь, и слава Богу, что наши жены нас хорошо понимают. А это значит, что наш тыл обеспечен.

Уж коли я начал свою книгу с рассказа о том, что приключилось с нашим разведчиком в Японии, то и продолжу свой рассказ о том, как я попал в эту удивительную страну — целую своеобразную восточную цивилизацию.

В Японию я приехал в начале 1975 года. Неожиданно меня вызвал к себе начальник отдела и сообщил, что решением руководства службы я направляюсь на работу за границу и мне необходимо срочно приступить к подготовке в эту командировку. Мои возражения, что я не знаю специфики этой страны и японского языка, на начальника не произвели никакого впечатления. Он заявил: решение принято и надо его выполнять. А у меня были надежды и планы два-три года поработать в Центре.

Служба есть служба. Я приступил к интенсивной подготовке. Со мной беседовали заместители начальника нашей «конторы» Старцев и Попов. Василий Иосифович (Дядя Вася) продолжал убеждать меня в том, что мое место «в поле», в боевой обстановке, а кабинетная работа от меня не уйдет. Спорить с ним я не мог. Его убежденность зажигала и меня. А вот Юрий Иванович Попов соглашался с главным моим доводом, что незнание японского языка будет отрицательно сказываться на моей деятельности. Тем не менее сказал: «Обстановку ты изучишь на месте, страну познаешь в ходе поездок по ней. Важно, что у тебя очень большие перспективы в работе с американцами. Там их очень много, и они чувствуют себя в Японии как у себя дома. Тебе и все карты в руки». Попов неоднократно повторял, что моя основная цель в Японии — работа против американцев. «Пусть тебя не смущает, — говорил он, — что ты по совместительству будешь заниматься и вопросами обеспечения безопасности работы нашего посольства, это временно, потом эти обязанности будет исполнять другой человек».

К уговорам этих двух генералов присоединился и третий генерал — Дмитрий Александрович Ерохин — резидент нашей разведки в Токио. И я сдался. Но, видит Бог, не хотел я ехать в Японию. И, как потом оказалось, не зря: удовлетворения от работы в этой стране я не получил. Хотя Япония и японцы мне очень понравились. Это замечательная страна, с богатейшей историей и традициями. Живет в ней умный и трудолюбивый народ. Главный лозунг страны — в конкурентной борьбе выживает сильнейший. Как хорошо бы было побывать там просто туристом.

Как позже я выяснил, генерал Ерохин предложил поехать на работу в Японию еще одному нашему разведчику, работавшему в одной из азиатских стран. Этот человек, будучи очень толковым, подготовленным и хорошо образованным специалистом, оказался плохим организатором работы коллектива. Возглавляя одну из небольших резидентур в Азии, он совсем не занимался проблемами коллектива, пустив все на самотек. Этим воспользовался его заместитель, который разложил несколько разведчиков, посещая с ними всякие злачные места. Всю эту команду пришлось срочно вывозить домой.

Ерохин понадеялся на способности этого человека, на то, что он сможет активно работать на новом месте, потому и взял его с собой в Токио. Но надежды резидента не оправдались. Все закончилось тем, чем, видимо, и должно было закончиться. Этому работнику пришлось покинуть страну. Резидентура так и не получила от него ожидаемой пользы.

Стремление Ерохина ввести в состав резидентуры новых людей, не японистов, имеющих опыт оперативной работы в других азиатских странах, объясняется, на мой взгляд, следующим. Работая в Индии, ему удалось создать работоспособный, дружный, полный энергии и энтузиазма коллектив. Этому способствовали хорошие личные отношения с послом Николаем Михайловичем Пеговым, видным политическим деятелем того времени. И резидентура в Индии работала успешно.

Через год, присмотревшись к работникам на месте, Ерохин решил активизировать деятельность токийской резидентуры по примеру делийской. И с присущей ему энергией взялся за дело. Но японский коллектив даже по общему отношению к работе, чувству коллективизма заметно отличался от индийского. Там были романтики, энергичные, не лишенные разумного риска люди, прибывшие в новую для себя страну. Японисты же — специфическая каста. Этому способствовал их предварительный тяжелый труд по изучению японского языка, японских традиций, японской истории. Зная только японский язык, они были крепко привязаны к этой стране. Страх потерять это место не то чтобы сковывал их, но заставлял быть прагматиками, реалистами. Они не то чтобы боялись риска, риск вообще не входил в их планы работы. Это, видимо, чувствовал Дмитрий Александрович и пытался влить свежую кровь в устоявшийся коллектив.

Его отношения с Олегом Александровичем Трояновским, по какой-то неизвестной мне причине, не сложились или шли не по тому руслу, как было с Пеговым. Я слышал, что они по-разному подходили к решению вопроса о японских претензиях на Курильские острова. Как я знаю, Ерохин был против любых территориальных уступок Японии. Ведь раньше он был пограничником, смешно от бывшего стража наших рубежей ждать уступчивости в этом вопросе. Он мог стоять только насмерть за каждую пядь земли. Я и сам был морским пограничником. И знаю, если уступить японцам четыре острова, то открываются наши внутренние моря, нарушается наша экономическая зона. Более того, Япония являлась, да и сейчас является, стратегическим партнером США. В Японии полно американских военных баз. Как же можно, в таких условиях, говорить о пересмотре наших сложившихся после Великой Отечественной войны морских границ. В голове это не укладывалось. Политическая целесообразность, дипломатический подход — все это, возможно, было не для Ерохина. Трояновский — потомственный дипломат, его отец в свое время был послом СССР в Японии. Я ни разу не слышал споров Ерохина с Трояновским. И Дмитрий Александрович мне ничего не говорил о своих взаимоотношениях с послом.

Перед самым выездом в Японию меня принял заместитель председателя КГБ Пирожков. Помимо обычных напутственных слов, он сказал, что я должен быть посредником между Ерохиным и Трояновским, приложить максимум усилий, чтобы сгладить противоречия между ними. Глубокого смысла этих слов я не понял, но уточнять не решился.

Ранней весной 1975 года я и моя жена прибыли в Токио. Удивительное это было путешествие. Самолетом до Хабаровска, поездом до Находки и пароходом по бурному морю до Иокогамы. Мы любовались просторами нашего Отечества, видами Страны восходящего солнца с моря. А затем нас на машине привезли в Токио. Огромный город произвел на нас особое неизгладимое впечатление — небоскребы, дороги из бетона над городскими улицами и конечно же его жители. Здесь нам предстояло прожить три года.

На первой же встрече с резидентом я сообщил ему о содержании своей беседы с Пирожковым. Дмитрий Александрович никак не прокомментировал услышанное, посоветовал мне активно включаться в работу резидентуры.

Приступив к изучению обстановки, я убедился, что Токио, будучи очень большим и запутанным городом, является удобным для работы разведчика местом. Много больших и малых гостиниц, ресторанов, кафе. Появление в ресторанах двух европейцев не вызывает интереса и подозрений. Много мест общественного пользования, прекрасные парки. Есть удобные улицы для проверки на наличие за собой «хвоста». Развита сеть общественного транспорта, линии метро связывают различные районы.

С первых же дней пребывания в Японии я стал объектом наблюдения местной контрразведки. «Хвост» ходил за мной от самого посольства до любых мест, дожидаясь моего выхода, чтобы старательно сопроводить меня до самого дома. Излюбленным местом наблюдателей был пост прямо напротив въездных ворот. Иногда наблюдатели меняли тактику — и то на коротком, то на длинном поводке пасли свой (то есть меня) объект внимания. Периодически показывали, что «бросили» жертву или «потеряли» ее. Но через несколько кварталов или даже в соседнем районе «хвост» появлялся вновь.

Такая «забота» продолжалась и когда я был не один. Однажды с женой в компании наших друзей Александра и Маши Евдокимовых и семейства Кепко мы отправились в магазины. Наружка пошла следом. В больших магазинах нужно было пользоваться лифтами. Ребята из наружного наблюдения спокойно шли за нами на определенном удалении. Но когда мы всем здоровым коллективом сели в лифт, двое из них почему-то решили, что мы хотим скрыться, и бросились в ту же кабину лифта. Это было настолько открыто и непривычно для поведения обычных японцев, что жены моих друзей даже испугались. Ребята-«пастухи», соблюдая традицию сотрудников наружки — никогда не смотреть в глаза объекта наблюдения, подняли глаза вверх, переводя дыхание от спешки.

Выйдя из лифта, женщины набросились на меня, прося объяснить, что это было. Я спокойно ответил им, что эти парни — «моя личная охрана», приставлены ко мне японским правительством, и нет повода для беспокойства. Боюсь, наши милые женщины не поверили мне, но после этого случая иногда старались разглядеть в толпе моих «телохранителей». А так как они периодически менялись, то без навыков обнаружить их было сложно.

Освоившись с городом, я принял на связь двух агентов. Они были европейцы. С подбором мест встреч с ними проблем у меня не возникало. Важно было уйти от наружного наблюдения, в чем мне помогали мои коллеги. За время работы в Японии я не дал местной спецслужбе, да и американцам, возможности зафиксировать мой оперативный контакт, на встречу с агентурой приходил без «хвоста». Хотя работала служба наружного наблюдения Японии, нужно отдать ей должное, хорошо.

Моя группа в резидентуре была небольшой, работали в ней в основном молодые, энергичные люди, все стремились добиться успеха. Свою задачу я видел в нацеливании людей на конкретные участки, где необходимы были прорывы и информация, расширение агентурной базы. И офицеры понимали необходимость быть активными. Хотя кое-кого приходилось подстегивать, приводя в пример усилия, прилагаемые товарищами. А некоторых, наоборот, нужно было сдерживать, чтобы не тратить силы впустую, не совершить ошибок и просчетов. Работа приобретала более целенаправленный характер и улучшалась. Медленно, но дела шли вперед.

Сразу после нашего прибытия в Токио Ерохин представил меня послу, очертил ему круг моих обязанностей. К Трояновскому я относился уважительно, мне нравился этот спокойный, рассудительный, умный человек, хорошо знающий свое дело.

Как-то произошел со мной один случай, чуть не закончивший мою, так хорошо начинавшуюся карьеру в Токио. На острове Окинава летом 1975 года открылась всемирная выставка ЭКСПО-75. В составе участников выставки работали и советские представители. Что-то там произошло — и потребовался мой срочный приезд на остров. Чтобы не смущать японцев, решил с собой в эту поездку взять жену, причем все расходы по ее поездке взял на себя. Японцы должны были поверить, что лечу я туда с женой, чтобы познакомиться с мировыми достижениями в освоении океана. Помню, в посольстве мой поступок вызвал удивление — бросает такие деньги на ветер, взяв жену в поездку. Но «лишать жену возможности взглянуть на Окинаву» я не мог. Там было столько американских боевых самолетов, целые американские воздушные базы, так что пара лишних глаз была не лишней.

Действуя как в других странах, я предупредил нашего уважаемого консула, что лечу на Окинаву, взял у него наши паспорта. Офицер безопасности посольства отвез меня на аэродром, и мы улетели. Не помню, заметил ли я в тот день за собой наружку.

Прилетели на остров. Нас встретили и повезли в городок ЭКСПО. Ехать было далеко, и я обратил внимание, что встретившие меня товарищи почему-то нервничают. В это время мы проезжали мимо тех самых американских баз ВВС. Я прямо спросил товарищей, в чем дело? Они, повертев головами во все стороны, с удивлением заявили, что не понимают, что происходит, почему-то за нами отсутствует наружка. Такого раньше, по их утверждению, еще не случалось. Я хотел было пошутить, что они испугались меня и жены, но и сам задумался. И здесь меня осенило — не может быть, чтобы наше посольство не предупредило МИД Японии о моей поездке. А было именно так.

В тот же день связался с офицером безопасности по телефону и попытался выяснить, направлено ли предупреждение посольства в японский МИД. Но говорил это все, конечно, иносказательно, так как если бы слушавшая меня контрразведка поняла, что я нахожусь на Окинаве без разрешения МИДа страны, она бы сразу же могла заняться привычным для нее делом — устроить провокацию. Офицер безопасности заверил меня, что все хорошо и нет оснований для каких-либо беспокойств.

Решив все дела на острове, мы через три дня вернулись в Токио. Прямо в машине, возвращаясь из аэропорта в город, я спросил встречавшего товарища о ноте в МИД. Он ничего не знал. Приехав в посольство, выяснил, что никто и не собирался эту ноту посылать в японский МИД.

Я сразу же прошел к послу и рассказал обо всем, как было. Он успокоил меня и при мне позвонил в МИД. Японцам объяснил, что произошло недоразумение, наша канцелярия позабыла направить необходимую ноту о поездке сотрудника посольства на Окинаву. И проблема была решена. Трояновский быстро оценил ситуацию и сразу же разрешил ее одним телефонным звонком. Эти решительные действия посла только подняли его авторитет в моих глазах. Они показали, что он способен защищать своего работника в сложной ситуации, возникшей на пустом месте.

Как-то Ерохин сообщил мне, что второй его протеже ведет себя не совсем корректно, пытается диктовать ему, с кем ему дружить, а кого следует игнорировать, вмешивается в вопросы, являющиеся компетенцией только резидента. Позднее он сказал, что принял решение откомандировать этого работника домой. Я поддержал его решение, и офицер вернулся в Союз.

С этого момента начались все неприятности как у Ерохина, так и в резидентуре. Этот слаженный механизм как-то сам разладился, и наступили сложные времена для разведки в Японии. Дмитрий Александрович выехал в Москву в отпуск и больше в Токио не вернулся. Мы остались без инициативного и твердого руководителя.

А в Москве творились какие-то сложные, скрытые от постороннего внимания, жестокие действия. Ерохина убрали из разведки, ушел из нее и заместитель начальника Старцев. По моему твердому убеждению, Ерохин кому-то очень мешал в руководстве разведки. Этот активный, напористый, умеющий работать разведчик кого-то не устраивал своей масштабностью и, возможно, претензией на более высокую роль в руководстве. Наверное, были у него свои отрицательные качества, а у кого их нет, особенно когда нужно делать не совсем чистое и острое дело, коим является разведка. Ерохина убрали «в интересах дела», ломая и нарушая движение все того же дела. Говорят, что пути Господни неисповедимы. Но эти действия творились не Всевышним, а земным человеком.

Через какое-то время уехал из Японии и посол — Олег Александрович Трояновский. Этот мудрый и многоопытный дипломат работал после этого долгие годы в ООН, был послом в Китае.

А жизнь в Японии продолжалась, продолжалась и работа нашей резидентуры. Через какое-то время на место Ерохина прибыл новый человек, со своими взглядами на деятельность нашего коллектива.

В Токио я познакомился со многими интересными людьми. С таким, например, замечательным человеком, как Георгий Михайлович Чхеидзе. Был он тогда заместителем генерального директора совместной советско-японской компании «Юниориент». До Японии в течение тринадцати лет плавал на наших морских судах по всему миру, базируясь во Владивостоке. Этот веселый и общительный человек, морской волк (не шутка быть столько лет капитаном дальнего плавания) привлек меня своей открытой морской душой. Меня, бывшего морского офицера, всегда тянуло к таким испытанным морем и морскими трудностями людям. Мы подружились семьями, периодически вместе ездили по стране. А знал он Японию отлично, умудрился освоить сложный японский язык. Удивительные люди моряки! Настоящими моряками становятся, видимо, только талантливые и с богатым душевным потенциалом люди. Георгий Михайлович после Японии пять лет возглавлял Грузинское морское пароходство. Поднял его с колен и сделал процветающим. Грузия, вероятно, до сих пор благодарна ему за это. Потом этот русский грузин в течение шести лет был генеральным директором смешанной германо-советской транспортной компании «Транснаутик». В Германии он овладел немецким языком и научился понимать душу и сердце своих коллег — немцев. Не зря немцы, после ухода Чхеидзе на пенсию, предложили ему открыть в Москве представительство своей фирмы «Саламандер». И было это в самые бурные, тревожные, перестроечные времена в России. Славный моряк, став деловым человеком, справился и с этой задачей.

Там же, в Японии, мы с женой подружились семьями с Александром Фрадкиным и его супругой. Александр — японист, знал язык, историю, нравы и обычаи японского народа. Был настоящим другом Японии, и японцы любили и уважали Фрадкин-сана. С помощью Александра я ближе познакомился с Японией. Мы вместе путешествовали по стране, любовались ее природой и достопримечательностями.

Однажды на два дня выехали в старинный, расположенный в лесистой местности, деревянный японский дом. Окунулись в обстановку японского быта столетней давности. Дом был огромным, по японским стандартам, древним сооружением. Сложен он был из толстых, почерневших от времени бревен, с типичной планировкой давних времен, без всяких навязчивых современных удобств и излишеств. В центре дома — большой холл-гостиная с выходом прямо на улицу. На полу рисовые циновки, в центре комнаты — место для огня и приготовления пищи. По бокам большой комнаты располагались меньшие по размеру комнаты-спальни с обычными для японцев спальными напольными матрацами. Все удобства и душевая располагались в дальнем углу дома. Дом окружали типичные японские лужайки с неизменным валуном у входа в дом и старой сосной перед въездом на участок.

Александр показывал нам древнейшие японские храмы, которым было много столетий, возил в другие примечательные места этой загадочной и прекрасной островной страны. С помощью Александра Фрадкина я с женой и сыном побывал на могиле легендарного военного разведчика Рихарда Зорге. Мы молча возложили цветы к праху героя от имени благодарных потомков. Проведя два дня в древней Японии и, заряженные положительными эмоциями, вернулись в шумный, пыльный Токио.

В Японии я продолжал, как и в предыдущих странах, поддерживать неофициальные контакты с сотрудниками ЦРУ США. На этот раз я остановил свой выбор на молодом, толковом американце, хорошем специалисте по Китаю, Флойде Пэйсмэне. Флойд и его жена Джорджия были приятной общительной парой, у них был симпатичный малыш, которого они воспитывали в спартанском духе. Моей супруге Лидии и мне нравились эти американцы, было приятно провести вечер у них, послушать песни хозяина дома под аккомпанемент американской гитары-банджо. Это было нормальное человеческое общение нормальных людей. Оставались в стороне, за стенами дома, те обстоятельства, которые делали нас противниками и в других, драматических условиях, заставляли рассматривать друг друга только в прорезь прицела боевого оружия.

Я четко представлял себе, что мой контакт с Пэйсмэном контролируется ЦРУ, что они меня изучают. Но сколько можно было им изучать меня? Уже прошло более 15 лет с момента моего первого контакта с представителем американской разведки. Я знал, что они именно таким образом следят за мной: замыкают на своих доверенных лиц и уводят тем самым от других американцев. Ну и хорошо, что они так думают, полагал я. Ведь я-то делал не так, как им хотелось, а по-своему, и у меня хватало времени и энергии и на внимание к другим американцам.

Пэйсмэн, будучи специалистом по Китаю (а в те времена эта страна раздражала нас не меньше США), ввязывался в беседы по китайским проблемам, по американско-китайским отношениям. Да, можно было ожидать, что американцы будут передавать мне дезинформацию по этим вопросам. Но «деза» не будет голой, они должны одевать ее в какие-то одежки, то есть сообщать и правдивые сведения. Так я получил от Флойда информацию о состоянии здоровья Мао, он первый же сообщил мне весть и о его смерти, и о том, какова будет политика США в отношении Китая в новых условиях. Это говорилось в момент эмоционального подъема, и многое было правдой. Центр попросил уточнить у Пэйсмэна некоторые детали и затем подтвердил, что эта информация ценная, правдивая. Хоть крупица, но в общем котле и она на пользу.

Пэйсмэн продолжил традицию своих коллег, он откровенно сказал мне, что его руководство планирует направить его заместителем резидента в Бирму. Попросил рассказать о Бирме, о климате, об условиях жизни в этой азиатской стране. Правда, он «забыл» сказать об одной детали: его руководители сообщили ему о том, что ранее я работал в Бирме. А я ему до этой беседы о Бирме не говорил. Такой просчет американца я воспринял спокойно. Мы с Лидой с удовольствием поведали ему об условиях жизни в экзотической Бирме, на что следует обратить внимание, чтобы уберечься от местных болезней.

В Японии вместе со мной работал наш большой специалист по ЦРУ — Юрий Т. О нем ходили легенды среди коллег. Говорили, что даже если Юрия разбудить внезапно ночью и назвать ему фамилию американца — предполагаемого сотрудника ЦРУ, то он без задержки сообщит: работал там-то, сейчас находится там-то. Обладая отличной памятью, упрямым характером, Юрий был настойчив в достижении поставленной цели, был смелым и решительным разведчиком. Мне приходилось сдерживать его порывы, но работать ему я не мешал. Однако однажды он заявил мне, что хочет проникнуть в помещение резидентуры ЦРУ в американском посольстве в Токио. Я, естественно, усомнился. На мой вопрос, а что это даст нам, вразумительного ответа я не получил. И поэтому предложил отказаться от такого шага. При мне Юрий этот поход не совершил, но что было после моего отъезда из Японии — не знаю.

В нашем небольшом коллективе в Токио трудился Михаил Сергеев, опытный работник, добрый человек. Он вел разработку японского полицейского. Работать с такой категорией лиц было трудно, не многие рисковали браться за это дело. А Михаил взялся и развивал свой успех. Центр торопил нас, требуя ускорить вербовку японца.

Сергеев начал нервничать, его можно было понять, так как у него был не дипломатический, а служебный паспорт. Я обеспечивал безопасность Сергеева, выезжая с ним вместе на встречи с японцем. Но в контакт с ним я не вступал — это несколько ободрило Михаила. Так мы провели несколько встреч. Затем пошли сбои во встречах. Это насторожило нас, и резидентура предложила Центру временно законсервировать работу с японцем. Центр согласился, какое-то время мы выжидали. Но как бывает в таких случаях, появилась острая необходимость в информации из местной полиции, и нас опять стали торопить с завершением работы по японцу.

Мы выехали с Сергеевым на встречу с нашим «объектом». Нам удалось перехватить его у дома и договориться о деловом разговоре на следующий день в городе. Место будущего рандеву мы подобрали заранее, и японец согласился туда прийти. Сергеев отметил, что в ходе этой короткой беседы наш объект нервничал, озирался вокруг и не очень охотно согласился на восстановление контакта. С учетом этого обстоятельства я решил место будущей встречи обеспечить контрнаблюдением. Были выделены два наших опытных разведчика, имеющих дипломатические паспорта, которые могли, в случае необходимости, предупредить Сергеева об опасности и прикрыть его. И эти меры оказались не лишними.

В парке, где должна была состояться встреча, на первый взгляд, все было спокойно, ничего подозрительного наблюдателями отмечено не было. Но каждый из наших работников отлично понимал, что это спокойствие может быть обманчивым. Точно в назначенное время на месте встречи появился Сергеев. Он также не отметил ничего подозрительного, но не было того, кого он должен был встретить здесь. Подождав несколько минут, Сергеев направился к выходу из парка, поближе к нему подтянулись и наблюдавшие за обстановкой товарищи. В этот момент к Сергееву подошел неизвестный ему японец и, не представившись, сообщил, что они знают, кого он ждет здесь. «Он не появится здесь, — продолжил японец, — и вы можете спокойно уезжать из Японии, мы не будем вас задерживать. — Он выразительно взглянул на маячивших в стороне наших офицеров. Мы не будем чинить препятствий вашему отъезду из страны, — повторил японец, — но вы должны поторопиться». Сказав это, японец ушел. Стало ясно, что произошел провал в нашей работе в Японии. Сергеев был известен противнику, и надо было срочно его вывозить из страны.

Я подробно отчитался перед Центром о случившемся, сообщил, что Сергеев ближайшим пароходом выезжает в Союз. Через день в Токио поступил грозный окрик генерала Калугина, в то время он руководил службой KP в разведке (KP — контрразведка). Смысл этого грозного послания сводился к одной фразе: «Что это за демонстрацию вы устроили на месте встречи?» Ну раз генерал не смог правильно оценить обстановку на месте встречи, мне пришлось ему объяснить, и я ответил, что мне было бы сложнее доставать Сергеева из японской тюрьмы. После этого объяснения вопросов больше из Центра не поступало.

А обстановка вокруг Сергеева в Токио сгущалась. За его домом велось круглосуточное наблюдение. По нашей рекомендации Михаил не выезжал из дома, где находились его жена и маленький сын. Наконец наступил день прощания с Японией. Наши товарищи спокойно, без помех, доставили Сергеева и его семью на наш пароход, и все вздохнули облегченно.

Японцы также устроили «пышные» проводы нашего разведчика. Такого скопления машин наружного наблюдения и «товарищей в штатском» мы не наблюдали даже во время проводов более именитых гостей Японии. Михаил, естественно, очень нервничал в эти последние дни. Мы все старались поддержать его морально, при нем постоянно находились наши люди. Он навсегда покинул японскую землю, сделав все, что мог, для нашего ведомства. Словом, в нашей жизни бывают и печальные проводы.

Сергеев еще долго работал на пользу Отечеству, а потом ушел на пенсию. Я знаю, что он с теплотой вспоминал годы, проведенные в Японии.

А жизнь и работа резидентуры продолжались, продолжались и наши неприятности. Внезапно на наши головы, на японский остров Хоккайдо сел МИГ-25 «С». Этого нам только, как говорится, не хватало для остроты ощущений. А дело было так.

Начинался обычный рабочий день в посольстве СССР в Японии. Ничто не предвещало неприятностей, потрясений, чего-то необычного. Я пришел на работу несколько раньше, взял местные газеты и поднялся в свой кабинет.

И вдруг как гром среди ясного неба сообщение по радио: на остров Хоккайдо, в районе Хакодате, сел советский МИГ-25, суперсовременный в то время боевой истребитель. Летчик стоит возле самолета и, угрожая пистолетом, никого к машине не подпускает.

Первая мысль, пришедшая в голову, — что-то случилось с техникой. Машина вышла из повиновения, и пилот был вынужден посадить самолет на чужой территории. Иначе зачем же ему угрожать японцам оружием, не подпускать к самолету. Надо как-то срочно связаться с летчиком, оказать ему помощь и думать, как спасать секретную боевую технику. Одновременно с этим следует срочно проинформировать Москву о случившемся, предложить первичный план действий.

У читателя может возникнуть вполне естественный вопрос: почему это именно я, разведчик, был всем этим озабочен? Дело в том, что я тогда был заместителем резидента КГБ в Японии и в числе прочего в мои обязанности входило обеспечение безопасности резидентуры и всех советских граждан в Японии. Под моим руководством работал офицер безопасности, официальный сотрудник посольства, обеспечивавший связь с местной полицией. Японская администрация была надлежащим образом извещена, что он является сотрудником КГБ, отвечающим за безопасность посольства и советских граждан. Следует заметить, что подобные должности есть практически во всех посольствах любой страны.

Итак, все необходимое в таких случаях было сделано: срочно проинформировали Москву, и наши представители готовились к поездке на Хоккайдо. Дело несколько осложнялось тем, что в Японии существуют ограничения на передвижение советских людей по территории страны, и, чтобы куда-нибудь поехать, требуется испросить соответствующее разрешение у японского МИДа. Проще в этом смысле было нашим журналистам, бизнесменам.

Между тем радио продолжало периодически сообщать о случившемся. Оказалось, что взлетно-посадочная полоса в аэропорту Хакодате была короче необходимой для посадки таких самолетов. Истребитель проскочил ее всю, съехал и застрял в грунте далеко за ее пределами. Летчик по-прежнему находится возле самолета и никого к себе не подпускает.

Как позднее выяснилось, и у японцев были якобы мысли — не торопиться подходить к истребителю и вступать в контакт с летчиком. Они даже думали, что в считанные часы другие советские самолеты сядут на Хоккайдо и морская пехота возьмет под охрану злополучный МИГ. В худшем варианте Советский Союз просто уничтожит этот самолет с воздуха. Поэтому никто не хотел попадать в возможную военную операцию, лезть на рожон.

А время шло, и драма развивалась по не известному никому сценарию. МИД Японии не торопился с ответом на запросы советского посольства, Москва молчала, военные на российском берегу пребывали в растерянности, толком не понимая, что же произошло на самом деле. Естественно, никто у нас и не помышлял о проведении военных операций на иностранной территории.

А предпринять что-то было совершенно необходимо.

Попытки представителей советского посольства и прессы приблизиться к самолету, вступить в контакт с пилотом результатов не дали. Японцы наглухо блокировали аэродром и подходить близко к самолету категорически не разрешали.

Согласно очередному радиосообщению, летчик вступил в контакт с японскими представителями. Он потребовал, чтобы его передали американцам (замечу кстати, что Япония политического убежища никому не предоставляет), заявил, что намеревался посадить самолет на базу ВВС США, неподалеку от Саппоро. О существовании такой базы на острове Хоккайдо он якобы знал из сообщений советской военной разведки.

Таким образом, всякие иллюзии о непредвиденных причинах посадки нашего истребителя на территории Японии были развеяны, стало ясно, что мы имеем дело с элементарным предательством. Стало понятным и другое: летчик Беленко решился передать американцам самый современный и к тому же совершенно секретный истребитель МИГ-25 «С» и такой ценой купить себе свободу на Западе. Как выяснилось позднее, у него не ладились отношения в семье. Не мог ужиться он и с начальством. Считая себя асом (таковым и был на самом деле), он полагал, что его недооценивают, зажимают, загнали, видите ли, служить в глухую Сибирь, а ему хотелось летать в московском небе, показать всем, на что он способен. В общем, логика и доводы заурядного предателя.

Еще находясь в воздухе над территорией СССР, он все заранее просчитал, отошел от ведущего, сымитировав неполадки в машине, резко снизился и над самой водой пошел в сторону Японии. Этот маневр ему понадобился для того, чтобы исчезнуть с экранов радиолокаторов советских ПВО и не попасть в поле зрения японских и американских локаторов. Перед Хоккайдо Беленко набрал высоту, чтобы определить, где находится аэродром базы ВВС США Читосе, тот самый, что неподалеку от Саппоро. В этот момент его засекли американцы. В воздух для перехвата были подняты американские истребители, но Беленко умело ушел от них и посадил машину на первый попавшийся аэродром, им оказался Хакодате. Американцы, потеряв наш истребитель из виду, вернулись на свою базу.

Уже вечером того же дня все японские газеты сообщили об этом поистине сенсационном инциденте, поместили фотографии нашего самолета, одиноко стоящего на обочине взлетной полосы. Характерная для Японии деталь — через три дня после случившегося в магазинах детских игрушек шла бойкая торговля пластиковыми моделями советского МИГ-25 «С».

На следующий день газеты опубликовали фотографии Беленко. Он был запечатлен на заднем сиденье автомашины с каким-то мешком на голове и сложенными перед собой руками, вероятно, в наручниках. Встречают и так «дорогих» гостей.

В конце концов офицеру безопасности советского посольства Садовникову удалось найти Беленко в Японии, однако летчик отказался от беседы с ним. Позднее японцы организовали официальную встречу Беленко с нашим представителем. Проведена она была в очень странной обстановке. Узкая длинная комната была сплошь заставлена рядами обычных канцелярских столов, свободные места шириной по метру каждое оставались только с торцов помещения. У одной стены разместился Садовников в сплошном окружении дюжих полицейских. Через несколько минут в комнату с противоположного конца ввели Беленко, тоже в тесном кольце охранников. Он, по словам Садовникова, был то ли в состоянии тяжелого опьянения, то ли под сильным воздействием наркотических средств. Не мог внятно говорить, что-то бормотал себе под нос. Расстояние между ним и нашим представителем было не менее 20 метров. Японцы, видимо, опасались, что Садовников попытается силой вернуть предателя домой. Иначе зачем был нужен весь этот спектакль?

Передав приветы от жены и детей, Садовников просил объяснить, что с ним произошло. Но Беленко односложно повторял, что он не хочет говорить и встречаться с советским представителем. На резонные слова о том, что встреча уже состоялась, что они уже стоят друг напротив друга, летчик бубнил: «Я не хочу встречаться». После этого полицейские, подхватив Беленко под руки, вывели его из помещения, и на этом встреча закончилась.

Уже на третьи сутки Беленко не было в Японии. Японское телевидение многократно показывало «счастливое и радостное» воссоединение с Америкой. Он бодро и улыбчиво спускался по трапу самолета в Лос-Анджелесе. Его бравый вид отнюдь не напоминал то жалкое зрелище, что представлял собой летчик в Токио. Позднее удалось выяснить причину такого внезапного преображения. Американцы успели за это короткое время подобрать для Беленко двойника, он и исполнил хеппи-энд нашумевшей истории.

Для американцев и японцев, не говоря уже о советских чиновниках, раскручивались жаркие и бурные события. Была срочно создана японо-американская совместная комиссия, которой предстояло изучить причину посадки МИГа в Японии. Бойкие японские журналисты, а нужно отдать им должное, они умудрялись преодолевать всевозможные трудности и преграды полнейшей секретности этого дела, высказывали предположение, что Беленко выполнял какое-то сверхсекретное задание советского правительства. Затем зазвучала более правдоподобная версия — это обыкновенный перебежчик, искатель «роскошной» заморской жизни.

Тем временем комиссия занялась проблемами, далекими от Беленко. Американцы хотели сразу же заполучить самолет себе, благо пилот уже был в Штатах. Но этого не хотели японцы. Они великолепно понимали, что, раз самолет сел на их территории, им в конечном итоге придется разбираться с собственником дорогой машины. А если американцы так же быстро упрячут самолет, как и пилота, подальше, то не миновать осложнений. Поэтому японские официальные власти, чтобы расставить все точки над «i», с первых же дней инцидента заверяли советскую сторону в том, что они отдадут самолет.

Чтобы сохранить в тайне ход работ по разборке самолета, японо-американская комиссия приняла решение переправить самолет с гражданского аэродрома Хакодате на японскую военно-воздушную базу Хаякуре, вопреки попыткам американцев доставить его на базу американских ВВС в Читосе.

И комиссия приступила к изучению МИГа. Первая оценка была самой высокой: это современный самолет, аналогов ему нет. Потом, придравшись к какой-то чепухе, подкинули местной прессе мыслишку, что самолет-то на самом деле не такой уж грозный и совсем не передовой. И все-таки, как и следовало ожидать, правда восторжествовала. После того как американские и японские специалисты окончательно разворотили самолет, вновь его собрали, запустили двигатели и оживили технику и вооружение, они вынуждены были признать, что перед ними действительно уникальное творение русских конструкторов. Не случайно американцы оставили на его приборах

написанные от руки слова: «Русские, вы на правильном пути». Вот тогда японская пресса поведала миру, что МИГ-25 «С» сделан настоящими мастерами своего дела, что это лучшая в мире боевая машина.

Японские и американские спецы еще долго потрошили самолет, и только через два месяца он был готов к отправке в СССР.

Советские специалисты прибыли в Токио из Москвы уже через несколько дней после посадки самолета в Хакодате. В составе делегации были военные, инженеры из конструкторского бюро Микояна, сотрудники МИДа. Была создана совместная советско-японская комиссия для выработки процедуры возвращения машины. Японцы подтвердили свое намерение возвратить самолет, однако настаивали на том, что он должен быть вывезен с их территории наземным и морским транспортом, а не по воздуху.

Как мне представляется, работа комиссии часто пробуксовывала и неоправданно затягивалась из-за недостаточно решительных и умелых действий советского посольства.

Наконец работа советско-японской комиссии была завершена, и Япония заявила, что возвращает самолет. Доставка МИГа в Союз была поручена совместной советско-японской морской компании «Юниориент». Эту операцию четко организовал и быстро провел заместитель генерального директора фирмы Георгий Михайлович Чхеидзе, старый морской волк, капитан дальнего плавания с многолетним стажем. Стивидорная компания «Адзума», входящая в «Юниориент», автотранспортом вывезла части самолета в порт Хитачи, а затем советскими судами останки некогда могучего истребителя были доставлены во Владивосток.

Так закончилась драма с МИГом, потрясшая и Японию и СССР.

А позднее произошел вообще мерзкий, не укладывающийся в сознании нормального человека случай. Красивая японская девушка, испытывая чувства уважения и любви к великому соседу Японии — Советскому Союзу, решила посетить нашу страну с целью изучения русского языка. Полная самых радужных планов и намерений, она купила билет на наш теплоход и отправилась в Советский Союз. На корабле она встретила русского человека — члена команды теплохода и сразу же, не откладывая свои планы на потом, попыталась говорить с ним на русском языке. Этот изверг, другого слова я не могу подобрать, человеком его не назовешь, завлек ее в свою каюту и попытался изнасиловать. Она, видимо, сопротивлялась, и он

убил ее, а труп выбросил через иллюминатор в море. Японское море прибило ее тело к родным берегам. Девушку опознали, выяснили, когда она на советском теплоходе отправилась в Россию. Началось следствие, нашли убийцу. Но оказалось, что подонок был не совсем психически нормальным. А как же ему доверили плавать на кораблях и ходить за границу, в Японию? Эти естественные вопросы возникли и у японцев. Умных и понятных ответов не было. Все это, конечно, не способствовало добрым отношениям с соседней страной.

Как-то к нам в группу из Центра прибыл новый, молодой разведчик-японист. Наши товарищи окружили его вниманием, помогали освоиться на новом месте, изучать город, вводили в курс, как заводить связи. Время шло, но заметной активности этот разведчик не проявлял, хотя хорошо владел японским языком. Нас было мало, каждый штык был на счету и должен был действовать. Я пригласил парня на беседу, объяснил ему, что пора включаться в активную работу, тем более что у него есть все данные для этого: он хорошо подготовлен, образован, только нужна воля. Он вроде бы все понимал, но сдвигов у него в работе так и не было.

Это был типичный представитель «японской касты», решивший, что в первую командировку нужно только присматриваться к стране, совершенствовать знание языка. А вот потом, через несколько лет, вероятно, он сможет работать активно. Этот работник к тому же оказался большим «теоретиком» агентурно-разведывательной деятельности. В кругу своих коллег он философствовал, поучал других: надо работать с агентом так, чтобы тот и не догадывался, что имеет дело с разведчиком, с сотрудником КГБ. Это, видимо, были ростки «нового мышления» в разведке. Я провел с этим разведчиком более серьезную проработку. Он заверил меня, что возьмется за дело более настойчиво, уже наметил несколько человек для активного изучения.

Позднее, когда меня уже не было в Японии и туда прибыл руководящий сотрудник Центра с целью выяснить, что же творится в резидентуре, этот наш «теоретик» развил бурную деятельность в обхаживании гостя и был назначен исполняющим обязанности руководителя группы. Жизнь непредсказуема, даже для разведчиков: неожиданностей много.

Так, однажды меня вызвал к себе посол Полянский. Он сообщил, что в Токио находится Жак Ширак, в те времена тот был мэром Парижа. Француз просил встретиться с нашим послом во французском посольстве. Полянский предложил мне сопровождать его на эту встречу. Я понял, что он не знает, о чем хочет говорить с ним Жак Ширак, и на всякий случай, чтобы сохранить конфиденциальность этой беседы, приглашает с собой вместо переводчика меня — сотрудника КГБ. Я принял предложение посла.

Мы прибыли в посольство Франции в Японии. Нас тепло встретили, угостили, беседа носила светский характер. Ширак, помня, что Полянский был самым молодым членом Политбюро ЦК КПСС, видимо, рассчитывал на сохранившиеся его связи в правительственных кругах Советского Союза. Он попросил оказать помощь в решении вопроса о пролете французских самолетов над советской территорией при перелете из Парижа в Токио. Эта просьба удивила Полянского, но он, не подав вида, пообещал Шираку выяснить этот вопрос.

Резонно спросить, а как живут жены, дети разведчиков в зарубежной «командировке»? Вот одна история.

Наши дипломаты и другие советские граждане на лето приглашали своих детей в Японию. Таким образом они пытались как бы влиять на своих чад, участвовать в их воспитании, ну и, естественно, дать им возможность хорошо отдохнуть и набраться сил перед следующим учебным годом. И мы один раз вытянули нашего сына на каникулы в Токио. Помню, он не соглашался, даже пытался уклониться от поездки, но, побывав в Японии, остался очень доволен. Мы устроили его на один месяц в японскую школу каратэ, повозили по стране, угостили различными японскими кушаниями. И нам было приятно пообщаться с сыном.

С какой удивительной и красивой традицией мы познакомили сына в Японии — провожать теплоходы в дальний рейс. В целом он был доволен. Уезжали дети, как правило, в одно время — к первому сентября им нужно было быть дома. И вот в день отплытия парохода все уезжающие и провожающие собираются в одном месте — на пирсе, возле борта судна. За несколько минут до отхода теплохода все бросают друг другу ролики тонкой цветной ленты, и между теплоходом и берегом образуются сотни и сотни цветных трепещущих лент. Пароход отдает швартовы и медленно удаляется от стенки, ленточки натягиваются, а затем рвутся. Весь белый лайнер, отходящий от берега, опутан паутинками бьющихся на ветру цветных линий. На время порываются связи родных со своими близкими, остающимися на берегу.

Пора было думать о поступлении сына в вуз. Жена заранее начала готовить меня к мысли, что неплохо бы нам закончить командировку в Японию, чтобы при поступлении сына в институт быть в Москве. Я понимал ее переживания, убеждал ее, что и меня тревожит дальнейшая судьба сына-выпускника, но не я же решаю вопрос о продолжении или окончании нашей командировки в эту страну. Себе же твердо сказал, что по истечении трех лет пребывания в Японии буду просить руководство службы отозвать меня на Родину.

Бурный поток острых и неожиданных событий, происходящих в Японии, конечно, влиял на деятельность всей резидентуры. Нам приходилось реагировать на эти события, отвлекая силы от решения главных задач, поставленных Центром. Но мы понимали, что, кроме нас, никто не выполнит поручений руководства, и делали свое дело с полной отдачей сил. Шла обычная тяжелая повседневная работа: разведчики встречались с агентурой, вели разработки иностранцев, приобретали новые источники информации, продолжали информационно-аналитическую деятельность. Коллектив жил и трудился в напряженном ритме.

Так пролетели три года. В середине 1977 года Центр согласился с окончанием моей командировки в Японию, и мы вернулись в Москву. Я рассчитывал встретиться с теми, кто направил меня в эту страну, рассказать им о всех тех трудностях, которые выпали на долю резидентуры. Всякое бывает как в жизни отдельного человека, так и в жизни целого коллектива. Но многих из этих людей уже не было в Центре. Ушел из разведки Василий Иосифович Старцев, ушел и Дмитрий Александрович Ерохин.

Остался один Юрий Иванович Попов. Он принял меня, выслушал и одобрил мою работу в Японии. Закончив письменный отчет о проделанной работе, я ушел в отпуск.

Внезапно меня отозвали из отпуска, руководство предложило вновь выехать в Японию. Я отказался. Попов, предлагая мне возобновить командировку, утверждал, что в отделе пока нет места для руководящего работника, поэтому мне целесообразнее вернуться в Токио. Мои слова о том, что я не претендую на руководящую должность, не изменили его решения, но и я остался при своем мнении. В конце долгой и тяжелой беседы Попов философски заметил: каждый разведчик умирает в одиночку, борись за свою дальнейшую карьеру сам. И мы расстались.

Товарищи помогли мне, и я был приглашен на беседу к Вадиму Алексеевичу Кирпиченко. В то время он руководил нелегальной разведкой нашей службы. Кирпиченко расспросил меня о службе в разведке и направил на работу в один из отделов своего подразделения. Так я стал сотрудником нашей самой закрытой разведки. Но об этом мой рассказ чуть дальше. Пока же я должен поведать о том, что же это за профессия такая — разведчик. Как им становятся и каков был мой путь в разведку.

Разведка — это искусство приобретения и приумножения знаний о том, что сознательно скрывается. Скрывается же обычно то, что является самым важным для выживания того или иного государства.

В истории спецслужб много интересного, не утратившего своего значения за давностью лет, того, что можно использовать и в нынешней ситуации. Авторитетно для нас мнение о разведке Леонида Владимировича Шебаршина, руководителя советской внешней разведки до 1991 года. Это профессионал, знающий свое дело до мельчайших подробностей. Шербаршин подчеркивает, что разведка — это инструмент политики. Однако она не может заменить политику и сама формировать свои задачи. Постановка целей для разведки — прерогатива и обязанность высшего руководства страны. А цели эти вытекают из политических и экономических задач, стоящих перед государством на данном этапе развития. В более широком толковании разведка, по убеждению Шебаршина, — это выяснение обстоятельств, которые благоприятствуют или препятствуют осуществлению того или иного действия, связанного с риском для замышляющего это действие.

Большинство разведчиков царской России порвали связи с Родиной, так как после революции исчезли разведывательные службы Российской империи. Однако ни одно государство не может существовать без специальных служб. Для защиты нового государства была создана ВЧК и ее разведывательный орган — ИНО (Иностранный отдел). Подразделения разведки появились и в Генштабе Красной Армии.

Обе разведки решали свои специфические задачи, иногда соревнуясь, соперничая, дополняя информацию друг друга, используя легальные и нелегальные возможности — агентуру и разведчиков-нелегалов.

Нужно сказать, что отечественная разведка, как и другие государственные учреждения, ощутила на себе удары репрессий тридцатых годов. Десятки наших замечательных разведчиков были незаслуженно осуждены под вымышленными предлогами и расстреляны. Но и в этих условиях внутреннего террора наши военные разведчики и разведчики-чекисты продолжали выполнять свой долг перед Родиной. Разведка своевременно предупредила о готовившемся нападении гитлеровской Германии на нашу страну. В годы войны было переброшено в тыл немцев тысячи групп разведчиков с информационными и диверсионными заданиями.

Сегодня в нашей стране кто-то пытается предать забвению многие нравственные и моральные ценности. Стремление к быстрым радикальным переменам, поспешность и недостаточная продуманность практических шагов со стороны преемников бывшего СССР осложнили и без того трудные условия развития России. Успех здесь возможен только при условии ее защиты, в том числе и с помощью разведки и контрразведки.

Ради этого мы и наши предшественники служили своему Отечеству.

Как известно, КГБ СССР был преобразован в 1954 году. Постепенно он расширялся, организуя новые отделы, службы, управления. Я вступил в ряды этой спецслужбы еще в августе 1952 года, став курсантом Ленинградского пограничного высшего военно-морского училища.

В октябре 1991 года эта государственная система рухнула под радостные крики толпы вместе с поваленными на землю памятниками.

20 декабря 1991 года, в годовщину создания внешней разведки, был подписан приказ о моем увольнении на пенсию. Я отдал разведке более 30 лет своей жизни, много сил и энергии. Ушел без сожаления, несмотря на то, что разведка была для меня смыслом моей жизни. Своим уходом из разведки я продемонстрировал неприятие событий, происходивших в нашей стране. Не хотел участвовать во всеобщем развале.

Считаю разведку сложным и специфическим ремеслом, где есть элементы искусства, где нужны соответствующие способности, владение приемами этой работы, кропотливый труд, тщательная профессиональная подготовка, добросовестность. Но нужны и порывы вдохновения, которыми живет искусство, нужен и определенный оправданный риск, без которого разведка становится сухой и инертной. Разведчик — один в поле воин, во всех ситуациях он должен рассчитывать только на себя.

Не открою большого секрета, если скажу, что КГБ в нашей стране для многих никогда особой любовью не пользовался. Кто-то его ненавидел, кто-то относился с недоверием. Но кто-то понимал необходимость его существования, а кто-то относился даже с уважением. Недостатки, конечно, как и везде, были и в работе наших органов безопасности. Были перегибы и излишняя старательность, чтобы угодить верхам, ведь комитет и их защищал от внутренних потрясений, был гарантом стабильности их положения. Были случаи грубой работы контрразведчиков, особенно на идеологическом направлении. Комитет перегибал палку в отношении интеллигенции. Но все это были скорее единичные проявления, с которыми сам комитет вел борьбу, борьбу с собой внутри себя.

После августа 1991 года КГБ был расчленен, функции новых образований ограничены. Так появилась новая Служба внешней разведки. Тем не менее всевозможные обвинения в адрес бывших и новых структур безопасности, в том числе и разведки, не утихают. Современные ниспровергатели всего и вся продолжают твердить о ненужности разведывательных и контрразведывательных служб. Что ж, они либо ничего не смыслят в государственном устройстве вообще, либо очень лукавят, либо тихо служат интересам наших противников.

Кому выгодны нападки на разведку и контрразведку? Эти атаки нужны тем, кому хорошо живется в разваливающемся государстве, где нет уважения к законам, а главное, нет эффективных структур, которые следили бы за соблюдением этих законов.

Разведка — это интеллект, трудолюбие, воображение и изобретательность, коммуникабельность и способность к сознательному самоограничению, быстрота ума и склонность к анализу. Трудно перечислить все качества, которые нужны разведчику. Впрочем, едва ли можно найти их полный набор в одном человеке. Такого человека, пожалуй, не бывает. А вот воспитать в себе недостающие качества разведчику необходимо. Первейшее требование к нашему разведчику — это абсолютная преданность Отечеству. Если нельзя гарантировать, что разведчик не дрогнет в трудную минуту, не поддастся каким-то соблазнам, — то грош ему цена. Страшны для разведки эгоисты, люди самовлюбленные, будь они хоть семи пядей во лбу. Гипертрофированное чувство собственной значимости, непогрешимости, неспособность к объективной самооценке, снисходительность к своим недостаткам и нетерпимость к чужим — это качества потенциального предателя. Пока работе такого человека сопутствует успех, он с нами, возникают трудности — он способен на любую подлость.

Работа разведчика всегда сопряжена с реальной, практически повседневной опасностью, требует крайнего напряжения физических и интеллектуальных сил, мужества и воли. Ведь разведчик вынужден жить двойной жизнью — реальная скрыта от чужих глаз, а на поверхности лишь маска, расставаться с которой на людях не просто нельзя, но и опасно. Лишь немногие будут в курсе его достижений и успехов. Даже самые близкие люди, жена и дети, так никогда и не узнают, какие сложнейшие задачи решает их муж и отец.

А вот когда случается провал, об этом узнают все, тут и выясняется, что разведка действует. А разведчик всю тяжесть провала всегда испытывает на себе, он во многом повинен один. В лучшем случае за этим следует выдворение из страны, если разведчик прикрыт дипломатической должностью, а то и тюремное заключение, долгие годы тревожного ожидания освобождения. Случается, что платой за поражение является жизнь.

Непременное качество разведчика — хорошая общеобразовательная подготовка, высокий интеллектуальный уровень. Наличие как минимум двух высших образований — общегражданского и специального разведывательного — во многом предопределяет личность разведчика, делает его интересным человеком.

Ясно, всему, что нужно разведчику, не научишься, многие качества должны быть попросту врожденными, но специальная подготовка играет большую роль. Говорю об этом не ради того, чтобы себя как-то выпятить, я лично далек от тщеславия. Но все сказанное мною выше — истинная правда. Без этих качеств разведчик — ноль.

Есть еще один, чисто психологический аспект, который играет важную роль в судьбе разведчика. Ведь ему суждено постоянно нарушать большинство библейских заповедей, действовать вопреки всему тому, чему учили с детства.

Возьмем, к примеру, вербовку иностранца, этот основной показатель результативности работы разведчика. Нужно склонить человека, хорошего твоего знакомого, к сотрудничеству со своей службой или от имени другой службы побудить его передавать секреты, зная что он нарушает законы своей страны и несет огромную, в случае провала, ответственность. Эта тонкая и рискованная работа удается далеко не всем. И есть разведчики, которые сами не могут преодолеть этот психологический барьер. Тогда подключается другой человек — вербовщик.

Как представить себе разведчика, который не может нарушить заповеди — не укради, говори только правду? А разведчику приходится в интересах дела постоянно идти на такие поступки, которые в обычной жизни, мягко говоря, не украшают человека. Тут ни в коем случае нельзя перейти грань, чтобы не превратиться в циника. Важно сохранить в себе чистоту души и веру в идеалы.

Должен сказать, что в разведслужбах разных стран общая для них проблема решается по-разному, а от этого напрямую зависит и результативность их деятельности. Одна лишь грубая сила, беспринципность, лозунг «цель оправдывает средства» не только не могут принести должного результата, но и являются главным уязвимым местом в работе ряда спецслужб, причиной их многих поражений.

Именно поэтому советская разведка всегда уделяла большое внимание воспитательной работе, мы выработали своеобразный кодекс поведения, правила игры, от которых никогда не отступали. И поэтому не втягивались в противоборство с особо беспардонными противниками по принципу «зуб за зуб».

В последнее время с этим стали считаться и наши бывшие противники, из арсенала даже самых жестких спецслужб стали исключаться варварские методы работы.

Иногда в разведку попадают случайные люди, такие сотрудники, которые не приучены к упорному труду, но из-за трусости или меркантильных соображений не хотят признаться в том, что «не туда попали», не идут на оправданный риск в работе, лавируют, кривят душой, прячутся за спины товарищей и прикрывают свою бездеятельность различными уважительными причинами. От таких людей разведка избавляется, и делает правильно.

В годы моей работы в органах безопасности среди молодых сотрудников хотя и очень редко, но попадались такие, которые увольнялись из разведки, честно признаваясь в несовместимости своих жизненных установок с практикой вербовочных и других оперативных мероприятий. К ним никто не предъявлял претензий.

Итак, говоря военным языком, разведка — это ведение боевых действий мирными, цивилизованными средствами. В этой борьбе есть победители и побежденные, выигравшие отдельные сражения и проигравшие их. Победить или выиграть — это значит нанести урон противнику или обеспечить себе более выгодные позиции. На языке разведки это означает своевременно добыть достоверную и нужную для своего правительства информацию, упредить или нейтрализовать замыслы противника, которые могут нанести ущерб твоей стране.

Без надежной агентуры из числа граждан других стран, имеющей доступ к секретам своей страны, здесь не обойтись. Вот поэтому разведчику надо подбирать нужных, могущих быть полезными людей, изучать их, затем вербовать, организовывать и налаживать надежную с ними связь для получения информации, обучения и инструктажа. Вовремя предупреждать об опасности, а при необходимости оказывать содействие выходу из опасного положения, в которое попал наш человек. В общем, непросто заниматься сложной, опасной и увлекательной работой, называемой разведкой.

Этим занимаются разведчики многих стран, и, как в любом ремесле, формы и методы этой работы почти везде одинаковы, только у каждой страны есть свои особенности и нюансы. И эта тяжелая работа никак не походит на ту, которую нам показывают в веселых боевиках с милыми женщинами, вином, стрельбой из пистолетов, погонями на автомашинах, вертолетах и т. д.

Каждое государство, вне зависимости от его размеров и политической системы, должно иметь и обычно имеет разведку. Если государство динамично развивается, имеет обширные международные связи, его внутренняя обстановка стабильна, оно имеет политическое, экономическое, военное и нелегальное направления деятельности разведки. При благоприятных условиях работа разведки государства незаметна, ее как бы и нет. И нет разведчиков как таковых, нет повода о них говорить в прессе.

В случаях провала по вине ли разведчика, квалифицированной работы контрразведки противника или предательства в составе самой разведки деятельность ее становится достоянием гласности для граждан обеих стран. В этом случае разведка приобретает как бы человеческое лицо, лицо действовавшего в той или иной стране разведчика. И мы все вспоминаем, что есть разведка, что она постоянно ведет незримое «сражение». И она должна действовать при любых условиях и обстоятельствах, так как она необходима любому государству.

А как разведка стала смыслом моей жизни?

Еще в раннем детстве, бродя по лесам Урала с ружьем и собакой, а затем и по горам Алтая, я мечтал стать геологом-разведчиком. Я планировал построить избушку где-нибудь в глухом лесном месте, завести небольшое хозяйство и спокойно изучать родные места, природу, недра гор Урала или Алтая. Надеялся, что мои родители, став стариками, с удовольствием переберутся ко мне из шумного, пыльного города, будут помогать воспитывать моих детей. Так мечталось в юные годы, но не получилось. Вместо этого я стал морским офицером, затем разведчиком, попробовал свои силы в отряде спецназа, а закончил свою карьеру преподавателем-консультантом по различным специальным предметам.

Родился я на Среднем Урале в городе Аша Челябинской области в самом начале 1934 года. Городка этого за всю свою жизнь я так и не увидел, родители вывезли меня сначала в Теплую Гору, затем в Пышму, а потом в Свердловск.

Я много путешествовал в ранние годы. Отец мой Николай Александрович Сопряков родился в 1909 году в Ленинграде. Был строителем, в 1933 году закончил Уральский строительный институт. Мама — Сопрякова (в девичестве Куныцикова) Татьяна Дмитриевна, 1912 года рождения, родилась на Урале. Металлургический институт, где она училась, ей закончить не удалось, так как был репрессирован отец и ее отчислили с третьего курса. Ее отец, мой дед, Куныциков Дмитрий Александрович, 1887 года рождения, был талантливым инженером-металлургом. Будучи директором Ашинского металлургического завода, он изобрел новый сорт стали, успешно внедренный в нашу военную промышленность перед Великой Отечественной войной. Какой-то чиновник из Москвы попросился к деду в соавторы изобретения, но тот гневно отверг это — и был жестоко наказан за гордость и справедливость: был арестован за «вредительство». Рабочие и инженерный состав завода неоднократно писали письма в советское правительство с просьбой вернуть на завод нужного им квалифицированного инженера. Начальник лаборатории завода Щербаков Ю. И. подготовил самодельный альбом, описывающий деятельность этой передовой тогда лаборатории. После реабилитации альбом вернули родным.

Член правительства Орджоникидзе, лично знавший Д. А. Куныцикова, принял самое активное участие в судьбе деда. Он был освобожден, но затем вновь арестован и сослан в Сибирь. Только в 1951 году дед был реабилитирован, но домой так и не вернулся. Знакомые видели его тяжело больным и без копейки денег на железнодорожном вокзале в Благовещенске, о чем и сообщили родным. Видимо, ему не хватило сил добраться на родину к близким.

Я отчетливо помню переезд нашей семьи из Свердловска в Тулу. Это было перед войной. Отца направили туда создавать укрепленный район для будущей возможной обороны Тулы. Затем началась война, я сбрасывал зажигательные бомбы с нашего большого многоэтажного дома в центре города. С последним эшелоном мама, младшая сестра и я эвакуировались в Сибирь. А отец остался оборонять Тулу. Мы долго добирались до дома родителей отца в город Ишим Тюменской области. Там мы прожили до конца 1942 года. Мой второй дед, Сопряков Александр Алексеевич, 1885 года рождения, был также строителем, как и отец. Тогда активно строились промышленные предприятия по всему Уралу и Сибири.

В 1942 году отца перевели на работу в город Молотов, ныне Пермь, на строительство авиационного завода, и мы перебрались к нему. Из Перми я и отправился в самостоятельное плавание, называемое жизнь.

В шестидесятые годы отец обосновался в Туапсе, там он реконструировал нефтеперегонный завод. Ему удалось получить небольшой участок земли прямо на обрыве, на берегу Черного моря в Небуге. Он построил своими руками небольшой домик, разбил сад и мечтал, что мы — его чада — будем слетаться со всего Союза на лето к нему в родительский дом. Не получилось, он ушел от нас раньше времени. Мама моя не решилась жить одна на юге и переехала ко мне в Москву. Дом мы отдали заводу, и там сейчас действует заводской пансионат, чужие люди отдыхают в нем летом.

Моя жена Сопрякова (в девичестве Ляхтерова) Лидия Николаевна, 1931 года рождения. Родилась в Ленинграде в семье военнослужащего. Окончила Московский университет им. Ломоносова, философский факультет. Работала в Институте психологии, а затем была просто помощником разведчика вплоть до моего выхода на пенсию.

У нас есть сын Николай 1959 года рождения. Он закончил Институт стран Азии и Африки при МГУ им. Ломоносова. Есть внук Денис и внучка Аннушка. Все москвичи. У меня две сестры: Елена 1937 года рождения и Ольга 1943 года рождения. Сейчас мы все живем в Москве, имеем детей и внуков. Отец ушел из жизни в 1968 году, мама покинула нас в 1982 году. Она дождалась моего возвращения из Афганистана.

Иногда мой сын, внук и внучка посещают дедовский дом на берегу Черного моря, помянут добрым словом деда-прадеда и катят домой. Ничто их не удерживает там. Только могила его осталась там, на туапсинской земле.

Периодически мы — дети — посещаем этот скорбный для нас уголок земли Русской.

Я заканчивал среднюю школу в городе Пермь (в то время город Молотов). Учился без особого прилежания и старания, так как много времени уходило на занятия спортом, а это я любил. Был чемпионом области по некоторым видам легкой атлетики — метанию копья, диска, велосипедным гонкам на короткие дистанции. Зимой бегал на коньках, также отдавая предпочтение коротким дистанциям — пятьсот и полторы тысячи метров. Любил бокс.

Каждое лето отец отправлял меня на подсобное хозяйство далеко за город, подчиненное его строительной организации. Я очень любил уральскую природу и целыми днями бродил с ружьем по лесу в сопровождении моего четвероногого друга по кличке Верный. С десяти лет я пристрастился к охоте. Отец часто брал меня с собой и научил обращаться с оружием. Сначала у меня было одноствольное ружье, а в четырнадцать лет отец подарил мне тульскую двустволку, принадлежавшую еще моему деду по материнской линии. Позднее, уже в Индии, с помощью этой тулки я добывал наших российских гусей и уток и другую дичь.

Учась в десятом классе, я был уверен, что смогу поступить в местный университет на геологический факультет. Меня пригласили туда на предварительное собеседование и с учетом моих спортивных достижений заверили, что проблем с поступлением не будет. Университету нужны были спортсмены. Живя на Урале, любя природу, собирая уральские камни, другой профессии, кроме геолога-разведчика, я себе не хотел.

Заканчивая школу, я понимал, что надо как-то поднять уровень своих оценок в аттестате, но прилежно заниматься уже было поздно, да и трудно, и я нашел более легкий способ. С группой товарищей, Валентином Устькачкинцевым, Марком Детковым и сыном директора школы Игорем Максимовым, мы решили заранее узнать, какие будут темы сочинений по литературе. Решили и сделали. Когда запечатанный конверт с темами прибыл в школу, мы его ночью изъяли, проблем здесь не было. Игорь жил с отцом в школе, ключи от кабинета директора и от сейфа, где лежал конверт, заполучить на время не составляло большого труда. На квартире Марка, который увлекался фотографией, мы просветили конверт, не вскрывая, под сильным проекционным фонарем. Удалось с уверенностью прочесть только одну тему, среднюю в списке. Из второй темы мы разобрали только половину текста, а третью не смогли прочесть совсем. Но большего нам и не надо было. Утром конверт уже был на месте, и никто ничего не заметил. Это была первая операция «Ы» в моей жизни. Позднее, приобретая новую специальность — разведчик, эти мои первые навыки пригодились, и я их даже усовершенствовал.

Я не хочу рекомендовать молодому читателю мои «опыты» повышения успеваемости в школе. Это, конечно, не достойный метод для повышения знаний и пример для подражания. Лучше всего заниматься в школе усерднее и осваивать всю программу постепенно, без таких экспериментов. Честно говоря, мне за тот поступок до сих пор стыдно. Знания не украдешь и не купишь. И то, что я не сделал в свое время, пришлось добывать с большим трудом в более зрелом возрасте.

Но внезапно в мою спокойную жизнь проникло смятение — от своих товарищей я узнал, что пермский военкомат набирает желающих поехать на учебу в Ленинград в Высшее военно-морское пограничное училище. Слово пограничное для меня было непонятно, и оно никак не влияло на ту бурю эмоций, возникшую в моем сердце. Поехать в Ленинград, да еще поступить в военно-морское училище, это ли не мечта каждого мальчишки. Пока не смущал меня даже и средний по всем международным стандартам аттестат.

И я, забыв про геологию и зовущие уральские леса, бросился на зов моря, поехал в Ленинград. Правда, здравый смысл даже в такой ситуации не покинул меня. Я пробовал трезво оценить свои возможности, уровень школьной подготовки и т. д. Тогда и пробежала в голове мысль — ну ладно, не поступишь в училище, зато повидаешь Питер, вернешься в Пермь и поступишь в университет. Мелькали и другие мысли — а чем ты хуже других, если захочешь, если очень постараешься, то можешь и поступить. В общем, прочь сомнения, только вперед!

Ленинград, из-за сумеречной погоды, сначала мне не очень понравился. Дождливое, прохладное лето 1952 года, серые, облезлые дома. А в общем-то я его и не видел в первые дни. Ведь нужно было сдавать вступительные экзамены. Из Перми приехало нас двадцать пять человек, очень много было народу из других мест, были и местные желающие. Конкурс в тот год составлял семь-восемь человек на место. Но я поступил. Сдал все экзамены и выдержал конкурс. Правда, здесь помогли земляки, училище в тот год заканчивал земляк Борис Наугольных, он уже был морским офицером. Борис морально поддерживал нас. И вот пять человек из всех прибывших для поступления стали курсантами Высшего военно-морского пограничного училища. Это Лев Михайлов, Олег Глухов, Борис Еропкин, Владимир Фалев и я.

Училище располагалось в центре города, на берегу Мойки, прямо напротив дворца Юсупова, где закончил свои грешные дни Григорий Распутин. Возле Поцелуева мостика, недалеко от Мариинки и Флотского экипажа, рядом с Исаакиевским собором. Все это я познал потом, учась четыре года в самом красивом и историческом городе. Я навсегда полюбил Питер, его добрых, неторопливых и интеллигентных обитателей.

Еще до принятия присяги на верность службе Отечеству нас, зеленых салаг, окунули в Балтийское море, чтобы проверить и познакомить с соленой водой. Мы вышли на сутки в море на двухмачтовой шхуне училища. Она ходила и под парусами и имела дизельный двигатель. Море не было ласковым, так как была уже осень, и мы впервые познали, что такое морская качка, морская болезнь, соленые холодные волны.

Несколько первых часов я хорохорился, выходил на самый нос шхуны, помогал ей раскачиваться на волнах. Позднее и меня настигла морская болезнь, но, видя, как страдают другие, я старался держаться, чтобы не показать, что и я почти готов.

После этого похода два человека захотели домой, на берег. А я отметил для себя правоту действий руководства училища и поныне считаю, что надо всегда испытать человека перед тем, как поручать или доверять ему что-то серьезное.

После принятия присяги начались обычные курсантские будни — учеба, ночные поездки на погрузку и разгрузку угля, утренние спортивные пробежки раздетыми в любую погоду к Исаакию, бассейн, тревоги, караульная служба и т. д. А потом и увольнение в город на несколько часов. Это всегда для курсанта праздник. К увольнению приходилось тщательно готовиться: чистить и гладить форму, драить пуговицы, бляху. И уже потом вновь испеченный моряк во всей красе представал перед ленинградцами. Мы носили палаши (сабля с небольшим изгибом) с первого курса. Позже это стало привилегией только старших курсов.

Четыре года пролетели быстро. За это время Ленинград преобразился, подкрасился и стал красавцем, величественным городом, нашей северной столицей. Я хорошо узнал его, побывав почти во всех исторических местах.

Больше того, я стал считать его своей второй родиной. Кстати сказать, в Питере родился мой отец и этот славный город дал мне первое высшее образование.

Каждое лето курсанты выезжали на морскую практику на пограничные корабли. Я побывал на Баренцевом море: в Мурманске, в Кувшинской салме, на островах Большом и Малом Оленьем; на Балтике: в Таллине, Риге, Венспилсе — и на Черном море: в Очамчире.

В училище мы все занимались спортом, ходили на шлюпках на веслах и под парусом, обязательным предметом были самбо и бокс. Наше училище окончил знаменитый боксер Валерий Попенченко, он был на два курса младше меня. На ринге я встречался с ним и уже тогда почувствовал, что из него выйдет большой мастер бокса. Так оно и случилось. Регулярно мы занимались плаванием и легкой атлетикой.

Но вот наступил долгожданный финал, выпускной вечер. Нам вручили кортики, погоны лейтенантов флота российского и дипломы. В дипломе было написано, что я являюсь офицером корабельной службы, могу быть штурманом и командиром БЧ — II–III, то есть артиллеристом и минером. И все мы разлетелись по различным морям, пошли в самостоятельное плавание по жизни.

Мне довелось начинать морскую службу в Очамчире на Черном море. База располагалась на территории Грузии, южнее Сухуми. Сначала я был назначен штурманом на «большой охотник» за подводными лодками. Экипаж состоял из пяти офицеров и пятидесяти матросов; позднее я перешел на торпедный катер помощником командира. Вот так и потянулись мои пограничные будни. И летом и зимой мы находились в море. Приходили в базу на короткий отдых и для пополнения продовольствия, топлива и воды — и опять в море.

Через год службы в этой части я получил первую в моей жизни комнату в большом офицерском доме на самом берегу. Я был холост, но все равно было приятно, что у меня есть своя крыша над головой и есть куда вернуться с моря. Постоянная жизнь на железной посудине все-таки тяготила. Через несколько лет Черное море поглотило этот дом, размыв берег.

После двух лет службы в Очамчире я был переведен на Балтику, в Таллин. Находясь в отпуске в Москве, я женился и в Таллин прибыл уже с молодой супругой. На первых порах нам пришлось снимать комнату в городе, но через год мы перебрались в офицерский дом, и снова на берегу бухты. Здесь же, в бухте, размещались и наши корабли. Я вновь стал штурманом на «большом охотнике».

На новом месте службы оказалось немного легче, так как Балтийское море в районе Таллина зимой замерзает и можно было в эти месяцы чаще бывать на берегу и дома. Кроме того, наши патрульные походы в море длились десять — пятнадцать дней в месяц, затем десять дней мы были на базе и потом снова уходили в море.

Если на Черном море нас, а больше всего доставалось торпедным катерам, часто, особенно летом, отвлекали на обслуживание высоких правительственных чиновников, отдыхавших в Гагре и Мюсерах, то на Балтике такое «счастье» миновало морских пограничников. Мы исправно несли свою службу, иногда уничтожали всплывшие мины, оставшиеся со времен двух мировых войн, участвовали в проверке надежности охраны сухопутной границы, высаживая с моря «нарушителей», иногда гонялись за настоящими нарушителями, имевшими быстроходные морские катера. Но мы их все же настигали и, как положено, доставляли по назначению.

Когда я находился на Балтике, мне предложили пойти на учебу в Военную академию. Офицер, сделавший мне такое предложение, не мог или не хотел раскрыть характер предстоящего обучения. В этом предложении было что-то интригующее, и я дал согласие.

Пройдя через всевозможные встречи и собеседования, в 1959 году я был зачислен на учебу в Военно-дипломатическую академию Советской Армии в Москве. Это уже был поворот в моей военной судьбе. Я понял, что круто меняю военную профессию и могу стать настоящим разведчиком. Романтичность будущей службы увлекла меня, и я охотно взялся за учебу, постигая все ее премудрости. Мне повезло с преподавателями, особенно по иностранному языку.

На новом месте я встретился с очень интересными, образованными, влюбленными в свое дело людьми. К сожалению, я не могу назвать их имен, так как многие все еще в деле. Кто-то был уже на практической работе, кто-то, как и я, был начинающим романтиком-энтузиастом.

У нас сложился хороший, дружный коллектив, учеба шла легко, хотя работой мы буквально были завалены. Каждый понимал, что он работает на себя, для своей профессии.

Моя семья, а к этому времени у нас появился сын Николай, проживала в общежитии академии, так что иногда занятия, особенно по языку, продолжались и дома.

Три года пролетели быстро. Получив второе высшее образование и диплом с отличием, я пошел дальше.

Осенью 1962 года наконец-то осуществилась моя мечта — я стал разведчиком, работником внешней разведки, сотрудником Первого Главного управления КГБ СССР.

Впервые мне предстояло войти в огромное здание на Лубянке не как постороннему посетителю, а как члену этого серьезного сообщества людей, занятых крайне важной государственной работой. И этот день пришел. В КГБ меня должны были представить одному из руководителей этой организации, назначить на конкретную должность. И когда эти процедуры я прошел, меня включили в новую деятельность. Правда, полтора месяца назад я уже побывал в этом здании, со мной провел предварительную беседу начальник одного из отделов этой службы. Выслушав мой рассказ об учебе, выяснив уровень общей и специальной подготовки, семейное положение, он сказал, что планирует принять меня в свой отдел с перспективой направления в Англию, учитывая, что в течение трех лет меня готовили к работе именно в этой стране. Он пожелал мне хорошо отдохнуть, а после отпуска вновь прибыть к нему для детального обсуждения моих будущих обязанностей.

За три месяца до этого разговора, в июле 1962 года, после окончания академии, я вместе с другими отличниками был приглашен в Кремль на прием в честь выпускников высших военных учебных заведений. Перед нами с яркой, но, как всегда, сумбурной речью выступил Никита Сергеевич Хрущев. Разогретые его словами и несколькими рюмками столичной, мы вышли на Красную площадь. Эмоции переполняли нас. Но ответственность будущей службы заставляла контролировать свои поступки. Мы были уже другими людьми. И этим все было сказано.

Итак, закончив отдыхать, я пришел на Лубянку, в бюро пропусков. Меня несколько удивило, что в пропуске были указаны фамилия другого человека, на беседу к которому меня вызывали, другой подъезд и другой этаж. Но ошибки явно не было: пропуск был выписан на мое имя.

Да, меня принял совсем другой начальник, в другом кабинете. Это был человек среднего роста, плотного телосложения, с Седеющей головой и неулыбчивым волевым лицом. Предложив сесть, он стал расспрашивать о моей жизни, учебе, увлечениях, о семье. В общем старался составить для себя ясное представление обо мне и моих потенциальных возможностях.

В дальнейшем этот человек сыграл важную роль в моей жизни, судьбе разведчика, ввел в тонкости работы, научил всесторонне оценивать оперативную обстановку, до конца бороться с трудностями и невзгодами и, самое главное, уметь побеждать противника.

Передо мной был начальник так называемого линейного Азиатского отдела Василий Иосифович Старцев. Подчиненные и другие сотрудники службы за глаза уважительно называли его Дядя Вася.

Кстати сказать, очень хорошо и по-человечески тепло о Дяде Васе сказал в своих воспоминаниях «Из архива разведчика» Вадим Алексеевич Кирпиченко, в недалеком прошлом начальник нелегальной разведки, взявший меня когда-то на работу в свое управление. Я проработал в управлении «С» десять лет, вырос до руководителя отдела и благодарен судьбе, что довелось мне совершенствоваться под руководством таких профессионалов высочайшего класса, как В. А. Кирпиченко и Ю. И. Дроздов, перенять и впитать в себя их опыт работы и умение общаться с людьми, познать, если хотите, искусство нелегальной разведки.

Любознательному читателю, которому захочется узнать из первых рук, что такое внешняя разведка, в том числе и нелегальная, я настоятельно рекомендовал бы прочитать книги Вадима Кирпиченко и Юрия Дроздова.

Но все это — и моя работа в управлении «С», и эти книги — было потом. А пока непринужденно и доброжелательно текла наша беседа со Старцевым, результат которой должен был определить мою дальнейшую судьбу.

Достаточно долго попытав, Василий Иосифович заключил, что считает возможным взять меня на работу в свой отдел с перспективой моей поездки в Бирму. Сказав это, он выжидательно и даже с иронией посмотрел мне прямо в глаза, следя за моей реакцией. Чего греха таить, я был в какой-то мере обескуражен и разочарован, промямлил, что еще месяц назад мне предлагали работу в Лондоне. Старцев прервал меня, заметив, что знает об этом, но сейчас ждет ответа на свое предложение.

Сообразив, что торг тут явно неуместен, я, может быть, несколько высокопарно заявил, что пришел в разведку по зову сердца и, если он считает, что мне надо ехать работать в Бирму, готов выполнить это задание. Старцеву, как мне показалось, мой ответ понравился. Он сообщил, что намерен предложить назначить меня на должность старшего оперуполномоченного отдела, поскольку я закончил Академию Советской Армии и по званию капитан-лейтенант. Толком не представляя, что это за должность такая, я просто поблагодарил за доверие. На том беседа и закончилась.

Через несколько дней Василий Иосифович неожиданно меня вновь пригласил к себе. Был он несколько смущен, чувствовал себя как-то неловко. Сказал, что в отдел прибыл еще один новый сотрудник, который старше меня и по возрасту, и по званию. Поэтому он хотел бы, если я не возражаю, предложить мне должность не старшего, а просто оперуполномоченного. В ответ я бодро заявил начальнику:

— Василий Иосифович, я хочу стать настоящим профессиональным разведчиком, а с какой должности начинать, мне в общем-то все равно.

Старцев вздохнул с облегчением. Та напряженность, которую он сам себе создал, упомянув на предыдущей встрече о должности, отступила, и он коротко сказал:

— Идите работайте, готовьтесь к командировке в Бирму.

Несколько месяцев я проработал в центральном аппарате службы. Была разработана в деталях моя легенда жизни — учебы и работы, чтобы я мог спокойно обкатать ее пока на Родине, а затем и знакомить с ней официальные учреждения стран, где я буду работать, иностранцев, да и соотечественников, с которыми мне предстоит вступать в контакт.

Меня вывели на работу «под крышу» МИД СССР. Это было необходимо, чтобы закрепить на практике «легенду», обзавестись нужным знакомством и связями среди «чистых» мидовцев, моих будущих коллег по работе за границей. Такая практика известна, к ней прибегают практически все иностранные разведки. Следовало проверить на деле и один из моих основных инструментов — иностранный язык, а также умение общаться с людьми, вести непринужденную и интересную беседу. Для этого я стал регулярно посещать проводимые МИДом приемы для дипкорпуса, различные брифинги, пресс-конференции.

Мой английским язык оказался на уровне: иностранцы хорошо понимали меня, я сносно излагал свои и чужие мысли. В общем, разговор получался, собеседники не бежали от меня, не стояли со скучными лицами, легко втягивались в беседу. Некоторые иностранцы хвалили мои знания английского языка и даже произношение. Они отмечали отсутствие характерного славянского акцента, затруднялись определить, выходцем из какой страны я являюсь. И тогда я с благодарностью вспоминал любимую и очень уважаемою мною, да и всеми сокурсниками, учительницу английского языка в академии Елизавету Васильевну Старцеву.

Однажды заведующий Отделом стран Южной Азии МИДа доверил мне быть переводчиком на министерском приеме у тогдашних наших вождей А. И. Микояна и Е. А. Фурцевой.

С Фурцевой я уже однажды встречался. Было это в 1957 году на Черном море, ходил я тогда на торпедном катере, охранял наши морские границы. Мы пришли после ночного дежурства к пирсу в Новый Афон, возле Гагры. Все устали, очень хотелось отдохнуть. Внезапно пришла срочная радиограмма: «В Афоне принять на борт члена правительства Фурцеву и сопровождающих ее лиц, оказать внимание и теплый прием, прокатить по морю и доставить к месту назначения. Исполнение доложить».

Нам только этого «прокатить и оказать теплый прием» не хватало. Люди до чертиков устали от ночной вахты, им бы только отдохнуть, а тут на тебе. Ведь вечером опять в море. Эх, хороший шторм бы сейчас, подумал я. Но делать нечего: команда есть команда. Тем более что такие случаи были штатными, предусмотренными в нашей службе. Для гостей в командирском сейфе были припасены несколько бутылок хорошего вина, коньяк, красивые рюмки. Ну а на камбузе всегда был запас шоколада, в те времена он полагался матросам и офицерам за вредность плавания на торпедных катерах (очень сильная вибрация и тряска во время хода по волнам).

Сыграли боевую тревогу и, когда все поднялись на палубу — а это двадцать два человека, — объявили команде, что предстоит выполнить важное государственное задание — доставить секретаря ЦК КПСС Фурцеву и ее сопровождение в Гагру. Быстро помыли палубу, навели порядок в помещениях и на боевых постах, расчехлили пушки и пулеметы, чтобы выглядеть посолиднее, принарядились сами, и тут пожаловали гости — человек пять.

Я доложил Фурцевой, что корабль к бою и походу готов, представился, предложил осмотреть катер и, получив от нее добро на отплытие, приказал отдать швартовы. Прокатили мы гостей с ветерком, с летящими во все стороны солеными морскими брызгами. Вся эта операция «Ы» заняла не больше часа.

На приеме в мидовском особняке Фурцева, конечно, не узнала в молодом дипломате-переводчике морского офицера, когда-то катавшего ее по Черному морю на торпедном катере. А мне как-то не хотелось напоминать ей про тот эпизод. Она выглядела какой-то всклокоченной, даже неопрятной, ее внутреннее напряжение бросалось в глаза. Микоян же являл собой полную противоположность, был, казалось, глубоко безразличным ко всему происходящему вокруг. Оба они, помнится, долго на том приеме не задержались.

Мне еще предстояло встретиться с Микояном в Бирме, а из встречи в мидовском особняке в Москве я, прямо скажу, никаких положительных эмоций не вынес.

Подготовка к командировке быстро продвигалась вперед. Я изучал Бирму, ее современную жизнь и историю. Усвоил основные направления нашей политики в отношении этой страны и всего региона. Лично познакомился с некоторыми нашими дипломатами, работавшими ранее и продолжавшими работать в Рангуне. И когда руководство объявило мне дату вылета в страну назначения, я самоуверенно посчитал, что в общем и целом готов к пробе сил на новом поприще — освоении древнего ремесла. Жизнь, конечно, не преминула показать потом, что я был слишком самонадеян, рассуждал как в той поэме: «…по-французски совершенно мог изъясняться и писал, легко мазурку танцевал и кланялся непринужденно… и решил, что… умен и очень мил». В общем готов.

Пришлось учиться, учиться и еще раз учиться новой профессии, подтверждая тем самым умную мысль, что полного совершенства достичь никому невозможно.

В Бирму я поехал вместе с семьей — женой и четырехлетним сыном. У нас было радостное, приподнятое настроение, хотя впереди ждала неизвестность — как-то сложится жизнь за тысячи километров от дома, в неведомой тропической стране. Но верилось: все будет благополучно.

После многочасовой тряски по небесным ухабам, — ведь летели над высочайшими горами мира, с промежуточными посадками в Карачи, Дели и Калькутте, — наконец-то прибыли в Рангун. Усталыми вывалились из самолета и сразу же оказались в обстановке, близкой к обычной парной русской деревенской бани. Такое ощущение возникает здесь у каждого, кто путешествует с севера на юг, особенно если на севере уже зима, а в тропиках вечное лето.

Нас встретили работники посольства, привезли домой, снабдили на первое время напитками и продуктами. И новая жизнь началась.

Моя подготовка в Центре к этой поездке длилась около девяти месяцев, и вот теперь я на месте, впервые вышел в поле разведывательной деятельности, наступило время на практике применить те теоретические знания, которые были получены мною во время учебы.

С первых же дней пребывания за границей я понял, что скрыть принадлежность к разведке от советских граждан, работая в посольстве, невозможно. Твои «чистые» коллеги («чистые» — не имеющие отношения к КГБ и ГРУ) знают или скоро узнают о тебе все. Ты учился или работал с ними, а затем на некоторое время исчезал — этого уже достаточно для правильного вывода. Ты появился откуда-то со стороны. Невозможно также тайно пробраться в помещение резидентуры, а бывать там надо часто, почти каждый день. Вся переписка разведки совершенно секретна. Знакомиться с ней, готовить информацию, оперативные отчеты в общих служебных помещениях запрещено. Есть еще много признаков, по которым пытливый взгляд определяет, кто есть кто. До тех пор, пока разведки мира используют посольские прикрытия, полностью избежать этого невозможно.

С чего начинать? Видимо, такой вопрос возникает перед каждым молодым разведчиком, впервые оказавшимся в разведываемой им стране. Надо заводить знакомых как среди местных граждан, так и среди иностранцев. Это необходимо вне зависимости от поставленных перед разведчиком задач. Чем шире круг знакомых (в разведке эта категория лиц называется нейтральные и полезные связи), тем успешнее разведчику вести поиск нужных возможных будущих источников информации. Несколько легче скрывать от местной контрразведки и разведок противника направленность твоих устремлений и интересов.

Где приобретать знакомых? В этом вопросе также не должно быть у разведчика больших сложностей. Будучи по характеру человеком общительным, коммуникабельным, он должен искать их везде, используя любую возможность вступить с иностранцем в контакт. Это и приемы в посольствах, и посещение общественных мест, даже посещение магазинов и местных рынков. Вот когда разведчик ищет контакт с конкретным человеком, здесь сложнее, так как надо знать, где бывает твой объект заинтересованности, где проводит свободное время, даже в каком магазине он покупает продукты.

Бирма в то время особым выбором мест, где можно было бы познакомиться с интересным человеком, особенно не выделялась. Обычная азиатская страна. Рангун представлял собой небольшой, по сравнению с иными столицами, город. Было в нем несколько кинотеатров, но иностранцы туда не ходили, так как фильмы шли только на бирманском языке, обстановка там была спартанская — деревянные скамейки, как в нашем захудалом деревенском клубе. Был один плавательный бассейн, он обслуживал только европейцев, яхт-клуб тоже был только для избранных — членские взносы большие, и надо уметь ходить под парусом. Работало несколько китайских ресторанов, это уже что-то, а главное, там готовились очень вкусные экзотические блюда. Но если в этих ресторанах появлялся европеец в компании местного гражданина, они сразу же привлекали к себе всеобщее внимание, а это шло вразрез с инструкциями. В рестораны в Рангуне и приходилось ходить большими шумными компаниями. Но в такой обстановке было очень трудно вести свое дело. Был в городе и один зоопарк, он сам по себе являлся, как и во многих азиатских странах, достопримечательностью.

Вот там, безусловно, легче было заводить знакомства с посетителями и встречаться с информаторами. А в общем-то для работы, как видно, было мало полезных мест, но надо было вертеться. Я выбрал самые подходящие, на мой взгляд, места — приемы в посольствах, яхт-клуб, бассейн, посещение вечеринок и частных приемов у друзей. И оказался прав. Все, что впоследствии мне приходилось делать, я делал там, и достаточно успешно.

Бирма тогда еще оставалась оазисом прекрасной дикой природы. Круглый год бурно цвела и благоухала тропическая растительность, не было крупных промышленных предприятий, отравляющих все вокруг — и воздух, и землю, и воду. Чистые и опрятные, не лишенные чувства собственного достоинства, бирманцы неспешно трудились над решением извечной проблемы — выжить, накормить своих детей и стариков. Природа была милостива к ним — она щедро дарила рис (страна входила в число ведущих его поставщиков на мировой рынок), гивеи в изобилии давали сок, и натуральный каучук скапливался на складах торговцев, чтобы уплыть затем на Запад.

Словом, премьер-министр У Ну, который в ту пору был у власти, худо-бедно справлялся с проблемами своей страны, народ не голодал. Бирма кормила рисом Азию и

других голодных и страждущих, спокойно в стране развивалась промышленность, торговля.

Но над горизонтом уже замаячил «Невинный социализм». Этот термин, придуманный нашими острословами, по сути дела, обозначал некую разновидность социализма азиатского образца. Эта модель, изобретенная советскими мыслителями из агитпропа и борцами за счастье народов всего мира, и была навязана ими генералу Не Вину — отсюда и «Невинный социализм». К чему этот эксперимент привел, я насмотрелся в Бирме вдоволь.

Генерал Не Вин пришел к власти посредством военного переворота. Национализация коснулась всего и вся, даже мелкого лавочника с его переносным лотком. В стране обострилась политическая и этническая борьба. Противостояние охватило не только военных и гражданских, но раззадорило и коммунистов. Борьба «Белого» и «Красного» флагов продолжается уже несколько десятилетий. И как результат неумелого, грубого вмешательства со стороны Бирма, ныне Мьянма, разорена. Дочь национального героя Аунг Сана все еще борется с военными, защищая демократические ценности. Борьба, борьба до конца и без конца. Мне искренне жаль эту прекрасную страну, ее хороших людей.

В этом благодатном месте Земли только два сезона — сухой с октября — ноября по апрель и дождливый — с мая по сентябрь. В сухой период ярко светит солнце, все бурно цветет. В период дождей, или, как его еще называют, муссонов, идут дикие тропические ливни, стена воды низвергается с небес на землю, заливая все вокруг — дороги, дома, поля, леса. Случаются и сильные грозы.

В центре Рангуна есть несколько озер, окаймленных парками с густой растительностью и виллами богатых людей. Самое крупное озеро, Инья-Лэйк, простирается извилистым зеркалом на несколько километров, его ширина — от нескольких сот метров до двух километров, глубина — до пяти метров. Озеро славится необузданными по силе и переменчивыми по направлению ветрами. На его живописном берегу разместился международный яхт-клуб «Рангун сэйлинг клаб».

Будучи морским офицером и имея навыки управления шлюпкой под парусом, я решил, что смогу освоить местные яхты и добьюсь неплохих результатов в соревнованиях под парусом. К счастью, мои предположения оправдались, и довольно скоро я стал одним из лидеров в парусных гонках, что, в свою очередь, принесло мне уважение и авторитет среди членов клуба, а нужно сказать, что ими были зажиточные местные граждане, колонисты-англичане, ирландцы, выходцы из других стран, постоянно живущие в Бирме, а также дипломаты и бизнесмены. Яхт-клуб — одно из лучших мест в Рангуне для отдыха и занятия спортом.

Однажды прекрасным солнечным днем, путешествуя по озеру, я обратил внимание на несколько странное поведение двух человек, находившихся на борту яхты довольно далеко от берега. Человек, управлявший парусом, явно нервничал и допускал ошибки, лодка кренилась то на один, то на другой борт или становилась против ветра, теряя ход.

Я подошел к яхте и спросил, не могу ли чем-нибудь помочь. В это время ветер успокоился, его направление стабилизировалось, и обстановка на озере улучшилась. Управлявший яхтой человек, а им оказался советник французского посольства Роже Фабре, ответил, что у них все в порядке и они сами доберутся до берега.

Я пожелал им приятного плавания и отошел от их яхты. К моему удивлению, Фабре вместо того, чтобы двигаться в сторону клуба, повел яхту дальше, в центр озера. Через какие-то пятнадцать — двадцать минут ветер заиграл с новой силой, налетел крепкий шквал, и яхта француза перевернулась, вернее, она легла на парус, а ее корпус погрузился в воду. На поверхности воды яхту удерживали только две пластиковые канистры, расположенные в носу и на корме лодки. Незадачливые яхтсмены барахтались в воде, цепляясь за корпус яхты, волны периодически накрывали их с головой.

Быстро подойдя к терпящей бедствие яхте, я встал носом против ветра, что позволило мне дрейфовать вместе с ней, и предложил Фабре помощь. Оба купальщика выглядели испуганными и растерянными, они никак не ожидали от природы подобных дерзостей и явно не знали, что делать. Напарник француза спросил, не смогу ли я доставить его на берег. Подтянув его в свою яхту, я порекомендовал Фабре не нервничать, крепче держаться за корпус лодки, заверив, что яхта не утонет, а я сейчас же вернусь в клуб и пришлю к нему спасателей. Дело в том, что, по правилам клуба, яхтсмен, потерпевший любую аварию, должен был оставаться на месте вместе с яхтой до прибытия клубных спасателей. Поэтому, зная, что Фабре умеет плавать и только ужасно боится водяных змей, я спокойно оставил его на воде в компании поверженной им же яхты.

Возвратившись в клуб без происшествий, хотя ветер стал уже более сильным, я направил к Фабре спасателей, а спасенному предложил сухое клубное полотенце и пригласил его в бар. После нескольких порций виски компаньон Фабре успокоился, расслабился, оказавшись очень интересным собеседником. Он сказал, что всегда уважал русских (как выяснилось, Фабре успел сообщить ему, что я сотрудник советского посольства), ценил в них доброжелательность, искренность, готовность всегда помочь человеку в беде.

Я представился, извинившись за то, что все произошедшее не позволило мне сделать это сразу. Мой собеседник был намного старше меня. Несмотря на то что на нем были только шорты и спортивная рубашка, выглядел солидно, всем своим видом и манерами внушая уважение.

Собеседник, улыбнувшись, заметил, что вряд ли бы в той обстановке запомнил мое имя, его главной заботой тогда было ухватиться за что-нибудь плавающее, а единственным желанием — скорее очутиться на твердой земле.

Мой неожиданный знакомый назвал себя — Рене Миле, новый посол Франции в Бирме. Он еще не вручил верительные грамоты президенту страны и поэтому был пока как бы неофициальное лицо. Миле рассказал, что перед второй мировой войной был послом Франции в Польше. В связи с оккупацией немцами Варшавы он нелегально перешел на советскую территорию и был арестован русскими. Провел какое-то время в советской тюрьме, а затем, когда недоразумение было улажено, выехал в Англию и позднее присоединился к де Голлю.

Миле, как он сказал, был близким другом и сторонником де Голля, пользовавшимся его поддержкой. Прибыв послом в Бирму, он намерен был установить тесный контакт с советским посольством. Я, по его словам, оказался, к счастью, первым русским, с которым он познакомился на бирманской земле, да еще при таких необычных обстоятельствах. Миле всячески старался уверить меня в том, что он уважительно относится к великой России, к нашему народу и не помнит зла за инцидент на польско-советской границе.

Наша беседа продолжалась достаточно долго, а спасатели все еще не вытащили беднягу Фабре и его яхту из озера. Миле попросил, если это не затруднит меня, довезти его до французского посольства, что я и сделал с большим удовольствием. Прощаясь, он еще раз поблагодарил за помощь и выразил надежду, что наше знакомство получит дальнейшее развитие. Я, со своей стороны, подчеркнул, что благодаря этому случаю на озере мне удалось встретиться с очень интересным человеком, имеющим такую сложную судьбу и богатый жизненный опыт.

Надеюсь, не нужно убеждать читателя, что, спеша на помощь послу, я в тот момент ни на секунду не задумывался о своих профессиональных интересах. Вместе с тем я бы погрешил против истины, если бы сказал, что не соотнес это знакомство с моими профессиональными обязанностями. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло.

Рассказывая о происшествии на озере, я хотел подчеркнуть, что разведчик не имеет права упускать любой случай и должен использовать сложившиеся обстоятельства в своих интересах, в интересах своей службы. Знакомство с послом Франции позволило мне легко и ненавязчиво расширить круг знакомств в дипкорпусе, среди высокопоставленных служащих бирманского правительства, посодействовать укреплению франко-советских связей на уровне посольств. Миле регулярно приглашал меня с женой на все официальные и небольшие, но важные по значению приемы в посольстве и своей резиденции, в поездки по стране. Ничуть не похваляясь, могу сказать, что к получению таких возможностей стремится каждый разведчик.

Уже через две недели после прибытия в страну я получил на связь агента из местных граждан. Он занимал невысокое положение в своем учреждении, но передавал нам информацию, которая освещала контакты американцев с местным правительством. Деятельность американцев в любой стране представляла для нас интерес, США — это ГП (главный противник), противостояние США и СССР — это забота разведки. Так я приобщился к основной нашей теме — работа против ГП.

Получив агента на связь, я сразу же погрузился и в новые заботы. Нужно было подбирать места, где можно встречаться с этим агентом, нужно готовить для него задания, проводить первичную обработку и анализ полученной от него информации, стараясь косвенно перепроверить ее через другие источники, и уж затем готовить сообщения о работе с агентом в Центр.

Тут у меня на первых порах были сложности, поскольку я еще не успел как следует познакомиться с Рангуном, где предстояло работать, изучать подходящие для встреч места, опасные, с точки зрения обеспечения конспирации связи, районы города. Все пришлось постигать в ходе работы. Помогали товарищи по профессии, уже работающие в стране.

Спустя какое-то время, освоившись, я получил на связь второго агента. Хлопот и забот, естественно, прибавилось, тем более что человек занимал солидное служебное положение, информация, поступающая от источника, всегда интересовала Центр.

Но вместе с дополнительными хлопотами у меня появилась уверенность, что из меня получается разведчик, я могу, и довольно грамотно, руководить работой источников информации. В общем-то моя практическая разведывательная деятельность пошла успешно. Я установил хорошие личные отношения с агентами, проявляя о них заботу. Они были совершенно разными по характеру и взглядам на жизнь людьми, разными по возрасту. Но я нашел подходы к ним. И результаты не замедлили сказаться, увеличился поток и качество поступающей информации. Это отметил и Центр.

Жизнь советской колонии в Бирме проходила активно и интересно. Здесь собрались в основном еще молодые люди, жилищные условия у всех были почти одинаковы, мы жили по одной-две семьи в отдельной арендуемой вилле, часть людей проживала на территории посольства. Все увлекались спортом. В свободные часы играли в волейбол, теннис, посещали бассейн. Для удобства командированных специалистов работала столовая. Многие семейные, проживавшие в городе, на обед приезжали в посольство. Это избавляло хозяек от готовки пищи в дневные жаркие часы. Кондиционеры воздуха были только в спальных комнатах.

Свою оторванность от страны, родных и близких мы старались компенсировать совместными семейными вечерами в складчину, на них мы танцевали, пели любимые наши песни. Дети, а они были у большинства семейных, присутствовали на таких вечерах, правда, вместо танцев они предпочитали вечерний прохладный бассейн. В центре таких вечеров почти всегда были Вадим Иванович и Танечка Даниловы (Данилов был представителем ССОД в Бирме), Саша и Валя Развины (Саша являлся вторым секретарем посольства), Володя и Таня Титовы (Владимир преподавал в местном технологическом университете), Дмитрий и Зоя Хреновы (Дима был специалистом на строящейся ГРЭС на севере Бирмы). Все с большим удовольствием слушали песни Вали Развиной и подпевали ей. Иногда такие вечера проводились у кого-то на вилле. Частыми гостями на них были наши друзья из братских социалистических стран — Венгрии, Польши, Чехословакии, ГДР, Югославии и др. А ведь друзья-то действительно были. Где они все сейчас? Вспоминают ли наши добрые встречи?..

Словом, жили мы дружно, весело, не было склок и скандалов, зависти и обид. Позже я не раз вспоминал этот хороший коллектив. Не знаю, получилось ли так потому, что для нас это был первый заграничный коллектив, первая командировка, или просто счастливо сложилось, что в одном месте собрались хорошие люди.

Организатором всей нашей жизни был посол Андрей Мефодиевич Ледовский. Ранее он работал в Китае, потом в ЦК КПСС. Он любил решать какие-нибудь хозяйственные вопросы на обширной территории посольства (вилла посольства — большой двухэтажный дом и земля принадлежали, кстати, бывшему главе правительства Бирмы У Ну). Так вот, однажды Ледовский, озабоченный вопросом благоустройства, распорядился обнести газоны небольшими деревянными ажурными заборчиками, высотой тридцать — сорок сантиметров. Через день-два, совершая свой ритуальный утренний обход в сопровождении завхоза и садовника, он увидел результат своего предыдущего указания и удивленно спросил завхоза: «Кому пришла в голову нелепая мысль поставить здесь такие заборчики и сотворить кладбище?» На удивленный ответ хозяйственника, что это он, посол, велел позавчера так сделать, Андрей Мефодиевич невозмутимо заявил: «Убрать».

Проводя работу с агентурой, находящейся у меня на связи, я продолжал активный поиск новых источников информации как среди иностранцев, так и бирманцев. Уже на протяжении нескольких месяцев я вел изучение одного крупного правительственного деятеля Бирмы. Свои действия не форсировал, продвигаясь шаг за шагом. Встречи проходили как в доме объекта, яхт-клубе, а он был его членом, так и на различных приемах.

После установления хороших личных отношений я стал приучать Дана (так именовался бирманец в переписке с Центром) к тому, что интересуюсь вопросами его профессиональной деятельности. Вопросы и момент их постановки я тщательно продумывал, чтобы не вызвать отрицательной реакции с его стороны. Дан охотно включался в такие беседы. Затем я попросил моего друга изложить свое мнение по интересующей проблеме письменно. Он воспринял эту просьбу спокойно и стал готовить письменные сообщения. В конце концов я подвел Дана к мысли, что проще передавать мне документы. Он сам однажды заявил, что для него легче и удобнее показывать мне некоторые документы, чем делать из них выписки. Это было то, что надо, и работа заметно оживилась.

Любая разведка использует несколько основ привлечения объекта своего внимания к сотрудничеству. Наиболее распространенными являются идеологическо-патриотическая; материальная и основанная на компромате, на допущенных объектом нарушениях этического или морального характера.

Методы работы также различаются — это и постепенное втягивание в сотрудничество; вербовочное предложение в лоб, когда объекту делается прямое предложение работать с той или иной разведкой неожиданно, естественно, после кропотливого изучения человека. Есть и другие методы.

Каждый разведчик волен выбирать, ориентируясь на характер сложившихся отношений с объектом своего внимания, как ему действовать в той или иной ситуации. Важно до минимума свести шанс отказа человека от работы с разведчиком. Но, естественно, и такие случаи бывают, здесь, как и в любом деле, бывает брак или недоработки.

Мне удалось успешно завершить привлечение к работе со своей службой этого высокопоставленного чиновника правительства Бирмы, и оно продолжалось долгие годы, до ухода нашего помощника на пенсию.

Занимаясь американцами, я постоянно искал возможности познакомиться с их представителями, использовал любой шанс. Мне удалось проникнуть в закрытые клубы, где веселились и отдыхали технические сотрудники западных посольств. Конечно, появление такого представителя в таких местах не вызывало восторга у служб безопасности этих посольств. Но как я отмечал ранее, уровень знания английского языка позволял мне скрывать свое славянское происхождение и тем самым избегать в течение какого-то времени расшифровки перед окружением, что среди них появился русский. Ну, а когда дело доходило до признания, что я советский дипломат, эта новость вызывала на какое-то время шок среди моих новых знакомых. Затем спиртное и веселая музыка делали свое дело, шок проходил, и люди забывали, что среди них есть чужой. Но все же я отмечал, что нет-нет да скользнет в мою сторону настороженный взгляд. И мне часто приходилось отступать с завоеванных позиций.

Вращаясь среди американцев, я часто выходил на коллег по профессии, на сотрудников ЦРУ США. Это, пожалуй, было естественно, так как и им хотелось посмотреть своими глазами на противника, пощупать его в словесной баталии и просто почувствовать, чем он дышит и чем интересуется. Ну и, конечно, лучше принять возможное скрытое нападение на себя, чем допустить такое наступление на неподготовленного психологически, «чистого» своего дипломата. Так рассуждали и мы, идя на контакты с известными нам разведчиками США, стран Европы и Англии.

Сотрудники ЦРУ США в подавляющем большинстве были подготовленными, образованными и общительными людьми. Встречи с ними были приятны, но не более, так как пользы от таких встреч ждать не приходилось. Правда, всегда где-то шевелилась надежда, а вдруг…

Среди моих первых контактов из этой категории знакомых хотел бы отметить Сержа Таубэ. Человек с русскими корнями, умный, агрессивный собеседник, он в свое время якобы стал резидентом ЦРУ в Москве. Вторым был Бернард Дэамброзио, мы его звали Майк. Мы уже общались семьями, понимая взаимную бесперспективность какой-либо профессиональной удачи, но, встречаясь, тем не менее находили даже какое-то удовлетворение в наших человеческих контактах. Позднее Майк был резидентом ЦРУ в Индонезии. И третьим был Ральф Катрош. Через несколько лет я встретил его в Малайзии, он был там резидентом ЦРУ.

Были, естественно, и другие знакомые и даже друзья среди американцев в Бирме. По вполне понятным причинам я не буду подробно говорить о них, чтобы не навлечь на их головы, не дай Бог, каких-либо хлопот и неприятностей, хотя мы сейчас ходим в партнерах. Как говорится, Билл является близким другом нашего Бориса. Но дружба дружбой, а, как гласит старая русская пословица, табачок врозь. Американцы открытые, приятные в общении ребята, у наших народов есть много общих черт характера, и не надо больше открытой вражды, хватит Вьетнамов и Афганистанов. Уж больно кровавые были эти бани.

Между ведущими разведками в то время существовало, по моему убеждению, некое неписаное и даже не обсуждаемое вслух джентльменское соглашение — не делать друг другу пакостей, не наносить физического ущерба разведчику противника, не говоря уж об устранении слишком активного противника с лика грешной Земли.

Иногда разведчику намекали его коллеги с другой стороны, что они видят его повышенный интерес к конкретному лицу. Чаще всего они просто убирали из страны этого несчастного, ничего не подозревающего человека, а разведчику сообщали, что такой-то их гражданин внезапно «захотел» уехать домой. Такие случаи были и в моей практике. Я делал невинный вид и спрашивал собеседника: «А что это за гражданин, что это вдруг он поехал домой, я такого гражданина вроде бы и не знаю». Мы в этот момент понимали отлично друг друга. Ведь они могли оказаться в подобной ситуации.

Конечно, ЦРУ США могло испортить мне настроение еще в Бирме и позднее, но, опасаясь ответных подобных мер с нашей стороны, не шло на такие шаги. Хотя надо признать, что в восьмидесятые годы они стали действовать нагло и беспардонно. Не отставали от них англичане и европейцы. А мы уже скромно опускали глаза и объясняли сами себе, что уж мы-то не скатимся к пошлым, негуманным приемам и действиям. И получали за это и по второй щеке, хотя наша адекватная и решительная реакция быстро бы поставила противника на место. Но руководство службы проявляло вялость и скованность. А на самом верху господствовало уже «новое мышление».

В наше маленькое посольство в Бирме довольно часто наведывались высокие гости из Москвы. Был Анастас Иванович Микоян — первый зампред Совмина, министр внешней торговли СССР. Мне запомнилась устроенная им серьезная выволочка нашей службе безопасности, когда в его резиденцию во дворце Не Вина проник местный армянин, богатейший человек в Бирме и близкий друг главы государства генерала Не Вина. Микоян обвинил наших сотрудников КГБ в потере бдительности. А что они могли сделать, если бирманский армянин, по-моему, единственный армянин на всю Бирму, был вхож везде и, приехав к генералу, посчитал возможным заглянуть и к соотечественнику — армянину из Советского Союза. Он же не знал, что высокий советский гость не желает общаться с посторонними, а таковым он себя во дворце Не Вина не считал.

Бывал у нас и Фирюбин. Будучи замминистра иностранных дел, он курировал Бирму, следил за тем, как развивается социализм в этой стране.

Наибольший интерес в резидентуре, а затем и в посольстве вызвал приезд к нам Ивана Ивановича Агаянца. Генерал, разведчик, начальник управления КГБ, вызвал восхищение и уважение не только у посвященных, но и у всех сотрудников посольства своим мягким, обходительным характером, вежливостью и прежде всего обширными знаниями в области политики, экономики и в общественных областях. Он выступил перед нашими гражданами, работавшими в Бирме на разных объектах, рассказал о текущей политике, обстановке в мире и дома. В резидентуре он сидел в прокуренной комнате с утра и до позднего вечера, побеседовал с каждым сотрудником разведки. Зная, что у Агаянца удалено одно легкое, разведчики прекратили курить в его присутствии, но духота в помещении сохранялась. Ивану Ивановичу, мы это видели, было нелегко, но он старался быть на высоте. Встречи с такими людьми остаются в памяти на долгие годы.

Наступил очередной Новый год в тропиках. Если дома о приближении этого самого доброго праздника говорит сама природа — снег на улице, морозы, то в Бирме явным признаком зимы было постоянно чисто-голубое, глубокое небо над головой. Вся колония страны Советов дружно готовилась весело встретить это событие. Постоянными нашими гостями были братья из соцстран. У нас появлялась большая елка из Москвы, ее наряжали и дети и взрослые. Столы и елка устанавливались под большим навесом прямо на центральной лужайке посольства. Иллюминацией служили не только разноцветные лампочки и прожектора, но и огромные яркие звезды и, если повезет, луна.

Веселое, шумное застолье продолжалось, как обычно, до самого утра, ведь нужно было услышать и бой курантов с Красной площади, а звонили они у нас из-за разных часовых поясов в 4 часа утра.

Помню, в один из таких праздников весело погулявший за праздничным столом бедолага не набрался сил, чтобы пойти домой, а прикорнул прямо за столом. В этом ничего плохого не было, но он не учел местные обстоятельства. Утром голодное воронье набросилось на остатки пиршества, их не смущал спящий человек, но почему-то привлекла блестящая его лысина. Несколько ворон умудрились стукнуть своими клювами по темечку отдыхающего. Тот не смог вынести такой фамильярности, быстро проснулся и удалился с поля пиршества пернатых. Следы их атаки еще долго маячили на голове пострадавшего, вызывая шутки окружающих.

Я уже хорошо освоился в Бирме, обзавелся широким кругом всевозможных связей и контактов, хорошо, даже досконально знал город и пригороды, освоил агентурную работу и познал радость успеха в вербовочной работе. В общем, как мне казалось, становился настоящим полевым разведчиком.

Я активно использовал яхт-клуб. Добившись успехов в парусных регатах, хорошо познав озеро Инья-Лэйк и розу ветров над ним, я обнаглел и стал бить постоянных фаворитов гонок — англичан и местных бирманцев. Это повысило мой авторитет в клубе среди его постоянных членов, я считался своим человеком. То, что я русский, все давно забыли, я был равный среди равных. Тут, видимо, уместно вспомнить один эпизод, который произошел со мной. Как-то ко мне подсел старый и очень уважаемый в клубе ирландец. Он всегда был среди лидеров гонок, но, видимо, сказывался возраст, и англичане его теснили, иногда вырывая у него победы. Он давно жил в Бирме, был владельцем нескольких каучуковых плантаций и вел успешный бизнес, являясь богатым человеком. Ирландец заговорщическим, тихим голосом начал беседу. Оказывается, он давно наблюдает за мной, видит мое доброжелательное отношение к окружающим. Я насторожился, ожидая подвоха или обвинения, что являюсь сотрудником КГБ (для иностранцев все ведущие активный образ жизни советские граждане являются сотрудниками этого всемогущего ведомства, бывшего действительным пугалом для многих, и нужно было прикладывать большие усилия, чтобы разубедить своих знакомых, что ты не из КГБ, нет у тебя в кармане пистолета, как и нет злых помыслов, кроме искреннего желания быть в хороших отношениях). Но ирландец шел к другому. После нескольких порций виски (угощал он) и теплых ненавязчивых комплиментов он достал из кармана толстую красивую тетрадь-книгу и торжественно объявил, что хочет подарить мне свое достояние — подробное описание всех ветров на озере по сезонам. Он вел эти записи в течение многих лет, хорошо все изучил и теперь желает видеть во мне своего преемника, лидера в гонках на озере. Он стар, а я молод и могу, должен бить англичан в их самом любимом виде спорта — парусных регатах, — заявил старик. Я немного опешил, но, видя, что слова ирландца исходят от чистого сердца, а его желание посрамить англичан в Рангуне настолько велико, что старческие глаза, обычно мутноватые, в эти минуты блестели, с благоговением принял дар и поклялся выполнить завещание. И я выполнил его.

Мы стали близкими друзьями. Я часто бывал в его богатом доме, где собирались званые гости, и круг нужных для меня людей значительно пополнялся. Приобретенные здесь знакомства помогали мне и позже, уже в других странах Азии, так как деловые люди есть везде, а человеческие отношения и доверие ценятся повсюду одинаково — очень высоко.

В Бирме мой сын пошел в первый класс. Это было большим событием в нашей семье. Жена прилагала огромные усилия, чтобы уберечь нас от распространенных везде в Азии вирусных болезней. Она постоянно все мыла с мылом: и фрукты, и овощи, и руки сына — и все окатывала кипятком. Мы с сыном в это время старались не попасть ей под руку. Ее старания дали положительный эффект — никто из семьи не заболел желудочными инфекциями и через четыре года мы здоровыми вернулись домой.

Огромную помощь оказывала Лида (моя жена) и в обхаживании моих званых гостей. Ее кулинарные способности, умение мягко вести беседу и вовремя уйти из комнаты, когда начинался мужской разговор, творили чудеса, знакомые охотно шли на развитие отношений, с удовольствием сидели допоздна под крышей нашего дома.

А на моего друга — французского посла — она произвела неизгладимое впечатление. Он был всегда очень любезен и галантен с ней. Если он куда-нибудь меня приглашал, то неизменно подчеркивал, что хотел бы видеть и Лиду. И мы бывали почти на всех приемах во французском посольстве, вместе ездили в рискованное путешествие на небольшом пароходике вверх по реке Ирра-вади. Во время одного похода нас обстреляли повстанцы, но обошлось без жертв. Посол позже шутил, что нас обстреливали коммунисты партии «Красного флага», но так как на борту были советский коммунист и Лидия, они в нас не попали, а просто попугали. И пугали они не русских, а только французов и американцев, также находившихся на борту парохода.

Лидия, проявляя свой характер, решила не отставать от меня и в яхт-клубе. Она упорно осваивала премудрости вождения яхты, периодически отправляясь в одиночное плавание. Но однажды произошел конфуз. Лида решила одна походить под парусом. Ветер был умеренный, и она спокойно вышла в «море». В это время готовилась гонка. И когда был дан старт гонщикам, ее яхту внезапно сильным порывом ветра вынесло на пространство перед стартовавшими яхтами. Жена, будучи человеком упрямым и не робкого десятка, несмотря на крики гонщиков: «Отпускай шкоты, ложись в дрейф», тянула шкоты на себя и неслась поперек курса гонки. Затем, при очередном порыве ветра, почувствовав, что яхта перевернется, нырнула в воду. Когда это совершилось, она подтянулась на руках и села на корпус яхты, ожидая спасателей.

Я, как участник гонки, взял удачный старт и, набрав скорость, полетел вперед. Заметив, что от берега отошли спасатели, крикнул жене, чтобы она хорошо держалась за корпус яхты, я обошел ее и пошел дальше. Несмотря на «озеркиль» яхты моей жены, эту гонку я выиграл. Меня поздравили другие гонщики, отметив, что я из-за неприятного обстоятельства не сошел с дистанции. А это было чрезвычайно важным, так как я завершал целую серию гонок и сдаваться мне было нельзя.

Жена благополучно выбралась из озера с помощью спасателей, на меня не обиделась за то, что оставил ее в сложной ситуации, считая, что спортивная честь семьи превыше всего. Но после этого случая не решалась отправляться в одиночное плавание. Честь семьи котировалась теперь в клубе еще выше, и мы какое-то время были героями дня.

Лидия, будучи психологом по образованию — она закончила психологическое отделение философского факультета МГУ им. Ломоносова, — помогала мне в изучении обстановки вокруг нашей семьи. Она обратила внимание на организацию работы американских дипломатов на своих приемах в посольстве. Все дипломаты, «чистые» и сотрудники ЦРУ, их жены не оставляют без внимания советских представителей. При появлении нашего человека на приеме к нему тут же подходит американец или американка, развлекает беседой и ненавязчиво выясняет его установочные данные (где родился, где учился, где живет и работает) и цель приезда в страну. Чувствуя, что собеседник устал от расспросов данного лица, его заменяет другой, и так весь вечер.

Как-то, находясь на небольшом частном приеме, жена обратила внимание, что один американец уж очень настойчиво выясняет у нее подробности моей жизни до Бирмы. Беседа велась на английском языке, и Лида решила, уловив момент, когда собеседник отвлекся на секунду, предупредить меня о навязчивости американца. Она хотела шепнуть мне на родном русском языке эту новость, но что-то ее остановило. И, как оказалось, не зря. Через несколько минут в новой сложившейся беседе, когда к ним подошел еще один человек, американец вдруг заговорил на чистом русском языке. И Лида поняла, в какую ситуацию она могла попасть, если бы американец услышал ее предупреждение мужу о его навязчивости. Нужно всегда учитывать возможность знания кем-то из иностранцев вокруг вас вашего родного языка.

Бирманские спецслужбы не проявляли большой активности в работе против советских граждан и разведчиков. Они ограничивались в то время обычными своими приемами, обставляя посольство и подозреваемых в ведении разведки лиц агентурой из местных граждан. Эти агенты старались фиксировать, кто приходит в посольство или посещает того или иного советского гражданина. Американское ЦРУ и английская СИС внедряли технику подслушивания в наши помещения, глазами бирманцев стремились контролировать наши контакты с местными и иностранными гражданами. Любой разведчик, не обязательно российский, должен всегда учитывать это обстоятельство в своей работе за границей.

Однажды посол Франции пригласил меня после яхт-клуба к себе в резиденцию. После всевозможных протокольных и чисто дружеских изысков, после нескольких порций холодного, со льдом, виски он приступил к беседе. Выяснилось, что генерал де Голль недавно побывал с визитом в Москве. Генерал остался очень доволен оказанным ему теплым приемом у нас дома, развитием и углублением франко-советских отношений. В этой связи наш друг Миле также хотел бы провести серию встреч в Бирме, правда, не на таком высоком уровне.

Я передал пожелания посла Франции нашему послу Ледовскому, и вскоре несколько совместных мероприятий состоялись. Один вечер советско-французской дружбы был организован в резиденции Ледовского. На нем почти в полном составе присутствовали сотрудники французского и нашего посольств. Вечер прошел удачно, весело, были выступления наших посольских певцов и певиц, а посол Франции показал, как он пел русские песни в нашей тюрьме и за обедом, уже в Париже, в присутствии генерала де Голля.

Ответный вечер, проведенный в резиденции французского посла, прошел скромнее, тише, без русской удали, но с французским шармом.

Так что мы на практике способствовали развитию советско-французского делового и дружеского сотрудничества.

Однажды в Бирму прибыли необычные и очень желанные гости — наши космонавты. Среди них была первая женщина, побывавшая в космосе, — Валентина Терешкова. Для сотрудников посольства это были радостные, приятные и хлопотные дни. Нужно было сделать так, чтобы гостям у нас понравилось.

На приеме в честь космонавтов в советском посольстве собрался весь цвет рангунского общества — правительственные чиновники, члены дипломатического корпуса и, естественно, журналистская братия.

Прием проходил успешно, космонавты были в центре внимания, купались в лучах своей славы, чему способствовал теплый, напоенный ароматом цветов и французской парфюмерии воздух Бирмы. Правда, нас — хозяев приема — немного беспокоило легкое недомогание одной из звезд приема — Валентины Терешковой. Она периодически уходила с зеленой лужайки перед зданием посольства во внутренние покои, и, когда кто-нибудь из главных гостей проявлял любопытство, интересуясь у посла или других космонавтов: «А где же героиня бала Валентина?» — Терешкову вновь выводили к публике. Она вымученно улыбалась, пыталась поддерживать светскую беседу, но было видно, что делает все это она через силу и ей совсем не до веселья.

Уже под конец приема ко мне подошел французский журналист, мы были с ним друзьями — активными соперниками на парусных регатах в яхт-клубе, и, отозвав в сторону от толпы гостей, заговорщически тихим голосом спросил, могу ли я быть с ним очень откровенным, хочу ли я помочь ему сделать большую мировую сенсацию? Я от удивления вытаращил на него глаза, не совсем понимая смысл его слов, но зная, что французы любят юмор, сострил: «Ты хочешь сейчас всенародно объявить о своей помолвке с первой в мире женщиной-космонавтом?» Жак, так звали журналиста, не смутившись ответил, что это не совсем так, но я довольно близок к цели. «Я весь вечер наблюдаю за Терешковой и пришел к твердому убеждению, что наша Валентина беременна и что через месяцев семь мир будет свидетелем рождения первого «космического ребенка», — заявил француз. Я вновь продолжил в шутливом тоне, заявив собеседнику, что хорошо знаю его как отличного журналиста, не совсем хорошего яхтсмена, так как он иногда проигрывает мне парусные гонки, но не догадывался, что он акушер, к тому же еще и предсказатель, тонко чувствующий женское состояние. Жак перебил меня, он был взволнован, напряжен, как охотничья собака, напавшая на четкий след дичи, и явно не хотел вступать со мной в шутливый диалог. Он еще раз повторил свое предложение оказать ему помощь в подготовке сенсационного сообщения, даже попытался соблазнить меня финансовым вознаграждением за содействие.

Честно говоря, быть посредником в журналистской шумихе, в мои планы на этом приеме не входило. Его я должен был использовать для расширения круга знакомых среди дипломатов, крупных государственных служащих. Мне нужно было встретиться и закрепить свои отношения с несколькими людьми, которые очень интересовали меня и, естественно, мою службу. В общем, забот было много, так как такие большие сборы интересных людей случаются не часто в Бирме. И тут, как на грех, на мою голову свалился этот француз с какой-то бредовой идеей. В посольстве среди своих людей не было и намека на мысль, что Терешкова в интересном положении.

Видя серьезность Жака, с которой он раскручивал свою идею, я понял, что француз не шутит и, не желая обижать его, зная его дотошность, пообещал осторожно все разузнать. Я высказал пришедшую мне внезапно мысль, что не исключаю, что недомогание Терешковой вызвано пребыванием ее в жарком климате Индонезии и Бирмы (космонавты прибыли к нам из Джакарты, где провели несколько дней), духотой сегодняшнего дня и т. д.

Жак не унимался, его глаза горели, руки подрагивали, он был в состоянии нервного возбуждения, ему явно не хотелось упускать возможную сенсацию. В этот момент я хорошо понимал его как журналиста. В то же время я осознавал, что если француз прав и мир действительно скоро узнает, что Терешкова беременна, то Советскому Союзу будет трудно объяснить, от кого, когда и как забеременела незамужняя женщина, побывавшая в космосе.

Меня заботила одна мысль — как удержать журналиста возле себя, не дать ему быстро и самостоятельно провести расследование и не поставить Валентину Терешкову в неловкое положение перед всем миром.

Разведчик должен всегда, в любой ситуации, оставаться разведчиком или, как в этом случае, хотя бы мужчиной, советским мужчиной, и защитить честь нашей женщины. Не дай Бог, этот француз раструбит на весь мир новость, что Терешкова беременна, а потом она не подтвердится. Французу-то ничего, а нашей милой «космической» женщине придется оправдываться.

Я заметил Жаку, что, видимо, на этой сенсации можно заработать, прославиться. Изобразив готовность сейчас же заняться расследованием этого вопроса, я предложил французу подождать меня на краю площадки, где толпились гости, а сам пошел в здание посольства, где якобы находился врач команды космонавтов.

В посольстве я встретил советника Щукина и вкратце рассказал ему о догадках французского журналиста. Наш дипломат был поражен этой новостью, он сообщил мне, что космонавты на следующий день улетают на родину и надо сделать все так, чтобы это предположение Жака не попало на страницы газет. Он посоветовал мне проинформировать о сенсационном открытии француза нашего посла — Андрея Мефодиевича Дедовского.

Вернувшись к журналисту и изобразив на лице разочарование, я сообщил ему, что врач космонавтов категорически отвергает «наше» предположение о положении Терешковой. Умышленно сказав «наше», я давал Жаку понять, что полностью присоединился к его сенсационной идее. Врач сообщил, продолжил я, что и другие космонавты чувствуют себя неважно, но, будучи мужчинами, стараются скрывать это от окружающих.

Я явно разочаровал француза и поколебал его уверенность в правоте своей догадки. Продолжая игру, я заверил Жака, что завтра с утра я приложу максимум усилий для прояснения обстановки, использую для этого жен наших дипломатов, которые находятся с Терешковой в хороших отношениях. Француз ухватился за эту идею.

Вечером после приема я встретился с послом и сообщил ему о предположении француза и предпринятых мною действиях. Ледовский, удивившись ходу мыслей журналиста, подчеркнул, что ему ничего не известно о положении В. Терешковой, и одобрил мои действия.

На следующий день космонавты благополучно отбыли домой. Все выглядели бодрыми и здоровыми, включая Валентину, немного уставшими от впечатлений увиденной экзотики тропических стран.

Через несколько дней я встретился с французом в яхт-клубе, с чувством разочарования поведал ему, что все мои расследования ничего не дали, видимо, врач команды космонавтов был прав. Это подтвердила и врач нашего посольства — общее недомогание естественно для людей, прилетающих в тропики на несколько дней из северных стран. Так что наша сенсация лопнула, подытожил я. Жак был явно разочарован, видимо, он рассчитывал, что я дам ему хоть какую-нибудь зацепку, чтобы раскрутить это явно выигрышное дело. Он продолжал убеждать меня, что прав в своих догадках, что через несколько месяцев все узнают об этой новости, но сообщит об этом не он, а кто-то другой. Я успокаивал его, подчеркивая, что не хочу разочаровываться в несо-стоявшейся сенсации дважды — сегодня и через несколько месяцев.

И действительно, через несколько месяцев появилась информация о том, что Терешкова беременна, а затем, позднее, весь мир узнал имя первого ребенка космонавтов. А я приобрел в лице Жака настоящего врага на всю оставшуюся жизнь.

Действительно, Жак оказался прозорливее многих присутствовавших на том приеме в далекой жаркой Бирме. Он своим французским чутьем, усиленным профессиональными качествами, уловил, что в организме В. Терешковой зарождается новая молодая жизнь. Даже наши врачи еще не знали, а возможно, знали, но под страхом жестких кар не говорили об этой новости, так как Терешкова была еще незамужней. Естественно, по нашим этическим нормам такое положение первой женщины-космонавтки являлось не чем иным, как земным грехом. Не говоря уже о космическом.

Словом, я потерял, возможно, настоящего друга среди французов. Если Жак прочтет эти мои сегодняшние признания, то я приношу ему самые искренние извинения за срыв принадлежащей ему по праву сенсации на международном уровне. Прости меня, Жак, я вынужден был тогда так несправедливо поступить с тобой. Но я был разведчиком, оберегал покой космонавтов, и я был мужчиной, защищал честь соотечественницы.

Между тем заканчивался четвертый год моей работы в Бирме. Я полагал, что могу быть довольным удачным стартом моей разведывательной карьеры — освоил агентурную работу (работа с людьми получалась); добился конкретных результатов в вербовочной работе (провел первую в своей жизни вербовочную беседу, и мой новый агент воспринял ее как результат долгого и полезного совместного труда); почувствовал, что могу работать по основной проблеме нашей деятельности — по ГП, «мои американцы» видели во мне друга и товарища и доверяли мне; хорошо освоил оперативную работу — проведение конспиративной связи с агентурой и перспективными разработками, проверка на наличие за собой наблюдения; приобрел опыт общения с иностранцами, мои знакомые не уходили от развития отношений со мной в неофициальной «домашней» обстановке.

Пришел срок, и мы всем семейством вернулись домой на Родину с чувством выполненного долга.

Пробыв некоторое время на Родине после возвращения из Бирмы, мы вновь всей семьей отправились в очередную командировку. Наш путь лежал в прекрасную страну — Индию.

Время, которое я проводил дома, оказалось для меня печальным — пришлось хоронить отца. В общем-то здоровый человек, умер от банальной операции по поводу аппендицита. Правда, аппендицит в какой-то момент вдруг оказался отягощенным перитонитом, и врачи не смогли спасти его. Тяжело я переживал утрату, но жизнь продолжалась, и надо было делать дело.

К нашему удовольствию, в Индии мы встретили многих своих знакомых еще по первой командировке в Бирму. Здесь уже работали Вадим и Танечка Даниловы. Вадим Иванович руководил большим коллективом ССОД. Была тут и французская пара де Бувэ. У них появился сын, прекрасный, как все маленькие дети, Гаспар. Перед Индией французы побывали в Китае и потом делились с нами своими впечатлениями об этой стране. Были в Индии и некоторые бизнесмены, которых я встречал в доме бирманского ирландца. Таким образом, задел, сделанный в одной стране, помог быстрее влиться в общественную жизнь новой для меня страны. А это очень важно, когда на новом месте есть хорошие, добрые знакомые и друзья, они способствуют быстрее, без особой раскачки, включиться в работу по освоению местной обстановки.

Индия своими масштабами, бурной, кипучей жизнью поразила меня. Наша первая любовь — Бирма была по сравнению с ней такой тихой, спокойной небольшой провинцией.

Советско-индийские отношения были безоблачными, как само сине-голубое индийское небо в сухой сезон. Индира Ганди, как и ее предшественник Лал Бахадур Шастри, твердо и последовательно выступала за развитие всесторонних отношений с нашей страной. В общем, был расцвет индийско-советской дружбы — «Хинди-рус бхай, бхой!» — «Да здравствует индийско-советская дружба!»

Правда, в самой Индии обстановка была не совсем спокойной. Уже назревала конфронтация с Пакистаном, поднимался Восточный Пакистан, но война была еще далеко впереди.

Индийский народ тепло воспринимал советских представителей, был дружелюбен и гостеприимен. И мы верили в уже сложившийся миф об особом миролюбивом, ненасильственном характере индийского общества и его культуры. Миролюбие индийского народа стало общепризнанным штампом, а хитроумные индийцы умело подпитывали это мнение, отмечает Шебаршин в своей книге «Рука Москвы».

Но когда реально сталкиваешься с индийской действительностью, то этот миф улетучивается. Индийцы ничуть

не миролюбивее и не воинственнее любого другого народа, их отвращение к насилию представляет собой интеллигентную выдумку. Жизнь в Индии жестока к тем, кого она не милует и в других странах, — к неимущим, к национальным меньшинствам, к чужакам, к слабым вообще.

Не питает отвращения к насилию и индийская политика на всех уровнях и во всех направлениях. Война для Индии такое же продолжение политики, как и для любого другого государства. Моральные устои, общечеловеческие ценности, философия ненасилия, идеи миролюбия и гуманизма никоща не фигурировали в реальной политике индийского руководства. Трезвый расчет, прагматизм, строгий учет государственных интересов — таков стержень индийской политики, замаскированный гирляндами цветов, ворохами философских трактатов. Умение индийцев добиваться своих целей не может не вызывать уважения и даже белой зависти. Так оценивал Индию, ее политику, устои, традиции Леонид Шебаршин.

Справедливость этого заключения я почувствовал на собственной шкуре с первых же дней пребывания в Индии. Здесь я познакомился с работой наружного наблюдения местной контрразведки, почувствовал «дыхание» агентуры из местных граждан. Все они следили в меру своих сил и возможностей за каждым моим шагом, за каждым контактом с индийскими гражданами и иностранцами, пытаясь выяснить и по возможности помешать моей работе и действиям. Меня часто сопровождали автомашины «наружки», когда я выезжал в город и за город. Любопытные местные граждане знакомились со мной, общались и пытались собрать нужную для кого-то информацию обо мне и моих знакомых. Шла обычная работа и жизнь, борьба разведки и контрразведки. Я понимал, что мои «друзья» из ЦРУ и СИС проинформировали местную контрразведку о своих догадках в отношении меня, о возможной моей принадлежности к КГБ.

В общем, я все больше приобретал опыт работы под неусыпным оком противника, в постоянной бдительности, продумывании и взвешивании каждого своего шага заранее. Такова жизнь разведчика.

Резидентура КГБ в Индии была больше, чем в Бирме. Руководил ее работой талантливый разведчик, энергичный, всегда полный новых идей и задумок Дмитрий Александрович Ерохин. Находясь еще в Центре, я выяснил, что Ерохин и был тем майором, из-за которого начальник отдела Старцев, как должен помнить читатель, был вынужден проводить со мной при приеме в отдел не совсем приятную повторную беседу о меньшей должности. Ерохин своей активной личной работой в «поле», нацеленной на успех, горячим желанием сделать порученное дело как можно качественнее подавал отличный пример своим подчиненным. И весь коллектив резидентуры был слаженным, четким и работоспособным механизмом, действовал уверенно и успешно, без каких-либо сбоев. Я уверен, что это была одна из лучших резидентур нашей разведки в то время, которая вела боевую, наступательную работу по всем фронтам. Успех сопутствовал Ерохину, коллектив его уважал и любил за заботу о каждом подчиненном. Но он был жестким и требовательным руководителем, и это также способствовало успешной работе всего коллектива и каждого разведчика в отдельности. Все были увлечены выполняемым делом, трусов и лентяев среди нас не было.

В подтверждение своей мысли о передовых позициях делийской резидентуры хочу привести только один факт — эта резидентура воспитала в своих рядах двух будущих начальников Внешней разведки — Леонида Шебаршина и Трубникова. А основу такой работы резидентуры заложил Дмитрий Ерохин, самый молодой в свое время генерал. Не чета Калугину.

Свою работу в Индии я начал, как и в Бирме, с заведения полезных и нейтральных знакомых и связей. Это диктовалось и активностью работы местных спецслужб. Нужно было показать контрразведке часть своих контактов, отвлечь ее внимание на мои второстепенные связи. Недооценивать возможности местных спецслужб было бы неправильно. Естественно, в повышенной активности есть свой риск, но в моем случае это объяснялось тем, что я недавно прибыл в Индию, полон энергии и желания ближе познакомиться с жизнью дружественной страны.

Я вступил, памятуя бирманский опыт, в делийский яхт-клуб. Располагался он на берегу реки и был далеко не таким прекрасным, как рангунский. Но польза от него тоже была. Позднее я, с разрешения резидента, вступил в богатый Джимхана клуб. Членами этого общественного клуба были богатые индийский граждане, правительственные чиновники всех рангов, члены дипкорпуса. Клуб действовал регулярно, его члены проводили там деловые встречи, отдыхали, занимались спортом. При клубе имелись замечательные индийские травяные теннисные корты, созданные еще при англичанах. Рекомендации для вступления в этот клуб мне дали несколько богатых бизнесменов, моих знакомых еще по Бирме. Были уже и у меня

индийские друзья. Примечателен этот респектабельный клуб был и тем, что туда не пускали машины наружного наблюдения контрразведки. Там можно было «потеряться» от наблюдения спецслужбы, так как территория клуба была очень большой. Можно было встречаться с нужными людьми без посторонних. Конечно, я далек от мысли, что спецслужбы Индии не имели там своих глаз, поэтому и не злоупотреблял гостеприимством клуба.

После того как я освоился в Дели, изучил город и его окрестности, научился подбирать хорошие маршруты по городу с целью выявления за собой наружного наблюдения и хорошие места для встреч, мне были переданы на связь два ценных агента резидентуры. Один был высокопоставленным правительственным чиновником, местным гражданином, второй — иностранным дипломатом также очень высокого ранга. Имея уже опыт агентурной работы, я поставил дело так, что поток и качество получаемой информации заметно улучшались. Резидент был доволен моей работой, качеством и своевременностью получаемой информации.

Большое внимание я уделял безопасности проведения личных встреч с агентами. Связь — самое уязвимое место в работе разведки. Любая плохо организованная встреча или мое невнимание при выходе на связь с источником информации или на месте встречи могли привести к провалу агента. Большой Дели с огромным количеством кафе и ресторанов, укромных и тихих районов позволял работать без ошибок. Но приходилось тщательно готовиться к каждой операции по связи. Обычно я выезжал на такие мероприятия заранее, за полтора часа до встречи, тщательно проверял, нет ли сзади «хвоста», и, удостоверившись, что все спокойно, шел на контакт с агентом.

При активной работе службы наружного наблюдения желательно правильно построить свои взаимоотношения с этими людьми. Ведь они также выполняют свою работу. Не следует их злить тем, что, обнаружив за собой «хвост», используя мощность своей машины, взять и уйти от них. Лучше делать вид, что ты их не видишь. Если на данное время нет встречи с источником, то можно «привести» свой «хвост» в дом к какой-то нейтральной связи. Спецслужба будет изучать этого человека, выяснять, каковы мои интересы к нему. Можно приучить «хвост» к мысли, что если я приехал по этому адресу, то буду находиться здесь долго — два-три часа, вести беседу, слушать музыку, пить виски, наконец. Побыв со мной по этому адресу несколько раз, долго карауля меня у этого дома, наружка в следующий раз может и бросить свой объект внимания, посчитав, что я опять буду здесь долго.

Продолжая агентурную работу, я не упускал из виду и свой интерес к новым источникам информации. Продолжал поиск интересных людей, могущих быть полезными для нашей службы и по другим причинам.

Как-то пришла из Центра ориентировка на одного крупного правительственного деятеля Индии. Путешествуя по Европе и общаясь с различными людьми, он произвел очень хорошее впечатление на нашего друга — агента. Этот агент на встрече с разведчиком порекомендовал советской разведке присмотреться к данному человеку с перспективой его привлечения к сотрудничеству. Такое бывает в разведывательной практике.

Ерохин вызвал меня к себе и, показав документ из Москвы, предложил заняться этим человеком. Резидентуре он не был известен, никто из действующих наших разведчиков не слышал этого имени. Взялись за дело. Через какое-то время, используя имеющиеся связи, установили место жительства и место работы объекта внимания. Да, несомненно, он представлял большой интерес для нас, тем более что по своей работе имел касательство и к нашему главному противнику. Теперь дело было за мной, нужно было установить с ним личный контакт и постараться склонить его к сотрудничеству с советской разведкой. С самого начала передо мной стояла задача ни в коем случае не засветить свой интерес к объекту ни перед местной контрразведкой, ни перед спецслужбами США и Англии. В течение нескольких месяцев я приближался к этому человеку. Мне уже удалось познакомиться с ним и встречаться на нейтральной почве. Личное общение показало, что он не уклоняется от контакта с советским представителем.

На очередном обсуждении с Дмитрием Александровичем результатов работы по Герману (так мы назвали этого человека) мы пришли к выводу, что дальше рискованно общаться с ним в обществе даже преданных ему людей, этим мы могли показать наш повышенный интерес к объекту. И было принято решение пойти на прямую вербовку «в лоб», то есть неожиданно для Германа сделать ему предложение о сотрудничестве с советской разведкой. Риск его отказа был большой, так как мы не знали его истинных политических взглядов. В то же время не было опасности, что он устроит скандал во время такой встречи и беседы, встреча должна быть один на один, без свидетелей. Он мог просто выставить меня за дверь. А мое появление возле Германа лишний раз могло привлечь внимание контрразведки. Его симпатия к Советскому Союзу и патриотизм, любовь к Индии побудили нас идти на риск. Тщательно продумав и обсудив с Ерохиным план беседы и возможное отступление, я пошел на встречу, уповая только на счастливый исход.

Встреча состоялась по задуманному сценарию, я был один на один с Германом, беседа была короткой. Я даже позавидовал его выдержке. Ни один мускул не дрогнул на его лице, хотя смысл моих слов был для него неожиданным. Он только на мгновенье вскинул глаза на меня, в них было удивление и просвечивался ход его мысли. Опустив глаза и помолчав, он вымолвил: «Ну и рискованные вы ребята». Я был весь влажный, пот струился по спине между лопаток, хотя в комнате работал кондиционер и было прохладно. Наконец, Герман вышел из оцепенения, он еще раз посмотрел мне в глаза, на этот раз в них светился огонек решительности, свет принятого решения. «Хорошо, — сказал он, вытаскивая свою визитную карточку, — вот мой домашний адрес, где проживаю только я и моя жена. Если вы такой смелый, то завтра в 24 ночи я жду вас у себя. Слуг в доме не будет, но вы должны будете появиться у меня вместе со своей женой. Все, что надо, мы обсудим завтра, а сейчас извините, я должен прийти в себя от вашего удивительного предложения». На этом встреча закончилась, и я вышел из дома. Я не помню, как оказался на улице. Взяв такси за углом, я доехал до гостиницы, где меня ждали товарищи. Я впервые проводил такую беседу и должен признаться, что потерял много воды и нервов. Такое дело не для слабонервных. Но сердце уже стучало ровнее, а в голове шумела только одна мысль: «Ты выиграл сражение, первое, но, возможно, не последнее».

Приехали в посольство, нас ждал Дмитрий Александрович. Моя физиономия, видимо, так светилась победой, что он молча пожал мне руку, а затем сказал: «Глядя на твое непобитое лицо, я вижу, что все прошло успешно».

Тут же мы стали обсуждать наши дальнейшие действия. Оговорив все детали, я поехал домой, чтобы предупредить жену о предстоящем путешествии в гости.

На следующий день меня и жену заранее вывезли в город на другой машине. Моя машина осталась возле дома, чтобы показать следящим за нами контрразведчиками, что я дома и не собираюсь никуда выезжать. В городе мы еще раз сменили машину и выехали за город. За городом легче определить, есть ли за тобой «хвост». И уже

незадолго до назначенного Германом времени встречи мы вновь въехали в город, еще раз проверились на наличие «наружки» и покинули машину в районе нахождения дома, У Лиды в те времена, да и сейчас, были пышные светлые волосы, и пришлось использовать темную накидку, чтобы не выделяться в темноте светлым пятном. До дома оставалось пройти где-то около 500 метров. И сделать это в кромешной темноте было непросто. Мы естественно опасались случайно наступить на змею или еще на какую кусачую живность, шли медленно, не создавая шума, чтобы не привлечь к себе внимания сторожей окружающих домов.

Точно в назначенное время мы без происшествий подошли к нужному дому. Дверь тихо открылась, и мы оказались в светлой приемной. Герман радушно встретил нас, познакомился с Лидой, поинтересовался, как мы добрались. Он был явно удовлетворен принятыми нами мерами предосторожности, особенно темной накидкой жены. Держался Герман с достоинством, не нервничал и внимательно наблюдал за нашим состоянием. После всей этой церемонии встречи он проводил нас в гостиную и представил своей жене. Это оказалась очень милая и красивая женщина средних лет, небольшого роста, в традиционном богатом индийском наряде — сари. Она доброжелательно встретила нас, усадила в мягкие кресла и стала угощать всевозможными сладостями. Лиде с первых же минут знакомства удалось установить с ней хороший человеческий контакт, непринужденно обсуждая всякие женские проблемы. Женщины увлеклись беседой, а Герман пригласил меня «покурить» в его кабинет.

Я не форсировал беседу, уважая восточный этикет. И Герман не торопился ставить все точки над «i». Мы обсудили международные проблемы, индийскую политику в регионе, развитие отношений между нашими странами. Наконец Герман сам подошел к главной теме. Он сказал, что хотел бы провести еще несколько встреч, подобных сегодняшней, в этом же доме, а уже потом перейти к практическим делам. Это нужно ему, чтобы присмотреться ко мне, решить для себя вопрос о целесообразности работы именно со мной. «Хотя в принципе, — подчеркнул он, — я уже принял решение. Теперь мне нужно утвердиться в мысли, что я делаю правильно». Я не возражал, молча наблюдая за ним. Да и что я мог добавить к его логичному ходу мыслей вслух. Он решал главный вопрос в своей жизни, он решался на поступок, который очень многого стоит, возможно, всего его благополучия и даже жизни. И я не мешал его рассуждениям, видя, что основное решение уже есть. Он не отказывался от сотрудничества.

Время летело неумолимо быстро. Женщины активно беседовали, над чем-то смеялись, когда мы вернулись в гостиную.

В три часа утра мы покинули гостеприимный дом, договорившись об очередной встрече ровно через неделю в то же время.

Дорога назад домой оказалась труднее, длиннее и опаснее. Вокруг была непроглядная темнота, только в южных землях ночи так густо темны. Луны не было. Первые минуты после света в помещении мы шли почти на ощупь. Напряжение всех нервов, естественное перед встречей и в ходе беседы, вроде бы спадало, но была какая-то опустошенность. Даже чувство облегчения, наступающее после выполнения тяжелой работы, пока не появилось, так как опасность встретиться с какой-то неожиданностью и провалить так трудно начинающееся дело опять напрягла все тело.

Вокруг за заборами лаяли сторожевые псы, под ногами шуршали листья и камешки, напоминая, что там же могут быть и змеи, и скорпионы. Их нам только и не хватало. Нам нужно было пешком уйти из района расположения дома Германа, чтобы никто не смог определить, если это кому-то понадобится, где мы были. И уже после этого ловить такси.

Наконец через час мы вышли к широкой освещенной дороге. И только когда сели в такси, почувствовали облегчение. Вот здесь действительно целые горы свалились с плеч. Но и на такси мы не должны были ехать к своему дому, так как таксист при необходимости мог рассказать, где он посадил нас в свою машину и где высадил. Надо было конечный отрезок пути домой опять идти пешком, тихо, чтобы не привлекать к себе внимания посторонних. И только оказавшись дома, мы действительно расслабились.

Одно дело сделано, один перевал на нелегком пути разведчика к успеху преодолен. А сколько их еще?!

Так прошли несколько встреч. Лидия даже иногда подсказывала, где нам следует выбрать обратный более легкий путь, чтобы не выходить к дороге в одном и том же месте. Мне было тяжело. А каково было ей, психологически не подготовленной к таким экспериментам? Но она не жаловалась на тяготы разведывательной жизни, стоически все переносила и шла вперед по пути жены разведчика. Сама же согласилась помогать мне, как говорится, терпи, казак, атаманом будешь.

На одной из последних таких необычных, но приятных из-за общения с хорошими людьми встреч произошел опасный, на мой взгляд, инцидент. Где-то около двух часов ночи в дом Германа неожиданно прибыл курьер из президентского дворца. Мы в это время все уже находились в гостиной, пили чай. Герман, как всегда, был невозмутим, а я напрягся, так как этот неожиданный визит мог повлечь за собой последствия. Хозяин дома проводил курьера через гостиную в свой кабинет. На ходу он взял у него запечатанный конверт, а проходя мимо нас, бросил курьеру, что это его дорогие гости из Швеции. И все. Через минуту они вышли, и курьер уехал.

Герман был спокоен, в присутствии женщин он сказал, что это обычный посыльный, он вряд ли обратил какое-то внимание на иностранцев в доме, так как в этом ничего необычного нет. На мое замечание о том, походим ли мы на шведов, Герман с улыбкой ответил, что Лидия яркая блондинка, поэтому он и назвал ее шведкой. А для посыльного Швеция — это где-то далеко в снегах, важно, что не США или Англия. Вот если бы он назвал нас американцами или англичанами, то у посыльного могло это отложиться в памяти, а нейтральная Швеция вряд ли задержится в его голове. Позднее я выяснил у Германа, что эта неожиданная встреча с посыльным в его доме какого-либо интереса или расспросов не вызвала.

Посыльный забыл о ней, выйдя из дома.

Этот случай помог мне ускорить перевод наших встреч с Германом в город, и плодотворное сотрудничество продолжалось еще много лет.

Нервная, напряженная работа требовала разгрузки, снятия стрессов и получения положительных эмоций. И благодатная, прекрасная Индия и ее природа предоставляли нам такие возможности. У нас с Лидией были прекрасные друзья, среди них Милочка и Вениамин. Веня был старшим по положению в резидентуре офицером, курировал и направлял работу нескольких разведчиков, а перед своим отъездом из страны передал мне полномочия и агентуру, находившуюся у него на связи и приобретенную им самим за время работы в Индии.

Мы регулярно на выходные дни, если не было срочных дел, выезжали на машинах в поездки по стране. Побывали в таких незабываемых местах, как Агра, Джайпур, Удайпур, Нанитал. Особенно полюбили мы гористые места в районе Нанитала. С гостиницами проблем никогда не было, и мы выезжали семьями наслаждаться дикой природой Индии. Нашим ребятам Андрею и Николаю очень нравились поездки верхом на лошадях по горным тропам. Не отставали от сыновей и мамаши и папаши. Две нимфы Мила и Лида любили позировать перед фотокамерой верхом на красивых лошадях. Эти кадры, когда мы, собираясь в Москве и перелистывая альбомы, возвращали нас назад в прожитое, веяли таким теплом и удалью, что мы забывали всякие болячки и мысленно оказывались опять там, в горах, молодыми и здоровыми.

Словом, как бойцы вспоминали минувшие дни и битвы…

Да, сейчас настало время для воспоминаний. А вспомнить есть что, есть чем гордиться, не без основания пологая, что прожили жизнь не зря.

Интересно было, погрузившись на спину слонов, путешествовать по диким джунглям заповедника. Вокруг тебя паслись олени, косули, летали диковинные птицы. В водоемах плескались крокодилы. И, сидя на слоне, можно было спокойно наблюдать, как отдыхает тигр. Мы видели все это собственными глазами.

Особенно интересно проходили наши пикники на природе. Мы выезжали на прекрасное озеро Альзар всего в пятидесяти километрах от Дели. Мужчины утром шли на охоту и на рыбалку, женщины выставляли закуски на столы в красивом древнем замке, расположенном на крутой скале над озером. Общипав дичь — уток, гусей, почистив рыбу, устраивали общий стол. Жарили дичь повара замка-гостиницы, это у них получалось лучше, они добавляли к блюдам свои специи и приправы и все выставляли на столы перед нами. Какое это было угощение! А столы стояли на верандах под открытым небом и высоко над озером. После обеда над озером лились русские песни, пели мы, пели наши молодые души.

Работа в Индии значительно отличалась от работы в Бирме. Здесь она была более масштабной, плановой, более целеустремленной и солидной. Естественно, сказывалось и то, что я уже был не начинающим специалистом, а обогащенным опытом коллектива и собственной практикой, победами и ошибками первых лет, сложившимся разведчиком. Я уже не выходил прямо на американцев, не лез на коллег из ЦРУ, а старался обойти их со стороны, делать отдельную работу чужими руками, но, безусловно, своей головой. И это оказалось продуктивнее. Я старался скрыть от окружения свои интересы и цели. В Центре у нас был хороший специалист по американским спецслужбам, он умудрялся, сидя в Москве, выявлять работников

ЦРУ и информировать нас — кто есть кто. Позднее я встретился с этим человеком в Японии, и мы смогли вместе поработать. Этим специалистом был Юрий «Т», смелый разведчик. Американцы знают его хорошо и, как мне кажется, уважительно к нему относятся. Не зря же он, уйдя на пенсию, побывал в США вместе с Вадимом Алексеевичем Кирпиченко и другими нашими разведчиками, общался с партнерами по профессии за дружеским столом.

Впоследствии мы в Индии сумели обходиться без помощи Юрия. Благодаря нашим многочисленным друзьям, мы определяли, кто из американцев чем занимается, чем интересуется, кто что любит и не любит. Вероятно, и у ЦРУ была подобная информация о нас. Что поделать, борьба разведок была, есть и будет.

Как-то к нам приехал Калугин, ныне широко известный критик бывшего КГБ. Тогда он был восходящей звездой — Крючков приводил его в пример другим. Был он специалистом по работе против американцев, против сотрудников ЦРУ. Наша резидентура собрала достаточно материалов на одного американца, действовавшего нагло против советских граждан в Индии. Он хотел, не прилагая особого труда, а так, нахрапом, вербовать русских. И нам пришлось «помогать» ему в этом деле. Ну, а чтобы у американца от успехов не закружилась голова, мы решили подключить к нему нашего аса — Калугина. Калугин прибыл, на организованной встрече провел вербовочную беседу с американцем. Тот испугался и со страху согласился со всеми предложениями Калугина. Правда, на следующий день он одумался и тихо, без торжественных проводов, навсегда покинул Индию, прекратив интересоваться русскими людьми. Это и нужно было нам. И Калугин тихо уехал домой.

Вениамин, уезжая из Индии, оставил мне все свое беспокойное хозяйство. Работы прибавилось, и приходилось быстрее вертеться в колесе событий.

Индию посещали высокие гости из Москвы. Обычно это были очень хлопотные и суматошные дни. Доставалось всем — и разведчикам, и «чистым» дипломатам. Но один визит произвел на меня очень сильное впечатление. Это был визит Председателя нашего правительства Алексея Николаевича Косыгина. Поразил он меня деловитостью, отсутствием пустой нервотрепки и какой-либо помпезности. Это был деловой визит делового человека, лишенного претензий на свое величие, а его величие и проявлялось в его поведении, в подходе к делу.

Остановился Алексей Николаевич в резиденции посла, у Николая Михайловича Пегова. Рабочий день начинался у него с раннего утра, иногда прямо на лужайке перед резиденцией, где был установлен небольшой столик и плетеные кресла. Наш резидент Дмитрий Ерохин докладывал обстановку и заранее оговоренные темы по интересующим Косыгина вопросам. Алексей Николаевич тут же ставил перед ним очередные задания, а Ерохин поручал выполнение этих задач нам. И до следующего утра, до следующего доклада, нужно было что-то оперативно выяснить, решить.

В конце визита Косыгин особо отметил оперативность и точность работы разведчиков резидентуры, похвалил подготовленность, глубину знаний резидента по проблемам Индии.

Другой визит, визит советской партийно-правительственной делегации во главе с Председателем Президиума Верховного Совета СССР Николаем Подгорным, проходил совсем по другому сценарию. Здесь было все — и торжественность, радушие и гостеприимство хозяев и, естественно, сутолока, нервотрепка, пустая беготня советских дипломатов. Прошел визит успешно, а мы долго отходили от торжеств и шума. Мне запомнился один вечер, вернее, даже ночь этого визита. Все подходило к концу, и Николай Владимирович Шишлин, член делегации, работник ЦК КПСС, попросил меня уделить ему время для отдыха. Я предложил ему пойти в ресторан, свозить его на ночную охоту на уток и зайцев или организовать вечер с моими друзьями в домашней обстановке. Он от всего отказался, попросив, если можно, просто посидеть в домашней обстановке у меня дома, послушать музыку. Мой довод, что жены сейчас нет дома, она уехала в Бомбей, не остановил его. И вот в 23 часа вечера я привез гостя к себе домой. Жили мы в посольском городке, в трехкомнатной квартире. Я поставил на стол всякие нехитрые закуски, у жены всегда были запасы наших московских продуктов для желанных и приятных гостей. Я включил тихую, спокойную музыку, и мы втроем сели на мягкие диваны у журнального столика. Втроем — это Шишлин, я и наша домашняя собачка — Белочка. Удивительная была у нас собака. Подарил нам ее наш индийский друг. Порода — самоед, это что-то среднее между нашей сибирской лайкой и болонкой. Величиной Белочка была с обычного среднего пуделя. Пушистая, чисто-белая, на мордочке выделялись большие черные глаза и черный влажный носик. Она была любимым членом семьи и другом нашего сына Николая. Она всегда присутствовала при всех сборах гостей. Белочка уселась на задние лапки, прижавшись спиной к дивану. В ходе беседы мы не раз обращали внимание на терпение и упорство собаки, она сидела с нами не меняя позы почти всю ночь. Иногда засыпала, но, встрепенувшись, опять садилась на задние лапки. Наша спокойная беседа под аккомпанемент тихих русских песен продолжалась почти до утра. Мне было интересно слушать рассуждения умного, толкового человека, хорошо знающего обстановку в мире. Шишлин отлично разбирался и в индийской политике. Только под утро я отвез гостя в гостиницу «Ашока». Вернувшись домой, заснул сном младенца и проспал до 11 утра, не заметив, как сын убежал в школу без завтрака.

Как-то раз, после успешного выполнения сложного и трудоемкого задания Центра, Дмитрий Александрович разрешил одному товарищу и мне совершить поездку по стране с семьями. Он выделил нам свою автомашину. Это были незабываемые несколько дней из всей нашей жизни в Индии. Мы проехали по историческим, замечательным местам древней Индии по следующему маршруту: Джайпур, Удайпур, Маунтабу, Барода, Бомбей, Аджанта, Эйлора, Коджурахо, Агра и вернулись в Дели.

Нас было пять человек — товарищ с женой, Лида, Николай и я. Мы свободно разместились в просторной машине резидента и поехали. Путеводителем для нас была большая карта Индии с указанием всех, включая проселочные, автомобильных дорог и горячее желание повидать как можно больше индийской экзотики.

Джайпур — древнейший индийский город, здесь находится знаменитый розовый дворец махараджей, дворец ветров и солнца. Его ажурные контуры очень красиво смотрятся в лучах заходящего солнца.

От дворца Джайпура мы поехали во дворец Удайпура. Хитрый древний правитель этой земли поставил свой дворец посреди большого озера, чтобы никто и ничто не нарушили его покой. В наши дни в этом дворце разместилась гостиница, и мы, естественно, не могли проехать мимо, не переночевав в опочивальнях бывшего местного владыки. Нам пришлось бросить свою машину на берегу под охраной сторожей и на лодке переправиться во дворец. Восхищению увиденным не было предела. Красивая архитектура, ажурность и воздушность, действующие большие и маленькие фонтанчики. Как в сказке!

А вечером, при подсветке здания электрическими лампочками, дворец действительно смотрелся сказочным кораблем.

Из этой сказки мы покатили к следующей — в джайнистские храмы Маунтабу. Но до них дорога оказалась долгой, и только к вечеру мы добрались до гористой местности. Уже стемнело, когда мы стали осторожно по узкой дороге подниматься вверх, к цели нашего путешествия. Я вел машину. Все наши пассажиры клевали носами, устав от нудной, пыльной равнинной дороги. И тут произошла неожиданная встреча, взбудоражившая всех нас. В лучах фар машины я увидел прыгающего по обочине дороги огромного, красивого, полосатого тигра. Я разбудил всех в машине, и мы зачарованно любовались сильным и ловким зверем. Он не смущался и не делал попыток атаковать нас, просто прыгал рядом. На всякий случай мы закрыли окна, чтобы полосатый не вздумал кого-нибудь из нас вытащить наружу когтистой лапой. Наконец тигру надоело состязаться с машиной в скорости подъема в горы, и он так же внезапно исчез в зарослях, как и появился.

Несколько секунд после этого в машине была тишина, а потом последовал эмоциональный взрыв. Первым нарушил тишину сын. Он только воскликнул: «Вот это здорово! Вот бы снять с него эту чистую шкуру и взять на память». На мою реплику, что тигру будет холодно в горах без шкуры, никто не прореагировал, но все громко повторили первые слова сына: «Как вокруг здорово!»

Не успели мы оправиться от тигрового шока, как прямо перед машиной замелькала стая больших дикобразов. Здесь я не выдержал и решил добыть хотя бы одного из этих диковинных зверей с помощью машины и надавил на газ. Но тут включился наш товарищ. Он закричал, что сейчас мы проколем все колеса и будем ночевать вместе с тигром под открытым небом в горах. Его доводы подействовали на меня отрезвляюще, и я сбросил газ. Колючие поросята исчезли в темноте.

Без дальнейших приключений мы добрались до гостиницы. Я пожалел, что не взял с собой в дорогу ружье. Утром там же в Маунтабу я купил на всякий случай трость со стальным стилетом внутри. Она и сейчас стоит у нас дома в Москве.

Нам еще предстояло увидеть действительно чудо творения древнейших мастеров — тончайшую резьбу по мрамору. Джайнистские храмы внешне выглядят непривлекательно, это как бы каменные покатые холмы. А внутри такая удивительная и необычная красота, такая тонкая работа по камню, что даже не верится, что все это сделано человеком несколько сотен лет назад. Храм вырублен в монолите скалы, в центре пустота, а по кругу размещаются беседки — молельни. Вот они-то и являют собой чудо творения рук человеческих. Сводчатые потолки каждой круглой беседки украшены тончайшим ажурным орнаментом — белыми мраморными, каменными кружевами. Это даже трудно представить себе, а как это все исполнялось, непонятно. Причем рисунок потолка беседки нигде не повторяется, каждая беседка имеет свой неповторимый узор. Колонны беседки имеют каждая свой тончайший рисунок.

Чтобы осознать эту красоту, нужно ее увидеть. Описать словами увиденное почти невозможно, если ты не поэт. Не хотелось покидать это удивительное творение из камня, но нужно было ехать дальше.

Путь наш лежал на юг, через Бароду на Бомбей. Мы ехали по самой глубине Индии. Потрясала увиденная убогость и бедность жизни простых индийцев — все здесь было так же, как и сто — двести лет назад. Ни электричества, ни водопровода, ни промышленности, ни железной дороги. Ничего, только небо, земля и простые, копошащиеся на своих клочках земли люди. Цивилизация была от них где-то далеко-далеко, за тридевять земель. И удивление в нас самих — как могли эти люди, их предки, создать такие шедевры архитектурного искусства, такие памятники своему труду, таланту, умению и терпению.

Барода не произвела на нас никакого впечатления, обычный городок Индии, а вот Бомбей приятно удивил. Это европейский город с прямыми улицами, большими домами и дворцами, расположен на берегу вечно теплого океана. Пообщавшись в консульстве со своими коллегами по работе, обсудив некоторые деловые вопросы, мы познакомились с городом.

Здесь мне запомнилась одна деталь архитектуры южного города — башня смерти. Возведена она была предками парсов (индийская каста), но действовала до сих пор. Странная эта традиция соблюдалась и в наше время — умершего человека не сжигали, не предавали земле, не бросали в реку, а помещали на вершине этой башни.

С этой башней связана одна мрачная для Советского Союза история. Наш очень любопытный гражданин, несмотря на запрет, подкупив служителей башни, поднялся на ее вершину.

Возвращаясь из Индии домой, он внезапно заболел и был высажен для лечения в Ташкенте, а пассажиры самолета полетели дальше, часть из них добралась до Ленинграда. Вещи больного были доставлены попутчиками домой в Ленинград. Через несколько дней по всему Союзу пронеслась тревожная весть — к нам из Индии завезена страшная болезнь — черная оспа. Наши врачи вовремя распознали угрозу этой болезни, были вакцинированы жители Москвы, Ленинграда, Ташкента и тех мест, куда попали пассажиры того злополучного рейса. Удалось избежать трагедии — эпидемии черной оспы, но несколько человек, включая и любопытного исследователя Древней Индии, скончались.

После Бомбея нам пора было возвращаться домой в Дели. Путь на север мы избрали через Аджанту и Эйлору. Удивительна история этих двух памятников древнейшей культуры Индии. Эти монастыри были в свое время покинуты обитателями и забыты. Один английский исследователь случайно обнаружил их в середине XVIII века, а сейчас к ним не зарастает тропа местных граждан и туристов со всего света. Добраться сюда, даже сейчас, можно только на автомашине, нет ни железной дороги, ни авиасообщения с этим глубинным индийским районом. Мы добрались до этого очередного индийского чуда и были вознаграждены за усилия. Эти монастыри вырезаны индийскими древними мастерами в скальном грунте континента и представляют собой группу помещений различной величины, квадратных и овальных, с чудесными росписями стен и потолков. Краски до сих пор ярки и насыщенны, словно нанесены недавно. А им много сотен лет. Особое чудо — это главное помещение храма — комната размером примерно сорок на двадцать метров и высотой пять метров. В помещении есть только один вход. Где бы ни находился посетитель в этом помещении, он отчетливо слышит все, что говорит спокойным голосом человек, стоящий на возвышенном месте (вроде алтаря) у дальней стены комнаты. Поражающая воображение акустика этого помещения еще требует, на мой взгляд, разгадки. Как строители смогли все это рассчитать, не имея каких-то специальных приборов? Мистика, загадка. Что еще можно сказать? И везде, во всех помещениях, фигуры различных индийских богов. Одни вырезаны из монолита, вместе с помещениями, другие занесены в эти помещения извне.

Следующая цель нашего путешествия — известный всему миру храм, посвященный любви мужчины к женщине, под названием Коджурахо. Это грандиозное сооружение покрыто скульптурами, изображающими сцены эротической любви, сверху донизу. Фигурки выполнены из местного камня, храм не имеет фундамента, но стоит тысячи лет и не падает. Вот какова эта сила любви! Описывать позы и изображения не берусь, так как боюсь, что не справлюсь с задачей, все это надо видеть, хотя бы на фотографиях. Правда, мой сын взирал на все это спокойно. Он был учеником четвертого класса посольской школы, в обсуждении взрослыми увиденного также не принимал участия. Его больше интересовали живые обезьяны, прыгающие вокруг туристов, выпрашивающие угощения.

И последним местом нашего путешествия была всемирно известная Агра — седьмое чудо света. Там находится храм Тадж-Махал, также воспевающий хвалу чуду человеческого чувства — любви мужчины к женщине. Владыка Индии, потеряв жену, выразил свои чувства к ней в камне, воздвигнув этот храм из белого мрамора. Он начал сооружать и второй храм, который должен был быть из черного мрамора и послужить местом его покоя. Располагался этот храм на противоположном берегу, напротив Тадж-Махала. Но владыка не успел закончить это строительство, его коварный сын сверг отца с престола и заточил в Красный Форт. Сын, правда, позволил отцу любоваться видом Тадж-Махала из своей камеры, но не прямо, а только в зеркальном отражении. Вот таковы были в те времена чувства любви и ненависти человека к человеку.

Потрясенные всем увиденным в этом путешествии, мы вернулись в Дели к своим обычным и не совсем обычным делам и заботам.

Вскоре Дмитрий Александрович Ерохин покинул Индию. Он вернулся в Центр и стал руководителем отдела вместо Василия Иосифовича Старцева. Старцев к тому времени был назначен заместителем начальника разведки.

Резидентом КГБ в Индии стал Яков Прокофьевич Медяник. Этот опытный разведчик располагал к себе дружелюбием и искренним, нескрываемым интересом к собеседнику. А для разведчика очень важно, когда он чувствует доброе внимание со стороны более опытного руководителя. Все сотрудники резидентуры и наши дипломаты уважали и любили Медяника. А разведчики стремились не подводить его, четко выполняя его рекомендации.

В разведке очень важно чувствовать взаимное доверие действующих в ней лиц. Она не сможет нормально функционировать, если агент и разведчик, сотрудник резидентуры и резидент, резидент и Центр не будут доверять друг другу. В нашем деле, где много кропотливой, даже скучной работы, в любое время могут возникнуть ситуации, когда под угрозой оказывается судьба человека. Многие наши помощники работают с нами за деньги, но никакие суммы не побудили бы их к этому, если бы они не доверяли нашей разведке и конкретно человеку, поддерживающему с ними контакт. В ходе продолжительной работы между разведчиком и его агентом возникают особые отношения, которые могут появляться у людей лишь в боевых условиях, когда рядом смерть. Встреча с агентом проводится один на один. Разведчик добросовестно и подробно отчитывается о ней. Он должен быть уверен, что никакая, даже самая неприятная, никакая его ошибка не будет обращена руководителем ему во вред. Только при этом условии и начальник может быть уверен, что подчиненный всегда будет доверять ему, ничего не утаивая и не искажая.

Работая в Индии, мне повезло познакомиться с двумя будущими руководителями нашей разведки, увидеть их в деле, вместе участвовать в оперативных мероприятиях резидентуры. Леонид Владимирович Шебаршин стал заместителем резидента, он активно включился в жизнь коллектива, работал с агентурой, сам искал и приобретал новых источников информации. Большое внимание уделял работе с молодыми, начинающими разведчиками, помогал советом и делом и уже старожилам резидентуры. Он всегда был серьезен, вдумчив и в то же время общителен. С ним, как говорится, можно спокойно идти и на серьезное оперативное мероприятие, и поехать вместе отдохнуть на охоте. Позднее я передал ему на связь одного важного источника информации, приобретенного мной в Индии. Передал Леониду Владимировичу по наследству и свой охотничий непромокаемый костюм, который, надеюсь, не раз спасал его от холодной утренней воды индийских озер.

Трубникова я помню меньше, так как он был еще молодым, начинающим разведчиком.

Все наши разведчики, независимо от занимаемой должности и положения, активно помогали друг другу в оперативной работе, обеспечивали безопасность встреч с агентурой, участвовали в проведении тайниковых операций, отвлекали на себя, при необходимости, внимание наружного наблюдения индийской контрразведки. Работали сплоченным, дружным коллективом, естественно соблюдая при этом все необходимые правила конспирации.

Подслушивание — это важнейшее орудие каждой разведки и контрразведки. Внедрение такой техники в служебные помещения посольств — задача очень сложная и рискованная, но удачно проведенная операция может дать хорошие результаты. У людей есть привычка диктовать секретные материалы, проводить совещания, на которых откровенно излагаются все точки зрения. Если эти люди к тому же не слишком заботятся о безопасности своих помещений, то задачи разведки и контрразведки заметно упрощаются. Однажды установленное устройство может работать очень долго.

Если кому-то из наших разведчиков вдруг внезапно их нейтральными связями преподносился объемный подарок — статуэтка из дерева или камня и т. д., то мы не исключали, что там могла быть спрятана радиозакладка. Офицеру рекомендовалось убрать этот подарок куда-нибудь подальше из комнаты в доме, где проводятся беседы. Искать такую стационарную технику в арендуемых разведчиками домах и квартирах было бесполезно, так как противник всегда мог установить ее вновь, используя ремонтные работы или во время отсутствия нашего человека дома. Проще было всегда исходить из того, что ваша квартира постоянно прослушивается противником, так как он имеет туда доступ.

Затронул я этот вопрос по той причине, что каждый разведчик, находясь за рубежом, должен не забывать, что его разговоры в помещении прослушиваются. Это относится и к помещениям посольств. Разведка или контрразведка может и туда занести спецтехнику. Ниже, говоря о Малайзии, я покажу на примере, что бдительность никогда не бывает излишней.

Работая в Индии, я поддерживал, как и в Бирме, тесный контакт с сотрудниками нашего военного атташата, в частности, с генералом Поповым. Делился с ним, с разрешения резидента, получаемой мною информацией по военным проблемам.

Большим событием для советских людей в Индии были приезды советских артистов в эту страну. Мы всегда стремились попасть на их концерты, пообщаться с ними в домашней, неофициальной обстановке, послушать их об обстановке дома. Как-то в Дели приехали артисты Пермского театра оперы и балета. Еще мои родители знали там некоторых артистов. От них я узнал, что еще жив и активно работает в театре Владислав Иванович Акимов. Я попросил артистов передать Акимову привет из Индии, от почитающего его талант поклонника.

Наш сын Николай закончил четвертый класс делийской посольской школы, и пришло время расставаться с ним, так как действовало только начальное школьное обучение. Жена нервничала, переживала, как сын будет учиться в интернате в Москве без нас. Она хотела уехать в Москву с ним, но руководство не позволило этого.

Самым лучшим способом снять стресс и усталость после напряженной работы были поездки на утиную охоту в зимний сезон. Эти поездки не требовали много времени, так как утиные болотца разбросаны на очень небольшом расстоянии от Дели. Час на дорогу, два часа в камышах и час обратно. Без добычи возвращались редко. А добычей были утки, гуси и местные зайцы. Утки и гуси были, как правило, российскими. Они добираются до Индии, спасаясь от наших зимних холодов. Выезжали на охоту затемно, чтобы быть на месте к рассвету. И только забрезжит рассвет, начинается чудо — поднимается гомон птиц, они встают на крыло и летят с полей на воду, летят сотни, тысячи разных водоплавающих жителей болот. Тут утки, пеликаны, розовые фламинго, гуси, журавли, кулички. Шум и свист крыльев, кряканье и трубный крик гусей и журавлей. Азарт охоты увлекает, не обращаешь внимания, что холодная вода уже по пояс и выше, — важно не промазать и не потерять подранка, если такое случается.

Однажды мы взяли с собой на охоту приезжего гостя из Москвы, нашли ему ружье и патроны. Но в воду он почему-то с нами не полез, остался на твердой земле. Когда рассвело, собрали добычу, устроились на берегу передохнуть. И здесь гость нас удивил своими вопросами. Он спросил, почему мы не боимся водяных змей. Он где-то читал, что этот вид змей самый ядовитый в Индии. На наши заверения, что за все время охоты на болотах мы ни разу не видели змей, он торжествующе воскликнул: «А это что такое?» — и указал на воду. Там действительно плыла большая, более метра, змея. Все оторопели. Но от охоты никто не отказался.

И другой любопытный случай на охоте. Где бы вы ни остановились, в самом безлюдном месте, через короткое время возле вас появляются вездесущие индийские мальчишки. Когда рассветает, они охотно за плату могут достать вашу добычу из воды. Я обычно сам доставал своих уток, а некоторые товарищи предпочитали полагаться на помощь мальчишек. С нами в тот день были два индийских паренька. Они добросовестно поработали, заработав каждый по 10–15 рупий. В это время на нас налетела стайка уток, и наш товарищ добыл еще одну крякву. Он попросил ребят достать его последнюю добычу. Но ребята дружно отказались, заявив, что на сегодня они и так хорошо заработали. Товарищ, узнав, что они заработали по 15 рупий, предложил им 10 рупий за эту утку. Мальчишки отказались. Тогда он предложил 20 рупий, но опять последовал отказ. И логика была железной — на сегодня им хватит, а завтра они будут готовы это сделать и за меньшую плату. Товарищ был вынужден сам лезть в воду за добычей, сожалея о своей жадности. У него и так были на поясе три утки.

Через год мы с женой покинули прекрасную Индию, но поехали не домой, а нас ждала Малайзия.

Прекрасна и необычна небольшая азиатская страна Малайзия. Она внешне даже похожа на Японию. Чистые красивые города, хорошие дороги, чудесные уголки гористой природы, интересный многонациональный народ (малайцы, китайцы, индусы и др.). Тропический, жаркий климат, нет четкого деления на сезоны. Сегодня может пройти сильнейший ливень со страшной грозой, дождь прекращается, выглядывает солнце, которое моментально высушивает влагу с листьев деревьев и дорог. И снова наступает жара.

Дороги покрыты асфальтом, смешанным с натуральным каучуком. От этого асфальт не плавится под палящим солнцем, сохраняя прекрасную сцепку с колесами автомашин. Страна богата, народ живет зажиточно, спокойно. Богатства Малайзии — натуральный каучук, олово, пальмовое масло. Гражданская война закончена, и этот фактор позволяет стране уверенно идти по пути национального капитализма, всемерно развивая торговлю.

Когда я впервые приехал в Малайзию, то обратил внимание, что это единственная страна в Азии, где есть памятник борцам с коммунизмом. Стоит этот памятник в центре Куала-Лумпура. Я ожидал почувствовать на себе антикоммунистический настрой населения и правительственного чиновничьего аппарата. Однако этого не было. Воспринимали здесь всех одинаково, безразлично, выделяя, правда, американцев и англичан. К ним отношение было более почтительное. Того восторженного обожания, какое ощущал я, советский представитель, на себе в Индии, здесь не было.

Состав посольства и нашей резидентуры был небольшим, страна придерживалась строгой квоты на количество советских представителей в своей столице.

Итак, я резидент КГБ в Малайзии. Определяю для себя проблемы, где необходимо глубоко разобраться самому, — политика США и Китая в Малайзии, советско-малайзийские отношения. В области внутренней политики — прочность позиции местного правительства. Это приоритетные направления нашей информационной работы. Разумеется, забота из забот, основная проблема — американцы. Наша служба была полностью сосредоточена на работе с американцами, и именно благодаря этой сосредоточенности удавалось добиваться неплохих результатов.

Первоочередных задач передо мною, новым резидентом, оказалось достаточно. Надо было в первую очередь наладить рабочее взаимопонимание с подчиненными, с «чистыми» дипломатами и послом. Затем предстояло освоить политическую и оперативную обстановку в стране, начать личную оперативную работу, продолжить контакт с некоторыми уже известными нам лицами, завести круг личных полезных связей и попытаться увеличить число источников информации резидентуры. Все необходимо было делать одновременно.

С каждым сотрудником резидентуры мне пришлось в реальной рабочей обстановке выяснять, на что он способен, можно ли положиться на его здравый смысл, находчивость, решительность в сложных ситуациях. Очень важно было сделать так, чтобы мои коллеги были уверены в компетентности и порядочности своего начальника. Они должны были видеть, что их руководитель способен не только дать толковые рекомендации, но и сам работает в «поле», что у него есть личные контакты и источники, что он может квалифицированно выявить наружное наблюдение и т. д.

Твоя деловая репутация, так считал я всегда, — это важнейший компонент в связке «начальник — подчиненный».

Определенный опыт работы руководителя я получил еще в Индии, организуя действия группы разведчиков, выделенных для работы по ГП. Но там я был прикрыт спиной резидента, а здесь сам был таковым. Приходилось решать все проблемы самостоятельно. Рабочий день был без ограничений, он начинался в 7 часов утра и заканчивался глубокой ночью.

С учетом имеющегося у меня опыта работы с агентурой, в Малайзии я решил взять на себя поддержание связи с наиболее ценными источниками информации. Их было двое, а позднее я увеличил это число до трех.

У меня появилось много хороших знакомых. Среди них и те, с кем приходилось встречаться изредка, как правило, под покровом ночи или за пределами города.

Наше соперничество с ЦРУ продолжалось. Должен признать, что мой интерес к американским коллегам сопровождал меня на протяжении всей разведывательной деятельности за границей.

Где-то в самом начале моего появления в Куала-Лумпуре со мной связался мой старый знакомый еще по Бирме Ральф Катрош. Он попросил о личной встрече, и, несмотря на занятость, я, с согласия Центра, встретился с ним. Американское посольство в Малайзии, как и везде в мире, было самым большим. Ральф Катрош занимал важное третье место по положению в своем коллективе. Он был резидентом ЦРУ. Собираясь на эту встречу, я строил всевозможные догадки, пытался определить, о чем хочет говорить со мной коллега. Сомнений в том, что Катрош знает о моем положении в советском посольстве, у меня не было. Встреча состоялась по предложению американца в ресторане в центре столицы, на нейтральной земле. Мы «тепло» встретились, я сразу же узнал Ральфа, хотя прошло около десяти лет с момента нашего расставания в Рангуне. Устроились за уютный столик у окна, и беседа началась, угощал американец. Катрош сообщил, что он недавно вернулся из Южного Вьетнама, пережил там самые трудные времена в своей жизни и поэтому с большим удовольствием принял предложение своего руководства возглавить резидентуру ЦРУ в маленькой, спокойной Малайзии. Он подчеркнул, что, насколько он успел разобраться в обстановке в стране, у Советского Союза и США нет острых противоречий в политике в отношении Малайзии, поэтому он рассчитывает, что мы будем здесь жить без особых хлопот. Главная тема его рассуждений на протяжении всей непродолжительной нашей беседы была одна — ребята, давайте жить дружно, без потрясений. Вел он себя действительно как кот Леопольд. Я, конечно, не был приучен, да и никогда не хотел, быть полностью откровенным перед противником. Словом, я не мог себе позволить такие вольности, какие допускали коллеги из ЦРУ. Естественно, не признал я и то, что являюсь здесь резидентом КГБ. Я не считал, что у нас нет проблем в наших взаимоотношениях с ЦРУ и с США. Такую откровенность работников ЦРУ, кстати, я встречал и позднее, в Японии. Я заметил Катрошу, что понимаю его состояние, пережитое им во Вьетнаме, видимо, останется оно в нем на всю жизнь. Их программа «Феникс» — самая жестокая в мире, ей не будет оправдания. Наши позиции в Малайзии очень отличны друг от друга, американцы здесь хозяева, а мы гости. Обострений и противоречий, по всей вероятности, в отношениях США и СССР на этой почве быть не должно, но мы будем стремиться к упрочению своего положения в Малайзии.

Я еще не знал, что меня ждет впереди. Я не ведал, что так же, как и Катрош в своем Вьетнаме, я окажусь в будущем в своем Афганистане. Правда, там не будет, да и не могло быть, чего-либо подобного программе ЦРУ, «Феникс». Но будет кровь, будут несчастья как с той, так и с другой стороны. Вьетнамцы воевали с американцами советским оружием, афганцы — душманы воевали против нас и своего правительства американским оружием. Уверен, что американцы умышленно устроили нам Вьетнам в Афганистане.

Катрош, видимо, рассчитывал на большую откровенность и философский настрой с моей стороны, но не получилось. Мы сухо расстались, и я больше никогда не видел его и не слышал о нем после этой встречи. Я отчитался перед Центром о встрече с американцем, получил рекомендации воздержаться от развития этого контакта и полностью их выполнил.

Как-то много позднее, когда я работал в нелегальной разведке в Центре, из Индонезии пришел запрос на мое имя, естественно, через руководство разведки, не сочту ли я возможным возобновить свой контакт с Бернардом Дэ-амброзио, другим работником ЦРУ, известным мне еще по Бирме. Взвесив все доводы «за» и «против» и с учетом того, что я активно работал на очень важном и ответственном участке новой работы, я отказался от развития своего прежнего хобби. Видимо, в какой-то степени сказалось и то, что я уже к тому времени «постарел», и мне не хотелось втягиваться в новые хлопотные дела.

А работа в Малайзии продолжалась и набирала темпы. Мы с женой установили теплые, дружеские отношения с военным атташе нашего посольства Николаем Михайловичем Белоусовым и его женой. Это была очень приятная и добрая семья. Наши отношения с послом также постепенно развивались. Владимир Николаевич Кузнецов был увлечен игрой в гольф, самым популярным среди дипломатов видом спорта. Он в нем добился хороших результатов и, вернувшись в Москву, был назначен заведующим Управления по дипкорпусу, стал активным инициатором создания первого в Союзе гольф-клуба. Увлекался Владимир Николаевич в Малайзии и черепашьими яйцами. Этот деликатес был доступен только сильным мира сего, но местные султаны делились им и с советским послом. Как-то по великому блату жена посла предложила Лиде несколько штук этих шариков, похожих на мячики для игры в пинг-понг. Жена торжественно вручила их мне, и я съел одно такое яйцо. Впечатление этот деликатес на меня не произвел, и, к полному восторгу жены посла, Лида вернула ей шарики обратно.

Кузнецов был полковником Советской Армии в отставке. Он имел и умел поддерживать нужные деловые связи, касалось ли это иностранцев и малайзийских высоких правительственных чиновников или наших высоких особ. Как-то в Сингапур прибыл наш министр внешней торговли Патоличев. Кузнецов уговорил меня, вернее, силком заставил поехать с ним, где я и познакомился с Патоличевым.

Местная контрразведка активно работала против нас в Малайзии. Мы это ощущали, обнаруживая за собой слежку, чувствуя появление ее агентуры в своем окружении. Естественно, следовало ожидать, что есть и техника подслушивания в наших домах, возможно, и в посольстве. С учетом работы спецслужб против наших разведчиков, я перевел двух своих агентов, добывающих документальные материалы, на более безопасные условия связи — на работу через тайники. Это потребовало дополнительных хлопот. Нужно было подбирать надежные тайники, затем убедить наших помощников в надежности и безопасности такого способа получения от них материалов. И когда все было позади и способ этот утвердился в умах агентов, работа пошла спокойнее и продуктивнее. Поток информации увеличился.

Для проверки наших посольских помещений на наличие техники подслушивания мы вызывали специалистов из Москвы. Обычно такие проверки в Малайзии, и во время моего пребывания в Куала-Лумпуре, не приносили результатов, мы не находили ничего подозрительного. Однако, несмотря на это, мы все равно принимали дополнительные меры предосторожности, в частности, старались не вести секретных разговоров в не защищенных специальной техникой помещениях, не читать полученных информационных сообщений вслух. Естественно, строго соблюдался главный принцип конспирации разведки — никогда не называть имен своих связей и тем более агентов.

Но через несколько лет после возвращения из Малайзии я узнал, что в Куала-Лумпуре, в помещении посольства, была обнаружена техника подслушивания. Удалось-таки американцам и англичанам, а в этом я не сомневаюсь, что это дело их рук, внедрить нам технику. И ведь не нашлось американского, английского или малайзийского Бакатина, чтобы порадовать нас схемой расположения «жучков» в помещениях посольства. Пришлось все находить самим, тратить на это средства и усилия специалистов — и затем посыпать свою голову пеплом и плакать, что сделали это поздно. Что-то враг успел услышать из наших помещений.

По указанию Центра я дважды выезжал в Сингапур, чтобы на месте помочь нашему резиденту в организации и налаживании продуктивной работы. Мы вместе беседовали с разведчиками, обсуждали конкретные дела и разработки, нацеливали молодых сотрудников на успешную работу. Вроде бы толк от этих поездок был.

Находясь в Малайзии, я выкраивал время и для отдыха, для ознакомления со страной, с ее обычаями и достопримечательностями. Я побывал на севере страны, на острове Пенанг. Там захоронены наши военные моряки, погибшие в этих местах еще в годы первой мировой войны. Вместе с военным атташе Белоусовым мы возложили цветы в день годовщины нашей славной армии к этому памятнику. Трудно и одиноко спится нашим предкам-героям на чужой земле. Но такова уж участь военных моряков, не знаешь, где сложишь буйную голову, в волнах ли теплых или студеных морей или на чужом берегу. Не ведаешь, доберешься ли до родного берега. А сколько наших дорогих земляков — военных моряков — сложили свои головы, выполняя морскую службу, на просторах Тихого, Индийского, Атлантического океанов в наши мирные дни. Сколько погибло подводных лодок Отечества при мирных вроде бы условиях, выполняя, правда, военную задачу — обозначить свое присутствие в далеких чужих водах. Помнят сейчас только родные и близкие тех матросов и офицеров, которые смело ушли в море, героически боролись за живучесть своих кораблей и ушли в вечность. А Отечество, новая сейчас Россия, забыло своих ушедших сыновей. Никому в ней сейчас не до памяти, не до близких тех славных моряков, каждый тянет одеяло или что-то еще только к себе, на себя. А жаль, что черствыми, сухими мы стали! Так ведь и нас всех забудут. А может быть, в этом есть злой умысел тех, кто хотел бы видеть Великую Россию растоптанной.

А какие есть прекрасные уголки природы на малайзийской земле, особенно в горах. Какие чудные коллекции экзотических бабочек, жуков, скорпионов можно там приобрести. Какие удивительные, чистые ручьи бегут с гор в море. Однажды, уже сейчас, я увидел на экране телевизора «веселого» Жириновского, что-то жующего в компании местной обезьяны. Обезьяна убежала в лес, а

Жириновский, улыбаясь, остался в кадре. Да, это был лес Малайзии, и наш лидер ЛДПР забрался туда отдохнуть. И хорошо отдыхал.

А как приятно окунуться в теплые воды моря у берега Малайзии. И ехать к морю совсем близко. Однажды мы с женой и друзьями оказались на прекрасном пляже. Там было много народу, кто-то катался на водных лыжах. Малайзийский друг поинтересовался у меня, катался ли я когда-нибудь по морю на лыжах. Я ответил, что по снегу на лыжах в России катался, а по воде не пробовал. И он предложил мне испытать это удовольствие. Будучи еще молодым и из-за задора я согласился — и очень пожалел об этом позже.

Я взялся за ручку троса, прикрепленного к быстроходному катеру, надел лыжи и… поехал. Человек, сидящий в катере, увидев, что я бодро держусь на лыжах, даже делаю какие-то пируэты, решил, что я спортсмен-воднолыжник, и, включив большую скорость, полетел по волнам. И я полетел вперед. Сначала мне даже очень нравилось, льстило самолюбию то, что я не упал сразу, держался молодцом. Действительно, делал какие-то зигзаги. Но держался я на лыжах благодаря большому напряжению всех мышц, а нужно было расслабиться. Держался, так как стыдно было отступить, не хотелось упасть, как говорится, лицом в грязь, а в буквальном смысле в воду. И выдержал-таки это испытание. Когда катер через четверть часа подошел к берегу, я отцепился от него и с большим трудом выбрался на сушу. Все болело, ломило все суставы. Знакомые подходили и поздравляли меня с успешным катанием на лыжах, отмечая, что у меня это здорово получилось. Я же знал, чего мне стоил этот успех, но улыбался и не рассказывал о своим состоянии.

Кузнецов, будучи послом, влиял, как мог, на состав своего посольства. Придерживаясь своей теории о важности всяких связей, он принял у себя родственника одного правительственного чиновника. В прошлом комсомольский работник, он был, возможно, и неплохим парнем, но вызывал определенную неприязнь у «чистых» дипломатов, так как занимал довольно высокий дипломатический ранг. В странах со сложной внутриполитической обстановкой, с жарким и тяжелым климатом я не встречал детей «выдающихся» родителей или их родственников. Зато их много в Европе, в США, да и в Японии.

В Малайзии внезапно заболела моя жена, что-то случилось с почкой, вероятно, сказывалось, что мы были довольно долго в странах с жарким климатом и очень плохой питьевой водой. Лида переживала также и о том, что сын наш был один в Москве, учился в интернате. Моя мама, помогавшая наблюдать за ним, писала, что учеба у Николая идет кое-как. Местные врачи, обстоятельно обследовав мою жену, пришли к заключению, что необходима срочная операция. И мы полетели в Москву. Дома диагноз малайзийских врачей подтвердился. Жене сделали операцию, удалив одну почку. А мне пришлось на короткое время возвратиться в Куала-Лумпур, чтобы сдать свои дела, собрать вещи и таким образом закончить свою очередную командировку.

В Москве меня принял заместитель начальника разведки Василий Иосифович Старцев. Обсудили результаты работы в Бирме, Индии и Малайзии. Старцев отметил, что я оправдал его доверие, не подвел его ожиданий, теперь должен отдохнуть, поправить жену после операции. Он предложил мне пойти на учебу на курсы усовершенствования — УСО. Я согласился. В конце беседы Старцев как бы шутя заметил, что он не даст мне засидеться дома, вскоре вновь отправит за границу, так как мое место в «поле», а не в кабинете. Я промолчал, но про себя подумал, что Дядя Вася шутит, просто подбадривает меня. Но как оказалось позднее, Старцев вовсе не шутил. Но это было потом.

Учеба на курсах УСО не была обременительной, хотя мы и были под Москвой на казарменном положении. Только на субботу и воскресенье приезжали домой. Слушатели по два человека жили в отдельной комнате, по вечерам собирались вместе в большом холле. Коллектив сложился дружный, было интересно общаться, обсуждать эпизоды из прожитой жизни в разных странах. Видимо, потому, что я был единственным морским офицером, меня назначили старшиной курса. А это все же ответственность за каждого слушателя, за его возможные проступки. Но, слава Богу, обошлось без таковых. К нам часто на вечерние посиделки приезжал начальник института — Иван Иванович Зайцев. Он бывал и заводилой разговоров и активным спорщиком в них. Встречи с ним всегда были приятны для нашего коллектива, ведь он тогда уже был известным и опытным разведчиком.

В целом, честно говоря, мы отдыхали, много читали и готовились к дальнейшим трудам. УСО — это важная ступенька служебной лестницы. В 1974 году я закончил курсы и вернулся в свой родной отдел. За время моей работы в разведке уже сменились ее несколько руководителей. Ушел на пенсию Александр Михайлович Сахаровский, начальником разведки был назначен его заместитель Федор Константинович Мортин, пришедший в комитет со Старой площади. Мортина заменил Владимир Александрович Крючков.

Мне казалось, что я могу надеяться на два-три года спокойной работы в Центре с учетом слишком коротких временных разрывов между предыдущими тремя командировками за рубеж. Но моим надеждам не суждено было сбыться.

Эхо афганской войны, продолжавшейся десять лет (1979–1989), и сейчас тревожит наши умы и сердца. В современную историю нашего народа она вошла драматической страницей. Не утихает боль тех, чьи родные и близкие уже никогда не вернутся домой. И долго еще поколение, получившее название «афганцы», будет нести в себе скорбную память о героическом и трагическом времени.

О событиях в Афганистане очень подробно, со знанием дела написал в своих книгах легендарный разведчик Юрий Иванович Дроздов. Его книги — это исповедь человека, прошедшего тяжелейший жизненный путь: фронтовой офицер в Великую Отечественную, разведчик-нелегал, начальник нелегальной разведки КГБ, непосредственный руководитель операции по взятию дворца Амина в Кабуле.

Я не хочу претендовать на освещение каких-то неизвестных Дроздову фактов из событий в этой многострадальной стране. Просто как участник более поздних событий хочу показать жизнь непосредственных исполнителей указаний и распоряжений руководства КГБ и Дроздова, наших офицеров, которые делали свое дело, жили в Афганистане и вернулись домой с чувством выполненного перед Отечеством долга, правда, к великому сожалению, не все.

В 1979 году, работая в Управлении «С» ПГУ КГБ, я не мог не знать, что в нашем подразделении идет какая-то скрытая подготовка к грядущим событиям, формируется отряд из сотрудников, имеющих военную подготовку, проводится их тренировка. Конец декабря 1979 года — ввод наших войск в Афганистан — объяснил происходящее. Подбор людей продолжался, активизировалась и их подготовка.

Мысленно проанализировав свою профессиональную подготовку (я закончил два высших военных учебных заведения, прошел подготовку на курсах для руководящего состава разведки, был опыт работы в нескольких резидентурах рядовым работником, заместителем резидента, резидентом), я пришел к выводу, что должен подойти для новой, но пока неизвестной мне работы. Однако каких-либо предложений мне никто не делал.

Проявив нетерпение, я обратился к руководству управления. Юрий Иванович Дроздов, пользовавшийся огромным и заслуженным авторитетом у всех сотрудников как нашего, так и других подразделений разведки за свой профессионализм, справедливую требовательность, принял меня. Я рассчитывал, что он одобрит мое решение поехать в Афганистан. Однако, выслушав мои доводы, Дроздов сухо, как мне показалось, сказал, что подумает над моим обращением, посоветуется с другими и о своем решении мне сообщит. На этом беседа закончилась. Я вышел из его кабинета, так и не поняв, подхожу ли я для новой деятельности.

Прошло некоторое время. Я терпеливо ждал, и вот в апреле 1981 года мне объявили, что я командируюсь в Афганистан на должность начальника штаба отряда «Каскад». Срок командировки — девять месяцев. Предыдущий отряд, на смену которому мы готовились, пробыл в Афганистане полгода. Отряд состоял из семи команд по числу провинций Афганистана. Штаб отряда располагался в Кабуле, команды — в основных городах провинций. Общая численность отряда — более 700 человек: из них 215 — офицеры, 30 — прапорщики, около 500 — солдаты погранвойск, 30 — переводчики, знающие местные языки. В каждой команде и в кабульском центре была своя бронетехника, автомашины и радиостанция. В общем огромное и беспокойное хозяйство. Это конечно же не зарубежная резидентура.

Заранее хочу извиниться перед читателями за то, что, рассказывая о своих боевых товарищах из отряда «Каскад», я не буду называть их имена, многие из них и сегодня еще находятся на разведывательной работе. Словом, требования конспирации не позволяют мне сделать это.

Вылет в Кабул был намечен на середину года. Я, естественно, был удовлетворен решением моего начальства. Мне хотелось проверить себя — гожусь ли я для работы в экстремальных боевых условиях, смогу ли переносить психологические и физические перегрузки, как поведу себя под огнем настоящего противника.

Так началась наша подготовка к афганской операции, но однажды погожим летним утром нас, всех собравшихся в Балашихе и представляющих собой костяк отряда «Каскад», погрузили в автобусы и доставили в подмосковный аэропорт. Погрузившись в огромный транспортный самолет ИЛ-76 (на такой машине я еще не летал), мы были готовы к отбытию в далекий Афганистан, а проще сказать — в неизвестность. Проводить нас в аэропорт приехал Юрий Дроздов, сопровождал его Эвальд Козлов, капитан первого ранга, Герой Советского Союза, также участник штурма дворца Амина. Прозвучали теплые, душевные слова и пожелания не рисковать собой, особенно своими товарищами, выполнить свою миссию с честью и всем вернуться живыми, невредимыми домой к своим детям, женам, родным. Таковы были напутственные слова Дроздова. Он говорил с напряжением, душевным волнением, так как хорошо знал, куда нас направляют. Для нас же все это было пока простой романтикой, неизвестной и загадочной командировкой за рубеж Родины. Слова Дроздова воспринимались легко и не очень трогали за живое. А он не хотел нас волновать, настораживать перед вылетом, хотя за несколько дней до этого вел с некоторыми из нас откровенный и жесткий разговор о том, что нас ждет впереди. Мы пребывали в состоянии эйфории, в приподнятом настроении — наконец-то подготовка закончилась и мы летим на дело. Я зкал, что впереди может быть и кровь, и смерть, и другие лишения. Но, как всегда, думалось, что со мной-то уж, конечно, ничего плохого не случится. Пронесет. И я, выполнив задание, благополучно возвращусь домой. Ведь так бывало. Правда, подобных заданий никто из нас ранее еще не выполнял.

Тяжелый самолет, загруженный людьми и специальным снаряжением, с трудом, как мне показалось, оторвался от родной подмосковной земли и взял курс на юг.

В полете мы уже были несколько часов. Кто-то был занят своими мыслями, кто-то вел тихие беседы с соседом по железной скамейке вдоль длинного борта самолета. Из состояния спокойствия нас вывел голос штурмана, который появился на втором ярусе корабля и, преодолевая нудный шум двигателей, возвестил, что через несколько минут мы приземлимся в Кабуле.

Это известие взбудоражило всех, так как каждому стало ясно, что начинается его новая жизнь, полная неизвестности. Пути отступления, возвращения к прежней жизни были отрезаны. Всем нам надо пройти этот отрезок жизни длиной почти в год, и только тогда мы сможем вернуться домой.

Самолет сел, открылись двери — ворота в хвостовой части лайнера, и мы увидели суровые скалистые горы. Все здесь было совсем не похоже на наш российский пейзаж. Другими были и лица встречающих.

Среди встречающих был командир «Каскада» генерал Лазарев. Ему довелось быть командиром Первого, Второго и вот теперь Третьего отряда. Без особой спешки выгрузились. Это потом такие операции будут проводиться быстро, чтобы, не дай Бог, не попасть под возможный обстрел душманов с близлежащих гор. Я представился командиру, доложил, что без происшествий прибыли в его распоряжение. Отряд разбился на команды, и в этот же день самолетами они были переброшены в свои пункты дислокации. А мы, команда штаба отряда, погрузились на автомашины и покатили в Кабул.

Когда-то раньше, путешествуя по странам Юго-Восточной Азии, мне доводилось оказываться в аэропорту Кабула, любоваться красивым видом гор вокруг афганской столицы, дышать чистым горным воздухом этой страны. Но сейчас я не узнал аэропорта. На взлетной полосе были боевые машины — истребители, транспортные самолеты, стояли на земле и кружили в воздухе вертолеты. Позднее мы их называли ласково вертушками. Гражданские самолеты, всего несколько штук, скромно прижавшись друг к другу, стояли кучкой на краю аэродрома. Кругом были только военные, наши солдаты и афганцы. Гражданских не было видно.

Кабул также не произвел на меня сильного впечатления. Серый, низенький город, в основном одноэтажные глинобитные дома-мазанки, они лепились на холмах и довольно крутых горах почти в центре столицы, и везде вокруг жилья стены-дувалы, ограждающие участки земли. Нас разместили в нескольких двухэтажных виллах в зажиточном квартале Кабула, недалеко от нашего посольства. Получились интересные офицерские казармы-кубрики, где люди проводили свое свободное время, отдыхали, обсуждали рабочие и житейские дела. Ну и сам Кабул способствовал сплочению вновь образованных коллективов, так как совсем не располагал к праздному шатанию по городу, особенно в ночное время. На улицах часто случались перестрелки и другие ЧП.

Генерал Лазарев, крепкого здоровья и сложения человек, среднего роста, с седой шевелюрой, уже заканчивающий шестой десяток лет своей жизни, принял нас под свое руководство. Офицеры любили его за покладистый, мягкий, добрый характер и даже сочувствовали ему, так как он безвылазно сидел в Афганистане, меняя состав отряда.

Итак, наш «Каскад-3» начинал осваиваться в Афганистане, расположившись своими командами во всех основных провинциях. Команда «Карпаты» осела в Герате. В ее составе было двадцать шесть офицеров, четыре прапорщика, пятьдесят солдат и четыре переводчика. Команда «Карпаты-1» разместилась в Шинданде. Состав ее был такой же. Команда «Кавказ», расположившаяся в Кандагаре, имела двадцать семь офицеров, четыре прапорщика, шестьдесят пять солдат и четыре переводчика. Команда «Алтай» осела в Газни. Она имела почти такой же состав, как и первые две команды. Примерно такой же была и команда «Тибет», разместившаяся в Джелалабаде. Команда «Север-1» была расквартирована в Мазари-Шарифе, недалеко от границы с Советским Союзом. Составом своим она была чуть помощнее. В нее входили двадцать четыре офицера, шесть прапорщиков, восемьдесят солдат и четыре переводчика. Команда «Север-11» находилась в Кундузе, имела двадцать три офицера, шесть прапорщиков, шестьдесят четыре солдата и четыре переводчика. В штабе «Каскада-3», располагавшемся в Кабуле, насчитывалось сорок шесть офицеров, два прапорщика, пятьдесят семь солдат и три переводчика.

Вот такая махина была собрана со всего нашего Союза и подготовлена для выполнения конкретных задач. Пружина действия каждого офицера — сотрудника КГБ СССР — была взведена и механизм действия был включен с прибытием на территорию ДРА (Демократическая Республика Афганистан).

Я пока еще полностью не осознавал, какую ношу и ответственность взвалил на свои плечи, за какое дело взялся, но уже с первых минут пребывания в Афганистане понимал, что мера моей личной ответственности за жизнь каждого члена отряда будет огромной. Мои главные приоритетные ориентиры — выполнение поставленного задания — передвигались на второй план.

А основной задачей всей этой огромной силы, какой являлся отряд «Каскад-3», я видел следующее: не допустить свержения в Афганистане правительства Бабрака Кармаля, отстранения от власти прогрессивной народно-демократической партии Афганистана (НДПА). Я знал, что партия расколота на два лагеря — «Хальк» и «Парчам». Признанным лидером халькистов и ярким выразителем их идей был Тараки. Он допускал крайности, но двигался, как мне казалось, в правильном направлении. Но Амин, будучи правой рукой Тараки, уничтожил жестоко и варварски своего учителя, добиваясь неограниченной личной власти. Поэтому судьба Амина меня не волновала.

В то время руководителем Афганистана стал популярный среди народа, по афганским меркам, лидер крыла «Парчам» Бабрак Кармаль. Мне казалось, что это как раз то, что нужно афганцам. Нам нужно было помочь ему противостоять внешним силам. И прежде всего организованной Западом, а скорее всего, США агрессии с использованием возможностей Пакистана и сил религиозных мусульманских экстремистов — выходцев из самого Афганистана.

Я был убежден, что Советская Армия пришла в Афганистан не воевать против афганского народа. Бывая в провинциях, я сам видел, как простые люди тогда тепло и приветливо относились к шурави — советским представителям и к нашим солдатам. Никакой враждебности не было, и ничего не предвещало беды. Я четко осознавал, что нам ни в коем случае нельзя втягиваться в вооруженную борьбу правительства и нарождающейся агрессивной оппозиции. Эта борьба — их личное дело, она должна вестись без стрельбы, примером заботы о беднейших слоях населения. Вооруженные банды, постепенно наводнявшие Афганистан, появились из Пакистана, вооружались на американские деньги и зачастую американским оружием. Они постоянно подпитывались боеприпасами, снаряжением и продовольствием также из Пакистана. Если перекрыть эти каналы, а наши армейские части и наши команды «Каскада» в провинциях будут обеспечивать безопасность правительственных представителей, то вооруженная агрессия из Пакистана постепенно заглохнет. Так мне казалось, но радужным представлениям о сути внутренней борьбы и моим надеждам на затухание войны не суждено было сбыться.

С каждым прожитым днем в Афганистане я все отчетливее видел, как нарастала враждебность и разгоралась борьба между парчамистами и халькистами. И велась эта борьба далеко не по человеческим стандартам, жестоко, кроваво, дикими методами. Авторитет Б. Кармаля катастрофически быстро падал, усилия умных и деятельных людей из его окружения не давали желаемых результатов.

Советская Армия между тем медленно, усилиями афганцев и целого ряда наших военных советников, втягивалась в войну. Этому способствовали и учащающиеся случаи диверсий и просто убийств наших граждан на афганской земле. Словом, машина кровавой мясорубки постепенно раскручивала свои жернова, набирала “обороты.

Уже через месяц после нашего прибытия в Кабул Москва разрешила уставшему и основательно издерганному повседневными заботами генералу Лазареву выехать на отдых в Союз. Этот отпуск, надо сказать, здорово затянулся. Александр Иванович вернулся в Афганистан почти под самый конец нашей командировки. А все заботы деятельности «Каскада-3» легли, как говорится, на мои плечи. В пылу втягивания в новую для меня работу я как-то и не успел испугаться, что остаюсь один на один с огромным отрядом. Ну, а позднее мне уже некогда было чего-либо пугаться. Нужно было работать.

Срок девять месяцев, это и много и мало. За этот период времени рождается у человека ребенок, появляется на Земле новый член общества. Во время боевых действий такой срок увеличивается во сто крат. И, к несчастью, не прибывают, а, как правило, убывают члены общества, правда, с обеих воюющих сторон. Здесь важны умелые действия, чтобы, нанося максимально большой урон противнику, самому обходиться по возможности малой кровью.

Сейчас я хочу написать самые тяжелые строки из всего моего повествования о жизни разведчика, да и об афганских событиях. О наших потерях. За эти девять месяцев мы лишились трех наших товарищей по оружию — двух офицеров и одного солдата. Они погибли при исполнении своего священного долга — служении Отечеству с оружием в руках, при выполнении задания своего правительства, защищая южные рубежи Родины. Как позднее будет обидно слышать слова отечественных краснобаев и просто безответственных политических болтунов: «А мы вас не посылали в Афганистан».

Отечество, будь то злонамеренно разваленный Советский Союз или нынешняя наша Россия, в неоплатном долгу перед этими сынами, перед их родителями, женами, детьми.

Три погибших товарища — это много или мало? Уверен: и один погибший — это чудовищно много. Но с учетом всего творившегося в Афганистане кровавого ада эти потери оказались меньше потерь предыдущего отряда «Каскад-2».

Ниже я расскажу о героическом поступке сослуживца, сотрудника управления «С» ПГУ Анатолия Зотова, который был членом команды штаба отряда «Каскад-3» и первым пал на поле боя. Ю. И. Дроздов в своих мемуарах упоминает этого скромного и честного бойца — «каскадера».

Обстановка в Афганистане ухудшалась с каждым днем, участие в войсковых операциях отдельных наших частей, особенно в провинциях, бои, засады были неотъемлемой частью будней «Каскада». С учетом этого в числе прочих задач нам была поставлена задача — обеспечить армейское командование точными сведениями о готовящихся диверсиях и террактах, вскрывать базы душманов, склады оружия и боеприпасов, выявлять пути доставки оружия и снаряжения из Пакистана.

Выполняя свои задачи, я установил прочные деловые связи с высшим нашим военным руководством — маршалом Советского Союза С. Л. Соколовым, генералом армии, а позднее маршалом С. Ф. Ахромеевым, командующим 40-й армией, его начальником штаба и другими советскими офицерами.

Каждый день, без выходных, ровно к 7.00 утра я прибывал в резиденцию Соколова на планирование предстоящих операций. Проводил эти заседания Сергей Федорович Ахромеев. Уже немолодой офицер, среднего роста, сухощавый, всегда энергичный и подтянутый. И хочу подчеркнуть, что эти совещания должны бы были быть ярким примером четкой, оперативной и решительной деятельности всех наших представителей в Афганистане. Благодаря воле, целеустремленности, огромному опыту и даже жесткости Ахромеева, на этих коротких, не более часа, совещаниях быстро решались все оперативные вопросы на текущий день. Меня поражали четкость и острота мышления Ахромеева, его умение быстро схватывать и оценивать информацию или сложившуюся ситуацию и выносить на обсуждение решение, а затем делать правильное и окончательное заключение. Обстановка в комнате была до предела деловой. Если чувствовалось, что докладывающий не четко владеет материалом, его сообщение жестко прерывалось, он серьезно предупреждался о неготовности к докладу и вопрос снимался с обсуждения.

Все это заставляло меня очень тщательно и скрупулезно готовиться к каждому такому совещанию. А докладывать мне было что — это результат повседневной деятельности, тяжелой работы каждого разведчика отряда, независимо от его места нахождения в Афганистане, информация по противнику. Каждый разведчик отряда должен был работать, и хорошо работать, с агентом или агентами из афганцев для изучения обстановки в стране, получения точной и достоверной информации о бандах душманов, их вооружении, передвижениях, складах оружия и снаряжения; наконец — о их намерениях и планах. Мы использовали переданную нам предшественниками агентуру, искали и находили новые надежные источники информации, имеющие доступ к бандитам. В этом нам, конечно, помогали афганские коллеги из местных спецслужб. Мы обучали их методам нашей работы и совместными усилиями двигали дело вперед.

Приходилось вступать нам в прямые контакты с главарями отдельных банд, особенно с теми, которые не успели еще сильно испачкаться в крови своих соотечественников. Склонять их к сотрудничеству с «Каскадом», направлять их на борьбу с наиболее жестокими и непримиримыми бандами. В такой работе без риска не бывает результатов, и, когда нужно было, мы шли на оправданный риск. А что значит «оправданный риск»? Понятие очень растяжимое, но ясным мерилом его, видимо, является конечный результат и, естественно, жизнь и здоровье исполнителя.

Следующим критерием оценки работы «Каскада» была достоверность, то есть правдивость, точность добытой информации, своевременность ее получения, конкретность содержащихся в ней сведений. И это требовало от разведчиков «Каскада» огромных усилий по уточнению и перепроверке получаемой информации. Но работа есть работа, и кто-то ее должен делать. И мы делали ее так, как надо.

Вот с результатами такого труда всего «Каскада», всех его команд, я и приходил на «совет старейшин», возглавляемый Ахромеевым. И так было каждый день.

На первых совещаниях, а это длилось где-то около месяца, Ахромеев настороженно воспринимал нашу информацию, он не забывал спросить, перепроверяли ли наши люди те или другие данные, надежны ли наши источники. Его основной довод был всегда таким: «Мы не можем позволить себе наносить удары в тех местах, где могут пострадать невинные люди — мирные афганские жители». А также неоднократно вопрошал: «А вы представляете себе, сколько стоит весь тот груз, который, по вашей информации, будет сброшен в указанную точку; сколько пришлось трудиться нашему рабочему, чтобы сделать эти изделия, и сколько изъято денег из карманов наших граждан на оплату йсего этого?»

Только однажды, где-то во время самых первых таких докладов, я позволил себе довольно дерзко возразить высокому военному начальнику. В ответ на тираду Ахромеева я разразился своей. Причем обратился к старшему по званию офицеру не по уставу, а по флотской традиции, существующей еще со времен создания флота российского, то есть обратился к нему по имени и отчеству. В дальнейшем я этого не допускал. Я заявил: «А вы, Сергей Федорович, представляете, с каким трудом, рискуя жизнью, наши офицеры — разведчики — собирают эту информацию, анализируют, перепроверяют и, только убедившись, в ее подлинности, передают на доклад вам».

Мое заявление прозвучало в тишине, никто не позволял себе переговариваться между собой во время выступлений Ахромеева, оно прозвучало как-то неестественно громко, а поэтому вызывающе. Сергей Федорович замолчал на несколько секунд, как-то странно посмотрел на меня. Его шокировало, скорее всего, не содержание моего высказывания, а именно форма обращения к нему — по имени и отчеству. В зале наступила гробовая тишина, я даже слышал, как тикают мои часы на руке. В голове проскочила мыслишка, что вот сейчас тебе всыпят по первое число за панибратство, тоже моряк нашелся.

Сергей Федорович, видимо вспомнив, что по званию я являюсь морским офицером, а он отличался очень цепкой памятью, ответил: «Товарищ капитан первого ранга, я хорошо себе представляю труд разведчика и не нуждаюсь в ваших напоминаниях о тех трудностях, с которыми приходится сталкиваться вашим людям при сборе информации в военное время. Но со своей стороны считаю своим долгом напомнить офицерам, а это касается не только вас, но и других присутствующих, что война — жестокое дело, но мирное население надо жалеть, оберегать его и помнить, что война дорого стоит и материально».

После этого он перешел к обсуждению следующего вопроса. Для меня, к счастью, этот случай закончился благополучно, без последствий, и даже, как мне показалось, Ахромеев стал воспринимать меня более благожелательно. Мне неоднократно приходилось летать с ним по провинциям Афганистана для решения различных проблем. Использовался самолет маршала Соколова, в котором были два салона — общий и специальный, на пять мест.

Обычно после взлета адъютант приглашал к Ахромееву в салон на беседу кого-нибудь из сопровождающих. Приглашали туда и меня. Должен заметить, что после службы на флоте и учебы в академии я никогда не надевал военной формы. И в Афганистане я всегда носил гражданский костюм, поэтому окружающие меня армейские офицеры не знали, кто я по званию.

И вот через несколько дней после того злополучного для меня совещания мы вновь полетели, на этот раз на север, в Мазари-Шариф. Сразу после взлета адъютант Ахромеева вышел в общий салон и объявил: «Вадим Николаевич, вас просит к себе в салон генерал армии». Присутствовавшие в салоне генералы и офицеры с удивлением уставились на меня. Все, видимо, гадали, что это за гусь такой?

Пройдя в салон генерала, я по уставу доложил ему, что прибыл по его указанию. Сергей Федорович тепло принял меня, мы обсудили наши проблемы, которые надо было решать в Мазари-Шарифе, а затем генерал оставил меня в своем салоне до конца полета. Он предложил мне кофе и намекнул, что можно и кое-чем его подсластить, отмечая при этом, что сам он из-за болезни этого избегает. Я по скромности и из солидарности отказался от угощения.

После этого эпизода Ахромеез на ежедневных совещаниях воспринимал информацию «Каскада» более уверенно. Еще более его доверие к результатам нашего общего труда возросло после успешно проведенных двух крупномасштабных войсковых операций. Первая и наиболее впечатляющая операция была организована по информации нашей команды «Тибет» в Джелалабаде. Наши разведчики доложили об обнаружении крупнейшего склада с оружием, боеприпасами и снаряжением в гористой местности, недалеко от этого города. Здесь проходили основные пути поставки оружия душманам из Пакистана. Склад был перевалочной базой бандитов, в нем накапливалось поступающее из-за рубежа снаряжение, а затем распространялось по всей территории Афганистана.

Попытки уничтожить эту базу с воздуха нашей авиацией не дали положительных результатов. Пещеры были вырыты по всем правилам инженерного искусства, с учетом возможных бомбардировок.

Получив дополнительную информацию о том, что склад полон самым современным оружием американского производства, а его охрана ослаблена недостатком людских резервов, наше командование провело крупную десантную операцию. И результаты были впечатляющими — горы оружия, всевозможной техники, что могло нанести нам ощутимый ущерб, были в наших руках.

«Каскадеры» «Тибета» прислали нам фотографии этих складов и трофеев, а я переправил эти вещественные доказательства руководству в Москву. Ю. И. Дроздов поблагодарил наших ребят за успешную работу.

Вторая операция была не менее успешной в военном плане, но трагической для «Каскада» — мы понесли первую потерю: при выполнении боевого задания геройски погиб наш товарищ — Анатолий Зотов.

А дело было так. Сразу же по прибытии в Кабул наши разведчики устремились на поиск нужных источников информации. Агент — источник секретной достоверной информации — это основное оружие любого разведчика. Можно умело анализировать прессу, тщательно обрабатывать все публикации, выжимая из них крупицы нужных сведений для составления общей картины. Можно использовать самую современную технику — спутники, подслушивающие устройства, радиоперехват и т. д. Но эта картина не будет полной и всеобъемлющей без информации человека, который находится в центре интересуемых событий. Это и политика, и экономика, и научные разработки, и военные действия.

В мирное время на эту работу затрачиваются огромные усилия, требуется много времени и, естественно, необходимо мастерство и умение самого разведчика. В военное время эта работа проводится в максимально сжатые сроки.

Анатолий Зотов, будучи серьезным, исполнительным и вдумчивым молодым разведчиком, нашел такого человека, в короткое время провел с ним необходимую работу и подготовку и превратил его в нужного нам источника информации. Его сведения и честность сотрудничества тщательно проверялись и перепроверялись, и только после этого он стал использоваться «Каскадом» по назначению.

На этот раз от источника поступила информация о том, что в небольшом населенном пункте, где нет мирных жителей, бандитами накоплено большое количество оружия для создания мощной автономной боевой группы, которая будет активно действовать в районе Кабула и на прилегающих к нему военных объектах Советской Армии. В определенный день на этой базе должны будут собраться главари банд. Для выработки и согласования плана боевых действий на встрече будут также и члены создаваемой группы.

Эта информация была срочно перепроверена и подтверждена. Да, главари собираются на совет в этом населенном пункте, дата встречи также подтвердилась. Я срочно доложил Ахромееву полученную информацию, и было принято решение уничтожить скопление бандитов с оружием.

Операция началась по плану. Анатолий Зотов и его источник погрузились в один вертолет. Присутствие источника диктовалось необходимостью быть предельно точными при ударе с воздуха, чтобы не пострадали мирные жители близлежащих кишлаков, а источник уверял, что хорошо знает местность и точно укажет цель. Зотов занял место стрелка-радиста, пристроившись у пулемета и рассчитывая при необходимости принять участие в боевых действиях. На военных вертушках нет свободных мест для пассажиров. Афганца разместили на коробках с боеприпасами. В сопровождении других вертушек вертолет Зотова пошел к цели. К ним в ходе операции должны были присоединиться и наши штурмовики.

Встреча с целью оказалась довольно жаркой. Машина, где находился Зотов и источник, поднялась над целью выше других вертолетов, чтобы ее не смогли поразить с земли автоматным огнем. Трассирующими очередями Зотов открыл огонь из пулемета по дому, на который указал афганец. Все другие вертолеты, находившиеся ниже вертолета Зотова, увидели светящиеся трассы Зотова, определили цель, и начался бой. С земли им ответили шквалом огня из всех видов оружия, включая и крупнокалиберные пулеметы. Дом бандитов загорелся, это было четкое указание цели и для штурмовой авиации. Отбомбившись, они ушли на свою базу, а вертолеты еще кружили над скоплением бандитов, отвечая на их огонь.

Зотова и его друга-афганца смущало и тревожило одно обстоятельство — почему нет взрыва склада боеприпасов. То, что в кишлаке не мирные жители, а вооруженные люди, было ясно, их отметины появились почти на всех вертолетах. Их было много внизу, и, судя по ярости ответного огня, их застали врасплох. Афганец уверял Анатолия, что его информация точна, здесь находится большой склад оружия, которое будет в самое ближайшее время пущено в ход против шурави. На складе, кроме стрелкового оружия, большое количество мин, фугасов. Все это будущая смерть для русских солдат. Анатолий верил своему другу и понимал, что до конца их задача не выполнена. Но самолеты, отбомбившись, уже ушли на базу, боезапас вертолетов израсходован. Нужно возвращаться домой. И они повернули назад. Анатолий и афганец были в подавленном настроении из-за обидного чувства не выполненного до конца долга.

В Кабуле Зотов, поблагодарив своего друга за работу, высадил его из вертолета, а сам вновь сел к пулемету. Заверения летчиков в том, что во второй раз они сами без него легко найдут цель и успешно отбомбятся, не поколебали решения Анатолия. Он стоял на своем, что только он сможет точно указать место расположения склада, усвоив хорошо описание источника. Его довод, что он не привык бросать начатое дело на пол пути, подействовал на летчиков. Загрузившись боекомплектом, вертолеты и самолеты вновь вернулись к цели.

На этот раз вертолет, в котором находился Зотов, не поднимался выше других машин, а остался в боевом строю. Трассирующие очереди Анатолия полетели точно в цель, туда же угодили ракеты и бомбы с самолетов и вертолетов. И произошло то, что так хотел и ждал Анатолий и его афганский помощник, — взрыв огромной силы потряс землю, разметав все вокруг, включая успокоившихся было душманов, которые, видимо, решили, что шурави отстали от них. Они еще не успели познать силу истинно русского характера — взялся за дело, доводи все до конца.

Одной из последних очередей крупнокалиберного пулемета вертолет, в котором находился Анатолий Зотов, был сбит и рухнул в море огня. Так геройски погибли три отважных сына нашего Отечества, до конца выполнив свой воинский долг, — два летчика и наш разведчик. На следующий день боевые товарищи прибыли на место гибели этого вертолета, извлекли из обломков машины тела павших героев и доставили их в Кабул. В тот же день они — участники боя и этой печальной последней операции — прибыли к нам, в расположение отряда «Каскад». Офицеры рассказали нам все, как было, особо отметив выдержку и характер Анатолия. Вместе мы молча выпили по чарке за светлую память наших павших товарищей.

На следующий день я и несколько офицеров из «Каскада» поехали на кабульский аэродром, где находился военный морг. Совместными усилиями мы опознали тело Анатолия (по росту, комплекции, другим приметам), это были самые тяжелые для меня минуты за все время пребывания в Афганистане. Тело было упаковано при нас в цинковый ящик, затем в деревянный ящик, а позднее, еще через несколько дней, в сопровождении нашего офицера этот груз-200 был отправлен на Родину.

Ценой своей собственной жизни Анатолий Зотов подтвердил достоверность информации, передаваемой военному руководству Советской Армии в Кабуле «Каскадом-3».

Я доложил Ахромееву о всех обстоятельствах гибели Анатолия Зотова. Генерал, подумав какое-то время, спросил меня, может ли военное руководство, в частности, он ходатайствовать перед правительством Советского Союза о награждении погибшего разведчика боевым советским орденом. Понимая, что это вне моей компетенции, я ответил Ахромееву, что проконсультируюсь со своим руководством. Тут же я связался с представителем КГБ СССР в Кабуле генералом Спольненко и попросил его выяснить мнение Ю. И. Дроздова по затронутому вопросу. Через некоторое время Спольненко ответил мне, что КГБ сможет сам решить этот вопрос.

После этих военных операций отношение Ахромеева к получаемой от нас информации полностью изменилось. Теперь на совещаниях наши данные о противнике рассматривались в первую очередь, по конкретным вопросам тут же принимались нужные решения.

Я воспользовался возросшим доверием генерала Ахромеева к работе отряда «Каскад» и обсудил с ним волновавшую меня проблему. Некоторые наши команды в провинциях были расположены вместе с армейскими частями, у них на вооружении, кроме стрелкового оружия — наших знаменитых «Калашниковых», были бронемашины — БТРы с крупнокалиберными пулеметами и автомашины «Нивы». Командиры армейских подразделений стремились втягивать наши команды в повседневные боевые операции, ночные патрулирования и другие действия на своих контролируемых территориях. Их также привлекал и наш автотранспорт. Командиры наших команд, конечно, не уклонялись от боевых действий, если душманы нападали на расположения воинских частей, всегда были готовы помочь и в сложных ситуациях, в которые нередко попадали наши военные друзья. Но если бы мы превратились в обычные подчиненные местным военным руководителям части, у наших разведчиков — офицеров — не было бы времени и сил заниматься своим основным делом — сбором информации.

Ю. Дроздов в своих инструкциях «Каскаду» постоянно требовал усиления агентурной работы, улучшения качества добываемой информации, предупреждал против втягивания команд в повседневные армейские боевые будни.

Доложив Ахромееву оперативную обстановку в ряде провинций страны, я сообщил ему, что некоторые командиры частей на местах требуют от наших команд более активной поддержки их военных действий, участия вместе с ними в операциях по прочесыванию местности, в патрулировании и т. д. Конечно, подчеркнул я, наши офицеры готовы наряду с солдатами бить бандитов, участвовать и в рукопашном бою, особенно если те напали на наши части. Но у них тогда не будет времени на сбор нужной информации. Ахромеев, не раздумывая, заявил, что он удовлетворен уровнем получаемой от нас информации, считает это наше занятие наиболее полезным и важным делом в сложившейся ситуации. В тот же день был отдан приказ по всем нашим воинским частям на территории Афганистана оказывать всяческое содействие в работе командам «Каскада», запрещалось использовать их. в повседневных военных действиях.

Однажды Ахромеев предупредил меня о том, что он намерен представить меня маршалу Соколову, он хотел бы, чтобы я лично доложил маршалу о деятельности отряда «Каскад», о его составе, задачах и проблемах. Конкретный срок такой встречи мне сообщат дополнительно.

Я доложил Спольненко об этом разговоре с Ахромеевым и попросил его совета. Представитель КГБ в Кабуле заметил, что маршал Соколов, являясь самым старшим военным начальником Советского Союза в Афганистане, может беседовать с любым нашим офицером, он предложил мне хорошо подготовиться к этой встрече.

Все наши команды в провинциях и кабульский центр работали напряженно, результативно, правда, проявлялось и отличие. У кого-то хорошо шла информационная работа, было больше источников информации. Кто-то более успешно создавал и работал с так называемыми «лжебандами». У кого-то лучше получались контакты с местными властями, с представителями наших политических и военных организаций. Как в Кабуле, так и в провинциях были организованы советнические группы из представителей Советского Союза. В них входили партийные работники, представители различных министерств, по линии которых развивалось наше сотрудничество с Афганистаном, вместе с военными советниками. Естественно, что уровень подготовки, личные и деловые качества, стремление работать с максимальной отдачей были у наших многочисленных советников различными. И работа складывалась по-разному. Несколько слов о «лжебандитах». Как я уже упоминал выше, мы стремились установить личные контакты с некоторыми главарями банд душманов, действующих на местах. Эти люди шли на такие встречи с нами, преследуя различные цели. Но большинство из них, особенно на начальном этапе, категорически отказывались от контактов с представителями местных властей. Встречи с шурави для них были необходимы или желательны, так как они видели, что советские люди несут добро в Афганистан, идет помощь из Советского Союза, строятся различные объекты, дехкане получают работу на этих объектах. Идя на контакты с главарями банд, мы главным образом ориентировались на тех лиц, о которых удавалось собрать какую-то положительную информацию. Например, он выходец из местных жителей, имеет родственников в районах, контролируемых нашими совместными силами, не проявляет жестокости к афганским и советским гражданам и т. д. Главарь банды, соглашаясь на контакт с представителем Советского Союза, рассчитывал выяснить — могут ли получить работу его люди на предприятиях этого района, если банда сложит оружие. Ведь им нужно было кормить чем-то своих родных.

Иногда нам удавалось уговорить главаря банды прекратить вооруженную борьбу против шурави и местной власти или даже сложить оружие и перейти к мирной жизни. В этом случае они требовали от нас гарантии, что не будут преследоваться за прошлые дела. И мы, согласовав все вопросы с правительственными чиновниками и службой безопасности Афганистана, давали им такие гарантии.

Чаще главарь не соглашался на мир с местной властью, но прекращал или не начинал террористических акций против советских представителей, против наших военных.

В некоторых случаях главарь соглашался действовать под нашим руководством. И мы тщательно проверяли его искренность, стремились закрепить его связь с нами на конкретных делах, с помощью афганской службы безопасности контролировали его родственников в местах их проживания. Вот такие группы и назывались «лжебандами». Мы направляли их на борьбу с наиболее активными и жестокими бандами, информируя их о местонахождении этих бандитов, путях поступления к ним оружия и снаряжения, в некоторых случаях давая им боеприпасы и даже оказывая огневую поддержку с воздуха при проведении военных операций.

Естественно, эти наши контакты были рискованным занятием, ведь не всегда удавалось хорошо обеспечить такие встречи, которые проводились по их условиям, а бандиты требовали, чтобы наши представители приходили на них без оружия и одни. Для чего в таком случае наше личное оружие, только застрелиться при попытке захвата живым. Но нужно было идти на этот риск, чтобы находить какие-то неординарные решения проблемы борьбы с бандами. И расчет и надежда были только на то, чтобы аргументированно, спокойно и убедительно заставить бандитов согласиться с твоими предложениями. К счастью, печальных срывов в этой тонкой работе у нас не было. А вот неудачи случались. Бандиты иногда отказывались от уже запланированных встреч или разрешали «парламентеру» вернуться обратно ни с чем, но живым. Иногда этому отрицательному результату долгой и кропотливой предварительной работы способствовали незапланированные или неизвестные нам заранее бомбовые удары нашей авиации по месту расположения банды.

Хорошо продумав все, подготовившись, я в назначенный день прибыл в резиденцию маршала Советского Союза Соколова. Это был красивый особняк в лесистой местности, прямо под горой, недалеко от бывшего дворца Амина, а ныне штаба 40-й армии. Меня встретил Ахромеев, отечески подбодрил и провел в кабинет. Соколов встретил меня доброжелательно, спокойно выслушал мой короткий доклад, задал несколько вопросов, поинтересовался, какие проблемы волнуют наших офицеров. Я ответил, что все возникающие проблемы я быстро, без проволочек, решаю в рабочем порядке с генералом армии товарищем Ахромеевым, он, кстати, тоже присутствовал при этой беседе. Соколов одобрил это сотрудничество и пожелал «Каскаду» дальнейших успехов в деле обеспечения нашей армии необходимой информацией о противнике, и на этом беседа закончилась. Она носила протокольный, ознакомительный характер, видимо, маршал хотел из первых уст узнать, что же это такое — отряд «Каскад» и чем он живет. Сергей Федорович Ахромеев поздравил меня с успешным завершением доклада маршалу, и мы вернулись к своим хлопотным делам и заботам.

Напряженная жизнь и работа штаба и команд отряда продолжалась. Мы имели постоянную радиосвязь со своими командами, ежедневно в штаб поступали информационные сообщения, отчеты о проведенных мероприятиях, встречах с источниками, положении дел и оперативной обстановке в провинциях. На основании этих сообщений готовилась информация для совещаний у Ахромеева, информировалась Москва о наших делах.

Периодически в Кабуле проводились встречи с командирами команд, другими офицерами. Они информировались об общей обстановке в стране, новых задачах и проблемах, которые нужно было решать и преодолевать.

Все «каскадеры» работали самоотверженно, на совесть, и поэтому не хочу кого-то особо выделять. Наши солдаты, присланные из погранвойск, были дисциплинированными и исполнительными, оказывали офицерам огромную помощь, охраняя команды, управляя машинами и боевой техникой при выполнении оперативных задач.

Много хлопот нам доставляли местные афганские болячки — желудочные расстройства и особенно гепатит.

Эта афганская желтуха была серьезной угрозой для здоровья всех советских людей в Афганистане. Она легко поражала человека, а излечивалась с большим трудом, требуя много времени. А каковы были последствия этой болезни, мы узнали уже позже, вернувшись домой.

Иногда гепатит поражал целые воинские подразделения, особенно свирепствовал он в Шинданде. Этому способствовало неправильное расположение нашего военного госпиталя. Разносится гепатит обычными мухами.

На равнинных степных просторах провинции Шинданд ветры в летнее время дуют в одном направлении. И надо же было так разместить полевой госпиталь, что ветры, подхватив зараженных мух из госпиталя, несли их в расположение воинских частей. И наша команда «Карпаты-1» была на пути этих злых ветров. Там больше всего было поражений гепатитом.

С учетом важности дела — еще и борьбы с душманскими мухами, борьбы за здоровье людей своего отряда, я обратился за помощью к Ахромееву. Он правильно понял проблему, но даже его настойчивости и энергии не хватало для того, чтобы перенести госпиталь на другое место. Шинданд продолжал страдать от гепатита больше всего.

Болели офицеры, болели и солдаты. Но удивительное дело, даже больные «каскадеры» не хотели покидать свои команды, не хотели уезжать из Афганистана, стремились любыми путями остаться в строю и продолжать начатое дело.

Один офицер (он был командиром команды, человеком в возрасте) все же был вынужден покинуть Афганистан, так как болезнь сердца — серьезная вещь. Другой офицер выехал на Родину на похороны своего отца. Мне пришлось приложить много сил, чтобы срочно посадить его на попутный самолет, забитый, по словам командира самолета, под завязку. Сила убеждения, веские доводы и помощь армейского командования помогли решить вопрос.

Но были и курьезные случаи. Однажды со мной связались из военной комендатуры Кабула. Дежурный офицер сообщил, что у них находится задержанный солдат, никаких документов при нем нет, но он утверждает, что является рядовым команды из Кандагара (отряда «Каскад»). Попросил разрешения доставить этого солдата в расположение нашего отряда. Я согласился.

Передо мной появился солдат, худой, измызганный, но держался с достоинством. Прежде всего я выяснил, имеет ли он отношение к пограничникам. Он ответил утвердительно. Это указывало на то, что он наш человек.

Солдат поведал следующее. Он заболел, его поместили в местный военный госпиталь, а оттуда перевезли, вопреки его желанию остаться в Афганистане, в госпиталь в Ташкенте. Почувствовав себя лучше, он сбежал из госпиталя и вот спустя неделю оказался в Кабуле. Пытался попасть на самолет, летящий в Кандагар, но его задержали и посадили на гауптвахту. Тогда ему пришлось сознаться, что он член команды «Каскад», чтобы его вновь не отправили в Союз. Я поинтересовался, чем же он питался всю неделю до Кабула. Беглец философски ответил, что мир не без добрых людей. И я поверил ему. Его накормили, помыли и запросили Кандагар о беглеце. Оттуда сообщили, что такой-то солдат в настоящее время находится на излечении в госпитале в Ташкенте.

Я поздравил солдата с благополучным прибытием к месту боевой службы и отправил его в родную команду. Иначе я поступить не мог, так как видел по его глазам, что он все равно вернется в «Каскад».

Другой случай произошел с офицером, командиром команды «Каскада». Я не буду называть его фамилию и название команды, чтобы сохранить избранную традицию — не называть офицеров-«каскадеров» по фамилиям, ибо не знаю, где он сейчас работает, но то, что он должен быть в деле, — это точно.

Этот офицер серьезно заболел гепатитом и несколько недель находился на излечении в местном военном госпитале. Мы проинформировали о его болезни Центр и через некоторое время получили из Москвы сообщение, что на место больного командиром команды назначается другой офицер, его заместитель. А больного мы должны были по возможности направить в Союз для продолжения лечения. Прошло еще какое-то время, и вот бывший командир прибыл в Кабул и появился у меня. Болезнь еще не совсем прошла, выглядел он плохо, был слаб. Я сообщил ему о решении Центра и предложил готовиться к отправке домой, убеждая, что ему нужно хорошо залечить болезнь, чтобы окончательно встать на ноги. Офицер молчал, опустив голову. А когда он поднял голову и взглянул на меня, я впервые увидел плачущего «каскадера». Крупные слезы катились по щекам, губы подрагивали, руки, сжатые в кулаки, посинели.

Я попытался успокоить его, говорил, что он еще молод, ему надо победить болезнь и еще много сделать дел на пользу Отечества. А для этого нужно здоровье и сила. Но по глазам я видел, что он не слышит меня. Он сказал, а затем несколько раз повторил только одну фразу: «Мне стыдно ехать домой, я не успел ничего сделать здесь, в Афганистане. Что же я скажу своему сыну, что по болезни сбежал отсюда, испугался трудности?»

И я растерялся, не знал, что говорить, какое решение принять. А решение Центра уже было — нужно возвращаться домой на лечение. Выход из создавшегося положения помог мне найти только что прибывший из Джелалабада командир «Тибета». Он быстро включился в ситуацию, посоветовал мне не спешить с принятием решения и выполнением указания Центра, ведь там сказано «по возможности», а он, больной, сейчас не готов к далекому перелету. Командир предложил мне отправить больного к нему в команду, климат в той провинции мягкий, самое лучшее место в Афганистане, где он сможет достать для больного даже свежее молоко. Через одну-две недели больной поправится, а я за это время решу его дальнейшую судьбу. Я согласился с предложением Бороды, так мы звали этого командира из-за его импозантного внешнего вида, он отрастил густую черную бороду и был похож на местного душмана.

А за эти две недели произошли неприятные для «Каскада» события.

Командир другой команды, без злого умысла с его стороны, был втянут в противоречия и скрытую борьбу местных властей провинции, борьбу парчамистов и халькистов за авторитет и влияние на жизнь земляков. Действия сторон, надо заметить, не отличались гуманностью, в конце концов один чиновник просто убил другого чиновника. Желая скрыть преступление, он решил уничтожить труп жертвы, представив дело так, что тот по своей воле скрылся из провинции, вероятно, перешел на сторону противника, ушел к душманам.

Пользуясь хорошими отношениями с нашим командиром, он, не раскрывая перед ним своих планов, попросил обеспечить его безопасность при выезде за город. И наш «каскадер», не предчувствуя подвоха, охранял силами членов команды на бронемашине действия того чиновника. А тот на своей машине вывез труп убитого в поле, облил бензином и сжег его. Наши офицеры и солдаты видели происходящее, но не поняли смысла и оказались соучастниками преступления. Сначала среди сторонников убитого афганца, а затем и по городу поползли слухи, что такой-то чиновник убрал с политической сцены своего конкурента, убил его и тело сжег. И в этом ему помогли шурави, они охраняли его действия за городом.

Партийные советники при администрации провинции проинформировали кабульских коллег и высказали пожелание сменить командира нашей команды, чтобы тем самым показать афганцам нашу реакцию на события и убрать раздражителя политических страстей со сцены.

Началось расследование событий. Оно велось и афганской и советской сторонами. Нам удалось доказать нашим друзьям непричастность советской стороны к политическим интригам внутри партии НДПА. Но в это время произошло ЧП в этой команде. Группа офицеров во главе с командиром находилась за городом, недалеко от афгано-советской границы, и один офицер подорвался на мине. Он погиб на месте, но другие не пострадали. Первые предположения были следующие: офицеры попали на минное поле, устроенное бандитами у нашей границы; взрыв произошел из-за неумелого обращения со взрывчаткой; организована провокация против офицеров команды.

В сообщении из команды говорилось, что офицер погиб при изучении местности возле нашей границы. В этом районе действовало несколько банд душманов, которые опасались выдвижения наших пограничников на афганскую территорию. В этой связи, вероятно, они и заминировали некоторые участки афганской земли возле границы. Каких-либо предположений о возможных провокационных действиях неизвестных лиц против «Каскада» не было, так как о маршруте поездки офицеров в этот район никто из афганцев и советских граждан не знал.

Спольненко вызвал меня к себе и приказал немедленно лететь в команду, чтобы на месте разобраться со всеми этими случаями и заменить командира команды. Я узнал, что в этом направлении вылетает Ахромеев с инспекционной поездкой по воинским частям, он согласился взять меня с собой., Вызвав бывшего больного командира из Джелалабада, мы вылетели в провинцию.

На месте я провел беседы с главным политическим советником провинции, другими его коллегами, с командиром команды, офицерами, которые присутствовали при сожжении трупа афганца, и теми, кто был свидетелем взрыва у границы. Нового я ничего не узнал. Наши советники и афганцы были уверены, что командир команды «Каскада» не был в курсе намерений убийцы, но они все просили убрать его из провинции. По поводу гибели офицера и командир и офицеры утверждали, что произошел взрыв неизвестного устройства под ногами их товарища. Они прибыли на бронемашине к старой излучине реки с целью изучения обстановки возле нашей границы. Все вышли из машины, а погибший офицер отошел от них на 10–15 шагов, и затем произошел взрыв.

Так погиб второй офицер «Каскада». Смерть в бою с врагом понятна, это случается при любых военных операциях, но гибель в пустом чистом поле казалась нелепой… Да, в общем, любая смерть — нелепость.

Я представил команде нового командира, мы обсудили пути выхода из кризиса и задачи деятельности на ближайшее время и с бывшим командиром возвратились в Кабул. Через несколько дней, после доклада руководству обо всех событиях в провинции, я направил этого офицера работать в команду Бороды.

За время своей работы в Афганистане мне довелось несколько раз встречаться в неофициальной обстановке с Наджибом, в то время руководителем службы безопасности страны. Позднее, когда он стал президентом страны, его стали называть Наджибула. Этот крепкий, по-мужски красивый, высокого роста человек поражал своей энергией, нацеленностью на успех. По образованию он был врач, а по складу ума, образу мышления и видения проблем являлся заметной политической фигурой среди афганских лидеров. Будучи руководителем спецслужбы, он очень тонко разбирался в проблемах, присущих этим организациям. Порой казалось, что он всю жизнь занимался такой работой, был специалистом высочайшего класса. Беседы с ним были очень полезны и приятны для меня.

Однажды Спольненко в ходе одной из наших почти ежедневных встреч заметил мне, что завтра вечером мы должны пойти на встречу с Наджибом, который, пользуясь моим контактом с Соколовым и Ахромеевым, хотел бы довести до них одну свою идею и получить через меня их мнение о своем предложении. На мое замечание, почему Наджибу самому, без моего посредничества, не встретиться с нашими военачальниками, он ответил, что, возможно, позднее мне придется организовать такую встречу, но не сейчас. Наджиб через меня хотел бы проверить отношение нашего военного руководства к ряду его идей и предложений.

И вот на протяжении какого-то времени состоялись несколько встреч с Наджибом. Они проходили в частных домах, контролируемых или службой безопасности Афганистана, или нашим представительством КГБ в этой стране. Охранялись такие встречи афганцами и офицерами отряда «Каскад». На этих беседах присутствовали Спольненко и я, на двух встречах был посол СССР в Афганистане Табеев. Беседы велись по восточному неспешно, обстоятельно проговаривались все возможные детали, нюансы и тонкости. Во время этих встреч подавались к столу немудреное восточное угощение и русская водка.

Однажды Наджиб попросил меня организовать встречу с Ахромеевым для одного из своих заместителей. Несколько таких встреч состоялись, и они были полезны для обеих сторон.

Когда Наджиб стал президентом страны, его личные и деловые качества проявились в полную меру. Обстановка в стране постепенно стала нормализовываться, вооруженные силы теснили бандитов по всем направлениям. Даже вывод из Афганистана советских войск не привел к предсказываемому недругами этой многострадальной земли и даже друзьями, настоящими и мнимыми, провалу и краху. Наджиб держался еще три с половиной года, и все усилия США, Саудовской Аравии, Пакистана были тщетными. Более результативными в его устранении оказались действия бывших друзей по оружию — горбачевское руководство просто прекратило всяческую помощь Наджибу, бросив его на произвол судьбы. А вина в возникновении той ситуации, которая складывалась с конца 1979 и по 1989 год, несомненно лежала и на Советском Союзе.

Но, к сожалению, нашим тогдашним вождям, да и лидерам новой России, не хватало где-то государственной мудрости, простого прогнозирования развития ситуации на южных рубежах Отечества. В любом случае Афганистан — добрый сосед, пускай разоренный войной, но доброжелательно относящийся к нам, был лучше Афганистана — врага, разрываемого мусульманским экстремизмом и смотрящего на север как на источник зла.

Наджиб был сброшен с президентства и, не успев вылететь из пределов так горячо любимого им Афганистана, вынужден был укрыться на территории представительства ООН в Кабуле. Его кровные враги, лидеры исламских афганских партий, пришедшие к власти после него, не решались, — а может быть, будучи восточными мудрецами, специально оставили его для будущего Афганистана, — пойти на нарушение международных правил — неприкосновенности территории международной организации. И Наджиб и несколько его родных и близких друзей вынуждены были жить в заточении.

И здесь опять проявились наше дремучее безразличие к своим бывшим соратникам, ученикам, друзьям и наконец недальновидность. А где же были те, кто рекомендовал Наджибу делать так или так, кто клялся ему в дружбе и в военной солидарности против общего врага?

Они просто предали его. Почему ни у кого из тех, кто находится сейчас при власти, при «короне», не возникло мысли, что надо помочь Наджибу, надо вытащить его из плена в интересах своих и, естественно, в интересах будущего Афганистана?

Не нашлось таких мудрых и дальновидных людей, а жаль.

Возможно, не было бы сейчас у нас проблемы с Таджикистаном, не было бы воинственного и загадочного племени талибов. А Наджиб был пуштун. Кстати, о талибах.

В то время когда я был в Афганистане, «движение Талибан», даже такого названия мы не слышали. Его просто не было. Оно появилось позднее. Это, по моему мнению, была хорошо спланированная акция, направленная против бывшего Советского Союза, задуманная в недрах спецслужб США, финансируемая на деньги Саудовской Аравии и претворенная в жизнь правительством и военными Пакистана.

Нашей же прессе эта проблема была умело подкинута извне (не думаю, что это вымысел наших журналистов). Романтичная и трагичная идея: талибы — это дети погибших душманов и вообще жителей Афганистана. Эти дети якобы во время боевых действий вывозились в Пакистан и там воспитывались в строгих правилах исламской религии, правоверными борцами против шурави (советских людей) и прочих «неверных». А затем, когда они выросли, им дали в руки оружие (не только автоматы, но и пушки, танки, самолеты), и они пошли освобождать свою страну.

После ввода советских войск в Афганистан часть населения, включая и пуштунов, бежало в Пакистан. Там были созданы лагеря по подготовке отрядов для борьбы с советскими войсками, находящимися на афганской территории. После вывода наших войск из Афганистана в 1989 году борьба за власть в этой стране разгорелась с еще большим ожесточением. Пуштунские отряды были перенацелены на борьбу с новой властью в Кабуле.

В июле 1992 года президентом Афганистана становится таджик Бурхолутдин Раббани, ориентирующийся на Иран и Таджикистан. А это никак не может устраивать Пакистан. Кроме того, Раббани — противник прокладки нефтепровода из Туркмении в пакистанский порт Карачи через территорию Афганистана. Это, естественно, не нравится нефтекоролям Запада. Пакистан начинает готовить пуштунов (так называемого «казенного населения» Афганистана) для борьбы против «некоренного» населения — узбеков, таджиков, хазарийцев. Молодежи вдалбливают, что если пуштунов в Афганистане шестьдесят процентов, то и президент должен быть пуштун, а не узбек или таджик.

В середине 1996 года свыше пятидесяти тысяч человек были переброшены из Пакистана в Афганистан в районе города Джелалабад. Надеясь разжечь «национально-освободительное» движение пуштунского населения, которое на первых порах действительно поддержало «Талибан», Пакистан перестарался: это движение превратилось в исламский фашизм.

26 сентября 1996 года Кабул пал внезапно и даже буднично. Талибы просто вошли в этот город ночью. Никакого сопротивления им оказано не было. Бывший председатель комитета обороны Афганистана Гульбеддин Хекматияр сдал город без боя и бежал. Два врага-соперника за влияние на севере Афганистана, Масуд и Дустум, молча взирали на происходящее. Они не любили пуштуна Хекматияра. (Масуд — член комитета обороны и член партии «Джамед-Ислами», которую возглавляет Раббани; Дустум — председатель комитета обороны, лидер «Национального исламского движения Афганистана».) Сейчас Масуд и Дустум объединились в борьбе против талибов.

После падения Кабула Дустум ушел на Саланг. Масуд укрылся за высокими горами в Пагдшере.

Так север Афганистана был поделен на две части. Это «проузбекский» северо-запад и «исламский» северо-восток. Президент Афганистана Раббани расположился в Тахоре, контролируемом Масудом.

Наплыв талибов сдерживает север Афганистана, контролируемый Масудом и Дустумом. Если север падет, то талибы могут войти в Узбекистан и Таджикистан. Тех, кто стоит за движением «Талибан», интересуют в первую очередь экономические цели в этом регионе. Им необходимы богатые сырьевые районы севера Афганистана и Средней Азии. Нефть и газ Туркменистана, по планам ряда американских и аргентинских компаний, должна пойти по трубопроводам по самому короткому пути — через Афганистан в пакистанский морской порт Карачи. Вот поэтому и продолжают греметь выстрелы в Афганистане, и льется кровь невинных простых людей.

В свое время российский министр иностранных дел Козырев, вслед за горбачевским министром Шеварднадзе, идя на поводу у заокеанских партнеров, пренебрег геополитическими интересами России в ее «южном подбрюшье», а в итоге предал пророссийский режим Наджибулы в Кабуле. Тем самым был нанесен колоссальный ущерб стратегическим интересам страны. В результате этих потрясений России достались «афганский синдром», тысячи инвалидов и их социальные проблемы, которые до сих пор не разрешены. Остались полынная горечь даром пролитой крови, впустую затраченных усилий. Пришедшие к власти в России политики думали лишь о том, как побыстрее свести счеты с «коммунистическим прошлым», а исконные, вековые геополитические интересы державы их не волновали. Они их и не понимали, они не ведали, что творили.

Я находился в больнице, когда по радио услышал новость о том, что талибы захватили Наджиба и казнили его в Кабуле. Я не поверил своим ушам, а потом утешился шаткой мыслью, что это не Наджиб, это его двойник. Не могли же наши могучие когда-то КГБ и ГРУ, да и Министерство обороны, взять и напрочь забыть о Наджибе. Ведь мы, я имею в виду серьезные организации, не бросали даже агентов-иностранцев, попавших в беду по нашей вине. Эти организации следили за судьбой наших боевых друзей и при первой возможности приходили к ним на выручку. А здесь пример крупного государственного деятеля, преданного идейно и духовно Советскому Союзу, правда, бывшему. Не в этом ли огороде зарыта собака?

Можно было уже давно тихо, без помпы и треска прессы, вывезти Наджиба сюда или в другую дружественную страну, а затем дать ему возможность самому возвратиться в Кабул или хотя бы воссоединиться с семьей. Нет, мы предали Наджиба и забыли о нем или сделали вид, что забыли, но зато красноречиво показали, что безразличны к его судьбе.

Все это было потом, более десяти лет спустя, а пока нам, «Каскаду-3», предстояло еще прожить несколько месяцев в пылающем Афганистане. Война с душманами разгоралась все сильней. Теперь они действовали не только против афганских официальных властей, мирного населения, но атаковали и советские воинские части, действовали против советских гражданских специалистов, помогавших афганцам строить новую жизнь. Разгоралась и минная война на дорогах. Наша 40-я армия все шире втягивалась в боевые операции против банд.

В одной из провинций автоколонна, в составе которой были военные и две автомашины команды «Каскада», двигалась из центра провинции в расположение своих частей. Вдруг на дороге прогремел взрыв, он оказался как раз под машиной нашей команды, которая шла третьей в строю. Водитель, солдат команды «Каскад», погиб на месте, машина сгорела. Это была третья жертва афганской войны в нашем отряде. Статистика страшная и беспристрастная штука. Казалось бы, гибель трех товарищей, как я уже выше подмечал, из состава отряда в более чем семьсот человек — это небольшие потери, особенно если учесть размах той страшной, кровавой бойни, развернувшейся в горах и на равнинах Афганистана. Но для родителей, детей и жен этих людей, для боевых друзей — это неутешное горе, невосполнимая потеря. И они, к нашему глубочайшему сожалению, в наше безучастное время оставались один на один со своей бедой. Не разрешалось даже упоминать, а тем более писать на памятнике, что солдат геройски погиб в Афганистане. Так было в те времена.

Отряд продолжал жить и действовать в этой бурной и непредсказуемой обстановке. Кроме трудов праведных и опасных, мы находили минуты для того, чтобы как-то на мгновение хотя бы отключиться от постоянного страшного напряжения нервов, забыться. По вечерам иногда собирались в своих кубриках, тихо пели песни про березы, про могучую Волгу, а чаще опять про Афган, про «Каскад», про «Зенит», про погибших товарищей. Ходили в гости к военным товарищам, в отряд МВД «Кобальт», к нашим гражданским специалистам. Даже умудрялись выбираться в бани с парилками, устроенными нашими, российскими умельцами в неподходящих, казалось бы, афганских условиях.

Я бывал с товарищами в трех таких банях. Первая баня-парилка, расположенная на территории посольства, была, конечно, образцовой, построенной при бассейне, по всем правилам строительного мастерства. Она была уютной, просторной, в общем обычной, по всем стандартам, с непременной электросауной. Попасть в нее из-за места расположения было всегда проблемой, и предпочтение в очереди организаторами этого удовольствия отдавалось, как везде, высоким гостям и крупному, не только по весу и габаритам, начальству.

«Каскадеры» штаба отряда отдавали предпочтение двум другим — одна находилась на аэродроме и по внешнему виду и по внутреннему устройству и по прочим удобствам особо не отличалась от обычных в быту бань. А вот третья была уникальной и по внутреннему оборудованию и интерьеру комнаты отдыха. Располагалась она в скалистых выступах гор, поднимающихся за бывшим дворцом Амина. Вырубили, вырыли и построили ее умельцы из разведывательного батальона, охранявшие спокойствие штаба 40-й армии. Попасть в эту баню можно было только с личного разрешения комбата, майора Советской Армии, весельчака и балагура, умеющего хорошо петь и играть на гитаре. Такие люди всегда есть в нашей армии, и появляются они чаще всего, когда армия действует в боевых условиях. Это наши Теркины, а без них, как известно, на фронте нельзя обходиться.

У нас сложились теплые, дружеские отношения с этим офицером, и он радушно принимал «каскадеров» в расположении своей части, знал и хорошо пел песни «Каскада» и обычные наши, российские песни. У него был приятный баритон, и он виртуозно играл на гитаре.

Несмотря на то что помещение бани было сооружено в скалистом грунте, было невелико по объему, строители умудрились создать там определенный комфорт и удобства. Был проведен водопровод, стены обшиты тесом, но так, что отдельные выступы красивых скал вписывались в интерьер, создавая обстановку загадочности и таинственности. Доски были украшены выжженными узорами, светильники и факелы были сделаны из стреляных гильз разного калибра. В центре залы под сводчатым скалистым потолком висела красивая настоящая большая люстра, попавшая сюда, видимо, из дворца. Ее зажигали по торжественным случаям. На стенах красовалась коллекция старого холодного оружия и кремневые ружья — трофеи, отобранные у душманов.

В общем, человек, занимавшийся оборудованием и обустройством этой бани, несомненно, обладал большим художественным, хотя и специфическим, вкусом, делал он все с душой. Все это экзотическое убранство и само сооружение производило впечатление и располагало к тому, чтобы отвлечься от тяжких забот. А сам хозяин прилагал максимальные усилия к тому, чтобы гости были довольны. Ведь он и сам в эти минуты и часы отдыхал от военных будней.

Иногда случалось, что расположение батальона обстреливалось бандитами с близлежащих гор. В ответ на эту наглость по горам бухали врытые в землю танки, велся минометный обстрел засеченных огневых точек противника. Это бывало обычно с наступлением темноты и служило нам сигналом — пора и честь знать, надо ехать домой. За все эти светлые эпизоды боевых будней никто из гостей, да и хозяев, территории ни разу не пострадал. Эти случаи служили как бы проверкой бдительности наших хозяев.

Периодически в Афганистан залетали столичные артисты. Особенно наши солдаты и офицеры ждали Иосифа Кобзона, вернее, наших любимых песен, которые он исполнял душевно. Надо отдать ему должное, он чаще других бывал здесь, и не только в Кабуле. Он летал по провинциям, несмотря на риск попасть под огонь душманов. Однажды Кобзон прилетел с концертом в Кандагар. Командир нашей команды связался со мной и спросил, не будет ли возражений, если «каскадеры» примут гостя в своем расположении и будут охранять его от возможных неприятностей. Я, конечно, согласился с просьбой ребят, подчеркнув, мы все сделаем в лучшем виде. И ребята постарались, познакомили нашу «звезду» с буднями своей жизни, были хлебосольными хозяевами. Певец, по утверждению командира, остался очень доволен гостеприимством отряда «Каскад».

По просьбе Ахромеева, согласовав это с Дроздовым, штаб отряда «Каскад» выделил одного офицера и бронемашину с экипажем в состав армейского агитационного отряда. В этот отряд входили несколько танков, БТР, грузовые и легковые машины. Отряд брал с собой популярных в народе политиков, духовных лиц и артистов Афганистана и периодически, раз в 2–3 месяца, передвигаясь по провинциям, вел в кишлаках пропагандистскую работу. Случаев нападения на этот отряд душманов не было, а польза от его работы была огромна. Наш офицер так понравился команде отряда и афганцам, что они постоянно просили отпустить именно его в свои походы по Афганистану.

Однажды в штабе отряда произошло ЧП — случился пожар на соседней вилле, где располагались офицеры разведки штаба. Дело было поздним вечером. Сначала вспыхнула печка, а затем огонь охватил и стены помещения второго этажа. В соседней комнате размещался склад нашего оружия, где были гранаты, патроны, запасы солярки в канистрах. Ребята не растерялись, быстро перетащили оружие вниз и приступили к тушению огня. Такие случаи с солярными печками часто случались и в армии. Несовершенная их конструкция приводила к сильным пожарам, даже с жертвами.

Мы заметили вовремя этот пожар и поспешили на помощь своим товарищам. Работали споро, без суеты и паники. И тут я заметил одиноко стоящего в стороне от горевшего здания человека в одном нижнем белье. Весь облик его источал испуг и растерянность. Я подошел к нему и, к своему изумлению, узнал в нем старшего офицера этой виллы. Я не нашелся сразу, что ему сказать, только резко спросил: «А кто же руководит тушением огня и выносом оружия?» Тот ответил, что это делают его помощники. Ну что можно было объяснять такому руководителю. Я отошел от него, и даже позже, когда все было благополучно закончено, у меня не было никакого желания воспитывать этого человека. «Ему, пожалуй, — подумал я, — уже ничего не поможет».

Руководство представительства КГБ обвинило нас в неумении пользоваться печками, поручило провести разъяснительную работу среди солдат и офицеров. Но когда через несколько дней в одном из домов представительства также произошел взрыв печки и пожар, то все обвинения отпали сами собой.

Как-то Спольненко в ходе беседы затронул вопрос об активизации помощи офицерами отряда «Каскад» сотрудникам представительства в организации и проведении встреч с афганскими источниками информации. Я согласился с ним, что такая работа должна быть активизирована, тем более что у нас есть и боевая техника для прикрытия встреч в удаленных от центра населенных пунктах. Но эти мероприятия надо умело планировать, чтобы не мешать друг другу в работе. Спольненко настаивал на том, чтобы наши офицеры вообще взяли на себя дело по обеспечению связи офицеров представительства с афганцами, осуществляли постоянную охрану таких операций. Мои доводы о том, что это лишит наших работников возможности самим продолжать работу с агентурой по добыванию информации, не подействовали. Спольненко заметил даже, что работа офицеров представительства важнее работы офицеров «Каскада». Я понял, что убеждать его бесполезно, и предложил ему связаться с Дроздовым и решить этот вопрос. Он ответил, что так и сделает.

В этот момент раздался телефонный звонок, вызывала на связь Москва. Спольненко доложил обстановку, обсудил еще какие-то проблемы. На мой вопрос — нужно ли мне удалиться из кабинета, представитель жестом оставил меня на месте. И вдруг он заявил своему собеседнику: «Яков Прокофьевич, мой заместитель, руководитель отряда «Каскад», не подчиняется моим приказам, отказывается обеспечивать безопасность работы офицеров представительства». Видимо, на эту его тираду последовал вопрос — а кто это такой и где он? Спольненко ответил, что это капитан первого ранга Сопряков и он сейчас находится в кабинете. Медяник попросил представителя дать мне трубку. Взяв трубку, я услышал резкий голос заместителя начальника разведки: «Сопряков, что творится в Кабуле?» Я не растерялся, так как хорошо знал Медяника, работал под его руководством в резидентуре в Индии. Я ответил: «Яков Прокофьевич, будучи офицером и подчиненным, я не могу не выполнять приказы генерала, но я предлагаю

Спольненко решить вопрос об использовании отряда «Каскад» в новом качестве с моим непосредственным руководителем Юрием Ивановичем Дроздовым. Мы только что обсуждали этот вопрос и представитель вроде бы согласился с этим предложением».

Медяник, секунду подумав, ответил, что я прав, и предложил передать телефонную трубку Спольненко. Что он сказал генералу, я не слышал, но, судя по его красному, возбужденному лицу, видимо, не очень приятные слова.

Повесив трубку, представитель как-то удивленно спросил меня, откуда я знаю Медяника. Я ответил, что в свое время работал с ним за границей. На этом наша беседа и хорошие личные отношения в Афганистане закончились. А ранее я бывал у Спольненко в квартире в посольском доме, он с гордостью показывал мне свою богатую коллекцию российских и советских боевых орденов, холодного оружия. Он просил передавать ему афганские сабли и ножи, если таковые будут попадать в «Каскад». Что я иногда и делал.

Теперь, видимо, я стал для генерала неудобным и даже бесполезным. Но жизнь на этом не кончается.

Приближался Новый, 1982 год. Это самый приятный и радостный праздник для всех наших людей. Даже находясь в тропических жарких странах, мы умудрялись без снега, но с Дедом Морозом и Снегурочкой весело отмечать его. Не должен быть исключением и Афганистан. А зимы здесь суровые, со снегом, холодом. Ведь Кабул расположен высоко в горах. Только бы не было пальбы душманов и потерь среди наших товарищей.

Приготовления шли полным ходом. Наши летчики привезли для нас из Советского Союза красавицу — пушистую зеленую елку. Солдаты украшали ее самодельными игрушками, прибирались в помещениях, офицеры придумывали и вывешивали в столовой плакаты — лозунги с пожеланиями на Новый год, и все это было в стихах. Наши трудяги переводчики, все выходцы из солнечного горного Таджикистана, готовили новогодний сюрприз — рядом сооружался мангал для жарки шашлыка. Настроение у всех было приподнятое, еще бы — в этом году мы должны будем вернуться домой, успешно завершив свою трудную работу.

Не изменили мы традиции пригласить на торжества почетных гостей. К нам в гости приехали руководители отряда МВД СССР Н. Комарь и В. Трофименко, а также командир расположенной в кабульском аэропорту дивизии Слюсарь. Наш зам по тылу Юрий Крылов поддерживал самые тесные отношения с командованием этой дивизии, она снабжала нас продовольствием весь период пребывания в Афганистане.

Родные и близкие наших офицеров, находящиеся в Союзе, также позаботились о нас. Мы получили посылки к Новому году, и там были сюрпризы в стеклянной упаковке с игристым содержимым.

Все мы разместились за длинным столом в столовой, возле елки. И вот пришел 1982 год.

Первый тост за Новый год, за успех нашего дела. Второй — за родных и близких, тревожившихся за нас. Третий тост — за светлую память о погибших товарищах.

После каждого тоста в полной тишине удивительно звучали наши алюминиевые кружки, когда мы сдвигали их вместе — над столом по комнате неслись до боли знакомые звуки, которые мы слышим в небесах, — курлы, курлы, курлы. Это сходство поразило всех. Раньше как-то не обращали внимание на это. Вот так. вместе с нами в Кабуле оказались и родные «журавли».

Новогодняя ночь в Кабуле прошла на удивление спокойно, не было ни обстрелов, ни происшествий. Это давало повод надеяться, что мы закончим здесь свои дела благополучно. Так оно и получилось.

После Нового года дни побежали быстрее и веселее. Наконец-то вернулся из Москвы Александр Иванович Лазарев. Огромная тяжесть свалилась с моих плеч, стало даже как-то легче дышать.

Сборы домой, предварительное подведение итогов своей деятельности в Афганистане занимали основное время. Такая же обстановка царила и в командах на местах.

И вот подошел день отлета из Кабула. Был самый конец апреля, погода стояла теплая, весенняя, настроение приподнятое — завершен тяжелый этап в моей жизни. Да, афганский период закончился. С чувством выполненного перед Отечеством долга я возвращался домой.

С половиной офицерского состава отряда «Каскад» я погрузился в уже знакомый ИЛ-76, и мы поднялись в воздух, взяв курс на север, к родным «берегам». Под крылом самолета проплывали снежные суровые горы, где было уже полно бандитов, где ежедневно шли тяжелые, изнуряющие бои, по узким тропам струилось американское оружие из Пакистана, неся смерть нашим людям.

США прилагали колоссальные усилия, чтобы устроить нам в Афганистане то, что они не без нашей помощи пережили во Вьетнаме. Впереди у нашей армии, да и у всего советского народа, были тяжелейшие семь лет войны.

Мы сели в Ташкенте, немного отдохнули и, дозаправившись, полетели в Москву. Настроение среди офицеров в самолете не было особо радостным. Видимо, каждый понимал, что, несмотря на добросовестно выполненную работу, впереди у тех, кто оставался в Афганистане, еще столько трудностей, крови, смерти. Словом, было не до радости. И, конечно, каждый чувствовал физическую и психологическую усталость от прожитых дней и пережитого на афганской земле.

В Москве мы быстро разгрузили самолет, разместили все это имущество на машины и отправились в Балашиху. А часть офицеров-москвичей с аэродрома поехали домой к заждавшимся их родным и близким.

Нашим дорогим и милым женам, детям, родителям было, наверное, не менее тяжело каждый день ждать хоть каких-то известий о нас из Афганистана. Весточки эти приходили редко, но все же бывали. Хочу описать один эпизод, случившийся с моей женой. Как-то подвернулся случай дать о себе знать домой. Наш товарищ вылетел в короткую командировку в Термез. Это были его родные места. Он предложил мне воспользоваться случаем и отправить своим родным хоть каких-нибудь фруктов. Он попросил мой адрес в Москве и заявил, что все остальное берет на себя. У него есть знакомые в Москве, которые и переправят эту посылку моей жене. Я поблагодарил его за любезность и согласился, дав свой домашний телефон. И забыл об этом разговоре, опять уйдя в повседневные хлопоты. И только оказавшись дома, вспомнил, когда жена рассказала мне про загадочный привет с юга страны.

Как-то вечером, по рассказу жены, раздался телефонный звонок и мужчина с южным акцентом в голосе спросил ее, с кем он говорит. Жена назвала свое имя. Мужчина оживился и радостно сообщил ей, что ее муж передает ей большой привет с юга и просит получить у него небольшую посылочку. Он назвал свой домашний телефон и попросил связаться с ним, когда жена сможет подъехать за посылкой. Лида, будучи женой разведчика (она неоднократно участвовала в различных операциях за границей, помогая мне), насторожилась, но горячее желание получить весточку от мужа взяло верх, и на следующий день она уже была по указанному незнакомцем адресу. Ее тепло встретили, угостили чаем и передали небольшой посылочный ящик, от которого шел приятный аромат южных фруктов. На вопрос о письме ей сообщили, что, вероятно, оно внутри посылки. На крышке ящика незнакомым почерком было начертано — «гранаты».

Приехав домой, жена сначала не решалась вскрыть ящик, подумывала даже посоветоваться с моими друзьями о том, как быть. Но желание узнать новости из Афганистана да и призывный запах дыни сделали свое — она открыла ящик. Там действительно оказались гранаты, спелые, красные, и дыня, а письма конечно же не было. И для нас, и для наших родных действовало жесткое правило конспирации.

На следующий день после возвращения домой я доложил Дроздову о завершении командировки, о благополучном прибытии в Москву части отряда. И приступил к прежней работе.

Это самое засекреченное подразделение внешней разведки, и работает в нем самый боевой и многоопытный дружный коллектив. Об этой разведке подробно и со знанием дела поведали читателю наши замечательные разведчики, бывшие руководители этой службы — Юрий Иванович Дроздов и Вадим Алексеевич Кирпиченко, в опубликованных книгах воспоминаний. Трудно предположить, что кто-либо другой знает о нелегальной разведке больше, чем эти два уважаемых профессионала, влюбленных в свое дело. Они хорошо осведомлены, чем занимается это подразделение, как, в каких условиях работают разведчики-нелегалы, чем они живут, будучи простыми гражданами России, а не сказочными героями наших былин.

Вспоминая о десяти годах работы в этой разведке, мое сердце переполняется теплыми чувствами к коллективу этого замечательного отряда, который, подобно великолепному симфоническому оркестру с прекрасными музыкантами-профессионалами, исполняет симфонию защиты Отечества. Я пришел в нелегальную разведку после многих лет работы в легальной политической разведке. Я побывал в «шкуре» рядового разведчика, активно работавшего в «поле», заместителя резидента и резидента. Можно сказать, что я прошел всю школу становления разведчика.

Перейдя на работу в это подразделение разведки, я стремился познать самые сокровенные тонкости этой романтической профессии. Для меня, скажу откровенно, было очень почетно работать рука об руку с нелегалами, этими удивительными людьми, которые, действительно постоянно рискуя всем и даже жизнью, выполняют ответст-) венные задания за рубежами Родины. Они — истинные герои, хотя и остаются простыми нашими соотечественниками, они не ждут почестей и льгот, не объявляют каких-либо претензий из-за исключительности своей профессии. Они просто трудятся, как все, каждый в своей области. Но живут в постоянном нервном напряжении. Иной жизни для себя и не видят, так как сами избрали эту профессию — разведчика-нелегала.

И я, оказавшись в числе сотрудников нелегальной разведки, не обманулся в своих надеждах встретиться и поработать вместе с необыкновенными по силе духа, силе характера людьми.

Нелегальная разведка существенно отличается от других подразделений внешней разведки своей спецификой и особой ответственностью. Труд разведчика-нелегала попросту несравним с работой разведчика обычной резидентуры. Каким бы напряженным ни был день разведчика, работающего, скажем, «под крышей» посольства, вечером он все-таки возвращается в свою семью и на время забывает тревоги дня. У разведчика-нелегала нет такой «крыши», нет места, где можно расслабиться и забыться, и часто нет рядом семьи. Он социально не защищен, да и вообще не защищен, все его спасение — в его собственной голове и в четкой постоянной работе и в надежде на Центр, который делает все, чтобы разведчик-нелегал чувствовал за спиной поддержку.

Подготовить настоящего разведчика-нелегала, снабдить его надежными документами и вывести за рубеж для практической работы — это дело чрезвычайно трудное, требующее огромных усилий со стороны большого количества специалистов разного профиля.

Так кто же такой разведчик-нелегал? Что у него за работа? Нелегал — это особый разведчик, отличающийся от обычного тем, что обладает более высокими личными качествами, специальной подготовкой, что позволяет ему выступать и действовать как местному жителю той страны, где он находится.

Разведчиком-нелегалом может стать далеко не каждый. Профессия требует от кандидата высокого уровня развития интеллекта — мышления, памяти, интуиции, эмоциональной устойчивости, позволяющей сохранять интеллектуальный потенциал в стрессовых ситуациях и переносить без ущерба для здоровья постоянное психическое напряжение. Это еще и развитая воля, способность к овладению иностранными языками.

Найти людей с таким сочетанием качеств нелегко. Разведка ищет и находит кандидатов сама, перебирая сотни и сотни людей.

Если наконец найден человек, у которого все перечисленные качества в той или иной мере есть, это вовсе не означает, что из него получится разведчик-нелегал. Необходимы еще какие-то свойства натуры, неуловимые и трудно передаваемые словами, особый артистизм, легкость перевоплощения и даже некоторая, хорошо контролируемая склонность к приключениям, какой-то разумный авантюризм. Можно сравнить перевоплощение нелегала в другого человека с игрой актера. Но одно дело перевоплощаться на вечер или на театральный сезон и совсем другое — перевоплощаться в другого, некогда жившего или специально сконструированного человека, мыслить и видеть сны на чужом языке и не позволять думать о самом себе в реальном измерении.

Подготовка разведчика-нелегала очень трудоемка и занимает несколько лет. Она нацелена на то, чтобы на базе имеющихся личных качеств сотрудника сформировать профессиональные навыки и умение. Она включает в себя овладение иностранными языками, подготовку разведчика в психологическом плане, которая позволяет ему выступать в амплуа представителя той или иной национальности. Это и оперативная подготовка, которая включает в себя формирование навыков получения и анализа разведывательной информации, поддержания связи с Центром и другие аспекты.

За время подготовки и практической работы в разведке нелегал приобретает многое: обширные знания, в частности в политических и экономических вопросах, несколько профессий. Но он и жертвует многим. Трудно в этих условиях устроить семейные дела: жена, дети, родители — тут вереница бесконечных сложностей, и редко удается все решить более или менее удовлетворительно.

Встречаясь с опытными нелегалами, учишься у них сам. У каждого свой неповторимый опыт приживаемости за границей. При постановке задания нелегалу необходимо точно определить, по силам ли ему эта работа, располагает ли он реальными или потенциальными возможностями. Для этого работнику Центра нужны и большой личный опыт, и оперативная интуиция, и знание конкретной обстановки.

С большим уважением в нелегальной разведке относятся к нелегалам-ветеранам, закончившим боевую работу за границей и приступившим к работе в Центре в качестве воспитателей молодого поколения разведчиков. У каждого позади яркая, необычная жизнь, которая и сегодня, в эпоху безудержной гласности, известна лишь немногим.

Почему нужны нелегалы в разведке? По многим причинам. Прежде всего потому, что за официальными российскими представителями всегда может следовать «хвост», видимый или, с учетом развития техники, невидимый. А за разведчиком-нелегалом, если он сам не совершил какой-либо ошибки, такого наблюдения нет. Географическое пространство для граждан России за рубежом ограничено различными зонами, а разведчик-нелегал может передвигаться свободно. С рядом государств наша страна не имеет дипломатических отношений, а по делам разведки там иногда необходимо быть.

Вот в такое подразделение внешней разведки я пришел работать после возвращения из Японии. Коллектив отдела мне понравился, приняли меня хорошо, и я активно включился в работу. Я изъездил почти весь Советский Союз, участвовал в совещаниях, личных встречах и беседах, встречался с руководителями местных органов КГБ. Работа меня захватила, и я ощущал, что есть результаты.

Как-то в мой небольшой коллектив пришло пополнение. Вернулся из-за рубежа наш разведчик-нелегал, и руководство управления включило его в состав нашего отдела. Этот замечательный человек и товарищ до сих пор работает в разведке, и я не могу пока называть его фамилию. Назовем его просто Владимир. Владимир в течение многих лет находился в стране со сложной агентурнооперативной обстановкой.

Много было затрачено сил и энергии на подготовку к работе в той стране, с большими трудностями он проник туда, закрепился и приступил к выполнению заданий. По независящим от него причинам он был отозван в Центр. Бывает в нашей работе и такое, никто не застрахован от случайностей и просчетов. Но Владимир нашел в себе силы не сломаться из-за чужой ошибки, собраться в комок и начать жизнь, по сути дела, сначала. В этом ему помогли коллектив управления, товарищи и женитьба. Да, из-за долгой подготовки, условий командировки он должен был выходить в страну холостым, не обремененным семьей, он был лишен возможности найти себе спутницу жизни. И пришел к этому, только вернувшись на родину.

Владимир, будучи по характеру веселым, общительным человеком, трудолюбивым и усердным, легко вошел в коллектив и приступил к новой, незнакомой ему работе. И успешно справился со всеми вставшими перед ним проблемами. Я не буду его слишком хвалить, но то, что он все еще нужен разведке, говорит само за себя. Я хочу рассказать о его женитьбе, о его семье, о его преданности своим родным.

Владимир был душой нашего коллектива, и все стремились помогать ему. Нас немного удивляло холодное отношение к нему начальника отдела. Разве можно не любить разведчика-нелегала, перенесшего столько трудностей, чтобы стать им. Но это были мелочи.

Владимир за долгие годы свыкся со своей холостяцкой жизнью. Мы понимали, что он упускает возможность почувствовать себя по-настоящему счастливым, став отцом семейства. Переубедить такого убежденного холостяка даже для всего коллектива было делом нелегким. Мы организовывали всевозможные встречи, вечера, где присутствовали незнакомые Владимиру представительницы прекрасного пола. Как профессионал-разведчик он быстро устанавливал с ними человеческий личный контакт, умел завлечь милых женщин своим обаянием, интересными беседами.

К сожалению, все эти знакомства заканчивались очень скоро, обычно в тот же день. Владимир избегал дальнейшего развития отношений с ними. Было понятно, что не находит ту единственную, о которой, наверное, мечтал все годы своего одиночества.

Однажды мы организовали поездку за город по грибы. Среди нас случайно оказалась подруга жены нашего сотрудника. Владимир не обратил на нее особого внимания. Погода была не совсем удачной для грибников, в лесу нас застал сильный дождь. Настроение постепенно портилось, а дождь не прекращался. Все стали возвращаться к машинам, а Владимир вдруг внезапно исчез в лесу. Появился он минут через сорок, и в руках у него была корзинка, полная грибов. Все удивились резвости и удаче Владимира, а он галантно преподнес свою лесную удачу Леночке. Так звали его будущую избранницу.

Лена с благодарностью приняла корзинку с грибами и выразила Владимиру чувства признательности за оказанное внимание. И Владимир засиял в этот пасмурный день, он был в восторге от своего поступка и удачно сделанного сюрприза милой девушке.

Воодушевленный этой благодарной реакцией Елены, наш дорогой холостяк вскоре полностью «капитулировал» перед ней. Свадьбу ждать пришлось не долго. И только после свадьбы мудрая Елена призналась Владимиру, что все собранные им грибы в лесу оказались несъедобными.

Сыграли свадьбу, и новая жизнь для Леночки и Володи началась. Не знаю, кто из них смелее, а возможно, они оба не робкого десятка, но в ближайшие годы они обзавелись двумя сыновьями, и получилась полноценная семья. У Лены, на ее хрупких женских руках, оказались сразу три мужчины. Тут, пожалуй, можно было и растеряться, но Володя и сестра Леночки Наташа не дали этому случиться. И растут у нашего, нелегала два сына-богатыря не по дням, а по часам.

Нужно видеть, с какой трогательной заботой Лена, Владимир и Наташа опекают ребят. Растут они толковыми, смышлеными и здоровыми. И я уверен, когда эти ребята вырастут, они будут гордиться своим отцом, который был разведчиком-нелегалом российской разведки, верно служил Отечеству и его интересам.

Моя работа в Управлении «С» продолжалась. Когда возникла проблема в Афганистане, я попросил руководство направить меня на работу в эту страну. Я полностью не осознавал всех трудностей, с какими мне придется встретиться там, но хотелось быть на передних рубежах острой борьбы за спокойное положение в мире. Я почему-то был уверен, что окажусь полезным в той сложной обстановке. Моя просьба была удовлетворена.

В Афганистане, как выше я уже рассказывал, мне пришлось заниматься не совсем обычной работой, она не походила на привычную мне разведывательную деятельность, так как накладывала свой отпечаток открытая вооруженная борьба с противником. Но в то же время имевшиеся у меня навыки агентурной и оперативной практики были полезными. И очень были полезны навыки общения с людьми и приобретенное на месте умение руководить большим коллективом оперативных работников. Здесь, видимо, сказывалось мое военное образование и готовность в определенных случаях брать ответственность за принимаемые решения на себя.

Когда я вернулся из Афганистана и отчитался перед Юрием Ивановичем Дроздовым за проделанную работу, он в шутку заметил, что не сможет предоставить мне здесь в подчинение такое большое количество оперативных работников. Я откровенно ответил, что устал от такой работы и готов отвечать только за себя самого.

Позднее Дроздов перевел меня на работу в самый важный, по моему мнению, отдел нелегальной разведки. В этом отделе почти все сотрудники были действующими разведчиками-нелегалами. Коллектив этого отдела был, и останется в моей памяти до конца дней моих, самым лучшим коллективом из всех, в каких мне доводилось работать за долгую жизнь разведчика. Умудренные жизненным опытом и разведывательной практикой люди были просты в обращении, внимательны друг к другу, точны в работе и исполнительны. Я как-то сразу полюбил их всех. Эти смелые, умные, находчивые, с орденами и Звездами Героев и без них люди не имели права открыто сказать о себе, о своих заслугах никому. И не тяготились этим. Они просто живут, как все. Может быть, в душе каждого из них не так все просто, но они умеют управлять своими эмоциями. Они остались разведчиками-нелегалами.

Мы часто общались семьями. Организовывали вечера отдыха, на которых с большим удовольствием встречались с писателями, музыкантами. Иногда посещали наши московские предприятия. Жена моя сразу же почувствовала особый настрой людей, составляющих мой новый коллектив. Не зная, кто эти люди, она сумела вскоре понять, что все они разведчики, притом разведчики особые. Она не раз говорила мне после наших встреч, что это какие-то необыкновенные люди, они излучают какое-то особое человеческое тепло. У каждого своя аура. Тогда это было модным выражением.

И среди этих моих новых коллег по работе была супружеская пара Анри и Анита. Юрий Иванович Дроздов в своих воспоминаниях о работе в нелегальной разведке очень тепло говорит об этих замечательных людях, называет их псевдонимы.

Анри в своей беседе с корреспондентом «Красной звезды» в сентябре 1993 года представился Георгием Андреевичем. И я буду называть его Георгием Андреевичем. В 1984 году вышел специальный Указ Президиума ВС СССР, который гласил: «За мужество и героизм, проявленные при выполнении специального задания, Президиум Верховного Совета СССР присвоил звание Героя Советского Союза… Анри». Анита была награждена орденом Красного Знамени.

Наши соотечественники, да и люди во всем мире, хорошо знают Зорге, Абеля, Филби. Рихард Зорге работал в Японии, был арестован и казнен. Звание Героя Советского Союза он получил гораздо позже своей смерти. Рудольф Абель работал в США, был арестован, а затем его обменяли, и он вернулся на Родину. Ким Филби был англичанином, активно работал против США и Англии в интересах своей новой Родины, избежав ареста, выехал в Советский Союз. Мы знаем этих достойнейших людей лишь потому, что противник обнаружил их деятельность. И произошло это то ли в силу рокового стечения обстоятельств, то ли из-за предательства или риска, на который они пошли вполне сознательно, понимая, как важны были для Центра добываемые ими сведения.

Таковы уже парадоксы профессии разведчика. Чтобы стать знаменитым, «надо» засветиться. О других, тех, кому с профессиональной точки зрения повезло больше, — они остались нераскрытыми, — как правило, мало кто знает и у нас и, естественно, у них за бугром.

О наших дорогих Анри и Аните знает узкий круг лиц, как правило связанных с нашей нелегальной разведкой.

А какие это замечательные, добрые и отзывчивые люди. Головы их уже припорошил иней седины, а глаза у них все те же — молодые и лучистые. Георгий Андреевич — по-настоящему героическая личность, а в жизни скромный, застенчивый и спокойный человек. Наши сограждане, встречая их на улицах Москвы, не обращают на них никакого внимания, а ведь они гордость нации. Живут бывшие нелегалы в небольшой московской квартире, тихо, спокойно, не ждут ни от кого никаких особых почестей. У них нет даже дачи под Москвой.

Как-то я, узнав, что Георгий Андреевич любит летом выезжать за город на природу, но не может делать этого часто из-за отсутствия личного транспорта, предложил ему содействие в приобретении автомашины. В те времена было еще очень трудно, даже имея честные деньги, купить автомашину. Георгий Андреевич стал отказываться, но я чувствовал, что идея ему понравилась. Я составил письмо в хозяйственное управление КГБ, подписал его у начальника нелегальной разведки и отправился в путь. В письме я указал, что мы просим выделить машину для Героя Советского Союза. В КГБ в те времена Героев было негусто, как говорится, раз-два, и обчелся. Я был уверен, что мое письмо произведет нужное впечатление на хозяйственников. Но меня подвела, как всегда, наивность. Заместитель начальника управления, равнодушно повертев бумагу в руках и зачем-то заглянув даже на обратную сторону листа, промолвил, что поставит на очередь. Делать ничего не оставалось, как ждать.

Прошел месяц, другой, сдвигов не было. И тогда я ринулся в бой. Я вновь появился в хозяйственном ведомстве и попросился на прием к начальнику управления. Меня стали уверять, что по этим вопросам принимает только заместитель, я же настаивал на встрече с начальником и добился своего. После этого вопрос решился быстрее.

И как было приятно видеть Георгия Андреевича за рулем своей «Волги». Довольна была и его жена. Теперь они были мобильны и могли наслаждаться прекрасными подмосковными местами.

Заканчивая эту главу, хотел бы еще раз подчеркнуть — кто же это такой нелегал-разведчик? Это человек, примеривший на себя чужую биографию, национальность, психологию, интеллект, образ жизни, язык, стиль мышления, культуру, привычки, историческую память, существующие законы, обычаи… и оставшийся тем, кем он был до этого часа, — верным солдатом Отечества, ради защиты которого он добровольно и бескорыстно взялся за тяжелую и опасную работу, равную подвигу.

У меня на всю жизнь осталось большое удовлетворение от работы в нелегальной разведке, громадное уважение ко всем товарищам и соратникам по этому тяжелому ремеслу и особенно, конечно, к нашим разведчикам-нелегалам — золотому фонду нашей разведки. Они и есть истинные герои Отечества нашего.

Николай Кузнецов, Рихард Зорге, Дмитрий Быстролетов, Рудольф Абель — эти и не менее известные имена многих других наших разведчиков уже давно стали легендой. Выбрав однажды свою судьбу, они оставались верными своему делу до конца. Вся их жизнь — это постоянный риск, подчас риск смертельный, потому что работа их была героической. Несли все они свою неимоверно тяжелую ношу, не думая о наградах, почестях, славе, потому что принадлежали к совершенно особому роду людей — разведчикам, или, как с легкой руки журналистов их называют, солдатам «незримого» фронта.

Всем названным выше разведчикам, можно сказать, повезло. Они получили, кто после смерти, кто еще при жизни, всемирную известность и народное признание. И это справедливо. Высшая честь им и слава! Вечная память! Подвиг их во имя народов Советского Союза и всех миролюбивых стран неоценим. Но я хочу сказать о тех, чьи деяния во имя Отечества остались лишь в донесениях и сводках Центру. Их немало. Уверен, когда-нибудь и их имена будут произнесены вслух и молодежь будет знать — делать жизнь с кого. Моя книга посвящается недавно ушедшему из жизни советскому военному разведчику Ляхтерову Николаю Григорьевичу.

Мое знакомство с Николаем Григорьевичем состоялось зимой 1955 года, когда я находился в отпуске в Москве.

В его дом меня привел мой сокурсник по Ленинградскому военно-морскому училищу Николай Голубятников. В то время Николай Григорьевич Ляхтеров служил в Генеральном штабе Министерства обороны СССР. Уже много позже я более подробно узнал историю жизни этого замечательного человека — талантливого военного разведчика.

Родился Николай Григорьевич 22 апреля 1905 года в Белоруссии, в городе Могилеве, в русской крестьянской бедной семье. Отец его, Григорий Васильевич, часто болел и в мае 1918 года умер. Семья была большая. Мать работала прачкой. Старший брат в депо. На Рождество 1917 года он был схвачен жандармами и изувечен ими лишь за то, что в кругу ребят пустил сигнальную ракету. Его обвинили в шпионаже. Маленькому Николаю тоже не повезло.

Учась в реальном училище, он часто видел царя Николая II и наследника. Царская ставка в те дни размещалась в Могилеве, и учеников регулярно привлекали на официальные торжества по случаю встречи с царствующей семьей Романовых. В 1917 году в Крещение молодой Ляхтеров пострадал во время очередной встречи народа с Николаем Вторым. Конный жандарм, стремясь оттеснить толпу с пути следования царя, наехал на школьников, и конь задним копытом раздробил Николаю пальцы правой ноги.

Когда умер старший брат, Николаю — четырнадцатилетнему парнишке — пришлось работать в депо ремонтником по 12 часов в сутки. Затем его перевели в военизированную охрану железнодорожной станции Могилев.

Летом 1922 года он добровольно вступил в ряды Красной Армии и прослужил Отечеству более 40 лет, в партию он вступил в январе 1930 года.

В 1923 году Николай Григорьевич успешно окончил пехотные курсы и служил в 31-м стрелковом полку 1-й Ленинградской дивизии. В 1925 году окончил курсы нической маскировки при Инженерной академии и возвратился в свой полк. В 1926–1928 годах он учился и с отличием окончил Киевскую школу командиров, был направлен в 12-й стрелковый полк 4-й стрелковой дивизии командиром роты одногодичников. В 1930–1932 годах — курсовой командир и командир роты курсантов Ленинградской авиатехнической школы. Затем в 1936 году Николай Григорьевич окончил по первому разряду специальный факультет Военной академии имени Фрунзе. Изучал немецкий и французский языки.

С марта 1936 по апрель 1946 года, а затем с декабря 1956 по сентябрь 1959 года он работал в Разведывательном управлении Генерального штаба на должностях от секретного уполномоченного до начальника Четвертого управления. Во время войны Разведывательное управление было переименовано в Главное разведывательное управление Советской Армии (ГРУ ГШ Советской Армии).

Николай Григорьевич непосредственно участвовал в агентурной работе, занимался вербовкой и засылкой агентуры и советских разведчиков в страны фашистского блока и в сопредельные с ним государства.

В роковые тридцатые годы армия подверглась террору, не обошел он и разведку — были отозваны из-за рубежа, арестованы, а затем расстреляны практически все нелегальные и работавшие под прикрытием руководители резидентур Разведупра Красной Армии. Они, по утверждению НКВД, якобы были перевербованы разведками и контрразведками капиталистических государств. Берзин и заменивший его в 1935 году на посту начальника Разведуправления комкор Урицкий уделяли большое внимание подбору и подготовке молодых, перспективных разведчиков, умелому использованию на руководящей работе за рубежом и в Центре лиц, получивших опыт на нелегальной работе. Среди них были Вартанян, Бекренев, Бронин, Никольский, Рогов, Капалкин, Леонтьев, Мильштейн, Звонарева, Полякова и другие.

С июля по ноябрь 1937 года Николай Григорьевич работал под непосредственным руководством вернувшегося из Испании начальника Разведупра Красной Армии Я. К. Берзина по восстановлению агентурной сети и созданию нелегальных резидентур «глубокого залегания» (на военное время). Именно в то время были задействованы Треппер, Радо, Кент, фон Шелия, Эльза и другие.

Николай Ляхтеров впервые встретился с Яном Берзиным в 1933 году на специальном факультете Академии имени Фрунзе (Берзин приехал для проведения беседы со слушателями нового набора).

Помню, Николай Григорьевич рассказывал: «Встретил его начальник нашего факультета комдив Куцнер. Провел в президиум и представил нам. Честно говоря, не верилось, что перед нами сидел легендарный герой борьбы с царизмом, бесстрашный боец Гражданской войны и умелый организатор военно-стратегической разведки. Все мы увидели перед собой высокого (свыше двух метров), стройного, седовласого, с живыми сине-голубыми глазами человека, который в течение полутора часов глубоко и доказательно изложил основные резкие изменения в международной обстановке в связи с приходом к власти в Германии Гитлера и нацистской партии и вытекающие из этого новые задачи стратегической разведки и спецфакультета Академии имени Фрунзе…»

Во время Гражданской войны Ян Карлович Берзин командовал отрядом ЧК. В 1919 году входил в состав правительства Латвии. С 1921 по 1935 год был начальником Разведывательного управления Генштаба Красной Армии. В 1935 по 1936 год — заместителем командую щего ОКДА (Особой Краснознаменной Дальневосточной армии). 27 августа 1936 года он возглавил советскую военную миссию в Испании, в которую входили также генералы Горев, Малиновский, Кулик, Штерн, Павлов, Сверчевский и др.

Ян Карлович имел природный острый аналитический ум, был хорошим психологом. У него был большой опыт нелегальной работы в условиях царского режима и Гражданской войны. Он был весьма требовательным руководителем, но никогда не рубил сплеча. Берзин лично принимал участие в вербовке ценных агентов, таких, как Зорге, Радо, Треппер, Шелия и др. Он решительно отстаивал перед Политбюро ЦК и лично Сталиным подчиненных ему разведчиков, обвиняемых в антиправительственных действиях. Всех их он хорошо знал, знал их сильные и слабые стороны, их ошибки, допускавшиеся в aгентурной или информационной работе.

Н. Г. Ляхтеров вспоминает такой случай: «Летом 1938 года было получено очень важное сообщение от нашего крупного агента фон Шелия о предстоящей встрече польского министра иностранных дел с руководителями фашистского рейха и возможном заключении договора о ненападении и совместной борьбе против Советского Союза. Эта информация немедленно была расшифрована, отпечатана и направлена Ворошилову, его заместителям и начальнику Генерального штаба».

Ляхтеров проверил это сообщение и установил, что машинистка допустила опечатку в одном слове. Было напечатано «посетил», а нужно было написать «посетит». Одна неправильная буква меняла смысл всего донесения. Машинистка сделала исправления в пяти экземплярах, а в шестом, который оставался в документах отдела, стерла букву «л» и опять напечатала «л».

Ворошилов, прочтя донесение, наложил резолюцию: «Срочно тов. Сталину, тов. Молотову. Машинистка отпечатала два экземпляра и опять напечатала «посетил». В это время Ляхтерову пришлось срочно уехать в Коминтерн, а начальник отдела полковник Струнин, не зная об этой злосчастной ошибке, проверил донесение, напечатанное по шестому экземпляру, и отправил его адресатам.

Через два часа Сталин позвонил Берзину и спросил: «В чем дело? Получил от вас важное сообщение. На первой странице говорится «посетил», а на четвертой «посетит». Если «посетит», мы можем принять меры воспрепятствовать этой встрече. Разберитесь и доложите».

Берзин вызвал начальника отдела и Ляхтерова, отчитал их в строгой, но тактичной форме, наложил на них взыскание: «Строгий выговор в приказе по РУ» — и еще раз напомнил им, как важно тщательно проверять всю информацию и документы, получаемые от агентуры, легальных источников, радиоперехватов и т. д.

Докладывая Сталину итоги расследования этого инцидента с буквой «т», он взял на себя всю вину за происшедший недостаток в работе информационных органов Разведывательного управления Генерального штаба.

Берзин разделял взгляды Тухачевского, Егорова (начальника Генерального штаба), Триандофилова, Якира и других крупных военачальников на необходимость срочных реформ в Красной Армии, обновления руководящих кадров армии и флота, создания вооруженных сил, способных противостоять не только вырастающей в Германии фашистской армии, но любой группировке вооруженных сил капиталистических стран. Он никогда не был предателем, шпионом капиталистических разведок и контрразведок.

Трагически закончилась жизнь Берзина и Урицкого — в конце 1937 года они были расстреляны.

Сложно складывалась судьба Треппера, Радо, Кента, фон Шелия и Эльзы.

О жизни и работе Леопольда Захаровича Треппера советский читатель узнал из сообщений нашей прессы (см. «За рубежом», № 27 и 28 за 1989 год). Леопольд Треппер гражданин Польши, журналист, член коммунистической партии с 1925 года, активно работал в Коминтерне. Советская военная разведка привлекла к сотрудничеству, по ее рекомендации он отошел от активной политической деятельности. После соответствующей подготовки Треппер был направлен в Бельгию и Голландию для создания условий разведывательной работы против Германии. В качестве радиста к Трепперу был выведен Кент, советский гражданин.

В Европе Леопольд Треппер создал несколько торговых фирм и приступил к активному выполнению заданий Центра, привлекая к сотрудничеству с советской разведкой новых людей.

Шандор Радо, гражданин Венгрии, руководитель сети советской военной разведки в Швейцарии, был привлечен к сотрудничеству в тридцатые годы. В 1937 году, когда собирались все руководители нелегальных резидентур в Центр, он не поехал в Москву и таким образом избежал ареста и возможного расстрела.

В январе 1945 года Леопольд Треппер, Шандор Радо и еще несколько человек советским военно-транспортным самолетом отправились из Парижа в Москву. Но так как в Центральной Европе продолжала бушевать война, маршрут на Москву был разработан через южные страны. Во время остановки в Каире Радо бесследно исчез. Вероятно, он отчетливо предвидел свою судьбу, ожидавшую его в Москве. Не испытывая никакого энтузиазма от перспективы закончить жизнь в одном из сталинских застенков, он не полетел в Советский Союз. И мне трудно осуждать его за этот шаг, зная, как сложилась судьба Треппера.

Фон Шелия — немец, выходец из аристократической семьи, в свое время — советник посланника германского посольства в Польше. Он был источником ценной информации советской военной разведки. С его помощью Рихард Зорге был оформлен за рубежом представителем ряда ведущих газет и журналов Германии.

Эльза — немка, выходец из аристократической семьи, активный член антифашистского движения. Она вела большую работу по добыванию ценной информации из оппозиционно настроенных кругов военного министерства, генерального штаба и военно-воздушных сил Германии. Она подготовила и направила в Москву подробный доклад о планах фашистского руководства по развертыванию немецких вооруженных сил на ближайшие три года, об этапах перевооружения армии новыми танками, самолетами и другой техникой, а также о расширении военного сотрудничества между Германией и Италией.

Работая в центральном аппарате Разведуправления Генштаба, Николай Григорьевич неоднократно направлялся в краткосрочные командировки в Германию, Чехословакию, Италию, Францию, страны Прибалтики. Где-то нужно было восстановить нарушенную связь с нелегальной резидентурой, передать шифроблокноты, нацелить на новые задания, направить человека в другую страну и т. д.

В декабре 1936 года он выезжал в составе делегации Разведывательного управления в Чехословакию для обмена опытом работы и организации совместной с разведывательными органами чехословацкой армии разведки против фашистской Германии.

Летом 1938 года Николай Григорьевич посетил Германию в составе советской военно-авиационной делегации для участия в работе Международной авиационной федерации (ФАИ).

В состав делегации входили комбриги ВВС Спирин, Громов, Данилин и полковник Юмашев. На конференции, помимо отчетного доклада руководства ФАИ, рассмотрения ряда юридических и технических вопросов, были вручены золотые медали Громову, Юмашеву и Данилину за установление мирового рекорда дальности беспосадочного перелета одномоторного самолета по маршруту Москва — Северный полюс — США.

Фашистское руководство широко использовало эту конференцию в пропагандистских целях, пытаясь запугать делегации западных стран, Советского Союза, Балканских государств, Польши, Чехословакии, Австрии довольно широким показом новой авиационной техники и противовоздушной обороны. Одновременно оно стремилось вселить уверенность своим союзникам и сателлитам в непобедимость вооруженных сил Германии и их военнотехническое превосходство. Геббельс организовал для делегатов поездку в спортивный дворец, где выступал Гитлер с полуторачасовой речью перед руководящим составом фашистской партии и немецкой армии. Он без всяких записей говорил об огромных достижениях Германии в области экономики, внешней политики и перевооружении армии новой техникой, приводил сотни цифр в доказательство того, что сделано и что предстоит сделать в ближайший год в деле создания «великой Германии». Он потребовал от военных быстрее завершить реорганизацию частей и соединений армии, окончательно очистить Берлин и другие крупные города от «врагов нации» — евреев и коммунистов-подполыциков.

«Подготовку к массовым погромам еврейских магазинов и квартир мы сами наблюдали в Берлине, Гамбурге и Дрездене, — вспоминает Николай Григорьевич. — На витринах и квартирах евреев были надписи: «Я еврей». Если еврей бежал в другую страну, то к надписи было добавлено: «Я бежал в Палестину». Магазин или квартира все равно будут разгромлены, а часто и сожжены. Через пару недель после нашего отъезда в Москву эти погромы начались, и в течение трех дней были разграблены все магазины и квартиры евреев, убиты и ранены десятки тысяч, а сотни тысяч человек были отправлены в спецлагеря, где и были впоследствии уничтожены».

Рейхсмаршал Геринг устроил большой прием в честь участников конференции в новом здании министерства авиации. Присутствовала там вся нацистская верхушка, за исключением Гитлера. Фашистское руководство не хотело допустить членов советской делегации на осмотр новой авиационной техники и ПВО.

«Но после обеда, — рассказывает генерал Ляхтеров, — к нам подошел генерал-полковник авиации Мильх — начальник штаба ВВС и заместитель Геринга — и сказал, что Геринг, к сожалению, не сможет самолично с нами побеседовать и поручил ему провести эту беседу с нашей делегацией. Нас провели в отдельную комнату, где находилось несколько генералов-авиаторов и переводчик.

Во время беседы разразился скандал. Мильх задал Громову провокационный вопрос: «Кто ваш отец?» Громов ответил, что его отец был врач, и во время первой мировой войны руководил военным госпиталем в чине подполковника медицинской службы. Мильх спросил: «А почему большевики не расстреляли его?» Громов не выдержал, стукнул кулаком по стеклу, лежавшему на столике, поднялся и заявил, что это провокация и советская делегация немедленно покидает конференцию и уезжает в Москву. Мильх и фашистские генералы стали его успокаивать, Мильх побежал в кабинет Геринга и доложил ему. Тот заставил Мильха извиниться перед Громовым и пригласить нас осмотреть новейшие образцы самолетов на аэродроме и в полете, совершить поездку по Пруссии и т. д.».

Такие воспоминания остались у Николая Григорьевича после поездки в Германию.

В сентябре — октябре 1939 года он возглавил группу работников Первого отдела Разведывательного управления (комбриг Бронин, капитан Дубов) по оперативной разработке личного состава Чехословацкого легиона, который был интернирован нашими войсками в Польше и передислоцирован в город Могилев Каменец-Подольской области. Группа завербовала несколько десятков человек, из них девять человек, пройдя соответствующую подготовку в Центре, были успешно переброшены через «зеленку» в Венгрию и Чехословакию.

Летом 1940 года Николай Григорьевич был командирован с радистом в Литву, с задачей, используя нашего крупного агента в генштабе Литвы, не допустить до прихода наших войск в Каунас уничтожения документов в разведотделе. И это задание было успешно выполнено.

Руководство военной разведки направляло Н. Г. Ляхтерова и в длительные зарубежные командировки. В 1940–1941 годах он был военным атташе и резидентом в Венгрии. Там он встречался с Ракоши при освобождении последнего из тюрьмы. С октября 1941 года по ноябрь 1945-го Ляхтеров был военным атташе и главным резидентом в Турции. Там он был ложно обвинен в организации покушения на германского посла фон Папена. Фактически это покушение было совершено в 1942 году диверсионной службой НКВД по личному указанию Сталина.

Павел Судоплатов в своей книге «Разведка и Кремль» пишет, что Сталин приказал ликвидировать фон Папена, поскольку тот являлся ключевой фигурой, вокруг которой вертелись замыслы американцев и англичан по созданию альтернативного правительства в случае подписания сепаратного мира с Германией.

Подобное сепаратное соглашение между Великобританией, США и Германией исключило бы Советский Союз из будущего европейского альянса. Однако покушение сорвалось, так как болгарский боевик турецкого происхождения взорвал приемник «Телефункен» с взрывным устройством раньше времени и лишь легко ранил фон Папена.

Турецкого террориста звали Абдурахман, а его начальника Ихсан. Мощным взрывом Абдурахмана разорвало на мелкие части, и турецкая полиция и контрразведка нашли только каблучок от тапочка, где стояло клеймо гостиницы, в которой последние несколько дней жили оба террориста.

Быстро был найден Ихсан и арестован. На следствии он сперва показал, что еще в октябре 1941 года посетил советское посольство и предлагал старшему помощнику военного атташе майору авиации Новикову купить у него за хорошие деньги большое количество документов о подготовке покушения на Сталина. Новиков выгнал этого провокатора из посольства и пригрозил вызвать полицию, если он немедленно не исчезнет. Действительно, так и было. Вскоре после нескольких дней пыток он изменил показания. Якобы после Анкары они оба появились в Стамбуле, где и были завербованы сотрудниками генерального консульства СССР и торгпредства Павловым и Корниловым. После этого турецкое правительство предъявило ультиматум о выдаче Павлова и Корнилова для суда и наказания виновных лиц. Наше посольство отказалось принять этот ультиматум, и турецкая полиция, контрразведка и легион белогвардейцев осадили здание нашего генерального консульства, где также находилось торгпредство, аппарат военно-морского атташе и часть аппарата военного атташе.

За два дня до осады советский военный атташе полковник Ляхтеров прибыл из Анкары в Стамбул. Здесь он вместе с руководством генконсульства, торгпредства и аппарата военно-морского атташе и резидентом НКВД составили план обороны, рассчитали время, необходимое для уничтожения секретных документов, шифров, радиостанций в случае, если в здание ворвутся турецкие янычары и белогвардейцы.

Осада длилась четыре дня, продукты все вышли, и детей сотрудников нечем было кормить.

Советское правительство пригрозило туркам ответными мерами, но согласилось выдать Павлова и Корнилова. Турецкие власти сняли осаду и организовали показательный суд. Павлов и Корнилов были осуждены на 20 лет тюрьмы. Во время следствия и на суде они категорически не признавали своей вины, говоря, что это явная провокация фашистской контрразведки и профашистских турецких лиц, стремящихся толкнуть руководство Турции на выступление совместно с фашистской Германией против СССР.

Фактически всей этой провалившейся операцией по ликвидации фон Папена руководил Наум Эйтингон (по паспорту он Наумов), заместитель начальника Управления «С» (специальные операции). Он прибыл в Стамбул в конце 1941 года и поселился в генконсульстве. Его помощником в Анкаре являлся резидент НКВД Тарасов (Васильевский).

Со дня покушения и почти весь 1942 год турецкая и западная печать и радио вели бешеную агитацию, обвиняя Советский Союз во всех смертных грехах и попытке якобы втянуть Турцию в войну против фашистской Германии и ее сателлитов. Все силы полиции и контрразведки были брошены на круглосуточную слежку за всеми сотрудниками советских учреждений в Турции. Дело дошло до избиения советских дипкурьеров, доставляющих диппочту из Москвы в Анкару, Стамбул, Измир (консульство СССР), и попыток захвата и вскрытия диппочты. Хорошие, добрососедские отношения между СССР и Турцией, которыми так дорожил покойный президент Ататюрк, были на грани разрыва.

Эту кампанию против СССР возглавляли министр иностранных дел Сараджоглу, а в армии и генштабе армейский генерал Гиндуз. Оба мечтали о быстрейшем захвате немцами Москвы и уничтожении СССР как государства. Они вели тайную переписку с руководством гитлеровской Германии о возможном вступлении Турции в войну против СССР. Но первые успехи Красной Армии и разгром немцев под Москвой и Ростовом в конце 1941 года несколько охладили их пыл. Разгром немцев в Сталинграде в ноябре 1942 года, а затем на Курской дуге и под Ростовом летом 1943 года окончательно убедили турецкое руководство, что курс держать надо не на победу Германии и захват Кавказа турками, а на победу антигитлеровской коалиции и на резкое улучшение отношений с СССР.

Уже в конце 1943 года Сараджоглу изменил свою тактику и, как хамелеон, превратился в поборника улучшения отношений с СССР, стал часто посещать посольство СССР и играть в покер, пить русскую водку, есть блины с икрой. Он всегда приходил с генеральным секретарем МИДа Нуманом Менеменджоглу, а посол С. А. Виноградов приглашал военного атташе полковника Ляхтерова в качестве четвертого игрока.

Сараджоглу дал указания контрразведке и полиции прекратить слежку за советскими гражданами, разрешил поездки по стране, дал указания таможенникам на границе в Карсе возвратить советскому военному атташе шесть двухкилограммовых банок зернистой икры, посланных ему из Москвы для представительских приемов.

«Сараджоглу, — рассказывал Николай Григорьевич, — был очень крупным землевладельцем. Почти вся Измирская область принадлежала ему. Он имел ряд заводов и фабрик, миллионер, а скуп был до невозможности. Он страшно нервничал, когда играл с нами в покер, проигрывая 50—100 лир, и рад был, когда выигрывал у нас небольшую сумму».

После открытия Второго фронта союзниками и выхода наших войск на Вислу и Карпаты президент Турции Исмет Иненю своим указом амнистировал Павлова и Корнилова, а также сто заключенных турками советских разведчиков, засылаемых НКВД, Разведупром Генерального штаба, фронтовыми и армейскими, пограничными разведками. Он дал также указание отправить в Советский Союз двадцать пять интернированных советских летчиков. Они специальным пассажирским поездом были отправлены в Советский Союз.

Что касается посла СССР в Турции С. А. Виноградова, то с ним Н. Г. Ляхтеров познакомился в июле 1941 года в Стамбуле, когда он приехал из Анкары для контроля и помощи в транспортировке через Турцию интернированных сотрудников советских организаций, прибывших поездами из Германии, Дании, Румынии, Венгрии, Чехословакии, Югославии, Италии. По просьбе правительства СССР Турция взяла на себя посредническую функцию и договорилась со всеми этими странами о порядке и времени прибытия и отправки поездов из СССР в Карс и из перечисленных стран в Стамбул. Надо отдать должное турецким властям, которые хорошо организовали этот взаимный обмен интернированными.

Виноградов был в свои 34 года самым молодым посланником в Европе. Он родился в 1907 году, имел высшее общее образование. Успешно окончил Высшую дипломатическую школу МИДа в 1939 году и назначен был советником посольства СССР в Турции, а спустя год стал Чрезвычайным и Полномочным Послом. Среднего роста, худощавый, с умными темно-карими глазами, энергичной походкой, он имел особое умение четко и быстро решать сложнейшие вопросы с местными властями, дипломатическим корпусом и уже в те годы считался в ЦК КПСС и в МИДе лучшим информатором.

Ляхтеров вспоминает, что когда он был в мае 1941 года на приеме у Вышинского, то он спросил его: «Почему посол в Венгрии Шаронов только раз в месяц с диппочтой информирует МИД, хотя владеет тремя языками, имеет большие связи в дипкорпусе и с местными властями, а вот молодой посол в Турции Виноградов ежедневно присылает по две-три телеграммы?»

Ляхтеров ответил: «Очевидно, он не знает, что такое информация и как ее необходимо организовать». Вышинский ответил на это: «Вы правы, мы срочно его сняли с большого предприятия и послали без дальнейшей подготовки в Венгрию». Он просил Ляхтерова помочь послу и поделиться с ним своим опытом информационной работы. Но было уже поздно — 22 июня началась Великая Отечественная война.

В Турции с Виноградовым Ляхтеров быстро нашел общий язык по всем вопросам дипломатической и военнодипломатической службы. С весны 1942 года, по решению ЦК и Сталина, посол Виноградов стал осуществлять общее руководство резидентурами НКВД и ГРУ.

Он каждый день в 10.00 и в 17.00 собирал резидентов НКВД, ВАТ, ВМАТ, отделения торгпредства и ТАСС, заслушивал их информацию, полученную от легальных источников и агентуры, кратко суммировал то, что необходимо доложить в Центр, и то, что необходимо проверить, а затем сообщал о новых задачах, полученных из Центра. Затем он быстро составлял телеграфные донесения, передавал их шифровальщикам, а те радистам. И так все четыре года тяжелой войны.

Виноградов очень любил охоту, особенно на дроф, и, выкраивая несколько часов, один-два раза в месяц выезжал в район озер, находящихся в 35 километрах от Анкары. Он сам лихо водил машину и не случайно дважды попадал в аварию, отделавшись тяжелыми ушибами сам и переломом двух ребер у сопровождавшего его секретаря посольства в первом случае, а во второй раз во Франции наездом на старушку, которая сломала ногу. После этой аварии ЦК КПСС запретило послам самим водить машины.

Виноградов проработал в Турции свыше десяти лет, затем был председателем Комитета радио и видеовещания и ТАСС. Двенадцать лет он был послом во Франции и более трех лет в Египте, где тяжело заболел, срочно на самолете был доставлен в Москву и во время операции умер. Похоронен он на Новодевичьем кладбище. На могиле его поставлен памятник в рост с надписью: «Послу Советского Союза от правительства СССР». Там же похоронены его жена и дочь.

Вплоть до смерти Виноградова Н. Г. Ляхтеров поддерживал с ним и его семьей самые дружеские отношения. Он очень сожалел о безвременной смерти этого замечательного человека, подлинного патриота своей Родины, отдавшего все свои знания и силы во имя светлого будущего дорогой всем нам России.

3 мая 1942 года пресс-атташе советского посольства Ахмедов Исмаил (Николаев), офицер военной разведки, добровольно явился в турецкую полицию и заявил, что он им — «брат по крови», сын крымского татарина, муллы, репрессированного КГБ, и просит политического убежища. Турецкие власти отказались выдать его нам, увезли на Принцевы острова в Мраморном море и вскоре передали его американской разведке. Никаких сообщений в печати и радио не было. Спустя только несколько лет, работая консультантом по России в одной из разведывательных школ США, он написал книгу о советской военной разведке и о том, как он помогал готовить нелегалов для засылки в СССР.

Ахмедов сообщил турецкой и американской разведкам все, что он знал о центральном аппарате Разведывательного управления и резидентурах РУ и НКВД в Стамбуле и Анкаре, и предал двух нелегалов, с которыми работал. Предатель был заочно приговорен к расстрелу.

В связи с этим предательством Центр дал указание отозвать ряд оперативных работников, о которых мог знать Ахмедов, и в течение 1942–1943 годов обновил состав наших резидентур хорошо подготовленными разведчиками, имеющими значительный опыт агентурной и информационной работы.

Среди прибывших был полковник авиации Волосюк Макар Митрофанович, который возглавил стамбульскую резидентуру. Помощником у него был подполковник Судбин. Волосюк в 1939–1942 годах работал во Франции, там он обрел большой опыт работы с нелегалами, в частности с Треппером и Кентом («Красная капелла»). Судбин, прекрасно владея турецким языком, непосредственно руководил нелегалами, которые имели доступ к секретным военным документам и добывали ценную информацию о планах и намерениях турецкого правительства по вопросам возможного выступления Турции на стороне Германии против СССР.

Волосюк организовал подготовку радистов для нелегальных резидентур на конспиративных квартирах. Для связи с нелегалами, получения от них информации и документов он привлек свою жену Галину Петровну. Она имела опыт этой работы во Франции.

Советское правительство высоко оценило их работу, наградив орденами Красного Знамени и Отечественной войны I степени. После войны они работали в Центре на ответственных постах и им заслуженно были присвоены генеральские звания. К великому сожалению, их уже нет с нами. Они умерли после тяжелых болезней.

Но вернемся к временам 30-х годов, в то трагическое для руководства Красной Армии время.

10 мая 1937 года маршал Тухачевский, в то время он был первым заместителем наркома обороны, позвонил начальнику военной разведки комдиву Орлову и приказал срочно направить к нему ответственного работника за разведку, в том числе нелегальную, против Германии и ее сателлитов. Орлов сообщил маршалу, что он лично отвечает только за информацию, а на немецком направлении сейчас остался только капитан Ляхтеров, остальные работники якобы «больны». Орлов приказал Николаю Григорьевичу немедленно явиться к маршалу.

Тухачевский принял Ляхтерова и сообщил ему, что готовится большая стратегическая игра. Ему необходимы завтра к 11.00 утра последние данные о состоянии вооруженных сил Германии, сроках развертывания армии на случай нападения на СССР. Предусматривается, что немцы могут включить в свою группировку до шестнадцати танковых и моторизованных дивизий СС. О штатах таких дивизий разведка получила информацию в 1936 году. Николай Григорьевич отметил, что маршал уже тогда предвидел, что дивизии СС будут использованы в случае нападения на СССР в первом эшелоне немецких войск. А дивизии СА будут использованы как второй эшелон для охраны тыла и порядка в самой Германии и в оккупированных зонах.

На следующий день в точно назначенное время Ляхтеров со всеми необходимыми документами, расчетами и справками прибыл к маршалу, но ему сообщили, что Тухачевский получил новое назначение командующим Приволжского военного округа и отбыл в город Горький. 22 мая 1937 года Тухачевского вызвали в Москву, в поезде арестовали, а 11 июня «судили» и расстреляли.

Летом 1938 года Ляхтеров был уже майором, начальником немецкого отделения и одновременно исполняющим обязанности заместителя начальника 1-го отдела Разведывательного управления Генерального штаба. Внезапно его вызвал руководитель военной разведки Орлов и приказал немедленно явиться к наркому обороны маршалу К. Е. Ворошилову.

Накануне был арестован полковник Тик, руководивший агентурой, и Николай Григорьевич по приказу руководства весь день и всю ночь знакомился с личными делами наиболее ценных агентов. Он обратил особое внимание на дело агента Эльзы, где имелся ее доклад о планах фашистского военного командования по развертыванию немецких вооруженных сил на ближайшие три года.

Ворошилов принял Николая Григорьевича и сразу же задал ему вопрос — знает ли он источника Эльзу, какова ценность ее информации? Ляхтеров ответил, что только вчера познакомился с ее личным делом и весьма полным и ценным ее докладом. Ворошилов потребовал немедленно принести ему личное дело агента. Через несколько минут Николай Григорьевич возвратился с делом и «бегунком»-распиской на совершенно секретные документы в секретариат маршала. Главный адъютант комкор Хмельницкий заявил ему, что маршал занят, но как только он освободится, то запечатанное дело будет передано Ворошилову. Ляхтеров получил от адъютанта расписку в получении секретных материалов и удалился. Вот здесь майор Ляхтеров совершил большую ошибку, за которую мог быть жестоко наказан. Нужно было ждать и ждать, чтобы передать документы лично Ворошилову, а не доверяться Хмельницкому.

На следующее утро Ляхтерова вновь вызвали к наркому. Взбешенный Ворошилов закричал на него: «Что я вам приказал вчера? Сейчас вызову конвой и отправлю сами тонкое знаете куда». Николай Григорьевич не растерялся. Он достал расписку Хмельницкого и сообщил маршалу, что адъютант вчера взял у него запечатанное дело Эльзы, пообещав передать его сразу же наркому. Маршал вызвал адъютанта и закричал на него: «Эх эта старая п… опять забыл?» Хмельницкий пулей выскочил в приемную и принес запечатанный конверт. Нарком взял дело и флотским матом выгнал его из кабинета.

Ворошилов внимательно познакомился с делом Эльзы и ее докладом. На докладе было написано — «доложен наркому» и стояли две подписи: начальника Разведупра Генштаба комкора Урицкого и его заместителя по агентурной работе Александровского. Подписи Ворошилова на документе не было.

«Почему вы не задумались над тем, что этот доклад мог быть не доложен мне, а следовательно, и товарищу Сталину?» — спросил маршал у Николая Григорьевича. Немного остыв, он добавил, что понимает положение Ляхтерова, и дал ему следующие указания:

— во-первых: проверить все документы и донесения ценных агентов и доложить ему, если на них нет его резолюций;

— во-вторых: в течение трех дней найти и доложить, где находится Эльза и можно ли восстановить с ней связь и получение информации;

— в-третьих: изучить, кого из нелегальных резидентов и агентов, связь с которыми была прервана по указанию «свыше» в 1936–1938 годах, можно вновь привлечь к добыванию ценной информации, особенно по Германии, ее союзникам и сателлитам.

Ляхтеров по указанию руководства военной разведки с 1936 года поддерживал связь с Коминтерном, в частности, с Димитровым, а в 1940–1946 годах и с Матиасом Ракоши. Он также был связан с начальником отдела кадров болгарином Беловым.

Получив указание Ворошилова найти Эльзу, Ляхтеров через Белова вышел на одного писателя-антифашиста, который сообщил, где находится Эльза. Оказалось, что она уже в течение почти года проживала в одной из гостиниц Москвы. Она не знала, с кем сотрудничала, — то ли с НКВД, то ли с военной разведкой. Эльза ждала, когда с ней свяжутся.

Ворошилов поручил комдиву Орлову и Ляхтерову организовать встречи с Эльзой, выяснить возможности ее возвращения в Германию или в Австрию для возобновления получения ценной информации. Задание было выполнено, агент продолжил свою работу, о чем было доложено наркому.

Не менее запоминающимися были у Н. Г. Ляхтерова и встречи с маршалом С. К. Тимошенко и генералом армии Г. К. Жуковым.

Впервые Ляхтеров встретился с Жуковым в Ленинграде зимой 1925 года в кабинете командира 31-го стрелкового полка Клыкова. Жуков по поручению начальника Высших кавалерийских курсов должен был договориться об использовании тира полка. Был составлен план тренировок слушателей курсов на зимний период, решены вопросы оборудования и охраны. Дважды в месяц Жуков и Ляхтеров встречались в тире.

Спустя шестнадцать лет Ляхтеров, будучи военным атташе в Венгрии, прибыл 3 мая 1941 года в Москву со срочным докладом об обстановке в Венгрии, Германии, оккупированных странах Европы. В кабинете наркома обороны маршала Тимошенко были во время доклада, кроме хозяина, маршал Буденный и начальник Генерального штаба генерал армии Жуков. Жуков несколько раз пристально взглянул на Ляхтерова, пытаясь, вероятно, вспомнить, где они встречались, но ничего не спросил.

После доклада Ляхтерову были заданы несколько вопросов: интересовались ходом сосредоточения немецкой армии у наших границ; возможностью использования двух венгерских армий в первом эшелоне совместно с немецкими соединениями; какую броню имеют немецкие танки. Ляхтеров обстоятельно ответил на каждый из них. В конце обсуждения доклада нарком заметил Николаю Григорьевичу, что конкретные задачи ему поставит генерал Жуков.

В это время в кабинет наркома вошел адъютант и сообщил, что начальник Отдела внешних сношений просит разрешить ему срочно доложить о чрезвычайном происшествии. Когда его пригласили в кабинет, он доложил, что в районе Тулы задержан помощник военного атташе посольства Германии, переодетый под колхозника. Задержанного поместили в красном уголке станции и ждут указаний — что с ним делать. Маршал Буденный вскочил со своего места, стукнул кулаком по столу и закричал: «Как что делать — расстрелять!» Тимошенко, улыбаясь, подошел к Буденному, положил ему на плечо руку и спокойно сказал: «Тише, Семен, а то фашисты всех наших дипломатов в Берлине перестреляют».

Нарком сообщил Ляхтерову, что ему звонил Вышинский из МИДа, он хочет переговорить об обстановке в Венгрии. Тимошенко разрешил Ляхтерову, после беседы с Жуковым, поехать в МИД к Вышинскому.

Прощаясь с наркомом, Ляхтеров передал ему настоятельную просьбу военного атташе в Берлине генерала Туликова разрешить ему срочно прибыть в Москву для доклада о неизбежности войны с Германией, которая может начаться в середине июня 1941 года. Тимошенко ответил: «Сейчас не время заниматься поездками, у нас есть постоянная радиосвязь с Берлином».

Оказавшись в своем кабинете, Жуков вновь пристально посмотрел на Ляхтерова и спросил: «Что-то мне ваше лицо знакомо?» Николай Григорьевич напомнил ему, что много лет назад они встречались в Ленинграде в тире 31-го стрелкового полка. Жуков усмехнулся, ударив себя по лбу, покачал головой и, извинившись за забывчивость, приступил к делу. Он заметил, что детальные задачи по разведке будут поставлены начальником Разведуправления. «Необходимо срочно проверить и установить, имеются ли у немцев сейчас танки с лобовой броней 75 мм и выше. В каком количестве и где они находятся?..»

Ляхтеров доложил начальнику Генерального штаба, что в Разведуправлении есть сведения о разработке в Германии таких танков и самоходных орудий. Но специалисты считают, что от первых пробных испытаний опытного образца до серийного производства таких машин требуется от двух до трех лет. В войсках Германии сейчас таких танков нет. Николай Григорьевич подчеркнул, что он лично наблюдал в марте — апреле 1941 года прохождение через Венгрию трех немецких танковых дивизий для нападения на Югославию и их возвращение обратно для ремонта. Все танки имели 22-мм броню. (Только летом 1943 года на Курской дуге и в районе Харькова появились новые немецкие танки с броней 75 мм — «Пантера» и «Леопард» и самоходные орудия «Фердинанд» с броней 220 мм.)

От Жукова Ляхтеров поехал в МИД к Вышинскому. Он проинформировал заместителя наркома об обстановке в Венгрии и о твердом решении регента Хорти и правительства страны выступить на стороне фашистской Германии в случае ее войны с СССР.

В прессе последних лет уже много писалось о репрессиях в армии накануне второй мировой войны. Они нанесли огромный ущерб Советским Вооруженным Силам, всей обороноспособности Советского государства.

Внутриполитическая обстановка в стране в 30-х годах вызывала у Сталина опасения в отношении позиции крупных военачальников (Тухачевского, Егорова, Триамдофилова, Берзина и др.), которые открыто критиковали выдвиженцев Сталина — Ворошилова, Буденного, Кулика, Щаденко и других, не понимавших необходимости создания современной, высокомеханизированной и мобильной армии, усиливали подозрительность и определенные опасения, что армия может проявить колебания в поддержке проводимого им курса. Отсюда стремление убрать из армии всех колеблющихся, всех, кто вызвал у Сталина и его ближайшего окружения хоть малейшие сомнения.

О характере и размерах репрессий в Красной Армии и Военно-Морском Флоте в 30—40-х годах можно судить по выступлению К. Е. Ворошилова на заседании Военного совета при наркоме обороны СССР 29 ноября 1938 года. Он заявил: «Весь 1937 и 1938 годы мы должны были беспощадно чистить свои ряды, безжалостно отсекая зараженные части организма до живого, здорового мяса, очищаясь от мерзостной предательской гнили». И далее: «За это время мы вычистили больше четырех десятков тысяч человек… мы можем теперь с уверенностью сказать, что наши ряды крепки и что РККА сейчас имеет свой до конца преданный и честный командный и политический состав».

Комиссия Политбюро при ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30—40-х и начала 50-х годов, установила, что И. В. Сталин не только давал указания об арестах безвинных людей, но вместе с Молотовым, Ворошиловым, Кагановичем и Ежовым они решали вопросы о расстреле большого количества советских граждан, в том числе и видных военных деятелей.

В первую очередь были обезглавлены: Военный совет при наркоме обороны СССР. Из 85 членов совета было репрессировано 76 человек, 68 из них — расстреляно; затем «мозг армии» — Генеральный штаб, штабы округов и особенно военная разведка всех степеней; руководство всех служб наркомата обороны, ВВС, ВМС, ПВО и военных академий — всего 408 осуждено, из них 401 приговорен к расстрелу. Даже на С. М. Буденного органы НКВД сфабриковали показания о принадлежности его к военно-фашистскому заговору.

Осенью 1938 года Ворошилов решил собрать совещание ответственных работников Разведывательного управления Генерального штаба и узнать их мнение о возможности назначения начальником Разведуправления комдива Орлова, бывшего военного атташе в Германии, он, кстати, с ноября 1937 года временно исполнял обязанности начальника Разведупра. На совещании присутствовал и сам Орлов. Все было как «выборы» в Гражданскую войну. Маршал задал этот вопрос, но зал молчал. Вдруг поднялся полковник С. Степанов и сказал: «Орлов высокообразованный человек, свободно владеющий тремя языками, отличный информатор, но он никогда не занимался агентурными и военно-диверсионными делами. Поэтому целесообразнее на эту должность назначить одного из работников Разведуправления или начальников разведотделов штабов Ленинградского или Дальневосточного округов».

Ворошилов согласился с этим и добавил: «Подумаем и в ближайшие дни решим».

Фактически начальником Разведывательного управления Генерального штаба был назначен комдив Гендин из НКВД. Его рекомендовали как «одного из лучшик учеников Дзержинского». Его основной задачей было как можно быстрее завершить «чистку» Разведывательного управления от «врагов народа» и создать новую высокоэффективную агентурную сеть. Через девять месяцев он сам был арестован как «враг народа» и расстрелян.

Как говорится в народе, пути Господни неисповедимы. В армейских же условиях дальнейший жизненный путь каждого служилого человека зависит от приказа высшего начальства. Так случилось, что после окончания Великой Отечественной войны жизнь Николая Григорьевича Ляхтерова протекала в стенах Военно-дипломатической академии. Туда он был назначен в апреле 1946 года на должность заместителя начальника, одновременно ему было поручено исполнять должность начальника кафедры истории международных отношений и военной дипломатии. Не знал тогда Николай Григорьевич, что служба в академии продлится у него целых пятнадцать лет и что ему придется поработать и начальником совершенно новой кафедры — военно-дипломатической службы (ВДС) и начальником спецкафедры (№ 1), а затем заместителем начальника по учебной работе. Много сил и знаний отдал он воспитанию и обучению молодых военных разведчиков, но в декабре 1956 года его работа в академии прерывается почти на три года — он назначается начальником Четвертого управления Второго Главного управления Генерального штаба. В сентябре 1959 года Николай Григорьевич возвращается в академию на прежнюю должность и работает там до июля 1963 года. Болезнь помешала ему продолжать службу, он увольняется в запас в звании генерал-майора с правом ношения военной формы.

Кандидат военных наук, доцент, Н. Г. Ляхтеров лично разработал полный курс военно-дипломатической службы (еще до создания кафедры военно-дипломатической службы) — свыше сорока лекций, десятки семинаров, практических работ, летучек; организовал подготовку слушателей по специализации с привлечением крупных специалистов с большим опытом зарубежной работы (А. А. Трояновский, В. В. Червяков, А. А. Игнатьев, И. Суслопаров, Коровин и другие).

Ляхтеровым разработаны и изданы с грифом «СС» («Совершенно секретно») два тома пособия по ВДС и книга «Из опыта военно-дипломатической работы» (1948 г.).

С созданием кафедры ВДС в 1948 году был создан авторский коллектив (Ляхтеров Н. Г., Берзин, Пинюгин С. С., Самарин Т. Т., Суслопаров И. и Медведев), и в течение 1949–1951 годов были переработаны, дополнены и изданы три тома пособия по военно-дипломатической службе; переведена с английского и издана книга «Этикет»; разработан ряд лекций по дипломатической службе (Яковлев) и издан двухтомник лекций, которые читал А. А. Трояновский.

Для привития навыков в добывании военной информации легальными путями были организованы посещения парадов, танкодромов, аэродрома, маневров и выезды в страны народной демократии.

За огромный вклад в военно-дипломатическую службу Николай Григорьевич Ляхтеров был награжден орденом Ленина, тремя орденами Боевого Красного Знамени, двумя орденами Великой Отечественной войны I степени, орденом «Знак Почета», четырнадцатью медалями.

Николай Григорьевич замечательный, честный, добрый человек, хороший семьянин, до конца жизни оставался любящим и внимательным отцом, дедом и прадедом. У него выросли двое детей (дочь и сын), два внука и два правнука — Денис и Аннушка. Его любили и продолжают любить и уважать бывшие сослуживцы и слушатели академии, многие из них сейчас уже в руководстве ГРУ. Его постоянно приглашали на все торжественные сборы в ГРУ и в академию.

Николай Григорьевич был очень внимательным и добрым другом. Его очень уважали Владимир Александрович Куньщиков и Юрий Георгиевич Смоляков (мои родственники по материнской линии), Иван Васильевич и Нина Александровна Читалины и многие другие.

Читалина Ивана Васильевича я знаю с 1959 года. В то время я был старшим лейтенантом флота российского и только мечтал стать разведчиком, а он был уже таковым в звании полковника. Он прошел всю Отечественную войну от звонка до звонка, служил в диких, далеких местах. Ныне Иван Васильевич продолжает работу в ГРУ.

Этот человек — заслуженный ветеран нашей военной разведки. Многие сотрудники управления, включая руководителей ГРУ, в прошлом были его учениками, постигали с его помощью азы разведывательного мастерства. Это доброй души человек, отзывчивый и внимательный товарищ. Все ветераны управления и молодые офицеры любят и уважают Ивана Васильевича.

Свою главу о сынах Отечества мне хотелось продолжить воспоминанием Александра Викторовича Фрадкина о своем дяде — замечательном советском военном разведчике Фрадкине Александре Ефимовиче, чья жизнь сложилась совсем не так, как у Николая Григорьевича Ляхтерова.

«В конце сороковых годов я прочитал в одной из американских газет сообщение о том, что такого-то числа бывший бригадный генерал Красной Армии (по-нашему комбриг) Александр Бармин бракосочетался с внучкой бывшего президента США Теодора Рузвельта. Я бывал в семье Бармина — мы жили в одном доме, знал, что он был коллегой моего дяди Александра Фрадкина, работал в тридцатых годах в Греции. Проведав, что Фрадкина отзывают из США в Москву, — а шел как раз тот самый трагический 1937 год, — он настоятельно рекомендовал ему не возвращаться. Но как он, Фрадкин, разведчик, человек кристальной честности, не знавший за собой никаких грехов, преданно служивший своему делу, своей стране, мог предать, остаться на чужбине. И он вернулся вместе с женой и дочерью…

В далеком детстве, когда был совсем еще маленьким, я называл своего дядю «мой вождь» и, сидя у него на коленях, трогал пальцем перекрещенные пропеллер и крылышки на его голубых петлицах. Позднее всегда с нетерпением ждал его возвращения из очередной загранкомандировки.

Случилось так, что моя мама разошлась с отцом, когда мне был год, и главным мужчиной в моей жизни, высочайшим авторитетом стал мой дядя, брат матери Александр Фрадкин — человек удивительной доброты, веселый, остроумный и, по-моему, просто по-мужски очень красивый. Кстати, в честь него я и был назван Александром.

Помню, что, возвращаясь в Москву из-за рубежа и живя здесь оседло пару лет, он часто ходил в военной форме, на его петлицах были два ромба, что обозначало воинское звание комдив, по-нынешнему то ли генерал-лейтенант, то ли генерал-майор. Я как-то спросил, почему он носит форму. Дядя ответил, что учится на оперфаке Академии имени Жуковского.

По рассказам мамы и ее братьев я знал, что Шура — так его называли все мы, его близкие, — детство провел в маленьком украинском городке (родился он в 1895 году), кончил гимназию, с началом Гражданской войны пошел добровольцем в Красную Армию. Проучился несколько месяцев в какой-то авиационной школе, стал военным летчиком, летал на бипланах, или, как их тогда называли, «этажерках». Воевал он на одном из южных фронтов.

Вспоминается такой, рассказанный мне мамой, забавный эпизод, имевший место в Екатеринославе (ныне Днепропетровск), куда к тому времени переехало многочисленное фрадкинское семейство. Было это, очевидно, в 1918 году. С мамой, необыкновенно красивой тогда восемнадцатилетней девушкой, познакомился и начал за ней весьма активно ухаживать Александр Вертинский, уже в те годы очень известный певец, композитор и поэт. Как-то во время очередного свидания он сказал, что собирается в ближайшие дни эмигрировать за границу, и предложил ей уехать вместе с ним. Узнав об этом буквально накануне отъезда Вертинского, Шура разыскал певца и ухажера и сказал ему все, что он, коммунист и красный командир, о нем думает. Маму же, предварительно «врезав» ей, запер в комнате на ключ.

Кончилась Гражданская война. Через какое-то время дядя стал дипкурьером, побывал в этом качестве во многих странах, в том числе даже в таком далеком и экзотическом, по тем понятиям, Китае.

Насколько я знаю, первой длительной загранкомандировкой — она началась примерно в 1923 или 1924 году — для него стала Франция. Потом были менее длительные командировки в Германию, Италию, затем снова надолго во Францию. Шура к тому времени в совершенстве знал французский, неплохо говорил по-английски и по-немецки. Что он конкретно во всех этих странах делал, я, естественно, не знал. Представлял только, что работа его так или иначе связана с авиацией.

Последней работой за границей стал Амторг (торгпредство) в США. Уехал он туда весной 1936 года и совершенно неожиданно для себя был отозван в Москву в начале лета 1937 года.

Зловещий 1937 год… Мне было тогда 14 лет, и все страшные дни того года я помню почти что до мелочей. Жил я тогда в доме, принадлежавшем Наркоминделу и

Наркомвнешторгу. Думаю, не ошибусь, если скажу, что три четверти его жильцов были отправлены на смерть или на Колыму в черных «воронках» и «эмках». Идя утром в школу, я нередко видел эти наводившие страх и трепет машины у многих подъездов нашего дома.

Среди моей родни, близкой и дальней, в тот год было репрессировано семь человек. В живых осталась только одна — жена моего двоюродного дяди.

Самый любимый мною человек, мой Шура, если хотите, мой кумир, Александр Ефимович Фрадкин, был арестован 9 ноября 1937 года. 12 декабря того же года была арестована его жена Татьяна. Ему исполнилось 42 года, ей — 32.

Утром следующего дня после ее ареста позвонила их дочь, моя пятнадцатилетняя двоюродная сестра Марианна, и просила срочно приехать. В их квартире на Никольской я застал разгром, опечатанные двери и заплаканную сестру. Марианна рассказала, что ночью арестовали маму и что пришедшие за ней люди заявили, что если в ближайшие день-два ее не возьмет к себе кто-либо из родственников, то отправят в детский дом.

Моей мамы в Москве не было, она уехала к своей сестре Софье в Харьков, где та жила с годовалой дочкой уже несколько месяцев. Оказалась она в этом городе «благодаря» все тому же страшному 37-му году.

В мае, как всегда ночью, в их квартиру на Лубянке пришли арестовывать ее мужа — заместителя начальника одного из управлений НКВД. Пришедшие попросили сдать оружие. Он направился к письменному столу, стоявшему рядом с балконной дверью, распахнул ее и выбросился с седьмого этажа.

На следующий день Софью вызвал к себе один из заместителей Ежова, тоже, естественно, вскоре репрессированный, и сказал, что, если она хочет уцелеть, пускай немедленно убирается из Москвы. Через два дня она была в Харькове.

Туда, в Харьков, я и позвонил маме, попросив срочно возвращаться домой. На следующий день она приехала в Москву, и мы взяли Марианну жить к нам.

Мама, а часто и я с ней, начали регулярно, как на работу, ходить к каким-то окошкам на Пушкинской улице, то есть в прокуратуру, и на Кузнецкий мост, то есть в НКВД. Выстаивали там многочасовые очереди, наивно полагая узнать судьбу моего дяди Шуры и вручить для него передачу. Были счастливы, если передачу принимали: значит, жив, думали мы.

Примерно в феврале — марте 1938 года нам сообщили: Фрадкин А. Е. приговорен в десяти годам лагерей без права переписки, его жена Фрадкина Т. А. получила восемь лет как жена «врага народа».

Сейчас все знают, что все это была самая беспардонная ложь: никто из осужденных на десять лет без права переписки домой не вернулся, все они были расстреляны. Мы понимали в общем-то это и тогда, и все-таки у каждого из нас — так уж устроен человек — теплилась какая-то надежда.

Тем временем в нашу семью пришла еще одна трагедия: в декабре 1938 года был арестован и, как выяснилось позднее, тоже расстрелян старший брат моего отчима Михаил Кольцов, в ту пору легендарный журналист и писатель. Таким образом, счет репрессированных родственников дошел до восьми.

Еще одно невеселое воспоминание тех мрачных лет. В 1938 году я вступал в комсомол. На комсомольском собрании комсорг ЦК ВЛКСМ в нашей школе (была в те годы такая должность) задает мне непременный по тем временам вопрос: есть ли в семье репрессированные? Честно отвечаю: есть, дядя. Следует еще один, тоже классический, вопрос: как ты относишься к его аресту? Что на это пятнадцатилетний мальчишка, да и взрослый тоже, может ответить? И все-таки, потупив глаза и делая немыслимое усилие над собой, отвечаю: раз его арестовали по указанию советского правительства, значит, все правильно. В комсомол меня приняли.

Впервые догадываться о том, что мой дядя Александр Фрадкин — разведчик, я начал где-то в конце 40-х — начале 50-х годов. По каким признакам, сейчас не помню. Зримые черты эта догадка приобрела в 1954 году, когда вышла из тюрьмы моя сестра, именно та самая Марианна, и ее муж Виталий Зайцев. Да, и ее тоже арестовали, но уже в 1947 году. Им предъявили обвинение (а потом и посадили на 25 лет) ни много ни мало в том, что они участвовали в подготовке покушения на жизнь самого товарища Сталина. Печальный, мягко говоря, счет арестованных родных достиг десяти.

Так вот, Марианна совершенно отчетливо поняла из допросов, что отец ее, мой Шура, — разведчик. Уже позднее, в начале 70-х годов, она рассказывала, что ее приглашал к себе адъютант тогдашнего министра обороны Гречко и предлагал установить ей пенсию за погибшего отца. Она отказалась. Через некоторое время они вместе с мужем, по приглашению того же адъютанта, побывали в небольшом совершенно закрытом музее, где рядом с фотографиями других известных разведчиков, таких, как Я. Берзин, Р. Зорге, Л. Маневич, они увидели и Шурин портрет.

По всей вероятности, в середине 60-х годов я прочитал объемистую книгу об известнейшем советском нелегальном разведчике полковнике Льве Ефимовиче Маневиче, умершем в 1945 году, будучи освобожденным из фашистского лагеря. В 1965 году ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. И я соотнес работу Александра Фрадкина с тем, что делал Маневич. Почему? Дело в том, что они оба практически одновременно работали в одних и тех же странах, добывали развединформацию в одной и той же области — авиации. И тот и другой занимались доставкой авиационной техники в республиканскую Испанию. Об этой стороне своей деятельности, и только о ней, А. Фрадкин незадолго до ареста рассказывал младшему брату, заметив: «Когда-нибудь я расскажу тебе об этом подробнее». Но не пришлось.

Все встало на свои места в 1991 году. Я написал письмо в КГБ с просьбой дать мне возможность познакомиться с делом, заведенным на А. Е. Фрадкина. Мне разрешили. И летом вместе с младшим братом Шуры мы пришли в приемную КГБ на Кузнецком мосту. Нас провели в небольшую комнату и вскоре принесли не очень толстую папку. В ней находились три папки поменьше: одна, самая объемистая, — опись конфискованного имущества с перечислением каких-то носков, штанов, склянок (так и было написано — «склянок») для варенья и т. п.; вторая, намного тоньше, — следственное дело; третья, еще тоньше, — судебное.

Больше других потрясла меня эта третья папка. Листок с приговором «тройки» под началом председателя Военной коллегии Верховного суда СССР Ульриха представлял собой, по меньшей мере, четвертую, отпечатанную на фиолетовой копирке копию, в которую, на сей раз через черную ленту, была впечатана фамилия А. Е. Фрадкина. Это означало, что пяти, десяти, а то и более бедолагам была придумана одна и та же 58-я статья с одними и теми же пунктами. Иными словами, расстрел под копирку.

Если мне не изменяет память, судили его 23 декабря 1937 года, то есть через полтора месяца после ареста. И присудили: расстрелять, приговор обжалованию не подлежит. В тот же день его расстреляли.

Была в деле своего рода анкета. В пункте о занимаемой должности значилось: «В резерве ГРУ Генштаба». Таким образом вопрос о принадлежности моего дяди к службе военной разведки был для меня окончательно снят.

Прочитал я и протоколы допросов. По тому, как он отвечал, было предельно ясно, что следователь НКВД имел дело с избитым, до крайности измученным пытками человеком. Все выдвигавшиеся против него обвинения он отрешенно подтверждал. А лепили ему вот что. Фрадкин-де вступил в преступную связь с двумя французами, один из них чиновник министерства авиации Франции, второй — сейчас не помню кто. И им он передавал наши военные секреты, в том числе сведения о конструкторских разработках А. Н. Туполева. А надо бы было написать, что он дружил с очень известным в ту пору гражданином Франции Пьером Котом, министром авиации, ставшим уже после второй мировой войны одним из организаторов и лидером Движения сторонников мира.

С Туполевым Шура был действительно в добрых отношениях, неоднократно встречался с ним, в том числе и в рабочей обстановке. Не случайно в деле находился протокол очной ставки между ним и Туполевым. Андрей Николаевич все категорически отрицал, в том числе и причастность Фрадкина к выдаче иностранцам каких-либо секретов. По той простой причине, что Александр Ефимович просто не мог ничего знать, поскольку сам Туполев ничего такого, что составляет военную тайну, ему не сообщал. Можно себе только представить, какого мужества требовалось от генерального конструктора, чтобы произносить это «нет». Видимо, очная ставка с Туполевым оказалась для Шуры решающей. На состоявшемся после нее очередном допросе он на все вопросы следователя стал отвечать «нет».

Наконец еще один документ. Это — справка, полученная Военной коллегией Верховного суда СССР на ее запрос в связи с полной реабилитацией Фрадкина А. Е. Было это в 1954 или 1955 году. Справка подписана кем-то из начальства то ли Министерства обороны, то ли Генштаба, то ли непосредственно ГРУ. К сожалению, точно не помню.

В справке черным по белому написано, что Фрадкин А. Е. долгие годы с пользой для дела, плодотворно работал разведчиком в системе ГРУ. И самое интересное: те два француза, что якобы его завербовали, на самом деле были надежным источником информации нашего разведчика.

Кстати, в полученном нами документе о реабилитации А. Е. Фрадкина было сказано, что он умер в заключении от болезни в 1939 году. И снова, как видите, вранье.

Совсем недавно я познакомился с полученной из ГРУ справкой о службе Фрадкина А. Е. в этой организации. Содержательная часть справки состоит всего из трех строк. Вот они: «Фрадкин Александр Ефимович проходил службу в ГРУ ГШ только в период с марта 1936 года по октябрь

1937 года, после чего был уволен из рядов РККА». И все.

А мне бы хотелось услышать хотя бы несколько добрых слов о моем трагически погибшем дяде. Думаю, даже из чисто прагматических соображений это имело бы смысл. Надеюсь, ГРУ в ближайшем будущем сподобится опубликовать солидный труд под таким примерно названием: «Так работала советская военная разведка». И в нем найдется место для человека, о котором я написал.

В нашем доме висит портрет Шуры в военной форме — на гимнастерке петлицы с двумя ромбами. Каждый приходящий к нам новый человек непременно спрашивает: «Что это за человек с таким мужественным, красивым лицом?»

Для меня Александр Ефимович Фрадкин, мой Шура, как был «моим вождем», моим кумиром, так и останется навсегда».

Естественно, эта глава лишь одна страничка из великой летописи о советских разведчиках — людях высочайшего гражданского долга, мужества, профессионализма. Уверен, что с годами эта летопись будет пополняться, и мы узнаем еще множество имен героев разведчиков и поклонимся их подвигу.

В последние годы работы в разведке я совершил несколько командировок в дружественные нам в то время страны — снова в Афганистан, в Ливию и на остров Свободы — Кубу. Все эти поездки оставили в моем сердце определенный след и воспринимались по-разному.

Афганистан ко времени моего повторного появления там заметно изменился. Обстановка медленно стабилизировалась, у людей появилась уверенность в себе, в правоте своего дела. Президентом Афганистана уже был Наджибула. Афганцы по-деловому готовились к самостоятельной борьбе за выживание в преддверии вывода советских войск и всего советнического аппарата из страны. Они, естественно, нервничали, как у них получится жизнь без поддержки и нашей всесторонней помощи, но паники не было. Было, как я успел разглядеть, твердое желание выдержать новые испытания судьбы.

Я встречался с руководителями спецслужб среднего звена, было их десять — двенадцать человек. Они сами обеспечивали конспиративность и безопасность наших встреч, действовали без поддержки советских представителей в Кабуле. Жил я на конспиративной квартире, встречи проводились на отдельной вилле, расположенной в тихом, спокойном районе столицы. Беседы наши длились весь день и прерывались только на ночь, чтобы отдохнуть. Мои слушатели были образованными, культурными и пытливыми офицерами, чувствовалось, что они хотели получить от меня как можно больше знаний, не упуская ни одного слова. Переводчиком выступал их коллега, свободно владевший русским языком.

Я не исключал, что среди моих коллег по оружию были и сторонники противной Наджибу стороны. Но это уже было на совести тех, кто собрал команду и организовал нашу встречу. Инициатива, я знал, исходила от самого Наджиба. Я только иногда, да и то по ночам, когда не спалось, удивлялся, что нет попыток выкрасть меня и вывезти к душманам. Но на этот случай мне в представительстве КГБ в Кабуле дали пистолет, в расчете на то, что живым я не попаду в плен.

Так продолжалось два месяца, и по окончании своих «задушевных» бесед я благополучно вернулся в Союз.

Ливия, а вернее, Триполи в зимнее время совсем не выглядит райским уголком Земли, хотя и расположен на южном берегу теплого Средиземного моря. Периодически налетающие песчаные бури из пустыни портят все впечатление от лазурного моря и сине-голубого неба, с яркой луной в ночное время. А там, за морем, на севере, располагалась веселая Италия. Когда я, отдыхая, бродил по пустынному берегу вдоль кромки прибоя, мне иногда казалось, что слышу итальянские мелодичные напевы. Хозяева поместили меня в отличный отель, расположенный прямо на берегу моря, хорошо заботились обо мне, а я старательно отрабатывал хлеб насущный.

Аудитория была больше афганской, но весьма невысокой по уровню образования, за исключением нескольких человек, и особым прилежанием не отличалась. Но постепенно я их увлек своими рассказами, иногда на мои занятия приходил заместитель начальника ливийских спецслужб. Он-то и выразил мне глубокую благодарность за беседы. Я не думаю, что это была чисто восточная любезность, так как этот начальник произвел на меня благоприятное впечатление. Это был действительно образованный, знающий свое дело специалист и очень энергичный и деловой человек. С ним было приятно общаться и рассуждать о бренности нашей жизни.

Через два месяца я покинул берега Средиземного моря, зная, что уж никогда больше сюда не вернусь.

В январе 1990 года я прибыл на Кубу. Наш искренне любимый остров Свободы и особенно люди, с которыми я общался, произвели на меня неизгладимое впечатление. Умные, интересные и доброжелательные собеседники, прекрасная, вечнозеленая тропическая природа Кубы — все это завораживает и подтверждает мысль, что жизнь на свете интересна и стоит того, чтобы жить. На Кубе я встретил детей из Чернобыля. Кубинцы за свой счет пригласили их к себе и лечили, отвлекая от мыслей о болезни прелестями своей природы. Много на Кубе было в то время наших, да и западных, туристов. Пляжи не пустовали.

Но особенно интересными для меня были беседы с коллегами по работе. Во время моего пребывания на Кубе там находился с официальным визитом начальник нашей разведки Леонид Владимирович Шебаршин. Он имел откровенные и прямые беседы с руководством разведки, встречался с легендарным Фиделем Кастро. Но о содержании этих бесед еще не знали не только рядовые кубинские разведчики, но даже высокое начальство. И поэтому эти люди охотно общались со мной, ненавязчиво пытались выяснить мое отношение к продолжению сотрудничества между нашими службами, между нашими государствами и народами, мое восприятие всего, что происходит дома, в Советском Союзе, и в мире. Я понимал, что этим людям можно и нужно говорить только правду, и я откровенно отвечал им на все интересующие их вопросы, давая свою личную оценку происходящему процессу у нас дома и в мире. Кубинские друзья были внимательными слушателями, доброжелательными собеседниками и очень гостеприимными хозяевами. Дома дела у них шли не очень хорошо, и они откровенно об этом говорили, при этом не старались скрывать своих ошибок.

Когда было свободное время, обычно по воскресеньям, они возили меня по многим интересным местам, с гордостью показывали свои исторические достопримечательности и прекрасную природу Кубы. И даже в ходе этих поездок наши беседы продолжались.

Друзья-пермяки Вадим Сопряков и Лев Михайлов. Ленинград, 1953 г. Вадим Сопряков. 1998 г. Лучшая курсантская группа военно-морского училища по учебе. Ленинград, 1955 г. Лейтенант флота российского Вадим Сопряков. 1957 г. Курсант В. Сопряков на побывке в кругу семьи. 1954 г. Турция. Прием в советском посольстве. ^{На снимке полковник Н. Г. Ляхтеров и супруга английского военного атташе Роджерса. 1943 г.} Генерал Н. Г. Ляхтеров. ^{Конец 70-х гг.} Английский военный атташе в Венгрии Барклай (потомок знаменитого Барклая-де-Толли). ^{На снимке надпись: «Полковнику Ляхтерову дружеский сувенир от полковника Барклая». Будапешт, 1940 г. Фотоколлаж первой страницы «Комсомольской правды» к интервью с Лидией Сопряковой «Я настоящая жена Штирлица» Лидия и Вадим Сопряковы. Москва, 1998 г.}

Шебаршин ярко описал свои кубинские впечатления в книге «Рука Москвы». Я полностью присоединяюсь к ним. Куба готовится к народной войне, к отражению американской агрессии. Куба до предела напрягает свои силы. Кубой руководит железная воля Фиделя Кастро. Ему чужды обычные человеческие слабости. «Социализм или смерть», — сказал Фидель. «Социализм или смерть!» — откликнулись эхом митинги, собрания, лозунги на стенах гаванских домов. Ситуация вокруг острова накаляется, и кубинцы не исключают, что США могут нанести внезапный удар.

Остров изрыт тоннелями, шахтами, штольнями. В подземных сооружениях могут укрыться целые дивизии с полным штатным вооружением, боевые самолеты, ракеты. Вся Куба поделена на полторы тысячи военных районов, и в каждом из них созданы отряды самообороны, которые постоянно готовы к войне. В тоннели, шахты и другие земельные работы вложен труд постоянно работающих двадцати тысяч человек, деньги, строительные материалы. Всего этого, кажется, хватило бы с лихвой, чтобы дать каждому кубинцу приличное жилье, которого сейчас он лишен, привести в порядок потрепанную красавицу — Гавану. К сожалению, будущее Кубы закапывается в землю.

Кубинцы сами совершили свою революцию, ни у кого не спрашивая совета и ни на кого не опираясь. Затем они стали учиться у своих союзников. Теперь Фидель и его соратники извлекают горькие уроки из опыта союзников, заключает Леонид Шебаршин.

Кубинские друзья с гордостью показали мне свой музей революции, центральным экспонатом в нем является яхта «Гранма». С этой яхты Кастро со своими сторонниками высадился на Кубе. Они попросили меня расписаться в книге почетных гостей музея. Мои слова о том, что я не являюсь почетным гостем, я простой советский гражданин, на хозяев не произвели впечатления. Чтобы не обижать их, мне пришлось поставить под теплыми словами о героизме кубинцев свою неразборчивую подпись.

Целый день я провел с гостеприимными хозяевами в бухте Кочинос, на Плайя-Хирон. Здесь в драматические дни вторжения наемников на Кубу в апреле 1961 года разворачивались основные события. Здесь американцы потерпели поражение от кубинцев.

На обратном пути от этого исторического места мы остановились в хозяйстве, где разводят крокодилов. Мясо и кожа этих рептилий идет в дело. Мне предложили пообедать в местном ресторане и отведать мяса того, кто мог бы невзначай съесть меня. Это, конечно, экзотика, деликатес, по местным понятиям. Бывая в Азии и на Востоке, я пробовал в ресторанах лягушек, летучих мышей, морских животных, змей. Крокодилов мне есть не приходилось, и я решился попробовать. Обед прошел с нашей русской водкой, весело, с шутками. Под водку мы и съели крокодильчика, хотя в вольерах лежали и грелись на солнце огромные особи по нескольку метров в длину. Мясо по вкусу походит на куриное, хотя красного цвета, и очень вкусное и нежное.

Красавица Гавана покоряет приезжего, особенно прекрасна набережная вдоль океана. Я заглянул в кафе, где часто бывал великий американский писатель Э. Хемингуэй. Он долго жил на Кубе и любил эту прекрасную страну.

Как-то меня привезли в «Тропикану» — кабаре на открытом воздухе. Это историческая (с 1939 года) достопримечательность кубинской столицы. На стол ставятся бутылки рома, кока-колы, ведерко со льдом. В одиннадцатом часу вечера начинается шоу. Представление красочно и потрясает посетителя. Радость молодой жизни, яркость красок и света. Десятки стройных и изящных мулаток в минимальных даже для тропиков костюмах исполняют зажигательные танцы на сцене и в воздухе — на канатах. Затем, в зависимости от возраста и количества выпитого рома, ошеломленный посетитель начинает думать либо с грустью о том, что жизнь прошла, либо с тихой радостью о том, что все еще, возможно, впереди. Продолжается этот праздник танца часа три, затем перерыв и танцы для посетителей, а дальше шоу до четырех часов утра.

Подобное же шоу мне показали в Варадеро — туристическом раю километрах в двухстах от Гаваны. Эта поездка была в самом конце моей командировки на Кубу. Представление было все то же, что и в Гаване, но мулаток поменьше, а пляшут еще ярче.

Варадеро с его многокилометровым чистейшим пляжем из белого мелкого песка, вечнозелеными красивыми пальмами, теплым океаном — действительно рай на Земле. Власти планируют окончательно превратить его в район для иностранных туристов, закрыв туда доступ местным гражданам. В Варадеро действительно о чем трудно думать, так это о войне. Мои кубинские друзья неоднократно подчеркивали, что была бы мирная жизнь, а остальное наладится. И в это хотелось верить.

Жизнь на острове между тем шла своим чередом. Я видел ее глазами иностранного туриста. Магазины в столице практически ликвидированы, товары распределяются по карточкам. Продуктов на базарах почти нет, даже фрукты, висящие во дворах на деревьях, не продаются.

Два месяца на острове пролетели быстро. Мы тепло расстались, надеясь на то, что дружба продолжится. И через шестнадцать часов я снова оказался в сырой, холодной, взбудораженной своими заботами и проблемами Москве.

Работая в Москве, я поддерживал отношения с представителями разведслужб наших союзников: Болгарии, Венгрии, Чехословакии. Мы щедро делились с ними опытом нашей работы, помогали овладевать разведывательным мастерством. А теперь, когда эти бывшие союзники так дружно смотрят в сторону НАТО, выстроились в очередь на вступление в эту организацию, невольно задумываешься — неужели мы добровольно просвещали своего возможного завтрашнего противника? И становится горько. Но жива память. Она, надеюсь, еще не все разрушила в наших прошлых дружеских отношениях.

А в Российском доме опять пахнет воровством. Воруют все, кто у кормушки, особенно крупнейшие правительственные чиновники, присосавшиеся, как пауки, к власти. Воруют без совести и страха, и даже ежедневное упоминание по телевидению этого порока, а ведь называют и конкретные имена, никого не может остановить, напугать или хотя бы вызвать чувство опасности или осторожности. Нет, никто ничего не боится. Воры ведут себя так, как будто завтра наступит вселенский потоп, и все полетит в тартарары. Действуют нагло, нахраписто, масштабно и рассчитывают, что в час X они все скроются за «бугром», в швейцариях, франциях, польшах, америках, и уже ничто не сможет потревожить их «заслуженный» покой на кулях с добром и пачками «зелененьких» в личных сейфах.

Конечно, есть воровство везде — ив благополучных странах, и в бедных, и в развивающихся. Но российские масштабы воровства поражают, как всегда, весь мир. Мы всегда во всем были, есть и, наверное, будем впереди планеты всей.

Эти люди заказывают музыку, а смысл этой музыки в том, что национальными героями России являются пеньковские, гордиевские, Поляковы, беленки, шевченки, резуны и др. Конечно, народ не верит в это, но музыка играет, а заказчики музыки надеются: авось что-то и застрянет в головах наших граждан.

Ни в одной стране мира не любят предателей, их ненавидят, они изгои и отбросы общества. Ненавидят и не любят их и в России. Но только в нынешней России кто-то пытается сделать из этих отбросов героев, поднять их на щит, вытащить их из небытия. А зачем? Понять это трудно, но увидеть и понять действия людей, делающих это, надо.

Сейчас Россия вступила в полосу перманентных выборов, это интересно, демократично, еще бы, такого еще не было в нашей истории. Но удивляет другое, с какой наивностью мы верим в обещания, посулы и обманы наших кандидатов в правителей всех уровней. Видимо, нам нужно набить себе много «демократических» шишек, только после этого будем выбирать и умом и сердцем действительно достойных, а не краснобаев и врунов, рвущихся к личной власти, не думающих и не желающих думать о благе Отечества.

Вот в такие бурные и неспокойные времена в нашем доме на политической сцене появляются интересные для психолога и аналитика личности.

Так появился Бакатин. Он охотно взялся за тяжелое и незнакомое ему дело — руководить КГБ СССР. И стал бодро «рулить» этим огромным механизмом. Но, как следует из его мемуаров, недавно увидевших свет, оказывается, он пришел в КГБ, чтобы разрушить этого монстра изнутри. Вот это здорово! У нас на Руси появляются люди — разрушители всего и вся. Они охотно берутся за любое дело, чтобы сломать его. В любом государстве к таким кадрам относятся настороженно, обычно, назначая человека на тот или иной ответственный пост, надеются, что он справится с назначением, сделает его как лучше. Но здесь, видимо, был особый случай, и поэтому нашли человека, который сам или по особому указанию, должен был не улучшать дело, а разрушать сделанное до него.

И Бакатин стал все ломать, удивляя весь мир своими поступками. Он передает американцам всю уникальную, дорогостоящую схему расположения подслушивающих устройств в помещении посольства США в Москве. Будучи здравомыслящим человеком, он не мог не знать, что спецслужбы всех без исключения стран, которые могут себе это позволить по материальным соображениям, — а стоит, повторюсь, все это ой как дорого, — внедряют спецтехнику в помещения представительств других стран в своих столицах. Делается это на всякий случай, а вдруг узнаешь что-нибудь этакое новенькое, ну например, что думает княгиня Мария Алексеевна о том же Бакатине.

Нарушаются же этические нормы, скажет кто-то, но есть оправдание: так делают все, а мы «рыжие, что ли».

Конечно, Бакатин мог пойти на такой «смелый» шаг лишь по велению свыше. Уверен, будучи бы человеком расчетливым, государственным, прикидывая цену выбрасываемых миллионов долларов псу под хвост, он мог и должен был бы настоять при решении этого сложнейшего вопроса, заранее договориться с американской стороной о взаимности. Ну, как у нас было и есть сейчас — «ты мне, я тебе». Тогда бы было хоть не так обидно за державу и ее государственных «мудрых» мужей.

Но нет и еще раз нет. Наши горе-руководители в тот момент хотели удивлять весь мир и своих будущих потомков своей же глупостью.

Бакатин делает царский подарок — «от Бакатина-демократа — демократам США», не приподнимая при этом даже своего котелка, ну шляпы, на худой конец. А у американцев отпадают челюсти. Они просто не верят, что такое может быть. Ну ладно, села бы летающая тарелка на Красную площадь, ведь садился же немец Руст здесь. Это может при хорошей натяжке быть, а чтобы они, русские, сотворили такое, да еще за так. Нет, что-то здесь не то, опять эти русские готовят какой-то подвох, так и норовят обмануть. Не могут же они быть настолько глупыми. И будучи по характеру нахрапистыми ребятами, американцы тут же не моргнув глазом просят у Бакатина еще чего-нибудь подкинуть от царских щедрот.

Анатолий Добрынин, бывший посол СССР в США, в беседе с Артемом Боровиком в программе «Совершенно секретно» в январе 1997 года справедливо назвал действия Бакатина величайшей глупостью.

Подробно о роли Бакатина в развале органов безопасности Советского Союза пишет бывший сотрудник КГБ Вячеслав Широнин в своей книге «Под колпаком контрразведки». О Бакатине информация была скудной, — подчеркивает Широнин. По образованию инженер-строитель, был вторым, а затем первым секретарем обкома КПСС. В годы перестройки Горбачев назначил его министром внутренних дел ССС1Р. И вдруг он — член президентского совета, член Совета безопасности СССР.

Тревожило то, что приход Бакатина в КГБ сопровождался неумолкающим «демократическим» ревом: «Ату их, ату! К публичной стенке!» Именно так охарактеризовал тогдашнюю общественную атмосферу один из самых осведомленных в органах безопасности сотрудников, руководитель Центра общественных связей Алексей Кондауров.

Естественно, на Лубянке нашлись сотрудники, которые позвонили своим коллегам из МВД и поинтересовались профессиональными качествами их бывшего министра. Отзывы оказались крайне удручающими. За короткий период пребывания на этом посту Бакатин, по мнению профессионалов правоохранительной системы, не только ослабил, но и в определенной мере разрушил ее. Об этом, в частности, несколько позже публично заявил генерал-майор Алексей Бугаев. До 1983 года Бугаев служил в КГБ, а при министре МВД Бакатине был заместителем начальника ГУВД Москвы. На всех участках работы, какие ему поручались как в КГБ, так и МВД, проявил себя как хороший организатор и грамотный управленец.

Склонный к анализу, Бугаев особо выделил два распоряжения министра Бакатина, которые оказали разрушительное воздействие на систему МВД. По его мнению, видимо наслушавшись и начитавшись историй об «агентах КГБ», Бакатин принялся разрушать сложившийся за десятилетия агентурный милицейский аппарат. Делалось это без оглядки на то, что иной системы в мире не существует. Полиция западных, да и других, стран считает работу с агентурой одним из основных направлений, о чем, между прочим, свидетельствуют десятки детективных киносериалов, заполнивших ныне российский телеэкран. Но Бакатин одним росчерком пера этот институт осведомителей разрушил и предал анафеме. В итоге только в ГУВД число агентов сократилось в сотни раз, а их личные дела по приказу тогдашнего министра пришлось уничтожить.

До тех пор, пока в мире будет существовать разведка, контрразведка и уголовный розыск, основным средством работы спецслужб останется негласная агентура. Об этом не знают только дилетанты, или те, кто намеренно не хочет этого знать, либо те, кто хочет сделать эту работу неэффективной. Ни в одном государстве работники правопорядка не обходятся без информации агентов. Их вербовка всегда регламентируется секретными правительственными актами.

В России также есть закон об оперативно-розыскной деятельности, основное положение которого состоит в том, что он основывается на добровольной, открытой и тайной помощи физических лиц. При этом активная, эффективная помощь оплачивается. Однако министр МВД Бакатин преступно пренебрег этим законом. В результате был в значительной мере утерян важнейший агентурный инструмент, и борьба с преступностью усложнилась. Таким образом, за нынешний криминальный разгул Россия в немалой степени обязана безответственности Бакатина.

Вторая «заслуга» Бакатина, по мнению многих специалистов, заключалась в развале правоохранительной системы как таковой. Министр издал приказ, согласно которому сотрудники милиции получили право работать по совместительству в других организациях. Многие «совместители» предпочли работу в коммерческих структурах.

Председателем КГБ Бакатин был назначен по инициативе Горбачева. Горбачев и его ближайшее окружение никак не реагировали на многократные предупреждения со стороны КГБ об угрозах для безопасности страны, возникших во второй половине 80-х годов. Видимо, считали некоторые сотрудники нашей системы, Горбачев решил поставить во главе этой службы своего человека, чтобы «охладить пыл» чекистов, которые, мол, по старинке все еще видят в лице Запада врага СССР. И поскольку отношения с Западом внешне изменились, а сам Горби превратился в кумира Европы и Америки, то органы госбезопасности должны стать «мягче» по отношению к деятельности зарубежных спецслужб на территории Союза. Этот более «широкий» подход, отвечающий новой международной обстановке, и должен был обеспечить Бакатин. Да, так думали на Лубянке некоторые кадровые сотрудники. Однако они жестоко ошиблись: произошло нечто непредвиденное и невероятное — Бакатина, оказывается, прислали для того, чтобы учинить настоящий разгром органов госбезопасности, по сути, ликвидировать стройную систему КГБ, тем самым ослабив защитную, «иммунную» систему государства в целом.

В этой связи совершенно непонятной была позиция Ельцина. Ведь в тот момент фактическая власть находилась в его руках, и совершенно очевидно, что назначение Бакатина не могло состояться без его согласия. Ельцин прямо на глазах вырывал власть из рук Горбачева, но разведку и контрразведку — эти важнейшие источники информации — почему-то отдал своему главному сопернику.

Истинные намерения Бакатина обнаружились очень скоро. Он в полной мере проявил свои разрушительные способности и даже не скрывал поставленной перед ним задачи — разгромить органы госбезопасности.

Разрушительная деятельность Бакатина на посту председателя КГБ вызывала широкое недовольство в коллективе Комитета государственной безопасности. Дело дошло до образования организации, которая, объединив

несогласных, выступила с решительным требованием отстранить новоявленного руководителя от занимаемой должности. Такого еще в истории спецслужб страны не бывало. Несмотря на сложную обстановку в стране в целом, и на Лубянке в частности, антибакатинские настроения носили открытый характер. Но в той политической ситуации Бакатин и Горбачеву, и кое-кому еще был явно по душе. Он беспрекословно делал то, что способствовало разрушению одного из главных механизмов управления огромной страной, каковым оставался пока СССР.

Став председателем КГБ, Бакатин немедленно предложил небезызвестному генералу Калугину самому подобрать себе должность в этой организации или создать для него персональную. Однако тот согласился лишь принять участие в расстановке кадров, а заодно и поработать в архивах, где явно надеялся найти и уничтожить материалы о своей персоне. Летом 1992 года, уже будучи на пенсии, Бакатин сопровождал Калугина в частной поездке по США. В США они были хорошо приняты, имели многочисленные встречи с представителями американских спецслужб. Встречались эти два «крупных специалиста» по вопросам государственной безопасности там и с бывшим сотрудником советской разведки Левченко. Он в 1979 году, работая в нашей японской резидентуре, бежал в США.

Большинство предателей из бывших сотрудников нашей внешней и военной разведок пыталось представить себя перед лицом мировой общественности в роли политических борцов с социалистической системой, как противников тоталитаризма, как «узников совести». Эти предатели, другого им имени нет, живущие ныне на Западе, естественно не хотят, чтобы их называли предателями. Они даже самих себя пытаются убедить в том, что они не предатели, а идейные борцы-правдоискатели. В целях самооправдания некоторые из них сделали попытку стать писателями. С помощью своих заокеанских друзей они разливают яд по страницам своих писаний. У них виноваты все, кроме них самих. Да и как им в это не верить, ведь им стараются создать подходящий, как ныне говорят, имидж. Ведь западные налогоплательщики, на чей счет они безбедно живут, должны верить в то, что они на самом деле «герои».

Американец Джон Баррон, написавший книгу «КГБ сегодня», увидел, к примеру, в перебежчике и предателе Левченко «офицера и джентльмена, патриота своей страны, с благоговением относящегося к своей Родине и народу». Видимо, господин Баррон по-своему понимает определение «патриот» и «офицер». Долг и присяга — эти понятия ему уж точно незнакомы. Я же убежден, что истинные патриоты не могут предавать свою Родину, даже если они не согласны с существующей в стране системой.

Баррон в своей книге изображает Левченко, с подачи его же «героя», удачливым разведчиком, завербовавшим многих японцев. Получается так, что вся токийская резидентура КГБ только и делала, что вовсю старалась на Левченко, а какой-то чиновник от разведки «третировал и нервировал» его, создавая ему невыносимые условия. Зачем же этот советский Джеймс Бонд вербовал так много японцев, собираясь уйти на Запад, и так боялся этого чиновника? Все гораздо прозаичнее — Левченко посчитал, что его недооценивают в Москве, испугался проблем взаимоотношений с начальником-чиновником из-за своей пассивной работы в Токио и решил искать счастья у американцев, став предателем Родины.

У меня о Левченко сложилось впечатление как о слабохарактерном человеке, не уверенном в себе, ищущем защиты и покровительства у лиц, старших его по положению. Он был неряшлив в одежде, ни с кем в резидентуре и в колонии не поддерживал близких, товарищеских отношений, — в общем, это был человек, не нашедший своего места в жизни, и, уж конечно, случайный человек в советской разведке. О чем можно только горько сожалеть.

Вот мнение о таких, как Левченко, крупного специалиста, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к Советскому Союзу или России. Итак, слово бывшему директору ЦРУ США (1966–1973) Ричарду Хеллису: «Я не думаю, чтобы хоть один русский перешел на сторону противника по идеологическим соображениям… У них у всех были проблемы психологического порядка. Именно поэтому Джим Эглтон отказывался от их услуг».

Эглтон, смею заметить читателю, был в свое время начальником внешней контрразведки ЦРУ, отвечал за безопасность. Он отличался крайней подозрительностью и категорически не верил перебежчикам из СССР. Видимо, он исповедовал формулу — предавший раз предаст и еще, и еще. Что касается лично каждого известного нам перебежчика, то он видел, что все они были людьми, не имевшими высоких моральных принципов, да и вообще каких-либо принципов. Они, считал он, перебежали или из-за проблем со своей любимой женщиной, или из-за пьянства, или из-за боязни расплаты за совершенное преступление.

Но вернемся к нашим «корифеям» разведки с предателем Левченко.

В ноябре 1995 года Левченко дал интервью корреспонденту газеты «Вечерняя Москва» в США Давиду Гаю, в котором высказал свое отношение к Бакатину и Калугину. Вот выдержки из его высказываний.

«Вопрос: Доводилось ли вам в Америке встречаться со своими бывшими коллегами?

Ответ: Несколько лет назад я был приглашен Международным фондом свободы на прием, устроенный в одном из фешенебельных вашингтонских особняков. Меня предупредили, что там меня ожидает сюрприз. Главными гостями на приеме были бывший руководитель КГБ Вадим Бакатин и бывший самый молодой генерал разведки Олег Калугин. Знаю, моим американским друзьям было любопытно, как гости отреагируют на мое появление. Мне и самому было интересно. Меня представили Бакатину. Он крепко пожал мне руку. Мы говорили о разных вещах, тон разговора был дружеским. Каким-то внутренним чутьем я осознавал: он — порядочный человек. Такие же лестные отзывы о нем я слышал от некоторых американцев, встречавшихся с ним… Думаю, он очень хотел переделать КГБ в духе демократических преобразований, но ему не позволили это сделать. Представили меня и генералу Калугину. Эта наша встреча не была первой. В свое время мы три часа просидели с ним в помещении резидентуры разведки КГБ в Токио и обсуждали сложное дело… Теперь в Вашингтоне мы встретились как старые знакомые. Калугин говорил со мной вполне откровенно и даже поделился своими политическими планами. Я не мог удержать журналистского порыва взять интервью у этого весьма незаурядного человека. Калугин, на удивление, легко согласился. Это интервью потом было опубликовано в американской прессе».

Думаю, комментировать эту «приятную беседу» старых знакомых нет нужды. Читатель во всем этом без труда разберется сам.

Но а итог своей деятельности в КГБ Бакатин подвел сам: «Все эти 107 напряженных дней прошли, как теперь оказалось, во многом зря».

Не оправдались и ожидания Бакатина по обстановке в стране. Подъем в ее настроении в августе — сентябре 1991 года сменился совсем другими чувствами. Вот цитата из его книги «Избавление от КГБ»: «Бюрократизма, неразберихи и привилегий стало больше. Суета. Коррупция. Никто ничего не решает, ни до кого не дозвониться, но каждый требует телефон и автомобиль».

Что же, логичный итог абсурдной, целенаправленной деятельности по разрушению государственности, в том числе в области безопасности. Своим вкладом в это Бакатин может «гордиться» с полным основанием.

Но, думаю, хватит мне распространяться о Бакатине. Для КГБ он был совершенно чужой человек, по-настоящему в этой системе никогда не работал. Ему, естественно, ничего было не жаль, даже кровных русских денег, вложенных с огромным трудом в различные технические проекты, разрабатываемые для пользы Отечества.

Но а как понять Калугина, этого самого молодого в прошлом генерала, преуспевающего в чинах во внешней разведке и контрразведке человека? Ведь именно он сегодня всех больше громит КГБ, чернит своих бывших сослуживцев и помощников по разведывательной деятельности, как будто никогда и не работал среди них, а всегда был там, где он есть сейчас, то есть за «бугром», в США. Умеют же люди устраиваться!.. Правда, его бывшие сослуживцы не завидуют ему, полагая, что он устроился совсем не на тот шесток, уж больно скользкий его путь наверх по лестнице, ведущей вниз.

И никто уже не стремится понять логику его рассуждений и действий. Да, Крючков в свое время возвысил его над другими, приметил его особые способности, дал генеральское звание, наградил орденами. Он же, Крючков, и развенчал его за определенные «особые заслуги» и личные качества, проявившиеся после внезапного взлета.

Мне довелось работать под руководством Калугина в 1975–1977 годах, когда я находился в командировке в Японии. Одновременно я подчинялся заместителю начальника разведки Ю. И. Попову. Ясно, что я знаю генерала Калугина не с чужих слов. Однако бывший в течение многих лет руководитель разведки Владимир Александрович Крючков знает его гораздо лучше. Поэтому я хочу сослаться на его мнение о Калугине. Вот его рассказ в моем изложении.

В 1952 году Олег Калугин по просьбе своего отца попадает в одно из учебных заведений органов госбезопасности в Ленинграде. В этом институте в звании капитана госбезопасности и работал его отец.

В конце 50-х годов Олег Калугин направляется под прикрытием стажера в Колумбийский университет. После окончания стажировки он был направлен в США в длительную командировку под прикрытием журналиста. Вскоре американские спецслужбы подставили Калугину своего «агента». Поначалу поступившая от него информация показалась ценной. Калугин получил за это «приобретение» орден. Но впоследствии данная «научная» разработка оказалась тупиковой, и в результате попытка использовать ее нанесла нашему государству ущерб порядка 80 миллионов рублей.

По службе Калугин продвигался стремительно: в 1974 году он возглавил управление внешней контрразведки ГПУ КГБ, а в 40 лет стал генералом.

Но время шло, мнения о его служебной деятельности становились все более отрицательными. Успехов в работе по разоблачению иностранной агентуры под его руководством не было, а предательства с нашей стороны имели место. Давали о себе знать такие его отрицательные качества, как большое самомнение, интриганство, протекционизм, выдвижение «своих».

Появились сигналы о настораживающем интересе к нему со стороны американских спецслужб. В 1979 году руководство КГБ СССР приняло решение перевести Калугина из разведки в Ленинградское управление КГБ. Эта инициатива перевода Калугина исходила от Андропова.

За время работы Калугина в Ленинграде органы контрразведки неоднократно фиксировали интерес к нему со стороны американцев. Отмечались случаи, когда и Калугин, и американские разведчики «попадались» на одном маршруте.

Оказавшись в Ленинграде, Калугин вскоре стал писать жалобы в ЦК КПСС на сослуживцев, на некоторых работников партийных и советских организаций. Из Москвы одна за другой приезжали комиссии. Проверки показывали несостоятельность утверждений Калугина, о чем ему сообщалось и устно, и письменно.

Калугин, кстати, был ретивым партийцем. Он постоянно требовал усиления партийного руководства, особенно по линии Отдела административных органов ЦК КПСС, видел в этом главное средство решения органами госбезопасности стоящих перед ними задач. Клеймил позором тех, кто отступал от принципов партийного руководства.

Все эти заявления и результаты проверок имеются в соответствующих делах и в свете нынешних нападок Калугина на КПСС выглядят, по меньшей мере, любопытно.

Народным депутатом СССР Калугин был избран в 1989 году, на волне разгула «демократии» активно выступал в печати с критикой органов госбезопасности, выдал немало секретов. В связи с этим против него было возбуждено уголовное дело, но после событий 19–21 августа 1991 года дело прекратили. Указом Президента СССР

Горбачева Калугин еще до августовских событий был лишен генеральского звания. Но вскоре после августа, как мы уже знаем, по представлению Бакатина он получил это звание из рук того же Горбачева обратно.

Для полноты характеристики личности Калугина стоит поведать и о таком факте. В 1989 году Калугину было объявлено об увольнении из органов госбезопасности. В его личные планы это не входило, и он принял шаги по предупреждению подобного развития событий.

Попросившись на прием к Крючкову, Калугин прямо заявил, что хотел бы и далее работать в органах госбезопасности, причем в Москве, и что если будет принято такое решение, то он обещает ничего отрицательно о чекистской организации не писать, а жить с КГБ мирно. Но если, грозил он, его все-таки уволят из органов, то он начнет публично выступать против Комитета госбезопасности, и никакого мира не будет.

В личности Калугина люди все-таки разобрались, и когда в 1993 году он попытался вновь пролезть в народные депутаты России, то с треском его провалили. Он получил всего два процента голосов, в то время как в 1989 году за него проголосовало около 60 % избирателей.

Предатели были, есть и будут, к великому сожалению, на всей нашей грешной круглой Земле во все времена. Такова уж природа человека — кто-то созидает, кто-то разрушает, а кто-то предает. И зря наши «шибко умные» предатели, не все, конечно, рядятся в тогу идейных борцов с режимом. Конечно, стыдно признать, что по натуре своей оказался предателем, иудой, вот и выдумывают они сами или их радетели всякие небылицы о борьбе со злом в лице своего Отечества.

За долгие годы работы в разведке мне довелось видеть падение человека в эту пропасть. Я видел Пеньковского, знал Полякова, был свидетелем падения Левченко. Гнетущее это зрелище.

Учась в Военно-дипломатической академии, я встретил еще никому не известного полковника Пеньковского. Он очень короткое время, месяца четыре, был начальником следующего за нами курса и, к нашему счастью, не знал нас и не имел никакого отношения к нам. Слава Богу, в разведке была и, надеюсь, всегда будет конспирация. В 1959 году он набирал из армии молодых офицеров для учебы в академии. Они еще — не были разведчиками и по злой воле предателя ими так и не стали. А ЦРУ США и МИ-6 Англии позднее трубили, что Пеньковский выдал им более 60 советских опытных военных разведчиков.

Американцы и англичане сейчас лезут вон из собственной кожи, пытаясь показать тот «огромный ущерб», который нанес Пеньковский Советскому Союзу, изображают его вселенским героем — «шпионом, который спас мир». Еще бы не стараться, им очень хочется хотя бы приблизить Пеньковского по масштабности к англичанину, советскому разведчику Киму Филби, который действительно спас мир от многих несчастий и потрясений. Но разве можно сравнивать Филби с Пеньковским? Это кощунство, господа хорошие! Правда, они открыто не сравнивают этих людей, но смысл таков. Кстати, одним из авторов публикаций о Пеньковском как «герое века» является другой бывший советский гражданин, и тоже предатель. Вот они-то, как говорится, два сапога пара.

Один американский автор пишет, что самые захватывающие истории о шпионах — это те, которые происходят на самом деле. Факт предательства Пеньковского, продолжает он, не является выдумкой нашей или иностранной разведки, но многие стороны этого случая долгое время были скрыты в документах ЦРУ с грифом «Совершенно секретно». Сейчас их предают гласности.

А зачем сейчас, уважаемый читатель, американцы отряхивают пыль с бумаг «Дела Пеньковского»? А как же, в России настали смутные времена, она сама себя ломает и крушит, им-то этого со всей их военной и экономической мощью не сделать никогда. Вот и надо воспеть предателей, чтобы российский народ дрогнул и послушно пошел в уготованное для него «демократическое» стойло. А уж хозяин потом разберется, как кормить и обхаживать новое приобретение. Вот почему так сладко поют наши доморощенные «соловьи», воспевая наших подонков, а другие не менее рьяно все ломают и ломают Россию, не ведая, что творят и кому это выгодно прежде всего.

Конечно, Пеньковский нанес нам огромный ущерб, и прежде всего моральный. Он показал всему миру и нам, что в Союзе есть выродки, готовые из-за мелочной обиды, ущемления своего эго, предать Отечество.

Американец информирует нас, что Пеньковский за два года передал ЦРУ и МИ-6 строго засекреченные советские военные планы, схемы ядерных ракет, в общей сложности более 10 ООО страниц военных материалов. Я не военный специалист-аналитик и не ставлю себе цель оценить этот ущерб, просто хочу поделиться с читателем мнением: а мог ли знать Пеньковский все эти большие тайны, и был ли предатель настоящим классным военным разведчиком, каким его преподносит нам американец?..

Да, Пеньковский втерся в доверие к маршалу Варенцову, будучи хитрым льстецом и подхалимом, он поддерживал нужные ему личные «деловые» связи с Иваном Серовым, начальником ГРУ Генштаба, главным кадровиком ГРУ Смоликовым. Имея таких покровителей, он, естественно, рассчитывал стать генералом, свободно «кататься» в загранкомандировки, походя занимаясь разведкой. Но что-то не получилось у него, а этим что-то, видимо, и было отсутствие у него нужных для любого разведчика качеств. Даже его высокие покровители не могли заменить ему эти качества. Тогда он выдумывает историю про своего отца — бывшего офицера, подпоручика Белой армии, про дворянское происхождение. И всей этой чепухой он объясняет, прежде всего самому себе, а позже и своим заморским покровителям, свои неудачи с продвижением по службе, так как КГБ, а кто же еще, творит козни против такой светлой личности, какой он является.

Несколько слов о разведывательных и информационных возможностях «шпиона XX века, спасителя мира», а просто предателя. Да, полковник Пеньковский, будучи старшим офицером и сотрудником военной разведки, несомненно, представлял интерес для спецслужб США и Англии. Но весь фокус заключался в том, что не они его нашли, а он сам к ним пришел и настойчиво, долго добивался их любви и внимания. Он имел доступ к каким-то военным тайнам, а когда был на курсах ракетных войск, то мог фотографировать учебные материалы, по которым учился. Но доступа к «строго засекреченным советским военным планам» этот полковник, конечно, не имел и не мог иметь в силу занимаемого им служебного положения. Учась на курсах, Пеньковский сфотографировал «схемы ядерных ракет», сделал более десяти тысяч снимков страниц военных материалов. О его разведывательной подготовке можно судить по тому факту, что он снимал все подряд, все, что попадало под руку и где стоял какой-нибудь гриф секретности. Ведь ему важно было не качеством, а количеством произвести впечатление на своих новых хозяев. И американцам сейчас не остается ничего другого, кроме как, потрясая этими страницами материалов, утверждать, что все это были очень ценные документы.

Действительно, ценную для противника информацию предатель собирал иначе. Используя близость к Варенцову, бывая у него дома на званых обедах и вечерах, где собирались крупные военные и политические деятели того времени, он подслушивал их разговоры, собирал слухи, что-то домысливал сам и писал, строчил информационные сообщения в ЦРУ и СИС.

Об оперативной и разведывательной деятельности Пеньковского за границей есть информация в книге ЦРУ о предателе. Из книги видно, что в 1955–1956 годах Пеньковский был помощником военного атташе в Турции, он дружил с военным атташе США полковником Пиком. Он помог Пику и его жене устроить визы для поездки в Советский Союз. Пеньковский навещал американца у него дома в Анкаре, и Пик шутил, что они с Пеньковским занимались одним делом — вербовкой друг друга.

Пик сообщил ЦРУ имя Пеньковского в качестве возможного агента, но никакого дальнейшего развития это дело не получило.

В архиве ЦРУ находилось донесение, что из-за ограничения в средствах Пеньковский продал какие-то ювелирные украшения и пытался на местном турецком рынке сбыть и фотокамеру, что у него не вышло. Никакими сведениями, что он собирался перебегать или что Пик пытался его завербовать, центр ЦРУ в Анкаре не располагал.

Позже Пик в беседе с сотрудниками ЦРУ вспоминал, что испытывал к Пеньковскому симпатию. Он считал его умным, живым человеком, на порядок выше толстого, запойного, неряшливого генерала Рубенко, который был главным военным атташе. Эта оценка Рубенко, несомненно, была навязана американцу самим предателем, который спал и видел, чтобы занять место резидента в Турции.

Пеньковский затеял скандал с Рубенко, он пошел на подлость: позвонил в местную полицию и под видом анонимного доброжелателя сообщил место и время встречи сотрудника советского атташата подполковника Ионченко с местным гражданином. Он сделал это, чтобы провал в работе военных помог ему занять место генерала Рубенко. На разведку времени, конечно, не хватало. Все это описано в книге американцев о своем идоле.

Генерал Рубенко, в свою очередь, в характеристике на Пеньковского, отправленной в Центр, указал, что не исключает измены Родине с его стороны. Оба были отозваны в Центр.

Пеньковский не стеснялся в выборе средств для достижения своей цели — стать генералом Советской Армии. Но ничего не получилось, и он пошел к противнику предлагать самого себя. Тогда он и надел на себя чужую военную форму, но не генерала, а снова полковника. Однако и новые хозяева генерала ему не дали.

Вот так действовал «разведчик» Пеньковский за рубежом.

А как действовал этот предатель в Москве? Не имея навыков оперативной работы, он подобрал один тайник и одно место встречи. Эти места он использовал для поддержания связи с английской резидентурой, встречался с англичанкой в одном и том же месте, меняя только коробки из-под конфет для детей и самой миссис Чисхолм. В этих коробках он передавал отснятые пленки и донесения.

А обычно его встречи с англичанами, которые поддерживали с ним связь в Москве, проходили на официальных и неофициальных приемах, деловых контактах. Здесь и происходили передачи шпионских материалов. Широко использовался английский бизнесмен Винн. Американцы так и не смогли установить с предателем рабочий контакт на нашей территории. Их человек, прибывший специально в Москву для этой цели, профессионально был мало пригоден для дела. Это видно из книги ЦРУ о «герое-спасителе» мира.

Хотел бы отметить, что переаттестация полковника Пеньковского, которая могла бы открыть ему путь возвращения в действующую разведку, так и не была подписана до его ареста. Ни у кого из руководителей ГРУ не поднялась рука протолкнуть это дело вперед. И он протирал стулья одним местом в ведомстве гражданском — Государственном комитете по науке и технике. А там особых секретов не наворуешь.

Так что ваш «великий шпион XX века», господа из ЦРУ и СИС, оказался, извините, дутым и голым.

После ареста Пеньковского мудрые разведки США и Англии ломали свои умные головы, пытаясь определить причину провала их источника. А она оказалась проста как пареная репа. В 1987 году Следственный отдел КГБ расследовал уголовное дело по обвинению в измене Родине бывшего ответственного работника ГРУ Полякова. Предатель получил по заслугам. Я вспомнил этого Полякова, так как работал с ним за границей.

Полковник был военным атташе. Среднего роста, с негустыми темными волосами, зализанными назад, и острым, настороженным взглядом, внешне он был даже похож на Пеньковского и положительных эмоций у меня не вызывал. Но не внешний вид определяет человека, о нем судят по делам. Поляков ничем особым не выделялся. Правда, самомнение у него о себе было высоким.

Однажды после одного из приемов в посольстве мой сокурсник по академии пригласил к себе на чашку чая.

Был он помощником военного атташе и жил в одном доме с Поляковым. Наши жены были еще в Союзе, ожидали, когда спадет жара в тропиках. Поляков, увидев нас, напросился в компанию. Был он весел, оживлен, много шутил, рассказывал анекдоты. Мы хорошо выпили, полковник под конец нашей импровизированной вечеринки принес из своей половины дома какой-то особый, по его словам, дорогой заморский напиток. Выпили и его, не заметив ничего особенного. Полковник явно поплыл, и Василий, его зам, попробовал отправить его спать. Но тот отказался и даже обиделся на него. Я, поняв, что уже пора и честь знать, стал собираться домой. Тогда Поляков предложил последний бокал на дорожку. Мы встали, а полковник начал говорить тост. Он говорил долго, путано, я уловил только то, что он желает нам всем, и себе, конечно, долго и счастливо жить. Внезапно он остановился, повернул лицо ко мне, его глаза были навыкате и излучали дикую злобу. Он выплеснул содержимое своего стакана мне в лицо. Я остолбенел и моментально протрезвел. В голове проскочила мысль дать ему в челюсть, но рассудок не позволил этого сделать. Я с ненавистью, но и с любопытством смотрел в его глаза. И здесь произошло неожиданное: полковник обмяк, в глазах злоба и ненависть уступили место животному страху, он опустился на колени и стал умолять о прощении. Я, буркнув, что на пьяных не обижаются, уехал домой.

На следующий день я зашел к Василию и спросил его, что он думает о поступке своего шефа. Василий был в недоумении и растерянности, совершенно не понимал этого поступка. После моего отъезда Поляков, по его словам, сразу же ушел к себе и на работу до сих пор не приехал. Я же рассудил так, что полковник дико боится и ненавидит КГБ, зная, что я из КГБ, он решил отыграться на мне, выплеснув эту злобу на меня.

Зайдя к офицеру контрразведки, я поинтересовался его мнением о Полякове. Тот ответил, что это очень осторожный человек, к нам относится резко отрицательно, но подозрительных моментов в его поведении не отмечалось.

Через несколько дней я встретил Полякова в посольстве. Он был любезен, о случившемся не напоминал. И я сделал вид, что простил его и ничего не помню, но в душе где-то глубоко копошился червь сомнения: что-то здесь не так, уж слишком он боится КГБ и, видимо, считает, что я приглядываюсь к нему, слежу за ним.

Позднее эпизод этот забылся, полковник уехал в Союз, и я потерял его из виду. И вот только в 1987 году он всплыл вновь. Видимо, еще в те времена Поляков сотрудничал с противником и поэтому так ненавидел КГБ. Ему казалось, что все сотрудники этой организации только и заняты слежкой за ним. Ну такова уж жизнь скрытого врага, он все время ждет разоблачения.

Поляков работал в США, где, видимо, и был завербован ЦРУ. Затем он был военным атташе в Бирме, Индии, долго работал в центральном аппарате Министерства обороны. Это был хитрый, коварный и опытный враг, гораздо умнее и изощреннее любимца американцев и англичан Пеньковского. Но есть на Руси пословица — как веревочка ни вьется, а конец приходит. Пришел конец и Полякову. В отношении этого человека в КГБ были определенные подозрения, но потребовались годы, чтобы они подтвердились. Суд поставил точку в этом деле.

Работая в Японии, я, помимо решения различных проблем, как должен помнить читатель, отвечал за безопасность деятельности всей резидентуры и каждого ее работника.

К нам в Токио прибыл молодой, начинающий разведчик Левченко. Прикрыт он был должностью журналиста. Левченко активно включился в работу коллектива, изучал обстановку в стране и в столице, знакомился с городом, заводил связи. Он часто заходил ко мне в кабинет, советовался, как действовать в том или ином случае для обеспечения своей безопасности, как изучать своих новых знакомых. У нас сложились нормальные рабочие отношения. Видно было, что человек стремится выполнить поставленные перед ним задачи.

Однако я чувствовал, что у него не складываются отношения со своим непосредственным руководителем. Тот, по сути дела, третировал его, допекал мелкими придирками, не оказывая практической помощи в работе. И это в конечном итоге сказалось на морально-психическом состоянии Левченко, хотя последний и скрывал это.

Как-то однажды, когда Левченко зашел в очередной раз ко мне посоветоваться по работе, я обратил внимание на его трясущиеся руки. Я прямо спросил его, не злоупотребляет ли он спиртным. Будущий перебежчик смущенно стал отрицать наличие такого греха за собой, хотя и неубедительно.

Вскоре я уехал из Японии, закончив свою командировку, а через несколько месяцев появилось сообщение, что Левченко сбежал из Японии, перешел на сторону противника. Среди разведчиков-японистов ходили слухи, что руководитель Левченко, также выехавший из Японии до этого позорного случая, написал ему в Токио разгромное письмо, обвиняя в бездеятельности и угрожая тем, что не возьмет его на работу в отдел. Видимо, тот, будучи слабым по характеру человеком, совсем сломался и не нашел ничего лучшего, кроме как изменить Родине. Это яркий пример того, что человек взялся не за свое дело, переоценил свои силы и характер и, не справившись с проблемами, попытался искать лучшей доли у врагов своего Отечества, пошел на личный позор и нанес ущерб своей стране.

В Токио, еще до моего выезда из Японии, произошел такой случай. Один наш разведчик, немолодой человек, участник Великой Отечественной войны, работавший в торгпредстве, запутался в своих делах и в разведывательных проблемах. Японцы, присмотревшись к нему внимательно, нагло подошли к нему во время одной его операции и предложили сотрудничать с местной контрразведкой. И этот человек был настолько поражен внезапностью и тем, что японцам, видимо, многое известно о его деятельности в стране, что не нашел в себе сил дать резкий отпор противнику и согласился. Но через несколько дней, осознав всю глубину своего падения, он пришел в резидентуру и обо всем откровенно рассказал. Нам пришлось срочно, но так, чтобы об этом не знали японцы, вывезти его домой. Местные контрразведчики еще несколько дней ждали его появления у себя, но затем поняли, что дело их лопнуло.

Я не хочу называть имени этого человека, так как он до конца испил чашу позора, все осознал и попытался исправить нанесенный своими действиями вред своей стране.

Хотел бы привести еще один свежий пример навязывания нам сомнительных героев Отечества. 19 марта 1997 года на телевидении по программе РТР «Россияне» в 19.40 был показан фильм о работе советского разведчика, журналиста и писателя Константина Преображенского в Японии. Автор и режиссер фильма С. Пинигин. Казалось бы, главная российская программа телевидения должна показывать нам что-нибудь достойное, с учетом нашего сложного времени. А россиянам навязчиво демонстрировали пародию на работу разведки.

На экране появился герой фильма, он целится из пистолета в зрителя и хитро улыбается. Затем «герой» открыл рот, и мы услышали какое-то спешное бормотание. Преображенский поведал нам, что он разведчик, был послан в Японию работать против китайцев. Он познакомился с китайцем, стал его изучать, но японская контрразведка обнаружила эти его устремления. Китаец и Преображенский были высланы из страны. Затем наш «герой» пустился в откровения. Оказывается, он не любит разведку и не хочет заниматься этой грязной работой. Он, видите ли, журналист. А вывод из всего наговоренного с экрана Преображенским один: России сейчас не нужна разведка.

Мне трудно не согласиться с этим разведчиком — России действительно не нужна такая разведка, как ее понимал и действовал Преображенский. И не нужны ей такие разведчики, как герой фильма. Руководство разведки потому своевременно и уволило его из службы.

С Преображенским, пожалуй, все ясно. А вот что хотел сказать своим фильмом автор и режиссер Пинигин? Вывод напрашивается сам собой: автор занялся непорядочным делом — дискредитацией разведки. А зачем это российскому телевидению, для меня не понятно. Видимо, был такой «заказ». Кому-то очень надо, чтобы российская разведка выглядела убогой, никому не нужной. История показывает нам, что ни один предатель, когда бы это ни произошло — в древние времена или сейчас, не был счастлив в своей жизни на чужбине после совершения этого отвратительного поступка.

Наши мудрые предки об этом пороке человека писали так:

«Предателей презирают даже те, кому они сослужили службу» — Тацит (римский историк, писатель).

«Есть преступление, которое не искупается, — это измена родине» — П. Буаст (французский философ. 1765–1824).

«Тот, кто не любит свою страну, ничего любить не может» — Д. Байрон (английский поэт. 1788–1824).

«Предатели предают прежде всего себя самих» — Плутарх (древнегреческий писатель, историк).

«Для измены родине нужна чрезвычайная низость души» — Н. Чернышевский (русский мыслитель, писатель, ученый. 1828–1889).

А какой горький, с привкусом полыни, хлеб предателей. Их хозяева, наши вчерашние противники, сегодняшние партнеры из ЦРУ и СИС, заставляют их отрабатывать сребреники Иуды.

Бывший военный разведчик, бывший офицер Советской Армии, по призванию предатель Резун нагло лжет на свою бывшую Родину. Он, желая превзойти Геббельса, действовавшего по принципу — чем ложь невероятнее, тем она выглядит правдоподобнее, утверждает, что не

Германия напала на Советский Союз, а, оказывается, Сталин собирался напасть на Германию. Но Гитлер упредил Сталина. Доводы? Пожалуйста — огромные склады обмундирования, сапоги и валенки на нашей западной границе. С трудом представляю себе бравого Резуна в валенках-катанках, штурмующего весенний Берлин. Но зачем в Европе валенки — не понимаю.

Некоторые западные историки, да и примкнувшие к ним историки с Востока, искали «изюминку» в бреднях предателя, но тщетно, — не нашли. И не могли найти, так как это сказки иуды.

А бывший чекист, бывший офицер КГБ Гордиевский публикует огромный «труд» — «История КГБ от Ленина до Горбачева». К сожалению, он не включил в «свою историю достойный труд» демократически настроенного Бакатина по развалу этого страшного для Запада «чудовища». Хозяева Гордиевского, видимо, и сейчас вздрагивают при слове КГБ. Эта «история» полна вымысла, наветов и густой черной лжи. Она составлена «во многом благодаря уникальной информации» иуды, сбежавшего в свое время на Запад. И вся «уникальность этого труда» заключается в том, что Гордиевский не мог знать тысячной доли того, что там пытается «изложить». Но услужливые хозяева дали ему все, что надо было там написать. А правдоборец Калугин мелко льстит «историку» Гордиевскому, заявляя о его опусе: «…более основательного и достоверного исследования о советской разведке никем и нигде пока не опубликовано». Он, Калугин, явно дает понять, что уж ему-то придется написать еще более основательнее, еще достовернее, чем предыдущий иуда. Ну, если «историк» Гордиевский написал все очень «достоверно», то «труд» Калугина, видимо, будет сама «правда, и только правда». Должен же он общеголять своего собрата по предательству.

Кстати сказать, как странно переплелись судьбы скандально известного бывшего генерала КГБ Калугина и предателя Гордиевского. В свое время руководство внешней разведки Союза отметило, что происходит утечка секретной информации в резидентуре КГБ в Лондоне. Подозрение пало на Гордиевского, и он под благовидным предлогом был отозван в краткосрочную командировку в Москву.

Шустрый контрразведчик Калугин, находившийся тогда в зените своей дутой славы, убедил высшее руководство в том, что сможет самостоятельно разоблачить Гордиевского. И ему доверили это дело. Предатель, тем временем прибыв в Москву, сразу понял, что находится под подозрением. Он тут же дал англичанам сигнал тревоги.

По предложению Калугина Гордиевского направили «отдохнуть от трудов праведных» за границей в подмосковный санаторий КГБ, надеясь там обеспечить постоянный контроль за ним. Но предатель с помощью английских хозяев благополучно исчез из санатория и был тайно вывезен из Советского Союза.

Все знавшие о прибытии Гордиевского в Москву были потрясены этой наглой операцией английских спецслужб. Нашлись в таком случае и «крайние», а Калугин за свой «промах» отделался только легким испугом. Я не могу сказать, что это был умышленный «промах» нашего опытного контрразведчика. Но факт есть факт — предатель, сумев обвести вокруг пальца своего «опекуна», спокойно вернулся на берега столь милого ему Туманного Альбиона.

Позднее, когда спецслужбы США и Англии подготовили капитальный труд, «разоблачающий козни коварного КГБ» за время от Ленина до Горбачева, и издали его, как я выше уже говорил, за подписями Гордиевского и другого автора, Калугин написал похвальный отзыв этому опусу. Правда, на «более основательное и достоверное исследование о советской разведке» самого Калугина, изданное в США, предатель Гордиевский пока не решился писать отзыва. Он явно ждет очередную книгу отставного генерала.

Калугин, будучи, по мнению некоторых руководителей разведки, одним из «лучших специалистов» в работе против главного противника (США — Англия), лично занимался вербовкой сотрудников ЦРУ США за границей. О его такой работе в Индии против американцев я выше уже упоминал. Все его усилия в этой области, по-видимому, были пустыми хлопотами, то есть безрезультатными.

По всей вероятности, в благодарность за все выше перечисленные «заслуги» перед Западом американцы благосклонно позволили Калугину, вслед за Коротичем — еще одним запасным демократом, переселиться в Америку. Ему уже дали вид на жительство в стране, что означает, что Калугин может проживать и «плодотворно» писать о КГБ. Ну а если его «труды» не оправдают надежд его новых «работодателей», его спокойно могут выслать из США за ненадобностью.

Сейчас некоторые предатели нашей Родины спокойно путешествуют по европейским странам, дают интервью журналистам. Раньше они боялись это делать, забивались в глухие места и тряслись от страха за содеянное, находя спасение в спиртном. Подписку, которую они давали, никто не отменял, а значит, приговор, который они сами себе вынесли, остается в силе. Сейчас стало им вольготнее.

Какое-то время назад одна общественная организация Германии пригласила бывшего председателя КГБ СССР и руководителя разведки Леонида Шебаршина на встречу. Когда Шебаршин узнал, что на этой встрече будет присутствовать предатель Гордиевский, он отказался выйти в зал. Шебаршин согласился подняться на трибуну перед аудиторией только после того, как из зала будет удален предатель. Я полностью одобряю поступок Леонида Шебаршина, уважающего свое Отечество и себя.

Но вот другой пример. В начале 1998 года одна из программ российскою телевидения показала странное шоу-телемост Лондон — Москва. На одном конце этого моста находилась группа наших граждан, объединенных программой «Российский национальный интерес». А на другом конце — в Лондоне — заурядный предатель Родины Резун. Бывший капитан Советской Армии, бывший военный разведчик Резун в 1974 году сбежал в Англию в поисках более сладкой и сытой жизни. Однако этот несостоявший-ся военный разведчик проявил «талант» к написанию книг. Пишет он в основном о военной разведке, о Советской Армии, о Великой Отечественной войне. Предатель избрал себе литературный псевдоним Суворов. Ну как же иначе привлечь к себе внимание русского читателя? Можно бы было подписывать свои книги так — «Выдумки обыкновенного предателя Родины». Это броско, ново и коммерчески выгодно. Но уж очень позорно, стыдно перед своим народом. Вот и решился изменник обозвать себя славной русской фамилией.

Наш читатель не избалован информацией о разведке, о фактах военной службы, некоторыми историческими подробностями минувшей тяжелой войны. И поскольку сейчас у нас в России можно печатать все, лишь бы был спрос и материальная выгода, вот и стал падкий на сенсации народец покупать книги Резуна, надеясь найти там правду про наши сложные и тяжелые годы или что-нибудь «жареное», обличительное. Сейчас этот интерес упал. Все увидели, что в книгах иуды — ложь и вымысел.

Телемост этот Лондон — Москва транслировался два дня и привлек к себе внимание части российских зрителей. Еще бы, впервые на экране можно было видеть живого и невредимого, пышущего благополучием, лоснящегося от счастья и безнаказанности предателя. А подготовлен этот изменник к беседе был хорошо. Не зря английские хозяева иуды едят свой хлеб с маслом.

Наша же сторона, к великому сожалению, была просто не готова к открытой и откровенной беседе с изменником Родины. Вот и получилась очередная реклама «героя Запада», подонка и отступника, клеветника на Отечество.

Ничуть не удивлюсь, если телевизионная программа «Российский национальный интерес» подготовит нам очередной телемост, к примеру Вашингтон — Москва. На этот раз на том конце моста, почти уверен, может появиться Калугин. Думаю, что американцы подготовят этого бывшего генерала не хуже англичан, показавших Резуна, ведь последний только бывший капитан, а тут будет настоящий генерал с хорошо подвешенным языком и опытом «правдоборца», приобретенным в России.

Между тем в начале 1998 года у нас вышла в свет книга бывшего военного разведчика Виталия Никольского под названием «Аквариум-2». Автор правдиво рассказывает о том, что видел и пережил на своем военном веку. Перед читателем предстает совсем другое Главное разведывательное управление (ГРУ), чем в скандально известной книге предателя Резуна «Аквариум». Виталий Никольский в своей книге спокойно и со знанием дела разоблачает выдумки и голую ложь Резуна, наполнившие через край его книги «Ледокол», «Аквариум», «Освободитель» и другие. Любознательный же читатель, любящий Россию, сможет сам убедиться, где правда, а где ложь, прочитав книгу Никольского.

Одним словом, хочется сказать: «Нет, господа хорошие, как бы вы ни старались, не получится героев из предателей. Народ знает цену всем этим пеньковским, гордиевским, шевченкам, резунам, Поляковым, и цену эту он им никогда и ни за что не изменит.

Настоящие герои России — люди обычные, скромные, не кичащиеся своими заслугами перед Отечеством, в это смутное время, ни изменив принятой раз присяге, продолжают служить России, — прошу не отождествлять это с нынешними правителями, — пытаются поднять ее с колен, помогают ей снова занять свое достойное место в мире. Все они — братья и сестры по бывшему СССР: русские — татары, русские — грузины, русские — армяне, русские — осетины, русские — абхазы, русские — казахи, русские — евреи и конечно же братья славяне — помнят свое огромное Отечество и надеются, что придет срок — будут они все вместе. И уж конечно же никогда не забудут истинных героев, в том числе и разведчиков, которые делали все, чтобы была на Земле наша Родина — СССР — Россия».

Я уже говорил, что в наше время, смутное и тревожное, вселяющее в души людей неуверенность, тревогу и переживания за близких, ушли куда-то в далекое прошлое теплота человеческого общения, чувство локтя товарища, коллективизм, чувство уверенности в завтрашнем дне и вообще в надежности своего бытия. Появились новые ощущения, новые словесные выражения — тусовка, потолкаться на презентации, на халяву махнуть пару стаканчиков заморского пойла и др.

Многие сейчас только изображают полную, бурную и счастливую жизнь, но не ощущают ее. Иначе чем объяснить иногда появляющуюся во взгляде людей какую-то тоску, даже испуг, а в поведении — неуверенность и страх. Наши «новые русские» также не ощущают, как мне кажется, несмотря на огромные состояния, обладателями которых они стали в одночасье, полноты жизни и уверенности в себе и своем будущем. А работают они на себя, на своих детей.

Мы как-то стали более отдалены друг от друга. Повседневные заботы о хлебе насущном, мелочная и серьезная суета, тревоги о будущем заполняют наши сердца, заставляют уединяться, отбирают много времени и энергии. А на голубом экране нам показывают западные боевики со стрельбой, погонями, убийствами мужчин, женщин и даже детей. И всюду — кровь и смерть. Как будто в жизни этого мало? Или — безумное лихое веселье под бормотание, улюлюкание заморских безголосых певцов, какофония диких звуков вместо музыки и дикие африканские пляски в исполнении белых в цивильных европейских одеждах и без них. Новости тоже кровожадны — похищения, убийства, заложники, пожары, аварии, чрезвычайные происшествия. И вруны-краснобаи: у нас дома все хорошо, везде стабилизация, а вот завтра, ну, в крайнем случае, через год нам всем выплатят зарплату или пенсию — и все будет о'кей, как в Америке. Только ждите и веселитесь. Правда, изредка есть и трезвые призывы — работайте, но не говорят где. Заводы и предприятия между тем стоят. Больницы и школы закрываются. И все не наступает это обещанное счастливое завтра, а жить становится все труднее и безрадостнее.

Ждали коммунизма — не пришел. Видимо, не те люди нами рулили. Теперь ждем светлого капитализма. Тоже что-то не торопится. Не оттуда, наверное, ждем или идем не по той дороге. Или опять нами правят не те люди? А мы их выбирали. Сейчас все чаще сам спрашиваешь себя — почему произошла эта историческая трагедия именно в нашей стране? И я согласен с мнением Николая Леонова, высказанным в книге «Лихолетье», что есть одна общая причина, которая может вобрать в себя все иные, которая задушила нас. Этой причиной была и есть — ложь. Ложь убила наши души. Она живет и в других обществах, у других народов, но там она дремлет, как туберкулезная палочка в здоровом организме. У нас же ложь нашла очень питательную среду в виде доверчивого населения с крайне низким уровнем гражданского сознания. Ложь пожаром охватила нашу общественную жизнь, стала почти неотъемлемой частью национального сознания. Она стала основной формой общения между лидерами и народом.

Насаждая феодально-бюрократическую систему, нас обманывали, убеждая, что это социализм. Социалистическая революция в России была самой масштабной, самой глубокой и влиятельной из всех ранее предпринимавшихся человечеством попыток создания справедливого общества. Она оказалась порочной. Но не потому, что порочна сама идея, а потому, что она была извращена теми, кому народ позволил узурпировать над собой власть. Нам подавали зауряднейшую личность как «выдающегося руководителя партии и государства», бедность выдавали за процветание. Потом стали называть развал огромного государства как путь к возрождению России. Распад общества, расцвет преступности, всеобщую корумпированность представляют как демократию. Нас отучили видеть вещи такими, какие они есть. Повинны в создании липкой паутины лжи только те, кто одержим особой страстью — властолюбием, и те, кто из корысти помогает им ткать эту паутину, — отмечает Леонов.

Мы только тогда научимся противостоять лжи, когда будем трезво, критически относиться к претендентам на роль наших вождей и будем судить их только по их делам, по результатам их деятельности, а не по обещаниям и посулам. Это и будет наш шаг к гражданскому выздоровлению. В противном случае мы еще долго будем слышать из уст наших правителей — хотели как лучше, а получилось как всегда.

Другой наш бич — пьянство. Можно и нужно ругать этот порок, бороться с ним. Но надо делать это с умом, а не вырубать прекрасные виноградные лозы. При чем здесь растения, такие волшебные и благодарные за тяжелый труд виноградаря? Пьяница в доме — это беда для всей семьи. А если этот порок на самом высоком уровне — несчастье для всей страны, позор всему умному нашему народу.

Еще одна очень важная проблема — взаимоотношение с внешним миром. Опыт развития России, да и всего мирового сообщества, подтвердил ту истину, что у любого государства не может быть ни вечных друзей, ни постоянных врагов, есть лишь интересы, которые с течением времени меняются. Эти интересы и должна защищать разведка своими специфическими средствами. Защищать интересы России означает для разведки добывать информацию: о секретных планах других государств в отношении России и о связанных с этими планами военных и политических приготовлениях; о состоянии тех отраслей науки и техники, которые могут резко изменить в одну сторону установившийся военно-стратегический паритет; о работе спецслужб других государств против государственных учреждений России за рубежом и против сотрудников этих учреждений, располагающих важными секретами.

Соответствует ли интересам США возрождение сильной и независимой России, природные богатства и высокий военный, научный и технический потенциал которой теоретически могут обеспечить ей статус супердержавы? Очевидно, не соответствует. Можно без труда высказать предположение, что в ближайший период США будут активизировать свою разведывательную работу на территории России. Круг интересов США по отношению к России и бывшим союзным республикам будет расширяться, о чем свидетельствуют постоянные высказывания официальных лиц США. Но воспринимать все это следует спокойно и трезво, как историческую данность и самим вести разведку и проводить защитные контрразведывательные мероприятия.

Российская федеральная служба контрразведки сообщает нам, что каждый год она выявляет шпионов больше, чем в прошлом году. ФСК считает, что после ликвидации в 1991 году КГБ у ведущих разведывательных служб мира появилась возможность почти без помех действовать в России, создавая по всему государству и во всех его политических структурах шпионские группы.

Можно добавить, что сегодня над нашей территорией круглосуточно ведут космическую разведку около 50 спутников-шпионов. Самолеты-разведчики стран НАТО регулярно курсируют вдоль наших границ. Иностранные корабли радиотехнической разведки, закамуфлированные под рыболовные траулеры и научные суда, нарушают наши территориальные воды. Сеть наземных станций радиоперехвата ныне усилилась за счет стран — бывших союзников по Варшавскому Договору. Это, видимо, их своеобразный «взнос» для будущего вступления в НАТО. Но как полагают в ЦРУ, ни один спутник не может ощутить настроение людей на рынке, обстановку в столице иностранного государства, кризисную ситуацию в каком-либо регионе, причины этой ситуации. Американцы считают, что главный добытчик информации — это человек, завербованный ими агент. И чем выше его служебный ранг, тем эффективней решается разведывательная задача. Это аксиома для любой разведки.

Путешествуя по миру, общаясь с разными людьми, в частности, с американцами, я часто слышал от них откровения, что они завидуют нашему чисто русскому чувству коллективизма, товарищества, взаимопомощи, дружбы. Да, американцы — индивидуалисты, они полагаются только на себя, рассчитывают только на свои силы. Своих детей они с детства, как правило, воспитывают в спартанском духе, приучают к самостоятельности, к жестокой борьбе за выживание, за место под солнцем. У нас с детьми все наоборот — мы пестуем, балуем, защищаем их от всяких мелочных хлопот и забот. Видимо, нужно искать золотую середину в воспитании молодежи. А вот в отношении нашего чувства товарищества они во многом правы. И, к сожалению, надо признать, что сейчас в нашем обществе идет выкорчевывание этого благородного качества россиянина. Поэтому приятно осознавать, что еще не все кануло в Лету, ушло в невозвратное прошлое, еще сохранилось в нас тепло человеческих отношений, прелесть дружеского душевного общения. И какой наступает подъем, когда твой верный, надежный, а проще — порядочный, уважаемый тобой человек вдруг однажды позвонит и скажет: «А не встретиться ли нам за рюмкой чая и вместе посидеть вечерок, вспомнить прошедшие дни, когда мы были молодыми, когда трудились не брюха собственного ради, а на пользу Отечества?»

И ведь летишь на эту встречу, окрыленный теплыми воспоминаниями, садишься в мягкое кресло, а иногда и на жесткий стул на кухне — и потекла задушевная беседа о пережитом, о сегодняшней жизни, о будущем. И чувствуешь, как успокаивается душа. Ты снова живешь… Приятно видеть старые знакомые лица, грустные или веселые, лукавые или смеющиеся глаза друзей и вспоминать. И время летит незаметно, и сердце избавляется и очищается от черствости, от боли, от приобретенных за последнее время ран и пороков.

И все же одно тревожит, не дает покоя:

«Куда теперь идет наша Родина? Есть ли будущее у России?..»

Ответов пока нет. И не видно сегодня сил, способных возглавить действительное возрождение страны и русского, российского народа. А жаль…

Эта книга адресована в первую очередь нашей молодежи, тем, кому еще предстоит нелегкий выбор будущей профессии, а также молодым разведчикам, уже сделавшим свой выбор. Что получится в жизни из молодого человека в конечном итоге, зависит, помимо огромного множества различных объективных и субъективных факторов, от состояния его внутреннего мира. А также от его твердого желания добиться своей цели в нашей сложной действительности. Я хотел показать, что профессия разведчик — это нелегкая, сложная, кропотливая работа, включая и работу над самим собой.

Возможно, в некоторых местах мои рассуждения похожи на лекцию, но это необходимо, как мне кажется, для понимания сути профессии.

В разведывательной деятельности очень много рутины, даже канцелярской работы. Так, по крайней мере, было, когда я служил в нашей внешней разведке. Заведение, подшивка и ведение дела оперативной разработки, наблюдательного дела, личного дела на агента или разработки — возможного будущего агента разведки. Написание отчетов о встречах, составление справок, анализ поведения источника при личных контактах, первичная обработка полученной информации и т. д. И все это занимает массу времени и требует напряженного неформального труда.

Но есть, безусловно, и романтика, особенно в оперативной деятельности. Есть риск, и немалый. Есть большое нервное напряжение. Вся работа разведчика за рубежом — сплошное нервное стрессовое состояние.

Я решился раскрыться перед нашим читателем в том, что был разведчиком, потому что ЦРУ США, СИС Англии и, возможно, другие спецслужбы знали или подозревали о моей принадлежности к советской внешней разведке. И произошло это не из-за моих провалов в работе, а из-за предательств. Были предатели среди нас, которые тоже работали в разведке и по различным причинам, чаще всего мелочным, меркантильным перешли на сторону противника, предавали и продавали свое Отечество, предавали нас — своих коллег.

Я обсудил намерение написать книгу о своей работе в разведке со старшими товарищами и друзьями по профессии. Благословил меня на эту необычную работу Леонид Владимирович Шебаршин (с 1989 по 1991 год он руководил нашей внешней разведкой). Беседовал я о будущей книге и с Юрием Ивановичем Дроздовым (до конца 1991 года он был начальником нелегальной разведки). Выяснил мнение о своей идее у Дмитрия Александровича Ерохина (он был резидентом КГБ в Индии и Японии, руководил отделом). Эти три человека и сегодня пользуются большим и заслуженным авторитетом среди наших разведчиков.

Все мои друзья, а также бывшие руководители поддержали идею написания книги воспоминаний, и я взялся за перо. Эта поддержка и эмоциональный душевный настрой сделали свое дело — книга написана. Я не пользовался никакими закрытыми материалами своей службы. Основные источники книги — беседы с героями моих воспоминаний и память. Я писал, а жена печатала на машинке мою рукопись, в надежде на хорошего редактора, понимающего толк в наших делах.

За последнее время появились на нашем книжном рынке воспоминания отечественных разведчиков и контрразведчиков: Владимира Крючкова, Леонида Шебаршина, Вадима Кирпиченко, Юрия Дроздова, Николая Леонова, Вячеслава Широнина и других. Наш читатель должен знать, что действовала и действует отечественная разведка всегда с огромной пользой для Отечества. Не зря государство расходует большие средства на содержание этой организации.

Все перечисленные выше авторы воспоминаний были в свое время в составе высшего руководства разведки или контрразведки. Они делятся с читателем своим мнением об этой организации и ее деятельности, как говорится, со своей высокой колокольни. Мне же хотелось показать работу разведки с позиции рядового исполнителя решений, принимаемых наверху. Некоторые подробности и детали, упомянутые в работах выше перечисленных товарищей, я использовал в своей книге с их благословения, за что и говорю им огромное спасибо.

На своем примере я постарался осветить многогранную работу разведчика за рубежом. Показывал и свою оперативную деятельность — вербовку иностранца, осуществление связи с агентом, выявление за собой наружного наблюдения со стороны контрразведки и т. д. Отдельной главой показал работу нашей разведки в Афганистане во время боевых действий.

Описывая свою деятельность разведчика, я пытался показать читателю все, с чем я был связан, что меня окружало, — жизнь простых людей, природу тех мест, где шла моя разведывательная служба.

Читателю уже известно, что мне довелось работать как в политической, так и в нелегальной разведке, и я коротко постарался дать представление о разнице между этими разведками.

Словом, основная мысль книги: разведка ведется простыми людьми — гражданами нашей страны, совершающими геройские, мужественные поступки не ради славы, а для защиты Отечества. Я называю в своей книге и несколько реальных фамилий наших разведчиков, которые также стали широко известны противнику по причине предательства. Других фамилий я не называю. Время для этого еще, по понятным причинам, не пришло. Эти люди в строю. Каких-либо фактов или примеров работы разведки, могущих нанести ущерб деятельности российской разведке, в книге, естественно, нет.

Кстати сказать, американцы открыто популяризуют среди своих граждан деятельность ЦРУ США. Полагаю, что и наши граждане имеют право знать о работе отечественных разведчиков за рубежом в разумных пределах, чтобы представлять себе, насколько трудна и опасна эта работа. Одно повторю, что российские граждане могут гордиться своими разведчиками.

Было только одно сомнение при написании книги — будут ли эти строки интересны для нашего будущего читателя? Но первые отзывы друзей о написанном воодушевили на завершение начатого дела. Мои товарищи по возможности помогали мне в сборе материалов. Мы смогли получить подтверждение о работе Александра Ефимовича Фрадкина в рядах советской военной разведки в довоенный период. Использовал я и воспоминания Николая Григорьевича Ляхтерова о жизни и работе в военной разведке. Беседовал я о своей книге с Александром Мачехиным, Иваном Читалиным и другими товарищами и коллегами. И им большое спасибо за помощь.

В конце 1991 года из разведки ушли многие профессионалы, такие, как Шебаршин, Дроздов, Леонов и ряд других опытных специалистов своего дела. Естественно, это была большая потеря. На место Шебаршина пришел академик, ученый-востоковед Евгений Максимович Примаков. Многие сотрудники разведки восприняли это назначение настороженно. Однако эти опасения, слава Богу, были напрасны. Примаков оказался именно тем человеком, который не дал разрушить многим желающим сложный и тонкий механизм разведывательной организации. Позднее Примаков перешел на работу в МИД России. И там он оказался, как показало время, на месте. Ценой больших усилий ему удается исправлять многие ошибки, просчеты, а может быть, даже намеренные действия, направленные на разрушение нашей державы, своих предшественников. Взять хотя бы Шеварднадзе. Вот как характеризует его американский коллега — госсекретарь Бейкер в своих мемуарах.

«Советский министр иностранных дел Шеварднадзе, — пишет он, — не мог ни в чем отказать американцам. Так было с объединением Германии, с принятием совместного заявления по Ираку в 1990 году (агрессия против этой страны — «Буря в пустыне»). Зная слабости министра, западные партнеры грамотно подталкивали его к нужным Америке решениям».

Россия не получила никаких политических и экономических дивидендов от роспуска Варшавского Договора и вывода войск из Германии. Американцам отдали часть акватории Берингова моря с шельфом, хотя в СССР против этого возражали буквально все — военные, рыбаки, геологи… (журнал «Профиль», № 27 от 21 июля 1997 г.).

При Козыреве Россия утеряла почти все рычаги влияния на международную политику, ушла с мировых рынков оружия и, забыв о своих собственных интересах, практически во всем соглашалась с Вашингтоном. В своих мемуарах бывшие госсекретари США Шульц и Бейкер откровенно признаются, что сначала Шеварднадзе, а затем Козырев складывали к их ногам «один подарок за другим». А попросту говоря, поступались глобальными интересами России, потворствуя выгоде и пользе Америки.

Новый министр Примаков заговорил о «диверсификации внешнеполитических связей России», о «многополярном мире». Он позаботился о создании противовеса западному влиянию через сотрудничество в рамках СНГ и со странами Востока: Китаем, Индией, Ираном. Следует признать, что человека, который мог бы сравниться с Примаковым по профессионализму, сегодня в России нет.

Много сделал Евгений Примаков и в урегулировании отношений Россия — НАТО. Министр с самого начала поставил НАТО условие: договор с Россией должен иметь обязывающий, а не декларативный характер и предусматривать отказ от размещения на территории новых членов ядерного оружия. И эти условия были выполнены. Запад пошел на серьезные уступки и даже согласился на создание совместного постоянного совета НАТО, через который будут идти консультации с Россией.

России сейчас остро нужны люди, закаленные в политических боях.

Примакова на должности директора службы внешней разведки заменил Вячеслав Трубников, являющийся, как и Леонид Шебаршин, профессионалом своего дела. Он прошел весь путь от рядового сотрудника до руководителя разведки. Хочется надеяться, что разведка в России будет укрепляться, что на смену ветеранам будут приходить люди молодые, профессионально и морально сильные. И самое главное — преданные своему делу и родному Отечеству.

Как говорят: «Восток — дело тонкое». Мне в полной мере довелось постигнуть эту народную истину. Бирма и Индия, Малайзия и Япония, Афганистан — все эти страны, такие разные, сильные и слабые, богатые и бедные, объединяло одно: все это Азия с ее неповторимым колоритом.

Сопряков Вадим Николаевич — капитан первого ранга в отставке. Служба в КГБ СССР с 1952 по декабрь 1991 года.

В 1956 году окончил Ленинградское пограничное высшее военно-морское училище. Служил на Черном и Балтийских морях.

В разведке с 1959 года. В 1962 году окончил Военно-дипломатическую академию Советской Армии.

1963–1967 годы — работа в Бирме.

1968–1971 годы — работа в Индии.

1971–1973 годы — резидент КГБ в Малайзии.

1975–1977 годы — заместитель резидента КГБ в Японии.

1977–1987 годы — Управление «С» ЛГУ КГБ (нелегальная разведка).

1981–1982 годы — работа в Афганистане, руководство отрядом «Каскад».

1987–1991 годы — Учебный центр КГБ СССР. Поездки в Афганистан, Ливию, на Кубу. Работа с разведчиками Венгрии, Чехословакии, Болгарии и ряда других стран.

Большая часть этого интервью опубликована в «Комсомольской правде», № 77 от 25 — 30 апреля 1997 года.