Роль этого вулкана в моей жизни столь же неординарна, как и он сам. Достаточно сказать, что он стоит первым в моем послужном списке. В те далекие времена я жил в Африке и вулканы меня ничуть не интересовали. Просто я любил горные восхождения, и в тот сентябрьский день 1947 года у меня выдалось несколько свободных часов. Было ясно, что за один день я сумею взобраться лишь на Ньирагонго — ближе в округе другой вершины не было.

Вторично я попал туда годом позже, успев за этот срок «заболеть» вулканологией. Моей целью на сей раз было не восхождение (кстати, не представляющее особого интереса), а попытка спуска в еще никем не обследованный кратер Ньирагонго.

Там, на дне колоссального колодца, я открыл озеро кипящей лавы, тогда оно было единственным известным в мире. Пробудившаяся страсть к вулканологии дополнилась страстью к Ньирагонго: ступить на брега увиденного озера сделалось делом чести, тем более что затея представлялась отнюдь не легкой. К естественным препятствиям — отвесному спуску по непрочной нижней стенке среди густых облаков серных газов, не говоря об адском дыхании лавы, — добавлялись препятствия искусственные. Даже благожелательно настроенное начальство обычно не расположено покровительствовать подобным начинаниям, а то, с которым пришлось иметь дело мне, просто приняло мой проект

в штыки. Вот почему долгие годы Ньирагонго был для меня «запретным вулканом».

Первым вулканическое происхождение гор Мфумбиро установил Франц Штульман. Было это в 1891 году. Правда, описание их составили еще Спек и Грант в 1861 году, а 14 марта 1876 года Стэнли увидел «три конуса Мфумбиро в направлении вест-норд-вест». Штульман же описывал горную цепь, увиденную им с противоположного берега озера Эдуарда, следующим образом: «Часов около десяти дневальный разбудил меня криком: „Господин, небо горит!“ Радостная мысль промелькнула у меня в мозгу: это вулкан!!! Я вылетел из палатки и чуть было не завопил от счастья, так как объявшее небо зарево явно не было вызвано лесным пожаром. Это мог быть только более мощный очаг. Присутствуя при этом явлении, нельзя было долее сомневаться, что хребет Вирунга состоит из действующих вулканов. Наши проводники подтвердили, что из этой самой горы, Вирунга Виагонго, до которой, по их словам, было 4–6 дней пути, ночами иногда вылетал огонь, а в подземном гуле можно было различить коровье мычание и ружейные выстрелы, принимавшиеся ими за недовольство злых духов».

Три года спустя два немецких путешественника, Адольф фон Гётцен и фон Притвиц, первыми из европейцев не только достигли этого горного кряжа, но и поднялись на один из наиболее активных его вулканов — Ньирагонго.

Экспедицию они начали на берегу Индийского океана и 5 месяцев спустя, 27 мая 1894 года, стали лагерем близ озера Мохасси в Руанде. Внезапно небо на северо-востоке занялось заревом. «Наблюдая эту могучую игру сил природы, — пишет Гётцен, — нельзя было более сомневаться, что горы Вирунга не что иное, как цепь действующих вулканов. Самый западный из конусов, под названием Кирунга Чагонго, находился, судя по всему, в наиболее активной стадии извержения».

Гётцен дал этому вулканическому хребту имя Вирунга (множественное число от Кирунга), сохранившееся за ним и поныне, а Мфумбиро называют теперь восточную его часть.

Десять суток одолевали исследователи отделявшие их от вулкана 90 километров. Каждую ночь наблюдали они красноватое свечение, и их влекло к нему, как ночных мотыльков к свету лампы. Думаю, будет небезынтересно ознакомиться с отрывками из рассказа фон Гётцена о первом восхождении на одну из вершин Вирунга; они дают представление о трудностях покорения гор Центральной Африки в те времена.

«Вулкан полыхает в ночи, как огненный столб. В четверг 7 июня 1894 года, пройдя шесть часов на север, мы достигаем его подножия. Притвица и меня сопровождали восемнадцать лучших носильщиков (по двое на поклажу), капрал, имевший опыт восхождения на Рунзоро с доктором Штульманом, и двое солдат. Проводниками у нас были люди из племени батуа, выделенные вождем их деревни, — невысокого роста парни, вооруженные луками.

Мы перевалили через несколько холмов вулканического происхождения и вышли на совершенно гладкую равнину шириной 5–6 километров. Далее в земле начались трещины. Не очень приятно было идти, постоянно натыкаясь на расселины, борозды и необычного вида складки, образованные охлаждением потоков лавы. Петляющая тропа охотников на слонов вывела нас к подножию горы.

В половине третьего начали медленный подъем. Вместе с сомалийцами мы отослали назад наших мулов, которым идти по изрытой щелями лаве было чересчур сложно. Вскоре мы добрались до зарослей кустарника, напоминавших беспорядочным переплетением стволов и ветвей девственный лес. Скоро мы очутились в кромешной тьме. Тропа вдруг оборвалась, и в тот же миг, воспользовавшись нашим секундным замешательством, проводники как в воду канули.

Мы усердно махали топором и тесаками, шаг за шагом продвигаясь вперед. Вскоре стало ясно, что до темноты нам не удастся достичь впадины, отделявшей конус от вторичного кратера, расположенного гораздо ниже к югу. Пришлось остановиться в этом непроходимом лесу и расчищать места для палаток.

На следующий день мы оставили в лесу носильщиков и палатки, взяв с собой лишь трех аскари. Охотничьи ножи действовали великолепно, хотя и хуже, чём сабли наших солдат. Было на редкость приятно смотреть, как справа и слева падают сраженные нашими ударами ветви и лианы. И все-таки дело шло небыстро, так как довольно часто удар по колючему кусту обрушивал на нас новые гирлянды лиан и ветвей. По счастью, склон был не слишком крут, и мы надеялись выдержать направление.

За 9 часов мы продвинулись примерно на 2 километра.

К полудню вернулись отдохнуть на стоянку. Оттуда мы послали к Керстингу человека с письмом, в котором извещали его о нашем положении, предупредив, что наше отсутствие может затянуться, и просили прислать отряд с запасом воды, продовольствием и козами.

Назавтра мы вновь трудились изо всех сил и прошли пару километров. Растительность еще более густа и спутанна, чем накануне. В довершение ко всему огромные стволы нередко преграждают нам путь. Обходить их становится все сложнее, поскольку крутизна склона увеличивается. Мы сменяемся каждые полчаса, но тем не менее силы наши заметно идут на убыль. Если в ближайшие часы мы не выйдем на открытое пространство, потребуется вызвать из лагеря новых людей, то есть потерять лишний день. А потому — вперед! Перерубив ножами самые толстые ветви вьющихся растений, мы всем весом наваливаемся на спутанную массу, стараясь пригнуть ее к земле или отодвинуть в сторону. Иногда из-под лезвий брызжет едкий, опасный для глаз молочный сок, не говоря уже о том, что нас царапают бесчисленные колючки.

В 2 часа на стоянку прибывает затребованная нами колонна с припасами. Сверх того Керстинг прислал двух новых проводников, якобы хорошо знающих лес. Они удивительно похожи на батуа, но отрицают свою принадлежность к этому племени. Однако, следуя примеру своих предшественников, они при первой же возможности бросаются в сторону и бесследно исчезают в зарослях. Тем не менее в 7 часов мы вновь пускаемся в путь с 12 отборными носильщиками.

Сильно истрескавшаяся почва затрудняет продвижение. К тому же мягкий слой перегноя кончился, и мы идем по лаве. Наконец, в половине десятого мы выбираемся на плато и оказываемся у подножия основного конуса с крутыми, почти оголенными боками. Густые облака скрывают его вершину.

Несколько минут мы отдыхаем, затем начинаем подъем прямо по южному склону конуса, преодолевая участок, заваленный острыми обломками скал. Восхождение усложняется с каждым шагом. Мы вынуждены карабкаться на подлинные крепостные валы из лавы и неисчислимых глыб. Осколки трахитов ранят нам ноги. Мой слуга не обут и вынужден отказаться от подъема. Мы задыхаемся, пульс убыстряется. Каждые 20 минут мне приходится устраивать краткий привал, чтобы перевести дыхание.

Впереди меня карабкается носильщик Мабрук. Вдруг он останавливается и поднимает руку. Кажется, он что-то кричит, но за оглушительным раскатом грома расслышать его слова невозможно. Из последних сил я настигаю его. Открывшееся зрелище заставляет меня отпрянуть.

У наших ног зияет кратер размером с десять Колизеев. Стенка его с нашей стороны почти отвесно уходит вниз. Поначалу арена почти целиком была заполнена облаками и парами, но внезапный порыв ветра разогнал их, и стала видна противоположная сторона кратера. В северной его части мы различаем отверстия двух колодцев, такие ровные и гладкие, как если бы отбыли сделаны человеком. Один из колодцев непрерывно изрыгает клубы пара. С правильными и частыми интервалами из него вырывается рев, похожий и на гром, и на свист; его эхо всякий раз заставляет пятиться моих потрясенных спутников. У нас не было никакого ориентира для визуального определения диаметра кратера, и мы решили обойти его кругом. Я отпустил носильщиков: им было явно неуютно сидеть на корточках на этих острых скалах под холодным ветром. Кроме того, у большинства ноги были изранены, а некоторые были слишком склонны к головокружению, чтобы следовать за нами по узкой кромке кратера. Итак, мы отправились одни в это рискованное путешествие. Слева отвесная стенка кратера, справа крутые скаты горы, казавшиеся нам бездонной пропастью, так как непроницаемые облака постоянно наползали на них. Прошагав часа два, мы сделали почти полный круг.

В пору было и уходить, но оставалось разрешить один вопрос: откуда шел красный свет, чьи отблески мы каждый вечер видели в небе? Я настоял на том, чтобы обойти гору в обратном направлении, на сей раз на несколько сот метров ниже, но неверно оценил дистанцию и наши силы, и нам не довелось в тот день вернуться в лагерь. Ночь застигла нас на горе. Разгулялся пронизывающий ветер, и пришлось позаботиться о ночлеге. Мы разровняли площадку под большим кустом, устроили из него нечто вроде крыши и поставили спереди прикрытие от ветра. Холод заметно усиливался, пошел мелкий дождь. На нас была только легкая одежда, мы не захватили ни одеял, ни согревающих напитков. Надо было развести костер. Оторвав лоскуты от одежды, мы разожгли огонь, но на него поминутно приходилось дуть, потому что зеленые сучья никак не хотели разгораться. Мы дрожали от сырости, пробиравшей до костей. Ветер казался более ледяным, чем зимой в Силезии».

Сегодняшним многочисленным посетителям Ньирагонго трудно представить себе беды, перенесенные Гётценом и его спутниками. Так всегда бывает: «премьера» требует несравненно больших усилий, чем последующие попытки. Кстати, не только в альпинизме.

Сегодня средний ходок менее чем за 3 часа добирается по лесной тропе до седловины между главным конусом и могучим побочным конусом Шахеру. Другая тропинка ведет через Баруту — северный кратер. А от седловины до вершины от силы час ходьбы. В сумме уходит 4 часа там, где землепроходец (исконный, а не нынешний) затратил в свое время несколько нелегких дней…

Хребет Вирунга целиком состоит из геологически молодых вулканов и тянется с востока на запад примерно на 70 километров, перегораживая гигантский грабен, зигзагами идущий через всю Восточную Африку от Эфиопии до Мозамбика. Этот рифт, как его называют геологи, разрезает опухоль земной коры, вероятно образованную вздутием мантии из вязкой магмы, обволакивающей ядро планеты наподобие яичного белка. Растянутая этим вздутием «скорлупа» в конце концов лопается, и магма впрыскивается через трещины в земную кору, иногда достигая поверхности планеты.

Это и есть вулканизм! В самом деле, вулканы чаще всего возникают в месте пересечения разломов, поскольку именно здесь каналы возможного подъема магмы наиболее широки и наименее подвержены закупориванию. Так, горы Вирунга воздвигались в точке, где густая сеть восточно-западных разломов накладывается на меридиональные разломы Большого Африканского грабена. Из восьми вершин хребта самая высокая достигает 4500 метров, самая низкая — 3000 метров. Хребет насчитывает также десятки менее внушительных конусов. Например, возвышающиеся на 3000 метров по обе стороны от Ньирагонго Шахеру и Баруту вполне могли бы считаться самостоятельными вулканами, не будь они вассалами столь знатного господина.

Беспрестанно происходящие здесь уже 2 миллиона лет извержения соорудили горы Вирунга из тысяч миллиардов кубометров лавы. Мало-помалу хребет от края до края перекрыл широченную долину предка нынешнего Нила. С тех пор воды бассейна скапливаются у естественной плотины, образуя живописное озеро Киву. Кряжи, разделяющие русла ныне не существующих рек, делят озеро на узкие заливы, выкладывая прелестную мозаику из голубой водной глади, темно-зеленых лесных массивов и ярко-зеленых заплат полей и банановых плантаций. Уровень озера поднялся до низкого перевала окружающих его гор. Таким образом получился водослив, через который бурная Рузизи несет ранее предназначавшуюся Средиземному морю воду в озеро Танганьика, откуда она попадает в Луфиру, из нее в Конго и наконец в Атлантический океан.

Южные склоны Ньирагонго и его соседа Ньямлагиры уходят на сотни метров под воду озера Киву и нередко сбрасывают в него потоки расплавленной лавы. Самое первое из виденных мною извержений было как раз такого рода. В мае 1948 года в нижней части южного бока Ньямлагиры открылась 5-километровая трещина шириной в шаг; за несколько дней расплавленная порода достигла озера. Вулканический процесс славится своими парадоксами, но тут я стал свидетелем одного из наиболее неожиданных: мирного слияния воды и пламени…

Я первым готов был предполагать, что вторжение в озеро широкого потока кипящей лавы должно быть впечатляющим зрелищем. Ничего подобного! Масса расплава вползала в прозрачную воду с безмятежностью ужа. Не считая белого пара там, где густое вещество вишневого цвета соприкасалось с поверхностью озера, можно было подумать, что вообще ничего не происходит.

Мы с превеликими предосторожностями подплыли ближе. Еще один парадокс: вода, по которой мы плыли, осторожно работая веслом, не кипела и даже почти не нагрелась. Если вдуматься, то этого следовало ожидать: небольшое количество теплоты, полученное от поверхности лавового потока, рассеивалось в огромном объеме воды. Разумеется, в том месте, где расплав непосредственно соприкасался с водой, та бурно закипала. Людям и рыбам лучше туда не лезть: красавицы тилапии, которых мы руками вытаскивали из воды, были если не сварены, то по меньшей мере «оглушены» тепловым ударом.

В оцепенении следили мы за ползущим по дну озера потоком, чье раскаленное нутро время от времени проглядывало между черными чешуйками затвердевшего панциря на двух-трехметровой глубине.

Позднее мне довелось наблюдать то же явление во время подводных извержений Капелиньюша на Азорских островах, а также Суртсэя и Киркьюфелля в Исландии. Это позволяет мне отвергать гипотезу, согласно которой колоссальные наслоения вулканических туфов, называемых палагонитами или гиалокластитами, произошли от дробления подводных лавовых потоков. Я попытался доказать, что дело совсем не в этом, что пласты шлака толщиной в десятки, а то и в сотни метров, занимающие иногда огромные площади, являются продуктом бесчисленных срывов перегретого пара, попавшего под слой раскаленной лавы. Лет пять тому назад я опубликовал первую научную статью по этой теме. За ней последовали другие, щедро снабженные новыми доказательствами. Несмотря на это, немало вулканологов не спешат отказаться от классического объяснения, принятого ими без обсуждения. Нелегко расставаться с общепринятыми воззрениями…

За 80 лет, прошедших со дня открытия, Ньямлагира раз десять извергала излишки своей лавы. Три раза лава доходила до озера Киву: из кратера Катерузи в 1912-м, из кратера Чамбене в 1938-м и из кратера Мухуболи в 1948 году. Все три, разумеется, находятся на южном склоне вулкана. Что до Ньирагонго, то он за короткий исторический период, считая с момента экспедиции Гётцена, ни разу не выплескивал лаву из лежащего в его чреве лавового озера. Глубинный источник постоянно компенсирует излучение тепла в атмосферу. В ходе наших экспедиций мы различными методами подсчитывали этот расход энергии и неизменно получали от 75 до 150 киловатт на квадратный метр в секунду.

Конечно же, ни о чем подобном я не помышлял, впервые взбираясь на Ньирагонго… Вулканизм тогда был для меня тайной за семью печатями. Я карабкался по склонам, покрытым густым лесом, которому длинные бороды сине-зеленых лишайников придавали сходство с подводным царством. Гигантские стволы экваториального вереска, некоторые высотой 10–15 метров, резко выделялись на фоне блекло-зеленых тонов остальных растений почти черным цветом своих крошечных листьев. На отметке 3000 метров кончается вересковый лес. Выше растут только древовидный крестовник, смахивающий на великанский салат, и гигантские лобелии — на редкость красивые растения: сотни небольших цветков обвиваются вокруг стеблей узкими спиралями.

Стоял сухой сезон, и плававшая в воздухе тонкая пыль снижала видимость, совершенно размывала линии. Все это уменьшало удовольствие от прогулки. Нельзя было отрицать, что Ньирагонго — внушительная гора, но человека, влюбленного в Альпы, она скорее разочаровывала… Без особого труда я добрался до узкого кольцевого гребня вокруг кратера. Последний производил сильное впечатление, отчасти компенсируя слабую видимость и легкость восхождения (тогда я еще не читал дневника Гётцена и воспользовался тропой, которую «рубщики» — сторожа национального парка поддерживали в нормальном состоянии).

Кратер походил на цилиндрический котел диаметром около 1500 метров, с плоским дном, просматривавшимся местами сквозь клочья дыма. Все это было не слишком завлекательно… Мой альпинистский ум привлекала только стенка, круто падавшая метров на двести; для получения хотя бы минимального удовольствия необходимо было преодолеть какую-нибудь трудность.

Улегшись ничком на внешнем склоне, я почти час терпеливо ждал, пока рассеются дым и мгла. Чтобы убить время, я принялся намечать на стенке возможные маршруты спуска и насчитал их по меньшей мере с полдюжины…

Назад я бежал почти без передышки и, выходя из леса уже ночью, поклялся, что моя первая вулканическая гора будет последней. Через полгода извержение Ньямлагиры сделало меня клятвопреступником и положило начало научному приключению, длящемуся вот уже более 30 лет.

Для наблюдения за этим извержением я поставил палатку близ урочища Китуро, у верхнего окончания трещины, из которой в течение нескольких месяцев выходили лава и газы. Оттуда я не раз смотрел на горизонтальную вершину соседнего Ньирагонго, возвышающегося над местом извержения почти на 1500 метров. Нельзя было не обратить внимание на его рдеющий дымовой столб, особенно в ясные ночи. Эти отблески заинтриговали меня, наводя на мысль, что в глубине обширного кратера прячется какое-то пламя. Что это было за пламя? Каково происхождение зарева, появившегося, как говорили старожилы, лет двадцать назад? Разумеется, речь могла идти только о раскаленной лаве, но чисто человеческое любопытство — не говоря уже о профессиональном интересе геолога — требовало более детальной информации. Местные европейцы и старый вождь племени баньяруанда рассказывали мне, что подобное любопытство уже подвигло несколько смельчаков на попытки спуститься в кратер. Ни одному из них не удалось добиться успеха, и тайна оставалась неразгаданной.

Я частенько задумывался над этим и всякий раз удивлялся, почему худо-бедно тренированные альпинисты не сумели достичь низа стенки, на которой, как мне помнилось, намечался не один возможный маршрут спуска. Несомненно, кажущаяся вертикальность и головокружительный вид этой кольцевой стены отвращали их от намерений. Странно: для опытного скалолаза подобное обстоятельство должно было явиться лишь дополнительным соблазном. Я никак не мог уразуметь, что их останавливало. Какой-нибудь невидимый сверху непреодолимый выступ? Мне захотелось вернуться на вулкан и в свою очередь попробовать осуществить «схождение в ад», однако мой прямой начальник по Геологической службе Конго [1] поручил мне наблюдение за извержением Китуро, и я не мог без уважительных причин покинуть свой пост. А извержение продолжалось целых 5 месяцев…

Я говорю о «схождении в ад» не ради красного словца. Время шло, и у меня было немало оказий потолковать с местными жителями. Они считали Ньирагонго местом пребывания душ усопших. Этот «ад» не был мучительной (искупительной или еще какой) геенной, а местом, где пламень, как объясняли мои собеседники, вечно хранит духи предков. Я выслушивал это то на кисуахили, который я тогда отлично понимал, то на местном наречии киньяруанда, в котором мне помогала разбираться Альет де Мунк, жившая здесь с раннего детства.

Я познакомился с Альет и ее мужем Адрианом в самом начале своих схваток с вулканами. По неопытности я попал с двумя помощниками в почти полное окружение текучих лавовых потоков. Навьючив на себя килограммов по сорок снаряжения, мы покинули стоянку и, потные и грязные от пепла, в конце концов оказались в большом цветущем саду на берегу Киву. Приветливый одноэтажный дом прятался в зарослях гибискусов и бугенвилей. Предыдущие дни мы сражались с градом шлака, с пышущими жаром потоками, с густыми и ужасно колючими джунглями, с хаотическими нагромождениями базальта, усыпанного кремниевыми иглами, с дождем и даже голодом. Дни эти были богаты роскошными зрелищами и всевозможными страхами, но зато истощили даже наши хорошо тренированные мускулы, покрыв ссадинами ладони, колени и голени. И вот после всего пережитого мы внезапно оказались в комфортабельном жилище, попавшем сюда прямиком из прошлого века…

На просторной веранде играли дети, а к нам направлялся плотный рыжеволосый мужчина в шортах и полотняной куртке цвета хаки. Он приветливо улыбался, и на лице его не читалось ни малейших признаков изумления. Выкупавшись и переодевшись в сухое, я оказался за столом, где был накрыт завтрак на английский манер, заставивший нас забыть обо всех неприятностях. Из рассказа хозяев я понял, почему наше появление не было неожиданным для Адриана: за несколько часов до того жена его узнала, что трое мужчин уходили на юго-восток от фронта потока, а в таком случае они не могли не пройти через их усадьбу.

Бугено на целую четверть века стал местом старта наших экспедиций на Ньирагонго. Сразу же после знакомства Альет и Адриан вызвались пойти со мной. Оба они были настоящими ходоками по джунглям. Изыскатель по профессии, Адриан 25 из своих 40 лет занимался поисками золота и олова в Конго, Руанде и Бурунди, обнаружив в конце концов прекрасное месторождение вольфрамовой руды. Что до Альет, то она свои без малого 30 лет прожила на берегах Киву, исходив их вдоль и поперек. Впоследствии ее мужество не раз подвергалось испытаниям, причем таким, которые разят наповал: Адриан внезапно скончался в 1966 году, а годом позже два ее сына, 21 и 23 лет, трагически погибли.

Все 9 месяцев извержения Китуро Альет и Адриан нередко составляли мне компанию. У меня был тогда слуга Пайя. За те 3 года, что мы работали вместе, я проникся к нему полным доверием. Трижды в критических ситуациях он не бросал меня. Но я не считал возможным идти с ним одним на заведомый риск, тогда как моральная и материальная поддержка моих новых друзей делала такой риск допустимым.

В августе 1948 года я смог наконец возвратиться на Ньирагонго. Репутация неприступности кратера настолько устоялась, что в итоге она и на меня начала производить впечатление. Уже целых 5 месяцев, заводя при случае разговор о Ньирагонго, я натыкался на пессимизм своих собеседников (за исключением четы Мунков, конечно). Но их я не просил сопровождать меня, поскольку здоровье Адриана было уже весьма подорвано, а Альет никогда не лазала по скалам. Оказалось непросто найти товарища по связке. В ту пору люди, имеющие минимальный альпинистский опыт и достаточно крепкие духом, были редкостью в этом краю. Жорж Тондер дал себя убедить в осуществимости моего проекта; не будучи скалолазом, он совершил несколько классических восхождений в Альпах, умел пользоваться страховочной веревкой и соглашался рискнуть, что и требовалось в первую очередь.

Носильщики из племени баньяруанда втолковывали нам, что мы собираемся проникнуть в царство духов, куда попадают только после смерти, так что, если мы попадем туда живыми, назад нам пути не будет… Не знаю, чем они руководствовались в большей степени — симпатией к нам или боязнью потревожить потусторонние силы, но в итоге наше упорство победило. Их обескураженность походила на ту, что вызывают у взрослых шалости балованного ребенка. Смиренно смотрели они, как мы проходим в связке первые десятки метров.

Мы как раз приближались к первому выступу, когда веревку стали дергать. Мы посмотрели наверх. Четыре круглые черные головы вырисовывались на фоне белого неба. Один из носильщиков прокричал: «Если увидите на дне моего отца, передайте ему, что я его очень люблю, всегда о нем думаю и чту его память». Функции посланцев в мир иной придали нашей миссии необходимую солидность.

Мест, куда можно было поставить ногу или положить руку, было предостаточно. Сложность заключалась в выборе упоров. Действующие вулканы подвержены постоянной микровибрации и довольно часто сотрясаются толчками различной силы. В результате скалы начинают шататься, как зубы в немолодой челюсти, так что самая надежная на вид опора может остаться у вас в руке, коли вы надавите на нее не в ту сторону. Это требовало крайней осторожности. Мы продвигались не иначе как по очереди, соблюдая все правила безопасности, выработанные техникой и опытом. Только через добрых 2 часа ступили мы на просторную горизонтальную, террасу. Тут уже можно было в полной мере насладиться радостью, испытываемой альпинистами, первыми взошедшими на вершину. Что из того, что наша «вершина» была дном, пусть и не самым глубоким? Удовольствие от успеха было не меньшим.

Ни один призрак или демон не помешал нашему ликованию: скорее всего они прятались во втором колодце. Мы крепко хлопали друг друга по плечам, решили перейти на «ты» (несколькими неделями позже мы поссорились, но это уже другая история), потом побежали к центральному колодцу. Кроме немногочисленных трещин, мы не встретили никаких препятствий. Через пару минут, запыхавшись (как-никак пробежка на высоте 3300 метров), мы стояли на четко обрезанном краю головокружительной цилиндрической пропасти. В глубине ее нам открылась самая неожиданная, самая невероятная из виденных мною картин.

Полумесяц кипящей лавы, показавшийся мне огромным, занимал примерно 1/3 площади круга колодца. Даже на расстоянии 200 метров идущий от него жар опалял кожу. Мощные волны гуляли по этой серо-стальной поверхности, на мгновения открывая нам жидкое золото скрытого под нею костра. Собственно говоря, это были не волны, хотя от них и расходилась мелкая зыбь. Они скорее походили на пузыри диаметром в 5, 10, 15 метров, пробивавшие поверхность и приоткрывавшие ослепительную внутренность озера.

Итак, красноватое сияние, уже 26 лет венчавшее ночами Ньирагонго и иногда различимое за 100 километров, исходило от озера постоянно кипящей лавы. Восхищаясь красотой зрелища, я еще сильнее ликовал по поводу успеха предприятия, в которое никто, кроме нас, не верил, и предвкушал будущие захватывающие исследования.

Я так устроен, что всегда стремлюсь вперед. Будущее значит для меня больше, чем настоящее, а прошлое не существует вовсе. Вот почему, пусть это было не совсем естественно, следя глазами за редкостной игрой подземных сил, в воображении я уже рисовал себе контуры будущего, в котором наслаивались друг на друга программы работ, конкретные вопросы строительства, оборудования, техники и подбора людей, перспективы основополагающих открытий и еще бог знает что. В принципе открытие лавового озера требовало вулканологической обсерватории, которую, конечно же, должны были немедленно здесь выстроить. Еще в 1912 году такая обсерватория была создана на гавайском вулкане Килауэа, близ края его знаменитого огненного колодца, называвшегося Галемаумау — «жилище вечного огня». Озеро в том кратере было обнаружено в 1823 году, однако после сильного извержения 1924 года оно исчезло. За 12 лет работы обсерватории вулканология добилась больших успехов, чем за весь предыдущий век.

В самом деле, постоянство и доступность основных, компонентов извержения, то есть газов и расплава, возможность проводить их замеры, регистрировать изменения магнитного поля, вибрацию почвы, вздутия или дефляции поверхности являются почти непременными условиями нормальной работы вулканолога. В противном случае ученые крайне медленно продвигаются в познании столь сложного, переменчивого и труднодоступного явления, как вулканизм. Из неполного десятка известных тогда постоянно действующих вулканов — Этна и Стромболи в Италии, Ицалько в Сальвадоре, Сантьягито в Гватемале, Ияуе на Новых Гебридах, Ньирагонго и Ньямлагира в нынешнем Заире, Тинакула на острове Санта-Крус, Эребус в Антарктиде — ни один не был снабжен обсерваторией. Из вулканов с более или менее продолжительной активностью обсерватории имели только Килауэа и Везувий, однако эффективность их чрезвычайно снизилась, с тех пор как оба кратера уснули (первый в 1924 году, а второй 20 годами позже). Вместе с 15 остальными обсерваториями тех лет, в большинстве своем японскими, они простаивали в ожидании пробуждения своих подопечных.

Но вот мы открыли в Ньирагонго феномен, более всего подходящий для углубленных исследований, — лавовое озеро… «Объект» к тому же был спокоен и доступен. Я ни секунды не сомневался, что, поскольку это озеро единственное в мире, на нем немедленно устроят обсерваторию, выделят аппаратуру для «выслушивания», предоставят необходимые кредиты и создадут коллектив научных работников… Предстояло возобновить программу, прерванную за 25 лет до того исчезновением озера Килауэа. Беспрецедентный прогресс техники за эти годы должен был заметно ускорить раскрытие тайн вулканов. Вот так я уносился воображением сквозь годы, жадно всматриваясь в бесподобное зрелище.

Возбуждение мое длилось относительно долго. Оно продержалось несколько месяцев, и это несмотря на отсутствие интереса у моего непосредственного начальника, на безразличие других ученых, на замаскированные любезностью подножки тех, кому положено было «защищать» вулканы Вирунга, то есть дирекции национальных парков Конго. В данном случае «защищать» должно было означать «охранять», но на деле это сводилось к запрету.

Первородный грех независимости моего мышления вызывал подозрение этих чиновников с самого начала вулканологической миссии, порученной мне на вверенной им территории. К этому добавлялся еще один проступок: мне удалось сделать то, что они считали неосуществимым; к тому же я не поставил их в известность и не попросил у них помощи. Я был уже достаточно зрел, чтобы нажить себе врагов, но еще чересчур наивен, чтобы недооценивать их способности к сопротивлению. Из-за этого я на 10 лет стал «персона нон грата» в парке Вирунга и не смог ни систематически изучать Ньирагонго, ни устроить на нем обсерваторию. Суровый урок!.. Эти 10 лет работы в обсерватории позволили бы вулканологии при тогдашнем ее скромном уровне сделать хороший скачок. А меня бы это избавило от немыслимых усилий, которые потребовались для воскрешения этой науки в Западной Европе, где она фактически перестала существовать после второй мировой войны.

Так называемые компетентные лица не только выбросили в корзину проект обсерватории, но и лишили меня в итоге работы. Напуганное окриком всесильного управителя национальных парков, начальство приказало мне прекратить «ребячество» (вулканологию!) и вернуться к вещам серьезным, то есть к ветхозаветной геологии. Я подал в отставку. В тот момент я чувствовал себя одиноким и совершенно безоружным. Почти все геологи относились к явлению вулканизма с безразличием, а большинство геофизиков — с презрением. Из крупных довоенных европейских вулканологов многих уже не было в живых, другие состарились или потеряли авторитет; их совещания напоминали пародию; вулканология топталась на месте, иссушая себя в академических спорах о данных десяти-пятнадцатилетней давности. Было отчего прийти в отчаяние…

В последующие 10 лет мне не раз говорили: «Бросьте это, нашла коса на камень», но я лишь утверждался в своей решимости доказать значение вулканологии. В этой длительной борьбе я пользовался незаметной, спокойной и эффективной поддержкой профессора Ивана де Манье. Пятью годами раньше, когда я заканчивал Льежский горный институт, он преподавал нам геофизику и основы горнорудной разведки, а потом предложил мне место ассистента в своей брюссельской лаборатории. Именно он побудил меня после войны поехать в Африку. А после «вулканологического бунта» он был единственным геологом с именем, поддержавшим меня в деле, казавшемся многим в 1948–1958 годах инфантильной борьбой одиночки за какую-то бессмысленную идею. Не прояви он ко мне доверия, я, возможно, разуверился бы в самом себе и уже наверняка — в научной значимости моих целей. На протяжении всех этих невеселых лет его дружеское отношение придавало мне силы в самые сложные моменты.

Итак, будучи изгнан из национального парка, посреди которого высится Ньирагонго, я остался без средств. Между тем вулканологические экспедиции стоят недешево, вот почему мне пришлось 5 лет дожидаться новой поездки на этот несравненный вулкан, воспоминания о котором бередили душу.

К сожалению, второе вторжение в сказочный кратер не позволило мне — из-за нехватки средств — ни опуститься ниже, чем пятью годами раньше, ни провести настоящие научные наблюдения. Зато, не считая несколько извращенного удовольствия от нарушения запрета, оно доставило радость, испытать которую можно, только сойдя с торной тропы. Правда, тогда только одна тропа и вела к вершине вулкана. Но по ней мы пойти не могли, так как она была под наблюдением парковых сторожей. Проблема разрешилась, когда с маленького самолета Адриана мы разглядели еще одну сеть слоновьих троп. По ней можно было, избегая охраняемые проходы, пробраться через густые джунгли, покрывавшие нижнюю часть горы.

Мы приняли все меры предосторожности: я сделал вид, что переехал границу и отправился в соседнюю Руанду, усыпив тем самым бдительность полиции национального парка, следившей за мной с момента приезда, а около полуночи пересек границу в обратном направлении. Друзья уже собрали носильщиков в отмеченной нами с самолета точке у начала слоновьей тропы. Ночью же мы взобрались на гору.

Утром погода была скверная: мелкий дождь и туман. Никакой игры оттенков зеленого цвета, обычно наблюдаемой с вулканических вершин. Да и с вершинного гребня смотреть было не на что: кратер был забит дымом. Несмотря на это, мы решили опуститься в него. Нас было немало, так как пятеро друзей супругов Мунк настояли на участии в походе. Двое из них — Тормоз и Дерю были неплохими скалолазами (Тормоз долгие годы был горным проводником), но все остальные оказались дебютантами. Примерно на середине стенки я поручил Тормозу страховать остальных, а сам решил в одиночку добраться до платформы и поскорее оказаться у колодца. К этому меня побудило опасение, что плохая погода может заставить нас вернуться не солоно хлебавши. Я ступил на террасу, а через несколько мгновений туман сгустился настолько, что целые сутки ко мне никто не мог присоединиться. Я провел не очень уютную ночь в кратере, но остальным повезло еще меньше: они застряли на узеньком карнизе и долго потом вспоминали пронизывающую сырость.

Несколько раз за эту нескончаемую ночь я пытался хоть чуточку вздремнуть и согреться, укладываясь на трещинах, откуда выходил пар. Но всякий раз несколько минут спустя струйка ледяной воды из сконденсировавшихся испарений фумаролы будила меня. Тогда я вставал и принимался расхаживать взад и вперед, чтобы немного согреться. Но в плотном тумане ходить можно было очень медленно, так как отсвет не указывал направления огненного колодца, а на скальной платформе невозможно было определить, близок ты или далек от бездны…

Просвет в облаках открыл кусочек усыпанного звездами неба и совсем близко — красноватое свечение вулкана. Лежа на животе и высунув голову, я обнаружил, насколько такое место может быть прекрасно ночью. Разумеется, впечатляло само озеро расплава. Но чего я никогда раньше не видел и чем я четверть века спустя все никак не могу пресытиться, это зрелище вертикальных стенок, залитых светом рдеющего жидкого пламени. Я впитывал взглядом и, можно сказать, всей кожей странное очарование, струившееся от этой колоссальной стены; ее гранатово-пурпурные блики и черные тени чуть заметно играли в зависимости от движения волн 200 метрами ниже.

Восхищаясь, я одновременно отметил две вещи: во-первых, спокойное состояние поверхности расплавленной породы, тогда как в памяти сохранились ее бурные всплески; во-вторых, то, что озеро теперь находилось в новом колодце, уже предыдущего. Ранее не существовавшая терраса теперь отделяла его от подножия стены, о которую прежде бились его волны. Значит, за эти 5 лет озеро заметно сузилось и в то же время ушло вниз на десятки метров. Это показалось мне поразительным.

Так же неожиданно туман сгустился вновь. Непостижимое видение исчезло, как сон… Я отполз на четвереньках на метр, сделал по-военному «кругом», дабы бездна осталась прямо за спиной, и удалился, считая шаги. После каждых пяти шагов я останавливался, приседал, собирал камушки, стараясь сохранить центробежное направление, и складывал небольшой тур. За ночь было еще несколько просветов, и ориентиры, которые я понаставил, чтобы не заблудиться, образовали в итоге настоящую паутину (ее следы мы еще долго находили впоследствии). В ту ночь сеть ориентиров позволила мне двигаться и немного согреваться в промежутках между сеансами наблюдения. Не следует улыбаться, читая об этих внешне излишних мерах предосторожности… Оказавшись один на один с враждебной природой, человек должен быть крайне осторожен. Возможно, это парадокс, но, чем больше рискуешь, тем большая требуется осторожность.

Вскоре после рассвета опять развиднелось. Тормоз и Дерю воспользовались этим, быстро спустились ко мне с едой, термосом горячего чая и — немыслимая роскошь! — спальным мешком… Скинув намокшую одежду, я нырнул в блаженное сухое тепло мешка и заснул еще до того, как мои товарищи полезли наверх страховать остальных членов группы.

Основной целью этого похода к кратеру Ньирагонго был выбор подходящего, места и отработка техники преодоления отвесных стенок центрального колодца, с тем чтобы попытаться добраться до уровня лавы. Во время нашей «премьеры» 1948 года я был ошеломлен открытием и нисколько не думал о проблеме спуска. Однако я не очень доверял впечатлению дебютанта. За прошедшее время я узнал, сколь шаткими бывают обычно стенки кратеров. Поскольку цели у альпинистов и вулканологов разные, следует по мере возможности сводить к минимуму риск и усталость в работе последних. Поэтому я выбрал лебедку. Для ее установки требовалось найти место, наименее подверженное камнепадам.

Увы, устойчивая плохая погода не позволила осуществить намеченное исследование. Пришлось нам вернуться наверх ни с чем и, насквозь продрогнув, двигаться вниз. На обратном пути нас ожидало еще одно приключение: спускаясь в полной темноте по раскисшим от дождя тропинкам, мы заслышали могучий рев слона и обратились в бегство. Кое-кто из нас слонов не боялся, других они пугали. Я относился к первым, но меня, как и всех остальных, мгновенно обуяла паника.

Рев уже сам по себе может повергнуть в ужас. В густой темноте тропического леса этот трубный глас, раздавшийся, казалось, прямо над головой, заставил нас припустить со всех ног. Очень скоро, правда, мы остановились: кто-то запутался ногой в лиане, другой зацепился за упавший ствол, третий стукнулся коленом или головой о дерево. Только распластавшись на мокром перегное, задыхаясь от бешеного бега, я понял, что спасаемся мы от страха, а не от слонов… Обидно. То, что и другие поступили так же, не могло служить утешением.

Нам пришлось еще здорово поволноваться за судьбу двух товарищей, найденных только утром. Они не были растоптаны толстокожими, но это случается так часто, что наши волнения не должны вызывать улыбку. Кроме того, мы несколько лишних часов бродили по чаще: с тропы нам пришлось сойти, поскольку посреди нее стоял обративший нас в бегство слон. Я попробовал было приблизиться, но это вызвало новый рев, придавший мне крылья…

Шли годы. Оба мы — и я, и управляющий национальными парками — продолжали упорствовать. Я походил на жука, безуспешно пытающегося выбраться из банки; моему же противнику достаточно было не снимать свое вето, чтобы Ньирагонго оставался для меня закрыт. Я расстался с мечтой о создании обсерватории на этом вулкане. Не только потому, что в то время это было невозможно, но и потому, что намерения мои изменились.

За годы, прошедшие с момента открытия фантастического феномена, я узнал немало вещей, и среди них ни с чем не сравнимое наслаждение, приносимое самостоятельностью. Развеялась и юношеская идея укрыться в лаборатории на высоте 3500 метров над тропическим лесом. Стало ясно, сколь бесплодно для ученого пребывание в далеком краю, без связи с крупными научными школами, без дискуссий с коллегами, без встреч со светилами, словом, без всего того, что дают жизнь в больших университетских городах и участие в семинарах и конгрессах. Между тем работа в лаборатории неизбежно сводится к научному поиску в довольно узкой области. Осваивая мало-помалу новую профессию, я начинал понимать, насколько сложен вулканический феномен и что поэтому нельзя замыкаться в общении с каким-то единственным вулканом, пусть даже необыкновенным. Сегодня, четверть века спустя, я убежден, что одна из причин заметного отставания вулканологии заключается именно в том, что большинство вулканологов изучают какой-то один вулкан. Другая причина — и немаловажная — это, конечно же, недостаточность выделяемых средств.

В 1958 году, то есть через 10 лет после обнаружения лавового озера, я смог наконец организовать научную экспедицию. Нам надо было взять образцы жидкой лавы и выходящих из нее газов, а также собрать информацию о происходящих в кратере процессах.

За разрешение на эту попытку пришлось долго бороться. Не будь я так боевит и упорен перед лицом самовластья, я бы отказался от своих намерений задолго до истечения этого десятилетия. Пусть лавовое озеро и является идеальным местом для изучения извержений, на свете помимо Ньирагонго достаточно других действующих вулканов, чтобы заполнить жизнь вулканолога… Но я полюбил бокс и альпинизм, бег и регби, вулканы и шахматы как раз потому, что шах и мат мне не по нутру! Поэтому я предпринял неимоверные усилия и двинул в наступление все фигуры политико-научной шахматной доски, включая самые главные, чтобы добиться в итоге «мата», открывшего мне доступ к Ньирагонго. Иначе говоря, мне удалось заручиться решающей поддержкой короля Бельгии Леопольда III, любителя природы и наук.

Я тотчас же принялся за организацию экспедиции. Это делают по-разному, и мой метод можно упрекнуть в эмпиричности и некоторой небрежности. Правда, сопутствовавшая мне до тех пор удача укрепила меня в моем выборе.

На мой взгляд, в основном надо заботиться о безопасности участников. Независимо от цели и важности экспедиции все должны вернуться целыми и невредимыми. Следующей стоит необходимость собрать максимум научной информации. Такая двойственность требует подбора участников по следующим критериям: надежность, знания, общительность. Затем каждому члену экспедиции поручаются различные участки (организационные вопросы, транспорт, материальное обеспечение, аппаратура); работа их координируется, дабы избежать неприятных сюрпризов до начала или в ходе экспедиции. Такая прагматическая схема выработалась у меня за долгие годы.

Но в 1958 году мне еще не хватало опыта, а главное, я впервые готовил столь крупную экспедицию — дюжина ученых плюс технический персонал. К тому же Ньирагонго — Это не Этна, не Стромболи, «устроившиеся» в самом центре средиземноморской цивилизации. Ньирагонго находился в африканской глубинке, а этим все сказано. От его кратера нужно сутки шагать по лесу и саванне до ближайшего населенного пункта Гомы, где можно рассчитывать при необходимости на медицинскую, техническую или просто человеческую помощь.

Мне повезло, так как с начала и до конца этого путешествия я пользовался помощью профессора Ивана де Манье. Я полностью положился на него во всем, что касалось подбора участников, составления научной программы и контактов с властями. Кстати, я просил его официально возглавить группу. Даже имея наконец разрешение на посещение Ньирагонго, я предпочитал держаться в стороне, дабы не дразнить всуе, своим видом местные власти. Они вынуждены были отступить, хотя административное всесилие в национальном парке от этого не уменьшилось. С другой стороны, меня эта ситуация избавляла от формальных обязанностей, протокольных визитов и всех других забот, за исключением той, что для меня стояла на первом месте, — безопасность.

Теперь, когда решение об экспедиции было принято, бывшая безмятежная уверенность в осуществимости проекта мало-помалу начала уступать место подспудному беспокойству. До тех пор я представлял себе эту экспедицию как «связку» — компактную группу людей, закаленных в подобного рода испытаниях. Я не сомневался, что в такой компании совершенно неопасно спускаться к лавовому озеру. Но собранная нами группа насчитывала двадцать человек, из которых лишь двое были опытными альпинистами. Независимо от их достоинств все остальные рисковали стать жертвой несчастного случая как из-за излишней осторожности, так и из-за бездумной храбрости.

Выбор напарников для таких предприятий крайне важен. Опыт научил меня, что главным критерием является здесь — вопреки тому, что мы столько лет думали, — не научная компетентность или увлеченность исследованием (это вещи второстепенные), а сумма черт характера, делающих человека приятным в общении. Эгоизм — неисправимый порок. В группе нужно заботиться сначала о других, а потом о себе. Если каждый поступает именно так, нет нужды думать о собственном благополучии, поскольку товарищи делают это за тебя. Но в том году и еще долго потом культ знаний побеждал во мне элементарную мудрость, и зачастую из-за этого мне приходилось кусать себе локти. Только в середине 60-х годов мы начали применять во время частых поездок на Этну один тест, позволяющий судить о новичке. Рюкзаки, которые нужно было тащить к эруптивным жерлам, готовились накануне и укладывались в коридоре. Утром члены группы разбирали их, и то, как они это делали, говорило само за себя: «верные люди» не колеблясь взваливали на себя самый тяжелый и неудобный груз. Когда команда подбиралась идеальная, самые легкие рюкзаки оставались неразобранными…

Мы прибыли в Конго (ныне Заир) и я уже разглядывал знакомые пейзажи. Разрезанное длинными гористыми полуостровами в буклях изумрудных крон, озеро Киву было все так же велиолепно. С удивительной остротой я вдыхал привычные и на время забытые запахи африканских джунглей. Это были и едкий дым горящей саванны, и сложные ароматы деревень: перец, очаги, бродящий банановый сок, жасмин и человеческий пот. И наконец, тонкое пьянящее вечернее благоухание.

Подъем на вершину Ньирагонго занял больше двух дней. Участников и носильщиков из племени баньяруанда было так много, что караван растянулся на добрый десяток километров, отделяющих Кибати — деревню у начала тропы — от вершинного гребня. По правде говоря, большинство ученых были до такой степени слабо подготовлены физически, с такими слабыми ногами и нетренированным дыханием, что некоторым даже пришлось остановиться на ночь в Вересковом лагере на высоте 2900 метров.

Второй лагерь был разбит на двух крохотных террасах, вырубленных прямо под вершинным гребнем. Одна палатка — для членов экспедиции, две — для носильщиков. Наверху мы встретили Камилла Тюльпена и небольшой отряд военных, выделенный для снабжения.

Третий лагерь был устроен на платформе у подножия огромного конуса из кусков обрушившейся части стены. Такие обвалы представляют собой наибольшую опасность в подобных местах. Ведь стенки непрочны, рассечены глубокими трещинами, а подземные толчки относительно часты. Стоит толчку оказаться достаточно мощным, как от стенки отваливаются увесистые куски породы. И хотя ни разу за многие недели жизни в действующих кратерах такого не случалось, я опасаюсь этого больше, чем неожиданного взрыва.

Геофизики и геологи, насытив взоры зрелищем плавящегося озера, принялись за работу. И хотя я прожужжал им все уши об уникальном феномене, действительность превосходила любое описание. Никто не был разочарован и не выказал того снобистского безразличия, которым отличаются иные интеллектуалы.

Еще во время одиночного восхождения в 1953 году я с изумлением обнаружил, что озеро, такое широкое пятью годами раньше, сузилось и ушло вглубь. Прошло еще 5 лет, и стало очевидно, что уровень озера вновь понизился. С высоты 200 метров казалось, что вертикальная стенка этого нового, третьего колодца уходила в глубину на несколько десятков метров. Неожиданное препятствие вызвало у меня замешательство…

Но всякому овощу свое время. Прежде всего речь шла о спуске во второй колодец. Слишком часто говорилось, что это чрезвычайно опасно и что при всех случаях оставаться на дне невозможно из-за жары и газов. Мой опыт убеждал в обратном, но сейчас это требовало проверки.

Я говорил уже, что из вариантов спуска выбрал лебедку. И хотя установка была тяжелая, операции замедленны, связь между висящим над бездной пассажиром и расчетом подъемника затруднена, забота о безопасности была прежде всего.

Сначала требовалось найти «точку атаки». После продолжительной дискуссии остановились на точке в северной части кратера: стенка была более прямой, меньше выступов и карнизов.

Целый день ушел на переноску снаряжения из главного, южного лагеря в лагерь номер четыре на севере, Затем мы принялись за сооружение установки.

Непрочность стенки угрожала не только тем, кто должен был спускаться по ней, но и, едва ли не в большей степени, тем, кто войдет в спусковую команду: два человека у лебедки и один — у телефона. Не говоря уже о любопытных… Дабы свести риск к минимуму, мы решили отнести лебедку от борта кратера метров на пять; стрела должна была вращаться вокруг вертикальной оси на копре из дюраля. Круговое движение стрелы позволяло проводить спуск и подъем, не касаясь тросом края пропасти. Установка копра заняла у нас несколько дней. Чтобы сооружение не опрокинулось, мы его расчалили и прикрепили к стальным сваям, забитым в щели породы, а основание завалили кучей камней.

Все было проделано тщательно. У меня еще не изгладился из памяти эпизод, случившийся в пещере Пьер-Сен-Мартен за 6 лет до того. Эта самая глубокая из известных в мире пещер была открыта в 1950 году Пьером Лепине. В 1951 году наша спелеологическая группа достигла на дне 350-метрового колодца густой сети просторных подземных залов, два из которых мы тогда же обследовали.

С помощью лебедки часть группы спустилась в огромный третий зал. На исходе пятого дня утомленный Марсель Лубенс решил подняться и организовать себе подмену. Мы помогли ему натянуть лямки и прицепиться карабином к петле на конце стального троса. По полевому телефону дали команду «наверх», и Марсель начал медленный подъем. Он походил на огромный манекен в одежде цвета хаки и в каске. По мере удаления он сливался с темнотой, и только налобная лампочка освещала фигуру. Поднявшись метров на десять, он остановился… Было слышно, как Марсель говорил по ларингофону. Мы крикнули: «Что случилось? Опять неполадки?» Дело в том, что с самого начала лебедка капризничала. Построенная руководителем экспедиции профессором ядерной физики Козеном, она явно была рассчитана впритык и ее коэффициент безопасности оказался невысок. Но в группе было столько физиков и механиков, что все неполадки исправлялись на месте. Мы уже привыкли терпеливо ждать, пока наверху спешно ремонтировали лебедку. Понятно, что для висевшего на тросе это было не бог весть какое удовольствие: лямки не кресло и через некоторое время ноги затекают.

Мы попытались шутками подбодрить Марселя.

— Ни слова не понимаю, — ответил он. — Вода льет на каску.

Я вспомнил о шуме, который стоял у меня в ушах при спуске. Дело в том, что в нижней части колодца падал небольшой водопад, стекавший, увы, как раз по тросу. В наушниках хорошо было слышно то, что говорилось в ларингофон, но шум воды заглушал все остальные звуки.

Время шло — 5 минут, 10, может быть, 15. Все ждали. Лубенс висел на тросе, а Жак Лабейри, Беппо Окьялини и. я стояли на склоне, задрав головы к светящейся точке. Все произошло так быстро, что я не успел сообразить, что случилось, как тело Лубенса стукнулось оземь… Тревожный крик пронзил нам сердце. Марсель рухнул в нескольких метрах от меня и прокатился еще с десяток метров до Лабейри, которому удалось его подхватить.

С многочисленными переломами, в коматозном состоянии Марсель скончался 35 часов спустя, несмотря на помощь доктора, который не побоялся спуститься в пещеру, когда лебедка вновь заработала. Тогда же мы выясняли причину трагедии: петля на тросе была недостаточно сильно затянута, конец ее выскочил из зажима, и наш товарищ полетел вниз…

При горном восхождении, спелеологическом исследовании, при работе в пустыне, девственном лесу, полярных районах или на действующих вулканах несчастные случаи — вещь нередкая. Ответственный за экспедицию обязан свести риск к минимуму, но, поскольку все предусмотреть невозможно, вторая роль данного лица заключается в быстрой и адекватной реакции. И если трагедия все же произошла, ему следует принять на себя вину. Я не простил профессору Козену того, что он не соответствовал ни одному из этих требований.

Все это ярко предстало передо мной, когда мы устанавливали подъемник на краю огненного колодца. Наконец, загнув конец троса и поставив целых три зажима, мы пристегнули замок, скорее всего с излишним тщанием. Обжегшись на молоке…

Последние дни я спал неважно. Когда кончалась работа и утихали споры, в ночном уединении ко мне вновь подступала неясная тревога. Для меня это было нечто новое! Я всегда знал, что риск был одним из условий игры. К тому же я был бессмертен… В крайнем случае я мог умереть только по истечении вечности, что отделяла меня от старости. Происшедшая во мне перемена сводилась к тому, что, когда я стал брать с собой других, вместе со свободой, приносимой одиночеством, я утратил также и беспечность. Я чувствовал себя обязанным заботиться о спутниках, как горный проводник — о своих подопечных или как отец — о своих детях. Это чувство ответственности особенно тяготит ночью, когда разыгрывается воображение.

Пух спальных мешков был как нельзя более кстати на экваториальном вулкане, где сырость добавляется к холоду высокогорья, а ледяной дождик частенько переходит в снежную крупу. Снег покрывал тонким слоем наше мертвое царство, выглядевшее на фоне серых туч и султана над кратером весьма необычно. Облака временами забирались в самый кратер. Они переваливали через гребень и медленно стекали по стенке, то разрываясь на клочья и постепенно испаряясь, то растекаясь и заволакивая нас. Мне было известно по опыту, что такие туманы могут держаться долгие часы. В белом облаке невозможна никакая научная или техническая работа, да и передвигаться в нем небезопасно: исчезают ориентиры и нельзя наверное знать, где зияет пасть главного колодца.

Лебедка была наконец готова. Я решил, что мне полагалось стать подопытным кроликом, равно как и пожать плоды первого успеха. Естественно, я не мог взваливать на других риск спуска. С другой стороны, не хотелось никому уступать радость первых шагов по дну колодца.

Не помню, чтобы я испытывал особое волнение, повиснув над бездной. Я ни капли не сомневался в надежности лебедки, зато с самого начала полностью оценил свою привилегию: быть на переднем крае беспрецедентного эксперимента.

Занятия спортом приучают к стремлению побеждать — приходить первым, оставив позади соперников. Чем ты сильнее, тем меньше в тебе высокомерия. В этом меня убедило общение со многими чемпионами. Превосходство непременно сочетается у них с уважением к другим, и поэтому самые знаменитые оказываются зачастую наиболее скромными. Это не мешает им обладать той неистовой гордостью, без которой они не могли бы побеждать. На гордость клевещут, отождествляя ее с тщеславием. Я невыразимо презираю тщеславие и, замечая его в себе, прихожу в ярость. Прекрасно помню, как я «прощупывал» себя на первых метрах спуска в колодец. «Если бы на тебя никто не смотрел, — говорил я себе, — получил бы ты такое же удовольствие?» Сама постановка вопроса меня приободрила, и я уже без угрызений совести отдался во власть редкого наслаждения, которое дарует близость момента, когда ты должен очутиться там, где ничья нога не ступала до тебя. Ответ на поставленный вопрос был предельно ясен: удовольствие было бы таким же, даже большим, ибо в эту самую секунду в мозгу промелькнуло сожаление — хорошо бы оказаться в этом кратере в полном одиночестве, как в 1953 году, когда туман задержал товарищей на стенке…

Надо было действовать, и философствование мое прервалось: я находился на отметке «минус 20 метров», то есть у конца гибкой металлической лестницы, прикрепленной к террасе. Мания осторожности, поселившаяся во мне со времени гибели Лубенса, привела меня к выводу о необходимости продублировать средства подъема: если бы лебедка по какой-то непредвиденной причине отказала, лестницы позволили бы парням выбраться из ямы. В мою задачу входило удлинить ее, постепенно присоединяя к ней новые десятиметровые марши. Я дал по телефону команду «стоп», прицепил специальными кольцами очередной марш и затем попросил продолжить спуск.

Безопасности ради меня опускали не быстрее четырех-пяти метров в минуту. Попутно я старался сталкивать вниз камни и глыбы, явно представлявшие опасность. Одновременно разглядывал составлявшие стену породы.

Надо сказать, что лава Ньирагонго и остальных вулканов хребта Вирунга не относится ни к андезитам, ни к базальтам, а потому петрографы сочли себя обязанными дать ей особое название: нилигонгит (от Нилигонго вместо Ньирагонго). Нелегко оправдать привычку специалистов придумывать новое слово для пород, химический и минералогический состав которых хотя немного отличается от других. Еще труднее прощать петрографам их манию давать «новым» породам имена, образованные от географических названий. Так появились на свет нилигонгит, этнаит, эссексит, соммиат, везувит… Хотя куда проще сохранить «фамилию» семейства, к которой принадлежит новая порода, — базальт, трахит, латит и так далее — и добавить к ней соответствующий эпитет. Кстати, специалисты в конце концов отдали предпочтение именно этой тенденции по инициативе швейцарского профессора Альберта Штрекайзена.

Вопрос происхождения и состава лав важен не только для познания истории развития Земли, но и для понимания генезиса некоторых типов металлоносных залежей. Недалеко то время, когда ныне известные месторождения полностью истощатся и потребуется разведывать новые, на все больших глубинах. А поскольку многие из них так или иначе связаны с вулканизмом, потребуется досконально выяснить его характер.

Спуск прошел благополучно. Тюльпен переправил мне палатку, запас еды, кислородный баллон, фильтры для противогазов, геофоны, пироскоп и кинокамеры, а затем спустился ко мне сам. По счастью, мы были с наветренной стороны озера, так что воздух оставался вполне пригодным для дыхания. За три часа на дне мне ни разу не потребовался противогаз, хотя ради достижения цели я согласился бы и на большие неудобства!

Мы натянули палатку, разложили оборудование, перекусили. По телефону я отчитался перед де Манье. По его тону было заметно, что он рад добрым вестям снизу. Было уже часов пять пополудни. Мы бегло осмотрели платформу в западном и восточном направлениях. Почва была усыпана крупными глыбами с острыми краями. Даже самые маленькие из них напоминали, до какой степени непрочна окружающая нас стенка и как осмотрительно нужно себя вести, чтобы не попасть под камнепад.

Посреди платформы зиял четко прорезанный огненный колодец. Судя по всему, он был образован резким оседанием всей центральной части — скорее всего вследствие внезапного погружения столба магмы. Наклонившись над бортом, мы увидели 20-метровую вертикальную стенку, спускавшуюся к плавучему «острову» из старых лав, занимавшему две трети озера. За минувшие десять лет остров почти не изменился. В приближающихся сумерках озеро начинало окрашиваться в карминовый цвет. Картина плавящейся лавы особенно грандиозна в конце дня, когда солнце уже светит не так ярко, а темнота еще не поглотила обрамление подземного костра. Закат одел в пурпур все вокруг; никогда раньше нам не доводилось очутиться так близко от сказочного озера: огромный полумесяц лежал всего в

30 метрах под нами. Медленные движения поверхности указывали на вязкость заполнявшей его жидкости. Нам были известны ее природа, состав и химическая формула, но все равно она зачаровывала своим сверхъестественным видом.

Как и в прошлый раз, озеро вело себя спокойно. Лишь с близкого расстояния просматривались отголоски его внутренней жизни: редкое биение фонтанов, ленивые вращения, зыбь, пульсирование, как бы живая дрожь гибкой кожи, отливающей оловом и бронзой…

Часов до трех ночи мы любовались зрелищем, перемежая время научными занятиями, ради которых мы, собственно, и приехали: измеряли температуру, брали образцы, включали геофоны и так далее. Потом усталость разом навалилась на нас. Вернувшись в лагерь, мы обнаружили, что нам не спустили спальных мешков. Пришлось коротать оставшиеся часы в сырости, дрожа от холода.

Утром, переговорив по телефону с базой, мы съели присланный по тросу горячий завтрак и отправились обследовать наш замкнутый в круглых стенах мирок.

Густые клубы сернистого дыма выходили из западной части колодца. Мы чуть было не ударились в панику — таким концентрированным и едким был этот дым, мгновенно обжегший нам глаза и горло. Мы отпрянули назад, лихорадочно натягивая противогазы.

Они действовали безотказно. Вдыхая профильтрованный воздух, я понял, в какой загрязненной атмосфере мы провели больше суток, считая ее чистой! Количество углекислого и сернистого газов, прошедшее через наши легкие, наверняка превышало допустимые нормы. Этим отчасти объяснялась усталость, одолевавшая даже хорошо тренированных людей. Выйдя из дымового султана, мы решили не снимать противогазов.

С почтением оглядел я крупную кубическую глыбу, отвалившуюся от стенки и застрявшую в нескольких метрах от края колодца. Она была покрыта слоем затвердевшей лавы толщиной 1–2 сантиметра. Значит, когда озеро стояло выше, из него выплеснулась огромная волна жидкой лавы. Таким образом, здесь следовало опасаться трех вещей: камнепадов, всплесков лавы и газов.

Несмотря на скромные масштабы, экспедиция дала результаты, которыми Иван де Манье мог бы гордиться, не будь он столь скромен.

Замеренные с помощью оптического пирометра температуры варьировались от 1020 до 1095 °C. Разницу следовало отнести на счет поглощения части теплового излучения атмосферной влагой и газами.

Эдуард Берг попытался провести геомагнитную съемку кратера. Нам не хватало инструментария для полноценного сейсмографического выслушивания, чтобы зарегистрировать микросейсмическое волнение, вызываемое движением лавы. Жаль, так как изучение амплитуды и частоты таких вибраций есть один из способов получения точной информации, исходя из которой мы надеемся однажды пролить свет на это явление…

Радиоактивность тщательно замерялась счетчиком Гейгера на многочисленных фумаролах. Как и ожидалось, ничего аномального мы не нашли.

Больше всех повезло петрографам. Две первые стенки общей высотой 360 метров состояли из наложившихся друг на друга в течение тысячелетий пластов. В верхней части они были наклонены, в нижней — горизонтальны. Иначе говоря, первые остались от потоков, выливавшихся из кратера, вторые же обязаны своим происхождением «разливам» лавового озера в периоды повышения его уровня. Мы застали отрицательную фазу: между 1948 и 1958 годами озеро ушло вниз метров на пятьдесят, причем за последний год — метров на двадцать.

Пока мы работали на Ньирагонго, в 23 километрах от нас началось извержение его активного соседа — Ньямлагиры. За 65-летнюю «историческую эпоху» вулканов Киву это было седьмое по счету извержение. Кратер Китсимбаньи родился на Ньяме 8 августа 1958 года, и за считанные недели стремительные лавовые потоки прошли более 20 километров, уничтожив 6 тысяч гектаров лесов и саванны.

Вечерами мы подолгу обсуждали возможность связи между этим извержением и понижением уровня лавы в Ньирагонго. Я лично нисколько в это не верил. За предыдущее десятилетие я убедился, что вязкость расплава слишком возрастает с глубиной, чтобы такая связь была возможна. Много раз на Китуро, Этне, Стромболи и Ицалько я наблюдал, как два жерла, отделенные друг от друга лишь тоненькой стенкой, оставались полностью автономны. А подземную гидравлическую связь на расстоянии в десятки километров вообще было трудно вообразить… К тому же лавы Ньирагонго и Ньямлагиры заметно различались по составу.

В 1959 году команда собралась более сильная, чем в предыдущем году. Тюльпен привел своего сослуживца Дефрена и шесть солдат-добровольцев. Я дал ему в помощь бывшего горного проводника Луи Тормоза и агронома Жана Дерю, отличного скалолаза, также жившего поблизости. Как вы помните, оба они участвовали в тайной вылазке 1953 года, так что за безопасность группы можно было не волноваться.

Озеро продолжало опускаться и находилось уже метрах в пятидесяти под вторым балконом, то есть более чем в 400 метрах от края кратера. Оно сохранило свою форму полумесяца, но зато сузилось, оставив узкий полуостров в южном роге.

Не располагая другими доказательствами, я рассматривал эту метаморфозу как аргумент в пользу гипотезы, согласно которой лава растекалась по дну кратера, выходя из очень узкого питающего отверстия. Ведь до сих пор неизвестно, сколь глубоки такие озера. Не исключено, что глубину можно измерить звуковыми или ультразвуковыми волнами. Но удаленность и труднодоступность этого места, равно как и отсутствие прямой экономической заинтересованности, все еще не позволяют прибегнуть к этим методам, а поэтому приходится довольствоваться косвенными замерами.

Но до озера еще. нужно было добраться. Теперь до него было около 430 метров… Пока одни устанавливали лебедку, другие помогали новичкам преодолеть первую стенку.

Нас было человек двадцать, из них половина — ученые. Оказавшись на верхней террасе, они тотчас принялись за работу. По счастью, погода была лучше, чем в 1958 году, и туманы отняли у нас меньше времени.

Шимозуру и Берг расставили сейсмографы на гребне и надеялись сделать то же самое на нижней террасе.

Увы, расшифровка вулканических подземных толчков — дело архисложное. Специфические волны практически неразличимы, следы их читаются, как иероглифы до Шампольона, а потому истолковывать их почти невозможно. В отличие от «настоящих» землетрясений они большей частью происходят в одном или нескольких километрах от поверхности и весьма слабы. Из-за незначительности расстояния между очагом и сейсмографом их волны не успевают разбиться на четкие фазы. Иначе говоря, из них нельзя извлечь информацию ни о породах, через которые они прошли, ни тем более о механизме их происхождения. Непросто даже локализовать эпицентры и в еще большей степени — очаги.

Несмотря на эти обескураживающие результаты, вулканологические обсерватории и службы считают сейсмограф главным инструментом выслушивания вулканов и попыток предсказания их пробуждения. Такой выбор основан на мнении, согласно которому любому извержению предшествуют серии толчков, сопровождающих подъем магмы к поверхности. На самом же деле это наблюдалось, насколько мне известно, лишь однажды. Было это в 1959 году на Гавайских островах, где Джерри Итон путем изучения подземных толчков и вздутий почвы смог сделать на вулкане Килауэа самый удачный за все времена прогноз.

Но зато столько извержений произошло без усиления обычной сейсмической активности, столько интенсивных сейсмических кризисов не сопровождалось извержениями, что годность метода довольно сомнительна. Это не мешает пленникам интеллектуальной и служебной рутины оставлять за сейсмографами абсолютное первенство в вулканологии.

В 1959 году я еще не относился столь скептически к вулканологической сейсмологии, и, поскольку ни одного специалиста в Европе не нашлось, мы обратились к самому известному японскому профессору Минаками с просьбой прислать кого-нибудь из своих учеников. Он командировал лучшего — Дайсуке Шимозуру.

Самолет; на котором он летел, сел в Калькутте на брюхо и загорелся, но пассажиры и экипаж успели спастись. У Дайсуке остались только рубашка, брюки и башмаки… Добравшись до Букаву, где мы обосновались, он рассыпался в извинениях, так как в самолете сгорели не только сейсмографы, но и подарки, которые он собирался нам вручить, как того требует японский этикет. Телеграф, солидарность ученых и авиация помогли нам собрать несколько разнокалиберных сейсмографов, к которым Шимозуру приспособился со своей невозмутимой и улыбчивой учтивостью. Но по пропавшим подаркам он горевал до самого конца.

Шимо, как мы стали его звать, невысок и черноволос, а Ги Боннэ, второй геофизик группы, был завидного роста и почти совсем седой в свои сорок с небольшим лет. Он привез на вулкан магнитные весы. Этот прибор хотя и называется весами, но ничего не взвешивает, а служит для измерения магнитного поля Земли. Его неоднородность, отражающая различия в составе недр, еще заметнее на вулканах — отчасти из-за большого количества магнитных минералов, отчасти из-за пертурбаций, вызываемых в их магнетизме высокими температурами.

Влияние последних на магнитное поле заставляет думать, что подъем магмы из глубины должен как-то действовать на его структуру. Еще не изобретен прибор, способный постоянно регистрировать эту структуру и, следовательно, предупреждать об опасности извержения, а потому Ги Боннэ продолжил начатую в 1958 году его ассистентом Бергом работу по составлению точной магнитной карты. Годом позже можно составить новую карту и, сравнивая ее с предыдущей, отметить происшедшие изменения.

Вооруженные гравиметром, Матьё и Эврар были заняты поисками аномалий силы тяготения. Как известно, она неравномерна по всей поверхности и зависит, в частности, от наличия под почвой скалистых масс различной плотности. На этом, кстати, основан один весьма эффективный метод горнорудной разведки.

Остальные специалисты занимались фотограмметрической съемкой кратера и отбором образцов.

На сей раз мы решили спуститься в кратер с юга. Со времени предыдущего посещения от стенки отвалились целые части, изменив обстановку к лучшему с южной стороны. Выигрыш был еще и в том, что отпадала нужда в дополнительном лагере. Скоро вокруг лагеря № 3 образовалась целая деревня, даже с курами среди палаток. Были палатки для сейсмографических самописцев, для других приборов, для библиотеки, кухни, склада, столовой и конторы; остальные служили спальнями.

Тюльпен привез повара, сумевшего поддерживать прекрасный тонус у группы. Звали его Свели. По виду это был настоящий пират — одноглазый весельчак, которому не хватало лишь деревянной ноги, чтобы стать копией флибустьера с острова Тортуга, Он гениально готовил мясо тощих коз и полудохлых цыплят. В помощниках у него ходила личность также нестандартная: Альет де Мунк одолжила нам — по его собственной просьбе — некоего Мализеле. Я неоднократно брал его на охоту; он был прекрасным поваром, неутомимым ходоком и блестяще орудовал мачете в джунглях. Те, кто был знаком с ним день или два, легко могли принять его за немого, но я-то хорошо знал, что он способен был произносить по целых десять фраз в день.

…Около двух часов пополудни 12 августа 1959 года я ступил на вторую платформу. Благодаря приобретенному опыту и более милостивой погоде на это ушло вполовину меньше времени, чем годом раньше. Остаток дня мы с Тюльпеном принимали оборудование и разбивали бивуак на своем «балконе», потом до середины ночи бродили над лавовым озером, упиваясь его фантастической красотой. Парадоксально, но выдыхавшие пламя могучие «ноздри» оказались почти на тех же местах, что и в прошлом году.

На следующий день мы отправились изучать маршруты спуска к берегу озера. Полуостров, разделявший в этом году надвое его южный рог, соединялся невысоким перешейком с «твердью». Когда уровень озера поднимался на несколько футов, языки лавы перехлестывали через него. Это надо было учесть, поскольку мы намеревались туда забраться.

После полудня нам спустили Берга и Эврара. Кончилось беззаботное житье! Назавтра, только-только установив первый сейсмограф, Берг едва не погубил бывшего с нами на третьей террасе Эврара, столкнув по недосмотру увесистую глыбу. Я закричал, и Эврар успел отскочить. Берг же сильно ушиб ногу, и его пришлось отослать наверх. В общем, опять нужно было держать ухо востро. И все-таки единственный день свободы убедил нас в достижимости цели.

Но не говори гоп, пока не перепрыгнешь! Один мой товарищ долго ехал по автостраде, борясь со сном. Подъезжая к повороту, ведущему к дому, и чувствуя себя уже у цели, он на несколько секунд задремал и чуть не погиб. Другой упал в трещину на леднике, хорошо заметную для альпиниста его квалификации: он возвращался из одиночного — стало быть, небезопасного — восхождения и как раз вышел на свободный от снега ледник. Третий был заброшен в июне 1944 года в немецкий тыл. Две недели его группа проводила рискованнейшие операции, не потеряв при этом ни одного человека. Но в тот момент, когда первые английские танки показались на краю пшеничного поля, где группа ожидала их, он вскочил, не помня себя от радости, и побежал им навстречу. Спрятавшийся поблизости фашист скосил его очередью в спину…

Мы предпочли укрепить на третьей стенке лестницы. Запасено их было достаточно, и не только спелеологических, но и жестких, из дюраля, — для тех, кто работал с инструментами, и для людей неспортивных. Не довольствуясь этим, мы потребовали от ученых надежно страховаться веревкой. Никто из них не протестовал… До основания стены мы добрались без затруднений и двинулись среди осыпей к широким плитам плавучего острова.

Плавучий остров был скорее всего остатком верхней платформы, обрушившейся при опускании столба магмы и частично переваренной лавой. Мы вышли к небольшой впадине, откуда били раскаленные газы. Впервые после стольких лет усилий я достиг места, где мог брать на пробу совсем свежие газы. Ведь в 999 случаях из 1000 анализируются газы фумарол, то есть смесь небольшого количества подлинных вулканических газов с большим количеством подземной воды или атмосферного газа. До нас только дважды отбирались газы с температурой выше 1000°. Вот почему ампулы объемом 200 квадратных сантиметров, которые мы наполнили газом с температурой 1040 °C, стали одним из моих сокровищ.

Метрах в пятидесяти к западу от этого эруптивного отверстия, прозванного нами Жаровней, находилась главная цель первого рейда в огненный колодец Ньирагонго, — Большой ревун. Лишь сейчас мы определили, что площадь этого отверстия равнялась примерно квадратному метру. Из него вырывалось длинное горизонтальное пламя, совершенно невидимое при свете дня. Мы приближались к ревущей пасти дракона с превеликой осторожностью, но условия для взятия проб оказались вполне приличными. Чистота образцов тем больше, чем выше давление и температура эманации. Тюльпен, несмотря на свою недюжинную силу, едва удерживал в струе заборную трубку, а термопара показывала от 990 до 1020 °C в метре от входа в жерло. Сделать замеры глубже нам не удалось…

На следующий день мы дошли до третьей кольцевой террасы шириной в несколько шагов. Невыносимый жар озера остановил меня в шаге от отвесного борта.

В 4 метрах от себя я увидел пленку охлаждения из атласного металла, трепещущую, как я установил позднее, от бесчисленных пузырьков газа. Слева озеро расширялось наподобие лимана. Справа оно сужалось и образовывало южный рог полумесяца, раздвоенный полуостровом длиной метров тридцать и шириной метров шесть — десять.

По перешейку мы вышли на последнюю платформу и оказались менее чем в 2 футах от лавы. Южный берег полуострова обрамлял спокойную бухту, которую мы только что обогнули, а на северный падали брызги от фонтанов. У подножия обрыва, которым кончался плавучий остров, скользила огненная река шириной метров пятнадцать. Еще сверху мы разглядели, что она выходила где-то в середине озера и набирала скорость по мере приближения к его концу. Продвигаясь среди своих черных берегов, эта черная река вспучивалась все более широкими и мощными фонтанами и низвергалась в раскаленную пещеру.

Такую чудовищную пещеру можно было только придумать. Иероним Босх, Гюстав Доре и Эдгар По, вместе взятые, не сумели бы создать более дьявольской людоедской глотки! Вход в нее был ярко-красным, а со свода свисали сталактиты, похожие на клыки огненного тиранозавра. Нутро пещеры было цвета жидкого золота…

Сильный жар и ядовитый воздух порядком утомили нас; толстые каучуковые подошвы заметно поплавились, а в моем левом ботинке даже появилась дырка. Одежда разлезалась под воздействием едких, обжигающих газов. Но, несмотря на усталость, настроение было приподнятое.

Назавтра мы подняли Эврара на верхнюю платформу, и я попросил Тормоза и Дерю присоединиться к нам. Мне нужна была совершенно надежная команда для сбора образцов и замеров температур. Три последующих дня были посвящены этим работам. Мы выяснили, что по сравнению с газами, проанализированными Джеггером на Килауэа, газы Ньирагонго содержали больше углекислого и меньше сернистого газа.

Мы сами расставили сейсмографы вместо Берга, и за 2 недели Шимозуру отметил 15 землетрясений: пять на вулкане, девять на рифте и одно весьма отдаленное. Но прежде всего он изучал микросейсмическое волнение. После месяца наблюдений он пришел к выводу, что его можно приписать продольной вибрации столба вязкой лавы высотой 500 метров.

В северном роге фонтаны действовали менее мощно. В нем тоже была пещера, куда большую часть времени приливала лава, но она впечатляла меньше, чем ее южная сестра. Может быть, это объяснялось тем, что с ее стороны наблюдать происходящее можно было только с балкона третьей платформы, взглянуть же внутрь не удавалось.

Но и то, что можно было увидеть, зачаровывало. Течение здесь медленнее — может быть, потому, что северный рог был шире фиорда раза в четыре. Оно сопровождалось равномерной зыбью с ритмом шесть метровых волн каждые десять секунд. Как только закругленный гребень волны исчезал под скальным навесом у входа в пещеру, раздававшийся внутри нее взрыв срезал верхушку волны, и куски ее отлетали метров на пятьдесят. Мне думается, что эти пушечные выстрелы вызывались сжатием атмосферы в пещере и мгновенным сгоранием водорода (а также, возможно, и других газовых компонентов).

Человек посторонний мог бы найти нечто комичное в нашей работе. В латах из алюминизированного асбеста, космических шлемах, с длинными трубками в руках мы напоминали и рыболовов, и акселератов, играющих в средневековых рыцарей. А труд этот был, ох, как нелегок. К физической усталости добавлялось и нервное напряжение. Не только из-за необходимости быть каждую секунду предельно осторожным, но и из-за раздражения, вызываемого беззаботностью тех, кто оставался на верхней террасе. Нам очень не хватало Манье. Самое неприятное было вызывать по телефону верхний лагерь и не получать ответа, так как никто не дежурил у аппарата. По сути дела, мы были временным объединением людей, в большинстве своем симпатичных и квалифицированных, но думавших прежде всего о своих собственных делах.

Отдохнуть ночью удавалось далеко не всегда. Иногда мы наблюдали особенно бурную деятельность вулкана или, спасаясь от плохой погоды, набивались в палатку. Ее полотно, изъеденное газами и съежившееся, как шагреневая кожа, латалось нами с каждым днем все усерднее. Что я имею в виду, говоря о плохой погоде? Да что угодно: дождь, густой туман, свирепые порывы ветра, грозу и даже… снег!

На верхнюю платформу мы вернулись 19 августа. Проведя ровно неделю на ранее считавшейся недоступной террасе, мы были поражены царившей там обстановкой безопасности. Только в тот момент я осознал, как велико было напряжение этих семи дней и ночей. Наверху была настоящая деревня: 13 вместительных палаток, три электрогенератора, разгуливающие по центральной «улице» куры, вкусные обеды, спокойно занимаюшиеся своими делами люди… Даже мачта с флагом.

На следующий день я вернулся на вторую террасу, чтобы помочь астрофизику Дельсемму, не сумевшему годом раньше сфотографировать спектр вулканического пламени и приехавшему теперь с полевым спектрографом собственной конструкции.

Кое-как укрепив превратившуюся в лохмотья палатку, мы до поздней ночи фотографировали Большой ревун с выдержками в 3, 10, 20, 30 и 60 минут. Результаты разочаровали: пламя было столь прозрачно, что на снимках почти не просматривалось.

На следующий день я показал Дельсемму террасу. За 3 часа мы с ним дважды наблюдали инверсию течения в фиорде. Оба раза она начиналась с замедления движения лавы метрах в десяти от раскаленной пещеры; спустя несколько минут зарождалось новое течение, но уже в противоположном направлении. Создавалось впечатление, что лава снизу приходит в бурлящую зону и смещается к центру озера. Перешеек опрокинулся, осев на один-два метра, и стал практически недоступен.

В следующие дни в огненный колодец спускались и другие ученые — кто из любопытства, кто для работы. Среди них был и Ги Боннэ, выделявшийся как ростом, так и потрясающей работоспособностью. Любая самая плохая погода не могла удержать его утром в постели, хотя спать он ложился позже всех. Рот Боннэ раскрывал только для того, чтобы выпустить короткую очередь слов. Колоритная личность!

Проведя магнитную съемку снаружи и внутри вулкана, он заключил, что под островком не было обширных полостей, заполненных жидкой лавой, как считали некоторые, и что питающий канал вулкана на оси колодца должен быть узким. Это являлось веским аргументом в пользу гипотезы, согласно которой глубина озера невелика, самое большее несколько десятков метров, а само оно растекается по дну кратера, выходя из узкого канала, и не представляет собой верхней части столба магмы такой же ширины.

В целом экспедиция 1959 года была успешной, но из-за отсутствия координации не все результаты имели равное значение. По сути, это было лишь начало. Вот почему я сразу же задумал создать группу для осуществления новой комплексной программы исследований, рассчитанной на несколько лет. К сожалению, политические события в Конго надолго отлучили меня от Ньирагонго. Только по прошествии полдюжины лет появилась надежда вновь встретиться с ним…

Вместе с Г и Боннэ, его ассистентом и одним молодым немецким сейсмологом я вернулся туда 13 февраля 1966 года. Боннэ успел побывать на Ньирагонго за 2 месяца до этого и предупредил, что за 6 лет кратер существенно изменился. К моему изумлению, дно теперь прекрасно просматривалось с гребня: озеро поднялось на десятки метров над уровнем 1948 года.

Спуск на первую террасу затянулся, так как у одного из дебютантов закружилась голова. Пришлось сделать общую связку и почти нести его на руках. На маршрут, который обычно занимал у меня от 15 до 20 минут, ушло более 5 часов…

Ни второй, ни третьей, ни четвертой платформ больше не было. Лава залила все и растекалась теперь по всей окружности центрального колодца, то есть примерно на 600 метров! Плавучий остров стал меньше и находился теперь в центре лавового круга. Активность озера тем не менее снизилась. Серая лава на поверхности была уже не пластичной кожей, а затвердевшей коркой. Зато активность магмы наблюдалась на шести небольших конусах, расположенных полукругом в западной половине дна, то есть над бывшей нижней ступенькой острова. Кроме того, пламя вырывалось из двух широких отверстий, одно из которых находилось прямо над исчезнувшим Большим ревуном.

Первую половину ночи мы наблюдали за озером. Взрывы выкидывали бомбы примерно на 60 метров вверх, а из трещин в панцире время от времени струились потоки. Я склонен был думать, что подъем уровня озера метров на шестьдесят был вызван именно ими, а не движением вверх столба магмы; об этом говорила и структура стенки.

Активность вулкана была более шумной и взрывной, чем когда-либо ранее. Возможно, потому, что газы, накапливаясь под твердой коркой, могли выйти под сильным давлением. Ведь по сравнению с 1959 годом площадь озера увеличилась раз в двадцать.

Условия для изучения газов были идеальные, но с собой мы не взяли аппаратуры, а та, что мы оставили хорошо смазанной и тщательно упакованной в тайнике на большой осыпи, оказалась безнадежно испорченной. За 7 лет едкие газы сделали свое дело.

Едва вернувшись в Париж, я принялся за организацию очередной экспедиции. Правда, мы давно уже лишились источника финансирования, позволившего провести экспедиции 1958–1959 годов. Бельгийское министерство народного образования отказало нам в кредитах сразу после провозглашения независимости Конго: «Поскольку у Бельгии нет больше вулканов, она не заинтересована в подобного рода исследованиях». Хотел бы я знать, какие принадлежащие Бельгии звезды дают работу бельгийским астрономам…

У себя на родине я все еще не имел официальной поддержки. По этой причине речь могла идти лишь о группе из трех человек и об исследовании исключительно эруптивных газов.

В мае 1967 года мы оказались на Ньямлагире, где интересовавшее нас извержение завершилось точно в день нашего прибытия! Чтобы как-то подсластить горечь разочарования, мы решили взглянуть на Ньирагонго.

Особых перемен не наблюдалось, если не считать, что уровень озера заметно поднялся: от его поверхности до верхней террасы было, казалось, не более 100 метров. Плавучий остров стал меньше и по площади, и в высоту. Судя по всему, магма не переваривала невидимую часть этого каменного айсберга.

Короче, шансы наши были неплохи, поскольку единственное серьезное препятствие — вторая стенка стала значительно ниже и процесс понижения продолжался. Но, увы, начавшиеся в стране волнения вновь заставили нас на время позабыть о Ньирагонго…

Минули годы. Вулкан не уснул. Скорее наоборот. Я узнал от своих корреспондентов, живших поблизости от Ньирагонго, что с середины 1971.года озеро освободилось

от застывшей корки, а остров целиком исчез под лавой. За следующие полгода уровень повысился еще метров на пятнадцать. При таких темпах оно должно было через несколько месяцев достичь верхней платформы.

Таким образом, подъем озера шел уже лет двенадцать, и это явление уже само по себе заслуживало внимания. С другой стороны, расплав занимал теперь всю площадь центрального колодца, то есть от 200 до 300 тысяч квадратных метров вместо двенадцати в момент нашей последней экспедиции. И каждый метр излучал 60 тысяч килокалорий…

В январе 1972 года я ненадолго слетал в Киншасу, чтобы на месте решить вопросы, связанные с организацией экспедиции, которую мы наметили на август того же года. Ньирагонго вел себя все более активно. Озеро уже было в считанных метрах от большой платформы, и я опасался, что еще до нашего приезда случится извержение. Дело в том, что крайне неоднородная по своему составу верхняя стенка вряд ли сдержала бы напор лавы. Лопни она с восточной или южной стороны, и потоки ринулись бы на густонаселенные районы со скоростью 50–60 километров в час. Легко было представить себе масштаб подобной катастрофы…

Мы продолжали следить за вулканом. Нам очень помог телефон, по которому, как известно, связаться с Киншасой проще, чем с пригородом Парижа. Ума не приложу, как это Марко Поло и Христофор Колумб могли обходиться без телефона?!

В ночь с 7 на 8 апреля 1972 года озеро выплеснулось на верхнюю платформу. Лава двигалась с такой скоростью, что перескакивала через широкие трещины. На террасе остался ее застывший слой толщиной сантиметров в шестьдесят. Потоки почти моментально схлынули, оставив по себе память в виде висевших по всему периметру центрального колодца «сосулек». Кстати, сам колодец стал двухэтажным. Сопровождавшие его образование обвалы наделали столько шума, что в радиусе 50 километров люди решили, что началось извержение.

Затем активность несколько поутихла, но могла возобновиться в любой момент. Следовало решительно ускорить подготовку. В июне 1972 года я вновь на неделю съездил в Заир и пару дней провел в кратере Ньирагонго, где убедился, что эруптивные жерла довольно многочисленны и подходы к ним относительно несложны, так что экспедиция была вполне осуществима.

С финансированием дело, как всегда, шло туго. По этой причине я с восторгом принял предложение одного американца по имени Билл. Оно заключалось, во-первых, в том, чтобы взять с собой группу молодых американцев из обеспеченных семей, которых созданная Биллом фирма устраивала — далеко не бескорыстно — в «модные» научные экспедиции. Во-вторых, надлежало помочь Национальному географическому обществу США в съемках фильма о Ньирагонго для телекомпании Си-би-эс. Здесь нам денег никаких не обещалось, но можно было надеяться, что успех фильма принесет в будущем какие-то дивиденды, которыми можно будет покрыть расходы. Скажу сразу: надежды эти не оправдались. Похвал (и устных, и письменных) было предостаточно, но никаких денег от американцев мы так и не увидели.

Зато нам здорово повезло с самолетом. В самый последний момент заирская авиакомпания предоставила нам бесплатный проезд в оба конца и даже специально оборудовала салон первого класса своего самолета на рейсе Брюссель — Киншаса так, чтобы поместить всю нашу группу из 12 человек. Взамен нам пришлось подписать рекламный договор, но тут уж ничего не поделаешь…

В Киншасе мы неделю дожидались обещанного транспорта, чтобы добраться до Гомы. Денег на гостиницу для всей команды у меня, естественно, не было, но французское посольство любезно предоставило в наше распоряжение свой офис.

Билла с его компанией мы нашли в самом дорогом отеле города. Мало того, что их оказалось человек тридцать, они еще походили куда больше на туристов, нежели на молодых людей, жаждущих разделить тяготы жизни настоящих исследователей. Среди них было несколько старичков и старушек, чье присутствие так и осталось для меня загадкой. Такой сюрприз вряд ли мог укрепить мою дружбу с Биллом. Дальше — больше. Билл попросил меня прочесть ряд лекций своим подопечным, желательно с показом фильмов. Бедняжки, видите ли, скучали, слоняясь между бассейном, баром и сувенирными лавками своей шикарной гостиницы. Мы были загружены по горло, а этим бездельникам нечем было заняться! Скажите, вам было бы скучно, окажись вы впервые в Центральной Африке, на берегах одной из красивейших в мире рек, в стране со сказочно богатой природой? Никогда не пойму таких людей…

Наконец 2 августа 200 носильщиков, 25 европейцев и чуть больше американцев выступили из Кибати, лежащего в полутора километрах ниже гребня Ньирагонго. Двести пятьдесят человек, из коих 50 намеревались спуститься в кратер… Бред какой-то! Но пенять я мог лишь на самого себя. Нечего было затевать такую дорогостоящую экспедицию и, чтобы свести концы с концами, связываться с организацией, выдававшей себя за «Общество по распространению научных знаний», а на самом деле оказавшейся чем-то вроде бюро путешествий.

Маршрут спуска был тот же, что и в 1948 году. Хотя он был пройден бессчетное число раз, неустойчивых камней на нем хватало. Да и опасность возросла пропорционально количеству новичков, имевших о риске самое смутное представление. Потому-то меня так радовало и успокаивало присутствие опытных альпинистов: супругов Воше, Пьера Бише с двумя сыновьями, Даниэля Кавийона и других.

За два дня мы оборудовали спуск веревочными поручнями и поставили жесткую лестницу на вертикальном участке, перетащили на платформу палатки, матрасы, спальные мешки и минимум припасов. Надо было поскорее перебраться на платформу, так как на вершине стало очень уж тесно, да и погода нас не баловала: сильный ветер, холод, пронизывающая сырость…

В довершение всего международное взаимопонимание было не идеальным. Забыл сказать, что кроме 17 членов нашей группы и 26 туристов, трех американских киношников и трех наших местных друзей на гребне находились также химик и два геолога из Англии, финский минералог, бельгийский химик, три репортера французского телевидения и фотограф Кристиан Вьюжар, игравший когда-то со мной в регби (собратьям-регбистам я ни в чем не могу отказать)… Всего 59 человек.

Отношения с туристами становились все более натянутыми. Их раздражало, что день за днем приходилось топтаться на узеньком выступе; между тем сами они были не способны сделать что-либо самостоятельно и побороть в себе апатию, характерную для людей, заплативших хорошие деньги за вояж «с полным обслуживанием». Даже огненное озеро им успело надоесть!

Озеро лежало метрах в пятидесяти от борта колодца. Жидкое вещество было замкнуто в двух «прудах» площадью 5 тысяч квадратных метров на юге и 30 тысяч — на севере. На разделявшей их площадке из недавно затвердевшей лавы виднелось с полдюжины «ревунов». Подобраться к ним было довольно просто. Нужно было только запастись противогазами, чтобы не мешал ядовитый дым из колодца.

Впервую ночь на террасе было всего несколько человек. Супруги Воше и я наблюдали за огненным колодцем. В северном озере неистовствовала буря, а южное скрывали от нас густые клубы дыма. Пробродив так пару часов, мы вдруг заметили, что северное озеро начало быстро подниматься. Оно растянулось на триста с лишним метров широким полумесяцем, считанные метры отделяли его от базальтового перешейка в центре кратера. Как ни странно, на меня эти колебания уровня производили куда большее впечатление, чем вакханалия газов и лавы: в этом движении угадывалась невиданная мощь.

В несколько приемов, то отступая, то вновь приливая, лава стала вровень с дном кратера… Секунду поколебавшись, она перевалила через бортик и разлилась широким потоком. Трехсотметровый фронт бесшумно покатился по кажущейся сверху горизонтальной поверхности, жадно пожирая пространство.

Мы припустили во все лопатки… Пробежав 200 шагов до стенки высотой в два человеческих роста, мы мигом вскарабкались по ней и очутились на террасе. Запыхавшись, остановились и только тут с некоторым стыдом посмотрели друг на друга. Немножко поразмыслив, легко было сообразить, что лаве потребовался бы не один час для заполнения колодца. Но рефлекс паники сработал быстрее разума.

О лучшем боевом крещении Иветт и Мишель Воше не могли и мечтать! Широкими шагами мы вернулись к борту колодца.

Не успевшая схлынуть в озеро лава уже застывала. Разрывы пленки испещряли ее длинными красными линиями. Предыдущей ночью, находясь еще наверху, я был заинтригован сильным увеличением яркости зарева. Быстро обувшись, я подбежал к кратеру, но ничего необычного не разглядел, не считая нескольких красных трещин на обширном темном пространстве между двумя кипящими прудами. Я решил тогда, что это трескается похожий на ледник блок лавы, разделяющий озеро, и подумал: «Придется ходить по нему со всей осторожностью». Теперь же все стало на свои места.

Мы остались сидеть на краю колодца, упиваясь зрелищем разлива и восстанавливая силы. После трех дней работы на склонах главной стенки и «спринтерского забега» на высоте 3000 метров можно было и почувствовать усталость… Внезапно явление повторилось вновь от начала до конца. Северное озеро вышло из берегов, и поток хлынул на лавовое поле. От него отсоединялись языки, огибая редкие башенки, образуя водопады на уступах, заполняя углубления… Один язык дополз до самого мощного эруптивного жерла, откуда голубоватое пламя било метров на тридцать. Лава низвергалась в зияющую пасть. В следующее мгновение мириады огненных капелек смешались с почти прозрачным пламенем. Этот поединок захватывал дух. По мере того как лава вливалась в дыру, количество жидких частиц в газовых выбросах увеличивалось. Вскоре раздался великанский кашель, указывавший на уязвимость ревуна. «Прокашлявшись», он выплюнул огромную массу красной слизи. В какой-то момент газы даже приостановили лаву, приподняв ее над входом в жерло. Но она неумолимо брала верх.

Выбросы и рев становились все слабее. Жерло мало-помалу начало захлебываться, издавая глубокое урчание и все реже выбрасывая вязкую массу. Наконец фантастические пунцовые осьминоги исполнили над ним пляску смерти…

Лава залила всю площадь дна. Воцарилась тишина. Только сейчас до меня дошло, что основной шум в кратере производили газовые жерла, издававшие пронзительные вопли, заставлявшие нас вздрагивать. Теперь лава прочно закупорила их, слышались лишь глухой рокот и тяжкий плеск.

Над малой южной «цистерной» рассеялся дым, и мы увидели, что из нее тоже вышла лава, смешиваясь с северными потоками… Внезапно раскаленная поверхность начала темнеть, приток лавы уменьшился, и северное озеро оказалось в нескольких метрах под берегом. В считанные мгновения всё, кроме обоих резервуаров, погасло. Черная пленка затягивала расплав. Вскоре вновь заработали газовые жерла. Кратер возвращался к своей обычной жизни. Все происшедшее не заняло и четверти часа…

Утром мы поднялись позавтракать на гребень. Там я сообщил своим коллегам неприятную новость: непредвиденные разливы лавы делали невозможным наше пребывание в колодце, а значит, и осуществление одной из главных целей экспедиции — отбор газов. Посовещавшись, решили не рисковать. Конечно, было ужасно обидно отступать, забравшись так далеко. Но выбор мог диктоваться исключительно рассудком, а не нашими желаниями, гордостью или безотчетной отвагой. Я восхищаюсь мужеством капитана Скотта и его людей, умерших голодной смертью на пути от Южного полюса к своей базе, но образцом для меня служит Шеклтон. За четыре года до Скотта ему хватило силы воли отказаться от покорения этого полюса по той простой причине, что запаса еды на обратный путь у него не было. А ведь его группа находилась всего в 175 километрах от цели… Благодаря своей героической, я бы сказал, мудрости Шеклтон не потерял ни одного человека. Следуя его примеру, я тоже во имя безопасности своих товарищей принес в жертву немало вершин и кратеров, обещавших дать нам интересную информацию: разочарованный вулканолог всегда лучше поджаренного! Увы, оставалось ограничиться исследованиями, которые можно было провести, не спускаясь в колодец.

Одни начали перетаскивать оборудование на террасу, другие страховать на спуске новичков: я строго-настрого запретил последним всякую самодеятельность. Однако на следующий же день Билл, уступив своим нетерпеливым подопечным, организовал связку человек из шести. Сам он уже несколько раз прошел по стенке туда и обратно и чувствовал себя очень свободно. И совершенно напрасно! За две недели до нас один молодой учитель сорвался на отвесном участке и, пролетев 150 метров, разбился насмерть, Караван Билла в свою очередь чуть не отправил к праотцам Курта Штауффера, шедшего ниже с тяжелым грузом: один из многочисленных камней, сорванных связкой, выбил ему плечо. Не будь Курт столь спокоен и опытен, чуда бы не случилось.

Я разозлился не на шутку. Вдобавок ко всему эти злосчастные туристы сбрасывают нам на голову камни! Билл покорно выслушал меня, признал свою вину, принес извинения и сказал, что он «больше не будет»… Ну, как можно долго сердиться на таких людей?

За несколько дней мы устроили на платформе если не комфортабельный, то вполне сносный лагерь. Сам я наотрез отказался служить гидом для туристов, но, на их счастье, среди нас таковые нашлись. Их стараниями скучающие молодые люди худо-бедно развлеклись, а то и почерпнули кое-какие знания. Правда, я сомневаюсь, что они когда-нибудь захотят вновь встретиться с нами. Честно говоря, мне их немножко жаль, и сегодня я почти ругаю себя за то, что был с ними так строг.

Работа шла своим чередом. Средняя величина теплового потока, идущего от озера, была измерена с помощью радиометра и оказалась в 2 раза выше, чем в 1959 году. Радиометр с двойным телескопом отказал. Трудно сказать, что было тому причиной — тряска или перевозка, сырость или едкие газы. Непросто сочетать в инструментарии вулканолога три качества: легкость, прочность и сложность… Газы мы отбирали на пробу прямо со стенки над выпуклой стороной северной цистерны. Разумеется, воздух и влага действовали на них на этих 50 метрах, но привередничать было грешно, так как, за редким исключением, никто до нас не имел доступа к столь близким к своему первоначальному составу эманациям.

Все эти манипуляции чертовски утомляли. В палатках можно было спать, но не жить, так что в плохую погоду мы страдали еще больше. К тому же первые дней пять были перебои со снабжением. Однажды мы целые сутки не получали воды и пили из лужиц. Когда причина перебоев выяснилась, я пришел в неописуемую ярость. Оказалось, что у некоторых туристов от ничегонеделания разыгрался ненасытный аппетит. Они или перехватывали еду на пути между кухней и местом спуска или растаскивали ее у самого спуска. Внизу мы тоже заметили, что туристы то и дело норовят подкрепиться и смочить горло, так что работникам на вечер оставались жалкие крохи. Потом мне сказали, что я бушевал, как лавовое озеро.

Воды для мытья нам не полагалось. В принципе при максимальной температуре 12 °C в этом не было ничего ужасного, да и минеральную пыль вполне можно было считать «чистой». Но нам приходилось изрядно попотеть, и мало-помалу мы начинали чувствовать себя грязными. Как-то вечером у нас не оказалось никакой еды, кроме консервированных сардин, и, открывая банку, Вавассёр облился маслом. Воды и салфеток не было, и он вынужден был мыть — или сушить — руки в вулканическом песке. Смешанный с маслом черный песок превратил Вавассёра в заправского кочегара. А на следующий день кто-то из наших увидел на растяжках палатки гостей мокрые полотенца и мочалки… Мы сдержались, но чаша терпения переполнилась. Я решил как можно быстрее показать кратер всем остальным туристам и просить их убираться на равнину, где их ждали бегемоты и львы национального парка. С собой мы согласились оставить только троих молодых людей и одну девушку, проявивших чуть больше любознательности, энергии и энтузиазма.

Как же привольно стало в грохочущем кратере после отъезда этой никчемной публики! Я до сих пор не уверен, что Билл понял, какая аллергия была у нас к его стаду. Десять дней спустя я мельком видел его в Гоме. Он улыбался, и по его виду никак нельзя было сказать, что он помнит о моих «извержениях», в частности после того, как камень, который столкнул один из его дурацких клиентов, рассек Вьюжару кожу на голове. Бедняга отправился в Гому, где ему наложили с десяток швов; вернулся он с настоящим тюрбаном из марли и бинтов.

К концу первой половины нашего пребывания в кратере я вдруг осознал, что озеро выходит из берегов только по ночам… Это случалось и в сумерки, но ни разу днем.

Надежда достичь дна кратера вновь затеплилась в душе. Увы, никто из моих спутников не поддержал меня, а некоторые прямо заявляли, что смысла в этой затее нет, так как результаты проведенной за короткий срок и малыми силами работы особой ценности не представят. Окончательного решения мы не приняли и продолжили свои усилия на платформе.

Наблюдая за разливами, я пытался уловить в них какую-нибудь закономерность. Ничего не выходило. Соответствия с морскими приливами и отливами не наблюдалось. Ответ на загадку надо было искать в чреве земного шара. В итоге я принял предложенное вулканом пари на следующих условиях: если обычный подземный ритм сохранится в течение еще одного дня, мы рискнем спуститься на следующий день перед полуднем, дабы испытать кратер в течение еще одного полупериода спокойствия.

В ту ночь мы насчитали с полдюжины разливов. Они смотрелись неодинаково с разных точек края колодца. Самое внушительное зрелище открывалось с юго-востока. Я никогда еще не видел такого стремительного потока лавы. Он выкатывался из небольшого озера на крутой склон, спускавшийся к фундаменту, подобному замку, — на фоне ослепительной лавы мы видели лишь его черный силуэт. Это был огромный кусок скалы, отвалившийся от нашей террасы. За крепостью несущийся со скоростью километров пятьдесят в час поток исчезал в таинственной бездне, разглядеть которую хотя бы краешком глаза нам так и не удалось.

Встав на заре, я нашел вулкан в его привычном состоянии. Оба наполненных расплавленной породой пруда кипели и плескались, а жерла между ними с ревом извергали газы и прозрачное пламя. День ушел на подъем аппаратуры, образцов и уже ненужной части лагерного инвентаря. Ночью, как обычно, продолжилась феерическая игра вулканических сил.

Назавтра утром все вновь было спокойно. Итак, если ничего не случится до полудня, мы предпримем попытку. По радиотелефону я попросил Бише предупредить тех, кого это могло заинтересовать. От него я узнал, что Зеттвог и Вавассёр ушли с вулкана. Позже, уже в Париже, Вава сказал мне, что они почувствовали себя безмерно уставшими и грязными; с Ньирагонго они направились к Альет де Мунк и до полуночи отмывались в озере Киву. «Это было божественно…», — вспоминал Вава.

Как по заказу, впервые за 10 дней жизни на Ньирагонго погода выдалась великолепная. Крышей нашего замкнутого цилиндрического мирка был кружок ясного неба, а солнце с восьми утра купало нас в своих забытых было теплых лучах. Озеро мирно проспало до полудня. Итак, условия были соблюдены, и можно было приступать к делу. Веревкой с грузом мы измерили высоту последней стенки — около 50 метров. Установили гибкую металлическую лестницу. Риск разлива озера был незначителен, да и достаточно было проявить минимум хладнокровия, чтобы ничего страшного в этом случае не произошло. Куда опаснее был ыступ из сильно расслоенной породы метрах в двадцати под губой. Трение лестницы об этот выступ могло вызвать камнепад. Прежде всего требовалось устранить эту опасность. Собираясь затем продолжить спуск, я натянул теплоизолирующий комбинезон, надел защитный шлем, перчатки из толстой кожи и прицепил к поясу геологический молоток. Лоран Бише хорошенько застегнул страхующую веревку, приладил респиратор, закрывавший мне все лицо, проверил подачу воздуха и повесил на пояс батарею питания вентилятора. Готово!

…Выступ, естественно, был весь изъеден парами фумарол. Вне всякого сомнения, озеро довольно долго простояло на этом уровне. Я заработал ногами и молотком. Это оказалось легче, чем я ожидал: порода была уже предварительно обработана лавой и газами. Я вспотел в своем комбинезоне, но минут за пять — десять большая часть камней была сброшена. И тут прекратилась подача воздуха. Задыхаться всегда не очень приятно, но тем более когда висишь на узкой лестнице над бездной. Втягивая в себя воздух из последних сил, я сумел не потерять сознания. Таких усилий для дыхания я еще никогда не прилагал, даже на финише самых выматывающих забегов.

Как полагается, я сделал рукой знак «подъем». Но мои напарники не допускали мысли, что я могу оказаться в затруднении на этом участке, и решили, что я хочу продолжить спуск, — вместо того чтобы натянуться, веревка провисла. Стало ясно, что, выпусти я лестницу, они не смогут из-за этого провиса удержать меня. Прошли бесконечные секунды, прежде чем меня поняли. Я вылез из пропасти совершенно взмыленный. Причина неполадки была быстро найдена. Я мог устранить ее простым щелчком: локтем или молотком я задел выключатель батареи… Стоит ли говорить, что в дальнейшем переключатель закрепляли в нужном положении клейкой лентой.

Мне требовалась передышка, и следующим пошел Мишель Воше. Минут через пятнадцать, он был внизу и, не снимая веревки, убедился, что непродолжительная работа вполне возможна. По правде говоря, в тот день можно было бы осуществить гораздо более полную и смелую программу исследований, но нам уже не хватало для этого ни уверенности в себе, ни сил.

Легерн, ответственный за отбор газов, и Курт Штауффер должны были вместе заполнить две-три ампулы на ближайшем жерле, шагах в двадцати справа. Выбор был не очень удачен, поскольку жерло не только выдыхало газы, но и втягивало в себя воздух. Другими словами, хотя температура эманации была достаточно высока, атмосферный кислород неизбежно менял их начальный состав. Однако выбора у нас не было: Большой ревун находился не только в 3 раза дальше, но и с левой стороны, то есть ближе к грозившему разливами озеру.

Курт быстренько приготовился и минут за десять добрался до дна. Зато Фанфан Легерн вдруг заартачился. За 4 года такое с ним случалось впервые. Потом-то я понял, что его колебания объяснялись физической и нервной усталостью и, возможно, малярией. Но в тот момент мне это не пришло в голову.

— Послушай, — сказал я ему, — не ты, так другой. Здесь смелых парней хватает. Они только и мечтают об этом. Но работа с газами — твое дело.

Когда я намекнул, что считаю его трусом, Фанфан согласился. Имел ли я право настаивать? Пожалуй, да. Скажи он мне: «Я совсем без сил. Лучше послать другого», и я бы не возражал.

Теперь, когда на дне колодца были люди, оно выглядело совсем иначе. Затерявшиеся среди черных скал и языков пламени серебристые человечки давали представление о размерах этого циклопического хаоса и складках его рельефа, почти неразличимых сверху.

Глядя на двух своих товарищей, мы поняли, что лишь безрассудный страх помешал нам провести полную программу исследований эруптивных жерл и лавовых озер. Сейчас уже было поздно этим заниматься, зато мы получили хороший урок. Нужную информацию мы будем иметь при следующем случае. Только вот случаи эти так редки…

Вернусь ли я когда-нибудь на Ньирагонго? Нисколько в этом не уверен… Не скажу, что вулкан меня больше не интересует или пугает после четверти века общения с его собратьями. Просто я устал от привходящих обстоятельств. К тому же я нахожу абсурдной саму необходимость добиваться каждый раз разрешения на его изучение. Разве требуется разрешение на исследование звезд, облаков, гор, ледников? Надеюсь, положение однажды изменится, и эта естественная лаборатория сможет быть использована для поиска ответов на вопросы, касающиеся вулканизма.

Мне было почти 34 года, и за плечами — довольно бурная жизнь, в которую занятия боевым боксом и одиночные альпинистские восхождения внесли столько же острых ощущений, сколько эпизоды войны и подполья 1940–1945 годов, когда случилось событие, поразившее меня в самое сердце. Оно открыло тогдашнему романтически настроенному геологу-изыскателю его подлинное призвание вулканолога. Я имею в виду боковое извержение крупного щитового вулкана Ньямлагира, расположенного в Центральной Африке в районе озера Киву. Произошло это 1 марта 1948 года.

Я знал тогда о вулканах лишь то, что писалось в учебниках, то есть почти ничего. Пятимесячное извержение Ньямлагиры стало моей начальной школой. Там я обнаружил, что эффузивные извержения, при которых лава подчас струится, как вода, сопровождаются — вопреки утверждениям учебников — локальными вспышками. Эти вспышки, правда, не идут в сравнение с колоссальными взрывами эксплозивных извержений, но весьма опасны для того, кто вздумает совать нос в разъяренную пасть вулкана. Совать нос в данном случае не было метафорой; будучи полным профаном, вооруженным вместо инструментов одним любопытством, я решил не только посмотреть, но и понюхать вулкан. Нос — удивительно тонкий портативный прибор, которым наделила нас природа. С его помощью я надеялся уловить присутствие двуокиси серы, соляной кислоты или сероводорода по характерному запаху тухлых яиц. В результате интенсивного обследования, напоминавшего скорее работу собаки-ищейки, нежели ученого-исследователя, многообещающая карьера геолога едва-едва не закончилась там же, у южного подножия Ньямлагиры. Спустившись за образцами кристаллов серы в один из побочных кратеров, зиявших в остывавшей лаве, я был внезапно, повержен в беспамятство скопившимся на дне газом. Не окажись двое моих случайных спутников споры на руку и достаточно сильны, чтобы вытянуть меня из передряги, я бы не смог советовать посетителям вулканов остерегаться впадин, пещер и гротов в полях базальтовой лавы. Ведь именно там может оказаться скопление двуокиси углерода — бесцветного газа тяжелее воздуха. А он разит наповал.

Происшествие в Африке позволило мне вырваться из рутины чиновничьей службы и столкнуться с трудностями, в числе коих спуски в кратеры были отнюдь не самыми тяжкими. Я научился иметь врагов и даже ценить этот факт; еще более, чем в войну, я понял, что молчаливое (или крикливое) большинство не столь уж отважно; одновременно я постиг бесценность подлинной дружбы.

Я прочел о вулканах все, что удалось достать, и меня охватило жгучее желание непременно посмотреть самому, узнать и пощупать наяву самых знаменитых представителей вулканического семейства: Везувий, Этну, Стромболи, Кракатау, Фудзияму, Мерапи, Косегуину, Килауэа, Катмай, Сакурадзияму, Попокатепетль, Момотомбо, Геклу… Сколько еще! Я начал с наименее удаленных.

Самый знаменитый в мире вулкан — Везувий погружен в глубокую спячку после последнего извержения в 1944 году. Свою славу он заслужил многими «подвигами» в прошлом. Все знают, какую катастрофу произвело его неожиданное пробуждение после многовекового сна. в 79 году новой эры, когда десятиметровый слой пепла засыпал город Помпеи, а поток грязи затопил Геркуланум и Стабию.

То спящий, то вступающий в длительные фазы извержения Везувий располагался в центре средиземноморской цивилизации, по соседству с красавицей столицей тогдашнего Неаполитанского королевства. Без всякого риска и особых усилий желающие могли ездить любоваться игрой лавы и высоченными «пиниями дыма» — загадочными столбами газа и пепла, то сверкающими белизной водяного пара, то темно-серыми, черными или ржавыми от вулканической пыли. Описанный «естествоиспытателями» (учеными-исследователями) и «путешественниками» (туристами, выгодно отличающимися от нынешних) вулкан приобрел всемирную известность. Репутация его еще более укрепилась благодаря десятку мощных извержений в XVII–XX веках; некоторые из них оказались разрушительными и даже гибельными для местных жителей.

В десяти часах морем к югу от Везувия находится Стромболи, самый постоянно действующий вулкан: не известно, чтобы он «отдыхал» с начала человеческой истории, то есть применительно к этому району мира последние 3 тысячи лет. Его огненная пасть постоянно изрыгает, к восхищению зрителей, струи бомб и шлака, но его мнимая пунктуальность (взрыв каждые 20 минут) — из разряда того вздора, что молва и учебники пережевывают уже больше века. За последние 25 лет я провел там достаточно времени, чтобы утверждать: интервалы между выбросами из обоих жерл колеблются от нескольких секунд до нескольких часов. Фейерверк взлетает на высоту до 300 метров, редко выше.

Нынешний кратер можно без риска рассматривать с уступа самого первого вулкана. Северный бок этого «палео-Стромболи» был разворочен гигантским взрывом, и в открывшейся пропасти на высоте 700 метров поместился образованный шлаковыми выбросами откос, называющийся Шара-дель-Фуоко. С бельведера, созданного из массы старого, потухшего вулкана, иногда можно спуститься в абсиду, на краю которой эруптивные отверстия следуют одно за другим на протяжении сотни метров вдоль глубочайшей трещины.

Приблизиться к жерлам и бросить в них нескромный взгляд стало с первого же посещения непременной целью всех моих приездов. Разумеется, подбираться к воронкам следует только тогда, когда их взрывная деятельность стихает, а у вас имеется защитное снаряжение и опыт пребывания в подобных местах; в противном случае риск очевиден, как это подтвердила недавно гибель одного юноши, убитого вулканической бомбой. Поскольку сейчас корыстные и слабо подготовленные гиды, пользуясь наивностью туристов, предлагают им взобраться на Стромболи и Этну, а любопытные все чаще забредают в опасную зону, я обязан предупредить их: «Берегитесь!» Необходимо знать, что это предприятие по плечу лишь физически и психологически подготовленному специалисту. Здесь то же самое, что в горах: как не устает повторять отличный проводник Гастон Ребюффа, риск ради удовольствия противен самому духу альпинизма. Иными словами, бороться надо с трудностями, но не с опасностью. Кстати, эта аксиома годна для любых занятий, от езды на мотоцикле до вождения автомобиля, а не только для осмотра действующих кратеров.

В 1949–1963 годах Стромболи был одним из наших излюбленных объектов. Постоянная активность и относительная доступность жерл, равно как и малая удаленность от Парижа, сделали этот вулкан на Липарских островах прекрасной лабораторией. Где еще можно вволю наблюдать извержения и пытаться делать замеры его параметров? Поначалу нам приходилось довольствоваться наблюдениями «естествоиспытательского» типа. Измерения с помощью примитивной аппаратуры, что мне удавалось раздобыть, в лучшем случае были малоценными: приблизительная высота выбросов, количество активных жерл, качественный состав того или иного газа, определяемые оптическим пирометром температуры. Данные волей-неволей получались отрывочные, сравнивать их было не с чем, а значит, они не поддавались ни коррекции, ни истолкованию. Между тем только сопоставление различных переменных может привести к раскрытию законов, определяющих такое сложное явление, как вулканическое извержение.

Мало-помалу наши возможности увеличивались. Друзья энтузиасты, столь же компетентные, сколь и бескорыстные (а в то время это было большой редкостью в университетских кругах!), сопровождали меня в восхождениях, помогая своими знаниями и инструментами. У Эли Петершмидта были сейсмографы, у Армана Дельсемма — полевой спектрограф, у Жака Лабейри — оборудование для отбора газовых проб, у Франко Тонани и Ивана Эльскенса — специальная химическая аппаратура для анализа эруптивных газов… Именно на малом северо-восточном жерле Стромболи, появившемся в 1963 году, нам удалось с Эльскенсом и Тонани произвести на месте несколько замеров пропорций углекислого газа и водяного пара в газах. Продолжительностью в несколько минут с интервалами в двадцать секунд эти замеры позволили нам доказать первоначальное предположение о том, что состав эруптивных газов меняется быстро и в значительных пределах. Мы обнаружили, что действительность шла дальше наших умозаключений — некоторые значения за считанные секунды поднимались от 2 до 40 процентов, а то и выше!

Эта памятная для нас серия замеров была внезапно прервана сильнейшим выбросом. Мы сидели на корточках вокруг отдушины. До того нас уже несколько раз осыпало раскаленными угольками, но шлемы из стекловолокна неплохо защищали от этого дождя. На сей раз более крупные и тяжелые куски лавы жестко застучали по каскам, а один из них, упав на ногу Тонани, поджег каучуковую подметку его альпинистского ботинка. Единственный раз за полдюжину лет я увидел Тонани в панике… Нельзя сказать, что опасность была серьезнее, чем обычно, но какой-то психологический шок в мгновение обратил его в панический ужас. Я долго считал, что именно с этого пережитого сильного волнения он начал постепенно охладевать к нашим исследованиям, а через несколько лет перестал составлять нам компанию. Но восемью годами позже Тонани написал мне, что основной причиной его отхода от нашего дела были два моих недостатка: дуализм и неумение прощать ошибки…

«Чудак» Эльскенс последовал за Тонани в вулканологическую отставку точно так же, как он ходил за ним к кратерам. Это печально сказалось на нашей программе, державшейся тогда (в общей сложности двадцать лет) лишь на энтузиазме, доброй воле и сером веществе. Серого вещества Тонани и Эльскенса нам с тех пор заметно не хватало…

Во время первого восхождения на Стромболи, в 1949 году, моим спутником был Эдгар Пиччьотто, специалист по ядерной геологии. Вооружившись счетчиками Гейгера, мы безуспешно пытались замерить радиоактивность лав и вулканических газов. Совершенно не обстрелянные и с плохоньким оборудованием, мы не добыли никаких интересных данных. Зато воочию наблюдали, как образуются столь характерные лавовые туннели (самые известные из них — туннели Лансароте на Канарских островах).

Начинается все с лавового потока. По мере продвижения поверхность его охлаждается, и вскоре он исчезает под твердой коркой, образующейся раньше или позже в зависимости от температуры, скорости течения и объема лавы. Расстояние может равняться каким-то метрам от места выхода лавы, но может измеряться и километрами. Лава продолжает течь под затвердевшей коркой, тем более что теперь она защищена теплоизолирующей броней. Затем приток лавы начинает уменьшаться, уровень потока понижается, между ним и панцирем образуется зазор, увеличивающийся по мере иссякания источника. Когда извержение заканчивается, лишь тоненький ручеек бежит по дну еще раскаленного туннеля. Процесс завершается спустя несколько дней или недель в зависимости от толщины и состояния свода туннеля — он часто обваливается, и именно через одно из таких «окон» мы раскрыли на Стромболи тайну зарождения туннелей. На окончательное охлаждение уходит несколько лет: через два года после того, как они сформировались на наших глазах при извержении Этны в 1971 году, некоторые из туннелей местами были еще настолько горячие, что, несмотря на гулявшие по ним мощные воздушные потоки, находиться в них было практически невозможно.

С 1949 по 1953 год, несмотря на острое желание познакомиться с другими вулканами, мне пришлось из-за нехватки средств довольствоваться сицилийскими знакомыми — Этной и Стромболи. Они великолепны, их постоянная активность необычна и в высшей степени поучительна, пресытиться ими невозможно, но с ними одними до полного счастья было далеко. Правда, в 1951–1952 годах я надеялся попасть на остров Ганиш, в южной части Красного моря. Архипелаг этот покорил

меня своей красотой, когда я проплывал мимо него, впервые возвращаясь из Африки. Проблески надежды появились, когда капитан Кусто предложил мне участвовать в первой экспедиции «Калипсо» в качестве геолога и вулканолога. Увы, мы спустились на юг лишь до кораллового архипелага Фарасан и, следовательно, не видели ни единого вулкана… Зато первостатейные специалисты обучили меня пользоваться аквалангом, и я плавал в самой прозрачной в мире воде, любуясь изумительной игрой красок и форм у рифов Красного моря. Это компенсировало мое разочарование как вулканолога, тем более что Кусто по моей просьбе дважды прошел поперек Красного моря и мы с помощью эхолота изучили рельеф дна. Там я обнаружил, что бороздящие земную поверхность рифты отличаются узкой и глубокой осевой траншеей, а не широким горизонтальным дном, как полагали раньше. В Красном море разлом земной коры достигает 2200 метров в глубину.

Полученные сведения имели немалое значение для познания структуры планеты. Но пятнадцатью годами позже американские океанографы сделали на том же самом месте открытие первостепенной экономической важности: в продолговатых ложбинах, расходящихся в разных направлениях по дну желоба, как оказалось, накапливаются концентрированные горячие растворы солей металлов; плотность их так велика, что даже температура (около 50 °C) не позволяет им подняться. Прояви французские океанологи больше научной строгости и настойчивости, это открытие принадлежало бы нашей стране.

В 1953 году мы вторично спустились в кратер Ньирагонго. По причинам скорее административным, нежели техническим, лавовое озеро оставалось недоступным. Я прошел по линии Большого рифта от Танганьики (сегодняшней Танзании) до эфиопско-кенийской границы, осмотрел Килиманджаро, Меру, Ленгаи, Лонгонот, Мененгаи и, совершив изнурительный переход, достиг вулкана Телеки на южном берегу озера Рудольф [2].

В 1954–1955 годах все те же Стромболи, Вулькано и Этна помогали мне в освоении вулканологии. Если бы я мог знать, что наш маршрут подъема по Большому Сицилийскому массиву за двенадцать лет будет изуродован туристской «цивилизацией», то запомнил бы его красоты надолго. Увы, претенциозные «загородные дома» катанийских буржуа, нагромождения бетона, пластика и мусора не оставили ныне места для природы.

В свое время туда добирались пешком от дороги на высоте 1900 метров, что значительно препятствовало вторжению туристов. Но в 1956 году моему изумленному взору открылся ад массового туризма: нескончаемые безликие орды, следующие на автобусах, поездах, теплоходах и пешком по выбранным их гидами маршрутам… Вооруженные фотоаппаратами богатые граждане из Западной Европы, с Ближнего Востока, из Японии и Америки штурмуют Флоренцию и Сан-Джиминьяно, все «Ривьеры» и окружающие Нотр-Дам кварталы, пик Миди и южный склон Этны. Сомкнутыми рядами они карабкаются к кратерам Везувия, Стромболи, Килауэа или Гунунгбатура…

1956 год стал для меня годом осуществленной мечты — первого кругосветного путешествия по вулканам. Наконец-то я смог познакомиться с некоторыми выдающимися представителями вулканического семейства. В ходе этой восьмимесячной поездки я побывал в Индонезии, на Филиппинах, в Японии, на Гавайях и в Латинской Америке. Знаменитости не порадовали меня извержениями. Я видел Кракатау — остров 800-метровой высоты в Зондском проливе, почти уничтоженный в 1883 году невероятной силы взрывом, погубившим на побережье Явы и Суматры около 36 тысяч человек. От горы осталось три островка, и в 20-х годах в середине этой кальдеры родился новый вулкан. Кракатау явился мне во всем великолепии, но поведением он совершенно не оправдывал свою мрачную репутацию…

Салак, Геде, Танкубан-Праху, Папандаян, Гунтур, Галунгунг, Тьеримай, Сламет, Диенг, Сундоро, Сумбинг, Мербабу, Мерапи, Лаву, Келут, Семеру, Раунг, Иджен, Батур, Агунг, Ринджани, Тамбора — все эти вулканы, а среди них есть и известные смертоносной яростью своих пробуждений, были погружены в более или менее глубокий сон. Правда, в кратере грозного Мерапи («Огненное Место») вырастал лавовый купол, но проследить без инструментов за подъемом чрезвычайно вязкой массы всего на несколько миллиметров в день было нельзя. К тому же расплав можно было рассмотреть только в какой-нибудь достаточно глубокой трещине, так как, достигнув поверхности, он моментально застывал. Я уже был знаком с текучестью базальтовых лав, сохраняющих начальную температуру иногда в километре от источника, поскольку из-за скорости изливания долго не образуется корка. Хотя внешняя неподвижность и окаменелость андезита Мерапи разочаровывали, я с наслаждением забрался по столь взрывоопасному материалу, среди едких и обжигающих испарений фумарол на самую верхушку купола. Это забавляло своей парадоксальностью: в кратер обычно спускаются, а здесь приходилось на него взбираться (точнее, на то, что его заполняло и даже переполняло)…

Спусками я занимался в восточной части Явы, где мое внимание привлек считавшийся недоступным кратер Бромо. На местном наречии бромо означает «огонь» — названием вулкан обязан своей постоянной активности. Последняя весьма своеобразна: газы вырываются из зияющего в глубине воронки колодца и поднимаются к небу плотными крутящимися клубами. Временами вулканический пепел и лапилли окрашивают их в коричневые и серые тона; когда примесей нет, на солнце ослепительно сверкают мириады микроскопических капель водяного пара. Окрестное население особенно почитает этот вулкан, и каждый год на окружающей его равнине совершаются пришедшие из глубины веков религиозные обряды. Волшебное действо заканчивается жертвоприношением: овец и коз сталкивают по крутому коническому склону, и, пролетев по нему метров двести, они исчезают в разверстой пасти колодца.

На Филиппинах ни Тааль, погубивший тысячи человек в 1911 году и «отличившийся» еще раз в 1965 году, ни Майон, известный своим совершенным конусом, ни суровый Хибок-хибок не удостоили меня даже скромным извержением… Зато на Сакурадзиме в Японии мы присутствовали на новом для нас вулканическом представлении. Сакурадзима заявил о себе в 1914 году, когда мощный взрыв завалил пеплом город Кагосиму. Его андезитовые лавы довольно вязки и богаты газом, что вызывает иногда опасные взрывы; вулкан еще дважды сеял смерть — в 1946 и 1955 годах.

На сей раз ни одного лавового потока обнаружено не было, извержение сопровождалось исключительно нерегулярными взрывами — от 50 до 100 в день. Подход к кратеру был запрещен, о чем сообщали надписи на щитах у ведущих наверх дорог и тропинок. Но мы не знали японского и прошли мимо, не обратив внимания на предупреждение переводчика. За три часа мы достигли вершины на высоте около 1100 метров, где выстроились в ряд три кратера диаметром более 500 метров каждый. Северный и средний были засыпаны и полностью бездействовали, а Минами-Даке («Южная Вершина») с отвесными стенками глубиной 200 метров притворялся спящим. Валявшиеся на его краю многотонные глыбы породы показывали силу отдельных взрывов, но траектории снарядов в последние дни не были направлены в сторону выбранного нами места, и их мощность казалась относительно небольшой.

Первый взрыв застал нас врасплох… Ничто не предвещало его в безмолвии, сгущенном серым пеплом, устилавшим дно кратера. Взрыв поразил нас своей парадоксальной бесшумностью, глыбы как бы взлетали на верхушку столбов пыли абсолютно беззвучно. Это усиливало впечатление от картины. Мне думается, что раскаты, которыми должен был сопровождаться взрыв поглотил многометровый слой пепла, накопившегося над питающим каналом.

Бомбы обрушивались на ковер из вулканической пыли, выбивая из него густые тучи. Целая армия расширяющихся вихрей взмывала вверх, быстро заполняя кратер объемом 5–6 миллионов кубических метров, и только стук падающих в мягкую толщу пепла бомб нарушал тишину своим приглушенным стаккато Грандиозное зрелище ужасало своим внешним спокойствием.

Все последующие взрывы походили на первый. Ни один снаряд не упал на нашей стороне, и нам потребовалось некоторое усилие, чтобы оторваться от этого волшебного спектакля. В паузах пышного представления, дававшегося подземными силами мы переносили взгляды на темно-синюю гладь моря, лежавшем ста метрами ниже, и на город Кагосиму по ту сторону бухты Тогда он состоял в основном из традиционных деревянных домов — уютный город на краю рисовых полей, еще без бетонных небоскребов…

Спуск вышел драматичным из-за Пьера Бише. Он решил сократить путь, пройдя по верхнему склону горы, и выйти к дороге, не пересекая северный кратер. Скоро он потерял ориентиры запутался в кошмарном лабиринте глубоких оврагов, разделенных гребнями, тесно уставленными деревцами. Все вокруг был скрыто под вулканическим пеплом, мелкой серой пылью, налипшей на ветвях и толстым слоем лежавшей на земле. Бише увяз в ней, невольно стряхивая ее с каждой задетой ветки; пробивась сквозь джунгли, он раскачивал деревья, и пыль сыпалась ему на голову и плечи; чем медленнее он шел, тем быстрее росло в нем опасение навечно застрять в этом аду. Поскольку никто не отзывался, он давно уже перестал звать на помощь, то и дело проваливаясь в овраги и сражаясь с дьявольским садом из пыли. После бесконечно долгих часов ходьбы он услышал наконец мои крики: я продолжализдавать их, потеряв всякую надежду на отклик и совершенно охрипнув. Тут он испытал новые муки: узкие, усыпанные пылью коридоры отражали или поглощали звуки, и это мешало Бише определить правильное направление.

Лишь незадолго до наступления ночи мы наконец достигли подножия горы, где двое полицейских чрезвычайно вежливо встретили нас и препроводили в участок: мы нарушили запрет на подъем в момент вулканической активности…

Активный кратер Асо расположен в одной из самых больших кальдер мира (24х18 километров). Она образовалась 20–25 тысяч лет назад после чудовищного извержения, во время которого за считанные дни излилось на поверхность несколько сот миллиардов кубических метров лавы, после чего вулканическая гора провалилась в опорожнившийся резервуар. С годами глубокая пропасть заполнилась до уровня 500–600 метров от края лавами последующих извержений и осадочными породами, вымываемыми из стенок дождями. Дно любой кальдеры начинает со временем походить на мирную долину, если только она не затоплена морем, как у Кракатау или Санторина. Но в более юных вулканических конусах под этим плодородным пеплом часто кроется пламя.

В кальдере Асо пламя нередко напоминает о себе эксплозивными извержениями кратера Нака-Даке. Деятельность эта удерживает на почтительном расстоянии крестьян, возделывающих рисовые поля на дне обширной котловины, и жителей возникших там городских поселений. Зато она привлекает паломников (Асо-сан — гора священная), вулканологов университета Киото, имеющих там хорошо оборудованную лабораторию, и увы, туристов. Поэтому вокруг кратера Нака-Даке обычно так многолюдно, что живописная толпа несомненно приводит в восхищение если не любителя одиноких прогулок, то уж этнографа обязательно.

Сопровождаемые взглядами сотен любопытных паломников в черно-белой одежде, придававшей им сходство с колонией пингвинов, мы начали спуск на дно кратера. Правда, вскоре мы позабыли об этих в общем симпатичных зрителях. Приходилось думать прежде всего о предосторожностях: склоны местами были настолько круты и скользки из-за глины, в которую кислые и горячие газы превратили пепел, что нам того и гляди грозила участь жертвенных животных. С шумом вырывавшиеся из каналов газы также были серьезным препятствием. Мир, ограниченный высоко над головами краем кратера, где сбившиеся в кучу «пингвины» постепенно уменьшались в размерах, становился все более фантастическим. Ярко-желтые сталагмиты застывших каскадов отмечали места, откуда вытекала расплавленная сера. В зависимости от происхождения и фумарольных воздействий слои лапиллей различались оттенками красного и серого, черного и белого цветов. Струи пара со свистом били из небольших жерл, усеявших длинную трещину, а сама она была инкрустирована оранжевыми, белыми и желтыми солями охладившихся при выходе в атмосферу газов. В центре просторного провала вулканический пепел кольцом окружал воронкообразный кратер безупречной формы, заполненный озерком горячей и совершенно зеленой от коллоидной серы воды. Добраться до него было нелегко, но мы сочли это для себя делом чести…

Асама — красавец стратовулкан высотой 2550 метров — находится почти в центре крупнейшего в японском архипелаге острова Хонсю, в той же зоне, что и знаменитая Фудзияма (японцы чаще называют ее Фудзи-сан), священный конус которой не проявляет активности с 1707 года. Напротив, Асама отличается бурной деятельностью: 2453 эруптивные вспышки с 1919 по 1958 год… Очень редко, например в 1531 и 1783 годах, потоки длиной в несколько километров производили значительные разрушения. Подобная взрывная активность часто небезопасна, и не только для экскурсантов, забредших на гору: глыбы весом в несколько тонн время от времени шлепаются километров за десять от кратера, а менее тяжелые, но смертоносные «бомбы» могут залетать еще дальше — вплоть до селений у подножия. Вот почему Токийский университет устроил на восточной стороне Асамы обсерваторию, где специалисты пытаются определять приближение новой серии взрывов. Сейсмографы постоянно прослушивают недра, отмечая микроскопическую, характерную для обычной вулканической деятельности вибрацию почвы и более или менее сильные толчки, возможно предвещающие пробуждение.

Во время нашего первого посещения мы обратили внимание на расположенные по краю внушительного кратера сосуды… с основными растворами, улавливавшими кислые газы из поднимавшегося со дна пропасти султана, который ветер сбивал то в одну, то в другую сторону. Такой примитивный метод был тогда наиболее эффективным способом определения изменений газового состава. Поскольку газы — «движущая сила» вулканических; явлений, необходимо выявлять смысл их изменений, с тем чтобы прогнозировать извержения, в особенности самые мощные.

Во время долгого перехода через Асаму (поднявшись с востока, мы спустились с противоположной стороны) мы поражались размерам бомб, усеявших ее бока: один из этих снарядов, почти кубический блок со сторонами по 3 метра, при падении вырыл в 7 километрах от кратера воронку объемом раз в шесть больше себя.

Мы осмотрели еще несколько известнейших вулканов острова; Хонсю перед отлетом на Гавайи, где, к сожалению, Мауна-Лоа и Килауэа мирно спали… Последний прославился озером кипящей лавы, просуществовавшим, как я уже говорил, почти без перерыва с 1823 по 1924 год. После выплеснувшего его взрыва активность вулкана стала спорадической, с интервалами до нескольких лет. Однако с 1959 года ритм ускорился, периоды спокойствия стали короче, а эруптивные фазы удлинились.

Из всех вулканов Центральной Америки, увиденных нами в ходе этого путешествия (Санта-Мария, Фуэго, Акатенанго, Агуа, Илопанго, Ринкон-де-ла-Вьеха, Поас, Ирасу, Турриальба), лишь Ицалько был по-настоящему активен. Но и Сантьягито в Гватемале не дремал. Сантьягито — купол из вязкого андезита, выросший в 1922 году в обширной полости, вырытой колоссальной силы взрывом в юго-западном боку стратовулкана Санта-Мария. С тех пор Сантьягито постоянно проявляет активность. Как и на яванском Мерапи (есть еще Марапи на Суматре), образующие купол потоки лавы чередуются там с резкими выбросами палящих туч — последняя из них вылетела 16 сентября 1973 года.

Красивый конус Ицалько высотой около 2000 метров появился на тихоокеанском побережье Сальвадора в 1770 году. Иначе говоря, он новичок в многочисленном семействе крупных действующих вулканов. Следует уточнить в этой связи, что даже отдельные известные вулканы, такие, как Парикутин в Мексике или Сова-Синсан в Японии (родившиеся по любопытному совпадению одновременно, в 1943 году, и окончательно потухшие двумя годами позже), представляют собой лишь побочные продукты более масштабного вулканизма. Первый из двух вышеупомянутых — простой шлаковый конус, схожий с теми, что рассыпаны по мощным основным вулканам всего мира: Этне, Ньямлагире, Мауна-Лоа, Эребусу и т. п. Второй — массивный конус вроде Нова Рупты, Усу или нашего французского Пюи-де-Дома.

Купола и шлаковые конусы этого типа образуются в связи с извержением из новой трещины, появившейся на склоне вулкана, и затухают навсегда после окончания извержения. В зависимости от продолжительности и интенсивности его они могут быть больших или меньших размеров, но поскольку две эруптивные трещины не могут наложиться друг на друга (первая окончательно закупоривается затвердевшей магмой), то ни шлаковый конус, ни купол никогда не пробуждаются. Что касается Ицалько, то это настоящий вулкан, а не боковая пустула. Его деятельность будет длиться тысячелетия с периодами затишья и бурными всплесками. Именно благодаря необычно постоянной и энергичной активности на протяжении двух веков своего существования он смог подняться почти на 2000 метров над уровнем моря. Мы первыми взошли на него и обследовали кратер в период активности. Не обошлось без волнений, но куда сильнее была радость.

Затем настал черед грандиозной шеренги вулканов Анд. Их симметричные, закованные в лед конусы вздымаются в фиолетово-синем небе высокогорья до уровня 7000 метров над Тихим океаном, возносясь на 1–2 километра над охряно-золотистой безбрежностью пустынного высокогорья. На сей раз их активность выражалась лишь в фумарольных парах, вившихся в кратере

Тупунгатито на высоте около 5000 метров. Мы бегло осмотрели этот вулкан во время восхождения на вершину его гигантского соседа — Тупунгато, спящего или, может быть, затаившегося под своей ледяной броней.

В реестре нашего кругосветного путешествия в 1956 году числилось значительное количество увиденных вулканов, но извержений на нашу долю выпало гораздо меньше. Впрочем, шансы на это всегда невелики: из тысяч вулканов, рассыпанных по линиям больших разломов земной коры, едва ли наберется десяток более или менее постоянно активных. Нормальным состоянием для вулкана является покой. Извержения занимают минимальную часть их существования и ничтожны по сравнению с периодами спячки — несколько дней или месяцев за долгие годы или целые века. Поэтому вероятность присутствия при одном из них в ходе подобной поездки чрезвычайно мала, и, не будь на земле этого неполного десятка непрерывно действующих вулканов, многие вулканологи за всю жизнь ни разу не смогли бы увидеть своими глазами извержения.

Тем не менее это путешествие утолило первый голод и позволило уточнить сведения, накопившиеся в моей голове за 8 лет наблюдений, чтения специальной литературы и дискуссий с коллегами. Дискуссия есть одна из основ научных исследований. Но в ту пору настоящие вулканологи, обладающие научным знанием и личным опытом, были столь немногочисленны и рассредоточены по разным странам, что я находился в ощутимой изоляции. Это не могло не сказаться на моей работе. Покрыв за время путешествия 60 тысяч километров и посетив с полдюжины обсерваторий, я имел возможность побеседовать на рабочих местах со многими вулканологами высокой квалификации, что само по себе уже оправдывало затраченные усилия.

Среди возникших проблем больше всего меня привлекали своим фундаментальным характером две. Первая заключалась в установлении причин явного расхождения между вулканизмом континентальных рифтов и океанских островов, с одной стороны, и вулканической активностью островных и полуостровных дуг Тихоокеанского Огненного пояса, включая его дополнения в виде Антильских и Южных Сандвичевых островов в Атлантике и Большой Индонезийской дуги в Индийском океане. Второй вопрос — какую роль в этой титанической подземной деятельности играют газы?

Вопросы эти закономерны и четко сформулированы задолго до нас. Однако, чтобы лично убедиться в их первостепенности, мне потребовалась эта кругосветная поездка, пережитые в ходе ее трудности, повторявшиеся месяц за месяцем многочасовые одиночные походы по склонам и кратерам самых знаменитых вулканических гор. Такие походы для меня наилучший стимулятор, не считая, правда, своего рода интеллектуального донкихотства, подстегивающего меня всякий раз, как только я улавливаю неточности, неверные мысли или, еще хуже, нарушения этики, ставшие, к сожалению, чересчур обычными в научном мире.

Исходив Мерапи и Батур, Асо и Килауэа, Ирасу, Ицалько и Тупунгато, я отчасти уяснил для себя значение вулканологических проблем. Но главное — я обнаружил обширность своего незнания. Незнание это было, кстати, уделом большинства вулканологов того времени, все еще находившихся под влиянием идей сорокалетней давности, которые профессора продолжали распространять в своих лекциях и специальной литературе. Набираясь опыта, я начинал понимать, что устоявшиеся взгляды не всегда истинны и что печатные труды могут быть начисто лишены той строгости, без которой нет науки.

Мне хотелось заняться изучением этих двух фундаментальных проблем по возможности рациональным способом. Так, чтобы выявить механизм двух главных типов вулканизма, мне представлялось необходимым провести параллельные наблюдения на вулканах дуг и континентальных рифтов; дабы постичь роль газов — проанализировать их химический состав, измерить их количество и энергию прямо у выхода из эруптивных каналов, уходящих в чрево Земли… Подобная двойная программа выглядела в те годы слишком смелой для любой лаборатории или даже целого института вулканологии. Что уж говорить обо мне, одиночке без чьей бы то ни было материальной поддержки! Приняв за гипотезу, что в один прекрасный день положение вещей изменится, я начал робкие шаги в главных направлениях.

Вооружившись подручными, то есть нищенскими, средствами, при добровольной, но непостоянной помощи компетентных и бескорыстных товарищей мы занялись проблемой, изучение которой требует меньше расходов на переезды, а именно проблемой эруптивных газов. Я понимаю под этим газы, только что вырвавшиеся из магмы, не успевшие к моменту замера охладиться или измениться в результате смешивания с воздухом или водой. Пройдя через поры насыщенных водой и воздухом пород хотя бы несколько футов, газы непременно теряют калории, давление, скорость и меняют изначальный химический состав — таковы фумаролы, порождение эруптивных газов. У фумарол есть общие с газами свойства, но об их происхождении они могут дать информации не больше, чем получишь сведений о характере родителей, наблюдая за потомством.

Последние 100 лет фумарольные газы непрестанно анализируются. Исследование же эруптивных газов в 1957 году только начиналось: за 40 лет до того американские химики Дэй и Шепхерд с помощью вулканолога Джеггера впервые взяли их пробы. Надо сказать, что хождения к действующему жерлу выглядят не очень заманчиво для обычного химика, так что трудно упрекать тех, кто довольствуется изучением фумарол при относительно низких температурах. Но, к сожалению, даже при 700 или 800 °C соотношения газовых компонентов меняются, поскольку из магмы они вырываются при температуре около 1100–1200 °C. Не удивительно, что исследование фумарол не привело к интересным выводам относительно происходящих в магме процессов, управляющих генезисом и ходом извержений. Надеяться на достижение цели можно было, только собрав пробы первородных эруптивных газов и проследив за их эволюцией… Это обычно требует спортивного подхода, который долго претил большинству ученых, шокированных больше так называемой несерьезностью спорта и подобных приключений, нежели собственно трудностями и риском. Мне долго не удавалось привлечь к своим исследованиям хорошего химика. Первым поддался на уговоры Марсель Шеньо, заведующий лабораторией газов французского Национального центра научных исследований. Кстати, он уже интересовался вулканами, но изучал только низкотемпературные фумаролы. Из-за нехватки времени и кредитов ему удалось лишь пару раз приехать на Этну. Зато на протяжении нескольких сезонов он снабжал нас специальными ампулами, приспособленными им для взятия качественных проб, которые он затем исследовал в своей лаборатории.

Год 1959-й был для меня чрезвычайно удачным: мне выпала возможность побывать на новых вулканах, понять важность геотермической энергии и полюбоваться необыкновенными пейзажами. Дело в том, что ставший моим другом Пьер Антониоз, бывший уполномоченный Франции на Новых Гебридах, попросил меня провести вулканологическое обследование этого архипелага: природа одарила его доброй дюжиной действующих кратеров.

Поскольку поездка оплачивалась, я получил право на непривычные льготы. И воспользовался ими, чтобы пригласить своего друга Жака Ришара. Мы познакомились еще в 1948 году, когда этот опытный вулканолог-любитель приехал на несколько дней к Китуро, где я впервые в жизни наблюдал извержение. Благодаря его познаниям мое невежество в данной области стало не таким явным. Сверх того, он подарил мне лучший учебник того времени — «Вулканы как форма ландшафта», написанный новозеландским профессором К. А. Коттоном; этот томик долгие годы был моей библией вулканологии. Ришар разработал аппаратуру для определения на месте природы вулканических газов, и мы рассчитывали опробовать ее во время нашей разведки на Новы Гебридах.

В Нумеа (Новая Каледония) я познакомился с Клодом Бло. Геофизик по специальности, он создал на своем острове сейсмическую станцию, более чем необходимую в этих краях: лежащие по соседству Новые Гебриды — одна из главных сейсмически активных зон на планете. Из Франции я привез набор геофонов — прочных небольших сейсмометров, применяемых особенно в нефтеразведке, а также многодорожечный самописец; с их помощь я рассчитывал «выслушать» новогебридские вулканы. К сожалению, ни у Ришара, ни у меня не было никакой сейсмологической подготовки, поэтому я лез из кожи вон, чтобы склонить Бло к участию в экспедиции. Не жалея красок, я расписывал ему прелести общения с вулканами. Сопротивлялся он недолго, и вскоре худой, подвижный Ришар, плотно сбитый Бло и похожий разом на обоих Тазиев отправились на Новые Гебриды.

Не знаю, какое впечатление осталось у Бло от первого знакомства с действующими вулканами. Могу лишь сказать, что во время посещения кальдеры Амбрима он мучился от воспалившейся раны на ноге, что однажды ночью мы изрядно поволновались, спасаясь под проливным дождем от внезапного наводнения, грозившего унести нас вместе с лагерем, а на острове Танна мы пережили еще менее приятные минуты, опасаясь, что закончим свой земной путь в качестве блюда на обеде у островитян…

5 апреля 1959 года мы оставили позади длинный лесистый хребет острова Троицы и взяли курс на Амбрим — черно-зеленую трапецию, вырастающую из ультрамариновой глади Тихого океана. На высоте около 700 метров этот обширный остров венчает кальдера размером 9х12 километров. Из середины длинного горизонтального гребня, очерчивающего вершину вулкана, поднимался красивый гриб клубящегося дыма. Дальше к югу вырисовывался серый конус Лопеви. Следуя вдоль берега, мы подыскивали удобное место для причаливания. Остров Амбрим чернел свежим вулканическим пеплом и зеленел буйной растительностью, над которой возвышались гигантские баньяны и стройные кокосовые пальмы с взлохмаченными бризом изящными верхушками.

Обитатели Амбрима показались мне очень симпатичными. У местных канаков более тонкие черты в сравнении с жителями других островов Меланезии, радостное выражение лица, умный взгляд и приятное обхождение. Мы наняли человек двадцать в носильщики и полезли в гору; пройдя через лес от окруженной скалами бухточки, мы вышли к длинному лавовому потоку, еще не успевшему покрыться растительностью. Он открывал доступ к кратеру. За 2 часа мы поднялись метров на четыреста-пятьсот и разбили лагерь на площадке, устланной шлаком, который дожди смывают с верхних участков острова. Выбранное нами место не было идеальным именно из-за опасности наводнения. Однако в этом году стояла небывалая засуха, и у нас даже были проблемы с водой. Дождя не было уже 2 недели.

Но как назло в 10 часов вечера зарядил мелкий частый дождик. Казалось, ему не будет конца. Я припомнил, какую тревогу мы пережили в Африке в руслах пересохших речек к югу от озера Рудольф, когда каждый вечер в небе громоздились колоссальные, насыщенные электричеством тучи. Мы знали, что стена воды, земли, обломков скал и вырванных с корнем деревьев может с ревом промчаться по сухому руслу реки, мгновенно возвращенной к жизни сахарской грозой. Лежа сейчас на надувном матрасе в палатке и слушая барабанную дробь дождя, я спрашивал себя: «А что, если приютивший нас в своем русле поток тоже способен на такие штуки? Хорошо бы вовремя уловить глухой гул движущегося селя».

Мы с Ришаром вылезли из палатки. Бло и его товарищ Приам спали безмятежным сном, равно как и Тевнен, молодой колонист, отправившийся с нами, чтобы «заглянуть вулканам в глотку». Вдоль базальтового выступа с одной стороны нашей террасы бежал ручеек. Чуть выше его образовался маленький водопад, Кругом в абсолютной тьме слышался шорох дождя. Мы разбудили спавших в большой палатке носильщиков и велели им вырыть вокруг лагеря защитные канавки. Решено было дежурить по очереди; на первую вахту заступили Ришар и я.

Часом позже дождь приутих, и я уже меньше опасался, что на нас может обрушиться сель: потоки воды грохотали в стороне от лагеря по базальтовой лаве. Конечно, ручьи могли вздуться и залить нашу террасу, несмотря на защитную каменную стенку. Но наводнение не так страшно в сравнении с грязевой лавиной.

Я проснулся около полуночи… Слышались голоса и шаги спутников. Дождь продолжал шелестеть, шум потока усилился и становился угрожающим. Невыносимо хотелось спать. Раз снаружи кто-то есть и меня не трогают, успокоил я сам себя, значит, пока все в порядке. Я продолжал лежать, наслаждаясь бесценными мгновениями предутреннего сна. По привычке я лежал на спине, потом свернулся калачиком и тут, прижавшись ухом к туго надутому матрасу, уловил усиленный им новый шум, какое-то журчание. Я опустил руку и сквозь прорезиненную ткань пола палатки ощутил под ладонью струящуюся воду и даже перекатываемые ею камешки… Незабываемое впечатление! Оцепенение моментально спало, я пулей вылетел из палатки и поднял тревогу. Пару минут спустя все таскали мешки, ящики, коробки и палатки, спотыкаясь в потоках воды, которая — так по крайней мере казалось — ползла вверх по щиколоткам.

Назавтра мы перенесли лагерь вверх по горе, но дождь позволил произвести только небольшой поиск в направлении кальдеры. За исключением южной стороны, она по всей окружности обрамлена острым изрезанным гребнем, за которым на 50 метров вниз обрывается отвесная стенка. К счастью, с юга был подход, и на следующий день мы достигли дна обширной выемки, венчающей вулкан. Там разместилась дюжина недавно образовавшихся вулканических конусов, частью очень активных, частью производящих впечатление потухших, засыпанных пеплом и покрытых лесом. Два из них — Марум (1330 метров) и Бенбоу (1130 метров) выделяются своими размерами и интенсивной деятельностью. Второй — в ходе извержения, длившегося весь 1951 год, изрыгнул несколько миллиардов тонн пепла. Когда мы попали в кальдеру, действовали только Марум и Мбвезелу. Мы намеревались подняться на них для отбора газовых проб.

Тысячи долин и ущелий прорезали в 1951 году слой пепла толщиной от 10 до 20 метров. Наметить маршрут в этом лабиринте было непросто. Мы шли гуськом между черными стенами этих каньонов, сужавшихся по мере продвижения и стискивавших нас в странном переплетении извилин, которые тропические ливни украсили аккуратными колоколенками и башнями старинных замков.

Бурная ночь давала знать о себе тяжестью в ногах, прерывистым дыханием и натертыми пятками. Хмурое небо, низко нависшее над окружавшим нас черным пейзажем, угроза селя и пронизывающий прерывистый дождик не улучшали настроения.

Наконец мы очутились у подножия Марума (на местном наречии — «вулкан»). Вверх уходил безукоризненной формы усеченный конус; от остро заточенного гребня во все стороны разбегались гребешки, разделенные бесчисленными V-образными оврагами. Никому еще не удавалось взойти на эту вершину: слишком крутые склоны и непрочность сложенных из пепла гребешков заставляли отступиться энтузиастов. Нам пришлось страховаться веревкой и усаживаться верхом на острые гребни. Но в конце концов и мы отказались от немыслимой затеи.

Лагерь устроили на ровной части дна кальдеры между Бенбоу и Мбвезелу. С вершины могучего 500-метрового Бенбоу золотистые палатки, затерявшиеся среди мрачных полей курившихся кратеров, казались маленькими, согревавшими душу солнцами.

На следующий день нам удалось достичь острого, как бритва, края Мбвезелу. Распластавшись на склоне и высунув за край кратера только голову и плечи, мы обнаружили перед собой головокружительной глубины воронку. Сотнями метров ниже в клубящемся дыму кровенела пасть питающего канала. Я начал передвигаться по заостренному малонадежному гребню, отталкиваясь руками и высматривая на гладких обрывистых склонах возможный путь на дно кратера. Но с нашим примитивным снаряжением спуститься было явно невозможно. Пришлось ограничиться обследованием фумарол, бивших из трещин рядом с гребнем.

На острове Танна, к югу от архипелага Новые Гебриды, находится один из немногих непрерывно извергающихся вулканов — Ягуэ. Как и у Стромболи, активность его характеризуется взрывами, выбрасывающими из глубины кратера снопы раскаленных снарядов. Я хотел попробовать провести измерения этой активности и сравнить ее с деятельностью Стромболи, которым мы с нашими скудными средствами занимались уже несколько лет. Одной из поддающихся измерениям характеристик была сейсмичность (типы толчков, их частота, глубина очагов), второй — природа эруптивных газов.

Вулкан Ягуэ представляет собой сопку высотой меньше 400 метров. Она господствует над канакской деревней Ипекель, лежащей на берегу бухты Салфе-Бай («Серная бухта»), названной так Куком в 1744 году, когда он открыл этот остров.

Начиная со второй мировой войны на Танна, Новых Гебридах и всех архипелагах Меланезии процветает «карго-культ». Речь идет о весьма своеобразном мессианском учении. Уже лет тридцать приверженцы его ожидают со дня на день пришествия некоего Джона Фрума (полагают, что это искаженное английское слово «метла»). На него надеются, его почитают, он говорит с народом устами многочисленных пророков. Считается, что он явится на большом белом теплоходе или на огромном белом самолете, груженном предметами, которыми пользуются белые: джипами, холодильниками, консервами, радиоприемниками, магнитофонами, виски и прочим… Все возвышенные и мало-мальски приметные места превращены в алтари Джону Фруму. Там стоят выкрашенные в ярко-красный цвет деревянные кресты, окруженные изгородями. От берега и пригодных для посадки самолета площадок к святилищам ведут помеченные красными же ориентирами тропинки.

До 1942 года островитяне жили в относительной изоляции. Крайне несправедливое распределение богатств между колонизаторами и колониальным населением казалось им частью заведенного миропорядка. Но когда американские ВМС построили на острове Маликолло огромную тыловую базу для операций в Коралловом море, местные жители обнаружили, что люди с еще более темной кожей, чем у них, — американские солдаты-негры пользовались, похоже, теми же предметами, что и белые. Это открытие было сделано в среде, враждебно настроенной к чужеземцам и не смирившейся с колонизацией. Оно породило надежды на свободу и независимость и стремление обладать благами «общества потребления». Что и говорить, довольно любопытная смесь, к тому же взрывоопасная в глазах английских и французских чиновников этой территории, имевшей более чем странный статус кондоминиума. Частичная деколонизация дала сегодня племенам некоторую автономию. В принципе это уже хорошо, хотя и ведет к некоторым осложнениям.

Вулкан Ягуэ принадлежит обитателям селения Ипекель. Для проведения исследований необходимо было заручиться разрешением владельцев. Благодаря французскому уполномоченному Андре Дюк-Дюфайяру, обладавшему даром убеждения, мы его получили.

Бло, Ришар, два французских ассистента и я с помощью парня по имени Булай установили полдюжины геофонов на вулкане и вокруг него. Разместить их в самом вулкане мы не смогли. Каждый датчик был подсоединен к самописцу, укрытому в небольшой палатке у подножия шлакового конуса Ягуэ. Целых два дня мы разматывали километры проводов, соединяя их между собой и проверяя работу аппаратуры. Оба этих дня канаки небольшими группами внимательно следили за нами; вид у них был недружелюбный, смотрели они исподлобья. Нельзя сказать, что нас это радовало.

Затем началась собственно работа: проявление фотографий, снятие показаний сейсмографов, ремонт приборов, наблюдения в кратере и т. д. Все это время мы с утра до ночи находились под неусыпным надзором островитян. Ночевали мы в диспансере, в четверти часа ходьбы от деревни, где приютил нас его заведующий, молодой доктор Колэн.

На рассвете четвертого дня в диспансер явился некто по имени Такани и объявил: «Нампас вам сказать убирать провод». Я уже достаточно хорошо разбирался в жаргоне тихоокеанских островов, чтобы уяснить: нам приказывали убрать электрокабели. Мы попытались обсудить проблему с Такани, но он лишь передавал требование одного из вождей, Нампаса, и после каждого возражения упрямо повторял: «Нампас сказать вам: убирать провод».

Пока мы вели эту конструктивную беседу, доктор Колэн попытался связаться по местному радио с уполномоченным, жившим в 25 километрах от нас, на западном берегу. Каким-то чудом ему это удалось. Дюк-Дюфайяр дал нам инструкции: назначить через час встречу с местной знатью у палатки с самописцем, не идти туда до его приезда, в дискуссии не вступать. Он действительно прибыл через час, побив рекорд езды по островным дорогам, и мы двинулись к подножию вулкана. Там в полном молчании нас ожидали человек шестьдесят из племени ман-танна; лица у них были раскрашены, на головах красовались красные береты «каргопоклонников».

Верховного вождя, насколько я понял, у этого племени нет. Ни деревенского, ни племенного. Власть там осуществляет своего рода коллегия именитых граждан, у которой мы и испрашивали разрешения на установку своих геофонов. Коллегия дала согласие тремя днями раньше, а теперь вот требовала, чтобы мы сматывали… провода. Дюк-Дюфайяр и его английский коллега Уилкинс, настоявший на своей помощи, пустились в пространные объяснения. С феноменальной терпеливостью они перебирали одни и те же доводы: община уже дала обещание, речь идет о репутации ман-танна, их остров прославится, эти люди (наша группа) приехали изучать их необычный вулкан с другого конца света; снова и снова напоминали они о данном советом племени слове. В каждой речи наших защитников искусно перемежалась твердость с лестью. В результате именитый гражданин, к которому она персонально была обращена, отвечал: «Ваша убирать провод», исчерпывая тем самым свои аргументы, после чего делал шаг назад и смешивался с толпой темнокожих соплеменников, раскрашенных красно-белыми полосами. Затем вперед выступал другой член совета и произносил: «Ваша убирать провод». Доказывание наших прав, речи «адвокатов» и комплименты повторялись по новому кругу.

У членов совета, в частности у Нампаса, были красивые умные лица. Иное выражение было у толпы молодых поклонников «каргокульта». Правда, они явно находились под воздействием кавы — дурманящего напитка, приготовляемого из листьев дикого перца. Деревенские старухи жуют листья, сплевывая сок в миску, где он бродит час или два. Потреблять этот напиток имеют право одни мужчины.

Толпа юношей с неподвижными, как бы отсутствующими взглядами поначалу пугала нас. Но мало-помалу я осмелел до такой степени, что сделал пару-тройку фотографий крупным планом и один-два общих плана из глубины палатки. Кончилось тем, что я фотографировал даже снаружи. Между тем Дюк-Дюфайяр неутомимо продолжал переговоры, обращаясь по очереди к Мпоите, Нампасу, Мвайлесу, Квайрису и другим членам совета. В конце концов стороны пришли к следующему соглашению: мы уберем кабели с вершины вулкана, но оставим их на склонах. Я с большой легкостью принял это условие, поскольку геофон на краю кратера как раз вышел из строя…

От начала до конца 4-часовая дискуссия шла в напряженной атмосфере, было невозможно создать обстановку доверия, не говоря уж о дружбе. Мы свернули провода, уполномоченные вернулись в свои резиденции, а канаки разделились на маленькие группы: некоторые продолжали наблюдать за нами в открытую, другие исподтишка. Легко догадаться, что удовольствия нам не доставляла ни та, ни другая слежка.

Забот хватало. Кроме сейсмографических исследований я искал признаки наличия подземных источников пара. Для этого необходимо было обследовать окрестности вулкана, то есть кокосовые плантации на побережье и заболоченный тропический лес в глубине острова. Мы физически ощущали постоянно следящие за нами взгляды, и, чем дальше, тем больше в нас росло предчувствие опасности. По программе работа должна была занять 2 недели. Оставалось еще 5 дней, но нам они казались целой вечностью.

Наступила ночь 29 апреля 1959 года. Мы сидели перед палаткой с самописцем и ждали, когда кончится последний ролик, чтобы поставить на ночь новый. Все притомились, разговор не клеился, и в конце концов воцарилось молчание. Слышно было только пощелкивание самописца.

— Какой-то странный запах, — вдруг произнес Бло.

Он взял в палатке большой электрический фонарь и зажег его. В луче света мы увидели с дюжину молодых людей, черные лица которых были испещрены красными и белыми полосами. Они ползли к нам.

Волна ужаса захлестнула меня. Непривычное пугает сильнее, чем возможная опасность. Оружия у нас не было — я не доверяю ему ни при каких обстоятельствах. Оно много весит, занимает место, вызывает соблазн у других, а потому я никогда не ношу его, хотя вообще интересуюсь оружием. Лучше защищаться спокойствием, чем револьвером, и лучше брататься, чем пытаться устрашить. Хотя следовало признать, что на Танна братанием ничего не вышло. Я встал и направился к ман-танна, ослепленным вспышкой яркого света и все ещё лежавшим на земле, опершись на локти; их расширенные дурманом и ночной темнотой зрачки не успели сузиться под бившим лучом, и мне почудилось, будто на лицах у них написан такой же ужас, какой я сам испытывал в глубине души.

— Давайте сюда, друзья! Подходите ближе, присаживайтесь!

По-французски и по-английски, жестами и улыбками я приглашал их к костру, по опыту зная, какое действие на людей, как и на животных, производят самый обычный человеческий голоси его тон независимо от смысла слов и даже при отсутствии всякого смысла.

Злобно ворчащая собака, если только она специально не обучена, не укусит вас при условии, что вы будете смотреть ей прямо в глаза и разговаривать с ней. Лишь очень решительные люди нападают на того, кто не показывает своего страха, а смотрит на них и заговаривает с ними. Именно это я и старался делать. Кстати, не без успеха: канаки встали и с недовольным видом сели полукругом на корточках рядом с нами, не произнеся ни звука.

Они не улыбнулись и не раскрыли рта после нескольких моих фраз. Я болтал без умолку и останавливался только для того, чтобы перевести дыхание. Некоторые из визитеров были вооружены дубинками, и я стремился не упустить инициативу. Я рассказывал им все, что приходило в голову, и, вдохновившись их присутствием, дошел в итоге до весьма сильных выражений. Спутники с удивлением взирали на меня. Необходимо было продержаться до появления доктора Колэна, заезжавшего каждый вечер за нами на своем «джипе». Но ночь была все столь же непроницаемой, а ожидание становилось все более тревожным.

Сейчас трудно сказать, собирались ли ман-танна на нас напасть, но в ту незабываемую ночь мы были к этому готовы, и оттого каждый миг тянулся нескончаемо долго. Я пьянел от своей безостановочной речи. Моим молчавшим товарищам было страшно, быть может, даже вдвойне, поскольку они вынуждены были бездействовать, но только один не скрывал этого. Речь идет о нашем бое, Булае, привезенном с острова Вате. Тесно прижавшись к Ришару, он просто дрожал от ужаса и, клацая зубами, следил за происходящим остановившимся, полным отчаяния взором. Со стороны мы могли походить на актеров, разыгрывающих какую-то пьесу в ярко-белом свете электрического фонаря: 20 застывших в напряжении трагиков и один комик, ведущий бессмысленный монолог и сознающий, насколько он смешон. Все это на фоне глухой, теплой, налитой тревогой ночи.

Луч от фар вездехода внезапно прорезал тьму, и невыносимое напряжение спало. Окончательно страхи наши рассеялись только по возвращении в просторный гостеприимный дом на берегу поющего океана.

На следующий день мы решили, что с нас хватит переживаний, и быстренько собрали аппаратуру и провода. Несмотря на увещевания обоих уполномоченных, мы отплыли во второй половине дня на своем «Росинанте» — посудине, развозившей нас по островам…

Вновь мы упивались видом изумрудных и топазных лагун, отделенных от неестественно синего, безбрежного океана пенной полосой, оставляемой длинными волнами на прибрежных рифах. Ослепительное солнце. Небо, усыпанное сотнями скульптур из облаков. Ночи, когда бриз далеко разносит ароматы цветов, когда блики луны играют на сонных морских валах. Никакой суеты, остановившееся время.

Приблизительно через полгода, уже вернувшись во Францию, я узнал из официального отчета Дюк-Дюфайяра, что в дни нашего великого испуга ман-танна тоже пришлось несладко. Дело в том, что они приняли нас за колдунов, вызванных с другого края земли властями кондоминиума с целью взять в плен живущего в кратере Ягуэ духа Ярпопанги — хранителя их племени. Наши провода были петлями, и в них мы собирались заманить этого исполина, дабы лишить племя ман-танна его защиты. Вот почему они неотрывно следили за нами.

Прочтите хотя бы «свидетельские показания» одного из канаков, Томаса Ноала:

«В ночь с 29 на 30 Тазиев тайно дотянул свои провода до кратера, спустил их внутрь, а сам притаился в одной из ниш в стенке кратера. Около полуночи кудесник Ярпопанги вышел из огня, чтобы посмотреть на Танна и искупаться в озере Сиви. Что-то необычное насторожило его. Он оглядел кратер, но не заметил ни Тазиева, ни его проводов, и полез наверх. Прошел яму, где прятался Тазиев. Увидел провода. Вернулся. Тут-то Тазиев выскочил из своего укрытия и набросил на него сеть. Ярпопанги сражался как демон. Но разорвать заговоренные провода не смог. Лишившись большого пальца на одной руке, с разбитой щекой и раной на ноге, он был вынужден сдаться и последовать за Тазиевым к доктору Колэну, где его заперли в клетку. Ярпопанги сделал вид, что смирился, а затем набрался сил, сломал клетку и сбежал. Еще до восхода солнца он снова был на вулкане».

Во время этой поездки мне впервые довелось увидеть геотермическую электростанцию и осознать значение этого типа энергии для регионов с активной вулканической деятельностью.

В Новой Зеландии только что закончили строительство станции Вайракей, и меня пригласили посетить ее. От одного архипелага до другого было часов десять лета, что делало их почти соседями на бескрайних просторах Тихого океана. Не раздумывая я вылетел в Окленд. Кроме посещения электростанции я намеревался воспользоваться случаем для осмотра знаменитых вулканов северного острова этой страны, а может быть, если очень повезет, и погонять в регби с новозеландцами, большими мастерами по этой части.

Вайракей — вторая по счету геотермическая электростанция в мире после Лардерелло в Тоскане, построенной почти в начале века и имеющей установленную мощность 380 тысяч киловатт. Вайракей скромно начинала с 20 тысяч, но и это было неплохо. Из десятков скважин били фонтаны безукоризненно белого пара. Из одних пар вырывался с большой скоростью и оглушительным шумом, из других с тихим шипением, пройдя сквозь тормозящие системы и конденсаторы. Каждая продуктивная скважина, увенчанная прочным бетонным колпаком с клапанами, соединялась толстыми трубами со станцией, турбины которой обращали ее давление и тепло в электричество. Пар этот отводился с глубины в 1–1,5 километра из слоя водопроницаемых вулканических туфов, называемых игнимбритами.

Вода в такой резервуар попадает с поверхности, а тепло идет из глубины. Вода в основном дождевая и просачивается через всевозможные трещины. Тепло дает магма, проникшая в земную кору из верхней мантии планеты. Так как точка кипения повышается с давлением, вода и пар на такой глубине могут достигать температур 200, 250 и даже 300 °C.

Будучи легче холодной воды, горячий пар при первой возможности поднимается по проходам, разломам, порам и другим отверстиям в породе. Так создается гигантский термосифон, через который глубинное тепло переносится на поверхность нагретыми дождевыми водами. Если ничто не препятствует подъему, горячие воды выплескиваются в виде источников или гейзеров, а пары охлаждаются и конденсируются либо улетучиваются. Натолкнувшись же на непреодолимое препятствие, например слой глины, они скапливаются под ним, образуя геотермическое месторождение.

С поверхности нелегко обнаружить столь простую подземную геологическую структуру, как проницаемый снизу резервуар под так называемой крышей, имеющей чаще всего форму колокола. Но поиски их крайне интересны, и я вернулся на Новые Гебриды после двухнедельной стажировки и очень полезных бесед с новозеландскими специалистами, преисполненный желания применить свои новые познания на практике. Без излишнего труда мне удалось определить зоны вероятных источников пара. Особый интерес заключался в том, что Новая Каледония и ее залежи никелевой руды находятся всего в нескольких часах езды морем; дешевое электричество позволило бы производить никель на месте, а не продавать руду Японии и покупать у нее затем чистый металл.

Разработанный мною в этом духе проект очень понравился энергичному губернатору Ролан-Пре, бывшему тогда директором Бюро геологических исследований в заморских территориях. Его энтузиазм, увы, не смог побороть равнодушия руководителей французской энергетики, считавших, что этот чересчур новый для них вид энергии не представляет ни малейшего интереса… Прошло целых 15 лет, а мы по-прежнему, как слаборазвитая страна, продаем сырую руду и по безумной цене покупаем очищенный никель.

На Новой Зеландии мне представилась возможность осмотреть великолепные вулканы Нгаурухоэ, Руапеху, Тонгариро, Таравера и шлаковые конусы в окрестностях Окленда. Пришлось мне пережить и немало волнений при восхождении на Нгаурухоэ — подарок, который я сделал самому себе в день рождения. 35-градусные склоны этого удивительно правильного конуса состоят из пород, превращенных фумаролами в такую твердую глину, что геологический молоток еле пробивал ее. Шел снежок, глинистая поверхность стала скользкой, и я продвигался с крайней осторожностью, необходимой при одиночных восхождениях даже в безобидных горах. Здесь же одиночество переживалось особенно остро из-за приглушенного гула, сопровождавшего вибрацию почвы.

Одиночество усиливает как восторг от созерцания роскошных пейзажей, так и беспокойство, порождаемое сознанием опасности. Никому не советую путешествовать в одиночку по горам, морям, пустыням, действующим вулканам, подземным пещерам и в водных глубинах. Я всегда предупреждаю о риске, который влечет за собой в таких случаях одиночество. Но самому мне нет-нет да случается поддаться очарованию одиночных странствий и оказаться совершенно одному в черной синеве воды на 60-метровой глубине, на широкой обледенелой спине Монблана, в гулком зале пещеры Лепине, называемой пещерой Пьер-Сен-Мартен, или на соляной равнине Афара, на Этне или Капелиньюше, сотрясающихся от взрывной энергии. Эта маленькая слабость подарила мне незабываемые мгновения именно потому, что я был один.

На Нгаурухоэ опасения росли с высотой, точнее, с расстоянием, пройденным по скользкому, как лед, склону. Подъем, правда, был абсолютно безопасным благодаря молотку, который я использовал как альпеншток, зато спуск обещал быть нелегким — если только не пятиться, опираясь на тот же молоток. Как я жалел, что не захватил с собой настоящий альпеншток! А вам бы это пришло в голову, собирайся вы на меланезийские острова?

Кратер был покрыт желтыми, оранжевыми и белыми солями, выпавшими из газов, чьи вихри заполняли пропасть и, едва поднявшись, уносились прочь в порывах сильного западного ветра. Время от времени сернистая туча налетала на меня, перехватывая дыхание, заливая глаза кислотой и осыпая колючими угольками. Карабкаясь по склону, я твердо решил, что передохну на вершине и осмотрю округу. Но острый гребень напоминал удобством циркулярную пилу, а агрессивный дым никак не способствовал созерцанию. Пришлось быстро ретироваться. Ни разу не оступившись на крутом, предательски скользком глиняном катке, я благополучно преодолел обратный путь.

Последний месяц пребывания в Меланезии я посвятил поискам обломков «Астролябии» и «Буссоли» — парусников Жана Франсуа де Гало, графа Лаперуза, таинственно исчезнувших в 1787 году. Напомню, что место крушения было найдено в 1827 году одним из исследователей Южных морей, Питером Диллоном. С 5-метровой глубины барьерного рифа у острова Ваникоро Дюмон-Дюрвиль выловил якоря, пушки и бронзовый колокол «Астролябии». Однако лет тридцать спустя другой французский экипаж не нашел на том же месте ни единого предмета… Только в 1959 году тогдашний французский администратор Новых Гебрид обнаружил, что обломки были погребены под упавшим на них кораллом. Ему тоже удалось поднять со дна несколько бронзовых пушек и якорей. Меня он попросил продолжить начатые поиски. Итак, покончив с вулканологическими и геотермическими изысканиями, я провел несколько занятнейших недель на Ваникоро, в архипелаге Санта-Крус, между Новыми Гебридами и Соломоновыми островами. Близ этого затерявшегося в океанских просторах клочка суши и исчез Лаперуз.

Целый месяц мы ныряли с плота к останкам «Астролябии». Осторожно, дабы не повредить то, что таилось в кораллах, мы ставили динамитные шашки, возвращались на плот, а после взрыва вновь погружались под воду, жадно выискивая глазами сокровища. Сокровища попадались только сувенирного плана: пачка булавок, серебряный петровский рубль, кран, бронзовый шкив, позолоченная пуговица, раздавленные деревянные детали корабля, а также пушки, чугунные балластины и рулоны свинцового листа…

Конечно же, в XVIII веке рубли не имели хождения в Южных морях, поэтому найденная нами серебряная монета лишний раз подтверждала, что это действительно был корабль Лаперуза: его экспедиция в 1787 году долго простояла близ будущего Владивостока, а до того побывала в Петропавловске-Камчатском. Там-то и покинул экспедицию Жан де Лессепс, дядя Фердинанда де Лессепса, построившего Суэцкий канал. Совершив достойное Гомера путешествие, он пересек всю Сибирь, европейскую часть России, Германию и привез на родину полный отчет о трех первых годах исследований, документы, научные материалы и письма мореплавателей.

В общей сложности мы извлекли тонн десять различных предметов. Потребовались немалые усилия, чтобы поднять на поверхность и доставить на берег отдельные детали, весившие сотни килограммов. За месяц я похудел килограмм на десять! Работавшие вместе со мной здоровый регбист-новозеландец Рис Дискомб и морской капитан с островов Фиджи Джек Барли, размером со шкаф, тоже сбросили лишний вес.

Совершенно случайно, благодаря одному проникшемуся к нам доверием местному жителю, мы узнали историю крушения «Буссоли» и местонахождение ее останков. Старый Вево рассказал нам, что «Буссоль» разбилась первой, налетев ночью в бурю на барьерный риф с южной стороны острова. «Астролябия» шла вслед за ней и свернула на запад, надеясь найти проход к кольцевой лагуне и вернуться по ее спокойной воде на юг, чтобы помочь «Буссоли». В конце концов она вошла в проход, оказавшийся ловушкой, и напоролась на торчавший посреди него подводный коралловый клык.

Похоже, что сразу никто из экипажа «Астролябии» не погиб. В 1841 году Дюмон-Дюрвиль впервые опросил островитян и установил, что ее матросы высадились на остров, где были гостеприимно встречены канаками. Они перенесли на берег немалое количество предметов, в том числе все необходимое для постройки довольно вместительной лодки. Несколько месяцев спустя большинство моряков отплыли на этой лодке и пропали уже навсегда. Оставшиеся на Ваникоро обзавелись семьями, а двое из них прожили там около сорока лет, не дотянув самую малость до появления на острове капитана Диллона.

Судьба «Астролябии» была давно известна, а вот о «Буссоли» никто ничего не знал до этого майского дня 1959 года, когда пожилой островитянин с кожей цвета старой меди предложил отвести нас к месту захоронения утонувших в день кораблекрушения моряков. Он сообщил нам, что в отличие от экипажа «Астролябии», избежавшего потерь в ту страшную ночь, матросов «Буссоли» ожидала иная участь…

Напомню, что судно ночью налетело на риф. Утром матросы спустили лодки и стали разгружать корабль, чтобы облегчить его и попытаться стащить на воду. Завидев их, воины жившего на этой стороне острова племени быстро пересекли на своих пирогах лагуну и напали на них с дротиками и дубинками. От немедленной смерти спаслись лишь те, кто попрыгал в море. Смысла в этом никакого не было, потому что все они утонули. Их тела, выброшенные на берег, местные жители завалили камнями…

Несколько дней спустя «Буссоль» сама сошла с рифа, скорее всего из-за высокого прилива, и легла в дрейф. Далеко она не ушла и затонула на глазах у островитян. «Там», — сказал нам Вево, показав тонкой рукой на зюйд-зюйд-ост. История выглядела слишком правдоподобной, и мы совершенно не понимали, почему старик, которого мы, кстати, ни о чем не спрашивали, неожиданно поведал нам ее, тогда как бесчисленные расспросы с 1840 года ни разу не дали результата.

Старик повел нас в мангровый лес, начинавшийся сразу за береговой площадкой из мертвых кораллов, заселенной морскими ежами, звездами и крабами. Мы долго петляли среди тонких воздушных корней, росших прямо из неподвижной воды, и уже подумывали, что проводник нарочно завел нас сюда, как вдруг очутились перед холмиком из крупных кусков коралла, высотой метра три. Ни единой косточки нельзя было найти в этой могиле, затапливаемой приливами уже около двух столетий: морская вода и крабы уничтожили все. Мы безуспешно пытались найти какой-нибудь металлический предмет — нож, монету, пуговицу… Не дождавшись меня, Рис Дискомб отправился несколькими годами позже проверить, действительно ли «Буссоль» находится там, где сказал старый Вево. Корабль оказался с внешней стороны рифа на 30-метровой глубине. Рису удалось добыть ряд реликвий: медный сундучный замок, медные гвозди, обломок серебряной рукоятки шпаги, подзорную трубу, испанский золотой реал, серебряную пряжку от башмака…

В 1960 году у меня не было новых вулканов, если не считать Пуеуэ в Андах, чье пробуждение совпало с чудовищным землетрясением, опустошившим в мае того же года весь чилийский юг. Информационные агентства сообщили, что извержение было вызвано подземными толчками. Достоверно не известно ни одного случая извержения, вызванного землетрясением, хотя само по себе подобное явление не исключено. Упустить его было никак нельзя, тем паче что ряд ученых подтвердили эту версию. Я принял событие всерьез, попрощался с Ребюффа, с которым мы собирались пересечь массив Монблан с северной стороны пика Бионассе (о чем мечтал уже двадцать пять лет, а осуществил только лет пять спустя), отменил все встречи на ближайшие недели и взял билет на рейс Париж — Сантьяго.

Землетрясение было жутким и прежде всего на редкость длительным: больше трех минут. Известно, что и двухсекундный толчок способен посеять дикую панику, так что можете судить об обуявшем население ужасе. Целый год после этого ощущались еще многочисленные, весьма интенсивные вначале толчки — они свидетельствовали о масштабах явления.

Лишь объехав за несколько дней опустошенные районы, я смог охватить размах происшедшего. Полоса земли длиной с Францию и шириной в десятки километров резко осела (на Тихоокеанском побережье — до двух метров). Это казалось столь невероятным, что мне потребовалось собрать массу доказательств, чтобы смириться с очевидным. Две недели я ездил от Вальпараисо на севере до острова Чилоэ на юге и от океанского побережья до Кордильер. Вся страна была поражена в разгар южной зимы стихийным бедствием. Оно уничтожило целые города, скрутило километры железнодорожных рельсов, раскидало, как игральные карты, бетонные плиты единственной чилийской автострады; были повыброшены корабли на набережные, затоплены берега, перегорожены оползнями большие и малые реки, созданы озера. Землетрясение вызвало в горах миллионы каменных обвалов и унесло десятки тысяч жизней — точная цифра так и не была установлена…

К концу второй недели я не сомневался, что линия разлома, вдоль которой земная кора осела на площади более чем 50 тысяч квадратных километров, проходила по дну океана: на глаз было видно, что берег, опустошенный цунами, последовавшим за первым, самым мощным толчком, опустился ниже остальных зон. Чем дальше в глубь материка, тем меньше ощущалось понижение: подвергшаяся чудовищным разрушениям Вальдивия пострадала от морских волн меньше, чем Корраль или Куэле, но больше, чем Темуко. С другой стороны, опустившаяся полоса не отделялась никаким изломом от остальной части материка. Сейсмологи позднее подсчитали, что эпицентр находился в десятках километров от берега. Океанское дно опустилось метров на пять, если не больше, на протяжении сотен километров. Именно это опускание дна породило колоссальной силы цунами, обрушившееся на берега не только Чили, но и Японии…

Я с самого начала весьма скептически отнесся к предполагавшейся причинно-следственной связи между подземными толчками и извержением Пуеуэ. Расстояние в сотни километров между вулканом в центре Анд и сбросом на океанском дне доказывало, что относительная одновременность этих явлений была всего-навсего совпадением…

Я вернулся в Чили на следующий год. Университет Сантьяго и ЮНЕСКО пригласили меня туда обследовать некоторые вулканы. Я взял с собой одного своего бывшего однокашника, собиравшегося сделать научную карьеру и настоявшего на участии в этой поездке: он предчувствовал будущее значение вулканологии в науках о Земле.

В этой вытянувшейся более чем на 4 тысячи километров стране, где насчитывают 38 действующих вулканов, забывая, как всегда, что многие из считающихся потухшими вулканов на самом деле лишь дремлют, я выбрал для начала район Темуко. Прежде всего потому, что относительно высокая плотность населения и наличие активных, потенциально опасных вулканов — Льяйма, Вильяррика, Риньиуэ — подвергают его особенной угрозе; на более или менее пустынных южных и северных окраинах этой страны имеются такие же, если не более активные вулканы, но их деятельность никому и ничему не угрожает.

В Чили я встретил своего товарища по первым походам в Альпы Жоржа Серважана, легкого на ногу и самого голубоглазого из известных мне геологов. Вместе мы совершили восхождение на Льяйму с овальным кратером на высоте 3200 метров. Мы с изумлением обнаружили на его склонах дотоле неизвестный ледник, почти полностью заваленный лапиллями и пеплом. Льды и снега, покрывающие зимой вершины этих вулканов, представляют собой немалую и обычно недооцениваемую опасность: при извержении лава может растопить их в таких количествах, что внезапно образующиеся реки несутся вниз, круша на своем пути деревни и города, иногда довольно удаленные от горы. Эти жидкие потоки грязи, являющие собой смесь пепла и воды, называют индонезийским словом «лахары» — они особенно часты и гибельны на Яве.

Уже без Серважана мы взобрались на вулкан Вильяррика, красивый конус высотой 2900 метров, возвышающийся необъятных пастбищ над дивным озером. Заглянув в грохочущий широченный колодец с мрачными отвесными стенами, мы спустились для установки привезенных мною из Европы сейсмографов. Покончив с перетаскиванием проводов, соединявших сейсмографы с самописцем, приступили к сбору и систематизации образцов пород, чтобы восстановить историю вулкана: это необходимая основа для любой попытки вулканологического прогнозирования.

Питающая вулкан магма со временем изменяется — иногда незначительно в течение тысячелетий, иногда сильно и очень быстро. Бывает, что в ходе одного извержения она коренным образом меняет свой химический и минералогический состав. Однако именно от состава зависит эксплозивность, а потому знание последовательных изменений магмы требуется для предвидения того, что произойдет в следующий раз. Кроме того, эти изменения помогают объяснить сложные явления, обусловливающие в недрах земного шара генезис пород его коры и полезных ископаемых.

Итак, мы принялись за составление подробной карты пород, благодаря которой удается расшифровать различные эпизоды геологической истории вулкана. Начинается эта работа со сбора как можно более представительной коллекции образцов, а продолжается в лаборатории, где собранные образцы изучаются, анализируются, а результаты анализов обсуждаются.

До сих пор о большинстве вулканов располагают лишь самыми общими сведениями; зачастую то, что известно о составляющих их породах, сводится к определению одной из них, иногда выбранной произвольно и, возможно, совершенно для них не характерной, тем более что ходить по вулканической горе не всегда легко: она может быть покрыта густой растительностью, иметь крутые и осыпающиеся склоны, быть слишком высокой, в ее районе может быть тяжелый климат, не говоря уже об опасностях, связанных с собственно вулканической деятельностью. Вулканы Южной Америки большей частью слабо исследованы, и я получил глубокое удовлетворение от целенаправленного и тщательного сбора образцов на Вильяррике. Ощущение это самое обычное, слагающееся из внутреннего спокойствия, приносимого полезной работой, радости открытий, возбуждения тренированного тела от физической нагрузки и восхищения красотой природы. К сожалению, оба моих спутника ничуть не разделяли моего энтузиазма. Длинные подъемы и нескончаемые спуски с набитыми камнями 30—40-килограммовыми рюкзаками (кстати, я сомневаюсь, чтобы они хоть раз принесли больше 15 килограммов) повергали их скорее в уныние. Шли дни, и я все больше убеждался, что взял с собой не тех людей.

Наша работа была прервана известием о начале извержения Кальбуко. Чилийское правительство прислало за нами небольшой самолет, и мы отправились в провинцию Льянкиуэ, чтобы помочь местным властям в выборе необходимых мер.

Я был одновременно и доволен, так как извержение все-таки любимое блюдо вулканолога, и огорчен, поскольку понимал, что нам не удастся завершить сбор образцов. Непродолжительность нашего пребывания в Чили и недостаточное воодушевление моих коллег лишали меня всякой надежды на углубленное изучение Вильяррики. Увы, тремя годами позже на ней произошло не очень мощное, но смертоносное извержение — и это несмотря на то, что оно случилось не сбоку, а на вершине вулкана, на высоте 2840 метров, то есть вдалеке от населенных районов. Дело в том, что град вылетевших из кратера снарядов растопил устилавший верхние склоны снег и образовавшийся лахар погреб под собой деревню километрах в десяти от подножия горы, вызвав человеческие жертвы.

С Кальбуко, господствующего над другим необычайной красоты озером — Льянкиуэ, в ночь накануне нашего прибытия также сошел лахар. С самолета мы сначала увидели грязные охряные разводы в зеленой воде озера. Затем пролетели над руслом грязевого потока — подобием рыжего бульвара, рассекающего светло-зеленые луга и темно-изумрудные леса. Из бока горы с изорванными очертаниями прямо в небо поднимался столб густого желто-белого дыма. Стояла великолепная безветренная погода. Губернатор провинции спросил меня о вероятности повторения извержения. Я ответил, что не имею об этом ни малейшего представления, чем, похоже, изрядно его удивил. Лишний раз; приходилось отмечать, что люди не верят в невозможность, за редким исключением, предвидеть будущие события, не зависящие от простой небесной механики, — извержения, землетрясения, дожди, засухи, войны, государственные перевороты, экономические кризисы, забастовки и девальвации. Несмотря на все их знания, технику и неограниченные средства, многочисленные специалисты не умеют предсказать погоду или социальные потрясения. Даже в метеорологии нельзя делать прогнозы иначе, как с очень высоким коэффициентом недостоверности, хотя в составлении их участвуют не только обсерватории, станции и шары-зонды, но и искусственные спутники, радары и тысячи самолетов, снабжающие разнообразнейшей информацией большие ЭВМ. Что уж говорить об извержениях!..

За исключением немногих вулканов, «прослушиванием» которых занимаются надежные приборы, можно высказывать лишь субъективное мнение о моменте начала извержения и тем паче о его ходе, интенсивности, ритме и продолжительности. Наименее фантастические мнения высказывают как раз те, кто обладает минимумом научной строгости, не считая необходимого научного багажа и практического опыта. Но и они довольно часто не находят возможным делать какие-либо прогнозы. Чаще всего серьезные вулканологи могут честно ответить на задаваемые им любознательными или встревоженными людьми вопрос только словами: «Не знаю». Такая интеллектуальная честность кажется недопустимой некоторым профессорам, не избавившимся, несмотря на все звания и степени, от своих комплексов и пытающимся скрыть их под скорее внешней, чем действительной, уверенностью. Сии ученые мужи считают своим долгом всегда и все знать, особенно когда надо дать интервью. Отсюда комизм отдельных сообщений с мест, но также — по счастью, гораздо реже — непоследовательность мер, принимаемых компетентными органами на основании категоричных заявлений этих горе-специалистов. Так, например, в 1973 году поливали водой потоки лавы на Хеймаэе, в Исландии; в 1970 году в Пуццоле население было эвакуировано безо всякой к тому необходимости; наконец, в 1902 году в Сен-Пьере, на Мартинике, жителей не эвакуировали, а вы знаете, к чему это привело…

За четверть века вулканологических изысканий я слишком часто говорил, что мне нечего сказать, и слышавшие это люди были разочарованы моим ответом, ибо считали, будто «специалист» обязан все знать в своей области. Они ни под каким видом не могли согласиться, что в вулканологии ни один специалист не может быть категоричным, и я в первую очередь. И это не самоуничижение, а всего лишь констатация факта. Я просто пожелал бы тем, кто осведомлен не больше моего, не скрывать своего незнания под маской убежденности. Впрочем, это относится далеко не к одной области вулканологии.

Раз пять за эти четверть века у меня все же были основания дать разумно-надежное заключение относительно того, чего следовало или не следовало опасаться. Для этого требовалось благоприятное стечение обстоятельств: конкретная ситуация, накопленный опыт и ряд рациональных выводов. Так было, например, в 1958 году на Файяле, в архипелаге Азорских островов, где я смог успокоить население, потрясенное серией из 450 толчков, последовавших один за другим в течение 36 часов! Толчки эти разрушили все деревни в западной части острова и повредили дома на всем острове; в какой-то момент начались взрывы в обширном кратере вулкана Кальдейра, считавшегося потухшим. Масса клубящегося пара поднялась из этого кратера на тысячи метров и осыпала дождем тонкой белой пыли даже соседний остров Пику.

Вызвавшему меня телеграммой губернатору Файяла я смог только повторить, что ничего не понимаю. В море у западной оконечности острова продолжалось извержение Капелиньюша, которое я наблюдал за 7 или 8 месяцев до того. За это время оно увеличило поверхность острова на сотни гектаров, отвоеванных у океана сотнями миллионов кубометров выброшенного кратером базальтового пепла. Первые 4 месяца этот кратер был подводным, а потом вырос над водой. Создавалось впечатление, что на эту деятельность ничуть не повлияли ни упомянутый сейсмический криз, ни яростное, хотя и кратковременное пробуждение Кальдейры. Тем не менее я предложил губернатору подняться на этот вулкан и поискать там какие-нибудь признаки, позволяющие судить о необходимости эвакуации трех десятков тысяч жителей.

Как выяснилось, все было проще простого… У края Кальдейры с высоты около тысячи метров я увидел, что от бывшего там неглубокого озера осталось несколько луж. Дно кратера было изрезано параллельными трещинами, их направление совпадало с направлением многочисленных сбросов, замеченных мною утром того же дня, — они определяли в пострадавшей части острова границы катастрофического опускания. Объяснение напрашивалось само собой: извержение Капелиньюша за последние месяцы выкачало всю магму из подземного резервуара, который лежал самое большее на глубине нескольких километров и состоял, судя по очевидным геологическим данным, из широких параллельных расселин. Естественно, что крышка резервуара осела в освободившееся пространство. Это заняло 36 часов и вызвало 450 толчков. Отсюда и сейсмическая вспышка.

Что до взрывов, то здесь тоже все было элементарно: отдельные трещины прошли через Кальдейру и поглотили ее озеро. Температура пород спящих вулканов равняется сотням градусов на глубине в десятки, максимум сотни метров, а потому вся. низвергнувшаяся в трещины вода моментально испарилась. Значит, в этом замкнутом пространстве расширение пара могло быть только взрывным. Взрывы перемололи светлые трахиты, из которых состоит Кальдейра, выбросив в воздух белый порошок и водяные пары, что и было принято за пробуждение вулкана… Таким образом, можно было спокойно отправлять назад корабли, вызванные для эвакуации населения.

У подножия Кальбуко я тоже встретил губернатора, внешне столь же обеспокоенного, как и его коллега с Файяла, но, как мне показалось, более озабоченного своей карьерой накануне выборов (дело было до военного переворота). Правительство прислало к нему европейских вулканологов, и он усматривал в этом способ показать себя в выгодном свете. Тем не менее он был возмущен моим признанием в неосведомленности и согласился подождать прогнозов до нашего возвращения из кратера. Надо добавить, что население было сильно травмировано сошедшим накануне лахаром, хотя жертвами его оказались только четвероногие — даже их настигают грязевые потоки, движущиеся поразительно высокой скоростью.

Сначала мы сделали попытку добраться до кратера своим ходом. Склоны Кальбуко испещрены таким количеством узких глубоких каньонов и ощетинились столькими пиками и башенками, что любой геолог или вулканолог может подумать будто он потух тысячи лет тому назад и с тех пор основатели подвергся эрозии. Именно здесь я убедился в том, что должен был бы уяснить себе еще в 1956 году, когда посетил на Яве Келуд: молодой и активный вулкан может быть поражен эрозией в той же степени, что и старые вулканы. Все зависит от количества и силы эрозионных грязевых потоков, а также от вязкости лав, образующих гигантские наросты и купола на склонах горы. Короче говоря, своими неровностями данный рельеф обязан подлинной, но недавней эрозии, производимой лахарами, и высокой вязкости лав, громоздящихся иногда на сотни метров над подводящими каналами.

Губернатор настоял на том, чтобы мы взяли проводников. Ими оказались три крестьянина занятного вида. Первый был худой старик лет шестидесяти, с седой шевелюрой, железной недельной щетиной, одним передним зубом, но сохранивший сильное гибкое тело; в общем, лицо патриарха и ноги молодого охотника за ланями — таким был Рибера. Второй, по имени дон Карлос, был того же возраста, внешность имел цветущую, с поднимавшимся к толстому красному носу тяжелым подбородком, и походил на померанского крестьянина. Третьего проводника мы встретили уже на узкой лесной тропинке. Он был похож на первого и уже успел подняться довольно высоко в горы, чтобы посмотреть на извержение: «Люди говорят то да се, а я решил сам взглянуть…» У этого тощего и косматого конкистадора, одетого как бродяга и обутого в самодельные сапоги из коровьей шкуры, был настоящий научный ум! Звали его Сальдивия.

Вездеход доставил нас к отметке 400 метров (озеро Льянкиуэ находится на высоте 50 метров, а кратер — 2000). Оттуда мы пошли по тропинке, вдоль которой в невиданном изобилии росли высокие фиолетовые наперстянки, потом через бамбуковые заросли — они казались белесыми против света и образовывали подлесок редких гигантских деревьев. На высоте около 1100 метров мы вышли на ровные альпийские луга. Тропинка шла по гребню, отделявшему поросший лесом склон от оврага с вертикальными стенками глубиной в добрых 200 метров; на дне рокотал поток. Я с беспокойством наблюдал за беловатыми парами, сгущавшимися на верхних склонах горы. Повернувшись в другую сторону, я заметил, что безупречный заснеженный конус Осорно в 20 километрах от нас плавал в просвечивающей дымке. На отметке 1200 метров мы попали в туман. Тропа кончилась, но мы продолжали идти по гребню следом за легконогим Риберой. Около 1400 метров гребень стал острым и неустойчивым. С обеих сторон крутые обнаженные склоны спускались в скрытые туманом пропасти. Рибера объяснил, что почва с них была содрана колоссальным землетрясением в минувшем году.

Мне пришлось пройти вперед, так как Рибера не желал первым ступать на откосы из твердых туфов по обе стороны гребня; из них торчали огромные глыбы, на которые мы спускались всякий раз, как высокие выступы вынуждали нас к сложным обходным маневрам. Поскольку веревок не было, я не мог без страховки вести своих спутников на приступ этих почти вертикальных препятствий. Идти становилось все труднее. Вскоре гладкая плита окончательно преградила нам путь — она была по плечу только опытному скалолазу. Рибера с Сальдивией прошли бы ее, но остальным троим это бы не удалось.

Чтобы не возвращаться с пустыми руками, мы решили взять левее и попытаться дойти до столба серого вулканического дыма, поднимавшегося из бока горы в нескольких километрах к югу, — он интриговал меня с самого начала. На вопрос: «Можно ли добраться туда по склону?» — дон Карлос и Рибера без колебаний ответили: «Еще бы! Два-три овражка, а за ними совсем легко!»

Пришлось вернуться к месту, где кончались оголенные землетрясением склоны. На этом мы потеряли метров двести высоты. Цепляясь за кусты, заскользили вниз (потеряв еще пару сотен метров), перешли поток вброд и взобрались на поросший травой противоположный склон. Потратив час, я добрался до нового гребня и здесь испытал разочарование во второй раз за день: наша цель, то есть столб дыма, была по-прежнему столь же далекой, а это означало, что она намного дальше, чем мы думали. От следующего гребня нас отделял еще один овраг.

Был час дня. Поднажав, чтобы преодолеть «два-три овражка», мы могли бы очутиться у столба дыма достаточно рано, чтобы вернуться в долину если не до наступления темноты, то хотя бы без особого труда. Со вчерашнего вечера мы ничего не ели. Я к такому режиму привык и частенько не беру еды на целый день ходьбы по горам. Правда, мы захватили несколько груш — они пошли на завтрак и на ужин. Цепляясь за кустики, сползли в глубокий овраг, перешли по бревну через широкий, пенившийся в каменном желобе ручей и взобрались еще на один гребень. С него мы разглядели, что по крайней мере еще два оврага отделяли нас от более высокого гребня, откуда можно было бы увидеть вытекающий из кратера поток и эруптивное жерло, из которого поднимался столб дыма. Раз так, то вперед! Перебираться через овражки было все так же непросто, на всех спусках и подъемах надо было отыскивать проходы. Кроме того после каждого оврага мы теряли в высоте, а к кустарнику добавлялись бамбуковые деревца. Правда, хвататься за них было куда как приятнее и надежнее… И все-таки, когда мы наконец выбрались на желанный гребень, потока мы перед собой не обнаружили. Похоже было, что столб дыма так и не приблизился: взгляду открывались новые гребни, а уже было около трех часов дня… Я решил повернуть назад, чтобы до ночи вернуться на лесную тропинку. Стало быть, новых три часа карабканий по «двум-трем овражкам». Перспектива эта тем более обескураживал что ей предшествовала полная неудача…

Однако Рибера и дон Карлос настояли на том, чтобы идти дальше, но не к жерлу, недосягаемому в тот день, а к длинному лесистому холму ниже нас к юго-востоку, где, по их словам, проходила тропа лесорубов. Конечно же, был прямой резон не ползти назад, а перебраться через «два овражка», отделявших нас от холма, если можно было верить проводникам.

Их оказалось пять, а не два! Чем ниже мы спускались, тем гуще становился бамбук на скатах оврагов. Заросли его стали такими плотными, что больше мешали, чем помогали. С десятком оврагов за спиной мы могли надеяться дойти до ночи только до тропинки, о которой говорили два наших проводника. Что касается Сальдивии, то он помалкивал, поскольку не знал, куда идти… Право слово, из него получился бы прекрасный научный работник!

Мы преодолели еще один крутой, оголенный оползнем склон, в котором я с трудом вырубал носком ботинка ступеньки для своих спутников, и вышли на поросший лесом гребень. К нему ли должна была выходить тропа дровосеков, по которой проводники надеялись спуститься в долину? Не известно. Шли мы невероятно медленно, так как пучки бамбука так тесно стояли между высоченными деревьями девственного леса, что мы в метре не видели друг друга. Это был какой-то бамбуковый бред! Со всех сторон бамбук: старые стволы, толстые, как корабельные мачты, тонкие и легкие молодые ростки… Бесконечность из желобчатых прямых и расходящихся пучками живых стеблей и устилающих землю или висящих в 5, 10, 20 метрах над ней мертвых стеблей. Лес превратился в упругую сеть, во множество бамбуковых клеток. На первый взгляд он казался непроходимым. Да и на второй тоже. И все-таки мы продолжали идти по нему, но невыносимо медленно, пробиваясь пядь за пядью сквозь частые стволы, выдираясь из их гладких тисков. Иногда на один шаг уходило две минуты.

Думаю, нельзя представить, не пережив самому, подспудную тревогу, когда кажешься себе большим и неловким насекомым, упорно продвигающимся неизвестно куда через чащу гигантских трав. Мы то пробирались ползком под завалом из упавших стволов, то забирались по стеблям на головокружительную (для некоторых — в буквальном смысле) высоту, иногда на 15–20 метров над землей, и все это в совершенно однообразном колдовском лесу. Время уходило, а мы все барахтались в безвыходном лабиринте!

На закате мы оказались в тупике: гребень резко оборвался перед нами. Слева, справа и спереди склоны сбегали к невидимым потокам, угадываемым только по реву. Идти дальше даже днем потребовало бы умения и ловкости, которыми мы обладали не все. В наступающей ночи не могло быть речи ни об этом, ни о возвращении по пройденному маршруту. Пришлось остановиться и дожидаться восхода солнца. Долгую ночь мы провели в сырости, дрожа от холода, голодные, с тревогой в сердце.

Один из спутников сказал, что боится никогда отсюда не выбраться и умереть в этой непроходимой чаще. И было видно, что он действительно боится. Второй сказал, что он боится, хватит ли сил проделать обратный путь. Я сам немного боялся не «найти выхода», то есть застрять в бамбуковом плену дольше 6–8 часов. Но особенно я опасался несчастного случая, который вывел бы из строя одного из нас и заставил бы меня оставаться подле него, пока остальные не вырвутся, отсюда и не приведут помощь. Кстати, я плохо себе представлял носилки в этих джунглях… Боялся я и как бы не проснулся вулкан. Завязнув в бамбуке, мы бы сгорели, окажись пепел горячим, или задохнулись, окажись он густым. Люди погибали и в куда менее глупых ситуациях, так почему бы это не могло случиться с нами здесь? Юношеское чувство бессмертия, всегда жившее во мне, уже не было таким прочным, как между 20 и 40 годами. И, взвесив наши шансы, я ничуть не успокоился, тем более что, постоянно следя за метеоусловиями, я увидел, что луна скрылась за тучами, а это обещало неважную погоду. Если ко всему добавится туман, дело обернется совсем худо. Но эти пессимистические мысли я оставил при себе и постарался подбодрить своих товарищей.

Вне всякого сомнения, сущность людей проявляется в таких вот тяжелых условиях, в испытаниях опасностью. Мои коллеги оказались не на высоте положения, особенно один из них, для которого вулканология служила всего-навсего удобной ступенькой в карьере, ничего общего не имевшей с подлинным научным знанием. На Кальбуко я потерял к ним уважение, и последующие события оправдали первую мою спонтанную реакцию на их поведение. В полевых условиях, равно как и в лаборатории, вулканологи должны внимательнее подбирать себе напарников!

В шесть утра мы пустились в обратный путь. Поскольку Рибера и Сальдивия досконально знали окрестности, то они восстанавливали наш вчерашний маршрут. К середине второй половины дня мы предстали перед губернатором. Тот был настолько уверен в нашей гибели, что сообщил об этом всему миру… Разумеется, он был очень доволен, увидев нас живыми и в великолепной форме. Я не оговорился: двое суток голодания и почти непрерывных физических усилий принесли немалую пользу тем кто был недостаточно строен в начале похода; так, мои коллеги потеряли по 12 килограммов каждый.

На следующий день мы отправились к столбу дыма уже без проводников, решив следовать руслу лахара. Поверхность эти грязевых потоков засыхает почти тотчас же после остановки, та как вода уходит в почву.

Выстланный светлым песком, усеянный огромными камням и вырванными с корнями деревьями, широкий «проспект» имел на удивление мирный вид: окаймляли его зеленые луга и леса. Там и тут мы натыкались на деревянные домики, дощатые коровники, перекошенные и расшатанные за время путешествий на волнах грязевой реки. Плотность потока такова, что поглотить эти строения он не может. И все-таки чудовище перемололо с дюжину построек, попавших в «грязевороты».

Добравшись в конце концов до интригующего дымового столба, я установил, что это вовсе не дым! Это была пыль, поднимаемая газами и горячим воздухом над лавой. Лава была еще раскаленной, но уже затвердевала и отваливалась от фронта потока, ширина которого доходила, до 200 метров. Поток сползал по склону под покрывалом из затвердевших камней очень медленно, от силы по нескольку дециметров в час. Продвижение могло быть незаметным, если бы не постоянные каскады лавового «щебня», струившиеся то там, то тут под напором вязкого вещества.

Мы забрались на скалистый пик, вдававшийся основанием в высохшее русло лахара, чтобы понаблюдать за происходящим сверху. Предосторожность была нелишней: отдельные глыбы, пролетев вниз десятки метров, подскакивали, иногда разрываясь на крупные пылающие осколки, и откатывались на 100 и больше шагов. Не привыкшие к подобным трудностям и по природе не шибко склонные к острым ощущениям, мои спутники не очень высоко оценили столь близкое соседство с этими снарядами, тем более что некоторые из них весили до ста тонн и более. Отсюда, с 30-метровой высоты, зрелище было еще более волнующим, острее воспринималась его грозная мощь: скала стояла совсем недалеко от фронта потока, огненные глыбы врезались в нее на всей скорости, от отдельных ударов она устрашающе сотрясалась под ногами.

Назавтра вертолет высадил нас на верхних склонах вулкана, выше непроходимых лесов и оползней, двумя днями раньше преградивших нам путь. Несколько часов ходьбы — и мы у кратера. Он полностью был занят ледником, за исключением южной стороны, где поток приподнял и пробил его. Какая же нужна была сила, чтобы смять и раздробить многометровый слой льда! Рваный зеленовато-белый ледяной воротник охватывал темную шершавую шею лавового потока. Белый пар клубился в местах, где жар еще добирался до льда. В остальных местах поверхность охладилась, и поток выглядел мертвым.

В действительности же вязкая масса неощутимо продолжала двигаться. Именно здесь магма растопила часть ледника. Десятки миллионов литров воды выплеснулись на бока вулкана, смешались с пеплом и понеслись в долину по каньонам и оврагам. Мне показалось крайне маловероятным, чтобы магма поднялась и вышла под ледник еще в одном месте. Иначе говоря, вероятность нового лахара была ничтожна, о чем я и доложил губернатору. Похоже, он был на верху блаженства.

В следующем, 1962 году я вновь посетил некоторые из вулканов Японии, с которыми познакомился в 1965 году, — Сакурадзиму, Асо, Каймон, Асаму, Фудзияму, Михару и впервые увидел ряд других: Кирисиму, Комагадаке, Сова-Синсан, Усу, Тарумае, Меакан… Было это по случаю международного конгресса, во время которого японские коллеги показали нам немало интересного, в особенности свои многочисленные вулканологические обсерватории. В стране насчитывается очень много вулканов, поэтому она предпринимает особенно большие усилия, с тем чтобы научиться предсказывать извержение. Государственные службы и университеты построили там изрядное количество обсерваторий. Их в Японии раза в 3 или 4 больше, чем во всех других странах, вместе взятых. Вулканологов соответственно тоже. Однако количество не обязательно переходит в качество, особенно если оно порождает соперничество, а то и неприязнь между учреждениями или отдельными лицами.

Япония — островная дуга. Дуговой вулканизм характеризуется сильной эксплозивностью, отчасти объясняющейся высокой вязкостью магмы. Вязкость весьма замедляет подъем вещества, что затрудняет слежение за ним с помощью сейсмографов — основных инструментов, используемых для попыток прогнозирования извержений. Не удивительно, что большинство из них своевременно не обнаруживается…

Предвидеть извержение вулкана с жидкими лавами в принципе относительно просто, при условии что его постоянно «выслушивают» квалифицированные и должным образом экипированные ученые. Но на вулканах с вязкой лавой это настолько сложно, что ни разу еще не удавалось. Чтобы преуспеть в этом, следовало бы прежде всего параллельно использовать все доступные методы для истолкования физических, химических и механических признаков.

Мои концепции в вулканологии заметно отличаются от общепринятых. С одной стороны, я ярый противник взаимной изоляции участвующих в ней дисциплин и отсутствия подлинного тесного сотрудничества между их представителями; с другой стороны, я убежден, что серьезных результатов не добьешься без сбора части информации на месте, то есть прямо в пасти вулкана. Еще лет десять назад подавляющее большинство коллег моего поколения относилось сдержанно, даже с презрением к спортивной стороне таких предприятий. Они называли их «авантюрой», однако многие более молодые собратья уже начинали думать иначе.

Перед самым конгрессом я взял двух-трех из них с собой на Сакурадзиму, где мы были вознаграждены редким зрелищем и новыми данными о поведении вязких лав. Несколько других молодых вулканологов, особенно американцы, огорчились, что не смогли пойти с нами. Когда же в Карусаве, известном горном курорте у подножия Асамы, где проходил конгресс, я предложил подняться к кратеру, они попросились со мной. Мне это было приятно: ребята показались симпатичными, неглупыми и энергичными и просьба их показывала, что наша профессиональная среда мало-помалу изменяла свой академично-статический ход к проблемам.

Как это частенько бывает, на Асаме тогда гремели взрывы, выбрасывавшие мелкий пепел и разнокалиберные бомбы, иногда размером с автомобиль, но в основном более мелких габаритов и в количестве хотя и немалом, но терпимом. Падали они то с одной стороны, то с другой. Направление выстрелов большей частью зависело от колодца, служившего магме стволом. Таким образом, чтобы избежать ненужного риска при подъеме, надо было довольно долго следить за деятельностью кратера и выбирать не обстреливаемую в данный момент зону.

Для людей в хорошей физической форме, не склонных к панике при мало-мальски драматическом изменении ситуации такие экскурсии не представляют большой опасности. Но так глубоко запала в душу нашим хозяевам боязнь взрывных проявлений их вулканов, такими ответственными за нас они себя считали, что меня просто умоляли отказаться от намерения, о котором я имел неосторожность сообщить.

Выход был назначен за два часа до восхода солнца. Улегшись спать в 11 вечера, я еще не поддался уговорам организаторов конгресса, поскольку был уверен, что нет ничего страшного в нашей прогулке. Но когда в час ночи меня разбудил телефонный звонок и жалобный голос стал снова просить меня передумать, я сдался. Так что я выспался всласть, а мои американцы одни сходили к запретному кратеру, насытив взоры и нагуляв бешеный аппетит.

Из Японии мы в том году поехали в один из центров вулканологии — Долину Десяти Тысяч Дымов на Аляске. Четырнадцать лет я мечтал об этом, осваивая свою профессию. Сказочная долина открыла второй этап моей жизни исследователя вулканов.

С первых шагов в сказочный мир вулканологии мое воображение занимала Долина Десяти Тысяч Дымов. Возвращаясь вечерами с извергавшегося Китуро, отмывшись от грязи и утолив свирепую жажду, я принимался за чтение «Вулканов» К. А. Коттона. Автор ни разу не был в этом далеком чудесном уголке, но писал о Долине Десяти Тысяч Дымов так живо и ярко, что она стала для меня символом извер жения и одновременно символом недоступности. Кстати говоря, это показывает место душевного порыва на шкале ценностей. Именно неизвестная широкой публике Долина Десяти Тысяч Дымов сделалась для меня Меккой, тогда как для массы людей со словом «вулканы» ассоциируются прежде всего Везувий, Мон-Пеле и Кракатау… Мною больше всего движет желание понять само явление извержения; в то же время меня привлекают трудности, с которыми потенциально связана работа вулканолога. Для большинства же важно количество жертв или, на худой конец, размеры причиненного ущерба. Их интересует катастрофа причем не сама она, а ее последствия. Разрушение Помпеи Геркуланума, уничтожение города Сен-Пьер на Мартинике (30 тысяч жертв), гибель других 36 тысяч человек в результате взрыва Кракатау… Не понимаю, что дает чужая смерть пресловутому «молчаливому большинству», но, видимо, это вещи того же порядка, что успех бульварной прессы и любопытство толпы к дорожным происшествиям. Подобные вкусы кажутся мне нездоровыми, у меня к ним настоящая аллергия. Вот почему на Мон-Пеле я приехал только через четверть века после начала моего пылкого романа с вулканологией. Правда, я 14 лет дожидался поездки в Долину Десяти Тысяч Дымов, но исключительно потому, что добраться до нее тогда было непросто.

Сверх того, я все еще пребывал под впечатлением рассказов первых исследователей о выпавших на их долю тяготах. Колоссальное извержение здесь произошло в 1912 году. Но лишь в 1916 году Роберт Григгс со своими друзьями смог выйти к проходу Катмай, между Трайдентом и Магейком, двумя из примерно 80 вулканов, образующих Алеутскую цепь. Оттуда им открылась плоская долина, с поверхности которой с ревом выбивались бесчисленные фонтаны пара — они-то и дали название этому месту.

Это была вторая из шести экспедиций Григгса на Аляску. Первая не увенчалась успехом по той причине, что естественные препятствия были для тех лет действительно непреодолимы. В самом деле, коротким летом эта часть Аляски обычно покрыта туманами или же низкими облаками, лежащими прямо на гребнях гор. Совершенно неожиданно там разражаются яростные бури. Почва оттаивает на небольшую глубину, не затрагивая вечной мерзлоты, что превращает местность в отвратительное, почти непроходимое болото. Полярная ночь дополняется обильными снегопадами. Не следует забывать, что самолетов во времена пионеров-землепроходцев практически не существовало, а потому научным экспедициям в эту часть света предшествовали длительные морские плавания и пешие переходы. Самолеты, вертолеты, вездеходы, радио, легкое индивидуальное снаряжение заметно упростили проблемы путешественников. Сегодня уже кто угодно присваивает себе некогда славное имя землепроходца и выдает себя за героя, вернувшись из путешествия, слывшего в былые времена трудным и опасным.

Об этом извержении, уникальном по своей природе и необычайном по силе, известно одновременно и мало, и много. Мало потому, что его никто не наблюдал. Кочевавшие там немногочисленные индейцы пустились наутек при первых же подземных толчках, предшествовавших бедствию, а горстка эскимосов, рыбачивших на близлежащем побережье, разглядела не бог весть что за те трое бесконечных для них суток, что продолжалось извержение. Попрятавшись кто куда, они пытались убедить себя, что это не конец света — так напугал их гул кратеров, грохот и сверкание молний в чудовищных вихрях вулканической пыли, непроницаемая мгла от 20-километрового столба пепла, жуткое землетрясение и едкий запах серы.

В то же время относительно много стало известно как раз благодаря этой потрясающей интенсивности взрывов: толчки ощущались на расстоянии более 200 километров и были зарегистрированы всеми сейсмографами северного полушария. На многие километры вокруг ничего не было видно за пеленой черного пепла. В радиусе четырех километров от вулкана слой его достиг толщины в десятки метров, а вдоль берега — нескольких метров. В Кадьяке, расположенном в 160 километрах от выплевывавших пепел жерл, жители увидели после долгой ночи извержения, что пепла там нападало чуть ли не полметра. Взрывы были слышны более чем за тысячу километров. Электрические разряды в черных тучах повергли в ужас экипажи редких судов, находившихся в тот момент в проливе Шелихова, широком рукаве Тихого океана, отделяющем остров Кадьяк от Аляски. Количество пепла было таково, что даже спустя 4 года, обойдя и изучив обширную долину, усыпанную свистящими фумаролами, Григгс, Феннер и Зис смогли еще сделать немало наблюдений и произвести точные замеры.

Напрашивались различные вопросы. Вершина горы Катмай была снесена взрывом. С 2400 метров высоты она понизилась до 2050, а новая «вершина» представляла собой опоясанную гребнем эллиптическую кальдеру окружностью 12 километров и глубиной 600 метров. Что же произошло? Взорвался ли Катмай? Или же кальдера возникла вследствие оседания миллиардов кубометров скальной породы? А если так, то когда это случилось; в начале, середине или конце извержения?..

Сама Долина Десяти Тысяч Дымов шириной более 5 и длиной свыше 20 километров появилась на месте реки Укак, описанной 15 годами ранее американским геологом Спарром. Русло Укака было погребено под сто-двухсотметровым слоем вулканических туфов, называемых игнимбритами. Как теперь известно, породы эти образуются пеплом, пылью и скальными обломками, нагретыми до такой температуры, что они спаиваются друг с другом. Григгс предполагал, что эти туфы были извергнуты множеством трещин, открывшихся под давлением поднявшейся гранитной массы, а верхушка этой интрузии достигла земной поверхности как раз в русле Укака. Подобный феномен, называемый ареальным извержением, то есть происходящим не в одной точке, а на площади в миллионы квадратных метров, никогда раньше не наблюдался. Григгс был весьма возбужден открытием, но Лоуренс Феннер, геолог экспедиции, придерживался иной точки зрения. Он скорее склонен был думать, что между двумя слоями осадочных пород вклинилась одна из горизонтальных жил, называемых силлами, и что именно она с таким шумом освободилась через трещины от избытка газов и пепла. Химик Зис установил путем анализа собранных по всей долине газов, что в фумаролах ее верхней части помимо обычных водяного пара, углекислого газа и серы присутствовали соли металлов. Из этого он заключил, что именно там находился источник толстого слоя туфов.

Все эти проблемы интересны не только для выявления генезиса игнимбритов, но и для выяснения возможностей предвидения некоторых игнимбритовых извержений. В данном случае речь шла о единственном известном историческом игнимбрите, не погубившем ни одного человека. Но можно было опасаться, что следующее извержение такого рода в Италии, Японии, Калифорнии или Новой Зеландии, где доисторические игнимбриты имеются в изобилии, повлечет внезапную гибель сотен тысяч, если не миллионов человек. Вот что было причиной нашей поездки на Аляску; кроме того, мне хотелось своими глазами увидеть эти почти мифические места и пройти по следам наших славных предшественников — Григгса, Феннера и Зиса.

Трудности первооткрывателей остались в прошлом… Самолет доставил нас в самое сердце легендарной долины. Наша группа из шести человек, среди которых далеко не все были чемпионами по скалолазанию, высадилась 6 июня 1962 года на том самом месте, где ровно пятьюдесятью годами раньше, день в день, разразилось знаменитое извержение. На следующий год я еще раз приехал туда с одним из членов этой группы и с грустью обнаружил, что между Долиной и Брукс-Кампом, куда идут рейсовые самолеты и где ловится самая крупная в мире форель, строится автомобильная дорога. Отныне туристы валом повалят в эти некогда пустынные края. Нам повезло — мы опередили этот наплыв, но именно наша поездка указала новую поживу тем, кто делает деньги на вирусе туризма… В который раз я кусал себе локти.

Из десяти тысяч «дымов», давших название долине, к моменту нашего появления оставалось не больше пяти, да и те были слабыми струйками теплых водяных паров. Какой контраст по сравнению с описанными первыми исследователями ревущими, обжигающими фонтанами! Уже одно уменьшение количества и энергии газов, выделяемых массой новой породы, указывало на ошибочность первоначальных гипотез о гранитной интрузии или о выходе мощной горизонтальной жилы. Ведь эксгаляции батолита не иссякли бы и за тысячи лет, а на истощение столь крупного силла понадобилось бы как минимум несколько веков. Стало очевидным, что «десять тысяч дымов» 1916 года были всего-навсего паром реки Укак и ее притоков, очутившихся под толстым покровом выпавшего огненным ливнем пепла (кстати, слово «игнимбрит» образовано от латинских слов «игнис» — огонь и «имбер» — дождь). Пока этот покров оставался достаточно теплым, бесчисленные реки, родники и грунтовые воды долины поставляли пар в фумаролы. Но температура и давление в них падали по мере того, как охлаждалась игнимбритовая толща. Полвека спустя, ко времени нашего прибытия, этот источник тепла иссяк, а с ним — и «дымы».

Легкое разочарование по этому поводу было сразу же щедро компенсировано тем восторгом, в который меня всякий раз приводит прелесть пейзажа; страстно захотелось обшарить игнимбритовые поля и грандиозный цирк, венчающий долину, Гидросамолет высадил нас по двое на озерко, такое крохотное, что сверху посадка казалась невозможной. Через 2 часа палатки стояли на травянистом берегу озера, а на костре жарился внушительный кусок мороженой оленины, купленной нами в Анкоридже. Аромат горящей еловой смолы примешивался к запаху дыма. Озерко отражало бледно-голубое небо светлых сумерек — дело шло к летнему солнцестоянию. По воде сновал туда-сюда бобер; вид у него был серьезный, спокойно-деловитый и сосредоточенный. Бобры — примерные труженики!

Вокруг рос редкий лес, он покрывал подножия холмов, волнами уходивших до самого горизонта. На высоте 100 метров деревья уступали место северным альпийским лугам с их разнообразными ягодами: черникой, брусникой, ежевикой, морошкой и прочими, не имеющими названий во французском языке. Еще выше шли голые скалы, снега и ледники. Но сразу за нашим лагерем леса не было, хотя мы и находились в низине, окружающей озеро Накнек. Точнее, в тундре торчали скелеты елей — все, что осталось от уничтоженного 50 лет назад леса. Град выбрасываемых снарядов даже здесь обрубил ветви и содрал кору с деревьев, а ведь отсюда до Катмая километров двадцать, да и ветер во время извержения дул в сторону вулкана, что подтверждает несравненно большая толщина пеплового слоя по ту сторону хребта (слой этот тянется на 250 километров и более). То, что лес был погублен даже с наветренной стороны, говорило о редкостной силе взрывов.

От самой долины мы находились в часе ходьбы через этот бывший лес, в котором росли пучки трав и ягоды — излюбленное блюдо медведей. При ярком солнце розово-золотистый покров долины особенно красив. Укак и его притоки Летхе и Найф-Крик прорезали игнимбриты узкими глубокими каньонами с вертикальными стенками, где встречаются характерные для этой породы длинные полиэдрические призмы. В своем верхнем течении ущелья эти уже дошли до основания, то есть до бывшего дна долины. А это позволяло нам заняться геологической расшифровкой всего слоя пепла, выброшенного в 1912 году.

Подобное занятие волнует так же, как расследование преступления (за вычетом сомнительных сторон последнего) или как археологические раскопки. Например, обуглившийся, но не упавший ствол дерева, замурованный в туфе, показывал, что лава и в 20 километрах от изрыгавших ее жерл сохраняла температуру в сотни градусов. Дерево было засыпано в очень короткий промежуток времени и из-за нехватки кислорода не сгорело, а медленно обуглилось под горячими лапиллями. Становилось также ясно, что взрыв (или взрывы), разбросавший пемзу, пепел и обломки пород игнимбритового покрова, не был направлен в сторону долины, как это утверждал наш друг, советский вулканолог Горшков. Он сравнивал извержение Катмая с колоссальным извержением Безымянного в 1956 году на Камчатке, за которым наблюдал с расстояния 50 километров. Там все деревья были сломаны, как спички, ударной волной, взрыв обезглавил вулканическую гору и заполнил долину смесью породы и пепла. Извержение Безымянного произошло, как и извержение на Аляске, в пустынной местности и было самым мощным из когда-либо непосредственно наблюдавшихся вулканологами. Георгий Горшков был не только очевидцем явления, он тщательно изучил его последствия и склонен был отождествлять его с классическим и хорошо известным извержением в Долине Десяти Тысяч Дымов. Но мы не нашли на Катмае ни малейшего подтверждения его гипотезы о «направленном взрыве», случившемся на Безымянном или на Мон-Пеле. Несмотря на некоторое сходство, мы отметили между ними немало различий. Взять хотя бы выброшенный материал: на Камчатке им был хаотический конгломерат кусков породы самых разных размеров, а здесь — игнимбрит. А это важное несходство.

Чем больше мы делали наблюдений, тем яснее становились для нас ход и механизм извержения. Мы приходили к убеждению, что миллиарды кубометров пепла, засыпавших дно долины, вылетели не из кратера, зиявшего на вершине Катмая, а из новых трещин, шедших с востока на запад, то есть в том самом направлении, где в Алеутской цепи имеется слабое место. Правда, нам не довелось разглядеть эти разломы, поскольку они скорее всего находятся под толщей извергнутого материала. Тем не менее было маловероятно, чтобы именно из Катмая изверглись игнимбриты из спекшихся частиц лавы и золотистые туфы, составные части которых не спеклись друг с другом, так как их температура была для этого уже слишком низкой. В частности, ни те, ни другие совсем не оставили следов на склонах горы. Зато ряд наблюдений и обострившаяся с опытом, как у врача, интуиция старого геолога-практика подсказывали, что трещины открылись у подножия большого вулкана. Прояснилось это и тем, что один купол, дальний родственник французской горы Пюи, возвышающейся над нашим Клермон-Ферраном, был разрезан пополам, а обращенная к долине сторона его исчезла. Григгс окрестил его Падающей горой. Можно было также заметить, что соседний купол, Паленая гора, вполне соответствовал своему названию. Опалившие его сильный жар и раскаленные газы, тоже способные поджарить породу, могли выйти только из очень близкого источника, так как ничто с расстоянием не понижается так быстро, как температура газов. Но кратер Катмая был примерно в 12 километрах от Паленой горы и на 1,5 километра выше: как известно, тепло и газы не имеют привычки опускаться по склонам…

Еще один пример — Новарупта. Имя свое этот небольшой вулкан получил также от Григгса и означает оно по-латыни что-то вроде «новоизвергнутый». Выглядит он так: кольцо из кусков породы и бомб, высотой метров шестьдесят, вплотную окружает низкий купол из хаотически нагроможденных глыб. Все вместе напоминает какую-то лепешку диаметром 250 метров. Вне всякого сомнения, он образовался после выброса основной порции — миллиардов кубометров магмы, что затянула небо тучами на тысячи квадратных километров вокруг и устлала землю шлаком и пеплом. Магма была вязкой и содержала очень много газов, которые именно из-за этой вязкости не могли свободно улетучиваться и в результате превратили расплавленную породу в легкую пемзу. Часть вырвавшихся из магмы газов раскидала эту пемзу серией взрывов.

Насыщенная газами магма выплеснулась, однако оставалось еще немало относительно бедного летучими веществами материала, для того чтобы извержение потихоньку продолжалось, но уже несколько иначе: фантастические палящие тучи сменились взрывами. Приходится назвать их обычными, хотя очевидцу они показались бы грандиозными. В самом деле, раскаленные глыбы весом 1–2 тонны взмывали метров на двести и выше, а более мелкие снаряды залетали раз в пять-десять дальше. Кроме того, эти взрывы происходили не по всей длине главной трещины, а сосредоточились в ее середине, так как остальная часть была навечно запечатана затвердевшей лавой. Наконец, за этой промежуточной фазой последовала вполне спокойная фаза медленной экструзии (выдавливания) почти освободившейся от газов магмы. Действительно, уже не хватало паров под высоким давлением, чтобы разбивать и выбрасывать вязкую массу, но их еще было достаточно для выталкивания этой массы в узкое отверстие питающего канала. Слишком густые, чтобы растекаться по земле вокруг выходного отверстия, лавы наслаивались почти тут же и «выпекли» огромную лепешку радиусом в сотню шагов и высотой в несколько десятков метров. Окруженный кольцами бомб, этот купол из мягких пород был назван Новаруптой.

Так завершилась активная фаза извержения. Непосредственно за ней шла фаза, которую можно обозначить как пассивную. Она длилась недолго, но результаты ее впечатляют не меньше игнимбритового покрова и Новарупты, вместе взятых. Выброс до 15 кубических километров породы менее чем за 3 дня опорожнил на глубине нескольких километров под горой Катмай колоссальный резервуар. Питавшая его магма была с повышенным содержанием кремния и бедна железом, известью и магнезией, то есть чересчур вязкой, чтобы подниматься к нему с той же скоростью, с какой она из него выходила. Вот почему свод этой титанической пещеры, то есть вершина горы Катмай, внезапно обвалился. Так появилась кальдера шириной 4 километра, с отвесными стенками высотой в сотни метров, которую первооткрыватели нашли пустой. Сейчас в ней образовалось озеро площадью более чем тысяча гектаров, наполненное дождевой и талой водой.

Когда мы приехали туда в 1962 году, погода была неважной: обложное небо, снег на горах. На равнине он растаял и превратил обширные пространства в трясину. Мы исходили нижнюю часть Долины Десяти Тысяч Дымов, но добраться до ее верхней части и возвратиться назад нам пришлось самолетом. Пилот мог взять только одного пассажира и перевозил нас по очереди. Я немного поволновался в тот день, потому что оказался последним: погода портилась, и не вернись самолет, мне бы пришлось заночевать на месте. Я люблю одиночество, но мне не очень улыбалась перспектива провести 10, 20, а то и все 30 часов под дождем, без еды и без сна. Пройти пешком эти 20 километров было бы слишком рискованно из-за бесконечных ям и каньонов. Один молодой геолог пропал лет за пять до нас, надумав вернуться в одиночку в свой лагерь. Нашли только рюкзак — он перебросил его через одно из узких и глубоких ущелий, вымытых водой в мягком игнимбрите, а сам, наверное, прыгнул, но не удержался и соскользнул в пропасть. Я настоятельно советовал своим спутникам не заходить далеко без напарника, и сейчас нельзя было самому первым нарушить этот запрет. К счастью, наш летчик, презрев низкую облачность и пятибалльный ветер, прилетел за мной!

Моя жена Франс с тревогой ожидала самолет, поскольку за любимого человека беспокоишься больше, чем за себя, и воображаешь бог знает что. Франс и так уже нервничала на Аляске из-за медведей. Они там водятся в изобилии, а самый могучий из них, Кадьяк — по имени острова, расположенного как раз напротив Катмая, ожидал нас в аэропорту. Правда, он был всего-навсего чучелом, но впечатление на нас произвел грозное. Стоя на задних лапах в зале небольшого аэропорта Анкориджа, он головой касался потолка. Мы с почтением обошли его стороной…

Еще до отъезда один мой американский коллега, живущий на Аляске, соответственно настроил Франс, предупредив, что медведи там опасны, и посоветовал без оружия не ходить. Однако я считаю, что, кроме комаров и мух, животные на человека нападают, только если он их провоцирует, а потому пользуюсь оружием исключительно для добывания пищи. На сей раз я тоже не взял ни ружья, ни пистолета. Но предупреждение запомнилось Франс, и ей везде чудились медведи. Тем более что кругом виднелись их следы, а рядом с нашими палатками они появлялись каждую ночь! Как ни убеждал я жену, что звери интересуются нашими припасами, а не нами, что достаточно не натыкаться на них (и она все время напевала или насвистывала при ходьбе, на случай если какой-нибудь Топтыгин прикорнул в кустах), медведи-невидимки продолжали ее пугать. Товарищи находили в этом повод для веселья и время от времени кричали ей: «Франс, медведь!» Они были уверены, что при этих словах она подпрыгнет от страха. Но дни шли, медведи не появлялись, и шутка потеряла всякий смысл.

В день, когда самолет вывозил нас из верхней части долины, Франс с беспокойством ожидала меня в нескольких километрах от лагеря на берегу речки Летхе, где обычно приводнялся пилот. Помимо медведей страх ей внушают собаки, змеи, самолеты, квартирные воры и вулканы. Это не мешает ей, правда, летать самолетом и ходить на вулканы, а также общаться с собаками и змеями, сохраняя при этом внешне абсолютное спокойствие и безмятежную улыбку. Вот почему никто в тот вечер не подозревал о мучившей ее тревоге. Пьер Бордэ, человек мирный, уравновешенный и безукоризненно вежливый, единственный из всех, кто ни разу не пугал ее медведем, проходя мимо моей жены, любовавшейся золотистыми утесами и заснеженными горами, вдруг сказал: «Франс, медведь!» Ей уже несколько дней никто не кричал этих слов, и она повернулась, заранее улыбаясь шутке. Но Бордэ вовсе не шутил: в 20 шагах стоял внушительных размеров гризли!

В следующем году медведей было больше. Погода стояла отличная, и мы исходили долину вдоль и поперек в сопровождении молодого лесничего-инспектора рыбнадзора, бывшего нашим проводником в первый приезд. Именно тогда я наблюдал тысячи раз описанную, но все равно потрясающую очевидца сцену охоты медведя на лосося…

Известно, что летом лосось идет из океана вверх по рекам на нерест. Механизм этого явления до конца еще не выяснен. Я много раз читал о нем и слышал, но видел впервые… Брукс-Ривер была вся розовой от лососей; тесно прижавшись друг к другу, они заняли всю 20-метровую ширину потока и доблестно сражались с быстрым течением. Зрелище зачаровывало уже одним этим проявлением необоримой воли, пусть даже инстинктивной. Остановить рыб могла только смерть от полного изнеможения при неудачных прыжках через плотины. Своим цветом и поведением кишащая масса напоминала мне стотысячные, может быть, миллионные стаи розовых фламинго на берегах кенийских озер… Ко всему этому добавлялась охота медведя. Она тоже была описана не однажды, но на бумаге все выглядит совсем не так. Тяжеловесная неуклюжесть и медлительность большого зверя, округлость его толстой шубы, плавные повороты огромной головы… И вдруг — выпад, щелкают челюсти, схваченный лосось отчаянно бьется в медвежьей пасти, а рыболов невозмутимо удаляется вперевалку в лес, чтобы заняться трапезой в укромном местечке, вдали от посторонних взглядов.

Аляска показалась мне одним из самых чудесных уголков планеты. В тот год я облетел на небольшом двухмоторном самолете Алеутскую цепь. На протяжении около 3 тысяч километров вулканы группируются в ней целыми дюжинами. Мы осмотрели всего лишь четвертую часть ее, но едва ли не лучшую! Некоторые вулканы, самые красивые в мире, представляют собой почти безупречные, скованные льдами конусы. Другие, проглоченные подземными пещерами, как Катмай, превратились в необъятные кальдеры — цирки шириной 10–12 километров, в глубине которых мы с высоты замечали маленькие новорожденные вулканчики, любопытные многодольчатые лавовые потоки, кратеры, вертикальные пики, озера цвета изумруда и киновари.

Кстати, озер на Аляске видимо-невидимо. Самые удивительные из них — озера правильной прямоугольной формы, что тысячами усеивают бесконечные равнины за горным хребтом Брукс, вдоль Ледовитого океана.

Горы этого полуострова входят в число самых грандиозных: Мак-Кинли, массивы Логана, Сент-Элиаса, Фэруэтера… А их ледники так велики, что рядом с ними монблановский Мэр-де-Гляс кажется смехотворно маленьким. Аляскинская фауна очень богата. Я уже говорил о медведях и лососе, но там еще водятся бобры и дикобразы, северные лоси и олени, волки и форель, лисы… всех не перечесть. Живности так много, будто нога человека там не ступала. Действительно, просторы безбрежны, плотность населения крайне невысока, а охота строго регламентирована. Животный мир Аляски поражает своим изобилием и француза, и итальянца, ведь их соотечественники — скорее истребители живого, нежели охотники, — почти целиком лишили свои страны фауны. Даже для меня, повидавшего массы животных в Восточной Африке, это иногда было откровением. Например, у подножия Мак-Кинли я видел многотысячное стадо оленей карибу, рассеянное на равнине от горизонта до горизонта. То же можно сказать и о дикобразах, самых равнодушных к человеку из встречавшихся мне диких млекопитающих. Одного из них мы заметили по дороге в бухту Кука. Я остановился, чтобы лучше его разглядеть, а он сполз с откоса, прошествовал под нашей машиной и направился дальше, как если бы с рождения жил среди автомобилей и людей. Еще один сидел на нижней ветке дерева и не отклонился ни на сантиметр, хотя я подошел к нему почти нос к носу.

Кстати, о лосе. Я с опозданием узнал, что крупно рисковал, подойдя однажды вплотную к пасшемуся лосю в наивной уверенности, что животные неагрессивны, если их не провоцировать и не пугать. Американский лось — крупный зверь с длинными ногами, широкими раздвоенными копытами, вислой мордой и еще более раскидистыми, чем у оленя, рогами. Он лишен стройности и скорее некрасив, но в нем есть что-то древнее, почти доисторическое, что привлекает и даже околдовывает. Я поддался его чарам до такой степени, что, того не ведая, подставил себя под удар его копыт. Потом мне сказали, что как раз передними ногами он дерется охотнее. Говорили, что своим острым, как бритва, копытом он способен распороть человеку живот. Не сознавая опасности, я созерцал покрытые коричневым бархатом стволы рогов, большие темные блестящие глаза и странный нос, придающий лосю сходство с тапиром. Я чувствовал себя настолько уверенно, что могучий бык, на которого наверняка ни разу не охотились, не только сам не был ничуть не обеспокоен, но и во мне не уловил ни малейшего беспокойства. Ничто так не стимулирует агрессивность животного, как внушаемый им страх. То ли страх придает специфический запах поту, то ли еще по какой причине, только взаимосвязь здесь бесспорна и любой может в этом убедиться на примере собаки (за исключением специально дрессированных). Если вы боитесь, она на вас набросится. Если вы сделаете вид, что вам не страшно, она, вне всякого сомнения, будет только рычать и скалить зубы. А если вы действительно спокойны, то ровным счетом ничего не случится.

Выказываемая аляскинским зверьем доверчивость во многом, конечно, объясняется тем, что людей там еще очень и очень мало. Но самое недалекое будущее вызывает у меня немалые опасения. Две вещи угрожают этому краю: туризм и урбанизация. Как и повсюду, города там растут на глазах, а открытие богатых нефтеносных пластов на арктическом побережье только ускорит этот процесс. Вряд ли соображения экологического порядка возобладают над индустриальной заразой в том обществе, которым правит прибыль. Аляска не станет исключением.

Язва туризма также поразит эти края. Пока сюда едет меньшинство, так как жизнь в США дорогая и даже для их граждан Аляска — край неблизкий; но уже видны там и тут отели, автобусы, вереницы паломников, покорно слушающих, смотрящих, фотографирующих и покупающих неизбежные «туземные сувениры». Уже организуются сафари, как в Кении или Чаде. Рекламные проспекты называют Аляску «раем для рыболовов». Там можно вытягивать без малейшего навыка по здоровенной форели в минуту (даже мне это удавалось!). Если дело пойдет таким темпом, как скоро аляскинские дикобразы научатся бояться человека?