Сто портретов выдающихся представителей украинского народа — это сто судеб великих людей, посвятивших себя борьбе и созиданию, ратным подвигам и политической деятельности, созданию художественных шедевров, уникальных литературных произведений и чудес техники. Но чем бы они ни занимались, всех их объединяет одно — украинская земля, на которой они родились и процветанию которой посвятили свою жизнь, талант и призвание.
Прочитав эту книгу, читатель сможет еще раз убедиться в том, какой богатой на славных героев была и остается древняя и вечно молодая Украина.
В гражданском возмужании нового поколения, его профессиональном становлении, ускоренной адаптации к современной жизни трудно переоценить роль и пример ярких, неординарных личностей, людей, для которых Украина действительно превыше всего и которых можно назвать вождями нации, ее моральными лидерами, властителями сердец и душ.
В древней и недавней отечественной истории немало таких знаковых фигур — от Богдана Хмельницкого до Олеся Гончара. Все они, по-своему и с учетом исторических и жизненных обстоятельств, преследовали священную цель — сберечь Украину для Украины.
Приобщившись памятью к прошлому и всмотревшись в лицо дня сегодняшнего, мы еще раз убедились, что независимость и государственность Украины — не просто счастливый дар судьбы или следствие благоприятного стечения политических обстоятельств. Их зерна зрели в глубинах нашего тысячелетнего прошлого и прорастали даже в самые глухие времена безгосударственности, национального и социального угнетения. И ту предшествующую историю, а точнее, определенные ее периоды, нельзя рассматривать лишь как сплошную пустыню или пропасть. А значит и безоговорочно осуждать или переписывать.
Земля, на которой возникла современная Украина, выращивала хлеб и ковала металл, преграждала путь варварским нашествиям, изумляла и обогащала мир высокими взлетами человеческого гения. Наш народ все пережил и все помнит — радость побед и горечь поражений, триумфы и унижения, героев и отступников.
Воздавая ныне должное 10-летию независимости и высекая эту дату на скрижалях отечественной истории, будем помнить: нам и нашим потомкам предстоит завершить то, за что боролись наши лучшие предшественники.
Вечная им память и слава!
Начальный период истории каждого народа всегда окутан легендами. Древние русичи в этом не составляют исключения. Летописец XI в., задавшись выяснением вопроса «откуда пошла Русская земля» и «кто в Киеве стал первым княжить», пишет: «Были три брата: один по имени Кий, другой — Щек и третий — Хорив, а сестра их была Лыбедь. Сидел Кий на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне зовется Щековицей, а Хорив — на горе, которая прозвалась по нему Хоревицей. И построили городок во имя старшего брата своего и назвали его Киев. Был кругом города лес и бор велик, и ловили там зверей, а были те мужи мудры и смыслены… Некоторые же, не зная, говорят, что Кий был перевозчиком; был-де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, отчего и говорили: „На перевоз на Киев“».
С тем, что Кий был простым перевозчиком, летописец не соглашается, приводя в подтверждение его княжеского происхождения такие аргументы: «Если бы был Кий перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду; а между тем Кий этот княжил в роде своем, ходил он к царю, и великие почести воздал ему, говорят, тот царь, при котором он приходил. Когда же возвращался, пришел он на Дунай, и облюбовал место, и срубил городок невеликий, и хотел сесть в нем со своим родом, да не дали ему близживущие; так и доныне называют придунайские жители городище то — Киевец. Кий же вернулся в свой город Киев, тут и умер: и братья его Щек и Хорив и сестра их Лыбедь тут же скончались».
Вот, собственно, и все, что летописец, которого обычно отождествляют с монахом Киево-Печерского монастыря Нестором, смог разузнать об основателе столицы Древнерусского государства. Его рассказ полон выразительных черт народного предания: три брата-основателя и их сестра — типичные фольклорные персонажи. Не случайно многие ученые относились к историчности князя Кия скептически. Но в последние десятилетия ведущие исследователи склонны считать его лицом историческим — военным предводителем, вождем-князем племенной группы полян, на рубеже Античности и Средних веков обитавших на территории Среднего Поднепровья. В зарубежных источниках поляне упоминаются под именем антов.
В действительности же ничего мифологического в рассказе о Кие нет и его биография в общих чертах воспроизводится весьма убедительно. Родился он в начале VI в., в знатной Полянской семье. К этому времени приднепровские славяне уже знали наследственное правление. Известно, что одного из антских (Полянских) князей IV в. звали Божем (Бусом). Византийские авторы приводят имена и других знатных антов, современников Кия, например гордого Мезамира, посла, убитого аварами.
Молодость Кия пришлась на период напряженной борьбы между антами-полянами и Византийской империей на Дунае. Славяне активно осваивали придунайские земли, опустевшие после падения державы царя гуннов Аттилы, чему пыталась воспрепятствовать Византия. В начале 30-х годов VI в. на Дунае разгорелась многолетняя война между славянами и армией императора Юстиниана. На юг по Днепру из лесных областей Восточной Европы спускались многочисленные дружины разных славянских племен. Это усиливало стратегическое значение гор, расположенных при впадении в Днепр его главного притока Десны. В этом месте, у переправы, издревле велась бойкая торговля товарами из лесной, лесостепной и степной зон.
Место для нового города было выбрано на труднодоступном останце плато, образующем ныне возвышающуюся над Подолом гору. Она известна как Замковая гора. Мимо нее с плато, где в то время располагался древний могильник с капищем, а позже выросли княжеские дворцы и Десятинная церковь, проходил спуск на Подол к речке Почайне, в гавань которой заходили приплывавшие по Днепру ладьи. Сооружение укрепленного городища обеспечивало Кию контроль над судоходством по Днепру, а также наблюдение за переправой. Перевоз через Днепр действительно был «Киев», поскольку владел им князь Кий, но перевозчиком он, разумеется, не был.
Завершив сооружение своего «града», Кий вместе с другими славянскими предводителями отправился на Дунай. В числе антских (Полянских) послов в Константинополе он, очевидно, присутствовал при мирных переговорах с императором Юстинианом в 545 г. По условиям заключенного соглашения Византия признавала права антов на владение левобережьем Дуная с крепостью Туррис. Кий, желая закрепиться в Подунавье, основал там городок Киевец. Однако острый конфликт с местными жителями нарушил его планы, вынудив князя возвратиться в Киев, где он вскоре и умер. Потомки Кия довольно долго удерживали власть в основанном им «граде». Польский хронист Ян Длугош сообщает, что Аскольд и Дир были прямыми потомками Кия.
Имя Кий имеет четкую славянскую этимологию (кий — палица). Возможно, оно походит и от kuj, божественного кузнеца в мифах индоевропейских племен, соратника бога-громовержца в борьбе со Змеем. Украинская легенда связывает возникновение Днепра с кузнецом, победившим Змея, который обложил страну непосильной данью. Кузнец впряг поверженного врага в соху и провел глубокую борозду. По этой борозде под кручами протек Днепр.
Летописное предание о Кие, его братьях и их сестре — это, скорее всего, компиляция легенд разных времен. В более ранних легендах основателем городища на Киселевке назывался Сар (в североиранских языках — «голова») — славянский или сарматский князь Среднего Приднепровья, в середине I тысячелетия замещенный Кием. Примечательно, что византийский император Константин Багрянородный именует киевскую цитадель «Самбатас» и в этом названии можно усмотреть искаженное «Сар-батас». Об этом Саре позднее забыли, но его сестра, Лыбедь, осталась в народной памяти. Обвинив в супружеской измене, ее жестоко казнил готский король Германарих, владевший Нижним Приднепровьем, за что подвергся нападению ее братьев, Сара и Амия, и был тяжело ранен.
Однако образы Щека и Хорива имеют явно мифологические корни. Они соответствуют местным мифическим героям — основателям двух расположенных на горах над Подолом городищ. Не исключено, что в древнейшие времена они могли быть духами-божествами этих гор.
Несмотря на легендарность, Кий с полным правом может считаться историческим лицом — Полянским князем, утвердившим центр своей власти в Киеве, который с того времени последовательно развивается в столицу первого восточнославянского государства — Киевской Руси. Его имя по праву неразрывно связывают с историей основанного им города.
С именем Аскольда связан выход Киевской Руси на международную арену как сильного в военном отношении государства, а также первое приобщение к христианской вере греческого обряда. Летописная традиция считает Аскольда и Дира братьями-варягами, воеводами Рюрика, покорившего славян и финно-угорские племена Приильменья. Именно по приказу Рюрика они отправились вниз по Днепру, подчинив в 862 г. киевских полян, а в 866-м предприняли неудачный поход на Константинополь.
Это предание отнюдь не достоверно, поскольку ныне не вызывает сомнений то, что не варяги основали Киевскую Русь. Центр славянской государственности в Среднем Поднепровье складывался многие десятилетия. В последние годы VIII в. славянский князь Бравлин захватил на время южное побережье Крыма, а в первой трети IX в. дружины русичей неоднократно нападали на византийские города Причерноморья. В 839 г. посольство от «кагана» русов, предварительно побывав в Византии, посетило двор императора могущественной Франкской державы. Так что государство Русь с центром в Среднем Приднепровье к тому времени уже сложилось. Поэтому более правдоподобным представляется сообщение средневекового польского хрониста Яна Длугоша о том, что Аскольд и Дир были князьями Полянского происхождения, прямыми потомками Кия.
Осада Константинополя войсками князя Аскольда.
Похоже, старшим из братьев был Дир. Его как правящего в Куяве (Киеве) «малика» (царя) русов по имени Дара (то есть Дарий) упоминают мусульманские авторы. Возможно, именно он отправил посольство в Византию и ко двору франков в 839 г.
События периода правления Аскольда известны лучше. И хотя его имя звучит вполне по-скандинавски, тем не менее в некоторых летописях оно передается как «Осколт», что позволяет рассматривать его в поле славянской лексики: «скала», «колт», «сколоты», «скалывать», речка «Оскол» и т. п. Княжил он с 50-х годов IX в. По крайней мере, возглавляемое им войско в июне 860 г. осуществило дерзкое нападение на Константинополь, как раз в то время, когда император Михаил III с основными войсками боролся с арабами в Сирии.
Греки вовремя заперли ворота, и хотя окрестности были разграблены, городом овладеть не удалось. Разразившаяся буря повредила корабли русичей, а с востока возвращалась императорская армия. Поэтому Аскольд решил не рисковать и вернуться с добычей домой.
Несмотря на серьезные потери русичей в кампании 860 г., походы на Византию продолжались и в следующие годы. В результате этих действий на мировой арене появилось сильное молодое государство Русь, которое Византийская империя попыталась включить в орбиту своего культурно-религиозного и политического влияния.
Следствием военных походов явилось принятие христианства Аскольдом и его ближайшим окружением. О крещении русов в те годы сообщает сам патриарх Константинопольский Фотий. Обращение широких масс русичей произошло позже, после очередного, менее удачного похода на Царьград, отраженного в летописной статье 866 г. Об обстоятельствах этого крещения повествует император Константин VII Багрянородный. Из его текста следует, что на Русь был направлен архиепископ, которого приняли благосклонно. Князь собрал своих подданных и после вступительной речи, посвященной язычеству и христианству, предоставил слово греку. Тот вкратце изложил христианское учение и рассказал о чудесах, сотворяемых Спасителем и святыми. Язычники потребовали чуда. Тогда архиерей, совершив молитву, бросил в горящую печь Евангелие. Огонь не повредил его. Это окончательно убедило собравшихся в истинности проповедуемого учения, и они приняли крещение.
Крещение великого князя входило в намеченную им программу широких преобразований по упрочению центральной власти. Это встречало сопротивление со стороны оппозиции — консервативной родоплеменной знати, связанной с местными языческими культами.
Власть Аскольда распространялась на многие земли Приднепровья и соседние области. Мусульманские источники сообщают о военных действиях русичей тех лет даже в Южном Прикаспии. Однако угроза надвигалась с севера, со стороны возглавляемых Рюриком варягов, уже подчинивших северных соседей. Аскольд не мог безучастно наблюдать за расширением раннегосударственного объединения варягов. Рюрик и его сподвижники, владея меховыми богатствами лесного Севера, стремились к выходу на мировые рынки. Волжский маршрут перекрывали тюркские Болгария и Хазария, а вот путь к Черному морю лежал через славянскую Киевскую Русь.
Никоновская летопись сообщает о походе киевского князя на полочан в 865 г. (уже поддавшихся варягам, в X в. в Полоцке были варяжские князья). Четырьмя годами позже Аскольд, по сведениям В. Татищева, воевал в земле кривичей, в верховьях Днепра и Западной Двины. Судя по всему, Аскольду удавалось блокировать усилия Рюрика взять под контроль узел речных путей, связывающий верховья Ловати, Западной Двины, Днепра и Волги.
Олег, унаследовав власть умершего в 879 г. Рюрика и став опекуном его малолетнего сына Игоря, перешел в наступление.
Летописный рассказ о захвате Киева Олегом отражает легенду, пропагандируемую новой варяжской династией для обоснования своего права на власть над Русью. По этой версии, Олег, овладев Смоленском и Любечем, подошел к Киеву, но остановился ниже по течению и, представившись купцом, пригласил Аскольда и Дира на торг, где вероломно убил их. После этого киевляне признали право Олега на власть якобы потому, что он был опекуном Игоря, считавшегося законным князем как сын Рюрика.
На алогичность этого сказания исследователи обращали внимание давно. Трудно понять, как прохождение военной флотилии под киевскими кручами осталось незамеченным киевлянами; как они не узнали о продвижении сил Олега на юг даже после захвата им Любеча; почему Аскольду пришлось выходить к самозванным купцам, остановившимся к тому же на приличном расстоянии (в районе нынешней станции метро «Днепр») от его резиденции; почему после убийства Аскольда Киев открыл ворота Олегу и принял его как правителя?
Аскольдова могила. Рис. Т. Шевченко.
Однако легкость овладения Олегом Киевом получает убедительное объяснение, если предположить существование заговора против Аскольда среди его вельмож. Недовольные проводимым курсом, в частности принятием христианства, они, видимо, возлагали надежды на язычника Олега.
После убийства Аскольда, вышедшего к противнику для переговоров, его сторонники могли растеряться, а представители консервативной оппозиции, перехватив инициативу, распахнули киевские ворота перед Олегом, который пообещал восстановить на Руси языческий культ и править по договору с городской общиной, не вмешиваясь в ее внутренние дела, как это уже повелось на севере.
Аскольда похоронили в том месте, которое с той поры называется Аскольдовой могилой. Предполагают, что в крещении он принял имя Николая, которому посвящалась поставленная на могиле убитого князя церковь. При ней в 1036 г. был основан Пустыннониколаевский женский монастырь, позже ставший мужским.
Аскольд предстает перед нами как неординарная и широкомасштабная личность. Он сыграл важную роль в политическом утверждении Киевской Руси на международной арене и первым попытался приобщить русичей к христианской вере. Попытка оказалась удачной. Захват Киева Олегом способствовал торжеству языческой реакции. Однако с тех пор в городе оставалась христианская община, подспудно влияя на умонастроения киевлян. К концу правления Игоря христиане уже имели в городе значительный вес, а княгиня Ольга открыто исповедовала новую для Руси веру.
Княгиня Ольга (в святом крещении Елена) почитается православной церковью святой и равноапостольной. Приняв христианство, она ненасильственными методами способствовала его распространению на Руси.
Согласно летописной традиции, Ольга была родом из Пскова и будучи правнучкой Гостомысла, приходилась родственницей правившего тогда на Руси Олега. В 903 г. ее выдали замуж за Игоря, сына Рюрика, будущего великого князя, которому в то время исполнилось 25 лет. Поскольку в 903 году она была еще маленькой девочкой, брак поначалу был номинальным.
Юность княгини пришлась на вторую половину правления Олега, период, отмеченный бурными событиями, в частности, походами на Византию и в Прикаспий. Около 913 г. Олег предпринял грандиозный поход к Каспийскому морю и разграбил Азербайджан, но на обратном пути, на Нижней Волге, на его ослабленное и перегруженное добычей войско напали мусульмане, находившиеся на службе у хазар, и перебили большую его часть. Видимо, именно тогда погиб и Олег, о смерти которого летописная традиция содержит противоречивые сведения. По крайней мере в Киев он больше не вернулся, и муж Ольги, Игорь Рюрикович, которому уже исполнилось 35 лет, стал полновластным правителем Руси.
О годах правления Игоря известно очень мало. В 914 г. ему пришлось покорять древлян, ранее подчинившихся Олегу. В следующем году он выступил против впервые появившихся в степях Причерноморья печенегов, однако на этот раз все обошлось мирно.
В 930 г. наметилось сближение Византии и Руси, и вскоре дружины русичей во главе с неким Хельгу (возможно, воеводой из клана уже покойного князя Олега) по соглашению с византийским императором Романом I захватили хазарский город Самкерц на Таманском берегу Керченского пролива, но были разбиты хазарским полководцем Песахом. В результате Игорь, видимо, под давлением хазар, вынужден был выступить против Византии. Предпринятый в 941 году морской поход на Константинополь закончился неудачно: византийцы сожгли его флот «греческим огнем».
Не смирившись с поражением, в 944 г. Игорь собрал новое войско и отправился на Византию. Но греческие посланцы встретили его на Дунае и, предложив дорогие подарки, заключили мир.
Далекие походы отвлекали Игоря от внутренних событий, и Ольга все более входила в дела управления государством. В те времена в Киеве было уже много христиан, которые при заключении мира с Византией в 944 г. присягали не возле идола Перуна на днепровской круче, как местные язычники, а в соборной Ильинской церкви на Подоле. Их отличали грамотность и широта кругозора, необходимые при ведении государственных дел. Поэтому Ольга в делах государства опиралась в основном на христиан, постепенно склоняясь к их вере.
Крещение Ольги в Константинополе (из летописи).
В 942 г. у Игоря и Ольги родился сын Святослав. Видимо, он был у них не первым ребенком, однако в историю вошел только он.
Осенью 945 г. Игорь отправился за данью к древлянам, но поскольку дружина не удовлетворилась ее размером, князь вернулся в Древлянскую землю. Тогда возмущенные древляне убили Игоря.
Оставшись с малолетним сыном, Ольга первым делом должна была усмирить древлян. Летописец повествует о троекратной мести княгини древлянским послам. Сперва древляне решили предложить ей в мужья своего князя Мала, послав в Киев своих старейшин. Ладью, на которой приплыли послы, подняли на гору к княжескому дворцу, а потом их бросили в приготовленную заранее яму и живыми засыпали землей. Во второй раз послы древлян по приказу Ольги были сожжены в бане, когда мылись. А третье посольство отроки княгини перебили во время тризны, справлявшейся по Игорю.
После этих расправ княгиня в 946 г. послала в Древлянскую землю войско во главе с воеводой Свенельдом. Древляне заперлись в хорошо укрепленном городе Искоростене. Тогда Ольга пошла на хитрость: она пообещала отступить, взяв дань голубями от каждого дома. Хитроумная княгиня приказала подвесить к лапкам голубей тлеющие лучины и отпустить их. Птицы полетели обратно и город запылал. Сопротивление древлян было сломлено, и больше уже никто из данников Руси не восставал против Ольги. Фольклорные мотивы в этих летописных рассказах очевидны, но несомненно одно — древляне были сурово покараны.
Княгиня также извлекла уроки из обстоятельств гибели мужа. Она установила фиксированный объем дани с каждой земли и занялась устройством великокняжеских хозяйств и доходных промыслов. С этой целью в 947 г. она отправилась в поездку по Руси до Новгорода, устанавливая свои ловы и погосты. По всей земле был наведен порядок.
Укрепив свое положение внутри страны, Ольга перешла к активной внешней политике. Прежде всего ей следовало установить добрые отношения с двумя сильнейшими державами Европы: Византией и Германией. Согласно древнерусской летописи, в 955 г. вдова Игоря прибыла в Константинополь к императору Константину VII Багрянородному. Здесь она крестилась, причем византийский самодержец якобы был настолько очарован ею, что предложил руку и сердце, однако вынужден был довольствоваться ролью крестного отца.
Княгиня Ольга.
И хотя этот рассказ имеет фольклорное происхождение, тем не менее факт визита Ольги в Царьград бесспорен: о нем подробно и обстоятельно пишет сам император Константин, принимавший ее в своем дворце. К сожалению, даты визита он не указывает, но из контекста следует, что визит состоялся либо в 946, либо в 957 г.
Вторая дата представляется более вероятной: княгиня могла оставить Киев, лишь вполне укрепив свою власть на Руси.
Поездка в Константинополь развеяла многие надежды княгини относительно развития партнерских отношений с Византией. Принимая ее, Константин подчеркнуто демонстрировал превосходство греческой империи над Русью, и хотя торговые соглашения были подписаны, Ольга возвратилась домой неудовлетворенной. В 959 г. она отправила посольство к немецкому королю Оттону I, претендовавшему на императорское достоинство. Согласно западным источникам, княгиня, именуемая Еленой, «королевой русов», просила прислать епископа. Ее просьба была удовлетворена. Ответное посольство во главе с Адальбертом прибыло в Киев в 961 г. Его целью, кроме прочего, было склонить княгиню к признанию церковного первенства Рима. Но усилия послов оказались тщетными, и через год посольство вернулось в Германию. Русь уже приобщилась к греческому христианству, однако место, отводимое ей Византией на международной арене, не устраивало княгиню.
Ольга проводила самостоятельный курс, без оглядки на Константинополь. Сделав окончательно выбор в пользу включения Руси в христианский мир, она добивалась для страны независимого статуса при равноправном положении в отношениях с Византией и Германией, с греческим Востоком и латинским Западом, определив этим общий характер внешней политики Киева на два последующих столетия.
Во время правления Ольги увеличилось строительство в Киеве. Старокиевская гора, где до этого времени был обширный могильник с древним капищем, постепенно превращалась в парадный дворцово-административный центр столицы. Уже в начале ее правления здесь стоял каменный княжеский терем, неподалеку от которого Ольга воздвигла каменный дворец с большой круглой башнеподобной пристройкой, украшенной фресковыми росписями и архитектурными деталями из мрамора и розового шифера. Это был тронный зал, где Ольга принимала своих бояр, подвластных князей и иностранных послов.
Создаваемый Ольгой новый дворцово-храмовый центр на Старокиевской горе следовало укреплять. В 968 г., когда Святослав воевал на Балканах, княгиня с внуками выдержала в Киеве печенежскую осаду. Вероятно, система укреплений, в научной литературе прошлых лет получившая название «города Владимира», заложена была при Ольге.
Между тем подрастал Святослав, жаждавший побед и воинской славы. Мать убеждала его принять христианство, но он, как и его дружинники, был верен язычеству. Летописец сообщает, что этим он огорчал мать.
В 964 г. Святослав официально занял престол. Но почти все время проводя в походах, молодой князь редко бывал в своей столице, практически не занимаясь управлением страной. Поэтому Ольга до конца своей жизни фактически управляла Русью. При этом она не возражала против расширения владений Руси на восток, однако была категорически против войны с Византией, справедливо полагая, что добром для сына это не кончится.
11 июля 969 г. Ольга умерла. Ее погребли по христианскому обряду.
Правление Ольги было решительным поворотом в истории Киевской Руси. Страна обрела упорядоченное управление, начав интегрироваться в политическую систему христианского мира. Христианство получило мощный импульс для распространения среди местных язычников. Два десятилетия после смерти княгини велась ожесточенная борьба между христианской и языческой партиями, завершившаяся победой христианства при внуке Ольги Владимире.
«Повесть временных лет» датирует начало самостоятельного правления великого князя Святослава Игоревича 964 г. Недолгое, но яркое и насыщенное событиями, его княжение ознаменовалось для Руси сначала блистательными победами, а затем и горькими утратами.
Святослав Игоревич родился в 942 г., а спустя три года его отец был убит восставшими древлянами. Малолетний князь символически участвовал в битве с древлянами в 946 г. Опекаемый своим кормильцем Асмудом, он смог только перебросить копье через голову коня, но для дружины это послужило сигналом к началу боя, который был выигран. Уже в подростковом возрасте, в середине 950-х годов, Святослав княжил в Новгороде, править которым мог только вместе с доверенными людьми княгини Ольги. На севере, в языческой среде во многом еще варяжской дружины формировались его нравы и убеждения. Здесь вокруг молодого Святослава собрались отважные и воинственные друзья, составившие костяк его будущей рати.
То обстоятельство, что сын оказался полностью под влиянием язычников, когда Ольга приняла крещение, беспокоило княгиню, и в конце 950-х годов она призвала его в Киев готовиться к вступлению на престол и вникать в государственные дела. Однако религиозные пристрастия, подогреваемые конфликтом поколений и соперничеством между киево-полянским и варяжско-славянским элементами, сделали мать и сына лидерами противоборствующих группировок. Ольга опиралась на родовитое, уже в значительной степени христианизированное киевское боярство и городскую верхушку столицы, осуществлявшую административный контроль над страной, а за Святославом стояла разноплеменная языческая дружина.
Ольга уговаривала сына креститься, но Святослав не соглашался, мотивируя свой отказ опасением потерять авторитет среди воинов: «Как мне одному принять новую веру? Дружина станет смеяться надо мною!». Тогда Ольга говорила ему: «Если ты крестишься, то и все остальные станут делать то же», однако эти уговоры на него не подействовали. Отдельные дружинники Святослава принимали христианство, и хотя молодой князь не препятствовал тому, однако встречал новообращенных насмешками.
Летописец пишет, что Святослав был храбрым и легким на подъем, как барс, и много воевал. В молодые годы он закалился на севере, в борьбе с варяжскими отрядами, угрожавшими Руси с Балтийского моря, и на южных рубежах Руси, отражая набеги печенегов. В походы он не брал с собой обоза, даже котлов, а питался со своими дружинниками зажаренным на углях мясом. Даже шатра не возил он с собой, а спал на войлоке, положив под голову седло. Святослав никогда внезапно не нападал на противника, он оповещал его открыто, предупреждая: «Хочу идти на вас».
О начале походов Святослава известно из летописной статьи 964 г., когда он, уже достигнув 22-летнего возраста, собрал многочисленное войско для большой войны на востоке. Сперва он отправился покорять вятичей — славян, живших в верховьях Дона и Оки и плативших дань Хазарскому каганату. В состав Хазарии входили Нижнее Поволжье со столицей каганата, крупным торговым городом Итиль, а также Северный Кавказ, Приазовье и Восточный Крым. Власть кагана простиралась на буртасов Среднего Поволжья, на алано-булгар Подонья, Донетчины и Харьковщины, на вятичей и некоторые другие племена.
Подчинение вятичей неминуемо вело к войне с Хазарией, вспыхнувшей в 965 г. Святослав разбил войска каганата, подчинил алан и булгар в бассейне Северского Донца и на Дону. Затем он близко подошел к Волге, овладел хорошо укрепленным, построенным еще византийскими инженерами, городом-крепостью Саркелом, на Руси называвшийся Белой Вежей. Это позволило Святославу разгромить расположенную в дельте Волги столицу Хазарии Итиль. Затем Святослав направил свои войска к устью Терека, овладел важным хазарским городом Семендером, а потом, продвигаясь Северным Кавказом, победил местных ясов и касогов. Овладев Прикубаньем и областью Керченского пролива, Святослав завершил разгром Хазарии, долгие годы выступавшей главным соперником Киевской Руси в Восточной Европе, и со славой, богатыми трофеями и множеством пленных вернулся и Киев. По свидетельству мусульманских авторов, разорению от святославовых дружин подверглась также принявшая ислам Волжская Булгария.
Расселение вокруг Киева пленных хазар (их верхушка уже приняла иудейство), волжских булгар и представителей других этносов Поволжья и Предкавказья, среди которых было немало мусульман и христиан, способствовало активизации торговли с Прикаспием и Центральной Азией, в частности с могущественной среднеазиатской державой Саманидов со столицей в Бухаре. Оттуда на Русь поступала основная масса звонкой монеты — серебряных диргемов.
Для укрепления восточных позиций Руси Святославу следовало закрепиться на Средней Волге, в волжской дельте, у Терека, на Дону и в Приазовье. Однако длительное время под властью Киева оставались лишь Белая Вежа и Тмутаракань с Керченским полуостровом, Таманью и низовьями Кубани. Молодой князь не позаботился о закреплении своей власти по Волге и Тереку, удовлетворившись разграблением и уничтожением Хазарии. Не учел он и опасности со стороны печенегов, кочевавших в степях Северного Причерноморья. Это можно объяснить не только недостаточным опытом и недальновидностью Святослава, но и объективными причинами: Русь не имела нужного для быстрого заселения и освоения огромных территорий до Волги, Каспия и Кавказа количества людей, поэтому власть ее над степным поясом Восточной Европы оказалась непрочной и недолговечной.
Внимание Святослава, воодушевленного разгромом Хазарии, в 968 г. переносится на Дунай и Балканы. В это время Византия, теснимая арабами в Сирии и немцами в Италии, вела изнурительную войну с Болгарским царством. Бороться на три фронта у нее не хватало сил. Поэтому греки обратились за помощью к Святославу, подкрепив свою просьбу богатыми подарками. Весной 967 г. Святослав разбил болгарскую армию и, согласно «Повести временных лет», взяв восемьдесят городов на Дунае, быстро овладел большей частью территории Болгарского царства. Византия, вынужденная в следующем году посылать ему богатые дары, называемые летописцем «данью», явно не рассчитывала на такой ошеломляющий успех, а непосредственное соседство с Русью и вовсе не входило в ее планы.
Однако Святослав, завоевав богатые болгарские земли, не собирался покидать их. У него родился план создания огромной, на древнерусско-болгарской основе, державы — от Черного моря и Балкан до Балтики, Волги и Каспия со столицей в Переяславце, в дельте Дуная, где пересекались важнейшие торговые пути, связывающие Русь с Византией, странами Центральной Европы и Причерноморья. Князь утверждал, что там — середина земли его, что «туда привозят все добро: от греков идут туда ткани, золото, вино и овощи разные; от чехов и венгров — серебро и кони; из Руси же — меха, воск, мед и рабы». Определенную роль сыграло и то, что в Киеве, где реальная власть находилась в руках принявших христианство Ольги и ее бояр, он чувствовал себя скованно и неуверенно, поэтому и не стремился туда возвращаться.
Между тем греки, тщетно пытаясь оттеснить Святослава от границ империи собственными силами (войны с арабами и немцами продолжались), богатыми подарками склонили к нападению на Русь печенегов. Кочевники, воспользовавшись отсутствием в Приднепровье основных войск русичей, весной 968 г. прорвались к Киеву и осадили его. Киевляне во главе с престарелой Ольгой, опекавшей внуков, оказались в критическом положении, тем более, что Святослав не знал о нависшей над городом и его родными опасности. К счастью, в Киеве нашелся отважный юноша, знавший печенежский язык. Ему удалось пробраться сквозь вражеский стан и оповестить Святослава об опасности. Получив известие об осаде столицы, Святослав с основными силами двинулся к Киеву. Печенеги же, узнав о его приближении, ушли в степь. На какое-то время опасность миновала. Князю пришлось выслушать горькие упреки матери, бояр и старейшин, говоривших ему: «Ты, князь, ищешь чужой земли и берешь ее, а до своей тебе и дела нет; нас чуть было не взяли печенеги, вместе с твоей матерью и детьми».
Ольга была против войны с Византией, которую замышлял ее сын, понимая, что его шансы на победу невелики. К тому же задуманный поход на греков сводил на нет ее многолетние усилия по сближению с христианским миром. Однако Святослав был непреклонен. Похоронив мать летом 969 г., он во главе 60-тысячного войска вновь двинулся на Балканы. В Киеве он посадил на княжество своего старшего сына Ярополка; второго сына, Олега, оставил править Древлянской землей. Тогда же внебрачного сына Святослава от ключницы Малуши Владимира решено было послать в Новгород.
Предстоящее возвращение Святослава на Балканы не было для греков неожиданностью. Император Никифор II Фока подарками и посулами переманил на свою сторону почти всех знатных болгар, которым не улыбалась перспектива оказаться под властью гордого и своенравного северного язычника. Однако в самом Константинополе события неожиданно приняли драматический оборот. Смещенный императором со всех постов за связь с его молодой женой, красавицей Феофаной, прославленный полководец Иоанн Цимисхий, при содействии августейшей своей любовницы, 11 декабря 969 г. совершил государственный переворот. Никифор был убит и венец достался Иоанну, но против него тут же выступил племянник Никифора, Вард Фока. Иоанн разгромил его войска, но должен был срочно двинуться в Сирию, где арабы, пользуясь смутами в империи, перешли в наступление и осадили Антиохию. Одновременно в Южной Италии активизировались немцы.
Эти обстоятельства облегчили Святославу быстрое восстановление своей власти над Болгарией и контроль над балканскими перевалами, создав тем самым непосредственную угрозу Константинополю. Весной 970 г. Иоанн оттеснил арабов, но в это же время киевский князь опустошил Фракию и подошел к Адрианополю, прикрывавшему Константинополь со стороны Европы. В результате переговоров тут было заключено соглашение, по которому Святослав оставлял Фракию, сохраняя за собой территорию Болгарского царства. Граница пролегла по Балканскому хребту.
Как оказалось, Святослав поступил опрометчиво, доверившись византийцам. Иоанну нужна была короткая передышка, которую он использовал для закрепления победы над арабами и умиротворения немцев в Италии. В марте 971 г. император во главе вернувшихся из Сирии войск неожиданно овладел перевалами через Большой Балканский хребет и уже 14 апреля занял болгарскую столицу Преславу. Одновременно его флот, оснащенный смертоносным «греческим огнем», вошел в устье Дуная, отрезав Святослава, находившегося с основными силами на южном берегу реки, от Руси.
Князь, рассредоточивший на зимние месяцы свои войска по болгарским городам, перед превосходящими силами противника вынужден был срочно стягивать силы в хорошо укрепленный Доростол на берегу Дуная. Вскоре город был блокирован с суши и кораблями со стороны реки. Началась трехмесячная осада, в ходе которой русичи неоднократно предпринимали смелые вылазки, уничтожая осадные машины противника. Однако припасы в городе быстро истощались: замаячила угроза голода.
Предвидя крушение своих горделивых замыслов, Святослав вымещал злобу на христианах. Именно в них он усматривал адептов враждебного бога, который поддерживал греков. Началось массовое принесение христиан в жертву Перуну, что, естественно, не облегчило положения осажденных. Но и императорские войска также несли тяжелые потери.
В конце июля 971 г. обе стороны согласились на переговоры. В отличие от Иоанна, прибывшего на встречу с князем в сопровождении пышной свиты в отливающих золотом латах, Святослав приплыл на ладье, гребя веслом наравне с другими воинами, по виду ничем, кроме большей чистоты одежды, не отличающийся от них. Присутствовавший на переговорах византийский историк Лев Диакон описал портрет древнерусского князя: «Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные… В одно ухо у него была вдета золотая серьга».
Личная встреча Иоанна со Святославом скрепила мирный договор, по которому киевский князь должен был покинуть Болгарию и никогда больше не посягать ни на эту страну, ни на византийские владения в Крыму. Император же обязался обеспечить всем необходимым для возвращения домой оставшееся у Святослава 22-тысячное войско и «как к друзьям» относиться к русичам, прибывавшим в Царьград по торговым делам.
Основная часть войска во главе с выдвинувшимся еще при Игоре воеводой Свенельдом сухим путем двинулась прямо на Киев, а Святослав с малой дружиной отправился домой по Днепру. Пожилой, опытный Свенельд предупреждал князя, что на порогах его могут подстерегать печенеги, предлагая обойти это опасное место на конях, но тот не внял предусмотрительному совету. Проведя зиму на Белобережье, в устье Днепра, с началом весны 972 г. князь пошел вверх по реке.
Ненависть Святослава к христианам все это время не утихала. Готовясь к возвращению на Русь, он послал в Киев гонца с приказом уничтожить находившиеся в городе церкви. Это распоряжение частично было выполнено. В частности, построенная на Старокиевской горе у великокняжеского дворца Ольгой церковь превратилась в руины.
Потерпев тяжелое поражение и потеряв две трети войска, лишившись всех завоеваний на Балканах и не имея уже возможности контролировать большую часть номинально подвластных ему территорий разгромленной Хазарии, суровый князь планировал начать массовые гонения против христиан. Поэтому вполне вероятно, что «переяславцами», сообщившими печенегам о его маршруте и силах, были христиане из Переяслава, опасавшиеся репрессий со стороны князя. Предупрежденный о маршруте киевского князя, печенежский хан Куря устроил на порогах засаду, в которой Святослав и погиб в марте 972 г. Торжествуя победу, хан приказал сделать из черепа этого прославленного воителя украшенную золотом чашу с надписью: «Чужого желая свое погубил».
Историческая роль Святослава весьма неоднозначна. Он был отважным и талантливым полководцем, демонстрировавшим простоту жизни, открытость и благородство. Но эти качества нередко сочетались в нем с жестокостью и вспышками ярости. Его полководческие способности, к сожалению, не всегда дополнялись политической дальновидностью и разумным использованием плодов своих блистательных побед. На пике своего могущества он властвовал над огромными территориями от Балкан до Средней Волги и от Балтийского моря до Каспия и Кавказа. Но удержать их ему не удалось. Почти все завоеванные им территории вскоре оказались утраченными. Многочисленные войны Святослава истощили Русь, а налаженные при Ольге дипломатические отношения с ведущими христианскими державами расстроились. Новый подъем Руси обеспечила деятельность внебрачного сына Святослава — князя Владимира.
Князю Владимиру Святославичу принадлежит исключительное место в отечественной истории. В его правление на Руси восторжествовало христианство и она вошла в число наиболее могущественных держав средневекового мира.
Владимир родился около 960 г., когда его отец, Святослав Игоревич, был еще юным наследником великокняжеского престола, а Русью управляла княгиня Ольга. Матерью Владимира была Малуша, ключница дворца Ольги, пользовавшаяся полным доверием княгини. Такой высокий статус объяснялся не только личными качествами этой женщины, но и знатностью ее происхождения. Недаром брат Малуши был ближайшим сподвижником князя Святослава.
Владимир родился почти одновременно с Ярополком, старшим сыном Святослава от законной жены, очевидно, из правящего венгерского дома. Страстная любовь Святослава к Малуше и расположение к ней Ольги обеспечивали высокий статус их сына Владимира, который уже в юные годы получил в управление Новгород, поскольку великокняжеский престол предназначался явно не ему.
Отправляясь во второй поход против Византии летом 969 г., Святослав оставил наместником в Киеве Ярополка, а Олега, его родного младшего брага, посадил княжить в ближайшей недавно усмиренной Древлянской земле.
Новгородцы настоятельно просили себе князя из числа сыновей Святослава, угрожая в противном случае найти его в другой земле. Кандидатура Владимира их вполне устраивала. С молодым княжичем на север отправился его дядька Добрыня, послуживший историческим прототипом былинного богатыря Добрыни Никитича: фактически Новгородская земля оказалась вверенной его заботам.
Весной 972 г. возвращавшийся после неудачной войны против Византии Святослав был убит подстерегавшими его на днепровских порогах печенегами. Вскоре на охоте, в лесах западнее Киева, в стычке с дружинниками Олега Святославича погиб сын старого и влиятельного воеводы Свенельда Лют. По требованию Свенельда, Ярополк выступил против Олега. Столкновение между ними закончилось гибелью Олега и переходом Древлянской земли в прямое подчинение киевскому князю.
Узнав об участи Олега и опасаясь за собственную жизнь, Владимир бежал в Швецию. При королевском дворе он прожил около двух лет. Тут он женился на знатной варяжке Аллогии (Олаве), матери его старшего сына Вышеслава (умершего молодым). В 978 г. Владимир с Добрыней возвратились в Новгород с варяжским войском, намереваясь выступить против Ярополка. Чтобы усилить свои позиции, Владимир посватался к Рогнеде, отец которой, Рогволд, княжил в Полоцке, а брат, Тур, утвердился на Припяти, основав город-крепость Туров. Поскольку власть дома Рогволда простиралась почти на всю территорию современной Беларуси, Владимир был весьма заинтересован в привлечении его на свою сторону в борьбе за Киев. Однако Рогнеда в оскорбительной для молодого князя форме отвергла его предложение. Тогда разгневанный князь захватил Полоцк и насильно взял ее себе в жены, жестоко расправившись с ее отцом и братьями. После этого о любви между супругами не могло быть и речи. Тем не менее от этого брака родились сыновья Изяслав, Ярослав, Всеволод и Мстислав, а также дочери Предслава и Премыслава.
Подчинение Полоцкой земли значительно укрепило позиции Владимира в борьбе с Ярополком. Опираясь на варягов, новгородское ополчение и силы некоторых северных земель Руси, Владимир и Добрыня двинулись к Смоленску и, разбив войска Ярополка, овладели городом. Теперь путь вниз по Днепру, на Киев, был открыт. Ярополк, симпатизировавший христианам и женатый на христианке (бывшей монахине, которую Святослав, очарованный ее красотой, привез наследнику в подарок с Балкан), не имел большой поддержки среди дружинников и большинства киевлян.
Владимир подошел к Киеву с севера и развернулся лагерем в Дорогожичах. Отсюда он вступил в тайные переговоры с воеводой Блудом, старым знакомым и соратником Добрыни по святославовым походам, тайно перешедшим на его сторону. Блуд убедил Ярополка оставить Киев и пересидеть опасное время в крепости Родня, находившейся на Княжей горе возле Канева. Владимир без боя занял столицу и подступил к Родне. После продолжительной осады Ярополк вынужден был сдать крепость и выйти к брату при условии, что ему будет сохранена жизнь. Однако вскоре он был убит варяжскими дружинниками, вряд ли без санкции на то Владимира. Тогда же Владимир принудил стать его третьей женой вдову Ярополка, которая к тому времени ждала ребенка, будущего князя Святополка.
Утвердившись в Киеве в 980 г., Владимир на первых порах повел себя как ревностный язычник, противник и гонитель христиан. Это было связано как с языческим составом ядра его войска, так и с желанием держать в страхе киевских христиан, окрепших в годы правления Ольги и ранее ориентировавшихся на Ярополка. Одним из ярких эпизодов начала правления Владимира было принесение в жертву Перуну двух киевских варягов-христиан. Выбор жертв не был случайным, поскольку за них как за иноплеменников киевляне не должны были заступаться.
С первых лет пребывания в Киеве Владимир развернул большое строительство на Старокиевской горе, превратившейся при Ольге в административно-дворцовый центр столицы. Князь возводит новый каменный дворец с залом для пиршеств (гридницей), перед которым сооружает величественное капище с идолами языческих богов. Центральной фигурой этого святилища был Перун, древнеславянский бог грома и молний, войны и победы, покровитель князя и его дружины.
Казалось бы, Владимиру во всем сопутствовал успех. В 981 г. он одержал крупную победу над польским князем Мешко I, вернул захваченные тем червенские города Перемышль, Белз, Волынь, Холм по Западному Бугу и наложил на поляков дань. В 983 г. последовал успешный поход на Неман против сильного литовского племенного союза ятвягов, а в 982-м и 984-м гг. была восстановлена власть Киева над землями радимичей и вятичей.
Далее был предпринят поход против волжских булгар — «сребреников», называвшихся так потому, что после разгрома Святославом Хазарии серебряные диргемы из среднеазиатского государства Саманидов поступали на Русь главным образом через средневолжский Великий Булгар. Эту войну великий князь вел в союзе с торками, кочевавшими в то время на просторах между Булгаром и Хорезмом. Войско Владимира по Оке и Волге спустилось на ладьях, а торки подошли со стороны степи. Булгары были побеждены, но дань на них не наложили. Наоборот, с ними был заключен почетный мир, обеспечивавший Руси торговые связи с Булгарией и Хорезмом.
В результате войн и дипломатических усилий Владимира во второй половине 80-х годов X в. на всем пространстве между Средним Поднепровьем и низовьями Амударьи, откуда вели прямые пути к Бухаре и Самарканду, воцарился мир. Поддерживая дружественные отношения со Швецией и прочно удерживая русский Север, Владимир распространяет власть Киева от Нижнего Дуная, Карпат, Западного Буга и Немана до Среднего Поволжья, при этом своеобразными колониями Руси оставались Белая Вежа на Среднем Дону и Тмутаракань на берегах Керченского пролива и Кубани. Благодаря этому впервые после падения Хазарии удалось возобновить относительно безопасное движение торговых караванов между Средней Азией, Кавказом и Русью. С востока через Киев товары везли в Краков, Прагу и Регенсбург, в Прирейнские области, а по речной системе Припяти и Немана — к Балтийскому морю в скандинавские страны.
Появление среди жен Владимира двух чешек и болгарки — яркая иллюстрация интенсивных усилий молодого князя на международной арене. Дунайская Болгария, опустошенная войсками Святослава, находилась тогда под властью Византии. Между тем война 985 года с Волжской Булгарией и последовавший за ней всеобъемлющий мир по обычаю того времени мог быть скреплен династическим браком. Этому ничто не препятствовало, поскольку многоженство считалось обычным явлением и у волжских булгар, к тому времени уже мусульман, и у язычников-славян.
Одну из жен-чешек звали Малфридой. Она родила Владимиру сыновей Святослава и Станислава. Некоторые летописи матерью Бориса и Глеба напивают жену-болгарку, однако более убедительной представляется традиция, согласно которой их матерью была византийская принцесса Анна.
Однако военные и дипломатические успехи, обилие жен, наложниц и детей не удовлетворяли духовных запросов великого князя. Наспех реставрированное язычество не оправдывало надежд Владимира. И хотя именно проязычески настроенные воеводы, дружинники и варяги-наемники, при финансовой поддержке новгородского купечества, обеспечили ему приход к иласти, будучи в большинстве своем неграмотными, они не справлялись с административной работой, а многие из них и вовсе после победы возвратились домой или ушли служить в Византию.
Первобытное язычество с его суровыми божествами и кровавыми культами уже не удовлетворяло князя. С раннего детства, прошедшего во дворце Ольги, он приобщался к христианству, однако затем отошел от него. Став князем в Киеве, где при Ольге христианство завоевало ведущие позиции в среде городской знати, он вынужден был считаться с его влиянием. В Киеве жили также хазарские евреи, исповедовавшие иудаизм. Частыми гостями были мусульманские и западноевропейские купцы. Поэтому князь знакомился с разными религиями, не зная, какую предпочесть. Он выслушивал речи проповедников, советовался со своими боярами и отправлял посольства в разные страны, чтобы узнать, какие народы достойнее поклоняются Богу. Летопись сообщает, что в 986 г. к великому князю явились послы-миссионеры от волжских булгар-мусульман, хазарские иудеи, немцы от Папы римского и грек-философ из Константинополя. Каждая сторона пропагандировала свою веру, отрицательно высказываясь обо всех остальных.
Объективно больше шансов было у христианства греческого обряда, но внешнеполитические обстоятельства не благоприятствовали его провозглашению официальной религией Руси. Среди дружинников, многие из которых участвовали в войнах Святослава на Балканах, преобладали антивизантийские настроения. Принимать веру империи, потерпев от нее поражение, они считали унизительным. Подобный акт представлялся им признанием превосходства Константинополя над Киевом. Поэтому в окружении великого князя весьма серьезно обсуждались альтернативные решения — в пользу ислама, иудаизма или христианства латинского обряда.
Князь Владимир.
Первым с миссионерской миссией в 986 г. в Киев прибыло посольство от волжских булгар, чтобы склонить Владимира к исламу. Рассказ о том, что булгары увлекли женолюбивого князя сведениями о райских гуриях, однако мусульманский запрет на винопитие отвратил его от магометанства, является, скорее всего, анекдотичным фольклорным добавлением. Тем не менее, у мусульманских миссионеров были серьезные шансы добиться успеха, поскольку в то время отношения с Византией были весьма натянутыми, торговля же со странами ислама процветала, причем для Владимира не существовало реальной угрозы попасть в политическую зависимость от Багдадского халифа, духовного лидера мусульман.
Возможность принятия ислама при киевском дворе обсуждалась достаточно серьезно. Как свидетельствует средневековый мусульманский историк Аль Марвази, в годы правления царя русов Владимира в Хорезм прибыли его послы с просьбой прислать миссионеров для распространения в его стране ислама. Хорезмшах с радостью отправил на Русь проповедников. Это событие относится к 987 г., однако каких-либо реальных последствий оно не имело.
Появление при дворе Владимира хазар-иудеев также не удивительно. После разгрома Хазарии часть плененных привели в Киев, а ряд важнейших хазарских городов (Белая Вежа, Тмутаракань и др.) перешли под непосредственный контроль Руси. Поэтому вполне естественно, что киевские или тмутараканские иудеи, хорошо осведомленные о делах и религиозных колебаниях князя, попытались обратить Владимира в свою веру. Еврейская вера могла бы способствовать преодолению христианско-мусульманской альтернативы, обусловливавшей дальнейшую ориентацию на одну из двух могущественных средневековых цивилизаций. В то время могло казаться вполне реальным, что Владимир ради сохранения внешнеполитического баланса Руси обратит свой взор к иудаизму. Последний к тому же не требовал отказа от вина и терпимо относился к многоженству. Вместе с тем иудейский закон предусматривал обрезание, что (как и обязательный отказ от свинины) всегда отталкивало от него потенциальных неофитов.
На фоне укрепления при Владимире торговых связей Руси со странами Центральной Европы прибытие в Киев миссионерского посольства от Паны римского в 80-х годах X в. также не выглядит надуманным.
В конечном счете выбор Владимира пал на византийское христианство, хорошо знакомое ему с детских лет и исповедовавшееся представителями влиятельной христианской общины столицы. Этому выбору способствовали встречи с греческими миссионерами, совещания с боярами и киевскими старейшинами, а также посольство 987 г. в Константинополь. Красота убранства Святой Софии произвела неизгладимое впечатление на послов, и вернувшись домой, они говорили: «и не знали мы, на небе ли мы были или на земле».
Доподлинно время и обстоятельства крещения Владимира неизвестны. По одним сведениям, он крестился в 987 г. в Василькове или Киеве; по другим — в 988 г. в Корсуне, когда туда прибыла византийская принцесса Анна. Не исключено также, что еще в младенчестве сама Ольга окрестила внука, после ее смерти обратившегося к язычеству.
Скорее всего, в 987 г. состоялось «оглашение» Владимира — ознакомление его с основами христианского вероучения и православной обрядности, чему предшествовало окончательное решение в качестве официального вероисповедания избрать христианство византийского обряда. Публичный акт крещения князя состоялся в Корсуне (Крым), при участии присланных из Византии священников, причем не в 988 г., а годом позже, как следует из более достоверных, чем наша летописная традиция, трудов византийских историков.
В «Повести временных лет» корсунский поход, последовавший после принятия решения об обращении в христианство, ничем не мотивирован. Однако анализ международной ситуации того периода и перипетий развернувшейся в Византии борьбы за власть многое проясняет. Молодые императоры Василий II и Константин VIII, внуки принимавшего княгиню Ольгу Константина Багрянородного, оказались в трудном положении, когда в августе 987 года против них выступил провозгласивший себя императором полководец Вард Фока. Братья, не полагаясь на собственные силы, обратились к Владимиру за военной помощью. В ответ на их просьбу князь послал к Константинополю шеститысячную дружину, заручившись обещанием императоров отдать ему в жены их сестру Анну. Сам Владимир пообещал креститься.
Благодаря помощи русского войска Василий (Константин играл второстепенную роль) 13 апреля 989 г. разгромил силы Фоки. Добившись победы, Насилий, тем не менее, не торопился с отправкой сестры на Русь и киевский князь имел все основания считать себя обманутым. Однако Василий не учел того, что Владимир может нанести ему ощутимый удар в Крыму, где силы ослабленной гражданской войной империи были незначительны. Воспользовавшись этим обстоятельством, к лету 989 г., миновав по большой воде днепровские пороги, Владимир взял в осаду богатый город Херсонес, на Руси называемый Корсунем. Осажденный город сдался, а князь написал в Константинополь письмо, в котором потребовал Анну в обмен на Херсонес. В случае нарушения данного ему ранее обещания он грозил походом на столицу империи. Угроза возымела действие. Анне, которой Владимир представлялся страшным северным варваром, многоженцем и сластолюбцем, пришлось подчиниться воле братьев и уговорам патриарха. Она прибыла в Херсонес, где и обвенчалась с Владимиром, на ее глазах принявшим крещение и пообещавшим отослать из Киева всех своих прежних жен.
Брак великого князя, принявшего в честь шурина крестное имя Василий, с сестрой византийских императоров имел огромное политическое значение. Незадолго перед этим Иоанн Цимисхий, победитель Святослава и отчим Анны и ее братьев, под давлением немцев, занявших Южную Италию, отдал свою племянницу замуж за сына германского короля Оттона I, признав его императором Запада. Владимир, женившись на Анне, в глазах византийского общества приобретал таким образом ранг не ниже, чем монарх «Священной Римской империи германской нации».
С августейшей супругой, ценной церковной утварью, иконами, мощами святого Климента и множеством захваченных в Херсонесе богатств Владимир осенью 989 г. вернулся в Киев, где ему был устроен триумфальный прием. Первым делом Владимир приказал разрушить помпезное языческое капище перед княжеским дворцом. Идол Перуна, привязав к хвостам коней, протащили по Боричеву спуску на Подол и бросили в Днепр. Следующей акцией стало крещение киевлян, еще остававшихся верными язычеству, в основном простого люда. Началось насаждение христианства и в других городах Руси. В Новгороде, например, это происходило весьма болезненно, и Добрыня вынужден был применять силу.
Одновременно проводилась и начатая еще Ольгой административная реформа, сводившаяся к повсеместной замене старой племенной аристократии, глубоко связанной с местными святилищами и языческим жречеством, присылаемой из Киева христианской администрацией. В то же время знатную молодежь со всей Руси великий князь привлекал в Киев, где сыновья племенных князей и старейшин приобщались к христианской культуре, осваивали азы православной образованности, пополняя ряды дружинников и служилого люда. Заботясь о распространении образования на Руси, Владимир основал в столице первую школу для детей знати.
Вскоре после крещения на Руси был введен новый свод законов устного обычного права, дополнив предыдущий кодекс «Закон русский», послуживший основой знаменитой «Русской Правды». На некоторое время Владимир, следуя евангельским заповедям, даже отказался от применения смертной казни (почти на тысячу лет опередив Западную Европу), однако епископы убедили князя в преждевременности этого акта, и высшая мера наказания была восстановлена.
Крестившись, сам князь духовно преобразился. Из женолюбца и завоевателя он превратился в благочестивого отца огромного семейства и мудрого, по-отечески заботящегося о благе страны и подданных правителя.
В тот период Руси более всего досаждали печенеги, кочевавшие в степях Причерноморья. От открытого боя они обычно уклонялись, доставляя немало хлопот своими внезапными набегами. По указу Владимира южнее Киева развернулось сооружение оборонительных линий, известных как Змиевы валы. В ключевых точках были заложены города-крепости, которые заселялись служилыми людьми со всей Руси. Таким образом агрессии кочевников был поставлен надежный заслон. При Ярославе Мудром система обороны по рекам Рось и Стугна была завершена.
По всей стране развернулось строительство церквей, при которых открываются школы. Самым выдающимся храмом времен Владимира считается Десятинная церковь Рождества Богородицы, сооруженная напротив строившегося одновременно с ней огромного великокняжеского дворца. В Десятинной церкви были помещены иконы, церковная утварь и высокочтимые во всем христианском мире мощи святого Климента, привезенные из Херсонеса. Здесь же перезахоронили прах княгини Ольги.
Завершив строительство Десятинной церкви, князь приступил к сооружению Софийского собора в новом, спланированном в последний период его правления, обширном участке верхнего города. Композиционный замысел этого величественного храма был ориентирован на прославление брака Владимира и Анны, обеспечившего приобщение Руси к христианской вере. Окончание строительства Софии Киевской, как и всей системы укреплений Верхнего города с Золотыми воротами, состоялось уже в годы правления сына Владимира Святославича — Ярослава.
Принятие христианства и мудрая государственная политика второй половины княжения Владимира способствовали усилению международного авторитета Киевской Руси. Через браки детей Владимир породнился со многими христианскими правящими домами, а его послы посещали и такие отдаленные страны, как Египет.
Последние годы жизни Владимира были омрачены смертью Анны и двух старших сыновей — Вышеслава и Изяслава. Наличие многочисленного мужского потомства от разных жен запутывало вопрос о престолонаследии. Владимир явно склонялся к тому, чтобы передать власть Борису, своему старшему сыну от брака с византийской принцессой, поэтому, чувствуя приближение смерти, держал его в Киеве. Соединение в Борисе кровей Рюриковичей и императорского дома Византии, свободное владение греческим языком и приобщенность к антично-византийскому культурному наследию обеспечивало юному княжичу высокий авторитет как на Руси, так и во всем христианском мире. Однако старшие дети Владимира не могли смириться с таким выбором, а мало любимый князем Святополк имел основания считать себя отпрыском убитого Ярополка, имевшего на киевский престол больше прав, чем незаконнорожденный Владимир.
В 1014 г. Ярослав, посаженный отцом княжить в Новгороде, отказался платить Киеву положенную дань. Фактически это означало отделение Новгородской земли от Руси. Владимир начал готовить поход против непокорного сына. «Расчищайте пути и мостите мосты», приказал он, но смерть застигла его в этих сборах. 15 июля 1015 г. он скончался в своей загородной резиденции Берестове. Его смерть послужила началом кровавой распри, победителем из которой вышел Ярослав.
Князь Владимир прославился блестящими победами и масштабным строительством. Главной же его заслугой было введение Киевской Руси в круг христианских народов, ее приобщение к высокой православной цивилизации Византии. Этим Владимир открыл новую эру в истории восточных славян и заложил прочный духовный фундамент истории Украины, России и Белоруссии. За эти заслуги церковь признала его святым и равноапостольным. А народ свое отношение к этому князю выразил в уважительном былинном прозвище — Владимир Красное Солнышко.
Ярослав, сын князя Владимира Святославича, почтительно названный современниками Мудрым, родился около 980 г., вскоре после утверждения в Киеве его отца. Матерью Ярослава была полоцкая княжна Рогнеда, силой взятая в жены Владимиром, убившим ее отца и братьев. Рогнеда, за свою трагическую судьбу прозванная Гореславой, не простила Владимиру содеянного. По преданию, она готовила на него покушение, которое было раскрыто. Великий князь намеревался ее казнить, но Рогнеду спасло решительное заступничество ее тогда еще малолетнего старшего сына Изяслава. Владимир поселил Рогнеду с детьми за пределами Киева, в деревушке Предславино (названном так в честь их старшей дочери). Владимир питал к Рогнеде особую страсть. За десять лет, прошедших от захвата Полоцка до возвращения из Корсунского похода, у них родилось четверо сыновей и две дочери. Очевидно, эта женщина сочетала в себе страстную притягательность с гордым, независимым нравом. Владимира она одновременно и ненавидела, и ревновала к другим женам, — скорее, не потому, что любила, а потому, что каждый очередной роман мужа уязвлял ее самолюбие.
Реконструкция Герасимова.
Ярослав был вторым сыном Владимира и Рогнеды. Его детство прошло в предместье Киева — Предславино, пожалованном Рогнеде. После принятия Владимиром христианства Ярослава крестили под именем Юрия (Георгия). По достижении совершеннолетия княжича отправили в далекую Ростовскую землю, просторы которой еще только предстояло подчинить и освоить. Связанные с земледелием и скотоводством славяне недавно начали обживать этот удаленный от жизненных центров тогдашней Руси край, слабо признавший над собой власть Киева. Оказавшийся здесь Ярослав приступил к налаживанию княжеского управления, опираясь на прибывшую с ним дружину, одновременно приобщая местное население к христианству. Памятником созидательной работы в этом лесном крае стал основанный им в начале XI в. город Ярославль.
Отец был доволен княжением Ярослава на северо-востоке Руси. Поэтому, когда в 1010 г. в Новгороде скончался первенец Владимира Вышеслав, великий князь вверил Ярославу в управление второй по значению на Руси город с его обширными землями. Правление в Новгороде обеспечило молодому князю влияние во всем Балтийском бассейне и способствовало укреплению связей со скандинавскими странами. Поэтому вполне естественно, что Ярослав взял себе в жены дочь шведского короля Олафа III Скотконунга, Ингигерду, в крещении Ирину. Ранее Ярослав уже состоял в браке. О его первой жене известно лишь то, что она родила ему сына Илью, умершего до 1034 г.
Вскоре отношения между Ярославом и Владимиром резко обострились, причиной чего послужило недовольство Ярослава, считавшего себя старшим в доме Рюриковичей после отца (старшие сыновья великого князя, Вышеслав и Изяслав, к тому времени уже умерли), намерением Владимира завещать власть Борису. По существовавшему на Руси чину наследования, Ярослав и Святополк были первыми претендентами на престол. Однако ситуация усложнялась тем, что Владимир после захвата Корсуня и принятия крещения отпустил своих прежних жен и вступил в церковный брак с Анной, сестрой правивших тогда византийских императоров. Борис и Глеб, первые канонизированные на Руси святые, были сыновьями Владимира и Анны, а значит старший из них, Борис, обладал преимущественным правом на престол после смерти отца. Владимир в последние годы жизни именно его готовил как своего преемника и держал в Киеве.
Святополк и Ярослав явно не хотели мириться с подобным нарушением старшинства в великокняжеской семье. При этом Святополк, как сын Ярополка, имел основания считать себя единственным законным наследником в доме Рюриковичей. Единоутробные младшие братья Ярослава — Всеволод и Мстислав были на стороне последнего. О позициях сводных братьев можно лишь догадываться, хотя скорее всего они отдавали предпочтение Ярославу, о чем косвенно свидетельствует намерение Святополка истребить их.
Святополка Владимир откровенно не любил и не доверял ему. Но поскольку Святополк был женат на дочери польского князя, будущего короля Болеслава Храброго, не смирившегося с потерей червенских городов в 981 г., Болеслав знал о киевских событиях и не собирался стоять в стороне в разгоравшейся борьбе сыновей Владимира за власть.
Не рассчитывая на скорое утверждение на великокняжеском престоле и используя настроения новгородцев, не желавших платить дань Киеву, и поддержку со стороны Швеции, заинтересованной в ослаблении чрезвычайно усилившейся в годы правления Владимира Руси, Ярослав в 1014 г. пошел на открытый конфликт с отцом и отказался посылать в Киев положенную дань. Разгневанный Владимир начал готовиться к походу против непокорного сына, но неожиданно заболел и 15 июля 1015 г. скончался.
Согласно летописной традиции, последовавшие за смертью Владимира события развивались следующим образом. Узнав о намерении отца идти на Новгород, Ярослав призвал на помощь варягов. Одновременно на юге Руси угрожали печенеги, поэтому Владимир для охраны границы на Левобережье Днепра отправил Бориса с основной дружиной. Печенегов Борис не нашел, и простояв несколько недель на степных рубежах, уже возвращался в столицу, когда умер его отец.
Святополк, получив известие о смерти Владимира, немедленно прибыл в Киев и попытался скрыть от народа весть о кончине великого князя, готовясь самолично вступить на престол. Но киевские бояре, приверженцы Бориса, послали к последнему гонцов. Они же вывезли тело великого князя из Берестова и погребли в Десятинной церкви. По случаю похорон у этого храма, в дворцовой части города, собралось много людей, оплакивавших усопшего.
Тем не менее Святополку удалось занять великокняжеский престол. Он даже пробовал привлечь киевлян на свою сторону щедрыми дарами, однако те, по словам летописца, не отказываясь от подарков, в душе сохраняли приверженность Борису. Ощущая шаткость своей власти, Святополк послал навстречу Борису своих людей, которые коварно расправились с ним на речке Альте. При схожих обстоятельствах под Смоленском вскоре был убит и Глеб. Следующей жертвой пал сидевший в Древлянской земле Святослав. Он пытался спастись в Венгрии, но его настигли дружинники Святополка.
Самым опасным конкурентом для Святополка был Ярослав, еще не знавший о смерти отца и гибели Бориса, Глеба и Святослава. Он находился в Новгороде, куда к нему на помощь прибыл отряд от тестя. Но между своевольными варягами и новгородцами случился конфликт, приведший к тому, что обиженные бесчинствами гостей горожане начали избивать скандинавов. Разгневанный Ярослав принял против новгородцев крутые меры, однако на следующий день получил от сестры Предславы известие о событиях в Киеве и намерениях Святополка. Перед лицом опасности ему пришлось примириться с новгородцами, удовлетворив ряд их требований.
Объединив под своим командованием силы Новгородской земли и варягов, Ярослав, как некогда его отец, в сентябре 1015 г. двинулся на юг против Святополка, который, в свою очередь, призвал на помощь печенегов. Решающая битва произошла под Любечем, севернее Киева, в конце ноября того же года. Святополк был разбит и бежал в степи. «Ярослав же сел в Киеве на столе отчем».
Борьба со Святополком, за коварство и жестокость по отношению к братьям прозванным Окаянным, не закончилась этой победой. За Святополком стояли половцы и поляки, Ярослав же мог рассчитывать на помощь шведов и Северной Руси, а также на поддержку киевлян. Для пополнения сил Ярослав, утвердившись в Киеве, в 1016 г. вновь отправляется в Новгород. Этим решил воспользоваться Святополк, в 1017 г. появившийся под стенами столицы с печенегами. К счастью, Ярослав со свежими силами подоспел вовремя. Готовясь к решающему сражению, он поставил в центре варягов (во главе с Эгмундом, сыном норвежского короля Ринга), на правом фланге — киевлян, на левом — новгородцев.
Печенеги атаковали и через недостроенные укрепления Большого верхнего города (известного в литературе как «город Ярослава») прорвались к возводившемуся Софийскому собору, сильно пострадавшему от пожара. Однако к вечеру они были полностью разбиты и в панике рассеялись по ярам и лесам в окрестностях города. Святополк же укрылся у тестя — Болеслава Храброго, чья власть к тому времени простиралась не только на территорию Польши в ее современных границах, но и на земли Моравии и Словакии, от Балтийского моря до Дуная. Воодушевленный победой, Ярослав в сентябре 1017 г. выступил против Болеслава, но тот, спешно помирившись в октябре с немецким императором, смог развернуть против киевского князя сильное войско. Ярославу удалось овладеть лишь одним польским городом. Приближение зимы вынудило его отвести войска к Киеву.
В 1018 г. война возобновилась. В июне, как только просохли дороги, Болеслав и Святополк с польскими войсками, немецкими и венгерскими наемниками и вспомогательными печенежскими отрядами двинулись на Волынь. Ярослав выступил им навстречу. Во второй половине июля армии сошлись на берегу Западного Буга. Несколько дней они стояли друг против яруга, затем Болеслав неожиданно атаковал и выиграл битву. Разбитый Ярослав бежал к Новгороду, а Болеслав со Святополком уже в августе вступили в Киев, где перед Софийским собором их с иконами и мощами святых встречала возглавляемая митрополитом делегация.
Но вскоре случилось непредвиденное. Польские войска, которые Болеслав разместил «на покорм» в городах и селах Южной Руси, нещадно грабили население, и люди в ответ начали расправляться с ними. Разворачивалась партизанская война. В это время отношения между Святополком и Болеславом обострились. Не исключено, что именно зять санкционировал нападения повстанцев на польские отряды. Не желая терять своих солдат, Болеслав, прихватив сокровища из княжеского дворца, часть бояр, а также сестер Ярослава, Предславу и Премыславу, к началу 1018 г. вернулся в Польшу. Результатом его похода было отторжение от Руси червенских городов.
Утвердившийся в Киеве силой польского оружия, Святополк не пользовался популярностью у населения. Ярослав же собрал в Новгороде новое войско. В конце 1018 г. он разбил Святополка и вступил в столицу. Святополк бежал в степи и вновь призвал печенегов. В конце июля 1019 г. на реке Альте, на том самом месте, где тремя годами ранее был убит Борис, полки Ярослава преградили кочевникам дорогу. В ожесточенном, длившемся весь день сражении войска степняков были окончательно разбиты. Этой победой Ярослав сломил могущество печенегов, около ста лет угрожавших южным рубежам Руси. А Святополк, не полагаясь уже ни на печенегов, ни на Болеслава, бежал в Чехию, где вскоре умер.
Ярослав мог торжествовать окончательную победу. В 1020 г. у них с Ингигердой родился сын, названный в честь деда Владимиром.
Вопреки ожиданиям, усобицы на Руси не прекратились. Князь Полоцка Брячеслав, племянник Ярослава, в 1021 г. неожиданно напал на Новгород и разграбил город. Собрав киевскую дружину, Ярослав разбил его на обратном пути. Плененные новгородцы возвратились домой, а Брячеславу удалось укрыться в Полоцке. Некоторое время они враждовали, но в итоге примирились и Брячеслав Изяславич признал верховенство Ярослава.
Гораздо больше хлопот доставил киевскому князю его младший единоутробный брат Мстислав, в свое время оправленный Владимиром править в далекую Тмутаракань. В братоубийственной распре он не участвовал, занимаясь укреплением позиций Руси в Предкавказье. Славу ему принесла победа над касожским (черкесским) князем Редедей.
В начале 1024 г., когда Ярослав находился в Новгороде, Мстислав со своей дружиной и подвластными ему хазарами и черкесами неожиданно появился у стен столицы, однако киевляне не приняли его и он занял Чернигов. Узнав об этом, Ярослав стал готовиться к войне, однако недооценил силы брата. Осенью 1024 г. Мстислав нанес войску Ярослава сокрушительное поражение под городком Лиственом неподалеку от Любеча, но убедившись в том, что киевляне не желают видеть его великим князем, сам обратился к Ярославу с предложением: «Сиди ты на столе своим в Киеве, поскольку ты есть старший брат, а мне пусть будет сия сторона» — Днепровское Левобережье. Ярослав ответил не сразу, с осени 1024 до весны 1026 г. оставаясь в Новгороде, тогда как «в Киеве сидели мужи Ярославовы».
В 1025 г. у Ярослава родился сын Изяслав, княживший на Руси после смерти отца. В ближайшие годы Ингигерда родила ему еще двух будущих великих князей — Святослава в 1027-м и спустя три года — Всеволода.
Весной 1026 г. Ярослав, собрав значительные силы, двинулся к своей столице. Из Чернигова к Киеву выступил и Мстислав. Князья встретились на рукаве Десны в месте ее впадения в Днепр и в ходе личных переговоров Ярослав принял предложения брата. На Руси утвердилось их совместное правление. Мстислав признал за Ярославом старшинство и власть над Киевом и Новгородом, а также всеми землями к западу от Днепра, а за собой оставил земли восточнее Днепра с центром в Чернигове, а также Тмутаракань с Белой Вежей.
Разногласий между братьями более не возникало, и они помогали друг другу в войнах. Наиболее значительным их успехом стала победа над Польшей, ослабленной начавшимися после смерти Болеслава Храброго распрями. В 1031 г. Ярослав и Мстислав выступили в поход против Польши, в результате чего под власть Киева была возвращена Червенская Русь с городами Перемышль и Холм. Из польского плена возвратились томившиеся там свыше десяти лет киевские бояре, уведенные Болеславом. Братья смогли повидаться со своими сестрами Предславой и Премыславой, уже давно состоявшими в браке с представителями правящих домов Чехии и Венгрии.
Князь Ярослав Мудрый.
Взятых в Польше пленников Ярослав расселил на южных рубежах Киевской земли вдоль реки Рось, где в 1032 г. начал создавать новую оборонительную линию. Ее ключевыми городами-крепостями стали Родня, Корсунь, Богуслав и названный в честь небесного патрона великого князя, Георгия Победоносца, Юрьев (современная Белая Церковь). Ярослав стремился и к упрочению позиций Руси в Прибалтике. В 1030 г. он победил чудские племена, предков эстонцев, и основал в их земле город-крепость Юрьев (современный Тарту). За этим последовали походы Ярослава на ятвягов, Литву и мазовшан, а его старший сын Владимир, правивший Новгородской землей, покорил финно-угорские племена за Невой и Ладогой.
В 1034 г. неожиданно умер Мстислав, недавно похоронивший своего единственного сына Евстафия. Под власть Ярослава перешли все земли к востоку от Днепра с отдаленными колониями на Дону и у Керченского пролива. В том же году у Ярослава и Ингигерды родился еще один сын, названный Вячеславом, а два года спустя — их последний сын Игорь. Кроме сыновей, у них было трое дочерей: Анастасия, Елизавета и Анна.
К концу 30-х годов XI в. владения великого князя простирались от Финского залива, Ладоги и Онеги до Черного и Азовского морей, от Карпат и Нижнего Дуная до Средней Волге и верховьев Северной Двины, превосходя по размерам остальные христианские страны. По численности населения Русь в Европе уступала лишь Восточной (Византийской) и Западной (Священной Римской) империям. Печенеги, потерпевшие тяжелые поражения от дружин Ярослава под Киевом в 1017 г. и на Альте в 1019 г., более не решались тревожить Русь с юга. Племенные объединения Восточной Прибалтики, в пределах современных Литвы, Латвии и Эстонии, признавали себя данниками Руси. С Польшей был заключен почетный для Киева мир, а со скандинавскими странами, Чехией и Венгрией Ярослав поддерживал традиционно дружеские отношения.
Политическим успехам Руси отвечало и проводившееся Ярославом монументальное строительство. В 1037 г. были завершенные начатые еще князем Владимиром работы по созданию нового кольца оборонительных сооружений вокруг разросшегося Киева. Кроме валов, рвов и оборонительных стен, они включали башни и несколько ворот. Парадными считались обращенные прямо на юг, как бы противостоявшие Константинополю, знаменитые, богато украшенные Золотые ворота, над которыми высилась церковь Благовещения. К этому времени был закончен и ансамбль уже давно действовавшего Софийского собора с расположенным рядом комплексом зданий митрополии. Тогда же состоялись торжественные церемонии и празднества по поводу завершения столь масштабных работ, совпавшие с празднованием 500-летия Софии Константинопольской, освященной в 537 г. и считавшейся «матерью» Софии Киевской.
Вдоль центральной улицы города (приблизительно соответствующей современной улице Владимирской), между Золотыми воротами и площадью перед Софийским собором, были воздвигнуты два величественных собора в честь небесных патронов великого князя (Георгиевский) и его жены (Ирининский), при которых были учреждены монастыри. После 1037 г. неподалеку был сооружен еще один большой каменный собор, не отмеченный в летописях, но обнаруженный в ходе археологических раскопок. Тогда же, по примеру Софии Киевской, были возведены величественные храмы Святой Софии в Новгороде и Полоцке, а также Спасо-Преображенский собор в Чернигове.
Годы правления Ярослава ознаменовались становлением на Руси монастырской жизни, едва начинавшейся при Владимире. Несколько южнее Киева, на высоком гористом берегу Днепра преподобный Антоний основал знаменитый Печерский монастырь. При Софии Киевской и ее митрополичьей кафедре Ярослав организовал образовательный центр, при котором была создана первая на Руси библиотека, где развернулась обширная переводческая деятельность. С греческого на старославянский язык, понятный всем образованным людям Руси, переводились книги не только церковного, но и светского содержания. Ведущую идейную и организационную роль в этой культурно-просветительской работе играл один из ближайших сподвижников Ярослава — Илларион, ранее прославившийся своими произведениями и речами. Вокруг Ярослава и Иллариона при Софии Киевской образовалась своеобразная академия — кружок хорошо подготовленных книгочеев, занятых не только переписыванием и переводом старых текстов, но и созданием новых литературных произведений. Здесь к 1037 г. был составлен первый на Руси летописный свод, заложивший основу последующего древнерусского летописания.
Ярослав любил читать церковные книги и вести благочестивые беседы со священниками и монахами. Он неоднократно встречался с преподобным Антонием Печерским. Книги князь читал днем и ночью, заказывая для себя переводы и новые произведения. С именем Ярослава связано создание выдающегося памятника отечественного средневекового права — свода законов «Русская Правда». За любовь к знаниям и благоразумное, осмотрительное управление государством Ярослав был прозван в народе «Мудрым». Этот почетный эпитет неотделим от его имени.
В 1043 г. блестящие успехи были несколько омрачены неудачным походом на Константинополь старшего сына Ярослава Владимира и воеводы Вышаты. У болгарского побережья флот русичей настигла сильная буря. Вышата, с частью дружины оказавшись на берегу, попал в плен и был освобожден лишь четыре года спустя. Владимир, несмотря на сложность ситуации, разбил высланный против него византийский флот, но ввиду понесенных потерь вынужден был вернуться домой. Отношения с Византией на некоторое время испортились. Конфликт с империей усугубился и тем, что вопреки воле византийской стороны и многолетней традиции, Ярослав возвел на киевскую митрополичью кафедру не грека из Константинополя, а своего сподвижника Иллариона.
Обострение отношений с могущественной Византией, стремившейся не только к церковно-культурной, но и к политической гегемонии во всем восточно-христианском мире, заставило Ярослава больше внимания уделять отношениям с государствами Центральной и Западной Европы. Традиционно близкими были отношения со скандинавскими странами, в частности со Швецией, к тому же сам Ярослав был женат на дочери шведского короля Олафа III. Женой Изяслава Ярославича была Гертруда-Олисава (Елизавета), дочь польского короля Мешко II, выданная за киевского княжича по случаю установления мира между Польшей и Русью в начале 30-х годов. Святослав Ярославич был женат на Оде, дочери влиятельного графа Нижней Саксонии Липпольда Штаденского, гегемона Северной Германии. Его обширные владения примыкали к Польше с запада. Ярослав, не вполне доверяя Мешко II, хотел иметь союзника у него за спиной.
Развитию и укреплению отношений с ведущими европейскими государствами, находившимися в сфере церковной юрисдикции Рима, способствовали и браки дочерей Ярослава. Старшая, Анастасия, стала женой венгерского короля Андрея I; Елизавета состояла в браке с королем Норвегии Гаральдом III, а после его смерти обвенчалась с датским королем Свеном II. Младшая Ярославна, Анна вышла замуж за короля Франции Генриха I, и после смерти мужа многие года правила страной от лица своего малолетнего сына, будущего французского короля Филиппа II. Киевский дворец Ярослава, его «Большой двор» часто принимал иностранных гостей и послов, сватавших за своих монархов и наследных принцев дочерей великого князя.
В те времена династические браки в первую очередь преследовали политические цели, скрепляли мирные договоры и гарантировали прочность союзов. Однако не следует думать, что они всегда противоречили воле молодых людей. Известно, например, что Гаральд, в бытность свою принцем, добивался в Киеве расположения Елизаветы Ярославны на рыцарских турнирах. Он слагал в ее честь стихи, которые сам распевал, прославляя свою возлюбленную в разных странах Европы, и в конечном счете добился взаимности.
Отношения Руси и Византии до последних лет княжения Ярослава оставались напряженными. Незадолго до смерти Ярослава ситуация нормализовалась, что было ознаменовано браком его сына Всеволода с дочерью правившего в те годы в Византии Константина IX Мономаха Марией. От этого брака в 1053 г. родился Владимир, прозванный в честь деда по материнской линии Мономахом. Ему было суждено сыграть выдающуюся роль в истории Киевской Руси.
Большим ударом для пожилого Ярослава явилась смерть его старшего сына, наследника престола Владимира, скончавшегося в 1052 г. Старшим среди Ярославичей стал Изяслав. Великий князь более благоволил к образованному и уравновешенному Всеволоду, но опасаясь братоубийственных войн после своей смерти завещал Русь заботам всех троих, наставляя их жить в братской любви и признавать старшинство Изяслава. В непосредственное управление Изяславу передавались Киев и Новгород. Святослав получал Черниговскую землю с Тмутараканью, а Всеволод — Переяславскую и Ростово-Суздальскую земли. Двум младшим сыновьям Ярослава, Вячеславу и Игорю, передавались Волынь и Смоленская земля. В Полоцке оставался племянник великого князя Брячеслав Изяславич, а Прикарпатье (будущая Галицкая земля) переходило внуку Ростиславу, сыну умершего Владимира Ярославича.
Это вовсе не означало, как принято считать, раздробление Древнерусского государства. Распределение земель между членами правящего дома по принципу старшинства было традиционной практикой, при этом сувереном всей Руси считался владевший Киевом великий князь. Его младшие братья, сыновья и племянники выступали в роли своего рода генерал-губернаторов отдельных земель-княжений и часто переходили из города в город. Государственное единство Руси, при всех внутриполитических конфликтах и перипетиях борьбы за престол, сохранялось до 30-х годов XII в.
Умер Ярослав Мудрый 20 февраля 1054 года в своей резиденции под Киевом Вышгороде. В последние дни при нем был его любимый сын Всеволод, который перевез тело отца в Киев и вместе с собравшимися по случаю похорон в столице братьями и внуками усопшего похоронил его в мраморном саркофаге, поставленном в Софийском соборе.
Правление Ярослава Мудрого было одним из наиболее блистательных периодов в истории Киевской Руси. Если задачей Игоря и Святослава было утверждение Древнерусской державы как ведущей силы Восточной Европы, целью Ольги и Владимира — приобщение Руси к христианской вере и основам византийско-православной культурной традиции, то Ярослав, восстановив государственное единство после смут и усобиц первых лет, последовавших за кончиной Владимира, сосредоточился на мирном созидательном труде.
Именно в годы правления Ярослава были заложены те основы отечественной культурной традиции, которые, проявляясь в архитектуре и историографии, изобразительном искусстве и общественной мысли, книжной образованности и монастырской жизни, продолжали развиваться восточнославянскими народами на протяжении всех последующих столетий. При Ярославе Мудром культура Древней Руси, приобщенная к достижениям византийско-христианской цивилизации, раскрылась во всей полноте и богатстве, а Киев превратился в один из самых многолюдных и красивых городов Европы.
Ярослав Мудрый имел трех, доживших до совершеннолетия, дочерей. Среди них наиболее известной в Европе стала Анна, выданная замуж за короля Франции Генриха I Капета. Многие годы после смерти мужа она правила страной от лица их малолетнего сына, будущего французского короля Филиппа I.
Родилась Анна в Киеве около 1031 г., в период, когда международный престиж Руси был чрезвычайно высок и многие правители Запада считали за честь породниться с великокняжеским домом Киева. Молодые годы Анны ничем серьезно омрачены не были. Ее родители были образцовой супружеской четой, Русь переживала подъем, Киев на глазах расширялся и украшался великолепными постройками, а великокняжеский двор принимал посольства со всех концов Европы, от Византии до Скандинавии. Девочка была окружена любовью и, как все дети Ярослава, получила прекрасное для своего времени образование. Среди гостей отцовского дворца она не могла не любоваться отважным рыцарем и поэтом-скальдом, женихом своей старшей сестры Елизаветы Гаральдом, и сама мечтала о не менее достойной партии.
Ее судьба решилась в 1048 г., когда в Киев прибыли послы от овдовевшего французского короля Генриха I, третьего из династии Капетингов, проводившей политику восстановления единства страны после хаоса, в котором она оказалась в X в. Ко времени отправки посольства на Русь, возглавленного епископом Готье и министром двора Гасселином де Шалиньяком, Генриху уже было 37 лет. Он был известен своей энергией и упорством в борьбе с многочисленными врагами, среди которых, кроме Папы римского и германского императора (нередко враждовавших друг с другом), наиболее опасными были его собственные вассалы — могущественные герцоги и графы Бургундии, Нормандии и Блуа. Генрих нуждался во влиятельных союзниках, чей авторитет мог уравновешивать и сдерживать его врагов, и потому обратил свое внимание на Киевскую Русь, уже ощутимо влиявшую на общеевропейские дела.
Предложение короля о браке с Анной было любезно принято Ярославом Мудрым, также заинтересованным в наличии влиятельных союзников на противоположном, приатлантическом конце христианского мира. В сопровождении Готье и Гасселина, по трансевропейскому торговому тракту, шедшему из Киева на запад через Краков, Прагу и Регенсбург, юная княжна отправилась в путь. Прибыв во Францию, 14 мая 1049 г. она обвенчалась с Генрихом в соборе старинного города Реймса, древней столице франкских монархов. В честь бракосочетания Анна, которую во Франции называли Агнессой, подарила этому собору привезенное из Киева прекрасно оформленное Евангелие на старославянском языке, выполненное в мастерской переписчиков при Софийском соборе столицы Руси. Это Евангелие по сей день остается древнейшей из известных науке древнерусских книг.
В 1053 г. Анна родила Генриху Филиппа, а затем еще двух сыновей — Роберта, умершего в детском возрасте, и Гуго, впоследствии прославившегося в крестовых походах и снискавшего прозвище Великого, графа де Вермандуа. Анна с детьми жила преимущественно в королевской резиденции Сенсили под Парижем, однако часто бывала в столице, а также в Орлеане и других королевских резиденциях. Ее супруг почти все время проводил в войнах с непокорными вассалами и могущественными соседями. В целом его походы были успешными и способствовали укреплению власти короля.
Уважение к Анне в Европе неизменно возрастало, о чем свидетельству-ст дошедшее до нас письмо к ней папы Николая II. Римский первосвященник пишет, что наслышан о ее уме и благочестии и просит склонять короля к благоразумию и умеренности в государственных делах.
В августе 1060 г. Генрих, после тридцатилетнего правления, скончался. Предчувствуя скорую смерть, он, стремясь предотвратить возможную борьбу за престол, годом ранее короновал в Реймсе сына Филиппа. После смерти супруга Анна оказалась в чрезвычайно сложном положении. Усмиренные было вассалы вновь стали открыто проявлять своеволие и непокорность, так что для сохранения сыну престола пришлось искать надежную военную поддержку. Самой Анне тогда едва исполнилось тридцать лет, и эта красивая и энергичная женщина не намеревалась всю жизнь оставаться вдовой.
Подчиняясь требованиям общественной морали своего времени она должна была формально удалиться от мира. Для этого был выбран ею же основанный в честь святого Викентия монастырь Санлис. Однако вскоре, и явно с ее согласия, она была похищена оттуда одним из могущественнейших феодалов Франции, отдаленным потомком Карла Великого, Раулем II Великим, графом Валуа, за которого вышла замуж. Папа римский Александр II отказался признать этот брак и даже отлучил Рауля от церкви. Но подобная реакция «святейшего престола» не очень смутила влюбленных: они счастливо прожили 12 лет, до смерти графа в 1074 г. Все это время Анна, полагаясь на военную поддержку Рауля, фактически выполняла функции регентши Франции и еще в 1075 г. вместе с сыном подписывала официальные документы. О последующих годах ее жизни ничего не известно, и трудно сказать, как долго она еще прожила. Годы ее регентства ознаменовались укреплением на французском престоле дома Капетингов.
Илларион — наиболее выдающийся сподвижник Ярослава Мудрого, первый митрополит киевский из русичей. К сожалению, сведений о его жизни сохранилось мало. Илларион, происходивший из знатного киевского рода, родился в конце X века, был среди юношей, которых Владимир Святославич после принятия христианства велел обучать книжной премудрости при Десятинной церкви. С детских лет Илларион был близок ко двору и хорошо знаком с сыновьями великого князя, в частности с Ярославом.
Свое образование Илларион усовершенствовал в Константинополе. Пребывание в столичном городе обогатило его свободным владением греческим языком и широким кругозором, в частности историософским видением прошлого и современного ему мира, где Русь занимала все более весомое место.
Еще в первые годы правления Ярослава Илларион оказался среди ближайших сподвижников князя. Свое знаменитое «Слово о Законе и Благодати» Илларион произнес в присутствии Ярослава на Кирио-Пасху (в день совладения праздников Благовещенья и Пасхи) весной 1022 года. К этому времени в Киеве завершилось строительство и отделка Золотых ворот с венчавшей их церковью Благовещенья, а также Софийского собора, сооружение которого началось еще при Владимире, но приостановилось из-за пожара во время нападения печенегов в 1017 году.
Высвящение Иллариона в сан митрополита.
«Слово о Законе и Благодати» можно считать программным документом правления Ярослава Мудрого. Всемирная история, в соответствии с церковной традицией, истолковывается в нем как реализация предвечного Божьего провидения, а суть ее усматривается в постепенном приобщении народов, признаваемых равными, к миру христианства. Илларион с гордостью обозревает славное прошлое языческой Руси, приветствует ее вступление в круг христианских народов и гордится тем почетным положением, которое она тут заняла.
Исходя из православного философского учения об истечении божественного света в сферу внешнего мрака, киевский мыслитель определяет ветхозаветный «закон» и евангельскую «благодать» как его последовательные ступени, как путь человечества от грехопадения через подчинение заповедям Бога к свободе. Закон, согласно Иллариону, должен определять поведение людей на той стадии развития, когда они еще далеки от совершенства, и готовить человечество к восприятию божественной благодати, которая, как полнота истины, любви, красоты и свободы, — выше закона.
Илларион подчеркивает свободный от внешнего давления выбор христианства Владимиром, которого следует почитать «равноапостольным». Подобно апостолам, он свободно избрал веру и приложил немало усилий для обращения в нее своих сограждан. Ярослав же прославляется как продолжатель дела отца, заботящийся о храмовом строительстве, благочестии и просвещении. Илларион называет Ярослава «новым Соломоном», продолжившим и приумножившим деяния своего отца Владимира, восхваляемого как «новый Давид».
Входя в ближайшее окружение Ярослава и выступая идеологом его политики, Илларион в последующие годы стал центральной фигурой образовавшейся в Киеве при кафедральном Софийском соборе своеобразной академии, развернувшей широкую просветительскую и научную работу. Он руководил созданием библиотеки при Софийском соборе и работой тут переписчиков и переводчиков. Его перу принадлежит древнейший летописный свод и многие другие произведения, преимущественно богословского содержания. Наиболее известны «Молитва», «Исповедание веры» и «Слово об обновлении Десятинной церкви».
Многолетнее сотрудничество Иллариона с Ярославом, его большие познания, риторические и писательские способности, а также известная всем праведность определили выдвижение его кандидатуры великим князем в 1051 г. на пост митрополита — главы древнерусской церкви. Это произошло в период обострения отношений между Русью и Византией, откуда в Киев присылали митрополитов. Илларион возглавлял Киевскую митрополию несколько лет, пока конфликт с Византией не был улажен.
Мирный договор, скрепленный браком сына Ярослава Мудрого Всеволода и дочери императора Константина IX Мономаха, ознаменовал начало нового периода конструктивных партнерских отношений Руси и Византии. В Киев из Константинополя, в соответствии с каноническим правом, прибыл высвяченный патриархом митрополит, сменивший Иллариона на высоком посту. В ноябре 1053 г. Илларион сложил свои митрополичьи обязанности и постригся под именем Никона в монахи Киево-Печерского монастыря.
С именем Иллариона, который, по словам летописца, был «муж благой, и книгочей, и постник», связывают возникновение Киево-Печерского монастыря. Будучи пресвитером в Берестове, он часто удалялся на живописный, тогда еще покрытый лесом, высокий берег Днепра, «где ныне старый монастырь Печерский». Там он выкопал для себя небольшую пещерку для молитвенного уединения. Однако его присутствие требовалось в Киеве. Когда Илларион стал митрополитом, эту пещерку занял духовно близкий ему Антоний, окончательно вернувшийся на Русь с Афона. Вскоре вокруг Антония «сплотилась небольшая братия». Так началась монашеская жизнь на Печерске.
Принявший монашество под именем Никона уже пожилой Илларион в 1072–1073 гг. обработал и дополнил составленный им некогда первый летописный свод. В 1074 г., после смерти преподобного Феодосия, братия избрала Никона своим игуменом. Однако на этом посту он удержался недолго. Вступив в конфликт с великим князем Изяславом Ярославичем, разгневанным тем, что в Печерском монастыре без его ведома приняли постриг двое людей из его ближайшего окружения, игумен вынужден был удалиться в далекую Тмутаракань на Керченском проливе. Здесь Илларион в уединении дожил до глубокой старости, и в 1088 г. почил столетним старцем. Жизнь была с честью доведена до конца и увенчана благородным умиротворением старости.
Роль Иллариона в становлении духовной культуры Киевской Руси огромна. Он первым осмыслил и представил в образной форме историческое место обновленной принятием христианства Руси среди народов мира. В его «Слове…» Русь осознала себя в историософском отношении, а Первый летописный свод стал базовым историческим текстом древнерусской истории. Созданная Илларионом концепция отечественной истории стала основой идейного самосознания древнерусского общества и в значительной степени — современного понимания ранних этапов отечественной истории. Его метафора, соотносящая Владимира с Давидом, а Ярослава — с Соломоном, сохраняет значение и сегодня, когда мы с тысячелетней дистанции можем оценить их роль в нашей истории. Немаловажен и духовный образ Иллариона, позволявший ему в течение всей долгой, насыщенной жизни играть выдающуюся общественную и церковную роль в жизни Киевской Руси.
Киево-Печерский монастырь, со временем получивший почетный титул лавры, всегда играл особую роль в духовной истории Киевской Руси и всего восточнославянского православного мира. Его основатель, преподобный Антоний, в миру Антипа, родился под Киевом, в древнем городе Любече на Днепре, в 983 г. Последовавшее вскоре крещение Руси и организация при Десятинной церкви первой школы способствовало приобщению молодых русичей к высотам христианской духовной жизни. Антипа с юных лет посвятил себя богоугодным подвигам, мечтая об иноческом служении. Однако монашеская жизнь на Руси тогда была еще мало известна. Поэтому юноша отправился в Византию, славившуюся своими монастырями, и поселился на святой горе Афон. Здесь, на узком гористом полуострове, врезавшемся в Эгейское море, издревле находился прославленный центр православного монашества.
Праведная жизнь и премудрость афонских иноков произвели на молодого Антипу огромное впечатление и он решил остаться на Святой горе для достижения высот духовного совершенствования и богопознания. Его наставником стал праведный Филофей. В скором времени Антипа принял от него монашество под именем Антония. Это имя было выбрано неслучайно: этим Филофей выражал надежду на то, что постриженный им славянин станет для Руси тем же, чем Антоний Великий, отец восточного монашества, был для Египта и всего православного мира.
По совету своего наставника, Антоний, которому уже было около тридцати лет, в 1013 г. возвратился на Русь, чтобы проповедовать монашескую жизнь. Однако, посетив уже существовавшие около Киева монастыри, он остался недоволен их устройством. Эти обители не содержали того высокого чина и устава, с которыми Антоний сроднился в годы пребывания на Афоне.
С началом кровавых усобиц, последовавших за смертью князя Владимира, Антоний в 1017 г. возвращается к уединенной и смиренномудрой жизни на Святой горе, но через десять лет снова оказывается в Киеве. К этому времени Ярослав, сын князя Владимира, прочно утвердившись на великокняжеском престоле, развернул обширную деятельность по храмовому строительству и развитию духовной жизни на Руси.
В Киеве Антоний сближается с Илларионом, пресвитером церкви в княжеской загородной резиденции Берестове (на современном Печерске), преимущественно жившим в столице при князе Ярославе. Принесший свет афонского благочестия, инок обосновался в оставленной Илларионом пещерке на живописной днепровской круче (сейчас там находятся Дальние, или Феодосиевы, пещеры с храмово-монастырским ансамблем Нижней лавры).
Слава о праведности и мудрости Антония быстро разнеслась по столице и околицам, и к нему отовсюду потянулись люди. Некоторые из них, склонные к аскезе и молитвенному смирению, селились в лесной глуши неподалеку от его пещерки, слушали наставления и старались жить по его примеру. Вместе с ним проживало 12 учеников. Они начали расширять пещерный монастырь, выкопали несколько келий и соорудили под землей, по образцу афонских храмов, небольшую церковь. В те годы с преподобным Антонием встречался и Ярослав Мудрый, чья загородная резиденция Берестово находилась неподалеку. Антоний оказывал на князя и его семью просветляющее духовное влияние.
К концу правления Ярослава Владимировича авторитет Антония на Руси был столь высок, что Изяслав Ярославич, унаследовавший после смерти отца в 1054 г. великокняжеский престол, первым делом отправился к этому старцу за благословением. Он же передал собравшимся вокруг Антония монахам всю Берестову гору, где начал разрастаться Печерский монастырь.
В монастыре вместе с Антонием жили известные церковные и общественные деятели Киевской Руси, в том числе Никон, бывший митрополит Илларион. Однако отношения с властью у монастыря уже тогда бывали напряженными. Первый конфликт возник из-за пострижения близких к князю Изяславу без его ведома юноши Варлаама и евнуха Ефрема. Киевский властитель угрожал постригшему их Никону и благословившему этот поступок Антонию суровыми карами и закрытием обители.
Антоний с братией не отступали, готовясь уйти в другую страну. Однако супруга Изяслава смирила гнев мужа, поведав ему о том, что ее отец, польский король Болеслав Храбрый, разгневавшийся на своих черноризцев за пострижение без его одобрения Моисея Угрина (венгра по происхождению, уведенного Болеславом в плен из Киева в 1017 г. и нашедшего затем возле Антония покой в Печерском монастыре), изгнал из своей страны монахов, чем прогневал Бога и вскоре скоропостижно скончался, после чего в Польше начались смуты и усобицы. Изяслав отступил и послал на розыски уже покинувшего окрестности Киева Антония с просьбой возвратиться в монастырь. Старца нашли через три дня. Вняв уговорам, он вернулся в основанную им обитель.
В первые годы княжения Изяслава Ярославича к печерским инокам присоединился и молодой, исполненный иноческого благочестия Феодосий. Наставничество и пострижение двадцатилетнего юноши, вскоре прославившего Печерский монастырь, Антоний поручил Никону.
Антоний, особенно в преклонном возрасте, предпочитал уединенную аскетическую жизнь. Поэтому в начале 1061 г., когда его ученики возмужали и утвердились в монашеском чине, он поставил над братией Варлаама, а сам перешел в пещеру на соседней горе. К нему присоединилось несколько учеников, готовых принять строжайшую аскезу пещерного затворничества. Там, где Антоний выкопал себе новую пещерку, вскоре возникли Ближние, или Антониевы, пещеры, а неподалеку вырос ансамбль Верхней Лавры. Основой его стал заложенный еще при жизни святого старца Успенский собор — главный храм Киево-Печерского монастыря.
Церковное предание повествует о провидческих способностях Антония. Так, он предупреждал сыновей Ярослава Мудрого — Изяслава Киевского, Святослава Черниговского и Всеволода Переяславского о предстоящем поражении от половцев на реке Альте, а бывшему у них на службе Шимону, сыну варяжского князя Африкана, предрек, что он не только избежит смерти в этой битве, уже находясь среди трупов, но и станет первым, кого много лет спустя погребут в каменном храме Печерского монастыря (тогда еще не построенного). Все произошло именно так.
Богородица в окружении преподобного Антония и преподобного Феодосия Печерских.
Антоний дожил до глубокой старости и ушел из жизни в 1073 г. Игуменом основанной им обители братия, с благословения Антония, избрала преподобного Феодосия. Со смертью Антония связано таинственное, передававшееся из уст в уста предание о чудесном сокрытии его мощей в пещере, где он скончался и куда Бог не позволяет никому проникать.
Эрих Лясота, посол германского императора к запорожским казакам, посетивший Киев в 1594 г., записал со слов водившего его по лаврским пещерам монаха такую легенду. С приближением кончины святой созвал братию и попрощался с ней, после чего земля обвалилась и отгородила его от прочих монахов. Те попытались прокопаться к нему, но из земли вышло пламя, а когда они повторили усилия в другом месте, на них обрушилась вода. Тогда монахи поняли, что такова воля Божья. Интересно, что в предисловии к изданному в 1661 г. «Киево-Печерскому патерику» это чудо относят уже не к году смерти святого, а к более позднему времени, когда «москали» якобы намеревались выкрасть его мощи.
Память о преподобном Антонии Печерском свято чтится православной церковью. С него на Руси началась живая, не прерывающаяся до наших дней монашеская традиция, унаследовавшая высокое иноческое благочестие афонских старцев.
История Киево-Печерской лавры неотделима от личности преподобного Феодосия Печерского. Его имя можно поставить вторым по значению среди печерских иноков после основателя этой прославленной обители святого Антония. Именно при Феодосии Печерский монастырь стал средоточием не только благочестия и святости, но и высокой образованности Древней Руси, школой, готовившей просвещенное высшее духовенство.
Феодосий родился около 1036 г. под Киевом, в городе Васильеве (теперешнем Василькове) в боярской семье. Вскоре его отец получил назначение в Курск на должность тиуна (правителя). Здесь прошло детство Феодосия. С юных лет он предавался религиозным раздумьям и мечтам о монашеской жизни, много времени проводил в церкви, покупал зерно и сам пек просфору, которую приносил в храм для причастия верующих.
Когда умер отец, ему едва исполнилось 12 лет. Не желая посвящать свою жизнь служебной карьере, как это предполагалось общественным положением родителей, он вскоре тайно ушел из дома с паломниками, от которых наслушался рассказов об Иерусалиме и других святых местах Востока. Однако мать, женщина волевая и решительная, разыскала сына и вернула домой. Неудачным оказался и второй его уход из дома. Зато третья попытка увенчалась успехом и ему удалось добраться до Киева с купцами.
Обойдя несколько монастырей, Феодосий остался возле Антония и в 1058 г. в основанной им Печерской обители принял монашеский постриг от Никона (Иллариона, принявшего это имя в монашестве). За смиренную жизнь, трудолюбие и высокую духовность Феодосий вскоре был рукоположен в иеродиаконы, а затем и в иеромонахи. Мать, не прекращавшая поиски сына, нашла его в Печерском монастыре. Она умоляла его вернуться к светской жизни, но Феодосий в конце концов уговорил и ее принять монашество.
В 1062 г. Феодосий, с благословения преподобного Антония, стал игуменом Печерского монастыря. Возраст, воспитание и характер способствовали его бурной деятельности по развитию и расширению обители. Вскоре братия насчитывала около ста человек — довольно много не только по древнерусским понятиям, но и по меркам Византии. Такое быстрое увеличение количества монахов требовало сооружения новых келий и развития монастырского хозяйства. Нужна была большая, вместительная церковь для братии и многочисленных прихожан.
Поэтому все усилия Феодосий сосредоточил на возведении в Печерском монастыре величественного храма в честь Успения Пресвятой Богородицы. Для этого требовались значительные средства (часть которых выделил княжеский двор, остальное удалось собрать с благочестивых прихожан и гостей монастыря), материалы, утварь и умелые мастера. Большинство их пригласили из Византии. Успенский собор был заложен Феодосием, с благословения доживавшего свои дни Антония, в 1073 г., а завершен уже после их смерти в 1078 г.
При Феодосии отношения Печерского монастыря с центрами византийской церковно-монашеской жизни заметно усилились. В частности, в период его игуменства в обители приняли Студийский устав, ставший со временем нормой жизни для древнерусских монастырей. Этот устав предполагал совместное проживание монахов и требовал высокой образованности братии, при этом предоставляя право праведным старцам на затворничество.
Сам Феодосий вел суровую аскетическую жизнь. Он пользовался высоким авторитетом, уважением и любовью как монахов, так и мирян, активно занимался литературной, прежде всего богословско-назидательной и церковно-публицистической деятельностью. Сохранились 11 его произведений: 2 послания к великому князю Изяславу Ярославичу, 8 «Слов» и «Поучений» монахам и молитва «За всех христиан». Эти произведения свидетельствуют о том, что Феодосий был в курсе богословских споров, приведших в 1054 г. к разделению до того времени единой церкви на православие и католицизм. В одном из своих «Слов», написанных около 1069 г., он компетентно отстаивает православный канон, возражая против латинских нововведений.
Монашеский труд и литературные занятия Феодосий соединял с высокой нравственной позицией в политических вопросах. Он осуждал усобицы между сыновьями Ярослава, вспыхнувшие в 1068 г. и решительно порицал Святослава Ярославича, лишившего в 1073 г. власти старшего брата Изяслава и самолично занявшего великокняжеский престол, сравнивая новоиспеченного князя с Каином.
Разъяренный Святослав намеревался заточить его в тюрьму. Феодосий же, вопреки увещеваниям братии и киевских бояр, продолжал обличать неправедным путем добывшего престол князя. Святослав так и не посмел причинить зло Феодосию. Более того, он первым пошел на примирение, и стремясь задобрить праведного игумена, посетил Печерский монастырь, а затем преподнес богатые пожертвования на сооружение Успенского собора. С этого момента отношения между ними несколько наладились, хотя Феодосий продолжал уговаривать великого князя примириться со старшим братом, которого он поминал в монастырских молитвах первым, а Святослава, к неудовольствию князя, вторым.
Феодосий покинул мир через год после кончины Антония, в 1074 г., не дожив до 40 лет. Чувствуя приближение смерти, он призвал всю братию и напоследок наставлял каждого из них. Тело почившего братия перенесла в церковь, где и отпела. Весть о случившемся мгновенно облетела Киев и окрестности, и вокруг монастыря собралось множество людей. Дождавшись, когда с наступлением ночи народ разойдется, монахи перенесли тело Феодосия в ту пещеру, где он скончался. В 1091 г. его мощи разыскал преподобный Нестор. Тогда же они были перенесены в уже освященный Успенский собор Печерского монастыря. Нестор в 1080-х гг. составил первое житие Феодосия. В 1108 г. состоялась канонизация святого.
С 1131 г. нетленные мощи Феодосия покоились в серебряной, покрытой позолотой, раке. Поклониться им сходились паломники со всех концов Руси. В тревожные месяцы ожидания Батыева нашествия на Киев печерские монахи спрятали их «под спудом» собора, и точное их местонахождение до сих пор остается неизвестным.
За свою недолгую жизнь преподобному Феодосию удалось превратить Печерский монастырь в центр древнерусской духовности. Нравы и обычаи, заведенные здесь при Антонии и Феодосии, продолженные Никоном, Варлаамом, Нестором и другими выдающимися церковными и культурными деятелями Киевской Руси XI в., послужили могучей школой этой прославленной обители. Деятельность Феодосия заложила прочный фундамент традиции высокой духовности и церковной образованности всего восточнославянского мира.
У истоков отечественной историографии стоит величественная, известная многим по знаменитой скульптуре М. Антокольского, фигура преподобного Нестора-летописца. Он был монахом Киево-Печерского монастыря, жившим во второй половине XI — начале XII вв.
По преданию, в то время, когда Антоний, основатель Печерского монастыря, посвятил себя безмолвию в пещере, а продолжатель его дела, Феодосий, занимался обустройством обители, собирая средства для возведения храма Успения Пресвятой Богородицы, в начале 1070-х гг. к ним пришел благочестивый юноша, желающий принять иноческий постриг. Оставшись при монастыре, этот послушник вскоре прославился добродетелью, смирением и трудом. После смерти Антония и Феодосия, сразу после 1074 года, он принял постриг от преподобного Стефана, игумена Печерского, а потом был возведен в сан диакона.
С юных лет Нестора отличала любовь к книжной премудрости. В обители к концу XI в. уже существовала большая библиотека. Со времен Ярослава Мудрого книги собирались, переписывались и переводились, главным образом с греческого, в Софии Киевской и в великокняжеском дворце. Молодой Нестор, следуя примеру просветителей Руси старшего поколения, и в первую очередь митрополита Иллариона и своего наставника Феодосия, с энтузиазмом овладевал знаниями, накопленными веками. Особенно его интересовали жития святых и исторические произведения, составлявшиеся преимущественно в виде хроник (летописей).
Особую любовь и признательность Нестор испытывал к своему первому наставнику преподобному Феодосию. Когда в 1091 г. братия на совете решила выкопать его честные мощи, по поручению игумена Иоанна Нестор с несколькими младшими монахами взял на себя труд по розыску и перенесению их в заложенный Феодосием Успенский собор, где они затем и почитались. Свои впечатления от этого Нестор красноречиво изложил в «Слове о перенесении мощей святого и преподобного отца нашего Феодосия», позже внесенного им в летописный свод.
Перу Нестора принадлежат жития первых отечественных святых: погубленных Святополком сыновей князя Владимира Святославича Бориса и Глеба. Опираясь на собственные впечатления молодых лет, он написал житие преподобного Феодосия Печерского. Эти записи послужили основой для составления в последующие годы дошедших до нас житий других подвижников Киево-Печерского монастыря XI в. (Антония, Никона и др). В этих произведениях Нестор предстает не только как наблюдательный психолог и бытописатель; в них раскрывается талант глубокого религиозного мыслителя. Веруя в силу Божественного промысла, раскрывающегося в историческом процессе, он развивает принципы христианского провиденциализма. Его творения пронизаны идеями монашеского аскетизма, близкими зарождавшемуся в те годы в Византии исихазму и в дальнейшем подхваченными на Руси Нилом Сорским и «заволжскими старцами».
Нестор-летописец. Скульптура М. Антокольского.
Более сложным является вопрос о том, в какой мере перу Нестора принадлежит знаменитая «Повесть временных лет» — древнейший, дошедший до нас почти в полном объеме летописный свод, завершенный во втором десятилетии XII в. и затем включавшийся во все основные летописные компендиумы на Руси.
Древняя традиция приписывает авторство этого произведения преподобному Нестору. Однако научные исследования показали, что стиль и язык житий, бесспорно принадлежащих ему, и «Повести временных лет» сильно отличаются. Данный вывод позволил предположить, что мы имеем дело с двумя авторами. Не исключено, что оба они были печерскими монахами, жили в одно время и звали их Несторами, а впоследствии в памяти потомков слились в единый образ. В таком случае следовало бы говорить о Несторе-агиографе (авторе житий) и Несторе-летописце.
Но не менее вероятно и то, что это был один автор, а текстуальные отличия его агиографических произведений и летописных текстов следует объяснять разницей во времени написания этих произведений и их специфическими жанровыми законами и тем, что работая над «Повестью временных лет», Нестор использовал произведения своих предшественников-летописцев, прежде всего Иллариона Киевского, составителя Начального летописного свода 1037 г. В свою очередь, практически завершенный к 1113 г. текст «Повести», в 1116-м и 1118-м гг. по поручению великого князя Владимира Мономаха (при возможном участии в этой работе его самого и его сына Мстислава) был переработан и дополнен игуменом Выдубецкого монастыря Сильвестром. Поэтому яркие стилистические особенности агиографических произведений Нестора в его летописных текстах оказались скрытыми в результате включения больших, лишь отредактированных им текстов предшественников, и последующих неоднократных редакций его произведения.
«Повесть временных лет» поражает масштабностью и обобщающим историософским видением прошлого и настоящего, от первых шагов человечества после изгнания Адама и Евы из рая до бурных политических событий начала XII в., ознаменованного упорной борьбой против половецких нашествий и социальными потрясениями в Киеве, приведшими к власти пользующегося высоким авторитетом во всех слоях древнерусского общества Владимира Мономаха. Автор представляет обзор известного в его время на Руси мира, от Британии до Индии, осмысливая общие корни и дальнейшие судьбы разных славянских народов, возвышение Руси, ее отношения с Византией и кочевниками евразийских степей. Особо он выделяет принятие христианства и приобщение Руси к высоким достижениям греко-православной культуры.
Сегодня уже не подлежит сомнению то, что летописцы и редакторы летописей были отнюдь не беспристрастными наблюдателями происходящего: Они следили за событиями и излагали их с живым, порой собственным интересом, преимущественно ориентируясь на вкусы и политические запросы киевских князей, в том числе Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Отличительной чертой «Повести», отражающей авторский подход самого Нестора, является органичное сочетание высокого эпического стиля с другими литературными жанрами и стилями — повестями, житиями и др.
Преподобный Нестор скончался в 1114 г., вскоре после восшествия на киевский престол Владимира Мономаха, и был положен, по заведеному уже в монастыре обычаю, в комплексе Ближних (Антониевых) пещер. Имя Нестора прочно связывается с образом умудренного жизненным опытом, праведного и смиренного монаха-летописца. Его колоритная фигура стоит в одном ряду с такими выдающимися подвижниками Киево-Печерского монастыря, прославившимися не только праведной жизнью, но и огромным вкладом в становление отечественной культурной традиции, как Антоний, Феодосий, преподобный Алимпий-иконописец, прославленный художник Лгапит-лекарь и многие другие.
С именем Владимира Мономаха связан последний период государственного единства и могущества Киевской Руси. Владимир, родившийся за год до смерти своего деда Ярослава Мудрого, был сыном Всеволода и Марии, дочери византийского императора Константина IX Мономаха. Прозвище деда по материнской линии прочно связалось с именем Владимира Всеволодовича, с гордостью носившего его. Ранее от византийской цесаревны (Анны, супруги князя Владимира Святославича) на Руси были рождены только Борис и Глеб, убитые Святополком и причисленные к пику святых в княжение Ярослава Мудрого.
Брак Всеволода и Марии был счастливым. Сам Всеволод, человек рассудительный и высокообразованный, знал пять иностранных языков и, подобно своему отцу, любил книжную премудрость. Детские годы Владимира, старшего ребенка этой четы, прошли в расположенном недалеко от Киева Переяславе, где в период правления Изяслава Ярославича княжил Всеволод, в 1078 г. занявший киевский трон.
К этому времени Владимиру исполнилось 25 лет. Женой его стала Гита, дочь погибшего в 1066 г. в битве при Гастингсе последнего короля Англии англо-саксонского происхождения Гаральда II. Осиротевшая девушка нашла приют в Дании, при дворе женатого на Елизавете Ярославне короля Свена II. Елизавета, приходившаяся Владимиру теткой, сосватала Гиту за своего племянника. Из детей Владимира и Гиты до зрелого возраста дожили одиннадцать.
Князь Владимир Мономах.
Свою политическую деятельность Владимир Мономах начинал в отдаленной Ростово-Суздальской земле. В этой глуши уже существовали города, заложенные славянскими колонистами. Назначение Владимира диктовалось тем, что помимо Переяславского княжества, его отец по завещанию Ярослава Мудрого получил в управление этот отдаленный край, требовавший пристального внимания ввиду слабой освоенности.
По примеру деда, чье имя поныне носит город Ярославль, в междуречье Волги и Оки молодой князь основал Владимир-на-Клязьме. Он приложил немало усилий для христианизации и славянизации края, ставшего со временем центром формирования собственно русского народа. В эти годы Владимиру нередко приходилось воевать, в частности подавлять восстание вятичей, живших в верховьях Дона и Оки. Позже, еще до вокняжения отца в Киеве, Владимир оборонял днепровское Левобережье от половецких нападений. Некоторое время ему довелось княжить в Смоленской земле и на Волыни. Проявляя рассудительность и уравновешенность, справедливость и государственную дальновидность, Владимир завоевал уважение и любовь простых людей.
С вокняжением в 1078 г. в Киеве Всеволода Ярославича Владимир Мономах занял княжеский стол в Чернигове, вскоре прославившись как отважный и одновременно предусмотрительный борец против половцев. После смерти Всеволода киевляне пожелали видеть своим князем именно Владимира, однако он, во избежание княжеской усобицы, уступил трон своему двоюродному брату Святополку Изяславичу, на тот момент старшему в правящем доме Рюриковичей.
Начало правления Святополка Изяславича (1093–1113) отмечено страшным половецким опустошением Киевской земли с предместьями самой столицы летом 1093 г. Святополк не сумел стать общенациональным лидером и дать отпор кочевникам. Ведущая роль в этом принадлежала Владимиру Мономаху, фактически выступавшего соправителем Святополка. Почти полувековой период в истории Киевской Руси прошел под знаком яркой личности Владимира Всеволодовича, хотя сам он занимал великокняжеский стол сравнительно недолго — с 1113 по 1125 г.
В мае 1096 г. несметные полчища кочевников вновь обрушились на Русь. В осаде оказался Переяслав. Тогда Святополку и Владимиру удалось незаметно для врагов подойти к городу и стремительной атакой разгромить осаждавших. В этом бою погиб могущественный хан Тугоркан с сыновьями и несколькими подчиненными ему ханами. Когда Святополк и Владимир праздновали победу, под Киевом неожиданно появились орды хана Боняка. Горожане успели запереть ворота, тогда половцы начали грабить окрестные села и монастыри, в том числе и Печерский. В тот раз кочевникам удалось уйти в степь с награбленным имуществом. Победа под Переяславом была омрачена, но с этого времени набеги кочевников на несколько лет прекратились, а русичам удалось восстановить оборонительную линию по реке Рось.
Победа над половцами дала Святополку и Владимиру кратковременную передышку, позволившую заняться внутренними проблемами, и в первую очередь разрешением конфликтов между младшими князьями. Посреднические функции взял на себя Владимир Мономах. Осенью 1097 г. он пригласил князей к себе в Любечский замок. Там потомки Ярослава Мудрого пришли к соглашению о том, что каждый из них должен владеть наследством своего отца. Таким образом утверждался общий для всех принцип наследования княжеских столов. Владимир Мономах, сидевший в Чернигове, подал личный пример, согласившись перейти в Переяслав, а северские земли уступил побежденному им ранее двоюродному брату Олегу, отец которого Святослав получил Черниговское княжество по завещанию Ярослава Мудрого.
Казалось бы, спорные вопросы были улажены. Но не успели князья разъехаться, как Давид Игоревич оклеветал перед Святополком Василька Ростиславича, который был схвачен и ослеплен с санкции великого князя. Владимир Мономах, возмущенный этим поступком, с несколькими другими князьями двинулся к Киеву. Святополк приготовился бежать из столицы, однако киевляне, чтобы не допустить кровопролития, не позволили ему это сделать. На переговоры с Владимиром Мономахом киевляне послали его мать Марию и митрополита Николая. Владимир, выслушав их, согласился на примирение. Киевляне приветствовали это решение, заставив Святополка целовать крест и поклясться, что он собственноручно накажет подбившего его на нечестивый поступок Давида. Во имя мира в 1100 г. под патронатом Святополка и Владимира собрался второй общекняжеский съезд, положивший конец смутам. Князья, договорившись между собой, объединились для совместной борьбы с кочевниками. Вдохновителем сплочения перед лицом грозного врага был Владимир Мономах.
Узнав о готовящемся походе объединенных сил князей, половцы в 1101 г. опросили мира, который и был заключен при личной встрече Святополка и Владимира с половецкими ханами возле городка Саков в переяславских владениях Мономаха. Но мир этот оказался недолгим. На Руси узнали о том, что кочевники готовят новое мощное вторжение. В начале 1103 г. Владимир убедил Святополка нанести упреждающий удар. Весной объединенные княжеские дружины перешли за днепровские пороги и оттуда двинулись вглубь степей. В начале апреля они нанесли кочевникам сокрушительное поражение на берегах реки Молочной. 12 ханов полегло в бою, а русичам досталась огромная добыча.
И снова мир оказался недолгим. В 1107 г. хан Боняк опустошил предместья Переяслава, а затем, соединившись с ханом Шаруканом, подступил к Лубнам. Но здесь 12 августа их настигли и разгромили соединенные дружины Святополка Киевского, Владимира Переяславского и Олега Черниговского. Эта победа в очередной раз доказала преимущество действий объединенных русских дружин. После победы под Лубнами стратегической инициативой завладели русские князья, и в начале 1111 г. Владимир Мономах на очередном съезде под Киевом убедил их выступить в новый поход.
Объединенные силы князей, собравшиеся у Владимира в Переяславе, в начале марта перешли Ворсклу и, захватив Сугров и Шарукан (вблизи современного Харькова), нанесли половцам решительное поражение на реке Сальнице, притоке Северского Донца. Обессиленные половцы были отброшены от границ Руси далеко к Предкавказью, а часть их ушла в Грузию. Наконец-то стране был надежно обеспечен мир, а власть Киева снова простерлась до Дона, причем были восстановлены сухопутные связи с отдаленными владениями — Белой Вежей и Тмутараканью.
Однако теперь конфликт назревал в самом Киеве. В последние годы жизни Святополк часто болел, чем его многочисленное окружение пользовалось для личного обогащения за счет горожан и государственной казны, вызывая у киевлян возмущение. Поэтому не удивительно, что как только 16 апреля 1113 г. великий князь умер, в столице сразу же начались беспорядки. Бояре, опасаясь взрыва народного негодования, направили к пользовавшемуся всеобщим уважением Владимиру в Переяслав посольство с просьбой занять киевский престол. Однако князь, уважая принятое по его же настоянию в Любече решение о владении отцовским наследством, колебался.
Между тем обстановка в столице накалялась. Восставшие киевляне разграбили двор Путяты Вышатича и пошли громить кварталы Копирева конца, где жили ростовщики и менялы. Перепуганные бояре опять послали за Владимиром, сообщая, что ситуация в городе вышла из-под контроля и погромы грозят перекинуться на княжеские дворцы и монастыри. Тогда Мономах согласился принять великокняжеский престол, и 20 апреля 1113 г. Киев торжественно встречал нового князя, давно уже ставшего «своим» для горожан. Приветствовать Владимира вышли митрополит Никифор с епископами и игуменами столичных монастырей, городская знать и весь киевский люд.
Половцы, узнав о смерти Святополка и волнениях в городе, решили взять реванш за прошлые поражения, надеясь на то, что между князьями не будет единства. Однако Владимир успел вовремя собрать силы и выступить им навстречу. Кочевники не приняли боя и бежали, едва завидев дружины русичей. Для укрепления своих позиций Владимир, с согласия других князей, совершил перемещения должностных лиц внутри страны, посадив своих младших сыновей, Святослава и Вячеслава, в Переяславе и Смоленске, а старший Мономахович, Мстислав, сохранил за собой Новгородскую землю, где он правил до утверждения отца в Киеве.
Все годы великого княжения Владимир Мономах крепко держал власть над Киевской Русью. В 1115 г. он выступил против Глеба Всеславовича, князя Полоцкого, за то, что он, в нарушение договоров и воцарившегося в стране мира, опустошил землю дреговичей и сжег их город Слуцк. После повторного неповиновения Мономах привел Глеба в Киев как пленника, где тот вскоре и умер. Подобным образом в 1117 г. был укрощен сидевший на Волыни своевольный племянник Владимира Ярослав Святополкович, бежавший в Венгрию. В 1123 г. этот князь создал против Владимира мощную коалицию, в состав которой, кроме него и прикарпатских князей Ростиславичей, вошли венгры, чехи и поляки. Однако в самом начале войны Ярослав был смертельно ранен, а после его смерти союзники разошлись по домам. Единство Киевской Руси было восстановлено и уже не нарушалось до самой смерти унаследовавшего престол от Мономаха его старшего сына Мстислава.
Годы правления Владимира Мономаха стали для Киева и всей Руси благоприятной порой. Половцы были укрощены и сами искали прочного мира. Превосходство над ними окончательно закрепилось успешным походом на Дон сына великого князя, Ярополка, в 1116 г. Объединенные силы князей снова овладели зависимыми от кочевников аланско-булгарскими городами Сугровом, Шаруканью и Балином, а там Ярополк вскоре женился на плененной аланской княжне Елене, поразившей киевлян своей красотой. В ознаменование заключенного мира, надолго положившего конец войнам с половцами и донецкими аланами, Владимир в 1117 г. женил своего младшего пятнадцатилетнего сына Андрея на внучке погибшего в войне с Русью великого половецкого хана Тугоркана.
Половцы признали себя младшими партнерами киевского князя и в 1120-м г. приняли участие в походе Андрея Владимировича на Польшу. Тогда же правивший в Ростово-Суздальской земле сын Мономаха Юрий Владимирович, впоследствии прозванный Долгоруким, предпринял победоносный поход на Волжскую Булгарию. Эти акции обеспечили спокойствие на западных и восточных рубежах Древнерусского государства. В годы правления Владимира Мономаха добрые отношения поддерживались с Византией и скандинавскими странами. Своей последовательной, разумной и взвешенной политикой Владимир Мономах обеспечил стране спокойствие и мирное процветание.
Умер Владимир Мономах 19 мая 1125 г. в возрасте 72 лет и, оплакиваемый сыновьями, внуками и всем народом, был похоронен в Софийском соборе, возле своего отца. Власть спокойно перешла уже немолодому Мстиславу Владимировичу, которого отец призвал к себе из Новгорода еще в 1117 г. Поэтому княжение Мстислава Владимировича в Киеве (1123–1132) явилось органическим продолжением отцовского правления.
Владимир Мономах установил на Руси крепкую централизованную ипасть, ослабевшую после смерти Ярослава Мудрого. Для обеспечения стабильности внутри страны Мономах нередко прибегал к решительным действиям против нарушителей мира, но, как правило, проявлял к усмиренным противникам милосердие. К концу правления Владимира под его прямым управлением и под властью послушных отцу сыновей находилось три четверти территорий Киевской Руси. Такая консолидация сил обеспечивала стране высокий международный престиж.
Владимир Мономах проводил широкую международную политику, отразившуюся в браках его детей. Старшего сына, Мстислава, в 1095 г. он женил на дочери шведского короля Ингвара Кристине. Старшая дочь Владимира, Мария, стала женой Льва Диогена, сына византийского императора Романа IV, a младшую, Ефимию, отдали за венгерского короля Коломана, завоевателя Хорватии и Далмации. Их сын Борис, воспитывавшийся в Киеве при дворе деда, был женат на дочери византийского императора Иоанна II Комнина. Престиж Владимира в Европе был настолько высок, что за помощью к нему обращались и монархи, и большие города, как, например, немецкий Регенсбург, просивший спонсировать окончание строительства главного городского собора.
Содействовал Владимир и строительству в Киеве и окрестностях. По его распоряжению в великокняжеской загородной резиденции Берестове возвели величественный собор Спаса, где впоследствии был погребен его сын Юрий Долгорукий. Тогда же был сооружен мост через Днепр. Игумен облюбованного еще Всеволодом Ярославичем Выдубецкого монастыря завершил окончательную редакцию непреходящего по значению памятника исторической мысли Древней Руси «Повести временных лет».
Особое место в истории древнерусской культуры Владимир Мономах занимает как выдающийся мыслитель и писатель. Он был одним из образованнейших людей своего времени, знал несколько иностранных языков. Главным его произведением, дошедшим до нас, является знаменитое «Поучение» — своеобразное духовное завещание потомкам. Основная идея «Поучения» — необходимость сохранения государственного единства как залог безопасности страны. В нем утверждаются нормы и идеалы христианской морали: сострадание, добродетель, милосердие, а также справедливость, которая и рассматривается как истинная законность. Литературные произведения великого князя свидетельствуют о глубоком знании им религиозной литературы, знакомстве с писаниями отцов церкви.
Много столетий спустя, в 1873 г., выдающийся ученый Николай Костомаров в своей «Русской истории в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» напишет о Владимире Мономахе: «Между древними князьями дотатарского периода после Ярослава никто не оставил по себе такой громкой и доброй памяти, как Владимир Мономах, князь деятельный, сильный волею, выдававшийся здравым умом посреди своей братии, князей русских. Около его имени вращаются почти все важные события русской истории во второй половине XI и в первой четверти XII века». И далее: «Имя Владимира Мономаха было до того уважаемо потомками, что впоследствии составилась сказка о том, будто византийский император прислал ему знаки царского достоинства — венец и бармы, и через несколько столетий после него московские государи венчались венцом, который назвали „шапкою“ Мономаха… За ним в истории останется то великое значение, что, живя в обществе, едва выходившем из самого варварского состояния, вращаясь в такой среде, где всякий гонялся за узкими, своекорыстными целями, еще почти не понимая святости права и договора, один Мономах держал знамя общей для всех правды и собирал под него силы Русской земли».
И к этой оценке историка вряд ли можно что-то добавить.
Юрий Владимирович, шестой сын великого киевского князя Владимира Мономаха и его жены англичанки Гиты, вошел в историю как личность неоднозначная и противоречивая. Большую часть своей жизни он провел в борьбе за отцовское наследие, претендуя на земли Южной Руси и стол в Киеве.
Родился Юрий около 1090 г., когда Владимир Мономах княжил в Чернигове, а дед, Всеволод Ярославич, доживал свои годы на великокняжеском престоле в Киеве. В Чернигове, а затем в Переяславе, куда Владимир Мономах перешел в начале княжения на Руси Святополка Изяславича, Юрий, как и другие княжичи, с юных лет приобщался к ратному делу и административным обязанностям, участвовал в сражениях с половцами, выполнял поручения отца.
После кончины Ярослава Мудрого в 1054 г., Владимиро-Суздальская земля, согласно его завещанию, ьыла закреплена за Переяславом. Именно оттуда в Волго-Окское междуречье шел основной поток славянских колонистов. Подросшего Юрия Владимир направил туда на княжение.
Князь Юрий Долгорукий.
Имея старших братьев, молодой Юрий не мог рассчитывать на киевский стол, по крайней мере в обозримом будущем. Поэтому он сосредоточился на обустройстве и расширении своего удела, вступая в борьбу с соседями. Еще при жизни отца, в 1120 г., он вел успешную войну с Волжской Булгарией. В год смерти Мономаха и вокняжения в Киеве его старшего сына Мстислава Юрий перенес столицу своего княжества из Ростова в Суздаль. И если вокняжение в Киеве старшего брата существенно не повлияло на его положение, то со смертью Мстислава и вокняжением в 1132 г. в Киеве Ярополка ситуация резко изменилась. Поскольку старшие оратья Юрия Изяслав, Святослав и Роман к тому времени уже умерли, по старшинству в доме Мономаховичей Юрий теперь был третьим после Ярополка и Вячеслава. По сравнению с ним его братья были людьми менее энергичными и волевыми. При чередном перераспределении княжеских столов Юрий в 1133 г. на время овладел Переяславом, удерживая его в 1134–1136 гг., но вскоре вынужден был оставить этот город.
В период княжения Ярополка претензии на киевский престол начали предъявлять черниговские Ольговичи, ветвь Рюриковичей, считавшаяся по принятой тогда системе родства старшей по отношению к Мономаховичам. Запутанность вопроса о престолонаследии, при усилении отдельных земель-княжений на периферии Руси, чьи правители, и прежде всего сам Юрий, рвались в Киев, вела к ослаблению центральной власти и началу усобиц, со всей силой вспыхнувших после смерти Ярополка Владимировича. Началась длительная, растянувшаяся на несколько десятилетий, борьба за власть между Ольговичами и Мономаховичами. В лагере последних не было единства: тут власть над Киевом оспаривали Юрий Долгорукий и его племянник Изяслав, часто действовавший в союзе с миролюбивым и кротким Вячеславом Владимировичем. Изяслав претендовал на приоритет в доме Мономаховичей на том основании, что был старшим сыном старшего сына Владимира Мономаха — Мстислава.
В итоге после смерти Ярополка в 1139 г. Киев, вопреки желанию большинства жителей города, предпочитавших потомков Мономаха, достался черниговскому князю Всеволоду Ольговичу, правившему до 1146 г. Для укрепления своей власти он проводил политику, направленную на углубление раскола в стане конкурирующей династической линии и, считая старшего, опытного и самовластного Юрия более опасным соперником, искал сближения с Изяславом. После смерти Всеволода в 1146 г. великокняжеский престол занял его брат Игорь Ольгович, однако киевляне вскоре свергли его и призвали княжить Изяслава Мстиславича.
С этого момента началась кровавая борьба между поддерживаемым киевлянами Изяславом и Юрием, договорившимся с потерпевшим поражение домом черниговских Ольговичей. После гибели Игоря старшим тут стал Святослав. С ним-то и пировал Юрий Долгорукий в 1147 г. в выстроенной им Москве по случаю заключения соглашения о совместной борьбе с Изяславом Мстиславичем, чьи права на великокняжеский престол оба они отказывались признавать. При этом каждый из них в случае победы намеревался утвердиться на великокняжеском столе, занимавшемся ранее родными старшими братьями и Святослава, и Юрия. Изяславу в предстоящей войне оставалось рассчитывать на расположение к нему киевлян, а также на помощь княжившего в Смоленске брата Ростислава и на новгородцев, упорно боровшихся против гегемонистских устремлений Юрия Долгорукого. Разумеется, в распрю были вовлечены и другие князья: одни поддерживали Изяслава, другие — Святослава и Юрия.
Изяслав проявил себя умелым дипломатом. Когда началась война, Юрий оказался скованным боевыми действиями против союзных киевскому князю Новгорода, Смоленска и Рязани, и не смог оказать Святославу существенной помощи. Поэтому Изяславу удалось добиться победы над Святославом. Окрыленный успехом, он уже собрался вести дружину на Суздаль, но тут киевляне, ранее державшие его сторону, категорически выступили против войны между представителями дома Мономаховичей.
Несмотря на то, что киевское вече отказалось поддерживать Изяслава в борьбе с Юрием, он все же собрал дружину и, оставив в столице брата Владимира, двинулся на северо-восток. Между тем, на помощь Святославу Ольговичу и его ближайшим родственникам, владевшим уделами в Черниговско-Северской земле, подоспел Глеб, сын Юрия Долгорукого, и несколько отрядов половцев. Опасность нависла над Киевом, тогда жители столицы выставили ополчение в помощь Изяславу, к которому присоединился Ростислав Смоленский и другие союзники. Святослав просил помощи у Юрия, но тот прочно завяз в борьбе с новгородцами.
Побежденные Ольговичи в 1148 г. заключили с Изяславом мир, однако Юрий не собирался мириться с верховенством на Руси своего племянника. Явно под давлением киевлян, желавших установления в стране прочного мира, Изяслав сделал первый шаг навстречу дяде и принял у себя сына Юрия Ростислава. Но когда тот начал тайно вербовать себе сторонников, великий князь изгнал его из города. Вернувшись в Суздаль, обиженный Ростислав убедил отца в том, что киевляне желают видеть своим князем Юрия, что придало тому уверенности в успехе предстоящей борьбы.
Обе стороны, Юрий и Изяслав, тщательно готовились к войне, стремясь заручиться как можно большим числом союзников. Изяслав планировал вторжение в Ростово-Суздальскую землю двумя армиями — из Новгорода, которую возглавил лично, и со стороны Подесенья, силами побежденного им Святослава. Он уже начал наступать на Юрия с северо-запада, однако Святослав, тайно договорившись с Долгоруким, его не поддержал. Более того, остановив наступление Изяслава на Верхней Волге, Юрий, при поддержке черниговско-северских Ольговичей и половцев, в конце июля 1149 г. сам двинулся на Киев.
Киевляне были решительно настроены против Ольговичей и половцев, но по-прежнему не желали войны с Юрием Долгоруким. Они потребовали от вернувшегося в столицу Изяслава прекратить кровопролитие и примириться с дядей. Однако Изяслав решил продолжать борьбу и с частью преданных ему киевлян и прибывшими с севера смоленскими и новгородскими отрядами занял позиции под Переяславом, куда подступил и Юрий с черниговско-северскими союзниками. Силы были примерно равные и Юрий предложил племяннику мир при условии сохранения за тем Киева и распространения своей власти на Переяслав. Изяслав отказался. 23 августа произошла кровопролитная битва, выигранная Юрием главным образом потому, что среди переяславцев, оказавшихся в стане Изяслава, сильны были симпатии к Долгорукому, ранее княжившему в их городе.
Юрий вступил в Переяслав как победитель, а Изяслав бежал в Киев. Спешно собрав семью, он удалился на Волынь.
Киевляне приняли Юрия, к которому как к представителю дома Мономаха были настроены лояльно. По всей Руси произошло обычное в случае смены власти в Киеве перераспределение княжеских столов в пользу Юрия с сыновьями и черниговско-северских Ольговичей. Однако силы Мстиславичей еще не были сломлены. Изяслав, находясь в тесных родственных связях со многими правящими домами Центральной Европы, получил поддержку властителей Польши, Венгрии и Чехии.
Узнав о том, что Изяслав готовится к походу на Киев, Юрий в начале 1150 г. двинулся на Волынь и осадил Луцк. Туда же для решающей битвы подошел Изяслав. Но тут в их борьбу вмешался галицкий князь Владимир Володаревич. Более склоняясь на сторону Долгорукого, он поставил свои войска между армиями Юрия и Изяслава, взяв на себя роль посредника в переговорах. Соперники сошлись на том, что Киев оставался Юрию как старшему в доме Мономаховичей, при этом он возвращал племяннику все его имущество и предоставлял уделы на Киевщине.
Возвратившись в столицу, Юрий не спешил с выполнением данных им обещаний, что послужило поводом для новой войны. Изяслав перешел в наступление и выгнал сыновей Долгорукого из волостей Киевской земли, а затем привлек на свою сторону черных клобуков — осевших в Поросье кочевников и признававших над собою власть киевских князей. Не готовый к войне Юрий бросил Киев, а Изяслав, после некоторых препирательств с другим своим дядей, Вячеславом, 20 августа 1150 г. вторично занял престол в Киеве.
Юрий, укрывшийся на Десне в городке Остер, обратился за помощью к черниговско-северским Ольговичам и Давыдовичам, а также к Владимиру Галицкому, тогда как Изяслав примирился с Вячеславом и номинально признал его старшинство, реально сохраняя власть над Киевом. Враги Изяслава предприняли наступление на Киев. С Прикарпатья к столице подступили войска Владимира Володаревича, Юрий с силами левобережных князей подошел к городу с востока и начал переправляться через Днепр. Изяслав, оказавшись в тисках, снова покинул город и отступил на Волынь, а Юрий, покорно принятый напуганными возможной местью с его стороны киевлянами, вновь воссел на великокняжеском престоле.
Изяслав не смирился с неудачей. Ему удалось сохранить основные военные силы, а благодаря помощи венгерского короля он предпринял очередное наступление на Киев. Владимир Галицкий двинулся за ним, но Изяславу, готовому к такому повороту событий, удалось сковать его силы, и в начале апреля 1151 г. неожиданно для Юрия подступить к столице. Растерявшийся Юрий, не полагаясь на киевлян, большинство которых симпатизировали Изяславу, бежал на Левобережье к Ольговичам, а жители столицы в очередной раз приветствовали старшего Мстиславича. На этот раз утверждение в Киеве Изяслава обошлось без кровопролития.
Храм Спаса на Берестове в Киеве. Место погребения Юрия Долгорукого.
Однако Юрий не собирался признавать над собой власть племянника. Уже в конце апреля 1151 г., дождавшись подхода черниговско-северских полков и союзных половцев, он форсировал Днепр, в результате чего ему удалось подступить к Киеву, но у стен столицы его отряды были разбиты. Планируя соединиться с двигавшимся ему на помощь Владимиром Галицким, Юрий отступил на запад, однако Изяслав настиг и разгромил его. Половцы бежали в степь, а Юрий и Ольговичи вернулись на Левобережье. Удачливый племянник окружил Переяслав, заставив Юрия отречься от притязаний на Киев. Униженный Долгорукий вернулся в свои Ростово-Суздальские владения.
На этот раз победа Изяслава была полной. Однако в сентябре 1154 г. он неожиданно заболел и в ночь на 14 ноября умер. Едва утихшая борьба за великокняжеский престол разгорелась с новой силой. Власть перешла к престарелому Вячеславу Владимировичу, считавшемуся формально соправителем Изяслава. Вскоре у стен Киева показались полки черниговского князя Изяслава Давыдовича, но киевляне не открыли ворота, ожидая прибытия из Смоленска родного брата умершего князя, Ростислава Мстиславича, которого и короновали на престол 8 декабря 1154 г.
Между тем Изяслав Давыдович и Святослав Ольгович призвали для борьбы с Ростиславом Юрия Долгорукого. Тот, в свою очередь, послал к половцам своего сына Глеба. И хотя Ростиславу удалось отбросить кочевников от Переяслава, бороться с объединенными силами черниговско-северских и ростово-суздальских князей он не мог, поэтому оставил Киев и вернулся в Смоленск.
20 марта 1155 г. Юрий Долгорукий в третий раз занял великокняжеский престол Киева, посадив своих сыновей в городах неподалеку от столицы: Глеба — в Переяславе, Андрея — в Вышгороде, Бориса — в Турове, Василия — в Юрьеве на Роси. Не имея поддержки со стороны киевлян, вынужденных терпеть его вокняжение, Юрий примирился с Ростиславом Смоленским и признал за сыном Изяслава Мстиславом права на Волынь. Эти шаги способствовали консолидации сил Мономаховичей вокруг Юрия перед угрозой со стороны черниговско-северских князей.
Совершенно неожиданным для Юрия стал конфликт со старшим сыном Андреем, самовольно покинувшим Вышгород и перешедшим в Суздаль, прихватив при этом мощи святых Бориса и Глеба и весьма чтимую византийскую икону Богородицы (эта икона позже оказалась во Владимире, где почиталась как Владимирская Богоматерь).
Распря между Юрием и Андреем явилась отражением противоречия двух политических концепций Киевской Руси того времени — старой, единодержавной и новой — удельной. Юрий, сын Владимира Мономаха и правнук Ярослава Мудрого, всю жизнь мечтавший о Киеве и после многих лет борьбы наконец утвердившийся в нем, не представлял себе полноценного великого княжения на Руси вне этого древнего города. На Ростово-Суздальскую землю он смотрел как на источник ресурсов, но сама по себе она его мало привлекала и он готов был променять ее на более престижное Переяславское княжество. В этом смысле Юрий по своим психологическим установкам оставался среднеднепровским князем, волею судеб большую часть жизни проживший на лесном северо-востоке.
А вот для его сына Андрея, выросшего в Ростово-Суздальской земле, Киев уже не был харизматическим центром власти. Видя постепенное политическое ослабление Киева, Андрей прекрасно понимал, как трудно будет удержать его. Поэтому свое будущее он связывал с прочно закрепленном за домом Юрия Долгорукого Волго-Окским междуречьем и представлял себя самостоятельным по отношению к древней столице правителем. Видимо, подобным образом на Киев в середине XII в. смотрели все молодые князья большинства древнерусских земель — Галицкой, Полоцкой, Рязанской, а также новгородцы, утверждавшие в своем городе республиканское устройство.
Между тем жизнь Юрия приближалась к концу. Он все чаще болел, при этом не отказываясь от давней страсти к обильным застольям. В 1157 г., на праздник Вознесения, пришедшийся на 9 мая, он пировал у своего осменика (собирателя торговой таможенной пошлины) Петрилы. Ночью князю стало плохо, и через неделю, так и не встав с постели, он скончался. Его смерть не вызвала большой скорби у киевлян. Похоронили Юрия в загородной церкви Спаса на Берестове, где его тело покоится по сей день.
Юрий Долгорукий не был наделен какими-либо выдающимися качествами. В отличие от своего отца, Владимира Мономаха, он не был высокообразованным человеком, не проявил себя и как выдающийся полководец или государственный деятель. Выше среднего в нем были развиты разве что властолюбие и упорство в достижении поставленных целей. Вместе с тем объективно он занимает заметное место в отечественной истории. Именно он, посвятив большую часть жизни своему вокняжению в Киеве, подготовил обособление и последующее, уже при его сыне Андрее, самостоятельное развитие Северо-Восточной Руси как одного из сильнейших государственных образований Восточной Европы домонгольского периода. С этого времени там началось формирование ядра русского народа в современном его понимании. Примечательно и то, что в период правления Юрия Долгорукого в летописях под 1147-м г. впервые упоминается Москва.
В шеренге отважных полководцев, сражавшихся с чужеземными захватчиками, особое место занимает Дмитрий, воевода при князе Мстиславе Удалом во время его пребывания в Галицкой земле и затем служивший Даниилу Романовичу, правителю Галицко-Волынского государства. Именно ему в 1240-м году Даниил Романович доверил оборону Киева от полчищ Батыя.
О происхождении, месте и времени рождения воеводы Дмитрия почти ничего не известно. Впервые он упомянут летописцем при описании событий 1219 года, когда Мстислав Удалой со своим молодым зятем Даниилом вел в Галицкой земле упорную борьбу с превосходящими силами венгров и поляков.
Дмитрий был одним из военачальников галицко-волынских полков в битве на берегах Калки, где сражался вместе с Мстиславом и Даниилом. Доверие, которое испытывал к нему Даниил Романович, уже будучи правителем объединенной Галицко-Волынской державы, свидетельствует о том, что Дмитрий был его соратником в течение многих лет и проявил себя как опытный и отважный военачальник.
Даниил Романович утвердился в Киеве в конце 1239 года, когда половину Руси уже разорили монгольские орды. В декабре 1237 года была сожжена Рязань, а в начале 1238-го разорению подверглась вся Владимиро-Суздальская земля. Утомленные зимне-весенней кампанией, монголы к лету отошли в прикаспийские степи, чтобы восстановить силы и в следующем году продолжить завоевание Руси. 3 марта 1239 года они уничтожили Переяслав и, разграбив окрестные земли, двинулись на Черниговщину. Вышедший им навстречу князь Мстислав Глебович был разгромлен и едва спасся бегством, а захватчики 8 октября 1239 года сожгли дотла Чернигов.
В конце осени 1239 года монгольские войска, которыми командовал Менгухан, подошли к Киеву с левого берега Днепра. Летописец сообщает, что они были поражены красотой и величием города. Менгухан потребовал сдать Киев, однако возмущенные киевляне отвергли ультиматум и убили послов. Это был откровенный вызов, после которого не приходилось сомневаться в том, что против столицы будет предпринята крупная карательная экспедиция. Князь Михаил Всеволодович перед лицом нависшей опасности бежал в Венгрию, и в город, с одобрения его жителей, под конец 1239 года вступил Даниил Романович. Однако, боясь, что не хватит сил одолеть страшного врага, он вынужден был отправиться в Венгрию и Польшу, надеясь убедить западных правителей в необходимости совместной обороны. Вместо себя в Киеве он оставил тысяцкого Дмитрия, который занимался подготовкой города к обороне.
Осенью 1240 года огромное войско Батыя с наилучшими на то время китайскими осадными машинами подошло к Киеву. Киевляне знали о надвигающейся беде и имели время подготовиться к осаде, а жители близлежащих сел укрылись за городскими стенами и в лесных чащах. По словам летописца, вокруг городских стен стоял страшный шум от скрипа телег, рева верблюдов и ржания коней. С Батыем было несколько его братьев, а также опытные монгольские воеводы Бурундай и Менгухан, бравшие Рязань, Владимир, Суздаль, Переяслав и Чернигов.
Летописи по-разному описывают оборону и падение Киева в 1240-м году. По Лаврентьевскому списку, город был взят на Николин день, то есть 6 декабря, а Псковская летопись сообщает, что Киев оборонялся 10 недель и 4 дня, то есть более двух с половиной месяцев. Папский легат Плано Карпини, видевший руины города через пять лет после его разорения, писал, что Киев держался много дней.
Батый, не надеясь взять город измором, предпринял несколько штурмов, закончившихся неудачей. Тогда, дождавшись заморозков, сковавших ручьи и болотистую местность в районе современного Крещатика, он подвел стенобитные машины к Лядским воротам, менее мощным, чем знаменитые Золотые. Осадные орудия работали непрерывно. Наконец, в ночь на 5 декабря, ворота были разрушены, и превосходящие числом монголы, преодолевая упорное сопротивление оборонявшихся, овладели почти всем Верхним городом, кроме его древнейшей части. Немолодой тысяцкий Дмитрий сражался в первых рядах и был тяжело ранен. Воины на руках вынесли его из боя. Вместе с оставшимися в живых защитниками города Дмитрий укрылся в еще не взятом врагом Детинце на Старокиевской горе.
По этой линии стен Детинца, воздвигнутых еще во времена Ольги и ее внука Владимира, киевляне удерживали оборону в ночь с 5 на 6 декабря. Но утром войскам Батыя удалось прорвать и ее. Последним оплотом защитников города стала Десятинная церковь с комплексом расположенных вокруг нее старых княжеских палат конца X века. В этом храме собралось множество людей. Монголы подвели к нему свои стенобитные машины, и древние стены рухнули под сокрушительными ударами.
Очевидец этих страшных событий, архимандрит Печерского монастыря Серапион, через три десятилетия после падения Киева писал, что земля была как водой напоена человеческой кровью, огромное множество людей монголы угнали в рабство, а опустевшие села вокруг города вскоре поросли молодым лесом. Археологические раскопки красноречиво подтверждают эти сообщения. В ряде мест города были обнаружены сгоревшие строения и кости погибших людей. По словам Плано Карпини, в 1246 году в Киеве насчитывалось около 200 домов. Число его жителей сократилось до одной — двух тысяч, тогда как к началу монгольского нашествия население города составляло около 50 тысяч человек.
О доблести, проявленной Дмитрием при обороне города, свидетельствует тот факт, что когда израненного тысяцкого привели к Батыю, тот из уважения к мужеству воеводы сохранил ему жизнь и оставил при себе.
Овладев Киевом, Батый двинулся на запад, опустошая Волынь и Галицкую землю. Даниилу Романовичу не удалось поднять венгров и поляков для совместной борьбы. Остававшиеся в Юго-Западной Руси князья бежали на запад. Монголы стремительно наступали и уже к середине апреля 1241 года разбили польско-немецкие войска в сражении при Лигнице и венгерско-хорватские — при Шайо, после чего принялись опустошать Центральную Европу, правители которой, подобно русским князьям, не сумели объединиться для общей обороны.
Все это время тысяцкий Дмитрий находился при Батые в качестве почетного пленника. Прославившийся завоеваниями и жестокостью хан неизменно советовался с ним. И хотя подробности их бесед неизвестны, тем не менее летописи донесли предание о том, что Дмитрий, видя, как татары уничтожают Русь, советовал Батыю поскорее идти в Венгрию, пока ее король не собрался с силами. Этим воевода способствовал тому, что монголы, разрушив главные города Галицко-Волынской земли, пронеслись через нее на запад, почти не затронув расположенные вдали от основных дорог села.
Если верить этому рассказу, то, во многом благодаря Дмитрию, Юго-Западная Русь не испытала такого тотального разорения, как Среднее Поднепровье и территории Рязанского и Владимиро-Суздальского княжеств. Это позволило вернувшемуся в родные края Даниилу Галицкому в течение нескольких лет восстановить силы Галицко-Волынской Руси. В последующие десятилетия Галицко-Волынское княжество превратилось в сильное государство, равное по масштабам тогдашним Венгрии, Чехии, Польше и Литве, но к середине XIV века оно погибло в результате династических смут и вмешательства во внутренние дела соседних государств.
В истории нередко случается так, что вся жизнь человека, наделенного выдающимися качествами, проходит в борьбе с неблагоприятными обстоятельствами. В таких условиях добиться признания способны люди действительно неординарные. Именно таким был князь Даниил Романович Галицкий.
Даниил принадлежал к старшей линии рода Мономаховичей, наиболее авторитетной и влиятельной ветви великокняжеского дома Рюриковичей. Все его предки по отцовской линии в свое время занимали киевский престол. Через отца, деда и прадеда Даниил по прямой линии старшинства восходил к Мстиславу, старшему сыну Владимира Мономаха. Уже само происхождение Даниила делало его, по династическим законам того времени, первостепенной фигурой в «Мономаховом племени». К этому следует добавить и высокое происхождение его матери, второй жены Романа Мстиславича — Анны, дочери византийского императора Исаака II Ангела. И хотя Византия уже переживала упадок (вскоре после рождения Даниила полчища крестоносцев захватили и разграбили православный Константинополь), однако родство с императорским домом возвышало человека в глазах всего христианского мира.
О сыновьях Романа Мстиславича от первого брака ничего не известно, так что родившийся в 1201 г. Даниил и двумя годами позже Василько были единственными прямыми наследниками князя. В результате упорной борьбы Роману Мстиславичу, начинавшему политическую карьеру на Волыни, в 1199 г. удалось утвердиться на престоле Галицкого княжества, широкой дугой охватывавшего земли Прикарпатья вдоль Днестра, от границ Польши до низовий Дуная. Благодаря этому он стал одним из самых могущественных властителей Руси своего времени и, имея убедительные династические основания, выдвинул претензии на великокняжеский престол в Киеве. В 1204 г. ему удалось на непродолжительное время овладеть древней столицей Руси, но в 1205-м он погиб на войне в Польше.
Овдовевшая Анна, оставшаяся с двумя малолетними сыновьями, должна была проявить незаурядную волю и политический талант, чтобы сохранить хотя бы часть владений покойного супруга, поскольку все соседи предъявляли претензии на территории Галицко-Волынской державы, а в самом Галиче с трудом усмиренное Романом боярство вновь подняло голову. Анна сочла за меньшее зло вступить в соглашение со своим родственником, венгерским королем Андреем II, который, встретив семью покойного Романа в Санке, обещал помощь и ввел в Галич отряд своих войск. Четырехлетнего Даниила король называл «милым сыном».
Сохранение власти детей Романа в Галиче вызывало сопротивление ненавидевшего его галицкого боярства. Заметим, что Галицкая земля, как и несколько ранее Полоцкая, со времени смерти Ярослава Мудрого в достаточной мере обособилась от остальной Киевской Руси. Здесь рано возникла своя династия Ростиславичей — ветви Рюриковичей, восходившей к старшему, умершему еще при жизни отца, сыну Ярослава Мудрого — Владимиру. Роман Мстиславич был первым из Мономаховичей на престоле Галича. Он не желал мириться с боярским своеволием. Поэтому бояре, уверенные, что его сын продолжит такую же политику, пытались найти ему замену среди князей более отдаленных земель, не имевших на Галич «отеческих» прав.
Учитывая династические споры на Руси, галицкое боярство обратило свой взор на главных противников «Мономахова племени» — черниговско-северских Ольговичей. Тогда же на Галицкую землю стали претендовать и поляки. Андрею II удалось блокировать их силы, однако боярство, опиравшееся на прикарпатские замки и собственные дружины, не желало видеть в городе Анну с детьми и призвало с Северщины Владимира Игоревича с его братьями Романом и Святославом — сыновьями героя «Слова о полку Игоревом». Венгерский король, не рассчитывая на успех, отступил, признав их власть над Прикарпатьем.
Анна с детьми удалилась на Волынь, но и здесь она чувствовала себя неуверенно. Поднимала голову боярская оппозиция, связанная с галицкой знатью и по ее примеру стремившаяся к утверждению феодальных прав на земли и населявших их людей. Когда же Игоревичи, явно полагаясь на измену в городе, решили овладеть Владимиром-Волынским, вдова Романа с сыновьями покинула город. С младшим Васильком Анна обосновалась в Кракове, удерживая за собой часть Волыни. Даниила в 1207 г. отправили в Венгрию к Андрею, где мальчик и рос, готовясь к предстоящей борьбе за отцовские владения.
Галицкая земля на долгие годы превратилась в арену кровопролитных усобиц. Игоревичи скоро рассорились с пригласившими их боярами и в 1211 г. устроили настоящую резню, надеясь таким образом покончить с оппозицией. Однако местная знать и после гибели большинства своих лидеров оставалась достаточно сильной, поэтому северские князья были вынуждены бежать из Прикарпатья. Восторжествовавшие бояре совершили неслыханный в истории Древней Руси поступок. В 1212 г. они возвели на престол не прирожденного Рюриковича, как это было триста лет подряд, а своего лидера, боярина Владислава Кормильчича. Но он продержался лишь несколько месяцев. Недовольные им галичане обратились к королю Венгрии с просьбой вернуть на престол подраставшего Даниила, и он при поддержке войск Андрея II и волынских отрядов вернулся в Галич. Впрочем, этот успех был временным, и Анне с детьми вскоре опять пришлось укрываться на Волыни, продолжая вести упорную борьбу с боярством. Ничто не гарантировало успех семье Романа Мстиславича. Развал в Галицко-Волынских землях был полным, силы княжества истощили многолетние кровавые распри, а борьба все более приобретала характер соперничества за власть над Прикарпатьем и Волынью между Венгрией и Польшей. Позиции Венгрии оказались сильнее, и Андрей II, нарушив данные Анне обещания, с санкции Папы римского провозгласил галицким королем своего малолетнего сына Коломана, которого в 1217 г. посадил в Галиче.
Однако краковский князь Лешко, не в силах противодействовать утверждению венгров в Прикарпатье, призвал на галицкий престол княжившего в Новгороде Мстислава Мстиславича, прозванного за ратную доблесть Удалым. Неожиданно для Андрея Мстислав со своей дружиной в 1219 г. вошел в Галицкую землю и, изгнав венгерский отряд с Коломаном, овладел ее столицей. Эту акцию поддержал уже достигший совершеннолетия Даниил Романович, к тому времени прочно утвердившийся во Владимире-Волынском. Победа Мстислава давала ему шансы в будущем утвердиться в Галиче, и он сделал для этого первый шаг, сочетавшись браком с дочерью Мстислава Анной.
Этот успех еще не гарантировал окончательного достижения цели. Мстислав, будучи отважным воином, не сумел разобраться в сложном клубке социальных и династических проблем Юго-Западной Руси и, опасаясь изгнанных с Галицкой земли венгров, пошел на уступки полякам. Вот почему он не поддержал зятя в его стремлении отвоевать у поляков принадлежавшие его отцу Берестейскую и Забужскую земли. Но Даниилу удалось добиться победы над Лешко собственными силами и восстановить свою власть над этими территориями.
В то время на Русь с востока надвигалась страшная угроза. Разорившие Закавказье монгольские орды Чингисхана под командованием Субедея и Джебе, перейдя в 1222 г. Большой хребет, вышли на просторы восточноевропейских степей и начали громить половцев. Половецкие ханы, в большинстве своем состоявшие в родстве с русскими княжескими домами, обратились к Руси с просьбой о помощи. На съезде в Киеве князья Южной Руси, ведущая роль среди которых принадлежала трем Мстиславам, владевшим Киевской, Черниговской и Галицкой землями, приняли решение соединиться с половцами и встретить врага на их земле, не допуская к границам собственных территорий.
31 мая 1223 г. дружины русских князей и половцев встретились с монголо-татарским войском в Северном Приазовье на реке Калке. В целом их силы не уступали монгольским, а то и превосходили их. Однако между тремя Мстиславами, возглавлявшими кампанию, не было единства. Не дожидаясь других, Мстислав Удалой, увлекши за собой Даниила и половцев, он важно ринулся в бой, смяв передовые монгольские отряды. Однако монголы оттеснили половцев, смешавших в своем бегстве еще не вступившие в бой киевские, черниговские и смоленские полки. В итоге разрозненные действия отдельных князей привели к полному поражению и гибели множества дружинников и ополченцев. Погибли и два Мстислава — Черниговский и Киевский, тогда как главному виновнику поражения Мстиславу Удалому удалось спастись.
Участвовавший в этом сражении Даниил Романович проявил отменное мужество. При движении войск по степи он командовал авангардом, а во время боя продолжал натиск, несмотря на серьезное ранение в грудь. Ему удалось уйти от победивших монголов. Вместе с тестем и остатками дружины он добрался до своих владений. Трудным положением Мстислава не преминули воспользоваться венгры. Деморализованный князь не смог противостоять королю Андрею II и пошел ему на уступки. В 1225 г. он выдал свою дочь Марию замуж за младшего сына Андрея, отдал в приданое Перемышльскую землю, завещав ему и все Галицкое княжество. Более того, запутавшийся в интригах и обещаниях, Мстислав в 1227 г., под давлением галицких бояр, без сопротивления уступил королевичу Коломану Галицкую Русь, а сам перешел в Торческ, расположенный на южной окраине Киевской земли, где и умер в 1228 г. Перед смертью он раскаивался в содеянном перед приехавшим к нему Даниилом, но исправить уже ничего не мог. Видимо, чувство вины за поражение на берегах Калки окончательно сломило его.
Смерть Мстислава развязала Даниилу руки в борьбе за Галицкое княжество. По средневековым понятиям он имел на него преимущественные права, поскольку его отец некогда владел им, а сам он приходился зятем последнего властителя этой земли из дома Рюриковичей, чей суверенитет над Прикарпатьем сомнению не подлежал. К тому же боярские группировки Галицкой земли ослабляли друг друга в бесконечных усобицах, а усиливавшийся городской торгово-ремесленный класс, недовольный усобицами и установившимся венгерским господством, связывал с ним свои надежды. Сам Даниил, несмотря на потери в битве на Калке, даже расширил свои владения, к 1227 г. присоединив исконно принадлежавшие князьям Волыни Луцкую, Пересопницкую и Белзкую волости. Луцк он передал своему младшему брату Васильку, на которого всегда целиком полагался.
В неутихающей борьбе за Галицкую землю против Даниила объединились венгры и поляки, привлекшие на свою сторону отдельных второразрядных прикарпатско-волынских князей, среди которых был давний враг Даниила Александр Белзский. Однако союз этот оказался непрочным и вскоре иноземцы, претендовавшие на Прикарпатскую Русь, рассорились между собой, чем воспользовался Даниил. В течение десятилетия, последовавшего за смертью Мстислава Удалого, Галич несколько раз переходил из рук в руки, доставаясь, порой на непродолжительное время, и Даниилу. В качестве компромиссной фигуры галицкие бояре, разочарованные в венгерской власти и боявшиеся возвращения Даниила, пригласили Михаила и его сына Ростислава из дома черниговских Ольговичей. Венгерский король признал переход Галича под их власть и пообещал выдать за Ростислава свою дочь.
Ростислав, заручившись поддержкой Венгрии, хотел мирно уладить отношения с Даниилом, уступив ему Перемышльскую землю. Однако тот не удовлетворился этим, твердо намереваясь восстановить Галицко-Волынскую державу своего отца в ее прежних границах. Чтобы нейтрализовать венгров, он вошел в союз с их врагом, австрийским герцогом Фердинандом и, воспользовавшись отсутствием в городе Ростислава, в 1238 г. торжественно вступил в Галич. Как сообщает летописец, радостные горожане «бросились к нему, как пчелы к матке, как жаждущий к источнику», после чего Даниил Романович «принял стол отца своего и отпраздновал победу».
Восстановление единства Галицко-Волынской державы в год страшного опустошения Батыем всей Северо-Восточной Руси имело далеко идущие последствия. Перед лицом засевшего на Нижней Волге страшного врага Южная и Юго-Западная Русь наконец-то получили сильного и авторитетного лидера. Киевляне после смерти их князя Владимира Рюриковича были недовольны временно севшим на великокняжеский престол Ростиславом Мстиславичем, давним соперником Даниила, зато самого Даниила радостно приветствовали в своем городе в конце 1239 г. К этому времени монгольские войска уже опустошили Днепровское Левобережье с Переяславом и Черниговом. Всем было ясно, что следующий удар будет нанесен по Киеву.
Утвердившись в Киеве и распространив таким образом свою власть на всю территорию современной Украины от дельты Дуная до Припятского Полесья и от Карпат с верховьями Вислы до Днепра, Даниил Романович объединил все некогда принадлежавшие его отцу земли и стал наиболее могущественным князем дома Рюриковичей. Но неизбежность кровавой войны с Батыем была очевидна и он понимал, что сам не сможет устоять перед монгольскими войсками, оснащенными лучшей в то время китайской боевой техникой. Поэтому все свои усилия он направил на создание общеевропейской коалиции против монголов, уже захвативших всю Евразию от Японского моря до Днепра.
Взоры Даниила прежде всего были обращены к хорошо знакомому ему с детства венгерскому королевскому двору, поскольку Венгрия тогда была чуть ли не сильнейшим (не считая более мощной, но политически децентрализованной Германии) государством Центральной Европы, а также на раздробленную на отдельные княжества Польшу. Поручив оборону Киева своему тысяцкому Дмитрию, князь отправился на запад уговаривать соседей объединиться перед лицом могущественного врага. Однако в странах католической Европы пока еще плохо осознавались масштабы нависшей угрозы. Более того, многие правители воспринимали монголов как естественных союзников крестоносцев в борьбе с мусульманами на Ближнем Востоке. Поэтому дипломатические усилия князя успехом не увенчались.
Весть о падении Киева застала Даниила в Польше, князья которой не откликнулись на его призыв к совместным действиям. Все надеялись на то, что их земли минет монгольская угроза. Батый стремительно продвигался на запад и в первые месяцы 1241 г. овладел основными центрами Прикарпатья и Волыни — Владимиром и Галичем. Не тратя времени на осаду хорошо укрепленных крепостей Кременец и Холм, завладеть которыми монголам так и не удалось, уже весной 1241 г. Батый обрушился на Польшу и Венгрию. Главные города этих стран постигла жестокая участь. Остальную Европу спасло от разгрома лишь то обстоятельство, что уже стоявший в 1242 г. у границ Италии Батый получил известие о смерти великого хана Удегея и повернул войска назад, чтобы успеть в Монголию на выборы нового властелина Евразии и связанный с этим передел владений между членами дома Чингизидов.
Получив передышку, Даниил вернулся в свои владения. Многие города были сожжены, однако большинству сельских жителей, составлявших основную массу населения, удалось укрыться в лесах и горах, что вселяло надежду на скорое восстановление сил. Но даже в страшные годы монгольского нашествия усобицы между князьями не утихали. В 1242–1245 гг: Даниил вел упорную борьбу с давним своим соперником Ростиславом Михайловичем, также вернувшимся из Центральной Европы на Русь. В августе 1245 г. под Ярославом Даниил разгромил Ростислава с его венгерскими и польскими союзниками, но победа эта не прибавила ему сил.
В 1242 г. Батый на общемонгольском курултае закрепил за собой западную часть необъятных владений дома Чингизидов и, прочно обосновавшись на Нижней Волге, начал строить свое государство, названное позже Золотой Ордой. На земли Руси он смотрел как на свою добычу и, не возражая против сохранения там прежних династий, приказал князьям явиться к нему для изъявления покорности и получения мандата на владение их землями.
Даниил дольше всех князей не ехал в ставку Батыя. Он все еще надеялся, что европейские властители объединятся для борьбы с монгольскими завоевателями и поддержат его в этом деле. Но все надежды на западную помощь оказались тщетными, а хан требовал немедленной явки. Не зная, что ожидает его в ханской ставке (не все князья возвращались оттуда), Даниил Романович в 1246 г. отважился на путешествие к берегам Волги. Батый принял его благосклонно, и после заверений в преданности и верности, сопровождавшихся выполнением соответствующих монгольских ритуалов, князь получил «ярлык», ханскую грамоту, подтверждающую его права на владение Галицкой и Волынской землями.
Однако князь не собирался мириться с подчинением хану и в том же году через папского легата Плано Карпини, возвращавшегося в Рим из монгольской столицы Каракорума, установил контакты с Ватиканом. В обмен на обещание войти с Римом в церковную унию (в которую в то время входил константинопольский патриарх) папа Иннокентий IV обязался оказать Даниилу помощь со стороны Европы.
Никакой помощи от папского престола и монархов Европы получено не было. Однако Даниил не терял времени и восстанавливал былой авторитет Галицко-Волынской державы среди ее соседей. В 1248 г. он в составе значительной коалиции боролся с усилившимся в результате монгольского разорения Руси литовским князем Миндовигом, претендовавшим на часть Полесья, а в 1252 г. участвовал в конфликте в Австрии, на дочери герцога которой был женат его сын Роман. Возвращаясь из Австрии, Даниил встретился в Кракове с папскими послами, которые несли ему «благословение и ненец и сан королевский» с обещаниями оказать вооруженную поддержку в борьбе с монголами. В 1253 г. Даниил короновался этим венцом, приняв титул «короля Малой Руси».
Переговоры Даниила с Папой римским и центральноевропейскими правителями были составной частью разработанного им широкомасштабного плана создания антимонгольской коалиции христианских народов. Неоднократно убедившись в том, что не следует полагаться на помощь Запада, он хотел видеть своими союзниками прежде всего князей Руси, начинавшей оправляться от нашествия Батыя.
В 1249 г. престол Владимиро-Суздальского княжества с санкции монгольского хана занял младший брат Александра Невского (правившего в уцелевшем от монгольского погрома Новгороде) Андрей Ярославич. Этот молодой князь, как и Даниил, вынашивал планы освобождения от владычества завоевателей. Вскоре они наладили контакты и уже в 1251 г. заключенный между ними союз был скреплен браком Андрея с дочерью Даниила. Свою помощь обещал и католический мир.
Шансы сбросить ордынское иго были вполне реальными, однако монголы, проведав о готовящемся против них выступлении, нанесли упреждающий удар. В 1252 г. против Андрея выступило ханское войско под командованием Неврюя, и наспех собранные войска молодого князя были разбиты, а сам он бежал в Швецию. Ярлык на Владимиро-Суздальское княжение получил Александр Невский, лояльный к монгольской власти ввиду того, что подвластным ему землям в первую очередь угрожали немецкие рыцари и шведы.
В том же 1252 г. монгольские отряды под командованием Куремсы появились у границ Галицко-Волынского княжества. Даниил с сыном Львом сумели отразить их атаки, а в конце следующего года сами перешли в наступление, нанеся Куремсе ряд поражений. Успешными были также боевые действия против полчищ Куремсы в 1256–1257 гг.
Успехи Даниила во многом обусловливались реорганизацией войска. По образцу западных соседей были сформированы отряды тяжелой кавалерии, в которых доспехами были защищены и всадник, и конь. Так на Руси появилась рыцарская конница, хорошо зарекомендовавшая себя в боях с монголами. В войске Даниила появились специальные, экипированные по монгольскому образцу, отряды легкой кавалерии, защищенные китайскими кожаными панцирями. В те годы были восстановлены укрепления старых городов и крепостей и одновременно возведены новые. Один из молодых городов, Львов, названный в честь старшего сына Даниила — Льва, — впервые упомянут летописцем под 1256 г.
В сложившейся ситуации Даниил с братом Васильком и подросшим сыном Львом несколько лет сдерживали монгольский натиск, фактически выйдя из повиновения Золотой Орде. Это были первые победы Руси над монголами. Им способствовала неразбериха в Золотой Орде, вызванная смертью Батыя в 1255 г. и последовавшей через год кончиной его сына и наследника Сартака, христианина и личного друга Александра Невского. Престол наследовал другой сын Батыя — Улагчи, но и его правление оказалось недолгим. Смерть Улагчи в 1258 г. открыла трон для брата Батыя — Берке, принципиального приверженца ислама, определившего в дальнейшем мусульманский цивилизационный выбор Золотой Орды.
Берке реально оценивал опасность со стороны собравшегося с силами Даниила Романовича, и едва вступив на престол в 1258 г., послал против него свои основные войска под командованием опытного и осторожного Бурундая. Монгольская армия во много раз превосходила силы Даниила, а помощи ждать было неоткуда. Единственным способом предотвратить повторное опустошение Галицко-Волынских земель было выполнение монгольского ультиматума, главное требование которого заключалось в том, чтобы Даниил разобрал укрепления своих городов.
Этот приказ был выполнен. Юго-Западная Русь была спасена от военного разорения, но и с надеждами на освобождение от монгольского ига пришлось надолго распрощаться. Для шестидесятилетнего Даниила, всю свою жизнь проведшего в изнурительной борьбе с многочисленными врагами, как правило, превосходящими его в силе, это было тяжелым ударом. Болезни все чаще одолевали его. В 1264 г. он скончался в городе-крепости Холме, передав власть, хотя и в зависимом от Золотой Орды, но вполне восстановленном и окрепшем государстве, своему сыну Льву, сохранившему за собой и королевский титул.
Полная ожесточенной борьбы, утрат и побед, жизнь Даниила Романовича демонстрирует удивительную стойкость и отвагу этого выдающегося человека, которому постоянно приходилось идти наперекор судьбе. В XIII в. на Руси с Даниилом по масштабу можно сопоставить Александра Невского. Однако насколько различную историческую роль им довелось сыграть!
Даниил всеми силами добивался освобождения от монгольского владычества, ради этого стремясь к союзу с католическим Западом, но в конечном счете не получил оттуда ничего, кроме мало что значившего королевского титула. Александру нужно было бороться с немцами и шведами, и ради победы над ними он широко использовал силы Золотой Орды.
Промонгольская ориентация Александра была такой же вынужденной, как и прозападная Даниила. Их выбор, продиктованный крайне неблагоприятными для Руси внешними обстоятельствами, непосредственно отразился на дальнейшей участи древнерусских земель. Западная и Южная Русь со временем была интегрирована в центральноевропейские политические структуры в качестве зависимого от Польши региона, тогда как Восточная и Северная, сбросив иго потомков Батыя и объединившись вокруг Москвы, органически впитали многие черты золотоордынской политической системы.
История княжеских династий Украины не закончилась с гибелью Галицко-Волынской державы и наследников короля Даниила Романовича в середине XIV в. В небольших городках и замках продолжали удерживаться представители различных ветвей дома Рюриковичей. Вместе с тем Волынь, а приблизительно с 1360 г. и Подолия, Среднее Поднепровье и Подесенье, переходят под верховную власть литовского великокняжеского дома Гедиминовичей, представители которого занимают княжеские столы Киева и других, оправившихся к тому времени от монгольского разорения, городов.
В конце XIV в. возрождается Киевское княжество во главе с новой, ославянившейся и принявшей православие, династией Олельковичей (ветвь литовских Гедиминовичей). Однако в 1480-х годах Киевская земля с ее древней столицей подверглась страшному разорению ордами крымского хана Менгли-Гирея. Великое княжество Литовское (точнее, Литовская Русь, поскольку 9/10 его населения составляли православные славяне, предки украинцев и белоруссов) оказалось неспособным эффективно бороться с угрозой со стороны мусульманского Крыма, за которым стояла могущественная Османская империя. Поэтому оно еще более сблизилось с Польшей, с которой и ранее (для совместной борьбы с немецкими крестоносцами Тевтонского ордена) находилось в конфедеративных отношениях.
Крымские татары угрожали населению Польского королевства, включившего в свой состав Галицкую землю, и Великого княжества Литовского с зависимыми от него землями Южной Руси — Украины. Но поляки и литовцы мало чем могли помочь их населению, страдавшему от разбойничьих набегов татар. В первой половине XVI в. на украинских землях казачьи отряды уже играли заметную историческую роль, однако из их среды еще не выходили личности большого масштаба. Казаки же имели силу и мощь при условии, если их возглавляли люди образованные, имевшие авторитет как в их среде, так и у властей Польско-Литовского государства.
Одной из наиболее ярких таких личностей был князь Дмитрий Иванович Вишневецкий, воспетый в украинских народных думах под именем Байда. Представитель знатного рода, занимая высокий военно-административный пост, он стал легендарным организатором украинского казачества и стоял у истоков прославленной Запорожской Сечи. С конца XVI в. она служила надежным заслоном Украины и расположенных за ней московских, белорусских и польских земель от опустошительных татарско-турецких нашествий.
Жизнь Дмитрия Вишневецкого, родственного по духу итальянским кондотьерам эпохи Ренессанса, испанским конкистадорам, могла бы стать основой сюжета захватывающего приключенческого романа. Он был одинаково прост и свободен в общении как с польским королем, московским царем, так и с любым из украинских или донских казаков, с которыми делил все трудности и опасности воинских будней.
Род князей Вишневецких происходит скорее всего от полесской ветви древнерусской династии Рюриковичей, представителями которой были великие князья киевские и московские, в том числе и царь Иван Грозный.
С ним Д. Вишневецкий был не только лично знаком, но и состоял в отдаленном родстве. Существующая наряду с этим версия относительно происхождения князей Вишневецких от великокняжеского литовского дома Гедиминовичей представляется менее достоверной. Фамилию же свою они получили от их родового замка Вишневец на Волыни.
В XVI в. прославились многие представители древнего рода Вишневецких: Иван был старостой (правителем) Пропойским и Чечерским, Константин — старостой Житомирским, а Андрей — воеводой Брацлавским (наместником Подолии). Но наибольшую известность получил Дмитрий Иванович Вишневецкий.
Первые известия об успешных походах Д. Вишневецкого в пределы турецких владений относятся к 1548 г. Эти операции принесли молодому князю (в то время ему было не многим более 20 лет) широкую славу и любовь народа, видевшего в нем защитника. В 1550 г. он был назначен старостой двух важнейших городов-крепостей — Канева и Черкасс. Этим назначением Сигизмунд II Август, король польский и великий князь литовский, доверил молодому православному аристократу наиболее опасный, среднеднепровский, участок обороны Украины и всей обширной Польско-Литовской державы от татарских нападений.
Д. Вишневецкий энергично приступил к выполнению обязанностей старосты и, не имея достаточного количества регулярных воинов, стал сплачивать вокруг себя казаков, занимавшихся в Приднепровье различными промыслами — рыболовством, добычей и продажей соли, охотой и пр. Вскоре он стал их признанным и любимым лидером — атаманом Байдой. Таким образом, Д. Вишневецкий соединил в себе три самостоятельные роли: волынского князя, наместника польского короля и великого князя литовского в Среднем Поднепровье и казацкого атамана. Как староста каневский и черкасский он должен был подчиняться общегосударственной политике, но в роли казачьего атамана мог действовать, пусть и к неудовольствию государственных властей, на свой страх и риск.
Свободолюбивая натура Байды не мирилась со сковывающими его действия королевскими директивами. Существуют сведения о его конфликте с Сигизмундом, в результате которого князь-атаман в 1553 г. ушел с верными ему людьми в турецкие владения. Там, в Аккермане (современном Белгороде-Днестровском), а по некоторым данным — в Стамбуле, он провел несколько месяцев. Однако вскоре с королем произошло примирение. Сигизмунд пожаловал Дмитрию дополнительные привилегии и вернул под его управление Черкассы и Канев, после чего гордый и строптивый князь возвратился в Украину.
Очевидно, именно в это время у Д. Вишневецкого созрел масштабный i план создания укрепленного, постоянно действующего казачьего лагеря за Днепровскими порогами в районе главной переправы через реку. Вопрос о точной дате основания первой Запорожской Сечи легендарным Байдой окончательно не решен, но не исключено, что это произошло в 1552 г.
Идея создания постоянного казачьего лагеря ниже Днепровских порогов, где пересекались главные сухопутные и водные пути Северного Причерноморья, выдвигалась еще в начале XVI в. одним из предшественников Вишневецкого — Евстафием Дашкевичем. Однако она не получила практической поддержки польско-литовских властей.
Вишневецкий, вероятно, тоже предлагал такой же план королевской администрации, возможно, даже после создания казачьей базы ниже порогов. Но, судя по тому, что дальше князь-атаман действовал на свой страх и риск, его намерения не встретили в Кракове должного понимания. Сигизмунд-Август явно не желал обострять отношения с Крымским ханством и могущественным турецким султаном Сулейманом Великолепным.
Однако мысли Д. Вишневецкого относительно создания казачьего лагеря в стратегически важном месте неожиданно оказались созвучными намерениям царя Ивана IV (Ивана Грозного) распространить свою власть до Азовского и Черного морей. В 1552 г. этот царь завоевал Казанское ханство, а вскоре его войска овладели Астраханью. Из осколков Золотой Орды в качестве отдельного (зависимого от Турции) государства оставалось только Крымское ханство. Оно представляло угрозу как Польско-Литовскому, так и Московскому государствам, а прежде всего входившим в их состав (Москва тогда владела Подесеньем до Чернигова включительно) землям Украины. Иван Грозный мечтал завоевать и Крымское ханство.
Царь снарядил против крымских татар корпус русских ратников и проживавших в пределах Московского царства украинских (главным образом путивльских) казаков. Их задачей был захват опорных пунктов Северного Приазовья между нижними течениями Дона и Днепра для подготовки дальнейшего широкомасштабного наступления на крымского хана.
Вступив в контакт с командовавшим московскими силами дьяком Ржевским, Д. Вишневецкий в 1556 г. со своими каневско-черкасскими казаками двинулся вниз по Днепру и, заняв район порогов, развернул боевые действия против татар и турок в Нижнем Поднепровье. Крымский хан и турецкие военачальники не ожидали появления христианского военного лагеря у своих владений. Казакам удалось удержаться на острове в черте современного города Запорожье, известном под названием Малой Хортицы или острова Байды.
Укрепившись на Малой Хортице, у важнейшей переправы через Днепр, Д. Вишневецкий предпринимает смелые боевые рейды против татарских и турецких крепостей в низовьях Днепра и Южного Буга — Ислам-Кермена и Очакова, опустошая их окрестности и блокируя гарнизоны. О своих успехах в борьбе с татарами и турками он не замедлил известить короля Сигизмунда-Августа. Однако тот в вежливом, но уклончивом ответе на просьбу поддержать созданную Сечь («замок») людьми и боевыми средствами, фактически отказался помочь Байде.
Тогда Дмитрий, уже в качестве казачьего атамана и без согласования с польско-литовскими властями, продолжал укрепляться на каменном острове за порогами. Он заключил соглашение с донскими казаками и царем Иваном Грозным. Их общей целью стала организация совместного похода против Крымского ханства и турецких крепостей Северного Причерноморья в следующем году. Эти договоренности не составляли тайны для польского двора и отношения с королем были испорчены окончательно.
Чтобы сорвать планы союзников, ранней весной 1557 г. крымский хан Девлет-Гирей двинулся со всем своим войском на Дмитрия и почти месяц держал его Сечь в осаде, однако взять ее так и не смог. В мае Вишневецкий писал об этом Ивану Грозному, а в сентябре того же года, не получив обещанной помощи из Москвы, даже предлагал перейти со своими казаками на службу к царю. Более того, в октябре того же года князь-атаман отплыл в низовья Днепра и взял турецкую крепость Ислам-Кермен. Захваченные там пушки он отвез в основанную им Сечь на Малой Хортице и созданное им укрепление получило свою артиллерию.
Однако помощь из Москвы, как и ранее из Варшавы, все не приходила. Замыслы Ивана Грозного резко изменились. Вместо того, чтобы продолжать наступление на юг (в чем его мог поддержать весь христианский мир), он развернул свои силы против прибалтийского Ливонского ордена и вскоре ввязался в многолетнюю и губительную для Московского царства Ливонскую войну.
Прекрасно задуманный план, состоявший в том, чтобы двумя армиями с Днепра и Дона одновременно ударить по Крыму, был сорван. Вишневецкий остался один на один с Крымским ханством и стоявшей за ним Османской империей. Осенью 1558 г. Девлет-Гирей с турецкими пушками и янычарами, а также войсками молдавского князя (тоже зависимого от султана), вновь появился у порогов.
После упорного сопротивления, оставшиеся без провианта и боеприпасов казаки, не надеясь на чью-либо помощь, были вынуждены на ладьях («чайках») оставить остров и отступить вверх по Днепру к владениям Ивана Грозного. В то же время воевавший Сигизмунд-Август заключил против московского царя союз с крымским ханом, пообещав удерживать украинских казаков от нападений на его владения. Таким образом, Д. Вишневецкий, формально не выходя из подданства польско-литовской короны, фактически оказался на стороне ее врага — московского царя, поскольку вместе с ним воевал с союзником Сигизмунда-Августа — крымским ханом.
По приглашению Ивана Грозного и получив от него в качестве пожалования город Белёв с прилегающей волостью, Дмитрий в конце 1558 г. перешел на территорию Московского государства. Пользуясь тем, что российские войска были заняты в Прибалтике, крымская орда неожиданно для Ивана Грозного стремительно двинулась на Москву. Над столицей нависла угроза разорения. Однако казаки Вишневецкого к этому времени уже достигли Тулы. Благодаря мужеству ее защитников, в том числе отряда украинских казаков, хану не удалось овладеть городом и в конце 1558 г. он отошел в Крым.
Военные действия на зимний период были прекращены, однако мир не наступил и Д. Вишневецкий готовился к новому походу. В декабре 1558 г. в Москву прибыло посольство от черкесских племен Северного Кавказа с просьбой поддержать их в борьбе с Крымом. Иван Грозный, надеясь предотвратить возможное повторение нашествия татарской конницы вглубь своих территорий, согласился послать горцам помощь и назначил командующим сформированного для этой операции пятитысячного казацко-стрелецкого корпуса князя Вишневецкого. Весной 1559 г. Дмитрий на высокой воде прошел Днепровские пороги, восстановил свою Сечь у Хортицы и, оставив там небольшой отряд, соединился с донскими казаками.
В июле 1559 г. находившиеся под командованием Вишневецкого украинские и донские казаки при поддержке стрельцов осадили мощную турецкую крепость Азов в устье Дона. Однако овладеть этой твердыней без мощной осадной артиллерии и сильного флота было невозможно. К тому же на помощь осажденным подоспели ногайцы, а вскоре и вся черноморская эскадра турок. Казакам пришлось отступить, довольствуясь разорением пригородов Азова.
Однако вскоре казаки во главе с Байдой неожиданно атаковали с моря также принадлежавшую туркам Керчь, в то время, как на Таманском полуострове (явно по договоренности с Вишневецким) против султана вновь выступили черкесы. Вероятно, это был отвлекающий маневр. Турки и татары передислоцировали свои силы в Крым, а Байда с казаками и черкесами зимой 1559–1560 гг. снова осадил Азов.
У стен города развернулись ожесточенные бои. Казацко-черкесские войска то отступали, то вновь атаковывали город. Однако поддержка из Москвы не приходила, а корабли турецкой эскадры в июне 1560 г. снова бросили свои якоря в устье Дона. С прибытием турецкого флота надежды овладеть Азовом не оставалось. Не дождавшись прихода московских сил, князь-атаман вынужден был отступить. Он более не полагался на соглашение с царем, который увяз в бесперспективной Ливонской войне против соединенных войск едва ли не всей Центральной и Северной Европы.
Разочаровавшись в союзе с Иваном Грозным, уже начавшем практиковать казни своих прежних соратников, бояр и воевод, Дмитрий в 1561 г. отходит в Украину, где разбивает лагерь в урочище Монастырище над Днепром. В это время на должности старосты Канева и Черкасс находился его двоюродный (или троюродный) брат Михаил Александрович Вишневецкий, а во главе Киевского воеводства (охватывавшего все Среднее Поднепровье) стоял православный князь и меценат Константин Константинович Острожский. Именно благодаря их посредничеству Дмитрий достиг примирения с Сигизмундом-Августом.
Ценивший военный талант и личное мужество Д. Вишневецкого, король возвратил князю-атаману все его ранее конфискованные имения на Волыни. При этом с Байдой остались верные ему казаки, а также черкесский отряд, которые составляли его преданную, закаленную в боях дружину. Вместе с ней Дмитрий в том же 1561 г. (очевидно, пока примирение с польской властью достигнуто еще не было) вновь успешно воевал во владениях крымского хана и вблизи Очакова, вернувшись оттуда со славой и добычей. Не исключено, что верный ему отряд в это время оставался и за порогами у Хортицы. Облюбованный остров у переправы, очевидно, использовался им в качестве военной базы и в этой кампании.
Принимая Д. Вишневецкого опять к себе на службу, польский король мотивировал проявляемую благосклонность к нему тем, что князь находился в Московском государстве якобы не для чего иного, как разузнать «дела неприятеля» и «тем принести возможно большую пользу» Польско-Литовскому государству. По приглашению короля Дмитрий отправился в Краков, где его, как доблестного рыцаря, прославившегося в войнах с татарами и турками, радостно приветствовали горожане и милостиво принимал Сигизмунд-Август.
Почти десять лет беспрерывных походов и битв надломили здоровье героя. Он слег на несколько месяцев, однако его энергия и во время тяжелой болезни не утихала. Он, вникая в обстановку в Подунавье и на Балканах, знакомясь с политической ситуацией в Европе в целом, принялся разрабатывать новые планы борьбы с турками и татарами. На этот раз средоточием его интересов стала Молдавия.
Запорожец в разведке.
Находясь в Кракове, князь Д. Вишневецкий сближается с Альбрехтом Ласким, который владел крепостью Хотин на Днестре и мечтал подчинить Польше Молдавию, находившуюся в вассальной зависимости от Османской империи. Под влиянием Альбрехта Вишневецкий проникся идеей освобождения Молдавии от власти султана и овладения ее княжеским престолом.
Успеху дерзкого замысла должно было способствовать то обстоятельство, что в Молдавии в это время разгорелась ожесточенная борьба за власть между Яковом Василидом и боярином Томжей. Однако значительная часть молдовской знати, тяготясь турецким верховенством и не желая признавать ни одного из претендентов на престол, согласилась поддержать кандидатуру Вишневецкого, за которым стояло Польско-Литовское государство. Перспектива зависимости от Польши выглядела менее мрачной, чем турецкое господство.
В 1563 г. неугомонный князь во главе 4-тысячного войска перешел Днестр. Но на этот раз удача изменила прославленному воину. Дмитрий попал в плен и был выдан турецким властям, которые отправили его в Стамбул к султану Сулейману.
Желая наказать дерзкого князя-атамана за разорения турецких владений в Северном Причерноморье, султан, после допросов и пыток, в 1564 г. приказал сбросить Дмитрия с башни над заливом. Однако тот, падая, зацепился за крюк ребром, и еще, мучаясь от нестерпимой боли, поносил султана и магометанскую веру перед собравшимся у башни народом. Не стерпевшие таких злословий турки расстреляли его из луков.
Дмитрий Вишневецкий уже при жизни пользовался славой героя не только среди украинского народа, но и в высшем обществе Польско-Литовского и Московского государств. По словам польского писателя Несецкого, турки, в надежде перенять его мужество, якобы вынули у него, еще живого, сердце, порезали на мелкие кусочки и, разделив их между собой, съели. В сложенной в его честь украинской думе (народной исторической песне) князь воспет под именем казака Байды, который был так смел, что султан предложил ему в жены свою дочь с условием, чтобы он перешел в мусульманство. Однако Байда, преданный православной вере, с презрением отверг это предложение и резко высмеял самого «царя турецкого» и его религию. Взбешенный султан повелел своим «слугам молодецким» схватить отважного казака, связать, а затем подвесить его на крюк в Царьграде. Однако Байде хитростью удалось заполучить лук со стрелами и поразить султана. Песня эта хорошо известна и в наши дни.
Героически-романтический образ казака Байды — князя Дмитрия Вишневецкого — стоит у истоков запорожского казачества. Его полная приключений и напряженной борьбы жизнь является своеобразным прологом к славной истории Запорожской Сечи, вбиравшей в себя лучшие силы украинского народа. Князь-атаман служил примером последующим атаманам и гетманам Запорожья, таким как Петр Сагайдачный и Иван Сирко, в том, что во имя борьбы с общей для всех славянских народов угрозой можно идти на сотрудничество и необходимые компромиссы как с польским королем, так и с московским царем, не поступаясь при этом казацкой свободой, честью и православной верой.
Константин Острожский.
XVI столетие в истории Украины имело особое значение. Это было время завершения формирования украинского народа, который складывался, главным образом, из потомков жителей княжеств Южной и Юго-Западной Руси: Киевского, Черниговского, Новгород-Северского, Переяславского, Галицкого и Волынского.
На рубеже XV–XVI веков на территории лесостепной Украины, преимущественно в пределах Среднего Поднепровья, значительно ускоряется процесс этнической консолидации.
Именно на фоне процессов национальной консолидации и разворачивалась деятельность двух выдающихся представителей династии князей Острожских, отца — Константина Ивановича, и его сына — Константина-Василия Константиновича.
Род князей Острожских, как полагают, происходит от полесской ветви династии Рюриковичей. Константин Иванович Острожский (1460 или 1463–1530) — староста Подолии, гетман Великого княжества Литовского, выдающийся полководец, политический деятель и меценат, прославился прежде всего тем, что сумел добиться перелома в войне с крымскими татарами. Он стал применять новую, выработанную им тактику ведения боевых действий: нападал на врага уходящего, обремененного добычей и пленниками, потерявшего мобильность и маневренность.
Летописцы утверждают, что Константин Иванович одержал победы в 60 битвах. Наиболее выдающимися из них были сражения с татарами в 1512 году под Вишневцем на Волыни (сейчас — Тернопольская обл.) и в 1527 году под Ольшаницей на Киевщине. Натиск татар был остановлен и ранее опустошенные ими южные районы Подолии и Среднего Поднепровья вновь начали заселяться. Славу Острожскому принесла и победа над войсками великого князя Московского Василия III под Оршей в 1513 году.
В условиях усиливавшегося католического влияния на литовский великокняжеский двор, Константин Иванович — ревнитель христианской веры восточного обряда — возглавлял в стране православную «партию», оказывая материальное содействие и политическую поддержку развитию церковно-культурной жизни в Украине. Именно он ратовал за восстановление духовного величия Киево-Печерской лавры. Восторженные отзывы об Острожском-старшем оставили не только православные летописцы, но и польские авторы, усматривавшие его единственный недостаток в том, что он был «схизматиком» (православным).
Не менее отца, но уже не столько ратными подвигами, сколько меценатством и культурно-просветительской деятельностью, прославился его сын и наследник, Константин-Василий Константинович Острожский. Он был одним из наиболее влиятельных военно-политических деятелей Речи Посполитой (федеративного государства, образовавшегося в 1569 году в результате объединения Королевства Польского и Великого княжества Литовского). Более трех десятилетий, с 1576 года и до смерти, он стоял во главе Киевского воеводства.
На высоком посту киевского воеводы Константин-Василий противостоял татарским набегам, активно привлекая к обороне еще разрозненные и малоорганизованные казацкие отряды. Однако главной его заслугой была неустанная борьба за сохранение и развитие православной культуры на украинских землях в условиях давления, а затем и неприкрытых гонений со стороны католической церкви и возникшей на Брестском соборе 1596 года униатской иерархии.
Князь был разносторонне образованным человеком, владел несколькими языками и глубоко разбирался в основах православного, католического и протестантского богословия. Понимая значение образования, просвещения и книгопечатания он, перед лицом католического наступления, на собственные средства основал в Остроге «трехъязычную» греко-славяно-латинскую коллегию (которую называли также академией). Это было первое на восточнославянских землях учебное заведение европейского типа, которое опровергло утверждения иезуитов о невозможности на основах православия развивать высшее образование.
При Острожской школе собрался кружок высокообразованных православных разных национальностей. Выли среди них греки, уже успевшие получить высшее образование в университетах Западной Европы (Никифор Лукарис, впоследствии патриарх), но преобладали выходцы из украинско-белорусской среды. Наиболее значительными учеными среди них были богословы и филологи Герасим Смотрицкий и его сын Максим, более известный под своим монашеским именем Мелетий, церковные полемисты Иван Вишенский и Василий Красовский, писатель и ученый Демьян (Дамиан) Наливайко, старший брат Северина Наливай ко — сотника надворной хоругви князя Острожского, ставшего легендарным предводителем казацкого восстания 1595–1596 годов.
Острожская Библия. 1581. Титульная страница.
В круг друзей Константина-Василия Острожского входил и бежавший из Московского царства от зверств Ивана Грозного князь Андрей Курбский, отличавшийся начитанностью и острым умом. В 1575 году по просьбе Константина-Василия из Львова в Острог переехал вынужденный ранее покинуть свою страну московский первопечатник Иван Федоров (в Украине известный также как Федорович). Он был приглашен для работы в основанной (а, скорее, восстановленной) в 1571 году Константином-Василием типографии.
Опираясь на собравшихся вокруг него ученых и просветителей, князь задумал грандиозное дело — издание Библии на церковнославянском языке. В то время уже существовали переводы отдельных книг Старого и Нового Заветов, многие из которых восходили еще к первоучителям славянства Кириллу и Мефодию. Однако сохранялись эти переводы в единичных рукописных экземплярах в различных уголках православно-славянского мира, часто изобиловали допущенными переводчиками и переписчиками неточностями и явными ошибками, содержали разночтения, искажавшие толкование Священного Писания. При этом многие важные библейские тексты в славянском варианте не существовали вообще и их предстояло перевести с греческого с учетом уже имевшегося латинского перевода.
Князь энергично взялся за организацию издания Библии. На его личные средства были отправлены по разным городам люди, которые искали библейские греческие тексты и их славянские переводы. Оригиналы или копии везли в Острог, где они сверялись, редактировались и сводились в единый церковнославянский корпус книг, получивший название «Острожская Библия». Снабженная высокохудожественными гравюрами, она была издана в 1581 году.
Издание «Острожской Библии» в условиях усиливавшегося польско-католического давления и неутешительного состояния православия в целом (после разорения монголами княжеств Руси и гибели под ударами крестоносцев и турок Византии) было культурно-просветительским подвигом. Образованные славяне восточного обряда получали в руки настоящие библейские тексты на понятном им языке. По своему значению этот труд сопоставим с переводом и публикацией Библии на немецком языке, которые на полвека ранее осуществил Лютер.
Экземпляры изданной Библии начали быстро расходиться по украинско-белорусским землям Речи Посполитой, попадая в пределы Московского царства, а также к находившимся под властью турок болгарам и сербам. Этим изданием широко пользовались люди духовного звания и православные аристократы. Однако особую роль «Острожская Библия» играла в демократической среде православных братств, массово возникавших в городах Украины и Белоруссии во второй половине XVI века. Наиболее многочисленным и влиятельным считалось Львовское братство, а с начала XVII века — Киевское. Именно братства стали очагами православной образованности, имели школы и даже библиотеки.
Работа Острожской типографии не ограничивалась изданием только Библии, в ней печаталась разнообразная богослужебная и учебная литература. В 1587 году в Остроге издается первый полемический, направленный на защиту православной веры от нападок со стороны католичества, труд Герасима Смотрицкого «Ключ царства небесного», а в следующем году — «Книжица» Василия Сурожского того же идейного направления.
Особая роль принадлежит князю Константину Константиновичу в борьбе с насаждением унии на украинско-белорусских землях в конце XVI — начале XVII веков.
Брестская уния 1596 года готовилась втайне от православной общественности и ее принятие «князьями церкви» было для основной массы не только прихожан, но и рядовых священников и монахов полной неожиданностью. Уния внесла раскол в украинско-белорусское общество в наиболее ответственный момент его истории.
В то же время польские власти создавали условия для окатоличивания представителей высших слоев украинского общества, предоставляя шляхте латинского обряда права, которыми была обделена шляхта православная (быть избранными на высшие правительственные должности — воевод и каштелянов, — а значит, заседать в сенате и реально быть среди первых людей Речи Посполитой, влияя на ее политику).
В ситуации всестороннего давления на последователей византийского обряда князь Константин Острожский оказался среди самых стойких православных аристократов и государственных деятелей Речи Посполитой высшего ранга, которые выступили против унии (кроме него это были князья Збаражские, Друцкие-Соколинские, Корецкие и др.; интересно, что в неправославной среде уния также не везде нашла поддержку: против нее выступили некоторые государственные деятели из числа римо-католиков и протестантов).
Особенное негодование князя Константина вызвало тайное, без обсуждения православной общественностью, заключение Брестской унии. В широко распространенном письме он провозгласил инициаторов унии «волками в овечьей шкуре», предавшими свою паству, и призывал верующих к открытому противостоянию. Послав официальный протест королю Сигизмунду III (который его проигнорировал), Константин Острожский вступил в антикатолический союз с польскими протестантами, угрожая поднять вооруженное восстание. Под его влиянием оставшаяся верной православию шляхта (часть которой уже входила в круги формировавшегося казачества) собиралась на уездные (волостные) сеймы и высказывалась против унии. Ведущие монастыри, и прежде всего Киево-Печерская лавра, которую в то время возглавлял ярый ревнитель православия Никифор Тур, решительно отвергли унию и предали проклятию ее инициаторов.
Этими решительными действиями Константину Острожскому совместно с друзьями и сподвижниками (Никифором Туром, Иваном Вишенским, острожским шляхтичем Мартином Броневским, писавшим под псевдонимом Христофор Филалет и др.) удалось во многом сорвать планы приведения в состояние унии всего украинско-белорусского православия. В 90-х годах XVI века в Украине появляется целое направление религиозно-полемической литературы, достигшее своего расцвета в следующие десятилетия.
Однако на православных землях польско-литовского государства возможности противостоять униатству и католическому давлению были не у всех одинаковыми. В ближайшей к Польше Галиции и на большей части Волыни позиции католицизма к концу XVI века были уже весьма сильны и власть принадлежала католикам, в том числе из знатных западно-украинских родов. Но Среднее Поднепровье было затронуто польско-католическим влиянием еще относительно мало. Более того, пост киевского воеводы сохранял за собой приверженец православия Константин Острожский.
Это не позволяло сторонникам унии широко (как в Галиции или Литве) предпринимать в Киеве и округе насильственные действия против православных. Подчинению папе здесь решительно противились все сословия, в особенности само духовенство, казаки и горожане.
Стоит сказать и о меценатской деятельности князя Острожского в поддержку православной церкви. В Киеве благодаря его заботам и материальной помощи были восстановлены Кирилловский и Межигорский монастыри, нового расцвета достигла Киево-Печерская лавра, на Подоле были построены церкви Николы Доброго и Рождественско-Предтечинская. По преданию, он был патроном более 1000 православных церквей по всей Украине.
Меценатство, издательская деятельность и политическое заступничество Константина Константиновича, его неутомимая просветительская работа помогли украинскому православию выстоять и окрепнуть в годы католического давления и насаждения униатства.
Однако процесс окатоличивания и полонизации украинско-белорусской аристократии приобретал необратимый характер. В католицизм переходили некогда известнейшие православные княжеские дома. Более того, еще при жизни Константина-Василия его дети тоже перешли в католицизм, а единственный оставшийся верным православию сын Александр умер раньше отца.
В XVII веке на авансцену украинской истории выходят новые, сохранявшие верность православию, социально активные слои — горожане (мещане) и духовенство, главным образом самого Киева, а также становящееся грозной военной силой запорожское казачество.
Ситуация, сложившаяся на украинско-белорусских землях в результате принятия верхушкой церковной иерархии Брестской унии 1596 года, породила глубокие противоречия в настроениях верующих. Особенно это относилось к образованной части православных в пределах польско-литовского государства.
На стороне униатства были сила, власть и деньги. Но, может быть, главное заключалось в том, что православие, каким оно было в XVI веке у восточнославянских народов и на Балканах, едва ли не во всем (кроме разве что глубины мистического опыта отдельных иноков и иконописи) уступало католицизму. Здесь не было ни упорядоченной догматики, ни разработанной теологии, ни дополнявших и углублявших богословие философских систем, ни сколько-нибудь развитой литературной традиции, ни налаженной системы образования.
Большинство представителей духовенства, мирян Украины и Белоруссии категорически не желало принятия унии, подчинения папскому престолу. Однако им трудно было обоснованно и доказательно противопоставить схоластически отработанной догматике католицизма истины восточной церкви.
Православная патриотическая традиция не развивалась, по сути, с IX века, а тот всплеск духовной активности XIII–XIV веков, который условно называют «византийским гуманизмом», на культуру славянских народов заметного влияния не оказал. До начала XVII века внимание акцентировалось не на культуре разума и просвещения (которые все более утверждались в Западной Европе), а на глубине личных мистических переживаний, не нуждавшихся в их рационально-образном обосновании и представлении.
Поэтому душой не принимавшие унии образованные и чуткие в нравственном отношении приверженцы православия в XVI — начале XVII века осознавали, что теоретически они мало что могут противопоставить стройной архитектонике католицизма. Католическое насилие, как и униатское подчинение папскому престолу, вызывали у них протест. Но оспаривать аргументы, не имея своей равной по масштабу богословско-философской системы, было трудно.
Поэтому в развернувшейся полемике с униатством и католицизмом многие из наиболее талантливых, образованных и впечатлительных ее участников оказались в двойственном положении. Они стремились к примирению противоборствующих сил и в течение жизни примыкали, причем искренне, в соответствии с изменениями своих убеждений, к той или другой стороне. Наиболее ярким тому примером является выдающийся украинский филолог, писатель-полемист, просветитель и церковный деятель Максим Смотрицкий, более известный под своим монашеским именем Мелетий.
М. Смотрицкий родился по одним данным около 1572 года, а по другим — в 1578 году в православной шляхетской семье. Его отец, Герасим Смотрицкий, был высокообразованным человеком, владел, кроме книжного украинского и церковнославянского, также польским, древнегреческим языками, латынью. До 1576 года он занимал пост городского писаря при магистрате в Каменце-Подольском, а затем был приглашен известным меценатом и ревнителем православия, князем Константином-Василием Острожским в его резиденцию на Волынь.
Герасим Смотрицкий вскоре стал идейным лидером собравшегося вокруг князя Константина кружка православных культурных деятелей и в 1580 году возглавил Острожскую коллегию (академию). Уже в первые годы своего пребывания в Остроге он издал «Букварь» для братских школ Украины. Параллельно он возглавил работу по подготовке издания первой славянской Библии, которая печаталась в Острожской типографии покинувшим пределы Московского царства И. Федоровым (Федоровичем). Г. Смотрицкий написал к этому изданию стихотворный пролог, сделал большую часть переводов канонических текстов с греческого на церковнославянский, сверив их с латинским образцом, осуществил общую редакцию текста.
Издание «Острожской Библии» стало главным делом жизни Г. Смотрицкого. В обстановке усиливавшегося католического давления он не мог быть в стороне от острых религиозных споров своего времени. В 1587 году отец Мелетия опубликовал «Ключ Царства Небесного и нашей христианской духовной власти нерушимый узел» и «Календарь римский новый». В те же годы он написал еще много полемических и сатирических произведений, направленных против иезуитской пропаганды. Особенной критике в них подвергалось католическое учение о божественном происхождении папской власти.
Живая, творческая атмосфера кружка православных просветителей, обстановка в семье и обучение в Острожской коллегии определили духовный статус Максима Смотрицкого. Однако, как и для его отца, учителей, старших друзей, верных православию, тяжелым ударом для него стало принятие унии. Особенно удручали начавшиеся после этого захваты униатами при помощи польских солдат храмов и монастырей, погромы, чинимые в православных братских школах. Однако М. Смотрицкий прекрасно понимал, что избранная такими столпами православной ортодоксии как, скажем, И. Вишенский, позиция категорического неприятия всех шедших с Запада культурных и богословских веяний не может быть продуктивной. Закрыться от воздействия католического мира не представлялось возможным. Защищать православие и свою культурную традицию можно было, только освоив различные пласты западной культуры (в том числе и теологический). Поэтому выпускник Острожской коллегии для более глубокого ознакомления с основами католицизма в 1601 году поступает в Иезуитский коллегиум в Вильно. Полученная там подготовка была достаточной для продолжения всестороннего образования в авторитетнейших университетах Европы.
После недолгого пребывания в Бреслау (Вроцлаве), он в течение ряда лет слушает курсы лучших немецких профессоров в Лейпциге, Нюрнберге и Виттенберге (в котором столетием ранее Лютер зажег пламя Реформации). М. Смотрицкого интересует буквально все — от анатомии и астрономии до поэтики и богословия. К тридцати годам он становится энциклопедически образованным человеком. Получив фундаментальное гуманитарное образование, он добивается присуждения ему степени доктора медицины. В те же годы, глубоко проникшись поэтической культурой итальянского гуманизма, М. Смотрицкий переводит на польский язык стихи Петрарки.
Около 1608 года он возвращается в Вильно и становится одним из ведущих деятелей православного братства этого города. В том же году он издает остро полемический трактат «Антиграфы», в котором защищает основы восточной веры от нападок со стороны католиков и униатов. Искреннюю боль от унижений, которой подвергалась в те годы в Речи Посполитой православная церковь, выражает его поэтический «Тренос, или Плач» (1610). Со справедливыми укорами М. Смотрицкий обращается к перешедшим в униатство представителям духовенства и знатных домов. Особенно красноречиво он осуждает подписавшую Брестскую унию высшую церковную иерархию.
Решив полностью посвятить свою жизнь служению православной вере и духовному просвещению народа, М. Смотрицкий в 1616 году принимает монашество под именем Мелетия. В том же году, на уровне лучших западноевропейских образцов, он публикует в Вильно свою фундаментальную славянскую «Грамматику». Во многочисленных редакциях и переработках она почти на полтора столетия становится базовым учебником в школах Украины, Белоруссии и России (в частности, переиздается в Москве в 1648, 1721 и 1723 годах), а также Румынии, Болгарии и Сербии (где была в последний раз напечатана в 1755 году). Именно эта книга послужила основой «Грамматики русской» М. Ломоносова, изданной в 1755 году, и всех последующих восточнославянских грамматик.
В начале XVII века деятельность православных братств в Литве и Белоруссии, как и на западно-украинских землях, становилась все более затруднительной. Центром православной образованности оставался Киев с его Печерской лаврой и влиятельным братством. Польские власти, католики и униаты чувствовали себя здесь не столь прочно, тогда как решительную поддержку православным кругам оказывало запорожское казачество во главе с гетманом П. Сагайдачным.
С 1616 года в Киеве на Подоле начала работу братская школа, создателем и первым ректором которой стал Иов Борецкий. Этот выдающийся просветитель и церковный деятель пытался объединить лучшие православные силы и, среди прочих, пригласил преподавать в братской школе Мелетия Смотрицкого. После того, как И. Борецкий, развернувший активную работу по восстановлению Киевской православной митрополии, в 1618 году стал настоятелем киевского Михайловского Златоверхого монастыря, М. Смотрицкий принял руководство основанной им школой.
В 1620 году старания православного духовенства увенчались успехом. Киевская митрополия восстала из пепла. Возглавил ее И. Борецкий, а его друг и сподвижник иеромонах Мелетий был послан на епископскую кафедру в Полоцк. Там он публикует на польском языке несколько трактатов полемического характера, пытаясь найти путь к разумному компромиссу между христианами всех конфессий.
Преимущества западной образованности для Мелетия были очевидны, однако он считал, что это не дает папе римскому права духовной власти над православными. Не принимал Мелетий и католических догматов (нисхождения Святого Духа одновременно от Бога-Отца и Бога-Сына, первенства папства в христианской церкви, а тем более — светской власти римского первосвященника).
Восстановление православной иерархии на украинско-белорусских землях встретило ожесточенное сопротивление со стороны католиков и униатов. Польский король не решился предпринять против нее репрессивные меры, поскольку ему нужна была помощь украинского казачества в борьбе с Турцией. Однако во многих городах, особенно в Западной Украине и Белоруссии, где позиции униатов были прочнее, чем в Приднепровье, постоянно происходили антиправославные акции.
Конфессиональное противостояние с каждым годом усугублялось и в Полоцке, где постоянные козни против православия чинил униатский епископ города Иосафат Кунцевич. Но в 1623 году он был убит восставшиг ми прихожанами в Витебске.
Убийство Иосафата Кунцевича, соперника и непримиримого врага Мелетия, произвело на украинского ревнителя православия большое и тяжелое впечатление. Как чуткий и совестливый христианин он возлагал моральную ответственность за совершенное преступление и на себя, поскольку не сумел предотвратить кровавую развязку борьбы. В молитвенном смирении он оставляет епископскую кафедру Полоцка и отправляется в трехлетнее паломничество к святым местам и обителям Греции, Сирии и Палестины.
Но каково же было его разочарование от увиденного и услышанного там! Вместо высокой духовности и византийской учености Мелетий Смотрицкий столкнулся с массовым невежеством и упрямым догматизмом, закрытостью, подозрительностью ко всему новому и нетрадиционному. По сравнению с новаторством и динамизмом хорошо знакомого ему Запада, Восток производил впечатление ортодоксальной застойности.
Уровень греческого богословия, как и образованности в целом, оказался по сравнению с западной духовной культурой чрезвычайно низким. Под пеплом византийского православия тепло жизни более не ощущалось. Учиться у греков было нечему, и Мелетий решил для себя, что защищать родное и милое его сердцу православие в его теперешнем состоянии более нет смысла. Оно, как ему казалось, не может противопоставить католицизму (со всем богатством западноевропейской постренессансно-барокковой культуры) ничего действенно живого.
В душе и жизни Мелетия произошел тяжелый перелом. Вернувшись в Киев из путешествия на восток, он в 1627 году тайно, чтобы не спровоцировать разрыва отношений со своими старыми друзьями, переходит в униатство. Однако через год это становится общеизвестным и он, оказавшись чужим среди своих, переезжает на Волынь. Там Мелетий становится настоятелем униатского Дерманского монастыря, входя в роль своего среди чужих.
В последние годы жизни М. Смотрицкий публикует ряд пространных произведений, в которых отрекается от своих прежних антиуниатских выступлений и обосновывает выбор в пользу униатства плачевным состоянием мирового, в особенности греческого, православия, а также необходимостью единения всех христиан. Эти его труды, в частности, написанные в защиту униатства «Протест», «Апология» (1628) и «Параинезис» (1629) были решительно осуждены православными кругами Киева, где рядом с уже достигшим преклонного возраста Иовом Борецким видную роль начинал играть унаследовавший митрополичью кафедру Петр Могила.
Горечь от разочарования и разрыва с прежними друзьями и единомышленниками ускорила кончину М. Смотрицкого. Он умер в 17(27) декабря 1633 года.
Выдающаяся роль М. Смотрицкого в истории Украины и всех восточнославянских стран остается неоспоримой. Мелетий был одним из первых православных славян, глубоко изучивший западную культуру рубежа XVI–XVII веков и пытавшийся соединить ее достижения с основами православного вероучения.
В отечественной духовной традиции М. Смотрицкий был первым, кто широко и компетентно использовал идеи мыслителей средневековой Западной Европы (Фомы Аквинского, Бонавентуры) и эпохи Возрождения (прежде всего Николая Кузанского и Эразма Роттердамского). В его творчестве выразительно проступают черты утверждавшейся тогда в католических странах культуры барокко. При этом через всю его жизнь проходит стремление соединить родственные, но в то же время и глубоко различные, духовные основы восточно-христианской и западно-христианской культур. В этом он выступает предшественником не только Петра Могилы, но и идейного вдохновителя петровских преобразований в России Феофана Прокоповича, а далее — Григория Сковороды и Владимира Соловьева.
Усиление польского гнета и католической экспансии в конце XVI века стимулировало консолидацию украинского народа, но уже не столько под эгидой князей (нередко принимавших католицизм), сколько вокруг казачества и Запорожской Сечи.
Польские власти юридически признавали казачество как особое сословие. Но статус казаков официально имело мизерное количество лиц, внесенных в реестр тех, кто находился на пограничной службе Речи Посполитой. Эти казаки получили название реестровых.
Формирование реестрового казачества началось с универсала Сигизмунда II Августа (1572 год), по которому на государственную воинскую службу был принят отряд в составе 300 казаков. В 1578 году следующий король, Стефан Баторий, увеличил реестр до 500 человек. Они официально освобождались из-под власти землевладельцев и старост, имели свой войсковой суд и получали за службу жалованье. Для содержания арсенала, госпиталя с домом инвалидов и престарелых (впрочем, мало кто из казаков доживал до старости) им передан был городок Трахтемиров. Реестровому казацкому войску предоставлялись воинские регалии: малиновая хоругвь (знамя), армейская печать, бунчук, гетманская булава, бубны и трубы.
В одно время с консолидацией казачества усиливается активность украинского мещанства, шляхты и духовенства, боровшихся за сохранение традиционных прав. Православное культурно-просветительское движение в Украине в 70-х–90-х годах XVI века разворачивалось в виде организации городских братств. Их представители сознательно стремились сохранить свою религиозно-духовную идентичность.
Во второй половине XVI века казацкое и просветительское течения были еще слабо связаны между собой. Они развивались как бы в разных плоскостях, хотя случаи присоединения к казачеству выпускников Острожской школы хорошо известны. Среди них — легендарный предводитель казацкого восстания Северин Наливайко, брат православного ученого, преподававшего в Острожской академии Демьяна Наливайко.
Однако особая роль в сплочении ведущих сил украинского народа для борьбы за права и национальные интересы (прежде всего казаков, киевских мещан и сохранившей верность православию части образованного духовенства) принадлежит славному гетману Войска Запорожского Петру Конашевичу-Сагайдачному.
Петр Конашевич, более известный по данному ему запорожцами прозвищу Сагайдачный («сагайдак» на украинском языке значит «колчан») — одна из наиболее знаковых фигур староукраинской истории. Ему приходилось воевать на Черном море и у стен Москвы, вместе с поляками преграждать туркам путь в Европу и вопреки воле польского короля восстанавливать православную иерархию на украинско-белорусских землях. Но как истинный казак, он превыше всего ставил личную свободу, православную веру, воинское товарищество и запорожское братство. Эти качества воспеты в посвященных ему народных песнях, популярных и сегодня.
О молодых годах Сагайдачного известно мало. Родился он приблизительно в 1570-м около городка Самбор недалеко от Львова в православной шляхетской (дворянской) семье. Возможно, после львовской или какой-то другой братской школы он отправляется учиться на Волынь в Острожский славяно-греко-латинский коллегиум (академию), находившийся под патронатом князя и киевского воеводы Константина-Василия Острожского.
После окончания коллегиума молодой Петр Конашевич занимался в Киеве педагогической практикой. В частности, известно, что какое-то время он был учителем в доме городского судьи Яна Аксака. Однако мирный труд на ниве народного просвещения явно не соответствовал его энергичному и решительному характеру. Жестокая борьба с татарскими набегами, которую вели запорожские казаки и отряды старост приграничных городов-крепостей (Черкасс, Чигирина, Умани), не утихала. В то же время, в связи с провозглашением в 1596 году церковной Брестской унии, обстановка в Украине резко обострилась. Сохранявшая верность православию шляхта, вдохновленная призывами князя Константина Острожского, готова была с оружием в руках бороться за сохранение отеческой веры. Петр Конашевич не мог оставаться в стороне от этих эпохальных для Украины событий.
К этому времени школой рыцарского мужества для православной украинской молодежи всех сословий стала возникшая за днепровскими порогами (отсюда и ее название) Запорожская Сечь. У ее истоков в середине XVI века стоял прославленный князь-атаман Дмитрий Вишневецкий. Казаки на демократических основах создали православное воинское братство, которое некоторые исследователи склонны сопоставлять с западными рыцарскими орденами. Женщины на Сечь не допускались. Все основные вопросы решались выборным путем и на общем собрании казаков. Стать членом содружества мог человек любого звания и происхождения. Условиями приема были только верность православию и доказанное в бою мужество.
Сечевое казачество, защитившее Украину от татарско-турецких войск, находилось вне досягаемости польской администрации. Здесь собирались от родовитых православных шляхтичей до беглых холопов — все, кто, имея воинскую доблесть, не хотел мириться с насаждаемыми поляками порядками. Попадая на Сечь, все становились равными, а положение и продвижение по воинской службе определялось исключительно личными качествами человека.
Запорожское казачество еще со времен Байды-Вишневецкого прославилось смелыми походами на Крымское ханство и турецкие города-крепости Северного Причерноморья. С конца XVI века Запорожье становится также центром борьбы православного населения Украины против польско-католической экспансии. Отсюда на борьбу с королевскими войсками выступали отряды К. Косинского и С. Наливайко. Слава о Сечи достигала дворов Западной Европы, о чем, в частности, свидетельствует посольство к запорожским казакам в 1594 году германского императора. Целью возглавлявшего его Эриха Лясоты было заключение союза с запорожцами для совместной борьбы с могущественной Османской империей.
Примерно в 1600 году Петр Конашевич попадает на Запорожскую Сечь и очень скоро становится одним из признанных казацких лидеров. Ему было около 30 лет и, надо полагать, он уже имел достаточный боевой опыт, хотя где и с кем ему приходилось воевать в молодые годы, остается невыясненным. Он мог принимать участие и в борьбе с татарскими отрядами, продолжавшими тревожить пограничные украинские земли, и в упомянутых антипольских казацких выступлениях 90-х годов XVI века. Но подлинная слава пришла к нему именно на Сечи и в историю он вошел прежде всего как атаман, а затем и гетман Войска Запорожского.
В первые годы XVII века Петр Конашевич — один из организаторов и лидеров блестящих казацких походов в татарско-турецкие владения. В 1601 году запорожцы прорвались за Перекоп и опустошили Северный Крым. В следующем году они на своих легких и маневренных ладьях («чайках») совершили морской рейд в низовья Днестра и Дуная, нанося удары по турецким владениям у Аккермана (Белгорода-Днестровского) и Измаила. Далее последовал поход в подвластную турецкому султану Молдавию, а после него Сагайдачный на стороне польских войск во главе казачьего отряда принимал участие в войне в Прибалтике.
В этих нелегких походах Петр проявлял незаурядные мужество и военно-организационный талант. Его авторитет неизменно возрастал, и в 1605 году он был впервые избран гетманом Войска Запорожского. Тогда же запорожские казаки во главе с Сагайдачным совершили блестящий морской рейд в Черное море и взяли на болгарском побережье турецкий город-крепость Варну, а в следующем году нанесли болезненные для турок и татар удары по Очакову и Перекопу, опустошив прилегающие к ним районы.
Эти успехи принесли Сагайдачному общеевропейскую славу. Запорожские казаки, как и во времена Байды-Вишневецкого, переломили ход борьбы с турецко-татарскими силами в Северном Причерноморье в свою пользу. С того времени, вплоть до смерти прославленного гетмана, военная инициатива неизменно принадлежала запорожцам. В 1609 году запорожцы во главе с Сагайдачным на своих «чайках» снова вышли в Черное море и сожгли мощные турецкие города-крепости Измаил, Килию и Аккерман, освободив, как обычно, многих томившихся в плену христианских невольников.
Однако Петр Конашевич не смог воспользоваться плодами своих побед в полной мере. В эти годы, в связи с неурядицами и смутами в Московском царстве, многие запорожские, как и донские или терские казаки, искали себе добычи и славы в войсках самозванцев — Лжедмитрия I и Лжедмитрия II, выступали в союзе с предводителем повстанческих сил Болотниковым, казачьими атаманами типа «царевича Петра» или Заруцкого.
Участие в этих, по сути, грабительских операциях отвлекало значительную часть украинских казаков от закрепления достигнутого Сагайдачным успеха в Северном Причерноморье. Сам Сагайдачный в эти аферы не ввязывался. Более того, руководимые им действия против татар и турок объективно шли на пользу Московскому государству, поскольку обостряли отношения между Османской империей и Речью Посполитой. Однако каждый казак на свой страх и риск выбирал, где, за что и с кем воевать.
Польский король Сигизмунд III, стоявший за всеми этими авантюрами, хотел подчинить Московское царство и посадить на трон в Кремле своего сына королевича Владислава. Опасаясь войны с Турцией, он решительно выступал против действий запорожских казаков в Причерноморье. Однако его приказы и угрозы уже мало волновали казачество. Украинский народ в лице сечевого рыцарства (а запорожские казаки себя в официальных документах нередко называли именно «лыцарями» — рыцарями) сформировал собственные, вполне самостоятельные вооруженные силы.
В 1612 году Сагайдачный снова вторгся в Крымское ханство, разорил Козлов (Гизлеу, нынешняя Евпатория), затем, обогнув полуостров, нанес удар по принадлежавшей туркам Кафе (Феодосии). Однако в это время он получил известие о том, что татарская орда вторглась на земли Подолии. Запорожский гетман повернул свои войска на север, подстерег возвращавшихся с Украины татар и внезапно напал на них у Конских Вод. В результате победы запорожцы завладели имуществом, награбленным ханскими войсками, и освободили множество пленных.
Запорожские удары по турецким твердыням Причерноморья с новой силой возобновились после окончания Смутного времени в Московском государстве и притока с севера на Сечь новых масс казаков. Подлинным триумфом Войска Запорожского был морской поход 1614 года на южный берег Черного моря. Сагайдачному удалось взять один из крупнейших турецких портовых городов — Синоп, истребить местный гарнизон, освободить христианских невольников и с богатой добычей, почти без потерь вернуться в Украину.
За этим успехом в следующем году последовал дерзкий и не менее удачный налет 80 запорожских «чаек» на Стамбул. Казакам удалось стремительно сжечь две столичные пристани, а затем в сражении с турецкой эскадрой захватить несколько галер и обратить в бегство (а по некоторым данным даже пленить) турецкого военачальника.
Но Сагайдачный не останавливался на достигнутом и не давал врагам передышки. В 1616 году он возглавил морской поход на Кафу, где находился крупнейший в Северном Причерноморье невольничий рынок и в ожидании своей судьбы томились тысячи христианских невольников. Стремительно ворвавшись в гавань, казаки сожгли стоявший там турецкий флот и овладели крепостью. А освобожденные пленники разнесли славу о доблестном гетмане во все концы Восточной и Центральной Европы.
Последним из взятых запорожским отаманом турецких портов Причерноморья стал город Трапезунд (Трабзон) на южном побережье Черного моря. После его разорения казаками взбешенный султан приказал казнить великого визиря и многих своих военачальников. Завершающим аккордом в этой победоносной борьбе стал поход 1619 года под предводительством Сагайдачного против Крымского хана.
Главные силы запорожцев в течение 20 лет направлялись, как видим, на борьбу с Османской империей и Крымским ханством. Король Сигизмунд III часто был этим крайне недоволен, однако воспрепятствовать действиям казаков не мог. Но при всей самостоятельности запорожцев по отношению к польским властям, они официально не отказывались от подданства Речи Посполитой, и им приходилось считаться с интересами Кракова. Ведь для борьбы с турками казаки нуждались в налаженном поступлении продовольствия, оружия и боеприпасов из украинских городов, где были размещены королевские гарнизоны. Кроме того, в случае тотальной войны с Османской империей (которая вскоре и началась) остановить врага можно было лишь совместными польско-украинскими силами.
Поэтому Сагайдачный, как и командовавший польскими войсками в Украине коронный гетман Станислав Жолкевский, в случае поднимавшихся казацких восстаний стремился найти мирное решение и не доводить ситуацию до открытой войны с Речью Посполитой. Такой войной незамедлительно воспользовалась бы имевшая огромный военный потенциал Турция.
Один из компромиссов был достигнут при переговорах Сагайдачного и коронного гетмана в октябре 1617 года при их встрече в урочище Сухая Ольшанка около Белой Церкви. Поляки согласились расширить казацкий реестр, а в ответ на это запорожцы взяли обязательство самовольно не нападать на Крым и турецкие владения.
Более того, польские власти, нуждавшиеся в поддержке украинского казачества в продолжавшейся войне с Московским государством, вынуждены были пойти на существенные уступки в религиозном вопросе. Король в принципе дал согласие официально признать в пределах Польско-Литовского государства юридически упраздненную и замененную униатским духовенством Православную Церковь с ее иерархией и земельными владениями.
А вот отношения запорожцев с правительством царя Михаила Федоровича Романова складывались не лучшим образом. Кремлевская администрация, считая своим главным врагом Речь Посполитую, после изгнания поляков из Москвы вошла в дружеские отношения с турками и крымскими татарами, намереваясь привлечь их к войне с королем Сигизмундом III. Однако возобновление такой широкомасштабной операции ставило под удар полчищ султана прежде всего украинские земли. Поэтому запорожцы во главе с Сагайдачным в первые годы правления царя Михаила оказались в лагере его противников.
В таком сложном контексте международных отношений становятся понятными причины совместного похода польской армии под командованием королевича Владислава (ставшего впоследствии королем Речи Посполитой) и запорожских казаков во главе с Сагайдачным на Москву (1618 год). Королевич, двигаясь на российскую столицу кратчайшим путем от удерживаемого поляками Смоленска, явно поторопился. Подступив к стенам города, он оказался в окружении. Однако подоспевшему Сагайдачному (взявшему по пути Елец, Ливны и ряд других городов) удалось спасти польскую армию.
Этот эпизод имел далекоидущие последствия для развития украинско-польских отношений. Ярый католик Сигизмунд III, при всей его колонизаторской по отношению к Украине политике, испытывая чувство благодарности к Сагайдачному за спасение сына, официально утвердил его гетманское достоинство по отношению к украинскому казачеству (тем самым фактически признав его реальную власть над большей частью Приднепровской Украины). Соглашение с коронным гетманом Жолкевским в октябре 1619 года на реке Раставице у городка Паволочь еще более укрепило положение лидера запорожцев.
Однако несмотря на королевское обещание восстановить официально ликвидированную Брестской унией православную церковную иерархию, польское правительство не собиралось идти на реальные уступки украинцам в религиозном вопросе. Поэтому уже в начале 1620 года (после возвращения запорожцев из похода в Крым) противостояние обострилось настолько, что казачество, при поддержке киевского духовенства, готово было выйти из подданства Речи Посполитой и поступить на службу к царю Михаилу. Условия возможного перехода обсуждал в Москве посол Сагайдачного Петр Одинец.
В том же 1620 году, при решительной поддержке киевлян и непосредственном активном участии Сагайдачного, под охраной отрядов запорожцев, в Киеве в соответствии с церковными канонами было произведено восстановление православной митрополии. Ее возглавлил близкий к прославленному гетману выдающийся церковный и культурный деятель, полемист и просветитель Иов Борецкий.
Стоит также отметить личное участие гетмана в создании в Киеве на Подоле, при Братском Богоявленском монастыре коллегиума, ставшего основой для прославленной Киево-Могилянской академии — одного из первых православных высших учебных заведений европейского типа. Когда польские власти стали препятствовать работе этой школы, Сагайдачный в 1616 году лично и со всем Войском Запорожским записался в число «братчиков». Этим жестом он поставил новообразованный коллегиум под вооруженную защиту Сечи.
Проведенная вопреки королевской воле акция по восстановлению Киевской православной митрополии привела к резкому обострению отношений между Краковым и Запорожьем. Однако продолжалось оно недолго. Начиналась большая война между Османской империей и Речью Посполитой, ареной которой могли стать земли Украины.
В сентябре 1620 года турецкое войско нанесло тяжелое поражение польской армии (в составе которой были и украинские казаки, но без Сагайдачного) в Молдавии, на Цецорских полях. Здесь, в частности, героически погибли коронный гетман Жолкевский и многие другие воины Польско-Литовского государства, в том числе и Чигиринский подстароста Михаил Хмельницкий, а его сын Богдан (будущий гетман Украины) на три года попал в османский плен.
Поражение на Цецорских полях открывало врагам путь в Украину, и татары не замедлили воспользоваться этой возможностью. Уже в октябре 1620 года буджакская орда подвергла Подолию жестокому грабежу. Поэтому при всем обострении украинско-польских отношений обе стороны в интересах совместной обороны должны были искать примирения и объединения сил.
В сложившихся условиях польское правительство не могло позволить себе конфронтацию с Запорожьем, а сами казаки прекрасно осознавали масштаб нависшей над Украиной угрозы. В ноябре 1620 года в Варшаве был созван государственный сейм, на котором Сагайдачному удалось убедить польские власти смириться с возрождением Киевской митрополии. Король дал официальные обещания относительно скорейшего «успокоения греческой веры».
При известии о новом наступлении огромной турецкой армии, в июне 1621 года казацкая рада в урочище Сухая Дубрава, при участии православного духовенства и самого митрополита Иова Борецкого, принимает решение о немедленном выступлении запорожцев и всего украинского казачества на помощь польской армии, командующим которой был назначен новый коронный гетман Я. Ходкевич.
Объединенные славянские войска (30 тысяч польских солдат и 40 тысяч украинских казаков) в начале сентября 1621 года остановили более чем 150-тысячные (согласно другим данным, доходившие до 250 тысяч) турецкие полчища у крепости Хотин и в течение следующего месяца нанесли им ряд поражений. Противник вынужден был отступить на территорию Молдавии. Опасность турецкого завоевания Украины была устранена, но и потери союзников были внушительными.
В боях под Хотином Сагайдачный получил смертельные ранения. В тяжелом состоянии прославленного гетмана на возе, предоставленном королевичем Владиславом и в сопровождении его личного врача, привезли в Киев, где он, не вставая с постели, прожил еще несколько месяцев. От его имени, от всего украинского казачества, мещанства и православного духовенства в начале 1622 года в Варшаву на сейм отправилась делегация с требованием ликвидировать унию и полностью признать восстановленную полутора годами ранее Киевскую митрополию. Король был готов пойти на это, однако депутатами сейма, под влиянием католической иерархии, принятие соответствующего постановления было очередной раз заблокировано.
Силы уже немолодого гетмана были на исходе, и в апреле 1622 года он скончался. В своем завещании Петр Конашевич-Сагайдачный распределял личные средства на нужды киевской и львовской православных братских школ, ряда церквей и монастырей Украины. Его смерть была воспринята православной церковью и запорожским казачеством, киевлянами и всем украинским народом как горькая утрата. Поэт и ректор киевской братской школы Касиян Сакович сложил в честь почившего гетмана величественные и трогательные стихи, которые на похоронах поочередно декламировались двенадцатью студентами. Похоронили героя в Богоявленском соборе киевского Братского монастыря возле здания облагодетельствованной им братской школы.
Иван Матвеевич Борецкий, более известный под своим монашеским именем Иов, был одним из просветителей и церковных полемистов, отстаивавших права и свободу православной церкви после принятия большей частью ее высшей иерархии в 1596 г. Брестской унии. Главной его заслугой было восстановление Киевской православной митрополии, ставшей центром консолидации и подъема духовных сил на украинско-белорусских землях, которые в первой половине XVII в. входили в состав Польско-Литовского государства — Речи Посполитой.
Родился И. Борецкий в галицийском селе Бирче (теперь Львовской области) около 1570 г. или несколько ранее. О его родителях сведений не сохранилось, но, судя по всему, они были людьми достаточно просвещенными. Где получил образование И. Борецкий, неизвестно. Вероятно, судя по его глубоким познаниям в области западного богословия и философии, он учился в одной из католических коллегий или даже университетов. С юных лет И. Борецкий оказался в атмосфере ожесточенной борьбы, охватившей украинско-белорусские и, прежде всего, западноукраинские земли в связи с вопросом об унии православной церкви (в пределах Речи Посполитой) с католическим Римом. Вопрос этот поднимался задолго до Брестского собора 1596 г.
Высшая церковная иерархия Украины и Белоруссии склонялась к принятию власти Ватикана, что обеспечило бы ей более прочные позиции в Польско-Литовском государстве. К тому же прямое подчинение папскому престолу делало церковных иерархов независимыми от православных братств, набиравших во второй половине XVI в. силу в украинских городах и прежде всего во Львове.
Братства и рядовое духовенство, в особенности монашество, а также часть православной шляхты и даже некоторые аристократы, как, например, князь Константин-Василий Острожский, выступали против унии. Особенно яростно боролся с унией известный западноукраинский полемист и аскет Иван Вишенский, с которым в молодые годы И. Борецкий довольно тесно общался. Однако, разделяя убеждения своего старшего друга и духовного наставника, не принимая идею подчинения православной церкви папскому престолу, Борецкий в то же время не отрицал необходимости конструктивного диалога и открытого контакта с католиками для обогащения отечественной культуры достижениями западной цивилизации.
С момента открытия во Львове в 1586 г. православной братской школы И. Борецкий был привлечен к ее работе. Первый ректор этого учебного заведения, грек Арсений Еласонский, собрал известных ученых, преподавателей, которые, используя возможности типографии львовского братства, развернули широкую издательскую деятельность. Именно такое сочетание педагогической, богословско-литературной работы с книгопечатанием и является отличительной чертой киевского духовного центра, у истоков которого стоял И. Борецкий.
В 1604 г. И. Борецкий стал ректором Львовской братской школы, занимая антиуниатскую, но в целом толерантную по отношению к католицизму позицию. Однако после Брестского собора последовали массовые гонения и было ясно — развитие православной культуры на западноукраинских землях на данном этапе усложняется. Притеснения вынуждали преподавателей принимать унию, а то и переходить в католичество, либо уезжать на восток, прежде всего в Киев, где давление было менее сильным. В 1610 г. Борецкий переезжает в Киев, открывая, как священник, приходскую школу. Он быстро входит в круг образованных людей города, связанных с киевским братством, Киево-Печерской лаврой и увлекает их идеей открытия школы высшего типа, по примеру той, которой он руководил во Львове. Эта мысль встретила понимание.
Сразу же возникли основные вопросы — о кадровом обеспечении будущей школы и средствах на ее содержание. Сложнее было решить финансовый вопрос, поскольку к тому времени многие знатные фамилии Украины, в том числе и потомки прославленного мецената Константина-Василия Острожского, уже приняли католицизм.
Источником существования киевского братства были пожертвования в прежде всего мещан — ремесленников, торговцев, промысловиков, а также монастырей, духовенства, зажиточных казаков и верных православию мелкопоместных шляхтичей. Так, состоятельная православная дворянка Галшка Гулевичевна, жена киевского подчашего и мозырского маршалка Стефана Лозки, пожертвовала Киевской братской школе на Подоле свою усадьбу с земельным участком, а также средства на содержание учителей. Благодаря этому братская школа получила собственное помещение.
Первым ректором Киевской братской школы, открытой в 1616 г., стал И. Борецкий, к тому времени уже известный в православных кругах ученый и писатель-полемист. Рядом с ним были такие крупные деятели украинской культуры того времени, как сын бывшего ректора Острожской коллегии Герасима Смотрицкого — Мелетий Смотрицкий, автор известной церковнославянской грамматики, также поэт Кассиан Сакович. Оба они после И. Борецкого руководили организованной им школой: первый в 1619–1620, а второй в 1620–1624 гг.
Деятельность этих первых трех ректоров, прежде всего самого И. Борецкого, определила уровень Киевской братской школы как учебного заведения высшего типа и заложила основы дальнейшего ее подъема. В Киеве в те годы были сосредоточены лучшие культурные и научные силы всего восточнославянского мира — Елисей Плетенецкий, Захарий Копистенский, Тарасий Земка, Лаврентий Зизаний, Памво Беринда. Среди преподавателей преобладали монахи, но были и светские люди.
Иов Борецкий. Служебник. Киев, 1632. Василий Великий. Миниатюра.
В Киевской школе, как это было принято во всех православных братских школах, учились дети разных сословий.
Возглавляемая И. Борецким деятельность братской школы была тесно связана с культурно-просветительским кружком Киево-Печерской лавры, которым руководил высокообразованный архимандрит Елисей Плетенецкий. Именно ему удалось добиться от королевского правительства подтверждения ранее полученных этой обителью прав и привилегий. Е. Плетенецкий собрал богатейшую библиотеку. Ходатайствами этого архимандрита в 1615 г. в лавре была открыта типография, которую возглавил Памво Беринда — лингвист, писатель, переводчик и печатник, получивший почетный титул «архитипографа церкви Российския». Характерно, что первой книгой, которая вышла из типографии Киево-Печерской лавры в декабре 1616 г., было пособие для учеников братских школ — «Часослов».
Подъем образовательной и издательской деятельности в Киеве происходил на фоне обострения социально-церковной борьбы в Польско-Литовском государстве и международной обстановки в Восточной Европе. Поражением закончилась попытка поляков посадить на трон Московского царства сына короля Сигизмунда III королевича Владислава (будущего короля Владислава IV), но последний продолжал бороться за царский венец.
В 1618 г. польские войска подступили к Москве, но оказались в трудном положении. Королевич был спасен только благодаря энергичным действиям запорожского гетмана Петра Сагайдачного. После этого события популярность вождя украинских казаков, прославленного своими победами над татарами и турками, значительно усилилась. Зимой с 1617 на 1618 г. в Киеве были антиуниатские выступления горожан, поддержанные запорожскими казаками.
Эти и другие события заставили Сигизмунда III в 1618 г. выдать грамоту с гарантиями прав православных жителей Киева. Горожане несколько успокоились, однако сама по себе эта грамота мало что значила, поскольку официально православная церковь польскими властями оставалась непризнанной.
В 1618 г. И. Борецкий, передав руководство братской школой М. Смотрицкому, принял монашество и был избран игуменом ведущего в пределах Киева (лавра находилась за чертой города) Михайловского Златоверхого монастыря. Его жена также приняла постриг в одной из расположенных неподалеку от Михайловского монастыря женских обителей. Самые теплые отношения они сохраняли до последних дней своих.
Служебник Иова Борецкого. Фрагмент титульного листа.
Из Москвы через Киев на Ближний Восток возвращался Иерусалимский патриарх Феофан и этим случаем для восстановления Киевской православной митрополии грех было не воспользоваться.
В августе 1620 г. в Киево-Печерской лавре состоялось тайное совещание представителей православных общин и монастырей Польско-Литовского государства, где было решено просить патриарха высвятить И. Борецкого на православного митрополита Киевского. Прибывший в Киев Феофан сначала боялся пойти на такой решительный шаг из страха перед возможной местью со стороны поляков. Но П. Сагайдачный гарантировал патриарху безопасность силами казаков и тот решился на этот акт.
В сентябре 1620 г. патриарх Феофан, с разрешения вселенского патриарха, при участии еще двух высоких иерархов восточной церкви — митрополита Софийского Неофита и епископа Страгонского Авраамия, под охраной казаков в храме Братского монастыря рукоположил на митрополита Киевского и Галицкого Иова Борецкого. Поскольку старейший из сохранившихся в городе после монгольского нашествия киевский Софийский собор находился в руках униатов, местом пребывания митрополита стал расположенный неподалеку Михайловский Златоверхий монастырь.
Возрождение православной Киевской митрополии повысило значение Киева как центра всего украинско-белорусского православия. Именно в то время начала формироваться традиция величать Киев «Вторым Иерусалимом». Одним из первых так стал называть город в своих посланиях И. Борецкий.
Католики и униаты при всем их негодовании не смогли воспрепятствовать восстановлению православной Киевской митрополии. Папа обратился к королю с призывом наказать нового митрополита и епископов, но польские власти не решились предпринять каких-либо действий, зная, что тем самым спровоцируют выступление украинского казачества. А в поддержке Войска Запорожского король остро нуждался в предстоящей широкомасштабной войне с турками. Положение Сигизмунда III усугублялось еще и тем, что в большом сражении на Цецорских полях осенью 1620 г. польские войска потерпели поражение и теперь на карту было поставлено само существование Речи Посполитой.
В июне 1621 г. казаки на своем совете, который проходил с участием православного духовенства во главе с Иовом Борецким, приняли решение выступить на помощь польскому войску против огромной турецкой армии при условии официального признания Польско-Литовским государством восстановленной православной церкви. Сорокатысячное украинское войско во главе с гетманом П. Сагайдачным, соединившись с уступавшей ему численно польской армией, в тяжелых боях под Хотином в сентябре того же года остановило турецкое наступление. Однако эта победа стоила гетману Сагайдачному жизни. Возглавляемая И. Борецким Киевская митрополия осталась без влиятельного заступника и покровителя.
Турецкая угроза заставила польскую сторону пойти на компромисс. Сейм и польское правительство примирились с существованием восстановленной православной митрополии, хотя не признали ее официально. Не решил эту проблему и сейм, созванный в 1623 г. Его депутаты высказались за проведение совместного собора православными и униатами для преодоления существующих между ними расхождений. Однако противоречия между сторонами были столь принципиальны (догматика, независимость или подчинение папе римскому), что снять их было невозможно.
При таких условиях православные украинско-белорусских земель, а в особенности Киева, еще более сплотились вокруг возглавляемой И. Борецким митрополии, в которой видную роль играл и архимандрит Киево-Печерской лавры Е. Плетенецкий. Вместе они приложили немало усилий для консолидации в Киеве ведущих представителей православной культуры Украины, развития образования и противостояния католическо-униатскому наступлению. Важной в этой связи была публикация в 1621 г. иеромонахом Киево-Печерской лавры Захарием Копистенским (с 1624 г., после смерти Е. Плетенецкого, архимандрита) «Полинодий» (что означает «Возвращение на старый путь» всех, кто принял униатство). В другой своей «Книге о единой вере» он защищает православие от протестантизма, достаточно распространенного к тому времени в Польше, Литве и западных землях Украины и Беларуси. Все эти труды были созданы под влиянием духовного общения с И. Борецким. В течение 1620-х годов в Киеве создавалась и так называемая Густинская летопись — история Руси-Украины с древнейших времен. Ее наиболее вероятным автором считается тот же 3. Копистенский, однако трактовка отечественной истории характерна для всего круга православных просветителей Киева, лидером которых был митрополит Иов Борецкий.
В начале 1621 г. И. Борецкий созвал в Киеве поместный собор для обсуждения задач, стоявших перед митрополией. В решениях этого собора речь шла о необходимости усиления проповеднической деятельности, в частности направленной против униатско-католической пропаганды, печатании книг с обоснованием и защитой истин православия, об усилении братских школ и развитии прямых связей с христианскими центрами Востока, прежде всего Афоном.
В конце апреля того же года представители православного духовенства сделали достоянием гласности написанную И. Борецким «Протестацию и благочестивую юстификацию» — публицистически-историческое произведение, в котором обосновывалась законность и правомерность восстановления православной иерархии. Православные все более обретали уверенность в борьбе, и 1622 г. были зафиксированы новые вооруженные стычки киевлян против униатского духовенства.
В своей борьбе с притеснениями со стороны католиков и униатов православные силы Украины рассчитывали на помощь Московского государства. Между митрополитом Киевским и Кремлем были установлены регулярные контакты и переписка. В 1624 г. И. Борецкий, после того, как проблема легализации православной церкви в очередной раз не получила разрешения на сейме, по просьбе казаков поставил перед царским правительством вопрос о переходе Войска Запорожского в подданство Москвы. Но царское правительство не отважилось на этот шаг, считая себя не готовым для войны с Речью Посполитой. Весной 1630 г. И. Борецкий через своих послов снова поднимал вопрос о переходе сечевого войска под московский протекторат, однако эти переговоры реальных последствий также не имели.
И. Борецкий прекрасно понимал необходимость освоения достижений западной культуры и проведения глубоких преобразований в жизни православной церкви. Но существовала проблема: в какой форме осуществить адаптацию культурно-образовательных достижений Запада, не ущемляя при этом православие? Решение этой задачи связано с именем преемника скончавшегося 12 марта 1631 г. И. Борецкого, нового Киевского митрополита Петра Могилы.
Петр Могила относится к тем личностям, чьи имена символизируют обновление народа и приобретают общенациональное значение. У истоков прославленной далеко за пределами Украины Киево-Могилянской академии наряду с другими культурными деятелями XVII в. стоит и Петр Симеонович Могила. Огромную роль сыграл П. Могила и в обновлении православного богословия, остававшегося почти без изменений, в средневековом своем состоянии, в течение многих столетий.
Старшие современники П. Могилы, прежде всего Иов Борецкий и Мелетий Смотрицкий, осознали необходимость синтеза православной духовности с достижениями западной культуры. Но именно ему принадлежит честь первого и в целом удачного построения системы восточнохристианской теологии на рационально-логических основах. Он сумел использовать достижения католической теологии, ни в чем существенном не уступив ей.
Петр Могила родился 21 (30) декабря, за другими данными — 31 декабря (10 января 1597 г.) 1596 г. в аристократической валашско-молдавской православной семье Мовил. Значение этого слова не только созвучно, но и по смыслу соответствует украинскому «могила», что означает высокую надмогильную насыпь — курган. Его отец Симеон в 1601–1606 гг. был князем придунайской Валахии, а затем занимал престол Молдовского княжества. Он был в родстве со знатными польскими и украинскими княжескими династиями Потоцких, Вишневецких, Корецких и др. Будучи сторонником православия, материально поддерживал Львовское братство.
В то время Валахия и Молдавия были вассалами могущественной Османской империи. Турки не особенно притесняли православную церковь, однако ревностно следили за лояльностью по отношению к султану местных правителей. А те, в свою очередь, тяготились зависимостью от Стамбула и часто пытались заручиться поддержкой соседних стран, прежде всего Речи Посполитой, находившейся в начале XVII в. в апогее славы.
После гибели отца, в 1607 г. Петр с матерью вынужден был бежать в Польшу. Молодого княжича отдали на обучение во Львовскую братскую школу, которую некогда так щедро одаривал его отец. По окончании школы около 1612 г. Петр отправился продолжать образование в университетах Польши, Франции и др. Распространено в литературе мнение о его учебе в Сорбонне и о общем с Р. Декартом учителе.
По возвращении в Польско-Литовское государство, высокообразованный, энергичный и честолюбивый П. Могила становится офицером королевских войск и, несмотря на православное вероисповедание, оказывается под покровительством коронного гетмана С. Жолкевского. Он мечтает о воинской славе и участвует в жестоких сражениях с турками на Цецорских полях в 1620 г. (где погиб С. Жолкевский) и под Хотином в 1621 г. (где получил смертельные раны гетман запорожских казаков П. Сагайдачный). За проявленное мужество и ввиду выдающихся личных качеств, король Сигизмунд III даже намеревался поставить П. Могилу князем в Молдавии. Однако, несмотря на то, что турецкий натиск удалось сдержать, это княжество осталось под властью Османской империи.
Именно в боях под Хотином П. Могила сблизился с П. Сагайдачным и другими казачьими предводителями, вскоре тесные отношения сложились у него и с восстановленной православной иерархией Киевской митрополии во главе с Иовом Борецким. Начиная с 1622 г. П. Могила становится в Киеве частым гостем и приобретает в его окрестностях несколько поместий с явным намерением связать свою дальнейшую жизнь с этим древним центром православия.
В судьбе П. Могилы назревают решительные перемены. Он отходит от варшавского двора и увольняется со столь блестяще начатой военной службы. Более того, под влиянием И. Борецкого П. Могила неожиданно для своих друзей в тридцатилетием возрасте принимает монашество и уже в 1627 г. избирается архимандритом Киево-Печерской лавры — наиболее авторитетного во всех восточнославянских землях монастыря.
Своим быстрым избранием на столь высокий пост едва принявший постриг П. Могила во многом был обязан поддержке И. Борецкого, имевшего большое влияние на лаврскую братию, а также уважительному отношению к нему шляхты Киевского воеводства. В конце того же года кандидатуру П. Могилы утвердил и король Сигизмунд III.
С того времени П. Могила становится одной из ведущих фигур украинской церковной, политической и культурной жизни Украины. Он разворачивает широкую издательскую деятельность лаврской типографии и организовывает осуждение украинско-белорусским духовенством «Апологии» М. Смотрицкого за его попытку компромисса с католицизмом. Однако это не означало, что он подобно Ивану Вишенскому встал на позиции неприятия западной культуры. Как раз наоборот, в православной среде П. Могила выступал лидером тех, кто понимал необходимость обновления православия, однако без принципиальных уступок папскому престолу.
В 1631 г. стараниями П. Могилы при лавре, по образцу иезуитских коллегиумов, была создана православная школа. Сам архимандрит так определял задачи этой школы: «лишь бы молодежь в настоящей набожности, в обычаях добрых и в науках свободных научена была». П. Могила заранее побеспокоился об опытных преподавателях. Подобрав группу способных молодых людей, он на собственные средства отправил их на обучение за границу.
Ведущими учителями лаврской школы, которая уже в первый год своей работы имела более сотни учеников, были воспитанники Киевской братской школы — поэт и профессор риторики Софроний Почасский, магистр грамматики Ивашкевич, а также приглашенные в Киев известные Львовские ученые Сильвестр Косив, Исайя Трофимович-Козловский, Атанасий Кальнофойский и др. Важную роль для дальнейшего развития украинской культуры сыграло привлечение П. Могилой к научно-просветительской деятельности Иннокентия Гизеля, принявшего в лавре монашеский постриг.
На Пасху 1632 г. архимандриту от слушателей школы был преподнесен «Евхаристион, или признательность Петру Могиле», в котором говорилось, что школа «восемь наук освободительных» в себе имеет. Такие «корни умиления», как грамматика, «учит словам и языку», риторика — «словам и умелому произношению», диалектика — «умному в вещах познанию», арифметика — «счету», музыка — «пению», геометрия — «земли разделению», астрономия — «движению небесному», теология — «божественным вещам». Такая система образования в целом соответствовала учебным программам иезуитских коллегиумов, которые П. Могиле были хорошо известны.
Учреждение П. Могилой лаврской школы параллельно со школой братской (в Киеве на Подоле) отражало непростую ситуацию, которая сложилась в украинском православии после смерти в 1631 г. митрополита И. Борецкого. В последние годы его жизни обострились отношения между двумя лагерями в церкви: консервативным, принципиально не принимавшим никаких нововведений, и либеральным, понимавшим необходимость распространения образования европейского образца. При решительной поддержке ненавидевших унию казаков митрополитом был сперва избран непримиримый враг католицизма Исайя Копинский, не скрывавший своей промосковской ориентации. Но с таким избранием не могло примириться польское правительство.
Однако вместе с И. Копинским на руководство Киевской митрополией претендовал близкий к И. Борецкому, лояльный к властям Речи Посполитой и способный на компромиссные решения П. Могила, авторитет и влияние которого быстро возрастали. Его поддерживал и хорошо с ним знакомый с молодых лет королевич Владислав, сын умершего в апреле 1632 г. короля Сигизмунда III, относившийся к православию более толерантно, чем его отец.
Соперничество между двумя амбициозными церковными лидерами грозило перекинуться и на подчиненные им две школы (братскую и лаврскую). Чтобы не допустить этого, киевское братство обратилось к П. Могиле с предложением относительно объединения школ на базе братской, но с признанием архимандрита Печерского монастыря ее «пожизненным охранником и наставником». За объединение школ решительно выступал и И. Копинский, а также тогдашний гетман Запорожской Сечи Иван Петрижицкий. Последний в «Письме воинском» в марте 1632 г. просил об этом лаврского архимандрита, обещая со стороны запорожских казаков «твердо защищать» предполагавшуюся объединенную коллегию.
Идя навстречу киевским братчикам и запорожским казакам, П. Могила летом 1632 г. провел объединение лаврской и киево-подольской школ, получившее название Киево-Могилянской коллегии. Находилась коллегия в центре Подола, в то время наиболее густонаселенного района Киева, при Братском Богоявленском монастыре. Первым ее ректором был назначен И. Трофимович-Козловский, а префектом (заместителем ректора) — С. Косив. Ее интеллектуальный уровень и материальное обеспечение, как и количество учеников, по сравнению со школами, на базе которых коллегия образовалась, значительно возросли. При Братском монастыре были возведены учебные строения и сиротский дом.
В коллегии обучались 11 лет по трем уровням: низшему (4 года), среднему (3 года) и высшему (4 года). Основными теоретическими авторитетами, в соответствии с неосхоластической ориентацией учебных заведений католических стран того времени, были Аристотель и Фома Аквинский. Латынью ученики в совершенстве овладевали еще в начальных классах, поскольку далее образование велось на латинском языке.
Коллегия отвечала стандартам лучших католических академий Речи Посполитой (Краковской, Виленской, Познанской). Здесь изучались церковнославянский, латинский, греческий, польской языки и тогдашний книжный староукраинский, а также традиционные для западноевропейской образовательной системы «семь свободных наук», которые делились на «тривиум» (грамматика, поэтика и риторика) и «квадриум» (арифметика, геометрия, философия и музыка). В неофициальных документах высшие польские чиновники часто называли Киево-Могилянскую коллегию академией.
Но, в отличие от католических академий, эта коллегия не имела разрешения на преподавание теологии, что было необходимо для официального признания ее в качестве академии. Польская власть решительно, хотя и без особого успеха, препятствовала развитию православного богословия на украинско-белорусских землях. Но фактически богословие читалось в братской школе еще со времени ее учреждения И. Борецким. В рамках философских курсов богословские предметы преподавались и в созданной П. Могилой коллегии. Однако официальный запрет на преподавание теологических курсов формально преодолен не был.
Как и западные университеты, Киево-Могилянская коллегия выступала в роли основателя и куратора средних (братских) школ в других городах Украины. Так, в 1636 г. П. Могила (уже в качестве митрополита) благословил школу, созданную Кременецким братством, в 1638 — школу в Виннице, а в следующем году — в городке Гоще на Волыни. По его инициативе Славяно-греко-латинская академия была в 1640 г. основана в Молдавии — в ее тогдашней столице Яссах. Параллельно был качественно поднят уровень образования в церковноприходских школах, открытых почти при каждом храме. Благодаря этой кропотливой работе к середине XVII в., по свидетельствам иностранных путешественников, в Украине (в «стране казаков») практически все мужчины и большинство женщин были грамотными.
Но в 1632 г. между Исайей Копинским и Петром Могилой развернулась борьба за главенство в Киевской митрополии. Более осторожному и рассудительному, к тому же имевшему влиятельных друзей в Варшаве, молдавскому княжичу удалось в ней победить. Решающую роль сыграло то обстоятельство, что его поддержал патриарх Константинополя. И. Копинский подчинился решению вселенского первосвященника и, будучи монахом и строгим аскетом, перешел к Киево-Печерскую лавру. Спустя два года, после официального отказа от притязаний на митрополитскую кафедру, он возглавил высокочтимый Михайловский Златоверхий монастырь в центре Верхнего Киева.
Переход митрополии под управление П. Могилы означал поражение консервативных сил в украинской православной среде, лидером которых был И. Копинский. Победа досталась просвещенным, рационально мыслящим и либерально настроенным по отношению к западной культуре силам, сплотившимся в прежние годы в Киеве вокруг Е. Плетенецкого и И. Борецкого. К тому же кандидатуру П. Могилы на высший пост в украинско-белорусской церкви поддерживала уже соприкоснувшаяся с европейской образованностью православная шляхта Украины, большая часть киевлян и лично королевич Владислав, фактически выполнявший обязанности короля Польши в течение 1632 г. и до своего избрания сеймом на этот пост.
Укреплению позиций Киевской митрополии способствовало и то обстоятельство, что, пользуясь обычным для периода «межкоролевья» (после смерти старого короля и до избрания нового) временным ослаблением исполнительной власти в Речи Посполитой, царское правительство попыталось вернуть себе находившийся в руках поляков уже более двадцати лет Смоленск. Российские войска в сентябре 1632 г. осадили город, что заставило польский сейм, опасавшийся поддержки царя запорожским казачеством, внимательнее отнестись к требованиям православных.
Используя эти обстоятельства и свои личные связи, П. Могиле удалось добиться официального признания высшим законодательным органом Речи Посполитой (договоренность с Владиславом была достигнута многим ранее) Киевской митрополии во всей ее канонической полноте. Это была большая победа православных и лично митрополита.
Впервые после Брестской унии 1596 г., восстановленная в 1620 г. стараниями И. Борецкого, Е. Плетенецкого и П. Сагайдачного православная церковь украинско-белорусских земель получила недвусмысленный юридический статус. П. Могила, находившийся в Варшаве в качестве главы делегации киевлян по случаю коронации Владислава IV, смог добиться от него таких же прав для православной церкви, какими пользовались униаты. 1 ноября 1632 г. король подписал так называемые Пункты успокоения народа русского.
В результате усилий П. Могилы православные были юридически уравнены в правах с униатами и католиками. Для украинского духовенства, шляхты, мещанства и казачества, а также лично для митрополита это было большой победой. Новоизбранный король, вполне толерантный в религиозных вопросах, а также по личному опыту знавший силу и возможности запорожского казачества, искренне стремился к достижению в пределах Речи Посполитой религиозного и социального мира. Он хорошо понимал, в какой степени от этого зависит само существование многонационального и поликонфессионального Польско-Литовского государства.
Однако заправлявшая на сейме католическая знать, равно как и практически никем не контролируемая на местах шляхта, стремившаяся к сохранению своих привилегий, фактически блокировала проведение в жизнь королевских указов. Это вызывало в последующие годы неоднократные петиции и жалобы украинских казаков и мещан, которые даже Владислав, лично знакомый со многими православными лидерами Украины того времени (П. Сагайдачным, П. Могилой, Б. Хмельницким и др.), далеко не всегда мог удовлетворить их требования. В конечном счете это и привело к украинской национальной революции 1648 г., которая стала «началом конца» Речи Посполитой.
С приходом на митрополичью кафедру П. Могилы в истории украинско-белорусского православия и самого Киева началась новая пора. Этот сильный и осмотрительный лидер появился на культурном горизонте Украины в тот период, когда при поддержке Сигизмунда III и Владислава IV развернулись интенсивные поиски компромисса между униатами и православными. Их инициировал М. Смотрицкий, однако его пропапская позиция в последние годы жизни не могла найти понимания у православных. Против признания верховенства Рима решительно выступал и П. Могила. Однако это не мешало ему не хуже М. Смотрицкого понимать необходимость коренной реорганизации жизни восточной церкви, повышения в ней дисциплины и поднятия ее образовательного уровня и престижа.
Используя лояльное к себе отношение короля Владислава IV, опираясь на православное большинство киевлян, а также на запорожских казаков, П. Могила в качестве митрополита взялся за возвращение православным их древних святынь и развернул в Киеве широкие архитектурно-восстановительные работы. В 1633 г. он добился королевского указа, согласно которому униатский епископ был вынужден передать православным Софийский собор, вновь с этого момента ставший кафедральным храмом города. Тогда же при нем были восстановлены православный монастырь и резиденция митрополита. В соборе были проведены большие ремонтно-реставрационные работы, после которых эта древняя святыня вновь приобрела подобающий ей величественный вид.
Усилия П. Могилы способствовали росту значения влиятельного в древнерусское время Кирилловского монастыря. Тогда же православным были возвращены Выдубецкий и Пустыно-Никольский монастыри. Эти расположенные возле города обители, вместе с Киево-Печерской лаврой, вновь вернули себе былое величие и восстановили свое значение в качестве не только очагов иноческого благочестия, но и высокой книжной образованности. В скором времени весь их облик был преображен благодаря перестройке старых и возведения новых зданий в изысканно-лирическом национальном архитектурном стиле, получившем название «украинского барокко».
При этом П. Могила уделял большое внимание поискам, раскопкам и восстановлению древних святынь Киева. Прежде всего это относится к Десятинной церкви, стоявшей в руинах со времен Батыя. У фундамента этого храма им были найдены мраморные саркофаги с останками святого Владимира и его жены — византийской царевны Анны. Голова равноапостольного князя была перенесена в Успенский собор Киево-Печерской лавры. Расчистив территорию, которую ранее занимала Десятинная церковь, митрополит приблизительно в 1635 г. соорудил на ней небольшую часовню в честь святого Николая (которому некогда был посвящен один из приделов этого храма).
Неподалеку от Десятинной, на той же Старокиевской горе была восстановлена Трехсвятительская церковь. Капитальной перестройке подвергся храм Спаса на Берестове (где и поныне покоятся останки князя Юрия Долгорукого), получивший вид пятибашенной украинской церкви и расписанный в барокковом стиле. Благодаря усилиям П. Могилы все основные храмы и монастыри Киева древнерусского времени снова оказались в руках православных и были капитально отремонтированы и обновлены. В этом митрополиту помогали все православные киевляне, благодаря поддержке которых удавалось преодолевать сопротивление католического воеводы Киева Януша Тышкевича.
П. Могила уделял большое внимание разработке и оформлению православной догматики, опираясь на методы, использовавшиеся католической церковью в эпоху Контрреформации. Плодами этой кропотливой работы стали многочисленные полемические, направленные на защиту православия, и фундаментальные богословские сочинения митрополита, изданные типографией Киево-Печерской лавры. Среди них важнейшее значение имели «Евхаристион» (1632), «Анфология, сиреч молитвы и поучения душеполезная» (1636), «Литос…» (1644), «Краткий катехизис» (1645), а также опубликованный незадолго до смерти П. Могилы его новый «Евхаристион»(1646), или «Большой требник», в котором были упорядочены, согласованы и нормативно оформлены догматы и обряды православной церкви.
Тщательная разработка П. Могилой и его единомышленниками богослокских вопросов была обусловлена не только конфронтацией с униатами, но и неудовлетворительным освещением православной догматики стоявшими на консервативных, а то и вовсе ретроградских позициях тогдашними учеными греками.
В 1633 г. патриарх Константинопольский Кирилл Лукарис издал свое «Исповедание веры», где, полемизируя с католическими богословами, во многом сближался с отдельными положениями кальвинизма. Однако кальвинизм, проповедовавший предопределенность человеческой судьбы вплоть до загробного существования Божьей волей, своей фаталистической тональностью, — был для П. Могилы еще более неприемлем, чем католицизм. В 1638 г. кальвинистское «падение» патриаршей мысли было осуждено Константинопольским собором греческого духовенства, но и его формулировки удовлетворить П. Могилу не могли.
Поэтому на созванном в сентябре 1640 г. в Софийском храме поместном соборе митрополит стремился провести собственное понимание системы и содержания основных православных догматов, разработанных с использованием католического опыта, при решительном непринятии их кальвинистских трактовок.
После горячих дебатов, в ходе которых звучали и упреки в католических отклонениях от святоотческой традиции, собор в Киеве принял в основных моментах концептуальные позиции обновленного православного богословия П. Могилы. Представленный митрополитом «Катехизис», или «Православное исповедование веры», было решено отослать в Константинополь, и в марте 1643 г. его положения были утверждены патриархами Константинопольским, Александрийским, Антиохийским и Иерусалимским. Из Киева вышел догматический текст, в обновленном виде представлявший православную веру соответственно духовным и интеллектуальным запросам начала Нового времени.
П. Могила не только был сведущ во всех тонкостях католической философско-теологической традиции, но был хорошо знаком и с протестантским богословием. Кальвинизм он решительно не принимал, но к идеям других реформационных направлений относился толерантно. Он лично венчал свою родственницу Марию Могилянку с лидером литовских протестантов князем Радзивиллом. В его произведениях видим также лояльное отношение к иудейской вере. Полемика с иудаизмом, как и с католицизмом, в отличие от православных авторов предшествующих десятилетий, у него отходит от эмоционального пристрастия и приобретает форму корректной дискуссии.
Могилянское богословие подняло Киев на уровень виднейших теологических центров христианского мира, подтверждая его метафорическое определение в качестве «Второго Иерусалима». В городе под эгидой митрополита в 30–40-х годах XVII в. образовалась новая генерация европейски образованных, знающих древние и новые европейские языки, мыслителей, имеющих достаточно серьезную философскую подготовку.
Поэтому не удивительно, что фундаментальные труды П. Могилы, как непосредственно, так и через работы продолжавших его направление киевских ученых И. Гизеля, Д. Туптало (святого Димитрия Ростовского), С. Яворского и Ф. Прокоповича, составили основу богословского образования в Украине и всей Российской империи вплоть до середины XIX в. П. Могилой были задуманы еще две грандиозные работы: «Жития святых» (написанные уже Димитрием Туптало) и общее исправление славянского текста Острожской Библии (над чем работали ученые богословы до конца XVIII в.).
Благодаря неутомимой работе П. Могилы и его единомышленников Киев в второй четверти XVII в. превратился в настоящий центр европейской образованности и богословской культуры. На смену конфессионной нетерпимости предшествующих десятилетий, вызванной Брестской унией 1596 г., пришли идейная толерантность и стремление к культурно-духовному синтезу. Самому митрополиту была близка идея сближения Восточной и Западной церквей, даже их объединения на конфедеративных основах (при признании Киева церковным центром, равным Риму и Константинополю, как то в свое время предлагал М. Смотрицкий, и закрепления за его духовным главой звания патриарха). Но достичь такого примирения он ни в коем случае не хотел ценой уступок в принципиальных организационных, догматических и обрядовых вопросах.
По проблемам отношений между православием и католицизмом П. Могила в 1645–1646 гг. вел с папой римским обстоятельную переписку, однако все усилия по достижению приемлемого компромисса ни к чему не привели. Ватикан не собирался признавать православную церковь равной себе стороной и требовал ее подчинения через унию, что для митрополита Киевского и всех православных Украины было неприемлемо.
Умер П. Могила 31 декабря 1646 г. (10 января 1647 г.), завещав основанной им коллегии значительные средства и свою библиотеку. Киевским митрополитом вскоре был избран его многолетний соратник Сильвестр Косив (1647–1657), продолжавший церковно-образовательный курс П. Могилы, но уже в принципиально новых условиях вспыхнувшей в 1648 г. Освободительной войны под руководством Б. Хмельницкого.
Упорный и самоотверженный труд Иннокентия Гизеля на ниве православного просвещения при всех неблагоприятных внешних обстоятельствах — войнах и разорениях, которые переживала Украина в середине XVII в., приносил обильные плоды, недостаточно оцененные исследователями XIX и XX вв.
Значение научно-философской и педагогической деятельности его стало осознаваться лишь в последнюю четверть XX в., когда украинские ученые стали исследовать написанные латынью тексты его лекций по философии.
И. Гизель родился в Восточной Пруссии в семье кальвинистов около 1600 г., а юность провел в Вильно (Вильнюсе). Здесь были заложены основы его энциклопедической образованности. Но уже в молодые годы в его душе произошел глубокий религиозный перелом. И начале 1620-х гг. он порывает с кальвинизмом, бежит на Волынь и, приняв православие, возглавляет там одну из братских школ.
Разочаровавшись в холодном, жестком и фаталистическом учении Ж. Кальвина, молодой уроженец Пруссии принимает не католицизм, господствовавший в качестве государственной религии в Польско-Литовском государстве, в особенности в правление ревностного католика Сигизмунда III, не господствовавшее на Волыни униатство, а гонимое и находящееся после брестского собора 1596 г. на полулегальном положении православие.
Отрешение от мирской жизни при склонности к иноческой смиренности и занятиям философско-богословскими науками приводит И. Гизеля в Киево-Печерский монастырь. В лавре он принимает монашество и всецело посвящает себя занятиям в открытой ее архимандритом, затем митрополитом Киевским П. Могилой, библиотеке. Возможно, именно этот выдающийся церковно-культурный деятель непосредственно и пригласил И. Гизеля в готовившуюся к открытию школу высшего типа.
В 1632 г. произошло объединение Киевской братской и Лаврской школ и Киево-Могилянскую коллегию. Курс философии в нем читал Иосиф Копонович-Горбатский, преподававший также риторику (в 1642–1646 г. он был ректором этой коллегии). Он на латинском языке написал «Учебник могики» и «Оратор Могилянский». Именно ему И. Гизель и был обязан знакомством с основами философии.
П. Могила, заметив научно-философские способности И. Гизеля, направил его на Запад с целью усовершенствования образования. В течение нескольких лет И. Гизель пополнял свои знания в германских университета. По возвращению из-за границы он, вероятно, в 1642 г. был избран профессором философии и читал теоретические курсы.
Преподавание философии осуществлялось в Киево-Могилянской коллегии по образцу тогдашних католических университетов. Оно явно отставало от бурного развития западноевропейского естествознания XVII в., однако преподавание логики и риторики было на высоком уровне. Курсы делились на две части: «трактаты», то есть лекции, и диспуты, которые имели приподнятый характер и часто напоминали словесный театр.
И. Гизель, как и его преемники на кафедре философии, опирался на идейное наследие античных философов (Платона, Аристотеля, Плутарха, Цицерона, Луция, Сенеки), отцов церкви (Т. Ф. Климента Александрийского, Оригена, Василия Великого, Григория Нисского, Григория Назианзина, Августина Блаженного, а также тексты таинственного ранневизантийского богослова, писавшего от имени одного из учеников апостола Павла — Дионисия Ареопагита), мыслителей Средневековья (Фомы Аквинского, Бонавентуры, Пьера Абеляра, Дунса Скотта, Раймунда Луллия). Ему были известны и произведения мусульманских (Авиценна, Аверроэс) и иудейских (Моисей, Маймонид) мыслителей Средневековья, западных авторов эпохи Возрождения (Николай Кузанский, Эразм Роттердамский и Никколо Макиавелли).
Среди киевских ученых середины — второй половины XVII в. наблюдается тяготение к мыслителям, которые в своих учениях наряду с натурфилософскими вопросами большое внимание уделяли метафизическим проблемам, размышляли об общих основах бытия. В лице И. Гизеля и его ученика Л. Барановича в Киеве начинают формироваться собственные философские традиции.
В 1645 г. И. Гизель стал игуменом Братского монастыря и с 1646 г. — ректором Киево-Могилянской коллегии. Вместе с С. Косовым является ближайшим сподвижником П. Могилы в деле систематизации и концептуального оформления православного вероучения. И. Гизель на латинском языке пишет обстоятельный «Полный курс философии» (1645–1647). Однако наступало время трагических испытаний. В феврале 1647 г. скончался П. Могила, а через год избранный гетманом Войска Запорожского Б. Хмельницкий зажег пламя жестокой Освободительной войны, за несколько месяцев охватившей всю Украину.
На первом этапе война мало затронула Киев. Одержав блестящие победы над польскими войсками и заключив перемирие, Б. Хмельницкий в декабре 1648 г. триумфально вступил в этот древний город. Его жители во главе с новым митрополитом С. Косовым и находившимся в тот момент в Киеве патриархом Иерусалимским Паисием вышли встречать победителя к руинам Золотых ворот. Здесь под руководством своего ректора студенты Киево-Могилянской коллегии приветствовали гетмана «овациями и декламациями, как Моисея, спасителя и освободителя народа от польской неволи, добрым знаком названного Богданом — „от Бога данного“». Следующие два с половиной года в Киеве ничто не мешало развитию философской мысли и церковной жизни.
Вместе с тем уже немолодого И. Гизеля активная учебно-организационная и лекторская работа стала утомлять и он хотел в монашеском умиротворении сосредоточиться на литературно-научной деятельности. В 1650 г., передав ректорство коллегиума и, соответственно, игуменство Братского монастыря своему единомышленнику и младшему другу, тридцати пятилетнему профессору поэтики и риторики Лазарю Барановичу, И. Гизель становится игуменом киевских Кирилловского, а с 1652 г. — Николаевского монастырей.
Однако пожар кровавой войны вскоре охватил и Киев. В июне 1651 г. Б. Хмельницкого предал его бывший союзник — крымский хан. Войска гетмана потерпели тяжелое поражение под Берестечком, а через месяц армия литовского гетмана Я. Радзивилла, сломив сопротивление казаков киевского полка, вступила в полупустой город и подвергла его вместе с близлежащими монастырями (в том числе и Кирилловским, находившимся на пути движения войск литовского гетмана к городу) полному разграблению.
Но пребывание в Киеве армии Я. Радзивилла было непродолжительным и вскоре казацкие силы вновь заняли город.
О. Тарасевич. Освящение Успенского собора Киево-Печерской лавры.(Из книги «Патерик Печерский», издание Киево-Печерской лавры).
Заботы по восстановлению коллегиума взял на себя Л. Баранович. Но и И. Гизель, став игуменом Пустыно-Никольского монастыря, оказывается вовлеченным в политическую жизнь страны.
По условиям Переяславского мира, Киев со всей освобожденной к тому времени от польской власти Украиной переходил под протекторат Московского царства. Сохраняя городское самоуправление и привилегии согласно принадлежавшему ему с XV в. магдебургскому праву, Киев оказывался под двойной юрисдикцией гетмана и царского воеводы. Для защиты города от польско-литовских войск вводился московский гарнизон. В результате таких перемен между местными жителями и царским воеводой стали возникать недоразумения. Необходимо было отрегулировать отношения с царской властью и добиться подтверждения прежних прав и привилегий для города и его монастырей.
В июле 1654 г. И. Гизель оказывается в царской ставке под Смоленском. В качестве игумена Пустыно-Никольского монастыря он возглавляет посольство от духовенства, монастырей Киева и его окрестностей. Миссия И. Гизеля оказалась успешной. Алексей Михайлович подтвердил все права и привилегии православных монастырей и храмов. Специальной грамотой он запретил царскому воеводе в Киеве вмешиваться в дела духовенства, о чем извещал и Б. Хмельницкого.
В 1656 г. пользовавшийся всеобщим уважением И. Гизель был избран архимандритом Киево-Печерской лавры. Во главе этого монастыря он оставался до своей смерти без малого три десятилетия. Здесь, в собиравшейся многие десятилетия, в том числе и им самим, богатой библиотеке он находил достаточно материалов для своей творческой и комментаторской деятельности. Под его редакцией дважды, в 1661 и 1678 г., переиздавался восходящий ко временам Киевской Руси «Киево-Печерский патерик».
Продолжалась и его философская деятельность, имевшая уже не столько системно-дидактическое, сколько творческо-мировоззренческое содержание. Его итоговым философско-теологическим произведением стал изданный в Лаврской типографии в 1669 г. труд «Мир с Богом человеку». При этом И. Гизель разделял концепцию Н. Коперника относительно центрального положения во Вселенной Солнца, вокруг которого вместе с другими планетами вращается и Земля. Он также различал теологическое постижение Бога через Священное Писание, веру, с одной стороны, и научно-философское познание природы, с другой. Значительное внимание уделял он и вопросам морали, особенно в своих поздних, лаврского периода, трудах.
В те же годы игумен киевского Михайловского монастыря Феодосий Сафонович, опираясь на обширные летописные материалы и польские хроники, написал обстоятельный труд по отечественной истории, которая была дополнена, отредактирована и издана И. Гизелем под названием «Синопсис» («Киевский синопсис») в Лаврской типографии в 1674 г. Существует предположение, что печерский архимандрит является не только редактором, но и автором этого труда. В силу причастности к его написанию двух, если не более авторов, этот «Синопсис» имеет довольно компилятивный характер, но за недостатком работ по отечественной истории он до середины XIX в. выдержал 25 переизданий, последнее — в 1861 г.
Возглавляя в течение столь продолжительного времени Киево-Печерскую лавру и непосредственно руководя деятельностью ее типографии, И. Гизель способствовал публикации многих выдающихся произведений своих единомышленников и сподвижников. Здесь были опубликованы труды Л. Барановича «Меч духовный» (1666) и «Трубы словес проповедных» (1674), сборник проповедей Антония Радивиловского «Огородок Марии Богородицы» (1676) и многие другие духовные произведения.
Несмотря на преклонный возраст, архимандрит не оставался в стороне от политических событий своего времени. В 1654 г. при встрече у стен Смоленска И. Гизеля с царем Алексеем Михайловичем между ними установились теплые отношения. Киевский философ пользовался большим почетом у московского самодержца, который неоднократно приглашал его в Москву на высшие церковные должности. И. Гизель неизменно отказывался от этих предложений, ссылаясь на болезни и преклонный возраст.
Однако его отношения с российскими властями не всегда были безоблачными. В Москве с 1660-х годов вынашивался план переподчинения Киевской митрополии и Киево-Печерской лавры из константинопольской духовной юрисдикции в московскую (что и было осуществлено в 1686 г.). Однако украинское духовенство, в том числе и И. Гизель, категорически возражали против этого, поскольку зависимость от Константинополя была в сущности фиктивной и сводилась не более чем к знакам уважения и необременительным подаркам греческому патриарху. А вот патриарх Московский, а также царские чиновники могли реально вмешиваться в дела духовенства.
При очередном обострении споров вокруг вопроса о подчинении киевских монастырей И. Гизель вместе с игуменом Братского монастыря Мефодием, заявили, что закроют ворота своих обителей и по собственной воли не подчинятся присланному из Москвы митрополиту. Так при всей своей внешней мягкости, обходительности и деликатности, архимандрит Киево-Печерского монастыря был категоричен в принципиальных вопросах.
И. Гизель входил в славную плеяду украинских церковных деятелей XVII в. и занимал среди них особое место. Просветитель и философ, он также отличался организационными и дипломатическими способностями, хотя предпочитал труд духовного писателя и комментатора книг. С него можно начинать отсчет нового этапа развития православно-славянской, философско-богословской мысли, продолжавшийся в Украине до расцвета в творчестве Г. Сковороды.
Человек-легенда — вот наиболее точная характеристика единственного в истории Украины общенационального лидера, за которым поднялся весь народ.
Жизненный путь Богдана Хмельницкого, тесно переплетенный с судьбами многих тысяч украинцев, — это путь блестящих побед и горьких поражений, глубоких раздумий, личных потерь и обретений.
Отец Богдана, Михаил Хмельницкий, был православным шляхтичем из Галиции. С юных лет он служил у Яна Даниловича, и когда в 1590 году тот был назначен старостой Корсуня и Чигирина, переехал с ним в Поднепровье, заняв пост подстаросты Чигирина. Поскольку Я. Данилович в основном жил в Корсуне и Польше, возвышавшийся на гранитной горе неприступный Чигиринский замок всецело был в ведении М. Хмельницкого. В соответствии с должностью он получил во владение богатый хутор Суботов, расположенный в восьми километрах от Чигирина, который за три десятка лет хозяйствования превратил в богатую укрепленную усадьбу.
Чигирин был последним городом-крепостью на юго-восточных рубежах Речи Посполитой. За ним начиналось Дикое поле — причерноморские степи, через которые пролегли пути на Запорожскую Сечь и в Крым. Чигирин снабжал оружием и боеприпасами запорожских казаков, от которых Чигиринский гарнизон первым узнавал о приближении к Украине татарских орд.
М. Хмельницкий женился на молодой местной казачке. 27 декабря 1595 года, в день святого Теодора (в народе называемого Богданом) у них родился сын Богдан. По обычаям того времени мальчику дали второе имя — Зиновий. Его детство прошло среди детей крестьян и рядового казачества украинского порубежья, где война была атрибутом повседневного быта. В Чигирине Богдан получил начальное образование. Для дальнейшего обучения его отдали в латиноязычный иезуитский коллегиум во Львове, основанный коронным гетманом Станиславом Жолкевским в 1608 году. Проучившись там несколько лет, Богдан Хмельницкий освоил польский и латинский языки, прошел классы грамматики, поэтики и риторики, получив обычное для шляхетских детей образование, вполне достаточное для дальнейшей служебной карьеры. Глубокие познания в латыни позволили ему в дальнейшем свободно вести переговоры с послами ведущих европейских государств. Однако иезуиты, слывшие тонкими воспитателями юношества, не смогли духовно пленить юного Богдана. Всю свою жизнь он оставался их непримиримым врагом и в годы гетманства требовал от польских властей ликвидации иезуитских коллегиумов в казацкой Украине, мотивируя это тем, что от иезуитов «начинаются распри в религии и нарушается мир».
К началу 20-х годов XVII ст. юноша возвратился в отцовский дом. К этому времени Суботов превратился в процветающее поместье с окружавшим его селом. Неподалеку от него на землях Хмельницких возникло еще одно поселение — Новоселица. Пограничная служба для жителей этих мест была повседневным занятием и с оружием они не расставались. Здесь Богдан получил хорошую воинскую закалку.
Когда в 1620 году началась польско-турецкая война, он с отцом и Чигиринскими казаками присоединился к армии С. Жолкевского. В октябре польская армия потерпела поражение на Цецорских полях. Михаил Хмельницкий пал в сражении, а Богдан попал в плен к туркам. Несколько лет он провел в Стамбуле при одном из командующих турецким флотом и выучил за это время турецкий язык. Судя по всему, турки обращались с ним сносно. В это время Богдан хорошо изучил их образ жизни, состояние турецкой армии и даже завел знакомства (например, с Бектеш-агой, будущим советником султана), которые в дальнейшем умело использовал в переговорах с османским двором. По одним источникам, из плена его выкупила мать, по другим — запорожцы обменяли его на турецких пленников, «с благодарностью вспоминая его отца».
Вернувшись домой, Б. Хмельницкий сближается с запорожскими казаками, отказавшись от государственной службы, на которой как сын павшего в бою подстаросты Чигиринского и благодаря выдающимся личным качествам мог весьма преуспеть.
Отдельные источники донесли до нас сведения об участии Хмельницкого в составе казацкого войска в боях с татарами и турками (в частности, о взятии им в 1629 году в плен двух князей из рода Кантемиров) и в Смоленской войне 1633–1634 годов. За проявленную доблесть король Владислав IV наградил его золотой саблей.
С середины 30-х годов Богдан Хмельницкий занимал пост писаря (главы канцелярии) Войска Запорожского и участвовал в разработке официальных документов, в том числе посланий сечевого казачества королю и сейму.
Весной 1637 года вспыхнуло восстание под предводительством П. Бута (Павлюка). К концу года оно было подавлено, но весной 1638-го, возглавленное Я. Остряницей (Острянином) и Д. Гуней, разгорелось с новой силой. Усилиями коронного гетмана С. Потоцкого полякам и на этот раз удалось одержать победу. По Украине развернулись репрессии, тысячи казаков, не внесенных в реестр (который сокращался до шести тысяч), объявлялись крепостными. Но это, не решив ни одной острой проблемы, лишь загнало их вглубь. Новый взрыв народного негодования был неизбежен. С осени 1637 года Чигирин стал центром повстанческого движения.
Жестокое подавление восстания 1638 года укрепило польское господство в Украине на десятилетие, называемое в польской историографии «золотым покоем». Чтобы не допустить запорожцев в подвластные полякам земли Украины выше Порогов, в районе современного Днепропетровска была построена крепость Кодак. Осматривая ее в 1639 году, коронный гетман Конецпольский не без злорадства поинтересовался у присутствовавшего там Хмельницкого, как он находит ее расположение и укрепления, на что тот коротко ответил латинской поговоркой: «Созданное руками, руками и уничтожается». Осенью 1648 года казаки овладели этой крепостью.
Назначенный в Украину для окончательного ее усмирения коронный гетман Конецпольский относился к казацкой старшине и лично Богдану Хмельницкому с нескрываемой враждебностью. По словам одного из польских хронистов, перед смертью он высказывал сожаление, что Хмельницкий еще жив и может причинить Речи Посполитой много зла, «ибо никогда еще среди казаков не было человека таких способностей и ума», и даже советовал своему сыну, наследовавшему его посты в Украине, «найти против Хмельницкого какое-нибудь обвинение и изжить со света».
В 1640 году запорожские и донские казаки во главе с Д. Гуней выступили в поход против турков. В этом походе участвовал и Б. Хмельницкий. В то время он уже настолько выделялся среди казацкой старшины, что им заинтересовалось французское правительство, пытаясь привлечь на службу. Внимание правившего тогда во Франции кардинала Мазарини на будущего гетмана обратил французский посол в Варшаве граф де Брежи, называя Хмельницкого полковником и характеризуя его как способного полководца, пользующегося уважением при польском дворе, а после личных переговоров с ним сообщал, что это «человек образованный, умный, сильный в латинском языке».
В марте 1645 года Богдан Хмельницкий со старшинами Иваном Сирко (будущим атаманом запорожцев) и Солтенко морем через Гданьск отправились во Францию. Хмельницкий лично вел переговоры с высшим французским командованием, предлагая набрать из казаков 1800 человек пехоты и 800 всадников. По заключенному соглашению запорожский отряд в 2500 человек под командованием И. Сирко осенью того же года прибыл во французский порт Кале и вскоре, действуя как самостоятельное подразделение, отличился при взятии города-крепости Дюнкерк. Десять лет спустя, встретившись с французским послом, Хмельницкий с теплотой отзывался о Франции, и особенно о ее прославленном полководце, герое Тридцатилетней войны принце Конде.
Но если Тридцатилетняя война подходила к концу, то против Османской империи намечалась новая коалиция, в состав которой должны были войти Испания, Венеция и Австрия. Дипломаты этих стран при содействии папы римского стремились привлечь на свою сторону Речь Посполитую и Запорожскую Сечь, но действовали тайно, опасаясь негативной реакции польского сейма.
В апреле 1646 года по приглашению короля в Варшаву прибыла представительная делегация украинского казачества. На тайном совещании стороны договорились, что запорожцы на 60 кораблях выступят в поход на Черное море. На подготовку им было передано 6 тысяч талеров. Тогда же Владислав IV пообещал расширить казацкий реестр до 12 тысяч. Гетманом предстоящего морского похода король назначил Б. Хмельницкого и вскоре через канцлера Оссолинского, посетившего Запорожскую Сечь, передал ему гетманскую булаву. Однако королю не удалось сохранить в тайне свои планы, и в октябре 1646 года сейм высказался против войны с Турцией.
В начале 1646 года умер коронный гетман Конецпольский, за годы правления сумевший сосредоточить в своих руках обширные земельные владения на Правобережной Украине с Чигирином и его окрестностями. Коронным гетманом в Украине был назначен Николай Потоцкий. Сын Конецпольского Александр, ставший старостой корсунским и Чигиринским, и назначенный им Чигиринским подстаростой Даниэль Чаплинский, — предъявили претензии на принадлежавший Хмельницкому Суботов, воспользовавшись тем, что документы на имение как на наследственную собственность оформлены не были. Летом 1646 года Богдан Хмельницкий поехал в Варшаву и король лично подтвердил его права на Суботов. Тем не менее Конецпольский и Чаплинский не отказались от своих намерений. Во время боя с татарами, напавшими на Чигирин в конце 1646 года, один из солдат Чаплинского ударил Богдана саблей по шее, однако кольчуга выдержала удар. Затем слуги Чаплинского избили до полусмерти несовершеннолетнего сына Хмельницкого. Весной 1647 года, пользуясь отсутствием хозяина, Чаплинский совершил разбойный наезд на Суботов и захватил все имущество Хмельницкого, скот и хлебные запасы.
Это нападение ускорило кончину долго болевшей жены Богдана Анны, урожденной Сомко. Местный суд, куда обратился Хмельницкий, приняв сторону безраздельно хозяйничавших на землях Чигиринщины Конецпольского и Чаплинского, в виде компенсации за потеряный хутор согласился на выплату потерпевшему 150 злотых, что не шло ни в какое сравнение с реальной стоимостью понесенного ущерба. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Богдана. На помощь короля надежды не было — Владислав был бессилен против самоуправства магнатов и подвластной им шляхты в Украине. Хмельницкому оставался один путь — на Запорожье.
Осенью 1647 года Хмельницкому хитростью удалось раздобыть у командира реестровых казаков Барабаша королевскую грамоту, обещавшую казакам денежные выплаты и расширение реестра. Узнав об этом, Конецпольский приказал схватить Б. Хмельницкого, надеясь получить от гетмана Потоцкого разрешение на его казнь. Однако Чигиринский полковник Станислав Кричевский, кум Хмельницкого, в середине декабря 1647 года отпустил Богдана из-под стражи. Не желая более искушать судьбу, Богдан с несколькими десятками ближайших сторонников тотчас же отправился на Сечь.
За месяц Б. Хмельницкий сплотил вокруг себя запорожских казаков: 25 января 1648 года началось восстание под его руководством. Большая часть реестровых казаков Сечи перешла на сторону Хмельницкого. Польский гарнизон был выбит с острова Хортица. Тогда же Богдан Хмельницкий был избран гетманом Войска Запорожского.
Тотчас же начались переговоры запорожцев с крымскими татарами о союзе против поляков. Задумывая масштабную войну против Речи Посполитой, необходимо было обезопасить тыл. В противном случае поляки, заплатив хану необходимую сумму, ударили бы казакам в спину.
По договоренности, татарам в ходе войны доставалась добыча (в том числе и пленные, за которых можно было получить выкуп), а казакам — освобожденная территория. Хан Ислам-Гирей, с недоверием относившийся к планам Богдана, поначалу дал ему в помощь лишь несколько слабо вооруженных отрядов. Более существенная помощь из Крыма пришла уже после первых побед запорожцев.
Поляки, не придавшие особого значения уходу Б. Хмельницкого на Сечь, серьезно обеспокоились, узнав о соглашении казаков с татарами. Коронный гетман Потоцкий отправил на Сечь послов во главе с полковником Кричевским, обещая предоставить казакам ряд прав и свобод, а Хмельницкому — возвратить Суботов. Но теперь остановить ход событий было уже невозможно. Ничего не добившись переговорами, Потоцкий стал собирать силы для подавления восстания в самом его начале.
Известие о том, что Потоцкий концентрирует войска, ускорило выступление запорожцев. В апреле 1648 года Хмельницкий устремился к Чигирину. У Каменного Затона он привлек на свою сторону высланных против него реестровых казаков и в конце апреля окружил и атаковал вторую часть высланных против него сил при Желтых Водах. В ходе боев под Желтыми Водами 5–6 мая польские войска потерпели поражение. Захваченных в плен поляков с их командиром Шемберком восставшие передали татарам.
Узнав о разгроме под Желтыми Водами, спешивший на помощь Шемберку Потоцкий повернул от Чигирина назад. Однако Хмельницкий, без труда овладев родным городом, вскоре настиг его у Корсуня. Потоцкий решил без боя незаметно отойти к Богуславу, но Хмельницкий, разгадав его планы, поставил на пути поляков засаду. Утром войска Потоцкого, растянувшиеся в окруженной лесом балке в урочище Ореховая Дубрава, были атакованы и разбиты. В плен попали гетманы Потоцкий и Калиновский. Развивая наступление, запорожцы в ближайшие дни овладели хорошо укрепленной Белой Церковью, отрезав от Польши все Среднее Поднепровье с Левобережьем — владениями ярого католика и непримиримого врага казаков князя Иеремии Вишневецкого, предок которого, легендарный Байда, по иронии судьбы был основателем первой Запорожской Сечи.
По всей Украине разгоралось пламя казацко-крестьянских восстаний. Поляки массово бежали к укрепленным замкам Волыни и Подолии. Православный воевода Киевский Адам Кисель, не надеясь удержаться в городе, покинул свой замок и отступил с гарнизоном на запад. Иеремия Вишневецкий со своими силами направился на Волынь в обход Киева, через Чернигов и Гомель.
Слава о Хмельницком как народном освободителе разлетелась по всем уголкам Украины, и к нему потянулись многочисленные отряды крестьян и мещан, плохо вооруженные и не имевшие боевого опыта, но готовые продолжать борьбу за свободу. Во всем этом хаосе нужно было срочно разобраться, назначить командиров, обеспечить новоприбывших оружием и амуницией. Быстро менялись и задачи борьбы. Восстание запорожцев, преследовавших свои сословные интересы и ратующих за искоренение унии, теперь превращалось в общенародную освободительную войну. Повсеместно вводилось народное самоуправление, ликвидировалось помещичье землевладение, отменялась крепостная зависимость. Первоначальные требования о расширении казачьего реестра теряли свою актуальность. Казаками провозглашали себя десятки тысяч людей. Из Приднепровья восстание ширилось на запад. На Подолии успешно действовали отряды полковника Ивана Богуна. 16–18 июля полковник Максим Кривонос разбил собравшего для военного реванша остатки польских сил в Украине князя И. Вишневецкого на Волыни под Староконстантиновом. К середине лета 1648 года Украина от рубежей татарских и московских владений до Подолии и Волыни превратилась в готовую продолжать борьбу казацкую республику.
В ходе ожесточенной борьбы не обходилось без кровавых эксцессов и гибели тысяч невинных людей. Восставшие казаки и крестьяне избивали польских помещиков и военных, управляющих поместьями, арендаторов и мелких торговцев-перекупщиков. В свою очередь, отряды шляхты сжигали украинские села и хутора, истязали казаков и крестьян. Зверства чинились с обеих сторон. Но в отличие от И. Вишневецкого, призывавшего к массовым пыткам и казням для народа, Б. Хмельницкий никогда не отдавал приказов о расправах над мирным населением.
Разгром польских войск в мае — июне 1648 года не означал окончания войны. Запорожский гетман, превратив Чигирин в столицу казацкого государства, готовился к продолжению военных действий. Были доукомплектованы и реорганизованы шесть старых реестровых полков — Чигиринский, Черкасский, Корсунский, Каневский, Белоцерковский и Переяславский, каждый из которых теперь насчитывал до 4 тысяч бойцов. По их образцу на Левобережье и Правобережье формировались полки Прилуцкий, Миргородский, Нежинский, Полтавский, Черниговский, Киевский, Уманский, Винницкий и другие.
В Польше спешно формировали новую армию. Возглавили ее Заславский, Остророг и Конецпольский, которых украинский гетман, хорошо зная каждого, метко охарактеризовал «перина, латина, дитина», имея ввиду изнеженность первого, книжность второго и отсутствие жизненного опыта у третьего. К ним присоединились разбитые М. Кривоносом войска И. Вишневецкого.
Не желая допустить противника на освобожденные территории Украины, Б. Хмельницкий с основным войском в августе 1648 года двинулся навстречу полякам, соединившись на Подолии с повстанцами Максима Кривоноса. Навстречу им из Львова выступила польская армия. 6 сентября поляки подступили к Староконстантинову, где их встретила огнем казацкая застава. Однако ночью казаки неожиданно для врага ушли из города. Поляки восприняли это как свидетельство паники, но это был обманный маневр. Польские войска, потеряв должную бдительность, глубоко вклинились в заранее подготовленные Хмельницким позиции под Пилявцами. Силы поляков состояли из 32 тысяч шляхтичей, 8 тысяч немецких наемников и нескольких десятков тысяч приведенных шляхтой слуг-ополченцев. Им противостояло 80-тысячное казацко-крестьянское войско, в котором боевой опыт имела едва ли треть, а также татарский отряд из 800 человек.
После занятия Староконстантинова среди польских командиров начались споры по поводу дальнейших действий. Заславский медлил, тогда как молодые офицеры требовали решительного наступления. Бой начался 11 сентября не согласованной с высшим командованием попыткой воеводы Тышкевича захватить плотину через речку Икву. Вскоре бои завязались на широком пространстве. С польской стороны наступление велось беспорядочно, а украинским полкам, удерживая основные позиции, удалось измотать противника в двухдневных боях и 13 сентября, дождавшись подхода 4-тысячной татарской орды, успешно контратаковать его. Начавшееся стихийное отступление поляков в ночь на 14 сентября переросло в паническое бегство.
После битвы под Пилявцами от блестящего шляхетского войска ничего не осталось. Дорога на запад была открыта. Подолия была полностью освобождена и пламя народного восстания перекинулось на Волынь и в Галицию. Чтобы не тратить время на захват замков, Хмельницкий оставлял вокруг них осадные отряды, состоявшие из мало маневренных крестьянских ополчений, а сам с основной массой казаков двигался на запад. 26 сентября его армия осадила хорошо укрепленный Львов. Поляки надеялись продержаться в городе до зимы, однако 5 октября М. Кривоносу удалось овладеть твердыней города — Высоким Замком. После этого горожане пошли на переговоры и Хмельницкий, не желая терять драгоценное время и отдавать город своей юности (здесь он учился в коллегиуме) на разграбление, ограничился получением большого выкупа.
Дальнейший путь гетмана лежал прямо на Польшу. В конце октября его войска осадили город-крепость Замостье, расположенный на границе украинской и польской этнических территорий. Но приближались холода, а утомленное войско не было готово к боевым действиям в зимних условиях. Понимая, что наступление на Варшаву в таких условиях не имело шансов на успех, гетман вступил в переговоры с польской стороной. Одновременно он завязал дипломатические отношения с царем Алексеем Михайловичем и турецким султаном Мухаммадом IV, внимательно следившими за изменениями на карте Восточной Европы. К концу года с избранным на королевский престол Яном II Казимиром, братом умершего Владислава, была достигнута договоренность и обе стороны в универсалах возвестили свои народы о наступившем перемирии.
От Замостья Хмельницкий направился в Киев, где 23 декабря 1648 года был триумфально встречен народом и духовенством во главе с митрополитом С. Косовым и находившимся тогда в городе патриархом Иерусалимским Паисием. В феврале 1649 года в Переяславе начались переговоры о всеобъемлющем мирном договоре. Власти Речи Посполитой, которую на переговорах представлял православный А. Кисель, путем уступок казачеству (увеличение реестра, льготы и привилегии) и лично Б. Хмельницкому (утверждение его гетманом) всячески стремились расколоть украинское казачество и крестьянство. Б. Хмельницкий и его полковники и старшины выставляли общенациональные требования: ликвидацию шляхетского землевладения, освобождение крестьянства, отмену унии и уравнивание в правах православных и католиков в пределах всего польско-литовского государства, введение казацкого самоуправления.
О выходе Украины из состава Речи Посполитой речь тогда не шла, хотя поляки соглашались на распространение власти казацкой администрации почти на всю территорию Украины. Но Б. Хмельницкий требовал достойного представительства Украины в сенате и других общегосударственных органах власти. Обеим сторонам было ясно, что исходя из столь разных установок договориться не удастся. Поляки, понемногу собираясь с силами, развернули боевые действия на Волыни и Подолии. В ответ на это в апреле 1649 года гетман разослал в полковые города приказ о подготовке к новому походу. В мае, когда польские войска уже были на марше, а к Киеву с севера подступали силы литовского гетмана Я. Радзивилла, Б. Хмельницкий утвердил свою ставку в Белой Церкви. Посланные им полки остановили наступление литовской армии у реки Припять, предотвратив опасность для Киева. Тогда же Хмельницкий отправил посольство в Москву с предложением начать совместную войну против Речи Посполитой. Царское правительство не решилось пойти на этот шаг, заняв выжидательную позицию. Вместе с тем оно не возражало против закупки украинскими казаками на территории Московского государства оружия и боеприпасов.
В начале лета 1649 года гетман направил свои главные силы на запад и в конце июня осадил выстроенный по последнему слову техники того времени Збараж, где были сосредоточены силы противника под командованием И. Вишневецкого. Туда же подступили союзные войска крымских татар во главе с ханом Ислам-Гиреем. На быстрое овладение этой твердыней надежды не было и гетман сделал все необходимое для ее продолжительной осады. В тяжелых боях обе стороны несли серьезные потери. 27 июля казаки пошли на генеральный приступ, но овладеть смогли только первой линией укреплений противника.
Между тем со стороны Люблина подходили главные польские силы под командованием Яна II Казимира, назначившего за голову Б. Хмельницкого награду в 10 тысяч злотых. Гетман предпринял обманный маневр. Оставим вокруг крепости пятитысячный осадный корпус, он с основными силами незаметно выступил навстречу королевскому войску. Лично проведя разведку и удостоверившись, что польские силы растянулись на марше по направлению к Зборову и начали переправляться через речку Стрипу, Хмельницкий 5 августа силами казацкой и татарской конницы атаковал их с флангов и тыла. Потерявшее управление польское войско к вечеру сумело организовать оборону в наскоро сооруженном лагере у Зборова. Ночные атаки лагеря казацкой пехотой были отбиты, но самим городком удалось овладеть. К утру королевские войска были полностью окружены. Б. Хмельницкий приказал обстреливать лагерь из пушек, выдвинутых на валы Зборова. Польская армия оказалась в критическом положении и Ян Казимир был вынужден пойти на переговоры. Предлагая большую компенсацию и одновременно задабривая подарками хана, он добился раскола в лагере союзников. Ислам-Гирей был рад получить добычу без особых потерь, к тому же дальнейшее усиление казацкой Украины не могло не беспокоить его. А вот Б. Хмельницкому была нужна окончательная победа. Во время затянувшихся переговоров хан заявил, что берет на себя посреднические функции, фактически изменив своим союзническим обязательствам.
По условиям заключенного 8 августа 1649 года под Зборовом мира, поляки признавали существование в составе Речи Посполитой автономного украинско-казацкого государства в пределах Черниговского, Киевского и Брацлавского воеводств (всей Приднепровской Украины, Подесенья и Подолии), где запрещалось пребывание польских войск и иезуитов. Военноадминистративные должности здесь могли занимать только православные. Казацкий реестр доводился до 40 тысяч, а польским войскам запрещалось пересекать украинскую границу. Вопрос о ликвидации Брестской унии, чего казаки постоянно добивались, передавался на рассмотрение сейма. Вместе с тем, шляхте возвращались ее земли, при условии неприкосновенности крестьян, выступавших против хозяев.
Вынужденный под давлением татар принять эти условия, Б. Хмельницкий, неоднократно обсуждая их в личных беседах с королем и А. Киселем, получил лишь часть из того, на что рассчитывал. В свою очередь Ян Казимир считал уступки украинской стороне позорными для Речи Посполитой. Кратковременность подписанного соглашения не подлежала сомнению, поскольку было ясно, что сенат не согласится на ликвидацию унии, а вдохнувшие воздух свободы крестьяне не откажутся от воли.
Все были недовольны Зборовским миром. Радикально настроенная часть старшины требовала от Богдана Хмельницкого продолжения освободительной войны. Понимая ее неизбежность и с еще большим недоверием относясь к крымскому хану, гетман активизировал дипломатическую деятельность, развивая отношения с царем Алексеем Михайловичем и венгерским князем Семиградья (Трансильвании) Юрием Ракоци. При этом он усилил позиции православного духовенства в своем государстве. Чигирин, ставший столицей казацкой Украины, расстраивался и укреплялся. Здесь Хмельницкий принимал московских, трансильванских, венецианских, крымских, турецких, а затем польских, шведских и немецких послов.
Московский царь выказывал расположение к гетманской Украине, но с реальной помощью не торопился. В то же время султан обещал военную поддержку Турции в случае возобновления войны с поляками. В таких условиях летом 1650 года у Б. Хмельницкого созрел план создания широкой антипольской коалиции в составе Украины, Крыма, Молдавии, Валахии и Трансильвании. Для осуществления этого плана гетман уже в августе выступил в поход на Молдавию, господарь которой, Василий Лупул, придерживался пропольской ориентации. Казаки с ходу взяли молдавскую столицу Яссы, после чего Лупул, приняв условия Б. Хмельницкого, также присоединился к антипольской коалиции.
В 1650 году украинский гетман установил дружеские отношения со Швецией, являвшейся в то время главным противником Речи Посполитой в Балтийском бассейне. При поддержке Турции, доброжелательном нейтралитете Московского царства и неспособности влиять на ход событий разоренной Тридцатилетней войной Германии, это фактически означало дипломатическую изоляцию Польши.
В эти годы довольно драматически складывалась личная жизнь гетмана, о которой имеются весьма противоречивые сведения. После освобождения от поляков Поднепровья Богдан Хмельницкий опять сошелся с похищенной у него в 1647 году Чаплинским любовницей Матреной, которую принудили обвенчаться по католическому обряду со злейшим врагом Богдана. По санкции находившегося в Киеве иерусалимского патриарха Паисия этот брак был расторгнут, и в январе 1649 года гетман венчался с Матреной по православному обряду, но… на расстоянии: он тогда находился в Киеве, а Чаплинская — в Чигирине. К сожалению, жизнь у них не ладилась. Новая жена гетмана поддерживала связи с польским лагерем и находилась под сильным влиянием иезуитов. С наследником Богдана, Тимошем, у нее сложились откровенно враждебные отношения. Видимо, эта «степная Елена», как ее иногда называли, кроме красоты и женского обаяния, более никакими достоинствами не обладала. Ко всему прочему, пользуясь длительным отсутствием гетмана в Суботове, она вместе со своей матерью разбазаривала его имущество. После какой-то темной истории, случившейся в 1651 году, отличавшийся крутым нравом Тимош в отсутствие Богдана приказал казнить ее. При этом отношения его с отцом не испортились. Очевидно, гетман прямо или косвенно сам дал такое указание. По слухам, Матрена по наущению иезуитов пыталась отравить Богдана.
Вскоре Б. Хмельницкий женился в третий раз. Его избранницей стала Анна, сестра соратника гетмана нежинского полковника Ивана Золотаренко, к тому времени овдовевшая. Эта рассудительная, хозяйственная женщина пользовалась в окружении Б. Хмельницкого всеобщим уважением и по мере сил помогата мужу, в том числе и в государственных делах.
Но вернемся к военно-политическим событиям. Со второй половины 1649 года мир с поляками в целом соблюдался, однако условия Зборовского соглашения нарушались обеими сторонами: изгнанная с Украины в 1648 году шляхта не могла восстановить свои права на землю и крестьян. В свою очередь, сейм, как и следовало ожидать, отказался ликвидировать Брестскую унию. Обе стороны готовились к войне, ставшей неизбежной после смерти в августе 1650 года сдерживавшего варшавских «ястребов» канцлера Оссолинского. В польском лагере верх взяла «партия войны», и в январе 1651 года Ян Казимир отдал приказ о начале наступления на Украину.
Богдан Хмельницкий, понимая неизбежность новой войны с Речью Посполитой, предпринимал энергичные дипломатические усилия для того, чтобы склонить Алексея Михайловича к началу войны с Польшей. Внешнеполитический расклад сил благоприятствовал Хмельницкому, который тщательно готовился к предстоящей кампании.
В марте 1651 года гетман собрал основные силы под Белой Церковью, и как только просохли дороги, двинулся на Волынь. На Подолии уже кипели ожесточенные бои. В марте 1651 года Иван Богун одержал над поляками крупную победу под Винницей, а в мае его силы соединились с основной армией Хмельницкого и отрядами присоединившегося к нему крымского хана Ислам-Гирея.
Противники сошлись под Берестечком, где 18 июня произошло сражение. Сначала в атаку устремилась легкая конница. Вскоре поляки ввели в действие тяжелую кавалерию, послав за ней и пехоту, но казакам удалось отсечь значительную ее часть от основных сил и уничтожить. Поляки отступили. В руки победителей попало 27 вражеских знамен. Бои меньшей интенсивности продолжались еще два дня. Но, при несомненных успехах, действия казаков все более связывались двусмысленным поведением хана, который отказывался вводить в бой свои силы. Причиной ханских уловок были его тайные переговоры с поляками. Получив от них большую сумму денег, Ислам-Гирей 20 июня неожиданно начал отступление. Б. Хмельницкий поскакал вдогонку, пытаясь вернуть хана, но тот арестовал Богдана и увез с собой. Освободиться гетману удалось только через три дня, в течение которых поляки заняли оставленные татарами позиции и полукольцом охватили казацкие полки, прижав их к болоту.
В этой, казалось бы, безнадежной ситуации положение спас принявший на себя командование Иван Богун. Он организовал оборону силами одной части армии, тогда как другую, менее обученную, перебросил на сооружение проходов через болото и речку Пляшевку. Благодаря мужеству казаков и таланту прославленного полковника основным силам удалось выйти из окружения, хотя пришлось бросить артиллерию и обозы. В это время литовский гетман Я. Радзивилл прорвал казацкую оборону у Припяти и после упорных боев 25 июля овладел Киевом.
Вырвавшийся из татарского плена Б. Хмельницкий в укрепленном лагере под Белой Церковью спешно собирал новые силы. В сентябре 1651 года, не надеясь более на поддержку Крыма, он отправил к московскому царю представительное посольство с просьбой о принятии Войска Запорожского и всей Украины под патронат Москвы. Тогда же польские войска, не сумев уничтожить отступавшие из-под Берестечка казацкие силы, в районе Василькова соединились с литовской армией Радзивилла и в начале сентября подошли к белоцерковскому лагерю гетмана. Начались ожесточенные бои, но взять лагерь и город полякам не удалось.
Боевые действия затягивались, в польской армии вспыхнула эпидемия, от которой умер заклятый враг Б. Хмельницкого и казаков И. Вишневецкий, а Потоцкий в панике писал королю, что овладеть казацким лагерем невозможно. По всей Киевщине разгоралась партизанская война, и гетман Радзивилл должен был оставить Киев, вновь занятый казаками местного полка. В создавшихся условиях в польском стане возобладала линия А. Киселя, стремившегося к скорейшему завершению войны путем переговоров. Мир нужен был и украинской стороне, поскольку отношения с Крымом были разорваны и Ислам-Гирей в любую минуту мог ударить в тыл. 18 сентября 1651 года был заключен Белоцерковский мир, условия которого были тяжелыми для украинской стороны: казацкий реестр следовало сократить до 20 тысяч; шляхте возвращались ее поместья; Войско Запорожское могло находиться только в Киевском воеводстве, а в главные украинские города предусматривалось введение польских гарнизонов.
Принимая эти унизительные условия, гетман и не думал мириться с поражением. Казаки и крестьяне не собирались подчиняться польской шляхте, против польских войск повсюду разворачивалась борьба.
Гетман Януш Радщивилл.
Сам Хмельницкий, к неудовольствию короля, развивал отношения с Москвой, Трансильванией и Швецией, фактически не выполняя своего обязательства сократить казацкое войско и ликвидировать полковую организацию. Польский сейм, собравшийся в Варшаве в феврале 1652 года, не утвердил условий Белоцерковского мира, юридически развязав Б. Хмельницкому руки.
Обе стороны открыто готовились к новой войне.
Весной 1652-го Хмельницкий направил левобережные полки на север, чтобы не допустить вторжения войск Я. Радзивилла, а сам с силами запорожцев и правобережных полков двинулся навстречу 20-тысячной польской армии М. Калиновского, занявшей Подолию и расположившейся лагерем на берегу Южного Буга близ Батога. 22–23 мая украинские силы смяли передовые отряды противника и, овладев переправой через реку, окружили вражеский лагерь. Ночью в польском стане начался бунт против Калиновского, облегчивший Богдану Хмельницкому полное уничтожение сил врага. В бою погиб и гетман Калиновский.
Эта блестящая победа явилась реваншем за неудачу под Берестечком и возвращала стороны к паритету сил 1649 года, с той лишь разницей, что благодаря инициативной дипломатии Б. Хмельницкого, против Речи Посполитой уже готовились выступить Трансильвания, Московское царство и Швеция. Власть Б. Хмельницкого вновь распространилась на все украинское Приднепровье с прилегавшими к нему районами Подесенья, Подолии и Волыни. Гетман, не скрывая возможного присоединения к Московскому государству, предложил королю восстановить мир на условиях Зборовского соглашения. В этом же направлении действовала венецианская дипломатия, стремившаяся к примирению и объединению польских и украинских сил для борьбы с Турцией. Однако польская сторона этих условий не приняла.
Свое влияние на Молдавию гетман усилил заключением в 1652 году брака своего старшего сына Тимоша с дочерью молдавского князя В. Лупула Розандой. Но брак этот оказался недолгим. В Молдавии шла упорная борьба за власть и позиции Лупула были непрочными. Тимош дважды ходил в Молдавию на помощь тестю с казацкими полками. Во время второго похода в сентябре 1653 года в бою под Сучавой Тимош был смертельно ранен и на руках у товарищей скончался. Случилось это вскоре после рождения у них с Розандой двух сыновей-близнецов. Похоронили Тимоша с воинскими почестями в Суботове, в Михайловском соборе, в присутствии совершавшего поездку по Украине патриарха Антиохийского.
После гибели Тимоша наследником Богдана стал его младший сын Юрий, не отличавшийся особыми способностями. Вскоре были выданы замуж дочери гетмана. Старшая, Екатерина, стала женой Даниила Выговского, брата пользовавшегося полным доверием Б. Хмельницкого генерального писаря Ивана Выговского. Степанида вышла замуж за героя Освободительной войны полковника Ивана Нечая. С представителями казацкой старшины были обвенчаны и две младшие дочери гетмана.
В начале 1653 года поляки начали очередное наступление на Подолии, но командовавший местными казацкими войсками Иван Богун хорошо подготовился к обороне. Измотав противника упорной обороной, он решительным ударом конницы в тыл врага разбил поляков под Монастырищем в марте того же года. Осенью 1653 года новое польское войско во главе с Яном Казимиром снова встретилось с полками Б. Хмельницкого на Подолии, но крупного сражения не произошло: обе стороны, засев в укрепленных лагерях, не решались атаковать друг друга и с приближением холодов отступили вглубь своих территорий. При этом Ислам-Гирей, вновь выступивший на стороне Б. Хмельницкого, получив щедрые подарки от поляков, ушел в Крым.
Розанда Хмельницкая.
Для успешного продолжения войны гетману нужен был надежный союзник, которым могло быть только единоверное Московское государство. Контакты запорожских казаков с царями Московии имели вековую историю, начиная со времен Дмитрия Вишневецкого и Ивана Грозного. Сам Б. Хмельницкий с лета 1648 года поддерживал переписку с царем Алексеем Михайловичем. Москву регулярно посещали казацкие, а Киев и Чигирин — царские послы.
В мае 1653 года в Москве для обсуждения украинского вопроса собрался очередной Земский собор, который высказался за поддержку казаков и принятие их в царское подданство. Официально это решение было торжественно принято собором 1 октября 1653 года. В постановлении собора шла речь о принятии царем Алексеем Михайловичем гетмана Богдана Хмельницкого со всем Войском Запорожским и украинскими городами и землями «под свою государеву высокую руку» для обороны православной веры. Это фактически означало объявление войны Речи Посполитой.
О решении собора гетману сообщили царские послы, прибывшие в Чигирин в декабре 1653 года. Б. Хмельницкий незамедлительно ответил царю письмом, в котором от имени Войска Запорожского и всей Украины подтверждал готовность перейти в подданство к царю. В это время большое царское посольство во главе с боярином Василием Бутурлиным уже пересекло украинскую границу и 31 декабря 1653 года прибыло в Переяслав. 6 января 1654 года сюда приехали Б. Хмельницкий, большинство украинских полковников, представители казацкой старшины и православного духовенства, многочисленная шляхта и мещане, в том числе и киевские. Таким образом, представлены были все сословия православной Украины.
8 января 1654 года состоялась Переяславская Рада. Открывший ее Б. Хмельницкий в своей речи обосновал целесообразность объединения Украины с единоверным Московским государством, которое бы гарантировало окончательное освобождение от власти поляков и защиту от татарско-турецкой угрозы. Обрисовав положение, в котором находился украинский народ под жесточайшим гнетом польской шляхты, ее преследования и издевательства над православным людом, Богдан Хмельницкий так закончил свое обращение: «Той великий государь царь християнский, зжалившися над нестерпимым озлоблением православие церкви в нашей Малой России, шестьдетных наших молений безпрестанных не презривши, теперь, милостивое свое царское сердце к нам склонивши, своих великих ближних людей к нам с царскою милостию своею прислати изволил, которого естьли со усердием возлюбим, кроме его царския руки, благотишнейшего пристанища не обрящем. А будет кто с нами не согласует теперь, куды хочет вольная дорога».
В ответ на речь гетмана присутствующие единодушно заявили: «Волим под царя восточного, православного». Затем последовали вопросы старшины: «Все ли тако изволяйте?» И на этот раз был дан утвердительный ответ. Богдан Хмельницкий сказал: «Хай буде так». «Чтоб есми во веки вси едино были», — такова была воля собравшихся. После этого В. Бутурлин передал Б. Хмельницкому грамоту царя Алексея Михайловича о приеме казаков под царское покровительство, которая и была оглашена.
Первые недоразумения не заставили себя долго ждать. Украинская сторона, присягая на верность царю, рассчитывала, что московские послы от лица своего самодержца также принесут клятву на верность союзу. Но Бутурлин заявил, что подобных клятв царь никогда никому не давал и он как посол не уполномочен этого делать. Это вызвало смущение у Б. Хмельницкого и его окружения — ведь польские послы, да и сами короли Речи Посполитой, клятвы на верность договорам приносили. Однако в создавшейся ситуации отступать было некуда, и договаривающиеся стороны порешили на том, что более конкретно их права и обязанности будут определены в ходе дальнейших переговоров.
По Переяславскому соглашению Украина сохраняла свою территориально-административную автономию и казацко-гетманское самоуправление с традиционными правами всех ее сословий. Казацкий реестр определялся в 60 тысяч. Крестьяне, ранее подвластные польской шляхте, получали личную свободу и землю. За городами признавались все прежние права. Православная церковь получала господствующее положение. В случае войны украинские казаки должны были выступать на помощь царю, царь же обещал защищать Украину от внешних врагов. Под этим предлогом в ряд городов, в том числе и в Киев, предполагалось введение московских гарнизонов. Гетманское правительство сохраняло за собой право ведения внешних сношений, но в случае переговоров и соглашений с польской и турецко-татарской сторонами должно было действовать с ведома и согласия царских представителей.
В этот период заметно укрепились отношения Украины и России, в частности, шел интенсивный обмен посольствами, координировались внешнеполитические акции. В ближайшее время планировалось совместное широкомасштабное наступление вглубь польско-литовского государства. Московская армия начинала наступление на Смоленск, с дальнейшим движением через Полоцк к Вильно, а казацкие полки во главе с Б. Хмельницким разворачивали наступление в сторону Галиции и Волыни. Ввиду такого поворота событий поляки, задобрив хана щедрыми дарами, вступили в союз с Крымом. Положение Речи Посполитой стало совсем критическим, когда прибывшее к Б. Хмельницкому в Чигирин шведское посольство заключило с гетманом давно обсуждавшийся союз против Польши. К антипольскому союзу присоединился и трансильванский князь Ю. Ракоци.
Поднятое в начале 1648 года восстание, шесть лет спустя приняло характер войны, в которую оказались вовлечены все крупнейшие государства Восточной, Центральной и Северной Европы. Осенью 1654 года царские войска взяли Смоленск. Подолия была разорена польско-татарскими войсками, но весной 1655 года казакам Ивана Богуна вновь удалось освободить ее. Летом того же года запорожские и донские казаки опустошили Крым, а объединенные московско-казацкие войска захватили всю территорию Великого княжества Литовского, взяв Вильно, Ковно и Гродно.
8 июля 1655 года в Померании высадились шведские войска. 29 августа они уже были в Варшаве. В эти же месяцы Б. Хмельницкий осадил неприступную крепость Каменец и совместно с московскими войсками разбил поляков под Городком. Это дало возможность в течение сентября — октября очистить от польских войск всю Галицию и почти месяц удерживать в осаде Львов. Более не надеясь на успех, король Ян Казимир бежал в Германию. Казалось бы, Польша была повержена. Но стратегическая ошибка правительства Алексея Михайловича неожиданно спасла ее. Царь, опасаясь дальнейшего усиления Швеции, без согласования с Б. Хмельницким, в конце 1655 года прекратил боевые действия против поляков, которые, лишившись короля, обещали ему избрание на престол в случае, если он развернет свою армию против шведских войск. Узнавший об этом гетман в письмах предупреждал царя о коварстве поляков. Тем не менее, в мае 1656 года российская сторона начала боевые действия против шведов в Прибалтике.
К лету 1656 года сложилась парадоксальная ситуация. Переяславское соглашение, по которому Б. Хмельницкий мог самостоятельно договариваться со всеми государствами, кроме Польши, Турции и Крыма, никто не отменял. Не нарушая его, украинский гетман в союзе со шведским королем Карлом Густавом и трансильванским князем Ю. Ракоци успешно воевал против остатков войск Речи Посполитой в Прикарпатье. Одновременно московские воеводы в союзе с польскими отрядами действовали против шведов в Прибалтике, а запорожские и донские казаки совместно боролись с татарско-турецкими силами под Азовом.
В такой запутанной ситуации в среде казацкой старшины зрело недовольство промосковской ориентацией гетмана. Поскольку царь, нарушив договоренность с Украиной, повернул московскую рать против шведов и заключил без согласования с гетманом военный союз с Польшей, ведущие полковники во главе с Иваном Выговским не считали себя более связанными договором с российской стороной.
Создавшаяся ситуация удручающе действовала на изнуренного десятилетней напряженной боевой жизнью гетмана. Он осознавал правоту И. Выговского и его единомышленников, но на открытый разрыв с Москвой идти не хотел, говоря: «Я крест царю целовал, и клятве не изменю, а как меня не станет, действуйте по своему усмотрению».
В январе 1656-го по предварительному соглашению с трансильванской и шведской сторонами Б. Хмельницкий направил в Польшу сильную армию под командованием киевского полковника А. Ждановича. В феврале уже больной гетман в Чигирине принимал послов германского императора Фердинанда III, пытавшихся уговорить его примириться с Польшей, однако переговоры ни к чему не привели. В апреле — мае 1656 года армия А. Ждановича овладела Люблином и Брестом, а 9 июня, вместе с войсками Ю. Ракоци, взяла Варшаву. Это можно было считать полной победой над грозным противником. Речь Посполитая лежала в руинах, а власть гетмана простиралась от Азовского моря до Вислы. Условия Переяславского соглашения не соблюдались ни московской, ни казацкой сторонами, и Б. Хмельницкого в Европе и Турции воспринимали как самостоятельного правителя, направляя к нему послов и заключая договоры. В июле 1656 года в Чигирин прибыл царский посол Василий Кикин, намереваясь склонить Б. Хмельницкого к миру с Польшей и с просьбой выдвинуть свои предложения для мирных переговоров. Гетман потребовал всю Малую Русь (Среднее Поднепровье), Подолию и Волынь до Западного Буга, однако эти условия были неприемлемы для польской шляхты. Московский царь также был недоволен требованиями гетмана.
Уже после смерти Б. Хмельницкого Алексей Михайлович понял, какую ошибку он совершил, досрочно прекратив войну с Речью Посполитой и вступив в войну со шведами, которая не принесла Москве ничего, кроме тяжелых потерь. Зато шанс получить Белоруссию и Литву был упущен.
Весной 1656 года состояние здоровья Богдана Хмельницкого заметно ухудшилось. Серьезно подкосила его и гибель старшего сына Тимоша. В апреле 1657 года казацкая рада приняла решение о передаче гетманской власти в случае смерти Б. Хмельницкого его сыну Юрию, однако мудрый Богдан был уверен, что Юрий не сможет удержать булаву. На этом фоне укреплялись позиции умного и расчетливого, тяготевшего к примирению с Польшей Ивана Выговского. Будущее Украины и близких гетмана становилось все более неопределенным…
Утром 27 июля 1657 года в гетманских палатах в Чигирине Богдан Хмельницкий скончался. Его торжественное погребение было назначено на 25 августа 1657 года, через месяц после кончины, чтобы в Чигирин успели прибыть представители всего Войска Запорожского отдать гетману последние почести. Народ с неподдельной скорбью провожал своего гетмана. В день похорон тело Богдана в сопровождении многотысячной процессии было перевезено в Ильинскую церковь в Суботове, и там погребено. Так ушел из жизни величайший воин, дипломат и политик.
Возглавленная Богданом Хмельницким Освободительная война украинского народа явилась кульминацией украинской истории XVI–XVIII веков. Украинский народ сверг польское господство, освободился от крепостного ига и отстоял свою исконную православную веру. Ведомый славным гетманом, народ Украины реализовал свое естественное право на создание собственного государства.
Несколько поколений предков Петра Дорошенко, по происхождению — православных украинских шляхтичей, были связаны с Запорожской Сечью. Его дед, Михаил Дорошенко, казацкий полковник с 1618 года, в 1625 году стал гетманом реестрового украинского казачества, а через три года погиб под Бахчисараем в походе против Крымского ханства. Петр Дорошенко родился в Чигирине за год до гибели деда, в 1627 году. Его отец, Дорофей Дорошенко, принадлежал к казацкой старшине и занимал высокие посты в реестровом войске. Мальчик получил хорошее образование, свободно владел польским и латынью. С юных лет он был знаком со многими славными казацкими полководцами, в частности, с Богданом Хмельницким, постоянно бывавшем в Чигирине, родном городе Петра. Поэтому не удивительно, что с первых дней Освободительной войны молодой П. Дорошенко состоял в гетманской сотне — личной гвардии Б. Хмельницкого.
Демонстрируя не только отменную храбрость, но также образованность и рассудительность, П. Дорошенко неоднократно выполнял ответственные военные и дипломатические поручения гетмана Хмельницкого в разных странах. Так, в 1650 году он был одним из руководителей похода казацкого войска в Молдавию, а в конце того же года представлял украинскую сторону на переговорах с польским сеймом. С этого времени Петр — постоянный участник не только походов и битв, но и дипломатических акций, проводившихся гетманским правительством. В 1656 году по поручению Б. Хмельницкого он возглавил украинское посольство в Швецию для согласования планов ведения совместной войны с Польшей. С успехом выполнив возложенную на него миссию, Дорошенко был назначен полковником Прилуцкого полка, войдя в круг высшего руководства казацкой Украины.
Летом 1657 года скончался Богдан Хмельницкий. В результате острой борьбы разных групп казацкой старшины в сентябре 1657 года гетманом Украины стал Иван Выговский, два года продержавший в своих руках гетманскую булаву. Уже накануне смерти Б. Хмельницкого Выговский склонялся к разрыву с Московским царством. В этом намерении его поддерживала часть казацкой старшины и высшего православного духовенства вместе с новоизбранным (после смерти в 1657 году Сильвестра Косова) митрополитом Киевским Дионисием Балабаном. Старшин возмущало игнорирование царем и воеводами традиционных прав казачества и требование непосредственного подчинения Москве, хотя в международных делах, например, во взаимоотношениях с Польшей, Кремль пренебрегал интересами Украины. При этом польский король Ян II Казимир, поняв-таки, что с Украиной следует считаться как с реальностью, через своих посланцев и агентов уговаривал казацких вожаков пойти на сближение с Варшавой, обещая автономию и всяческие льготы в составе Речи Посполитой.
В октябре 1657 года российская армия была разгромлена шведами в Прибалтике. Шведский король Карл Густав признавал Украину независимым государством. К этому времени Украина (формально не порывая Переяславских соглашений, которые позволяли ей вести свободную внешнюю политику со всеми государствами, кроме Польши и Турции) уже была в союзе со Швецией в войне против Польши, что фактически означало отказ от подданства России как союзника Польши в военных действиях против Швеции.
Поражение Московского царства в войне со Швецией подрывало его позиции и в Украине. При этом Швеция также вышла из войны ослабленной, и ей пришлось отказаться от планов подчинения Польши. Яну Казимиру удалось вновь восстановить власть и он стал склонять на свою сторону Выговского, обещая, кроме прочих льгот, превратить Речь Посполитую в федерацию трех равноправных государств: Королевства Польского, Великого княжества Литовского (Литвы с Белоруссией) и Великого княжества Русского (казацкой Украины).
На таких условиях, понимая неизбежность прихода в Украину многочисленного царского войска для восстановления утраченных Москвой позиций, И. Выговский в сентябре 1658 года в городке Гадяч заключил с поляками соглашение. Уже вторгшаяся в Украину царская армия в июне 1659 года была разбита под Конотопом, а сейм в Варшаве ратифицировал Гадячское соглашение (с единственной поправкой: вместо отмены унии провозглашалась общая свобода вероисповедания в Речи Посполитой).
Петр Дорошенко, как и основная часть казацкой старшины, поддерживал действия нового гетмана. Однако многие рядовые казаки, опасаясь восстановления польского землевладения и крепостного права в Украине, решительно выступили против Гадячского договора. Не поддержали И. Выговского запорожский атаман Иван Сирко и ряд левообережных полковников, чьи интересы уже были связаны с Москвой. По согласованию с царем они провозгласили гетманом Юрия Хмельницкого, едва достигшего совершеннолетия сына Богдана, который и подписал в Переяславе новые соглашения с царскими послами, менее выгодные для Украины, чем договор 1654 года, подписанный его отцом.
К концу 1660 года Украина распалась на две враждующие половины: одна — на стороне Москвы, другая — на стороне Варшавы. Но ни в одной из них не было единства. На Левобережье целые полки не желали повиноваться Москве, а на Правобережье крестьянство было возмущено пропольской ориентацией старшины. Антипольские восстания вспыхивали одно за другим. При этом Запорожье, фактически не признавая над собой ничьей власти, в целом было настроено антипольски.
В бесчисленных опустошительных войнах погибли многие сподвижники Богдана Хмельницкого, в том числе и легендарный Иван Богун. Начинался период украинской истории, который еще современники красноречиво окрестили Руиной. Именно тогда на первый план выдвинулся Петр Дорошенко, вставший во главе национальных сил, отказывавшихся признавать над страной как московскую, так и польскую власть и стремившихся к утверждению собственного единого независимого национального государства.
Поначалу П. Дорошенко поддерживал намерения И. Выговского, и его полк в мае 1659 года принимал участие в подавлении антигетманского выступления полтавского полковника М. Пушкаря. Но уже осенью, когда левобережные полковники поддержали кандидатуру Ю. Хмельницкого, П. Дорошенко отошел от Выговского и подписался под текстом Переяславского соглашения от 17 октября 1659 года. В это время в действиях Дорошенко просматривается недовольство предопределенностью выбора между Варшавой и Москвой. Отойдя от И. Выговского и подписав Переяславские статьи, он сдал командование Прилуцким полком.
В начале 1660 года П. Дорошенко, уже став полковником Чигиринского полка, в составе казацкого посольства едет в Москву, чтобы добиться отмены ряда пунктов Переяславского договора. В это время он еще был лояльно настроен по отношению к России, и летом 1660 года принял участие в походе на Волынь войск В. Шереметьева и левобережных полков под номинальным командованием Ю. Хмельницкого. Под Чудновом, где армия попала в окружение, Дорошенко вел переговоры о перемирии с командующим польскими войсками Е. Любомирским.
Согласно подписанному казаками 18 октября 1660 года Слободищенскому соглашению, три воеводства — Киевское, Черниговское и Брацлавское — получали казацкую автономию в составе Речи Посполитой на условиях Гадячского договора. Однако это привело к новой войне между уже пропольски настроенным Ю. Хмельницким и верным Москве левобережным казачеством во главе с переяславским полковником Якимом Сомко. Петр Дорошенко поддержал Сомко. Но с его падением он оказывается в лагере пропольски ориентированного правобережного гетмана П. Тетери и как генеральный есаул зимой 1663–1664 годов участвует в совместном походе польских войск и правобережных казацких полков на Левобережье. Этот поход оказался неудачным для короля Яна II Казимира и П. Тетери. За ним последовал ответный поход московских войск и левобережных казацких полков на запад, за Днепр, приведший к падению П. Тетери и полной анархии на Правобережье, где с отменной жестокостью действовали польские карательные отряды под командованием С. Чернецкого. Захватив Суботов, Чернецкий распорядился осквернить останки Богдана Хмельницкого, захороненные в Ильинской церкви, и приказал отправить в Польшу попавших в его руки митрополита Киевского Иосифа Тукальского и принявшего монашество под именем Гедеона Ю. Хмельницкого. Подобные жестокости разжигали ненависть народа к полякам.
В это время Петр Дорошенко находился в гетманской столице Чигирине, и держась в стороне и от поляков, и от московских воевод, постепенно превращается в самостоятельного лидера украинского казачества. Предложенный П. Дорошенко курс на обретение государственной независимости без ориентации на Москву или Варшаву нашел широкую поддержку в казацкой среде. В эту лихую годину Петр Дорошенко — единственный среди многочисленных претендентов на булаву — глубоко проникся делом возрождения государственного единства казацкой республики. В январе 1666 года П. Дорошенко созвал в Чигирине казацкую раду, которая вручила ему гетманскую булаву. Это вызвало резкое противодействие левобережного гетмана И. Брюховецкого, сторонники которого на Правобережье попытались выступить против новоизбранного Чигиринского гетмана, но потерпели поражение. П. Дорошенко, утвердившись на Правобережье, возродил «генеральную раду», которая практически сразу начала регулярную деятельность. В своих универсалах гетман призывал перейти на его сторону и левобережных казаков. За этими призывами последовал Переяславский полк, а за ним и другие казацкие отряды. На их решение повлияло еще и то, что в 1666 году московские воеводы на Левобережной Украине приступили к переписи населения для введения налогообложения в пользу царской казны. Возмущенные казаки и оказачившиеся крестьяне начали с надеждой поглядывать в сторону Чигирина.
Провозглашение Петра Дорошенко независимым украинским гетманом вызвало обеспокоенность у новоизбранного польского короля Яна III Собеского, впоследствии прославившегося разгромом турок под Веной (при помощи украинских казацких полков). Осенью 1666 года он направил против гетмана войска под командованием С. Маховского, опустошавшего на своем пути города и села. Зверства поляков на Подолии привели к обострению партизанской войны и пополнению армии П. Дорошенко. Вступив в соглашение с крымским ханом, П. Дорошенко с казацкими полками и татарскими отрядами разбил польскую армию на берегу Южного Буга у села Печеры.
Между тем, длительные польско-российские переговоры закончились подписанием 30 января 1667 года Андрусовского перемирия сроком на тринадцать с половиной лет. Левобережье с Киевом закреплялось за Россией, а Правобережье — за Польшей. Запорожье оказывалось под двойным протекторатом обоих государств — фактически это означало признание его независимости как от Варшавы, так и от Москвы.
Раздел Украины по Днепру между Варшавой и Москвой вызвал всеобщее негодование всего украинского казачества. Земли Правобережья, ранее освобожденные от поляков, с согласия московского царя вновь должны были вернуться под власть Речи Посполитой и король, развязав руки в отношениях с Москвой, не скрывал намерений восстановить власть над Украиной до Днепра. Чтобы опередить его, П. Дорошенко, подтвердив союз с ханом, во главе казацких и татарских войск двинулся навстречу армии Яна Собеского и летом 1667 года окружил его в Прикарпатье у Подгайцев. Положение польских войск с каждым днем ухудшалось, однако их спасли разногласия среди казацких лидеров Украины.
Отважный и амбициозный атаман Запорожской Сечи Иван Сирко, не подчинявшийся ни Москве, ни Польше, не собирался признавать П. Дорошенко гетманом всей Украины. В прямую военную конфронтацию он с ним не вступал, однако, воспользовавшись тем, что татарское войско ушло на запад, неожиданно напал на Крым. Хан был вынужден увести свои войска, а П. Дорошенко пришлось заключить перемирие.
Вернувшись осенью 1667 года в Чигирин, П. Дорошенко прекрасно понимал, что польский король со свежими силами очень скоро двинется на истощенное и опустошенное двадцатилетними войнами Правобережье. Собрать войско, способное противостоять королевской армии, здесь было уже невозможно. В свою очередь, московские послы убеждали гетмана подчиниться Речи Посполитой и «находиться в верном подданстве польского короля». На помощь царя надеяться, таким образом, не приходилось, а подчиняться Яну Собескому гетман не собирался. Не примирился он и с разделом Украины между Польшей и Россией.
Важные события происходили и на Левобережье. В то время, когда Дорошенко еще только боролся за право на булаву и правобережное гетманство, на «черной раде» гетманом Левобережной Украины был избран Иван Брюховецкий. Он проводил откровенно промосковскую политику, подписав в 1665 году «московские статьи», по которым налоги в Украине должны были поступать в царскую казну, а во все крупные города назначались царские воеводы с военными гарнизонами. Московская протекция оказалась недолгой, вызвав волну народного гнева. Видя это, Брюховецкий решил диаметральным образом изменить политический курс, возглавив на этот раз антимосковское движение, заручившись на созванной им в Гадяче раде старшинской поддержкой. Но Брюховецкий уже настолько скомпрометировал себя, что, когда П. Дорошенко начал наступление на Левобережье, взбунтовавшиеся казаки сами расправились с гетманом Брюховецким. Убив его, они 8 июня 1668 года провозгласили своим гетманом Петра Дорошенко.
Тогда же началась смута на Запорожье. Сечь раскололась, причем одна часть казаков поддерживала И. Сирко, другая — П. Суховея. Избранный атаманом запорожцев, Суховей договорился с татарами и привел их на Левобережье, однако Иван Сирко неожиданно примирился со своим старым соперником П. Дорошенко, признав его гетманом всей Украины. К концу лета силы П. Суховея и союзных ему татар удалось разбить. Таким образом, летом 1668 года под булавой Петра Дорошенко единство казацкой Украины — от Запорожья до Стародуба, от Винницы до Полтавы — было восстановлено.
Однако осенью 1668 года ситуация приняла неблагоприятный для П. Дорошенко оборот. Польский король открыто готовился к большому походу на Чигирин. В Новгороде-Северском местные казаки в противовес П. Дорошенко в присутствии царских послов избрали на гетманство промосковски настроенного черниговского полковника Демьяна Многогрешного, которого Дорошенко оставил на Левобережье наказным гетманом. Царское правительство потребовало от П. Дорошенко очистить Левобережье, в случае неповиновения угрожая войной. К тому же отступивший в Крым П. Суховей совместно с татарами готовился к новому вторжению в Украину.
Зажатый в тисках с трех сторон между Польшей, Москвой и Крымским ханством и прочно удерживая лишь юг Правобережной Украины в районе Чигирина, П. Дорошенко с верными ему казацкими старшинами был вынужден пойти на соглашение с турецким султаном. Оговорив автономные права Украины, он признал зависимость от Османской империи на тех же условиях, что и православные Молдавия и Валахия. Казалось, это был единственный выход из создавшегося положения. Крымские татары как вассалы султана нейтрализовывались, тогда как против Польши (а в случае выступления царских войск — и против Москвы) Турция могла оказать достаточную поддержку.
В начале 1669 года Петр Дорошенко и Иван Сирко сумели разбить вторгшихся в Украину крымских татар, которых привел Суховей. Но 3 марта в Глухове левобережная казацкая старшина, не желавшая рисковать вместе с П. Дорошенко, во главе с гетманом Демьяном Многогрешным в присутствии московских послов подписала новое соглашение, существенно ограничивавшее права казацкой Украины и вошедшее в историю как «Глуховские статьи». Договор этот начинался с того, что подтверждались «права и вольности», подписанные еще Богданом Хмельницким. Царские воеводы оставались в Киеве, Чернигове, Нежине, Переяславе и Остре, но они не имели права вмешиваться в местное самоуправление. Сбор налогов в царскую казну брала на себя гетманская администрация. Устанавливался фиксированный реестр в 30 тысяч казаков; помимо реестровых казаков, учреждался особый полк из тысячи казаков для несения охранной службы, получивший название «компанийский». Отдельная статья запрещала гетману самостоятельные сношения с иностранными государствами.
Между двумя гетманами завязалась длительная борьба. Поддерживаемый Москвой, Д. Многогрешный постепенно распространял свою власть на большую часть Левобережья. Однако Переяславский и Лубенский полки долгое время признавали своим гетманом П. Дорошенко.
10–12 марта 1669 года казацкая рада, собравшаяся под председательством П. Дорошенко в урочище Росава близ Корсуня, одобрила переход Правобережной Украины под турецкий протекторат. Но это решение удовлетворяло далеко не всех. Иван Сирко, после разгрома П. Суховея вновь возглавивший Запорожскую Сечь, решительно отмежевался от П. Дорошенко и продолжал успешную борьбу с татарами. В июне 1670 года он нанес ощутимый удар по турецкому городу-крепости Очакову. В то же время правобережная старшина, возглавлявшая Уманский, Кальницкий и Брацлавский полки, избрала своим лидером сторонника пропольской ориентации Михаила Ханенко, которого новый король Речи Посполитой, Михаил Вишневецкий (потомок древнего украинского княжеского рода, перешедшего в католицизм), признал гетманом Правобережной Украины.
Теперь основная борьба развернулась между П. Дорошенко и М. Ханенко, за которыми стояли Турция и Польша. Когда Дорошенко удалось добиться значительных успехов и, разбив своего соперника под Стеблевом и Четвертиновкой, овладеть его резиденцией в Умани, в войну вступила Османская империя.
В 1672 году турецкая армия под командованием султана Мохаммеда IV вместе с казаками П. Дорошенко овладела неприступной крепостью Каменцем-Подольским и осадила Львов. Король Михаил Вишневецкий осенью того же года вынужден был подписать унизительное для Польши Бучачское соглашение, по которому Речь Посполитая уступала Османской империи Западную Подолию, а Правобережная Украина с Восточной Подолией, в пределах Киевского и Брацлавского воеводств (без Киева, входившего в состав Московского царства) признавалась казацким государством под турецким протекторатом.
Утвердившись на Правобережье, П. Дорошенко вновь принялся за разработку плана объединения всей Украины под своей булавой. Пользуясь непопулярностью Многогрешного даже среди левобережных полков, он начал тайные переговоры с царем Алексеем Михайловичем относительно восстановления единой Украины под его патронатом. И хотя Москва заинтересовалась подобной перспективой, однако кандидатура самостоятельного и талантливого П. Дорошенко в качестве гетмана Украины по обоим берегам Днепра ее не устраивала.
Демьяну Многогрешному в это время пришлось испытать жестокое разочарование московской политикой в Украине. Его обвинили в «измене», и группа старшин при пособничестве московского начальства в Батурине арестовала Многогрешного, выдала его царской администрации, которая, после жестоких пыток, выслала его в Сибирь.
Какое-то время (почти три месяца) гетмана на Левобережье не было, пока наконец старшина, окончательно утратившая чувство национальной гордости, с согласия Москвы, на московской территории, в шатре Г. Ромодановского, не избрала своим новым гетманом Ивана Самойловича. На раде, в которой участвовала только старшина, были подписаны новые документы — «Конотопские статьи», еще более ограничивавшие гетманскую власть.
Иван Самойлович, при поддержке бывших сторонников потерявшего власть на Правобережье М. Ханенко, в начале 1674 года на раде в Переяславе был избран гетманом всей Украины и потребовал от П. Дорошенко сдать ему булаву. В ответ на последовавший отказ Самойлович с левобережными полками и российским войском под командованием Г. Ромодановского перешел Днепр и осадил П. Дорошенко в Чигирине. На стороне Москвы выступил также давний конкурент П. Дорошенко запорожский атаман И. Сирко, не признававший его соглашения с Турцией.
Гетман Иван Самойлович.
В создавшейся ситуации П. Дорошенко не оставалось ничего другого, как просить помощи у султана. Мохаммед IV послал к Чигирину войска под командованием Кара-Мустафы. И. Самойлович и Г. Ромодановский были вынуждены снять осаду с Чигирина и отступить за Днепр. Казалось бы, победа достигнута. Однако вторгшаяся на территорию Правобережной Украины турецкая армия начала разграбление страны. Спасаясь от «ненавистных бусурман», люди бежали на Левобережную Украину. Все Правобережье с некогда цветущими городами Уманью, Брацлавом, Черкасами, Корсунем, Каневом было опустошено. Население Киева вместе с расквартированными тут казаками и московскими ратными людьми, опасаясь прихода турецких войск, срочно укрепляло старые и возводило новые оборонительные сооружения вокруг города.
П. Дорошенко не ожидал, что его переход под протекторат Османской империи приведет к жестокому разорению его союзниками Правобережной Украины и Восточной Подолии. Возмущенные условиями Бучачского мира и бесчинствами турецких войск, казаки и простой народ отвернулись от правобережного гетмана и начали переходить на сторону Самойловича и Сирко. Народ, недавно приветствовавший Петра Дорошенко как национального лидера, теперь отступился от него. Дух гетмана был сломлен и защищать булаву уже не имело смысла.
П. Дорошенко пришлось признать, что для Украины верховная власть царя гораздо предпочтительнее, нежели протекторат султана. При всех злоупотреблениях на Левобережье, московские воеводы не позволяли себе беспощадного разорения беззащитных городов и сел, как это делали военачальники Османской империи.
Ю. Брандт. Песня победы.
Оказавшись в столь трагическом положении и являясь в глазах народа виновником бедствий, обрушившихся на Правобережье, П. Дорошенко принял решение отречься от власти. Связавшись с запорожским атаманом Иваном Сирко, он созвал в конце 1675 года в Чигирине казацкую раду и перед казаками и всем народом сложил с себя гетманские полномочия. Но это не устраивало российскую сторону, желавшую официального отречения в пользу зависимого от нее левобережного гетмана Ивана Самойловича. В следующем году И. Самойлович с большим войском вновь подошел к Чигирину. Не имея ни военных, ни душевных сил для продолжения уже потерявшей всякий смысл борьбы, П. Дорошенко 19 сентября 1676 года сдался ему как представителю московского правительства и передал гетманские клейноды, знамена и турецкие санджаки.
Между тем, Османская империя смотрела на Подолье и Правобережье как на собственные территории, и в августе — сентябре 1677 года огромная турецкая армия осадила Чигирин. Состоявший из левобережных казаков и российских стрельцов гарнизон сумел отстоять замок. Но летом следующего года турки блокировали гетманскую столицу с еще большими войсками и первоклассной осадной артиллерией. В одном из боев погиб командовавший гарнизоном воевода Ржевский и оборону возглавил состоявший на российской службе шотландский военный инженер Гордон. И. Самойлович и Г. Ромодановский, имея достаточно сил, тем не менее, не отваживались прийти на помощь осажденным. Брошенные на произвол судьбы, обессиленные защитники Чигирина, не желая сдаваться врагу, заминировали и подожгли крепость, а сами под руководством Гордона ночью прорвали кольцо блокады и вышли на свободу, к Днепру. Ворвавшиеся в Чигирин турки ликовали, но когда огонь подобрался к пороховым погребам, неприступная твердыня украинских гетманов взорвалась, похоронив под руинами до 4 тысяч турок. Так закончилась история казацкого Чигирина — славной столицы Б. Хмельницкого, И. Выговского, Ю. Хмельницкого и П. Дорошенко.
Уже немолодой П. Дорошенко, надеясь спокойно провести остаток жизни, поселился в городке Соснице на Черниговщине. Однако царское правительство опасалось его пребывания в Украине, и в скором времени бывшего гетмана с семьей вызвали в Москву. Ему предоставили дом стоимостью в тысячу рублей и поместье Яроплач в Волоколамском уезде с тысячью душ крестьян. В 1679 году его назначили воеводой в Вятку, что фактически означало почетную ссылку. Пробыв три года в северной глуши, Петр Дорошенко вернулся в подмосковное поместье, где и скончался в 1698 году. Престарелому Дорошенко пришлось стать свидетелем начала петровских преобразований. Правнучка Дорошенко — Наталья Гончарова — была женой Александра Пушкина.
На могиле гетмана возле церкви святой Параскевы установлена плита с надписью:
«Лета 7206, ноября 9 день преставился раб Божий, гетман Войска Запорожского Петр Дорофеевич Дорошенко, а поживе от рождения своего 71 год и положен бысть на сем месте».
Вдали от родины, в Подмосковье, закончилась отданная борьбе за восстановление единства Украины жизнь Петра Дорошенко, пламенного патриота своей отчизны, которому историки не ставят в вину протурецкую ориентацию, считая этот шаг гетмана лишь средством для достижения государственной самостоятельности своей страны.
Личность Ивана Мазепы и роль, отведенная ему историей, вот уже три столетия подряд получают полярные, взаимоисключающие оценки. В 1860 году корифей украинской историографии Н. Костомаров написал, что образ Мазепы еще ждет непредвзятой истории, которая обрисовала бы его не под влиянием взгляда, допустимого в первой половине XVIII века. Заклейменная в своем времени проклятьем, эта трагическая историческая фигура требует к себе объективного отношения. К Украине он относился по-своему искренне.
Наиболее четко политическая позиция Ивана Мазепы обозначена в Конституции 1710 года, составленной, единомышленником и продолжателем его дела в эмиграции гетманом Филиппом Орликом. Своей актуальностью и высоким уровнем демократичности этот документ во многом предвосхитил идеи Французской революции.
Уже одно это должно предостеречь нас от односторонних оценок. Личность и деяния этого бесспорно выдающегося деятеля противоречивы и неоднозначны. Мазепа — человек европейской образованности, политик культуры барокко, с присущим ей вкусом к тонкой, запутанной интриге и высоким, декоративным эстетизмом, выразившимся не только в прекрасных, возведенных на его личные средства, храмах, но и в интимной сфере. Его жизнь — увлекательный авантюрный роман, не случайно он стал героем произведений поэтических гениев Дж. Байрона и А. Пушкина, В. Гюго и Ю. Словацкого, композиторов Ф. Листа и П. Чайковского, мастеров изобразительного искусства О. Верне и И. Репина, мыслителей и историков Вольтера и Н. Костомарова.
Иван Мазепа происходил из знатного украинского шляхетского рода Мазеп-Колединских, известного с первой половины XVI века. Один из его предков в 1544 году получил в ленное владение хутор Каменец под Белой Церковью (к югу от Киева), довольно быстро разросшийся в село, за которым закрепилось название Мазепинцы. Здесь, в родовом поместье, 20 марта 1639 года родился будущий гетман.
Его отец, православный шляхтич Степан-Адам Мазепа, был человеком высокообразованным. Он принимал активное участие в Освободительной войне под руководством Б. Хмельницкого, к которому был достаточно близок. Но по духу, да и по возрасту, большее взаимопонимание он находил с соратником и преемником Богдановой булавы Иваном Выговским. В 1654 году С.-А. Мазепа стал атаманом белоцерковского казачества, но промосковских настроений не разделял. После избрания гетманом И. Выговского Степан Мазепа по его поручению отправился в Варшаву для переговоров с королем Яном II Казимиром, закончившихся подписанием Гадячского соглашения. С.-А. Мазепа оставался сторонником польской ориентации, преобладавшей среди казацкой старшины Правобережья после Б. Хмельницкого, до конца своей жизни. Умер он в 1665 году.
Мать Ивана Мазепы, Марина, высокообразованная женщина из украинского шляхетского рода Мокиевских, пережила мужа на сорок лет. Овдовев, она посвятила свою жизнь ревностному служению православной церкви, приняв монашество под именем Марии Магдалины, и с 1686 года до самой кончины в 1707 году была игуменьей женского Печерского Вознесенского монастыря, располагавшегося напротив главного входа в Киево-Печерскую лавру. Она принимала деятельное участие в церковной и политической жизни Украины, неоднократно ездила в Москву в период гетманства сына, оставаясь его верным другом и советником.
Отроческие годы Ивана Мазепы пришлись на время Освободительной войны украинского народа против польско-католического ига, начавшейся весной 1648 года. В это время он учился в Киево-Могилянской коллегии. Появившись с отцом в Варшаве, юноша сразу привлек к себе внимание Яна Казимира и вскоре стал его «покоевиком» (пажем), одновременно продолжая учебу в иезуитской коллегии польской столицы. Для завершения высшего образования король направил его на Запад, и будущий гетман в течение трех лет слушал курсы в лучших университетах Германии, Италии, Франции и Нидерландов.
По возвращении в Варшаву перед И. Мазепой открывались блестящие перспективы придворной карьеры. В сложной международной обстановке начала 60-х годов XVII века он неоднократно выполнял секретные и деликатные дипломатические поручения короля в разных государствах Европы. Эти поездки расширяли его кругозор и углубляли знание сторон жизни, скрытых от большинства непосвященных в кулуарные интриги политиков. В школе тайной придворной дипломатии, расцветшей во времена французского «короля-солнца» Людовика XIV, окончательно формируется характер И. Мазепы. Тонкий расчет, построенный на понимании эгоистических интересов и прекрасном знании психологии игроков, умело сплетенная интрига становятся неотъемлемыми чертами его дальнейшего поведения. В этом Мазепа не имел себе равных не только среди украинских гетманов, но и в кругах политиков большинства европейских столиц.
Внешне привлекательный и блестяще образованный, смелый и остроумный, он имел завидный успех у женщин. Своими связями молодых лет он неоднократно пользовался для достижения политических целей до самой старости. Однако непрекращающиеся шляхетско-казацкие войны, с новой силой разгоревшиеся в те годы, провоцировали стычки православного дворянина с отпрысками знатнейших польских домов. После одной из них, когда дело дошло до сабельного боя и кровопролития, Ян Казимир был вынужден удалить из Варшавы своего молодого фаворита.
Из польской столицы в 1663 году И. Мазепа переехал на Волынь. Но и там юному донжуану вскоре пришлось пережить историю, скандально прославившую его на всю Европу. Неподалеку от поместья своей матери, в котором он на время обосновался, простирались владения престарелого магната Фальбовского, с молодой женой которого у варшавского щеголя вскоре завязался пылкий роман. Фальбовскому удалось перехватить письмо своей жены к Мазепе, которое вез его собственный слуга. В послании она извещала любовника о скором отъезде супруга и приглашала к себе. Обманугый муж приказал слуге доставить письмо адресату и взять ответ, в котором говорилось о скором приезде любовника. Заполучив ответное послание, Фальбовский с отрядом своих людей подстерег И. Мазепу. Слуга сообщил, что пленник у жены магната бывал уже столько раз, сколько у него «волос на голове». Разъяренный Фальбовский приказал снять с И. Мазепы всю одежду и привязать лицом к хвосту коня. Скакун получил несколько ударов нагайкой, а из пистолетов Фальбовский прострелил ему ухо. Очумевшее от боли животное понеслось через густой лес. И лишь несколько дней спустя измученного ловеласа в полуобморочном состоянии нашли местные жители, отвязали от коня и выходили.
Эта история поставила крест на дальнейшей карьере в Польше. Не имея выбора, И. Мазепа отправился в казацкое Приднепровье, где после смерти отца унаследовал почетное, но мало что дававшее звание черниговского подчашего. В это время, после падения И. Выговского и недолгого гетманства Ю. Хмельницкого, в Украине разгорелась ожесточенная борьба за власть между враждовавшими группами казацкой старшины, придерживавшимися пропольской (преимущественно на Правобережье) и промосковской (главным образом, на Левобережье) ориентации.
Сначала И. Мазепа, связанный родовыми корнями и знакомствами с правобережным казачеством и польскими знатными домами, оказался в окружении гетмана П. Тетери. Однако позорное бегство в Польшу гетмана, прихватившего войсковые символы и казну, а также самовольное подписание им Андрусовского соглашения о разделе Украины по Днепру между Польшей и Московским царством, вызвали раскол в лагере бывших сторонников Тетери. Одни, сохраняя верность Варшаве, пошли за уманским полковником М. Ханенко, остальные, в том числе и И. Мазепа, примкнули к избранному гетманом П. Дорошенко, который, утвердившись в Чигирине, взял курс на воссоздание казацкой Украины как независимого от Польши и России государства.
И. Мазепу в окружении П. Дорошенко мы видим с 1669 года. Тогда, уже в тридцатилетием возрасте, он женился на дочери генерального обозного Семена Половца Анне, вдове белоцерковского полковника Самуила Фридрикевича. В Чигирине Мазепу назначили «ротмистром надворной хоругви» (командиром личной гетманской гвардии), а вскоре он занял одну из высших в казацком войске должностей — генерального есаула.
Оказавшись между двух огней, П. Дорошенко, вынужден был пойти на сближение с Османской империей. Вместе с ним, в союзе с войсками Мохаммеда IV, И. Мазепа командовал казацкими полками во время похода на Каменец-Подольский и Львов в 1672 году. Но основным его делом была дипломатия. От лица П. Дорошенко он возглавлял посольства к крымскому хану Селим-Гирею в 1673 году и левобережному гетману И. Самойловичу в начале 1674 года. Однако положение П. Дорошенко становилось все более неустойчивым, значительная часть казаков не одобряла его протурецкой ориентации. Во время поездки на Левобережье Ивану Мазепе удалось установить хорошие отношения с тамошними промосковским гетманом и старшиной, что очень помогло ему уже через несколько месяцев.
Летом 1674 года И. Мазепа во главе очередного посольства отправился в Крым и Турцию, но по дороге был перехвачен запорожскими казаками Ивана Сирко, решительно настроенными против сближения с ханом и султаном. Они выдали Мазепу И. Самойловичу, к которому тот в скором времени вошел в полное доверие. В ходе начатого по его делу следствия И. Мазепе удалось заручиться симпатиями боярина Артамона Матвеева. Боярин отослал Мазепу к царю Алексею Михайловичу, и тот также был очарован им. Царь даже разрешил ему вернуться в Чигирин, однако И. Мазепа, понимая безнадежность положения Д. Дорошенко, остался с И. Самойловичем.
Расчет и политическое чутье не подвели И. Мазепу. При И. Самойловиче, как и при П. Дорошенко, он занимается дипломатической работой, умело используя свои обширные познания и личные связи. Теперь он — частый гость в Кремле. К нему прислушиваются царевна Софья и ее фаворит, умный и весьма просвещенный, но не всегда твердый в своих намерениях князь Василий Голицын. Вместе с И. Самойловичем и Г. Ромодановским Мазепа участвовал в маневрах казацко-московских войск на левом берегу Днепра во время турецких Чигиринских походов 1677 и 1678 годов.
В 1682 году И. Мазепа получил от И. Самойловича ответственный пост генерального есаула, который занимал и при П. Дорошенко. При этом, прочно связав свою жизнь с Левобережной Украиной, он не забывает о своем материальном благополучии, получая от гетмана и царского двора поместья на Левобережье и в граничащих с Украиной областях Московского царства. Такая ловкость в делах скоро делает его одним из богатейших людей Украины, позволяя ему использовать личные средства для демонстративной благотворительности и подношения даров влиятельным государственным мужам.
Вскоре последовало падение И. Самойловича (к чему, по не подтвержденным документально слухам, И. Мазепа имел непосредственное отношение), на которого В. Голицын возложил ответственность за неудачный поход против Крымского ханства в мае-июне 1687 года. Перед И. Мазепой, пользовавшимся полным доверием Кремля, открывались новые перспективы. Распространив в годы правления И. Самойловича влияние на казацкую старшину и пользуясь поддержкой Москвы, он обеспечил свое избрание на гетманство на казацкой раде, состоявшейся 25 июля 1687 года.
В тот же день новоизбранный гетман подписал с московскими послами новое соглашение, так называемые Коломакские статьи. В целом, они повторяли Глуховские статьи 1669 года с дополнениями, внесенными в период гетманства Самойловича. Казацкий реестр определялся в 30 тысяч, гетман не мог снимать полковников без соответствующего царского указа, ему запрещалось поддерживать самостоятельные дипломатические связи с други ми государствами, в главных городах Украины оставались царские гарнизоны. При этом Коломакский договор впервые обязывал украинское правительство «народ малороссийский всякими меры и способы с великороссийским народом соединять и в неразорванное и крепкое согласие приводить супружеством и иным поведением».
Таким образом, подписанные И. Мазепой при получении гетманской булавы обязательства ставили Левобережную Украину в еще большую зависимость от Московского царства, чем при его предшественниках. Но это не помешало И. Мазепе вынашивать далеко идущие планы объединения под своей булавой всех украинских казацких земель вместе с Правобережьем и Запорожьем. Объединенная Украина представлялась ему в пределах государства Богдана Хмельницкого, летом 1668 года почти восстановленного П. Дорошенко.
С падением Софьи и утверждением на престоле в Москве Петра I Мазепа ничего не потерял. Привлекая молодого царя своей образованностью, «европейскостью» и широтой политического кругозора, он быстро вошел в доверие к всероссийскому самодержцу, помогая ему дельными советами и обеспечивая стабильность на всем пространстве от Днепра до Дона. Под командованием Мазепы украинские полки принимали участие в Крымском походе 1689 года, овладении Казикерманом в 1695-м, осаде и взятии Азова в 1696-м, последующих затем Азовских походах второй половины 1690-х годов. Безупречно выполняя поручения Петра, И. Мазепа окончательно расположил к себе молодого царя, развязав себе руки для борьбы за расширение своей власти на Правобережье.
Правобережная Украина после Чигиринских походов турецко-татарских войск до самого Поросья лежала в руинах. Вместе с тем, продолжавший войну с турками король Ян III Собеский принял меры для восстановления на возвращенных под власть польской короны землях казацких полковых структур, способных противостоять татарским набегам. Среди местных лидеров здесь выделялся Семен Палий, долгое время проведший на Запорожье. Прославившись в борьбе с татарами, он лелеял надежду освободиться от польской власти, в чем рассчитывал на поддержку Московского царства. С этой целью он сблизился с И. Мазепой и через него обратился в Кремль с просьбой принять его с правобережными казаками в российское подданство.
Московское правительство, находясь в то время в союзе с Речью Посполитой против Османской империи, не хотело портить отношения с Варшавой. Поляки, проведав о намерениях Палия, схватили его, но тот вскоре бежал и в Фастове, под Киевом, у границы королевских и царских владений, поднял против Речи Посполитой восстание.
Семену Палию удалось разбить шляхетское ополчение, и в октябре 1702 года он овладел Бердичевом, а затем Немировом и Белой Церковью, распространив свою власть на все Правобережье и Восточную Подолию. Ему способствовало то, что в начавшейся в 1700 году Северной войне, в которой против господствовавшей на Балтийском море Швеции выступили Россия, Речь Посполитая, Саксония и Дания, польские войска, сосредоточенные на севере, терпели жестокие поражения.
Резиденцией С. Палия стала Белая Церковь. Отсюда он слал письма Петру I и Мазепе с просьбами о переходе в российское подданство, однако царь, не желая портить отношения с союзниками, через левобережного гетмана убеждал Палия подчиниться полякам. Ввиду усиливавшейся на территории Речи Посполитой анархии, И. Мазепа по приказу Петра I весной 1704 года выступил на Правобережье. С. Палий откликнулся на его приглашение и прибыл в лагерь гетмана, где в конце июля того же года был задержан и обвинен в сношениях с врагами российского царя и польского короля — польскими сторонниками шведов во главе с гетманом Любомирским. Затем он был выдан российской стороне и после учиненного с обычной для петровских времен жестокостью дознания сослан в Сибирь.
Шведский король Карл XII.
Иван Мазепа не только избавился от популярного в народе соперника, но фактически стал хозяином всей Правобережной Украины. Против этого Петр I не возражал. Войска его союзника, польского короля Августа II, были разбиты еще в 1702 году, и Карл XII, заняв Варшаву и Краков, летом 1704 года посадил на престол Речи Посполитой своего ставленника Станислава Лещинского. В такой ситуации, при том, что российские войска противостояли шведам в Прибалтике и Белоруссии, Петр был заинтересован, чтобы Украина западнее Днепра, формально не включаясь в состав его царства (во избежание конфликта с союзными ему силами в Польше), находилась в руках доверенного человека, каковым в то время и являлся И. Мазепа.
Таким образом, летом 1704 года И. Мазепа объединил под своей властью Левобережную и Правобережную Украину, причем вассалом Москвы он был лишь как гетман первой из них, тогда как в качестве правителя второй был вполне самостоятельным. Благодаря этим мероприятиям Гетманская Украина фактически была восстановлена в тех границах, в которых она существовала при Б. Хмельницком.
В ходе успешных военных действий 1705 и 1706 годов против польских сторонников Карла XII Мазепа укрепил свои позиции на Волыни и Подолии, не забывая подносить щедрые подарки царю. Однажды он прислал Петру тысячу лошадей, крайне необходимых для продолжения войны со Швецией. Не скупился и царь: И. Мазепа одним из первых в российской державе был удостоен ордена Андрея Первозванного, ему во владение были пожалованы Крупицкая волость и Севский уезд.
В годы своего правления И. Мазепа, человек высокого художественного вкуса, музицировавший и сам слагавший лирические песни, первостепенное внимание уделял развитию образования и украшению городов Украины великолепными, богато декорированными постройками, главным образом храмами, в стиле украинского барокко. Своеобразные эстетические пристрастия позволяют говорить об особом, «мазепинском» стиле в этом направлении.
Особенно интенсивно в период гетманства Ивана Мазепы развивался Киев как церковный и образовательный центр Украины, в полной мере выступая духовной и культурной столицей страны. И. Мазепа, в прошлом ученик Киево-Могилянской коллегии, гораздо больше своих предшественников заботился о состоянии города и его жителей, разбирал жалобы киевлян, проявляя при этом незаурядную находчивость. Как-то во время очередного приезда в Киев гетман рассматривал тяжбу киевлян и монахов Межигорского монастыря по поводу прав на владение горой Юрковицей. Документы, подтверждавшие законность претензий той или другой стороны, исчезли в годы Руины, а надежных свидетелей найти не удавалось. Тогда И. Мазепа поставил вопрос иначе: чей кабак был на горе — монастырский или городской? Все хорошо помнили, что кабак был городской. Следовательно, рассудил гетман, и гора принадлежала городу. И закрепил ее за Киевом.
Таких вопросов приходилось рассматривать сотни, но главное внимание И. Мазепы в Киеве привлекала славная коллегия, в январе 1694 года утвержденная Петром I, при деятельном участии гетмана, в ранге академии — первого высшего учебного заведения Российской державы. На содержание Киево-Могилянской академии было выделено постоянное ежегодное царское жалование в 50 рублей. Но этого было явно недостаточно, и гетман отдельными универсалами приписал Братскому монастырю (под патронатом которого находилась академия) несколько городков и сел. В 1703 году академии по приказу И. Мазепы были переданы некоторые здания на Подоле, а из гетманской казны на ее нужды ежегодно выделялось 200 рублей.
При деятельном участии Ивана Мазепы в последнем десятилетии XVII века в Киеве развернулось монументальное строительство. Одним из первых возведенных на его личные средства храмов города был Богоявленский собор Братского монастыря, освященный в 1695 году. В 1703 году гетман начал строительство нового каменного корпуса Киево-Могилянской академии. Особенно заботился И. Мазепа о пополнении академической библиотеки, передавая ей книги из собственного собрания. Поэтому не удивительно, что тогдашний Киевский митрополит Варлаам Ясинский называл И. Мазепу «обновителем, промысленником и благодетелем Братского монастыря», а Феофан Прокопович в посвящении своей драмы «Владимир» величал гетмана «ктитором» (основателем) «преславной Академии Могило-Мазепианской Киевской».
Мазепинское строительство в Киеве не ограничивалось Братским монастырем и академией на Подоле. На средства гетмана были реконструированы, достроены и украшены древнерусские храмы: Кирилловская церковь и главная святыня города — Софийский собор, при котором тогда же, в 1699–1707 годах, была сооружена большая каменная колокольня, ставшая композиционной доминантой верхней части Киева.
Во времена И. Мазепы изменился и вид Печерска. В 1690–1696 годах здесь был возведен величественный Никольский собор с высокой колокольней (построена в 1750 г.), монастырской трапезной и другими сооружениями.
По инициативе и на средства И. Мазепы большой объем работ был проведен в Киево-Печерской лавре. Еще до 1695 года на деньги гетмана вокруг этого древнего монастыря были возведены каменные стены с четырьмя башнями, в барочном стиле оформлена Троицкая надвратная церковь, позолочен верх и пристроены боковые приделы большой лаврской церкви Успения Пресвятой Богородицы. В 1696–1698 годах над Экономическими воротами лавры возвели пятикупольную церковь Всех Святых с родовым гербом гетмана, а напротив лавры — Вознесенскую церковь женского монастыря, игуменьей которого была мать гетмана. В 1701 году было обновлено здание лаврской типографии. В 1706 году построили новую Печерскую крепость с воротами. Онуфриевские ворота долгое время называли «Мазепиными». Троицкую надвратную церковь гетман объединил с прекрасным барочным ансамблем всей лавры.
Примеру гетмана в благотворительной деятельности последовали представители высшей казацкой старшины: племянник Мазепы, киевский полковник Константин Мокиевский соорудил на территории лавры церкви Рождества Богородицы, Воскресения Христова и Феодосия Печерского; полтавский полковник Павел Герцык финансировал строительство Крестовоздвиженской церкви над Ближними пещерами; стародубский полковник Михаил Миклашевский спонсировал сооружение величественного Георгиевского собора Выдубецкого монастыря.
Прекрасные храмы и особняки воздвигались И. Мазепой и богатыми людьми из его окружения и в других городах Украины: Батурине, Чернигове, Переяславе, Полтаве, Харькове. К церковному строительству мазепинских времен подключились и зажиточные украинские горожане. С развитием архитектуры был связан подъем монументальной живописи. На период гетманства И. Мазепы приходится и взлет староукраинского гравировального и прикладного искусства.
Значительными достижениями отличается и киевская барочная литература рубежа XVII–XVIII веков и следующих десятилетий, к подъему которой И. Мазепа, сам писавший ярко и образно, также имел непосредственное отношение. Примечательно, что в эпилоге трагикомедии Феофана Прокоповича «Владимир», посвященной принятию христианства на Руси, апостол Андрей объединяет пророчества исторической судьбы Киева с панегириками И. Мазепе и близкому к гетману тогдашнему Киевскому митрополиту В. Ясинскому.
Гетман Мазепа неизменно пользовался полным доверием царя, и, судя по всему, до 1708 года не имел намерений отойти от Петра I. Такой расчетливый политик, каким был престарелый гетман, не мог быть заинтересован в поражении Петра I, и в его интересах было поддерживать российского царя при одновременном укреплении в Украине режима личной власти.
Однако в Украине против И. Мазепы во все годы его правления существовала оппозиция. С юных лет усвоив нравы польской аристократии, в частности пренебрежительное отношение к простому народу, гетман никогда не пользовался особой любовью крестьян и рядовых казаков, имевших все основания видеть в нем не национального вождя, а пана и преданного ставленника московского самодержца. С санкции Петра I И. Мазепа приобретал в Украине огромные земельные владения с проживавшими там крестьянами, не препятствуя делать то же самое своим сторонникам из высшей казацкой старшины.
При этом гетман ревностно выполнял все связанные с Северной войной требования Петра I, отправляя казаков не только для ведения боевых действий в Прибалтике, но и на всевозможные хозяйственные работы, в том числе и на строительство Петербурга, где российские приказчики и урядники относились к казакам как к бесправным крестьянам.
Подобные принудительные акции, нарушавшие старинные вольности и права, возмущали украинский народ, поэтому когда в 1707 году казаки Дона под руководством Кондратия Булавина восстали против деспотического правления Петра, многие в Украине готовы были примкнуть к восстанию. На сторону донцов переходили казацкие низы и крестьяне Слободской Украины. Мятежные настроения господствовали и на Запорожье.
В этой критической ситуации многие с надеждой смотрели на И. Мазепу, имевшего возможность примкнуть к восстанию. Однако гетман проявил по отношению к царю полную лояльность и активно содействовал подавлению восстания весной — летом 1708 года. Теперь в глазах народа он уже не мог ассоциироваться с борцом за права и свободу угнетенных масс — лишь с типичным представителем правящей верхушки, никогда не вызывавшей особо теплых чувств у рядовых украинцев.
На этом фоне заметно активизировалась оппозиция казацкой старшины, которую возмущали не только польские, «панские» замашки и абсолютистские методы правления гетмана, но и то, что должности и поместья раздавались приближенным Мазепы, тогда как не менее заслуженные казацкие лидеры оказывались обделенными. По ставшей традиционной со времен гетманства И. Брюховецкого и Д. Многогрешного постыдной привычке устраивать личные дела при помощи доносов в Москву, враги И. Мазепы пользовались этим методом самым непосредственным образом.
Так, в 1699 году бунчужный товарищ Даниил Забила, договорившись с боярином Борисом Шереметьевым, написал царю о якобы имеющих место тайных сношениях гетмана с крымским ханом. Однако Петр не поверил и отправил доносчика в Батурин, где тот, после пыток, был приговорен генеральным судом к смертной казни, замененной гетманом на пожизненное заключение. Среди жалоб царю встречались и справедливые, касавшиеся своеволия и несправедливости гетмана, однако Петр I не считал нужным раздражать И. Мазепу мелочным вмешательством в его отношения с казацкой старшиной и закрывал глаза на эти сигналы.
В 1705 году гетман в очередной раз продемонстрировал Петру свою преданность, отправив ему письмо от шведского ставленника на польском престоле С. Лещинского, в котором тот убеждал Мазепу перейти на его сторону, обещая щедрое вознаграждение. После такой демонстрации верности царь уже не верил никаким доносам на И. Мазепу.
Однако в 1707 году гетману довелось пережить малоприятную историю, связанную как с интимной сферой его жизни, так и с политической карьерой. В 1702 году И. Мазепа овдовел. На его глазах созревала юная красавица, дочь генерального судьи Василия Кочубея Матрена, крестница гетмана. Мазепа покорил ее сердце и просил стать его женой, но родители девушки, мотивируя церковной недопустимостью брака крестного с крестницей, ответили отказом. В семье Кочубеев разразился скандал, и влюбленная девушка убежала к И. Мазепе. Чтобы не позорить девушку, гетман отправил ее к отцу, где ее жизнь теперь стала невыносимой. Матрена тайно писала Мазепе о своих страданиях и особенно об издевательствах своенравной матери, а он отвечал ей, что никого на свете еще не любил так, как ее, но понимая, какая беда выйдет, оставь он ее в своем доме, отправил ее к родителям. Послания с горькими упреками слал И. Мазепе В. Кочубей, в ответ гетман укорял его в попустительстве капризам жены и жестоком обращении с дочерью.
Разъяренный В. Кочубей, сговорившись со свояком, полтавским полковником Иваном Искрой, решил прибегнуть к испытанному способу выяснения отношений — доносу царю. Донос состоял из 33 пунктов, но при всей кажущейся обстоятельности ни один из них не содержал информации, доказывающей неверность И. Мазепы Москве. Из доноса следовало и без того понятное: в ставке пожилого гетмана ведутся разговоры о ходе Северной войны и взвешиваются шансы сторон на победу. При этом личный мотив доноса был очевиден.
Петр доносу не поверил и начал следствие против самих доносчиков. И. Искра под пытками признался, что на это дело его подбил В. Кочубей, а тот, не стерпев мук, сказал, что затеял все, желая отомстить, и показал царю связку писем И. Мазепы к его дочери. Тогда царь, сам не отягощенный предрассудками в амурных делах, велел обоих доносчиков передать гетману для казни по решению войскового суда. 14 июля Кочубей и Искра были публично казнены в присутствии И. Мазепы и его войска в военном лагере под Белой Церковью.
Но, как потом оказалось, И. Мазепа тайно, через своих старых знакомых в Варшаве, поддерживал связи с окружением С. Лещинского, а затем и с Карлом XII. Конспирация и интриги были настолько тонкими и умелыми, что доподлинно эту сторону деятельности гетмана восстановить невозможно. Несомненно, однако, что при неопределенности исхода Северной войны И. Мазепа, как всякий опытный политик на его месте, хотел подстраховаться и получить дивиденды при любом повороте событий. Он действовал не в интересах Петра или Карла, а в своих собственных, и потому, когда шведский король, выведя из борьбы Данию и Саксонию и утвердившись в Польше, все силы сосредоточил против России, И. Мазепа счел его шансы на победу более вероятными, чем у Петра. Переход на сторону предполагавшегося победителя позволял рассчитывать на создание (в стратегическом союзе со Швецией) независимой Украины по обе стороны Днепра под властью престарелого гетмана.
Видимо, никогда не будет точно установлено, избрал ли Карл XII свой маршрут в кампании 1708–1709 годов, заведомо полагаясь на поддержку со стороны гетмана, или же И. Мазепа окончательно решил перейти на его сторону ввиду начавшегося в середине сентября 1708 года, движения шведской армии в Украину. Вдогонку Карлу XII из Риги шел оснащенный артиллерией и большим количеством боеприпасов корпус генерала Левенгаупта, но в сражении при Лесной 28 сентября он был перехвачен и разбит.
Стремясь побыстрее воспользоваться плодами победы при Лесной и еще до конца 1708 года разбить основные силы шведов, Петр I приказал И. Мазепе с украинскими полками идти на соединение с русской армией к Стародубу. Однако тот медлил, ссылаясь на свою болезнь и другие осложняющие обстоятельства. Ему нужно было принять окончательное решение — с кем быть: с Петром или с Карлом, а исход войны опять становился неопределенным. Сохранение верности Петру гарантировало победу России и удержание Украины в ее составе, причем царь не скрывал намерения ввести тут новую, более отвечавшую принципам централизованного государства, форму управления. Этого опасались и запорожские казаки, в частности, близкий И. Мазепе атаман К. Гордиенко. К тому же, в любую минуту Петр мог узнать о тайном соглашении между гетманом и шведским королем. Переход Украины на сторону Швеции, казалось бы, перевешивал чашу весов победы на сторону Карла, а значит, и создания И. Мазепой самостоятельного украинского государства.
Царские войска приближались, приказы присоединиться к российской армии следовали один за другим. Тогда, после проходивших в глубокой тайне совещаний с самыми близкими людьми, среди которых особенно выделялся молодой, одаренный Филипп Орлик, Иван Мазепа, наконец, принял решение. 24 октября 1708 года с пятитысячным отрядом и вовлеченными в его план лицами из круга казацкой старшины он переправился через Десну и открыто пошел на соединение с Карлом, полагая, что на его призыв вступить в союз со шведами откликнется вся Украина. Официально переход на сторону Карла в воззвании к народу мотивировался невыносимостью царского гнета и попранием исконных вольностей и прав украинского казачества, что бесспорно соответствовало истине. Однако находившийся с войсками возле украинских границ Александр Меншиков немедленно предпринял упреждающие действия. Он быстро перекрыл переправы через Десну, чтобы не дать вслед за гетманом перейти на сторону Карла украинским полкам, и 28 октября издал манифест к украинскому народу. В нем он клеймил И. Мазепу как изменника, который сошелся со шведами для того, «чтобы украинскую землю закрепостить под польское господство и церкви Божии и монастыри отдать в унию». Это было ложью, но, тем не менее, цели достигало: народ готов был в это поверить.
Поступок И. Мазепы вызвал недоумение и растерянность не только простых людей, но и основной части казацкой старшины. Подобного поворота никто не ожидал. В то же время, А. Меншиков 2 ноября захватил гетманскую резиденцию Батурин, перебил население города (около 20 тысяч человек) и завладел запасами вооружения и продовольствия.
Через четыре дня в Глухове, в присутствии царских представителей состоялась казацкая рада с участием четырех полковников: стародубского — Скоропадского, черниговского — Полуботка, переяславского — Томары и нежинского — Жураховского. И. Мазепа был объявлен изменником и низложен, а вместо него гетманом избран стародубский полковник И. Скоропадский, который, не веря в успех предпринятого И. Мазепой шага, не откликнулся на присланный ему призыв перейти на сторону шведов и сохранил верность Петру.
12 ноября, выполняя царский приказ, украинское духовенство предало Ивана Мазепу анафеме. Отлучение от церкви грозило всем, кто последует за ним и перейдет на сторону шведов. Вскоре к Петру присоединились еще два полковника, ранее поддержавших И. Мазепу: миргородский Апостол и компанийский Галаган. Посмертно были реабилитированы Кочубей и Искра, их семьям возвратили владения и дали новые привилегии. Из Сибири возвратился С. Палий.
Вскоре, видя, что силы Карла невелики и помощи ему ждать неоткуда, тогда как в армию Петра прибывают все новые пополнения, от И. Мазепы отступились и те, кто поначалу поддержал его: генеральный судья Чуйкевич, генеральный есаул Максимович, лубенский полковник Зеленский и другие. Простой народ сохранял лояльность к Петру, опасаясь в случае неповиновения зверских расправ, подобных тем, что обрушились на жителей Батурина и его окрестностей.
Между тем, боевые действия продолжались. К концу 1708 года шведы, перейдя Десну, заняли район Прилуки — Гадяч — Ромны; российские войска расположились возле Сум, Богодухова и Ахтырки, прикрывая дорогу на Харьков. В Киеве также оставались верные Петру войска. С наступлением весны Карл придвинул свою армию к Полтаве, гарнизон которой оказал сопротивление. К. Гордиенко привел на помощь шведам часть запорожцев, а в это время российские войска совместно с казаками Галагана атаковали и уничтожили Сечь.
Положение Карла и Мазепы становилось все более тяжелым. 27 июня (8 июля) произошло решающее сражение под Полтавой, в ходе которого лично от И. Мазепы уже ничего не зависело.
Никольский собор в Киеве. Построен под покровительством И. Мазепы. 1690–1696 гг.
Вместе с Карлом ему пришлось бежать к Днепру и, переправившись у Переволочной, искать спасения во владениях Турции. На татарских телегах хранившие верность гетману запорожцы перевезли их через степи к Южному Бугу, где беглецов настиг посланный вдогонку отряд генерала Волконского, но им все же удалось добраться до Очакова.
Петр решительно требовал от султана выдачи беглецов, однако его усилия оказались тщетными. В отличие от Карла, оказавшегося в Турции ни с чем (кроме, разумеется, королевского титула и славы великого полководца), И. Мазепа и здесь располагал огромными по тем временам суммами. Шведскому королю он вскоре одолжил 240 тыс. талеров, а после смерти при нем нашли еще 160 тыс. талеров, много серебряной посуды и драгоценностей.
Испытания последних месяцев подкосили пожилого гетмана. В ночь с 21 на 22 сентября 1709 года (по другим данным, 28 августа 1709-го и даже 18 марта следующего года) он скончался в селе Варницы близ городка Бендеры на Днестре. Отпевали его в присутствии Карла XII, затем тело покойного перевезли в Галац и похоронили в древнем монастыре святого Юрия на берегу Дуная.
Не доживи И. Мазепа до сентября 1708 года, оценка его как личности и политического деятеля авторами исторических сочинений были бы прямо противоположны имеющимся. Национальная украинская историография, отдавая должное меценатству Мазепы, клеймила бы его как прислужника Москвы, а российская считала образцом верности «братской дружбе» украинского и русского народов. Однако судьба распорядилась иначе.
Если бы планы И. Мазепы удались, то Приднепровская Украина обрела бы государственную независимость уже в 1709 году и, вероятно, смогла сохранить ее, тогда как Россия в XVIII веке могла бы и не войти в число сильнейших государств мира. Однако история не знает сослагательного наклонения. И неудача, постигшая замыслы И. Мазепы, определила быструю ликвидацию автономии Левобережной Украины при одновременном восстановлении на Правобережье неограниченной крепостнической власти польской шляхты.
Сам Иван Мазепа как личность, если подняться над политическими пристрастиями в его оценке, демонстрирует незаурядные черты тонкого, образованного, умного, эстетически развитого человека эпохи барокко, прекрасно знающего уязвимые точки противников и полагающегося на хитрость, расчет и интригу куда более, чем на героизм, порыв и энтузиазм. В этом он во многом противоположен Б. Хмельницкому и П. Дорошенко.
Как бы то ни было, Иван Мазепа стал знаковой исторической фигурой украинской истории. Он создал прецедент выступления властвующих кругов украинского общества против диктата российского центра. Не случайно его примеру в обретении Украиной независимости следовали политические деятели 1917–1918 и 1991 годов.
Хорошо известно, какую большую роль в общественно-политической жизни Украины сыграла украинская диаспора в XX веке. Среди ее самых заметных деятелей — П. Скоропадский и С. Петлюра, Д. Донцов и В. Липинский, С. Бандера и многие другие. Политические эмигранты из Украины были известны в странах Запада и в XIX веке. Достаточно вспомнить такого крупного ученого и общественного деятеля как М. Драгоманов.
Но если задать вопрос: в какое время появилась украинская политическая эмиграция, то ответ будет четким и однозначным: в июле 1709 года, когда после Полтавской битвы в пределах подвластных Османской империи территорий Нижнего Приднестровья собралась часть последовавшей за И. Мазепой казацкой старшины. Вскоре после смерти И. Мазепы гетманом украинского казацкого «правительства в изгнании» стал Ф. Орлик — не только видный политический деятель, но и выдающийся социальный мыслитель своего времени.
Он происходил из древнего рода чешских баронов Орликов, одна из ветвей которого еще в эпоху Гуситских войн (первая половина XV века) переселилась в Польшу, а затем обосновалась в Литве. Здесь, 11 октября 1672 года, в селе Касути под Вильнюсом и родился Филипп Орлик. Отец его, Степан, был, вероятно, католиком, но мать, Ирина, принадлежала к православному шляхетскому роду Малаховских.
Мальчику едва исполнился год, когда его отец пал в битве с турками под Хотином. Филипп остался на руках матери и ее родных и воспитывался в православной вере. По достижении отроческого возраста он был отправлен в Киево-Могилянский коллегиум, вскоре утвержденный в ранге академии, где его незаурядные способности были по достоинству оценены выдающимся ритором и богословом Стефаном Яворским.
По окончанию академии, не позднее 1693 года, видимо, по протекции С. Яворского, он остается на службе в Киеве при управлении митрополии, а вскоре переходит в гетманскую канцелярию. Вступив в брак с дочерью полтавского полковника Павла Герцыка, Анной, в 1698 году он укрепил свое положение в среде казацкой старшины.
Благодаря обширным познаниям и масштабности мышления, сочетавшимся с безупречностью в служебных делах, он завоевывает расположение И. Мазепы, быстро став одним из его доверенных лиц. Искреннее уважение к гетману сочеталось с распространенным тогда красочным славословием в его честь, и перу Ф. Орлика принадлежал написанный в 1695 году панегирик.
Близость к гетману засвидетельствована и тем, что Иван Степанович стал крестным отцом первого сына Ф. Орлика, Григория, родившегося в 1702 году. В то время умножались богатства Ф. Орлика. Начав почти с «нуля», он в первые годы XVIII века уже владел многими селами на Черниговщине и Полтавщине.
Доверие И. Мазепы к Ф. Орлику было столь существенным, что он едва ли не единственный находился в курсе секретных связей престарелого гетмана с его друзьями в Польше (в частности, с княгиней Дольской) уже с 1705 года. Выполняя доверительные поручения И. Мазепы, он вникал в сложные международные отношения, отягощавшиеся, на фоне изнурительной для Украины, России, Швеции и Польши Северной войны, хитросплетениями интриг и игрой личных амбиций ее основных участников.
Входя в чрезвычайно узкий круг людей, с которыми И. Мазепа был более или менее откровенен, Ф. Орлик принимал участие в тайных гетманских совещаниях в решающие для Украины летние и осенние месяцы 1708 года. На них, учитывая все возможные варианты развития событий (всего учесть не смогли: гибель корпуса Левенгаупта в битве при Лесной смешала все карты) было принято роковое решение о переходе на сторону Карла XII.
Сплотившаяся вокруг И. Мазепы часть казацкой старшины стремилась, воспользовавшись взаимным ослаблением в ходе Северной войны России, Польши и Швеции и опираясь на последнюю (поскольку она не могла претендовать на власть над Украиной), создать свое независимое государство. Ф. Орлик должен был занять в нем видное положение, а в перспективе (если учесть его незаурядные качества и преклонный возраст И. Мазепы) имел достаточные шансы возглавить его.
В истории Украины прошла пора Д. Вишневецкого и П. Сагайдачного, Б. Хмельницкого и П. Дорошенко, когда гетманство завоевывалось личной отвагой и умением повести за собой казацкие массы. Успех теперь определялся тонким расчетом, для которого нужны были образованность и широкий кругозор. Такие качества в Ф. Орлике сочетались не хуже, чем в его «учителе жизни» И. Мазепе. Не меньше, чем он, Ф. Орлик также хотел создать независимое от России украинское государство.
Это желание усиливалось тем, что Петр I с каждым годом все более грубо и бесцеремонно попирал традиционные права Украины и всех ее сословий: казачества (в том числе казацкой старшины), мещанства и духовенства. Ф. Орлик, в силу своей образованности и тонкого ума, был способен отстаивать претензии социально активных слоев украинского общества к российскому самодержавию, противопоставив царскому деспотизму казацкое понимание личностных прав и свобод.
После Полтавской битвы Ф. Орлик вместе с Карлом XII и И. Мазепой бежал в турецкие владения и на время обосновался в Бендерах на Днестре. Здесь, после похорон Мазепы, 5 апреля (по другим данным 5 мая) 1710 года ушедшие в изгнание казаки избрали его гетманом Украины — в противовес Ивану Скоропадскому, утвержденному на этом посту Петром I. Как гетмана Украины его сразу же признали турецкий султан и шведский король, с которым было заключено специальное соглашение о продолжении совместной борьбы против Петра I вплоть до полного освобождения Украины.
Однако в историческом отношении гораздо более важным было принятие в этот день составленной Ф. Орликом на основании традиционного казацкого права, но на уровне рационалистической европейской общественно-политической мысли начинавшегося века Просвещения, первой конституции Украины. Воплотить в жизнь ее, по понятным причинам, не удалось. Но сам факт появления такого рода документа (в то время, когда другой образованный украинец, Ф. Прокопович, разрабатывал для России концепцию просвещенной, но абсолютной самодержавной власти) свидетельствует об уровне государственного и правового сознания казацкой старшины мазепинских времен.
Документ, о котором идет речь, был одобрен выбиравшими Ф. Орлика на гетманство казаками и должен был стать основой политической системы будущей независимой Украины. Он начинался торжественной декларацией: «Украина по обе стороны Днепра должна быть свободной от чужого господства». «Гетманское самодержавие», как было сказано далее, предполагалось ограничить генеральным советом, состоящим из представителей казацкой старшины, полковников и избранных депутатов от каждого полка. Гетман обязан был советоваться с ними относительно всех государственных дел, а кроме того — трижды в год созывать сейм (парламент), состоящий из полковой и сотенной старшины, депутатов и послов от Войска Запорожского, от городов и духовенства Украины.
При этом, в соответствии с традиционным украинским законом гарантировались права и свободы, людей всех сословий. Надлежало провести ревизию земельных владений старшины, обогатившейся в прошлые десятилетия путем своевольных захватов участков, отменить многие обременительные для крестьян повинности и налоги. В целом эта конституция пронизана либеральными устремлениями и демократическим духом, что ставит ее в один ряд с наиболее интересными политическими документами XVII–XVIII веков в мировом масштабе.
Утвердившись в качестве гетмана перед лицом европейских государств, Ф. Орлик в начале 1711 года собрал под своими знаменами до 16 тысяч казаков и, имея при себе шведских инструкторов, польский отряд И. Потоцкого, а также вспомогательные татарские силы, начал наступление на Правобережной Украине. Ему поначалу сопутствовал успех, и казацкие полки переходили на его сторону. В конце марта он уже подошел к Белой Церкви, то есть оказался на подступах к Киеву, но, не имея осадной артиллерии, взять хорошо укрепленный город не смог и приступил к затяжной осаде.
Однако находившиеся с ним татары, как обычно они поступали в подобных ситуациях, занялись грабежами и захватом в рабство мирных жителей, что привело к массовому возмущению населения и открытому конфликту между гетманом и сыном крымского хана. В конечном счете, Ф. Орлику удалось добиться, чтобы султан приказал татарам отпустить плененных ими людей, но это уже не могло исправить положения дел. Население от него, как и ранее при аналогичных обстоятельствах от П. Дорошенко, отвернулось.
Одновременно находившийся в Киеве Петр 1 спешно собирал войска. В мае он двинулся на Правобережье, беспощадно карая те города и села (юридически все еще подвластные не России, а Польше), жители которых двумя месяцами ранее приветствовали Ф. Орлика. Гетману пришлось снова отступить в пределы турецких владений.
Окрыленный успехами последних лет, царь неосмотрительно двинулся вслед за ним, но на территории Молдавии, у реки Прут, оказался окруженным турецкими войсками. Чтобы выйти на свободу, по заключенному на берегах Прута договору, Петр I отказывался от всех притязаний на Правобережную Украину и возвращал Османской империи Азов с прилегающими к нему землями, перешедшими к России по Константинопольскому миру 1700 года. Правобережье турки признавали свободными казацкими землями, хотя эта территория по системе международных договоров входила в состав Речи Посполитой, где, после поражения Карла XII под Полтавой, к власти возвращались союзные Петру I силы.
С восстановлением мира между Россией и Турцией, при ослаблении Швеции, Ф. Орлик уже не мог рассчитывать на реальную помощь со стороны прежних союзников. При всей неопределенности перспектив дальнейшей борьбы, он со своими войсками в феврале 1713 года вновь занял Правобережье. Однако в следующем году султан заключил мирный договор и с союзным России польским королем Августом II, признав за ним права на Правобережную Украину.
Оказавшись с востока и запада зажатым российскими и польскими войсками, не полагаясь уже на поддержку отвернувшейся от него Турции, Ф. Орлик с Карлом XII (в чьем благородстве он, по крайней мере, мог не сомневаться) отправился в долгий путь — через Венгрию, Австрию и Германию в Швецию. Его материальное положение было удручающим, но при всех бедствиях он и остававшаяся с ним группа украинских эмигрантов были настроены на продолжение борьбы. Политическая ситуация в Европе давала им некоторые надежды на лучшее будущее.
В 1714 году закончилась общеевропейская война за испанское наследство, что позволяло ее участникам активнее влиять на ход борьбы в Центральной и Восточной Европе. В 1718 году погиб Карл XII, и оказавшаяся в критическом положении Швеция вынуждена была обратиться за помощью к Англии и Австрии. Ф. Орлик развернул лихорадочную деятельность. Для обоснования в глазах дворов Европы идеи воссоздания казацкого украинского государства, гетман писал и рассылал в ведущие столицы различные петиции и меморандумы, а также свой трактат «Вывод прав Украины». В его голове рождается масштабный план создания антироссийской коалиции с участием Швеции, Англии, Польши, Австрии и Турции, для реализации которого он отправляется в путешествие по странам Европы.
Но английский король Георг I не смог преодолеть сопротивления оппозиции в парламенте, и Великобритания в предполагавшуюся коалицию не вошла, что остудило и Австрию. При этом в Германии изгнанника-гетмана чуть было не схватили агенты Петра I, и ему едва посчастливилось избежать судьбы другого видного украинского политэмигранта тех лет, племянника И. Мазепы А.. Войнаровского, героя одноименной поэмы К. Рылеева. Помогло заступничество его отдаленного родственника из центральноевропейской ветви баронов Орликов, имевшего влияние при австрийском дворе.
Однако политической поддержки своих планов Ф. Орлику при европейских дворах найти не удалось. Европа устала от двадцатилетних войн, и в 1721 году между Швецией и Россией был заключен Ништадтский мир, закреплявший завоевания Петра I в Прибалтике. Украинские политэмигранты становились неудобными во всех европейских столицах, и Ф. Орлику в 1722 году пришлось снова отправиться в Турцию.
На долгих двенадцать лет он поселился на берегу Эгейского моря, в старинном греческом городе Фессалоники, где во время очередной эпидемии умер его сын Михаил. Остальные члены семьи оставалась в других странах Европы. Там его дочери вышли замуж за знатных молодых иностранцев. Фессалоникийские греки с уважением и интересом относились к единоверному умудренному богатым жизненным опытом изгнаннику, владевшему основными европейскими языками, получавшему голландские, итальянские и французские газеты и писавшему заметки об украинских и международных делах.
Два события, имевшие место в 1725 году, внушали Ф. Орлику некоторые надежды. Во-первых, умер Петр I, и можно было полагать, что при следующих правителях политика российского двора по отношению к Украине будет менее жесткой. Во-вторых, французский король Людовик XV женился на Марии, дочери Станислава Лещинского, бывшего польским королем в годы побед Карла XII. Это ставило Францию в оппозицию к России, поддерживавшей правившего в то время в Речи Посполитой Августа II.
При этом в Европе начинали формироваться две враждебные коалиции. Россия и Австрия поддерживали Августа II, а Франция, Англия и Голландия — Станислава Лещинского. Оставаться в стороне от, казалось бы, неизбежной новой общеевропейской войны Ф. Орлик не мог, и при помощи уже завоевавшего при французском дворе должный авторитет своего старшего сына Григория он снова начинает пробуждать в Париже интерес к украинским делам, находя поддержку и со стороны тестя молодого короля.
В 1733 году Август II скончался, и появившийся в Польше Станислав Лещинский быстро добился своего избрания на королевский престол. Однако Россия и Австрия, поддерживавшие его соперника, сына предыдущего короля Фридриха Августа III, ввели на территорию Речи Посполитой свои войска. С. Лещинский укрылся в Гданьске, а сейм вынужден был смириться и избрать российско-австрийского ставленника. В ответ Франция, Испания и Сардиния объявили войну Австрии, а находившийся на французской службе сын гетмана, Григорий, отправился в Турцию и Крым для привлечения на сторону Людовика XV и С. Лещинского султана и хана. Но те медлили с принятием решения.
Вдохновленный надеждой, уже немолодой Ф. Орлик оставил Фессалоники и отправился к тем черноморским казакам, которые после Полтавского сражения укрылись в пределах татарско-турецких владений в низовьях Днепра. Но как раз в это время их отношения с крымским ханом резко обострились, а вступившая на престол новая российская императрица Анна Иоанновна, в важных политических делах полагавшаяся на мнение прекрасно разбиравшегося в украинских проблемах Ф. Прокоповича, согласилась принять их в свое подданство.
В марте 1734 года запорожцы перешли на подвластные России земли Нижнего Приднепровья и создали лояльную к царице Базавлукскую Сечь. Удержать их от этого шага престарелый гетман не смог. Возле него в Бендерах собралось до двух тысяч сторонников, но с этими силами за что-то серьезное браться не имело смысла. Война между Турцией и Россией действительно началась, но запорожцы выступили на стороне императрицы.
Надеяться на успех в деле восстановления украинского государства уже не приходилось. Ф. Орлик так и остался изгнанником. Он умер в бедности в молдавском городе Яссы 24 мая 1742 года. В это время его старший сын Григорий уже был влиятельным человеком в Париже. В XX веке на бывших его землях под французской столицей был построен аэропорт, в названии которого звучит фамилия украинского гетмана-изгнанника, — Орли.
Активная тридцатилетняя политическая деятельность Ф. Орлика в эмиграции не дала практически плодов, хотя в некоторые моменты казалось, что осуществление его планов восстановления объединенной самостоятельной Украины вполне реально. Но в историю Ф. Орлик вошел прежде всего как автор первой, пусть и не реализованной на практике, украинской конституции. Ведь она была написана на 66 лет раньше, чем американская «Декларация независимости», и почти на 80 опередила французскую «Декларацию прав человека и гражданина», вполне отразив новейшие для того времени веяния общественной мысли (связанные с идеями разделения власти, гарантий прав личности и пр.), которые в Западной Европе были связаны с именами Дж. Локка и Ш. Монтескье.
Даниил Туптало, принявший монашеское имя Димитрий и как митрополит Ростовский впоследствии причисленный к лику святых, родился в городке Макарове под Киевом в 1651 году — в самый разгар кровопролитной Освободительной войны украинского народа. Его отец, Савва Туптало, в то время был казацким сотником в армии Б. Хмельницкого. Со временем став знатным и состоятельным человеком, он все более включался в церковную жизнь, особое расположение чувствуя к древнему Кирилловскому монастырю в северном предместье тогдашнего Киева.
Этой обители Савва жертвовал значительные средства.
Его портрет можно увидеть на одной из фресок Кирилловской церкви рядом с образом его друга, игумена этой обители, известного богослова и церковного деятеля Иннокентия Монастырского.
В 1662 году одиннадцатилетнего Даниила отдают в знаменитую Киево-Могилянскую коллегию, которую в те годы возглавлял писатель, церковный и культурный деятель Лазарь Баранович, ученик и сподвижник Петра Могилы и Иннокентия Гизеля. Даниил, с детства склонный к молитвенному уединению и церковной книжности, по окончании коллегии в 1668 году принял монашество в Кирилловском монастыре под именем Димитрия от игумена Мелетия Дзыка, друга семьи Туптало, человека высокой образованности, бывшего ранее ректором Киево-Могилянской коллегии.
Мелетий оказал большое влияние на молодого инока. Их дружба не прерывалась до самой смерти Дзыка в 1681 году. Многое объединяло этих людей, и прежде всего любовь к церковной книжной премудрости и житиям святых и праведных людей. В свое время Петр Могила мечтал об издании свода житий святых. Воплощению в жизнь этого грандиозного труда всецело посвятил себя Д. Туптало. Многие годы он старательно собирал факты и предания о жизни праведников и подвижников, чтимых православной церковью и особо прославленных в украинско-белорусских и российских землях.
Быстро заслужив всеобщее уважение высокой духовностью и глубокой образованностью, Димитрий в восемнадцатилетнем возрасте был посвящен в иеродьяконы, а в 1675 году — в иеромонахи. По рекомендации хорошо знавшего его со студенческих лет Л. Барановича, ставшего в 1666 году архиепископом Черниговским, Туптало был назначен проповедником при кафедральном Успенском соборе этого древнего города.
К двадцатипятилетнему возрасту Д. Туптало уже снискал славу духовного оратора. Лейтмотивом его проповедей была любовь, которую он ставил превыше всего. В то жестокое время бесконечных войн, восстаний и усобиц между претендентами на гетманскую булаву молодой проповедник учил людей быть терпимее и добрее, с пониманием относиться к чужим взглядам и убеждениям, прощать друг другу причиненные обиды. И это находило отклик в душе народа. Отзываясь на многочисленные приглашения, он выезжал в разные города Украины, России и Белоруссии для ведения проповедей. Эти путешествия значительно расширяли его кругозор и позволяли знакомиться с редкими книгами и местными преданиями во всех концах Восточной Европы. Находясь в Литве, Туптало, в совершенстве знавший латынь и польский язык, общался с католическими иерархами и теологами, что позволило ему глубже понять дух западного христианства.
Многие годы Димитрий Туптало входил в Киевско-Черниговский кружок просвещенных православных церковных деятелей, объединявший цвет тогдашней украинской интеллигенции, душой которого был Лазарь Баранович, долгое время совмещавший архиепископство с выполнением обязанностей местоблюстителя Киевской митрополичьей кафедры. В этот кружок входили известные деятели своего времени: уже немолодой архимандрит Киево-Печерской лавры Иннокентий Гизель; церковный писатель и публицист Иоанникий Галятовский; поэт Иван Величковский; ректор Киево-Могилянской коллегии, а затем митрополит Киевский Варлаам Ясинский; философ и богослов Иоасаф Кроковский; принявший православие немецкий теолог Адам, известный под прозвищем «Черниговец». Все они были связаны с Киево-Могилянской коллегией, являлись ее бывшими студентами и профессорами. Старшие члены этого творческого сообщества, например, Иннокентий Гизель, сформировались в киевской интеллектуальной атмосфере времен митрополитства Петра Могилы под его непосредственным идейным влиянием. Высокий могилянский дух они передавали своим младшим друзьям и ученикам.
В 1681 году Д. Туптало был назначен игуменом Максаковского монастыря, а через год переведен в том же сане в Батурин, тогдашнюю гетманскую столицу Левобережной Украины. Но жизнь в насквозь пропитанном интригами и доносами городе, вдали от необходимых ему для писательского труда книг не устраивала просвещенного церковнослужителя. В конце 1683 года он поселился в Киево-Печерской лавре. Пользуясь ее замечательной библиотекой, он начинает систематическое составление корпуса житий святых. На некоторое время покидая Лавру для руководства монастырями (в Батурине, Глухове, Чернигове), он неизменно возвращался в эту прославленную обитель.
В Киеве Д. Туптало читал лекции по философии и другим дисциплинам в родном для него Киево-Могилянском коллегиуме. Его курсы в целом соответствовали преподававшимся в ведущих европейских университетах. В них преобладал дух позднего аристотелизма в свойственной православной традиции теологически-платонической интерпретации. Их отличало свободное обсуждение вопросов религиозной философии.
Из-под пера Д. Туптало вышло множество разнообразных стихотворных и прозаических литературных произведений, отмеченных возвышенным стилем. Как и в католических странах тогдашней Европы, в Киеве чрезвычайно популярными были «эмблематические вирши» — стихотворные надписи символического содержания к гравированным эмблемам и гербам, а также характерные для литературных вкусов эпохи барокко изысканные поэтические миниатюры, часто в форме акростиха. Один акростих Д. Туптало религиозного содержания нам известен.
В 1697 году, после смерти близкого его семье Иннокентия Монастырского, Д. Туптало принял игуменство киевского Кирилловского монастыря, а затем в сане архимандрита руководил Елецким монастырем в Чернигове.
Наступали новые времена. Московское царство возглавил энергичный, жаждавший обновления страны Петр I. Для проведения задуманных реформ он остро нуждался в образованных, преданных делу просвещения людях. В самом Московском государстве их явно не хватало, а доверить обновление церкви иноверцам, широко приглашавшимся на военную и другие виды светской службы, царь по политическим соображениям не мог.
Царь-реформатор, часто бывавший в Украине, начал активно привлекать к работе местное образованное духовенство, мало считаясь с желаниями и интересами избираемых им людей. Так случилось и с Д. Туптало, который, произведя своими обширными познаниями и духовным величием большое впечатление на царя, в 1700 году назначается на митрополичью кафедру Тобольска в Сибирь. Тогда Димитрий Туптало сумел уклониться от назначения, мотивируя отказ слабостью здоровья и необходимостью завершить работу над корпусом «Житий святых». Однако, приметив ответственного и просвещенного архимандрита, Петр уже не выпускал его из поля зрения. В конце концов Д. Туптало был вынужден принять царское назначение, но уже не за Урал, а в Центральную Россию.
В 1702 году по приказу Петра I он становится митрополитом Ростовским и Ярославским. На этом посту он прилагает большие усилия для развития системы образования во вверенной его попечению епархии и, будучи ревнителем православной веры, способствует укоренению в России духа открытости и толерантности по отношению к западной культуре. В местных школах он ввел обучение древнегреческому языку и латыни; содействовал открытию в Ярославле первого в России театра, способствовал завозу туда книг и развитию книгопечатания.
Многочисленные речи и проповеди митрополита, создание сети школ и библиотек, организация драматических представлений, диспутов и диалогов по принятой в Киево-Могилянской коллегии системе сыграли большую роль в просвещении края. На определенной ему царем должности он проявил большую энергию и одновременно уважительное отношение к национально-церковным традициям русского народа.
Здесь, на берегах Волги (жил он преимущественно в Ярославле), Димитрий Ростовский продолжал плодотворную литературную деятельность. Были закончены «Четьи-Минеи» — четырехтомный труд, содержавший жития православных святых. В работе над ним автор широко использовал не только отечественные источники, но и многочисленные греческие и латинские тексты. Еще одним его большим трудом стала «Летопись келейная», представляющая последовательное изложение событий библейской истории с нравственно-поучительными комментариями.
Пребывая в Ростовской земле, Димитрий Ростовский объехал весь Верхневолжский край, посещал многочисленные селения и скиты раскольников Заволжья. В отличие от многих сподвижников Петра, прибегавших к жестоким преследованиям и истязаниям раскольников, митрополит стремился понять и переубедить староверов. С этой целью он написал свой третий фундаментальный труд «Розыск о раскольнической брынской вере», изданный уже после его смерти. В этом труде выясняются причины появления раскола, определяются главные его направления и их идейные основания, описываются особенности быта и поведения старообрядцев. Это первое достаточно объемное и объективное описание убеждений и образа жизни раскольников и сегодня не утратило научной ценности.
Кроме трех капитальных трудов митрополит Ростовский был автором большого числа богословских и религиозно-философских («Рассуждение о образе Божии и подобии в человеке»), агиографических (жизнеописательных) и полемических произведений, духовных песнопений (кантов и псалмов), стихов и нескольких драм.
В отличие от своих земляков и современников Стефана Яворского и Феофана Прокоповича, занимавших высшие церковно-государственные должности и имевших большое влияние на царя, Димитрий Ростовский старался держаться в стороне от бурных политических событий и избегал сближения с грозным и переменчивым в своих симпатиях самодержцем, не всегда разделяя его модернизаторские устремления и особенно не одобряя жестокие методы их воплощения.
Умер Д. Туптало 28 октября 1709 года коленопреклоненно во время молитвы. В 1753 году, после обретения его нетленных мощей, решением Священного Синода он был причислен к лику святых. Стихотворную эпитафию на его надгробии сложил Михаил Ломоносов. Память святого Димитрия Ростовского православная церковь отмечает 21 сентября (4 октября).
Вся жизнь святого Димитрия Туптало, митрополита Ростовского и Ярославского, проходила на фоне непрекращающихся войн и насилия. Тем не менее, свое жизненное призвание он видел в распространении человеколюбия и просвещения среди славянских народов. Этой цели был посвящен и его воистину титанический труд по составлению свода житий святых, к которому православная церковь неизменно обращается вот уже три столетия.
Жизнь Стефана Яворского пришлась на тот период истории, когда Украина, разоренная десятилетиями войн и смут, оказалась расколотой на западную часть, оставшуюся под властью католической Польши, и восточную, сохранявшую автономию под протекторатом России.
В XVII веке усиливался национально-религиозный гнет в западных землях Украины, и сохранявшие верность православию люди, не желавшие переходить в католицизм или принимать унию, переезжали в приднепровские области. К их числу принадлежала и семья галицких шляхтичей Яворских, в которой в 1658 году родился будущий выдающийся религиозноцерковный деятель Стефан Яворский.
Мальчик получил хорошее образование в Киево-Могилянской коллегии. Среди его учителей и покровителей были выдающиеся киевские богословы и церковные писатели того времени Иосафат Кроковский и Варлаам Ясинский. Был он близко знаком и с уже немолодыми Иннокентием Гизелем и Лазарем Барановичем, а также неутомимым тружеником и аскетом, близким ему по возрасту и интересам Димитрием Туптало и многими другими людьми, составлявшими цвет тогдашней киевской учености.
Для завершения образования С. Яворский около 1680 года отправился в Польшу, где, по прагматическим соображениям формально приняв унию, слушал лекции в католических коллегиумах и академиях Львова, Люблина, Познани и Вильно. Получив звание магистра философии и свободных искусств, он в 1687 году возвращается в Киев. Здесь он публично отрекается от унии и принимает монашество. С 1689 года С. Яворский преподавал в Киево-Могилянской коллегии риторику, поэтику, философию, а потом и богословие. Впоследствии он стал ректором этого авторитетного учебного заведения.
Философский курс, прочитанный Яворским в 1691–1693 годах, включал такие нормативные разделы как диалектика, логика, физика (натурфилософия) и метафизика (философские основания картины мира). В 1690-х годах Стефан сближается с образованным, проникнутым духом культуры барокко гетманом И. Мазепой, пользуясь его всемерной поддержкой.
Глубокое знание западных явлений и форм культуры, при бесспорной преданности православию, способствовало его известности в России. Произнесенная им речь над гробом боярина Шейна восхитила Петра I, уже не выпускавшего Яворского из поля зрения.
По распоряжению царя С. Яворский был возведен в высокий сан митрополита Рязанского и Муромского, а после смерти в 1700 году стоявшего на принципиально консервативных позициях патриарха Адриана назначен местоблюстителем патриаршего престола. Вскоре митрополитом Ростовским и Ярославским стал образованный и близкий С. Яворскому по духу киевлянин Димитрий Туптало. В их церковной и культурно-просветительской деятельности было много общего, что обусловлено как причастностью их к одной духовной традиции, так и постоянными личными контактами и согласованностью действий.
На посту местоблюстителя патриаршего престола С. Яворский всячески поддерживал и благословлял политику Петра в деле распространения просвещения и европейской образованности. При его содействии в Москве был основан первый театр.
И. Щирский. Триумфальное знамя. Теза на честь ректора (1697–1702) Киево-Могилянской коллегии Прокопия Калачинского. 1698.
Проповеди С. Яворского отличались содержательной глубиной, производя сильное впечатление на современников. Новый стиль русской церковной проповеди, сформировавшийся в петровские времена, во многом обязан влиянию С. Яворского и других воспитанников киевской богословской философско-риторической школы.
Но еще больше он делает для перенесения на московскую почву киевской системы религиозного философско-литературного образования, сопряженного со знанием древних и новых языков. Став протектором московской Славяно-греко-латинской академии, С. Яворский приглашает в Москву хорошо знакомых ему киевских профессоров, в том числе и Феофилакта Лопатинского, начавшего читать курс философии в Первопрестольной в 1704 году.
Поддерживая петровские реформы в области светской политики и образования, Стефан Яворский все более расходился с царем в вопросах, касающихся жизни и места в государстве православной церкви. Он не скрывал своей убежденности в необходимости избрания патриарха Московского и всея Руси. При этом С. Яворский ориентировался на идеал церкви как самостоятельного во внутренних организационных и духовных вопросах учреждения с собственными, независимыми от государства средствами.
Яворского упрекали в ориентации на католическую модель церковной организации, хотя он не претендовал на примат церкви над государством, стремясь к их симфонии по византийскому образцу. Петру, однако, ближе была система отношений государства и церкви, сложившаяся в протестантских государствах Северной Европы, когда церковные институты организационно оказывались под полным государственным контролем, сохраняя свободу лишь в богословских вопросах. Такой вариант поддерживал другой киевский философ и богослов, давний соперник С. Яворского Феофан Прокопович, пользовавшийся полным доверием Петра и способствовавший охлаждению царя к местоблюстителю патриаршего престола.
Ощущая перемену отношения к себе со стороны российского самодержца, С. Яворский, по своей природе человек менее честолюбивый и властолюбивый, нежели Ф. Прокопович, неоднократно просил об отставке, но не получал на это согласия Петра. Авторитет С. Яворского как главы церкви должен был санкционировать проводившиеся преобразования и реформы. Конфликт между ними разгорелся, когда С. Яворский пытался защитить от отцовского гнева обманным путем доставленного в Россию царевича Алексея. Царь был настолько возмущен этим заступничеством, что вопреки всем правилам и обычаям запретил первому на тот момент лицу Русской православной церкви выступать с проповедями, опасаясь публичного осуждения своего варварского поступка — казни сына.
Но и тогда Петр не позволил С. Яворскому отойти от политической жизни, хотя местоблюститель патриаршего престола не скрывал своего отрицательного отношения к ряду царских распоряжений, грубо попиравших православную традицию. Так, он был против учреждения в 1721 году всецело подчиненного государю Св. Синода, однако вынужден был стать его председателем (президентом) и возглавлял его до самой смерти, последовавшей через год.
Стефан Яворский оставил огромное литературное наследие: проповеди, стихи (в том числе на польском и латинском языках), а также фундаментальные богословские и полемические трактаты, наиболее значительным из которых является «Камень веры», завершенный в 1718 году. В этом произведении Яворский пытается противостоять усилению протестантского влияния в православии, поддерживаемого в начале XVIII века Ф. Прокоповичем и самим Петром I.
Стефан Яворский — не только высокообразованная и чрезвычайно талантливая, но и трагическая фигура петровского времени. Искренне приняв и поддержав реформаторские начинания молодого царя, для содействия ему переехав из Киева в далекую, холодную Москву, потратив немало сил для реализации новшеств, в преклонном возрасте он осознал невозможность идти на дальнейшие компромиссы с собственными нравственно-духовными ценностями и вкусами ради царской воли.
Но вместе с тем, местоблюститель патриаршего престола не нашел в себе достаточно сил, чтобы в противлении царскому своеволию в церковных делах дойти до открытого неповиновения российскому самодержцу. В последние годы жизни он стремился к книжному уединению, однако ему не суждено было обрести покой. В 1722 году глава церковной иерархии скончался, мучимый душевными противоречиями. Но вклад его в развитие российской образованности дал обильные плоды.
Феофан Прокопович, профессор и ректор Киево-Могилянской академии, глава «ученой дружины» Петра I, сыграл первостепенную роль в модернизации России, превращении ее из консервативного, замкнутого в своей косности и недоверии ко всему новому Московского царства в европеизированную, открытую новейшим культурным веяниям Российскую империю.
Личность яркая, энергичная и всесторонне одаренная, он в равной мере прославился как выдающийся богослов, философ, писатель, проповедник, историк, политический и церковный деятель. В этом отношении Ф. Прокопович, славный «птенец гнезда Петрова», внес в становление российской культуры петровского периода ни с чьим не сравнимый вклад.
Настоящее имя его Елисей (или Елизар) Церейский. Он родился 9 июня 1681 года (встречается и дата 1677 год) в Киеве, на Подоле, в купеческой семье. Вскоре после рождения сына его отец умер, а когда мальчику исполнилось семь лет, умерла и мать, принадлежавшая к старинному киевскому роду Прокоповичей. Заботы по воспитанию Елисея взял на себя его дядя, брат матери, уважаемый профессор, а со временем и ректор Киево-Могилянского коллегиума, Феофан Прокопович — человек, склонный к книжной премудрости и уединенным раздумьям. В его доме и рос Елисей, с детских лет войдя в круг образованнейших людей города.
Шумная жизнь коллегиума, первого в православных славянских землях университета, тяготила Ф. Прокоповича-старшего, и со временем, когда Елисей еще не достиг совершеннолетия, он удалился в Киево-Печерскую лавру для монашеского уединения, но к одаренному любознательному племяннику проявлял неизменную любовь и заботу. После смерти дяди в 1705 году Елисей стал называть себя его именем.
Обучение в прославленном Киево-Могилянском коллегиуме Елисей начал в 1687 году, когда ему исполнилось шесть лет. Видимо, сиротство и протежирование дяди, а также рано проявившиеся способности сделали это возможным. Одаренный великолепной памятью и незаурядными способностями, юный Елисей довольно скоро обогнал своих товарищей. Его гибкий ум с жадностью впитывал новые веяния в философии и других науках.
Киево-Могилянский коллегиум, официально утвержденный в ранге академии в 1694 году, давал среднее и высшее образование. Особое внимание уделялось латыни, греческому и церковнославянскому языкам. Обучение в высших классах Академии предполагало освоение философии и богословия. Отдельное место занимали такие дисциплины как логика и этика.
Система образования, принятая в Киево-Могилянской академии в конце XVII — первой половине XVIII века отставала от передовых европейских научно-философских достижений, связанных с именами Г. Галилея, Р. Декарта, Б. Паскаля, Б. Спинозы, И. Ньютона и Г. Лейбница. Однако этот упрек в равной степени справедлив и по отношению к любому западному университету того времени, где еще преобладала основанная на схоластических традициях книжная ученость. Курс философии, читавшийся тогда в Киевской академии, мало чем отличался от курса ведущих европейских университетов.
Освоив доступную в Киеве книжную премудрость, семнадцатилетний Елисей-Феофан, с благословения знавшего его с раннего детства Киевского митрополита Варлаама Ясинского, отправляется в Европу для пополнения знаний, по пути зарабатывая себе на пропитание. В 1698 году он оказался во владениях Речи Посполитой, на Волыни. Чтобы получить рекомендации и поступить в католическое учебное заведение, он формально переходит в униатство и принимает постриг в Битевском василианском монастыре, получив новое имя Самуил. В иезуитском коллегиуме во Владимире-Волынском он преподает поэтику и риторику, параллельно овладевая католической теологией и совершенствуясь в польском языке. Получив положительные рекомендации, он пешком, с остановками во Львове, Вене, Венеции и Флоренции, добирается до папского Рима.
В Вечном городе Самуил-Елисей Церейский три года слушал лекции в иезуитском коллегиуме св. Афанасия, специально открытом для принявших католицизм молодых людей из православных стран. Его имя в регистрах этого заведения значится с 14 ноября 1698 года. Самуил глубоко изучает античную классику, обстоятельно знакомится с западной теологической и философской литературой, посещая огромную, собиравшуюся не одно столетие Ватиканскую библиотеку. При этом он все более утверждается в мысли о том, что Аристотель и Фома Аквинский, при всем их величии, все же принадлежат прошлому, поэтому их авторитет, восстановленный в католической церкви во времена Контрреформации, не должен препятствовать развитию свободного, критического исследования, успехи которого во всех сферах знания продемонстрировала западная наука и независимая от схоластического богословия рационалистическая философия XVII века.
Подметившие особую одаренность Самуила Церейского иезуиты пытались соблазнить его блестящей карьерой в Ватикане, ему даже разрешили пользоваться секретными фондами библиотеки и слушать лекции не только в коллегии св. Афанасия, но и в Collegium Romanum. Такой чести удостаивались немногие!
В октябре 1701 года состоялась публичная защита диссертации Самуила, на которой присутствовал сам папа Римский Климент XI. Соискатель продемонстрировал столь блестящие познания, что ученый совет сразу, минуя магистерское звание, присвоил ему степень доктора богословия.
Но затем случилось неожиданное: в ночь на 28 октября 1701 года Самуил Церейский исчез из Рима. Найти его так и не смогли, но спустя некоторое время Ватиканская библиотека получила экземпляр изданного в Киеве памфлета «Описание иезуитов» некоего Феофана Прокоповича, в котором раскрывались и бичевались лживость, лицемерие и ханжество членов этого ордена, тонкие и изощренные методы воздействия на людей, к которым там прибегали. Эту сторону деятельности иезуитов мог знать лишь тот, кто сам жил в Риме и ежедневно общался с ними. Авторство сомнений не вызывало…
Тайком покинув Папскую область, Самуил-Елисей попал в трудное положение. Опасаясь быть разоблаченным вездесущими иезуитами, ему с величайшими предосторожностями пришлось выбираться из Италии. В Европе разгоралась война за испанское наследство, в которой Франция престарелого Людовика XIV, пытавшегося посадить на трон в Мадриде своего внука, противостояла Австрии, опиравшейся на союз с Нидерландами и Англией. Надо было возвращаться домой, минуя театры боевых действий. Пришлось выбирать самый трудный, но наименее опасный в военном отношении путь — через Альпы. В конце 1701 года он преодолел уже покрытый снегом перевал Сен-Готард, перезимовал в Швейцарии и с наступлением весны отправился в Австрию, затем обошел многие университетские города Германии, свободный и веротерпимый дух которых покорил его. Протестантская установка на самостоятельное, свободное от навязываемых авторитетов постижение Библии в сочетании с уважительным отношением к независимому от догматов научному знанию с этого времени навсегда вошла в душу Елисея-Самуила.
Пора было возвращаться домой. В 1702 году, уже в Украине, в Почаевской лавре, незадолго перед тем прославившейся на весь христианский мир героической обороной от турецких полчищ, Самуил отрекся от униатства и возвратился в лоно православной церкви.
Маскарад кончился: униатство открыло ему доступ к твердыне католицизма, и киевский юноша вполне освоил все его премудрости и тайны, тщательно скрываемые от посторонних глаз. В 1704 году, вступая в Киевское братство, он принял монашество. Отказавшись от своего униатского монашеского имени Самуил, он берет имя воспитавшего его дяди и называет себя Феофаном Прокоповичем.
По поручению ректора Киево-Могилянской академии Иннокентия Покровского и с благословения митрополита Варлаама Ясинского, знавшего и ценившего Феофана с детских лет, он сразу же становится профессором пиитики, а через два года и риторики в этом прославленном заведении. Академик Санкт-Петербургской академии наук Теофил Байер написал о Прокоповиче: «Науки методом новым, ясным и доступным излагать начал, которыми все поколения к гуманизму и великодушию будил». Критикуя в своих лекциях схоластику, Прокопович пытается сблизить философию с естествознанием, опытом, идеологической борьбой того времени.
Расцветает и литературный талант Феофана Прокоповича. Особый успех имела его трагикомедия «Владимир», на премьере которой 5 июня 1705 года присутствовал прибывший в Киев гетман Иван Мазепа. В конфликте князя-крестителя и невежественных языческих жрецов-шарлатанов нетрудно было уловить отголоски борьбы, которую Петр I в России и И. Мазепа в Украине вели с представителями консервативного лагеря. В ней едко высмеивались обскурантизм и умственная леность, четко проводилась мысль о том, что как во времена Владимира Русь нуждалась в христианском обновлении, так и теперь необходимы реформы, направленные на ее европеизацию. Гетман был в восторге от драмы. С этого момента у них с Прокоповичем установились доверительные отношения.
В 1706 году в Киев для осмотра городских укреплений (ввиду приближения к Днепру театра боевых действий затяжной Северной войны) пожаловал сам Петр I. По поручению ректора Феофан Прокопович 5 июля 1706 года выступил перед царем с торжественной речью. Составленная по всем правилам ораторского искусства, она не уступала тем, которые царю доводилось слышать от Стефана Яворского. Но на этот раз внимание самодержца было сосредоточено сугубо на военных задачах и аллегорические славословия мало занимали его. Тем не менее знакомство киевского интеллектуала и российского монарха состоялось.
В 1707 году Феофан занял вторую (после ректора) по значимости должность в Академии, став ее префектом. Тогда же он начал читать подготовленный им полный курс философии, а вскоре взял на себя труд по разработке и чтению курса теологии.
Богословские произведения Ф. Прокоповича того периода отмечены критичностью, рационалистичностью и историчностью, отражающими усвоение приемов современной ему западной теологии и философии. «Катехизис» Прокоповича, изданный Георгием Конисским, сыграл впоследствии важную роль в полемике православных с униатами.
В размеренную академическую жизнь врывались вихри Северной войны. В сентябре 1708 года Карл XII повернул войска на Украину и к концу года, соединившись с незначительными, пошедшими за И. Мазепой силами казаков, расположился на левом берегу Днепра между Киевом, Полтавой и Харьковом. Перевес сил был явно на стороне Петра, тем не менее военный гений шведского короля многим казался бесспорным, и потому исход войны оставался неясным до самого Полтавского сражения.
Киевские профессора и церковные иерархи, теснейшим образом связанные с Иваном Мазепой на протяжении всех лет его четвертьвекового гетманства, были к нему весьма расположены. Однако и они не ожидали от этого осторожного, расчетливого, умудренного опытом человека столь резкой смены политической ориентации. После разгрома А. Меншиковым шведского корпуса Левенгаупта под Лесной и последующего уничтожения гетманской столицы Батурина скорее можно было ожидать победы Петра. Киев с примыкающей к нему Печерской лаврой превратился в мощную крепость, в которой располагался сильный российский гарнизон. Времени и сил для осады города у Карла XII не оставалось. Поэтому если часть киевлян и поддерживала И. Мазепу в идее о создании независимого, ориентированного на союз со Швецией украинского государства, публично это никак не проявлялось. И когда после Полтавской «виктории» опьяненный успехом царь вступил в древний город, раскинувшийся на днепровских кручах, население во главе с высшим духовенством и руководством Киево-Могилянской академии встречало его триумфально.
Приветствуя царя в Софийском соборе, Феофан Прокопович блеснул не просто приевшимся царю красноречием, но и концептуальной глубиной произносимых фраз. Никто ранее столь ясно и красочно не формулировал государственные задачи, никто не мог столь убедительно возвестить миру о том, какой хотел видеть Россию царь. С этого дня Феофан Прокопович приобрел в лице российского самодержца могущественного покровителя.
В 1711 году Петр I отправился в неудачный для него Прутский поход против турок. В походе царя сопровождал Феофан Прокопович, оставивший стихи, посвященные этой кампании. Месяцы, проведенные в обстановке боев и военных тягот, окончательно сблизили их. В 1712 году вернувшийся в Киев тридцатилетний профессор был назначен ректором Киево-Могилянской академии и, по установившейся традиции, игуменом Братского Богоявленского монастыря. Эта вершина послужила Феофану Прокоповичу трамплином для последующей карьеры всероссийского масштаба. В 1713 году Феофан пишет панегирическую «Историю Петра Великого от рождения до Полтавской баталии», приведшую царя в восторг.
Сам Феофан, более для вида, нежели искренне, подчеркивал свое желание стоять в стороне от государственных дел. Он не мог не понимать, какие опасности подстерегают его на тех вершинах власти, к которым он приблизился. Как человек творческий, он высоко ценил имевшуюся у него в Киеве возможность заниматься философско-богословскими изысканиями и литературной деятельностью, чередуя их с лекциями по им самим избранным предметам.
Однако в Киеве человеку его масштаба уже было тесно, а с падением И. Мазепы Украина сохраняла лишь видимость прежней автономии. Поэтому Прокопович не мог устоять против искушения власти и, получив от Петра приглашение явиться ко двору, отправился в северную столицу. В октябре 1716 года он уже выступал с проповедями в Александро-Невской лавре, поражая российскую публику красноречием, эрудицией и глубокомысленными рассуждениями.
Впечатления от созданного на болоте по царской воле города, а еще более от уровня образованности его жителей были безрадостными, и Феофан весьма саркастически описывал их в посланиях своим киевским друзьям. Тем не менее он быстро сориентировался в расстановке сил и, всецело поддерживая Петра, намерения которого искренне разделял, довольно скоро вошел в круг доверенных лиц государя, бесспорно превосходя всех знаниями и масштабом мышления.
С этого времени Ф. Прокопович становится первым советником царя в вопросах реорганизации церкви и распространения образования, постепенно отодвигая на второй план Стефана Яворского, тогдашнего местоблюстителя патриаршего престола, пытавшегося обвинить Феофана в протестантской «ереси». Стефан был сторонником сохранения патриаршества, тогда как Петр хотел закрепить власть государства над церковью по образцу протестантских стран и планировал учреждение прямо подчиненного ему Св. Синода.
Считая католицизм главным врагом православия, Прокопович видел в протестантах естественных союзников, широко заимствуя у них антипапистские аргументы. К тому же протестанты выгодно отличались искренностью и живым стремлением самостоятельно постичь библейские истины, контрастируя с ханжеством и лицемерием, с которыми молодой Феофан столкнулся в Риме.
В церковных вопросах Ф. Прокопович был полностью на стороне царя в его противостоянии косной старомосковской боярско-церковной оппозиции. В свою очередь, царь-реформатор остро нуждался в этом образованном и широко мыслящем человеке, знакомом с порядками в государствах Европы.
По мере усиления влияния Феофана росло и количество его врагов, неизменно упрекавших Прокоповича в еретическом отступничестве от православия в сторону протестантизма. Их лагерь состоял не только из московских бояр и священнослужителей, но и из киевлян, занявших при Петре высокие посты в государстве и церкви (таких, к примеру, как Гедеон Вишневский, Маркелл Радышевский или ставший ректором Московской Славяно-греко-латинской академии Феофилакт Лопатинский).
В Киеве у Феофана появлялись многочисленные энергичные сторонники и последователи. Среди них особо следует назвать его ученика в Киево-Могилянской академии Якова Маркевича, сына лубенского полковника Андрея Маркевича. Яков был женат на дочери влиятельного черниговского полковника Павла Полуботка, провозглашенного после Ивана Скоропадского гетманом Украины (но позже замученного в Петербурге). Из писем Ф. Прокоповича к Якову Маркевичу многое можно узнать о его настроениях и обстоятельствах жизни после переезда в северную столицу.
Находясь в гуще политических событий, Ф. Прокопович не мог оставаться в стороне от громкого, потрясшего основы дворцовой жизни, дела царевича Алексея. В отличие от связанного с консервативными боярско-церковными кругами С. Яворского, пытавшегося умилостивить гнев монарха и выхлопотать прощение опальному престолонаследнику, Ф. Прокопович решительно поддержал Петра, концептуально обосновав не только право единоличной власти царя, но и необходимость подчинения церковных структур самодержавной воле.
Фактически Ф. Прокопович, опираясь на современные ему теории государственного права и учитывая давние традиции Московского царства, создал и обосновал концепцию российского просвещенного абсолютизма, заложенного Петром I, укрепившегося при Елизавете и расцветшего в годы правления Екатерины II. Эта концепция стала идейным фундаментом государственной системы Российской империи, и не вина Ф. Прокоповича в том, что далеко не все монархи, побывавшие на петровском престоле, действительно были просвещенными и достойными венца и скипетра.
Просвещенный абсолютизм в первые века Нового времени был явлением общеевропейским и без него встряхнуть, просветить и реорганизовать Московское царство, привить ему азы западной образованности и вывести его на уровень передовых европейских стран в военно-политическом и культурном отношении было невозможно. Сочетание самодержавной воли с просвещенностью и политическим рационализмом персонифицировалось в близости Петра и Феофана.
Литературная и ораторская деятельность Ф. Прокоповича с его переездом в Петербург всецело была направлена на разработку политических, церковных и культурно-просветительских программ петровских времен. Первостепенное значение в этом плане имело его «Слово о власти и чести царской» (1718), посвященное обоснованию идеи неограниченной власти монарха как персонификации абсолютистского государства и правомочности суда над царевичем Алексеем. В предисловии к «Морскому уставу» (1719) и в «Слове похвальном о флоте российском» (1720) Феофан доказывал необходимость создания и укрепления русского флота, прославляя его победы.
В 1718 году Ф. Прокоповича назначили епископом Псковским и Нарвским. Эта должность была почетной и необременительной, к тому же предполагала его постоянное нахождение в Петербурге рядом с Петром. В 1719–1720 годах Феофан работает над «Духовным регламентом», в котором обосновывает новую для России систему управления церковью во главе с подчиненным государю Св. Синодом вместо патриарха. В одном из писем Я. Маркевичу он сообщал:
«Наконец я написал для главной церковной Коллегии, или Консистории, Постановление, или Регламент, где содержатся следующие восемь глав: а) причины, по которым постоянное синодальное управление предпочитается управлению церкви одним лицом, то есть патриархом; б) правила общие для христиан всяческого чина; в) правила для епископов; г) правила для академии, семинарии, также для учителей и проповедников; д) правила для пресвитеров, диаконов и пр.; е) правила для монахов; ж) правила для мирян, насколько они подлежат церковному управлению; з) наконец, правила для самих президентов и асессоров коллегии. Всех правил почти триста».
Это был философско-публицистический труд, обосновывающий необходимость и задачи церковной реформы и подводящий под нее теоретическую базу в виде переработанных в монархическом духе положений утверждавшихся в Европе того времени понятий естественного права.
С учреждением Синода в начале 1721 года Ф. Прокопович становится его вице-президентом. Но фактически он с самого начала возглавлял работу Синода, поскольку С. Яворский, принужденный Петром возглавить это чуждое ему по замыслу и духу учреждение, от руководства им уклонялся, а в скором времени умер. С возведением в сан архиепископа Новгородского, Феофан в 1725 году становится также президентом Св. Синода, сосредоточив в своих руках все руководство русской православной церковью.
Не прекращал Феофан Прокопович и практической просветительской деятельности. В 1720 году был издан составленный им букварь под названием «Первое учение отрокам». В 1721-м он открывает на своем подворье школу, в которой мальчики под его наблюдением и руководством учились по составленным им правилам и учебнику.
Ф. Прокопович находился у постели царя в дни его тяжелой болезни и в час кончины 28 января 1725 года, пытаясь облегчить благочестивыми беседами страдания Петра, умиравшего в тяжких муках. Сразу же после смерти первого императора всероссийского Феофан выступил с поминальными речами, глубоко поразившими присутствующих. В опубликованном виде они назывались «Краткая повесть о смерти Петра Великого» и «На похвалу Петра Великого». Первая выражала неподдельную, вознесенную риторическим мастерством скорбь, а вторая подводила итог свершениям почившего самодержца.
Искренняя скорбь об умершем не затмила острый и расчетливый ум Прокоповича. В развернувшейся борьбе придворных партий за возведение на престол нового монарха он вместе с А. Меншиковым был лидером группы, которая обеспечила власть вдове императора Екатерине I. Именно Феофан сумел обосновать невиданное доселе на Руси дело — воцарение женщины, пусть и государевой жены, но безродной и не отличавшейся особыми достоинствами, к тому же не рожденной в православном законе.
Политическая обстановка оставалась неустойчивой, до предела накалившись, когда после смерти императрицы в мае 1727 года родовитая московская знать возвела на трон юного внука Петра, сына казненного им царевича Алексея, Петра II. Но Ф. Прокоповичу и на этот раз удалось сохранить свои позиции, теперь уже в борьбе с попытавшимся отстранить его от власти всемогущим Александром Меншиковым (вскоре отправленным в ссылку).
Когда венценосный юноша скончался и против Ф. Прокоповича объединились почти все сановники Российской империи — члены Верховного тайного совета во главе с князем Дмитрием Голицыным, он сумел, оперевшись на собравшееся в Москве дворянство, своим положением обязанное петровским преобразованиям, удержаться на прежней высоте. Более того, в 1730 году Ф. Прокопович сумел тайком передать избранной на престол племяннице Петра, Анне Иоанновне, инструкцию с рекомендациями, которым надлежало следовать для утверждения на престоле. Анна последовала его указаниям и быстро привлекла на свою сторону российское дворянство. Ф. Прокопович, разработавший сценарий ее утверждения на троне, мог торжествовать. Но радостным для него был лишь факт победы над противниками.
Само правление новой государыни, мелочной и скудоумной, а фактически — безраздельная власть ее фаворита, самодура Бирона, не могли радовать идеолога российского просвещенного абсолютизма. Вместо начертанного идеала в реальности воплотился тупой деспотизм. А до лучших времен киевскому профессору, вознесенному вихрем событий к вершинам власти в Российской империи, дожить было не суждено.
Умер Феофан Прокопович 8 сентября 1736 года и был похоронен в Новгороде, в Софийском соборе.
Единственным утешением престарелого Феофана оставались книги, чужие и свои. Под конец жизни он собрал огромную по тем временам библиотеку, которая насчитывала 3139 книг. С юности до последних лет жизни Феофан писал стихи на латинском и книжном украинском, а в петербургский период своей жизни — на книжном русском (почти не отличавшемся от принятого в Киево-Могилянской академии). В создании литературного языка петровских времен он принимал самое непосредственное и деятельное участие. Ф. Прокопович создал канон для российского театра XVIII века, расписывая правила деления спектакля на акты, выходы героев на сцену, во многом опираясь на принципы классицизма и опыт французской поэтики и драматургии века Людовика XIV. Но наибольшее влияние на формирование стиля и словарного состава новой русской литературы оказали проповеди Ф. Прокоповича.
Ф. Прокопович, один из образованнейших и талантливейших людей своего времени, отличался редкой разносторонностью дарований и колоссальной работоспособностью. Его вклад в развитие культуры и просвещения сначала Киева и Украины, а затем России неоспорим.
«Пусть просвещение волнует век» — эти слова Феофана Прокоповича звучат лейтмотивом всей его жизни. Идеи Просвещения, которые отстаивал Прокопович, были подхвачены и продолжены Татищевым, Кантемиром, Ломоносовым, Козачинским, Конисским, Сковородой, целой плеядой мыслителей-просветителей второй половины XVIII века.
Григорий Саввич Сковорода занимает совершенно уникальное место в истории украинской культуры. Он, в полном смысле слова, — учитель жизни, личным примером показавший современникам ее достойный образец. В то же время его многогранная творческая натура демонстрирует квинтэссенцию и высочайший взлет украинской барочно-просветительской культуры XVII–XVIII веков.
Родился Г. Сковорода 22 ноября 1722 года в селе Чернухи на Полтавщине в бедной казацкой семье.
Начальное образование получил в местной сельской школе и у странствующих дьячков. Вероятно, в 1734 году (встречаются и другие даты) Григорий поступил в Киево-Могилянскую академию, дававшую среднее и высшее образование. Академия находилась под патронатом митрополита Киевского. Ее, как правило, возглавляли профессора богословия, выполнявшие в то же время обязанности настоятелей киевских Братского или Михайловского Златоверхого монастырей.
Курс обучения был рассчитан на 12 лет. Первый класс (фара или аналогия) был подготовительным. В следующих трех, грамматических (инфимии, грамматике и синтаксиме), — изучались языки: латинский, на котором читались основные курсы, церковнославянский, греческий, книжный украинский, польский. Следующие два класса (средние) были посвящены литературному и риторическому образованию. Одновременно изучались православный катехизис, арифметика, геометрия, история, география.
Обучение в Академии было бесплатным, туда принимались молодые люди всех сословий. Но стипендий не существовало, и учащимся из бедных семей, проживавшим, как правило, в академической бурсе (общежитии), приходилось зарабатывать на жизнь самим. Многие пели в церковных хорах, нанимались домашними учителями, у кого получалось, — подрабатывали написанием весьма популярных в Киеве XVIII века витиеватых хвалебных стихотворений к различным юбилеям, памятным датам и прочим торжествам. Очевидно, этими заработками перебивался и юный Григорий, ведь Академия давала хорошее по тем временам музыкальное и стихотворческое образование.
Хотя юношеские поэтические произведения Г. Сковороды нам не известны, он, следует полагать, рифмовал уже в те годы. Его зрелые стихи, песни и басни, писавшиеся на принятом среди образованных людей книжном украинском языке и по-латыни, отличаются новаторской свежестью и принадлежат к литературным вершинам своего времени. Основами поэтического мастерства Г. Сковорода овладел к двадцатилетнему возрасту.
Он в совершенстве освоил приемы барочной поэтики, широко применявшиеся в Киеве такими его предшественниками как Д. Туптало, С. Яворский и Ф. Прокопович. Подобно такому же, как и сам, выпускнику Киево-Могилянской академии, странствующему монаху, поэту и собирателю народных пословиц Климентию Зиновиеву, он широко вводил в литературу фольклорные образы и выражения, используя собственные наблюдения из жизни разных слоев украинского общества.
В молодости Г. Сковорода был одним из лучших певчих Киево-Могилянской академии, что вскоре отразилось на его судьбе. Музыкальное искусство в Киеве XVII–XVIII веков достигло высокого уровня, что отмечали, в частности, путешествовавшие чужестранцы (сирийский христианин Павел Алеппский, немецкий пастор Гербиний и пр.). Со второй половины XVII века к нам дошли школьные музыкальные произведения духовного, а иногда и светского характера: псалмы и канты. Мастером их сочинения стал среди прочих и Г. Сковорода. С первых лет XVIII века в Академии преподавалась нотная грамота, использовались печатные ноты. Тогда же в Академии появился и печатный учебник по теории музыки, автором которого был родившийся в Киеве около 1630 года композитор и теоретик музыки Николай Дилецкий.
В светской музыке особо развит был репертуар исторических дум, авторы и исполнители которых, странствующие кобзари и лирники, являлись неотъемлемой частью киевской духовной и музыкальной жизни. Певческое искусство сыграло важную роль в жизни Г. Сковороды. Как один из лучших певцов, он был отобран итальянскими хормейстерами для царской капеллы, и в 1741 (возможно, в 1742) году отправился в Петербург. Северная столица, забыв мрачные годы правления Анны Иоанновны, вступила в новую жизнь. На престол, в результате переворота, взошла недалекая, но веселая и доброжелательная к людям дочь Петра I — Елизавета, ближайшим человеком которой был такой же, как и Г. Сковорода, казацкий сын с Украины — А. Разумовский, начинавший свою головокружительную карьеру в той же Петербургской капелле.
Вчерашний бурсак получал солидный оклад и мог ежедневно изнутри наблюдать жизнь императорского двора. Благо, его обязанности не были обременительны и не занимали много времени. Перед одаренным и образованным, волею судьбы оказавшимся при дворе Г. Сковородой открывались блестящие перспективы. Но его интересовали не придворные забавы, роскошь и интриги. В Петербурге куда отчетливее, чем в Киеве, перед ним открывалось потрясающее несоответствие между внешним положением и внутренней природой людей. При дворе он постоянно встречался с маститыми сановниками и молодыми франтами, имевшими высшие титулы и огромные состояния, с высшими, но зачастую невежественными, церковными иерархами. По сути своей, эти личности, включая и саму царицу, ничем не превосходили самых заурядных людей, хотя и считали себя высшим обществом.
В эти годы у Г. Сковороды, вероятно, и сложилось убеждение в наличии у каждого человека двух природ — внешней, показной, зависимой от его общественного статуса и богатства, и внутренней, подлинной. Вчерашний киевский «спудей» (как тогда называли студентов) начал тяготиться своим положением. Его тянуло обратно — к книгам и диспутам, к еще не освоенным философским и богословским произведениям, которые здесь, в Петербурге, никого не интересовали. И с первой предоставленной возможностью, в 1744 году, Г. Сковорода возвращается в Академию для завершения ее полного курса.
Обучение в высших классах Академии длилось шесть лет и предполагало овладение философией за два и богословием за четыре года. Философия делилась на «натуральную», с углубленным изучением математики, и метафизику. Первая содержала основы естественных знаний — «физику», которая включала астрономию, метеорологию, биологию, основы анатомии, физиологии и психологии и пр. Метафизика же рассматривала первопричины явлений бытия, стоящие за ними, но не данные в непосредственном опыте (все еще по Аристотелю). Отдельное место занимали такие дисциплины как логика и этика.
Курсы философии, читавшиеся в Киевской академии в первой половине XVIII века, мало отличались от принятых в ведущих европейских университетах. Здесь так же властвовал неосхоластический дух позднего аристотелизма в его преимущественно теологически-неоплатонической интерпретации. При этом характерной особенностью философских курсов киевских ученых было свободное обсуждение вопросов религиозной философии, отражавшее более либеральное отношение тогдашнего украинского православия к теологическим поискам, по сравнению с догматически-формалистическим контрреформационным католицизмом.
Среди профессоров, сыгравших особую роль в становлении Г. Сковороды, следует, прежде всего, назвать М. Козачинского и Г. Конисского, выпускников той же Академии. Первый был более чем на 20 лет старше Г. Сковороды и имел солидный жизненный опыт. В частности, шесть лет он провел в Сербии, занимаясь там, с некоторыми другими украинскими педагогами, по просьбе митрополита Карловицкого и Белградского Викентия, организацией православных школ и став основоположником сербского литературного языка. Придерживаясь общих положений христианского аристотелизма, он, вместе с тем, был склонен к сближению Бога с духовными основаниями природы в духе ренессанского неоплатонизма и выступал против абсолютизации противопоставления материи и формы.
При этом М. Козачинский был в достаточной степени знаком с современной ему европейской философией и наукой (Галилей, Декарт, Спиноза, Лейбниц), котя и не считал ее чем-либо принципиально выше православной традиции несколько платонизированного аристотелизма. Его приверженность к античной мудрости нашла отражение и в литературном творчестве. В частности, его перу принадлежит драма «Благоутробие Марка Аврелия», посвященная знаменитому римскому императору, которого называли «философом на троне».
В отличие от М. Козачинского, Г. Конисский, в 1744 году принявший монашество, а в 1752-м ставший ректором Академии, был всего на пять лет старше Г. Сковороды. Их объединяло много общего, в особенности же любовь к поэзии, нравственной философии и символическому истолкованию библейской мудрости. Уже знаменитый своими красноречивыми проповедями, он читал в Академии курсы поэтики (написав «Правила поэтического искусства»), философии и богословия. Вслед за своим учителем, киевским профессором С. Калиновским, он уделял большое значение этике, преподавая ее наряду с логикой, физикой и метафизикой как четвертую часть философии.
Г. Конисский также был неплохо знаком с идеями новоевропейских мыслителей, в частности Декарта и Спинозы, интересовался современным ему естествознанием, однако, как и остальные киевские профессора XVIII века, относился к новым веяниям с осторожностью, отдавая предпочтение аристотелевско-неосхоластической традиции. В 1747 году, вероятно при участии Г. Сковороды, на сцене Киевской академии он поставил написанную им религиозно-назидательную драму «Воскресение мертвых».
Около 1750 года Г. Сковорода окончил полный курс Академии. Его ученость была хорошо известна в городе, и тогдашний митрополит Киевский Т. Щербацкий, философ и в прошлом ректор Киево-Могилянской академии, склонял молодого философа принять пострижение. Монашество, при поддержке иерарха такого ранга, открыло бы перед Г. Сковородой путь к высшим академическим и церковным должностям. Однако не карьера влекла его. К тому же, хорошо знакомый с образом жизни монахов, молодой мыслитель не считал, что пострижение будет способствовать его духовному росту.
Вместе с тем, находясь в Киеве, а, тем более, в Петербурге, Г. Сковорода не мог не ощущать недостаточности полученного им образования. В Европе созидалась новая, преодолевавшая пережитки Средневековья, культура, и он, естественно, стремился приобщиться к ее плодам. Судьба предоставила ему такую возможность. Друзья познакомили Г. Сковороду с находившимся проездом в Киеве генералом российской службы Ф. Вишневским, который отправлялся в Венгрию (входившую в то время в состав обширной державы австрийских Габбсбургов) с заданием закупать и отправлять к царскому двору токайские вина, особенно нравившиеся Елизавете и ее окружению.
В составе российской миссии, занимая необременительную и сносно оплачивающуюся должность, предполагавшую более всего общение с Ф. Вишневским и расширение культурного кругозора генерала, Г. Сковорода на несколько лет отправился в Венгрию. Имея достаточно свободного времени и изъясняясь по-польски и по-немецки (не говоря уже о латыни, которая для него была почти вторым родным языком), вчерашний киевский студент хорошо ознакомился с жизнью Центральной Европы. Кроме Венгрии, он побывал в Австрии, Чехии и Польше, очевидно, также в Германии и Северной Италии.
Сначала в странах Европы на Г. Сковороду производили впечатление комфорт, чистота и благообразность жизни. Однако повсюду были те же чинопочитание и ханжество, что и в Российской империи. Общий уровень университетской науки был в целом не выше, чем в Киеве, но интереса к знаниям у большинства людей — едва ли не меньше, чем дома. Католики и протестанты уже давно прекратили ранее ожесточенную борьбу и довольствовались своими катехизисами.
Век Вольтера (тем более, критической философии И. Канта) в интеллектуальной жизни Европы еще не наступил, а великая рационалистическая философия XVII века была уже настолько затаскана бесчисленными комментаторами, что мало кого искренне волновала.
Но главное состояло в том, что, как оказалось, новоевропейский рационализм, по сравнению с античной и библейско-древнехристианской мудростью, практически ничего нового не говорил относительно важнейших мировоззренческих вопросов: о Боге, душе и нравственной, достойной жизни. Конечно. Г. Сковорода понимал значение западноевропейской мысли, глубоко ценил начинавшееся ее освобождение от средневековых догм, восхищался новейшими научно-техническими достижениями. Но внутреннюю свободу от догматических авторитетов он уже обрел дома, а технические новинки, использовавшиеся, к тому же, главным образом, для военных нужд и придворных развлечений, не заменяли потребности духовного поиска.
Через три года разочарованный Г. Сковорода возвращается в Киев. На Западе он не нашел духовности, к которой стремился. Однако опыт жизни за границей, как и ранее при царском дворе, был для молодого философа чрезвычайно ценен. Он хорошо ознакомился с основными духовно-философскими течениями Европы середины XVIII века, среди которых ближе всего ему оказался немецкий протестантский пиетизм. Он, можно полагать, серьезно повлиял на Г. Сковороду, хотя подобные умонастроения были свойственны украинскому философу и ранее. В пиетизме он, скорее всего, просто узнал что-то родное и близкое своему духовному опыту.
Возвратясь домой, Г. Сковорода снова оказался перед проблемой выбора дальнейшего жизненного пути. При всей своей скромности и невзыскательности в бытовой жизни он не собирался принимать монашество, не считая его необходимым для духовного роста и не желая сковывать себя узами послушничества и подчиняться церковной иерархии. В то же время он с большой ответственностью относился к выбору человеком занятия в жизни, впоследствии сформулировав концепцию «сродного труда».
По мнению философа, близкому в этом отношении к протестантскому учению, труд является жизненным призванием и долгом всякого человека. Однако каждый человек имеет собственное призвание и предназначение, которое он должен осознать, а затем жить в соответствии с ним. Счастье возможно лишь в том случае, если мы занимаемся своим делом, следуем своим способностям и предназначению. А несчастная жизнь — у того, кто предназначен был для одного, но не нашел себя или изменил своему призванию, и всю жизнь занимается не своим делом.
При этом материальные блага (хотя в пределах разумного минимума они необходимы каждому), как и высокие титулы и звания, счастья принести не могут. Г. Сковорода неоднократно благодарил Бога, создавшего нужное не трудным, а трудное не нужным…
«Сродным» себе трудом Г. Сковорода считал философско-поэтическое творчество в сочетании с педагогикой. С 1753-го в течение 15 лет он учительствует. Сначала по новой, разработанной им самим программе (этот курс был записан под названием «Раздумия про поэзию и руководство к мастерству оной»), Г. Сковорода читает поэтику в Переяславском коллегиуме. Однако, не поладив с местным начальством, требовавшим следовать утвержденной программе, он оставляет этот древний город и несколько лет учительствует частным образом, проживая долгое время в доме богатого и влиятельного на Переяславщине землевладельца С. Тамары. По приглашению друзей и соучеников, уже занимавших высокие посты в Русской православной церкви, он совершает длительное путешествие в Москву и Троице-Сергиеву лавру, однако отказывается от предложенных ему там профессорских и иных должностей и возвращается в Украину.
К этим годам жизни Г. Сковороды относится большая часть поэтического сборника «Сад божественных песней». Во многих из них мы видим глубокую духовную драму человека, который в расцвете сил не может достичь примирения с миром несправедливости и фальши, осознавая в то же время относительность всего внешнего, инородного для человеческой души. Поэт с благоговением относится ко всему естественному, внутренне сопричастному божественным истокам бытия, ощущаемым им в каждом человеке и всей природе, но более всего в собственном сердце.
Примечательна и формальная сторона поэтики Г. Сковороды, демонстрирующая богатство стихотворных форм, ритмики и приемов при умелом сочетании сложных размеров с вполне освоенной системой рифмовки, к тому времени еще мало разработанной в украинском и русском стихосложении.
В 1759–1769 годах он с перерывами преподает в открытом незадолго перед тем Харьковском коллегиуме. За это время он создает «Басни Эзоповы» (1760), «Начальную дверь ко христианскому добронравию» (1766) и уже, в 1767 году, первые большие собственно философские произведения: «Наркис. Разглагол о том: узнай себя» и «Симфония, нареченная Книга Асхань о познании самого себя». Во всех этих произведениях, а в особенности в двух последних Г. Сковорода истолковывает едва ли не основную для его философии идею — о самопознании и о разграничении подлинного, духовного, высшего и ложного, профанного, низшего в человеке.
Учащаяся молодежь любила его, но с начальством неизменно возникали трения. Склоняться перед ложными авторитетами и безграмотными инструкциями Г. Сковорода не собирался. Не желая приспосабливаться к ретроградским требованиям коллегиумов Левобережья и Слобожанщины, отказавшись от профессорской карьеры в Киево-Могилянской и Московской духовной академиях, философ в 1769 году оставляет Харьковский коллегиум и сразу же пишет сборник нравоучительных аллегорических миниатюр, названный им «Басни Харьковские».
С этого момента Г. Сковорода окончательно избрал жизнь странствующего философа, так сказать, монашество в миру. Из года в год летом он странствовал просторами Левобережной Украины, неизменно посещая Киев и Харьков. Одежда его была самой простой, и с виду он ничем не отличался от прочих путников, направлявшихся к святым местам. Но в его суме неизменно лежали роскошно изданная Библия (которую он глубоко чтил, всю жизнь вдумываясь в символический смысл ее слов и образов) и флейта с мундштуком из слоновой кости. Наедине с природой он предавался музицированию и сочинению стихов, которые, как песни, часто исполнял в сопровождении струнных инструментов, в последние годы жизни — гитары, незадолго перед тем появившейся в Украине.
В пути Г. Сковорода вел нравоучительные беседы с людьми всех сословий и званий, посещал друзей в поместьях и селах, монастырях и городах, а зимой останавливался у кого-нибудь из близких ему людей, чаще всего у своего любимого ученика и друга М. Ковалинского. В эти месяцы, в своих временных пристанищах, он писал разнообразные философские и поэтические произведения, а также многочисленные письма нравоучительного характера. Его знала вся Левобережная Украина от Днепра до Дона. Везде он служил живым воплощением высших духовных принципов, праведности, которая венчает собою мудрость, красоту и доброту.
При этом философ не уклонялся от конфликтов со злом, смело вступая в противостояние с высокими чинами, до известного самодурством харьковского губернатора Щербинина включительно. С народом он был прост и скромен, но, сталкиваясь с хамством вельмож, умел постоять за себя и показать, сколь немного те на самом деле стоят. Избранная им в театре жизни роль странника, «старчика», позволяла оставаться самим собой в любой ситуации, меняя при том формы поведения в зависимости от условий, в которые он попадал.
На неоднократные предложения опубликовать свои книги, странствующий философ неизменно отвечал отказом. Однако труды Григория Саввича, оставляемые им в том доме, где они были законченными, уже при его жизни передавались из рук в руки и бережно переписывались. Собирать и публиковать их стали уже в середине XIX века, когда личность и творчество Г. Сковороды, человека-легенды, стяжавшего уважительное прозвище «украинского Сократа», были по достоинству оценены украинскими, а затем и российскими интеллектуалами.
В 1769–1774 годах, кроме уже упомянутых «Басен харьковских», он создает философские произведения: «Беседа, нареченная Двое, о том, что блаженным быть легко», «Диалог, или Разглагол о древнем мире», «Разговор пяти путников о истинном счастии в жизни», «Кольцо», «Разговор, называемый Алфавит, или Букварь мира». В них при помощи апелляции к библейским и античным символам и авторитетам, путем умозаключений и на живых примерах, обосновано, что человек должен быть самим собой и что его ценность определяется не богатствами, родовитостью и регалиями, а нравственностью жизни и достойными делами.
Новый этап творчества Г. Сковороды открывает философский трактат «Израильский змий» (1775–1776), в котором наиболее полно раскрыто его учение о третьем (параллельном духовному и материальному), символическом мире. Содержащиеся в нем идеи во многом предвосхитили открытие немецкой культурфилософией начала XX века мира культурных символов как особой реальности, формирующей наше восприятие окружающей действительности и нас самих.
В течение 80-х годов XVIII века появляются «Жена Лота» (1780–1788), «Брань архистратига Михаила со Сатаною о сем: легко быть благим» (1785). При этом странствующий философ создает последнюю, заметно расширенную. редакцию поэтического сборника «Сад божественных песней», и уже в 1791 году завершает свое последнее большое философское произведение «Диалог. Имя ему — потоп Змиин», сочетающее формы трактата, диалога, притчи и стиха.
Скончался Г. Сковорода 29 октября 1794 года в селе Пан-Ивановка (теперь Сковородиновка) на Харьковщине, в имении упомянутого ранее М. Ковалинского, который вскоре, по свежим воспоминаниям, составил первую его биографию. На могиле философа, как он и завещал, начертали: «Мир ловил меня, и не поймал». Своей жизнью он показал, что если не требовать многого от мира и неуклонно следовать своему внутреннему призванию, то можно и, живя в миру, быть свободным от него.
Г. Сковорода был чрезвычайно образованной, цельной и последовательной личностью, владел несколькими древними (в том числе и малоизвестным тогда в православной среде древнееврейским, который изучил для углубленного понимания Библии) и новыми языками, в достаточной мере ориентировался в ренессансной и новоевропейской философии. Но гораздо ближе его духу были идеи Священного Писания, античных мыслителей (Сократа, Платона, Эпикура, стоиков, неоплатоников) и Отцов Церкви, в особенности платонической древнехристианской традиции (Климент Александрийский, Ориген, апофатическая теология корпуса произведений, приписанных Дионисию Ареопагиту).
Для Г. Сковороды жизнь человека не является предначертанной. Ее надо созидать самому на философских основах. Через философию следует не столько постигать абстрактные истины, сколько достигать при ее помощи бытия-в-истине. Такой подход имеет глубокие античные и библейско-древнехристианские истоки, хотя в целом он чужд духу большинства мыслителей Нового времени, в частности современных украинскому страннику европейских философов-рационалистов.
Однако в такой же степени Г. Сковорода далек и от ортодоксального христианства. Он органически, с молодых лет был причастен к библейско-патристической и античной традициям, но обе они для него не были чем-то застывшим, завершенным и окончательным. Напротив — они раскрывали сущность бытия как через свою текстуальную символику, так и через образцы конкретной жизни (как, скажем, Сократ). Поэтому естественным является то обстоятельство, что центральное место в его учении образует концепция «трех миров», каждый из которых представлен «двумя натурами».
Миры эти — во-первых, макрокосм (Вселенная), во-вторых, микрокосм (или человек) и, в-третьих, отдельный символический мир. Все они взаимосвязаны между собой и как бы отражаются друг в друге. При этом у каждого из них две природы: внешняя, материальная, заметная при непосредственном восприятии, и настоящая, духовная, глубинная — внутренняя, требующая духовного постижения.
В макрокосме за миром вещей просматривается подлинное, сакральное, божественное бытие, истолковываемое Г. Сковородой в христианско-неоплатоническом, в некотором смысле даже пантеистически-мистическом духе. В микрокосме (человеке), странствующий философ выделяет также две натуры: человека ненастоящего, как он воспринимается на первый взгляд, и подлинного, духовного, которого и следует, познав в себе, прозревать и почитать в других. Так же и высокодуховные тексты, в частности библейские, на внешнем уровне могут восприниматься буквально, но за ними следует распознавать их духовный смысл, явленный в их символике.
Своеобразным общим знаменателем внутреннего, духовного бытия всех трех миров для Г. Сковороды является София, Премудрость Божья, присутствующая и в природе, и в человеке, и в Библии, а также в других боговдохновенных произведениях.
Исходя из таких общефилософских положений, Г. Сковорода утверждает моральный идеал праведного мудреца, не стремящегося к призрачным благам материального мира, но ощущающего и постигающего внутреннюю, софийную сущность всех трех миров. С таким мироощущением у него сопрягаются влюбленность в природу, высокая оценка дружбы и постоянное углубление в тайны символического мира.
Украинский мудрец не отрицал положительной роли научно-технических открытий и изобретений или усовершенствования общественно-политического строя, но считал, что, пока человек сам не возьмется за самосовершенствование, все блага мира сего принципиально не изменят его судьбы. Счастье человека в его руках, а люди несчастны оттого, что в погоне за ложными ценностями пренебрегают подлинными.
Г. Сковорода принадлежал к тому типу мудрецов, которым удалось в повседневной жизни воплотить свое понимание блага, истины и красоты. Жизненным идеалом для странствующего философа были Сократ и апостолы, но личности подобного плана мы знаем и в Индии (Будда), и во всех других великих цивилизациях. Их жизненной задачей было не открытие какого-то нового принципа или построение оригинальной, чем-то существенно отличающейся от всех других, философской системы, а приобщение к высшим истинам бытия для практического воплощения их в своей повседневной жизни. И это свое жизненное призвание Г. Сковорода в полной мере и с честью выполнил.
В течение многих веков Правобережная Украина и Подолия, Галиция и Волынь были оживленнейшими центрами еврейской культурно-религиозной жизни. В Бердичеве и Бродах, Дубно и Тульчине, многих других городах и местечках проживали тысячи еврейских семей, имелись синагоги и школы, даже своеобразные религиозные «академии» — ишеботы, где получали образование будущие раввины.
Синагога Баал-Шем-Товы.
Евреи составляли один из важнейших компонентов экономической жизни украинских земель уже в средние века, и в последующие столетия их роль в хозяйственной жизни только возрастала. Однако в социально-культурном отношении жизнь еврейских общин была достаточно замкнутой и отличалась большим консерватизмом. Раввинат, благодаря своей талмудической учености и умению толковать старозаветные тексты Библии, пользовался в среде единоверцев огромным влиянием. Но излишне строгое следование букве религиозного закона подчас выхолащивало сам дух вероучения, хотя библейские тексты могли быть интерпретированы не только сухо и формально, но и образно, аллегорически.
Символическое истолкование библейского текста издревле было принято в кругах каббалистов — представителей мистического направления в иудаизме, которое окончательно сформировалось в Испании в XIII веке. Социальные противоречия и религиозные разногласия в еврейских общинах усилились в первые десятилетия XVIII века после прекращения войн и восстаний, терзавших долгое время Речь Посполитую, и при усилении влияния просветительской светской культуры.
Снова стали слышны голоса тех, кто предвещал скорый приход Мессии — спасителя еврейского народа. Они и их сторонники стремились приблизить его появление праведной жизнью, путем строжайшего, бескомпромиссного соблюдения религиозных предписаний, основанного на глубоком духовном их переживании. Таких людей стали называть «хасидами» (благочестивыми). Обычно они принадлежали к числу выпускников ишеботов, не сумевших устроиться в жизни и находившихся в духовной, а то и личной оппозиции к более практичным и удачливым представителям раввината. Они собирались в группы ученых-книгочеев, представители которых, часто будучи людьми неприкаянными и экзальтированными, переходили из общины в общину, выступая с проповедями и поучениями перед народом.
В такой социально-культурной среде и начинал свою деятельность прославленный еврейский мистик и богослов рабби Исраэль бен Элизер, которого его последователи звали Баал-Шем-Това — «добрый чудотворец» (сокращенная форма — Бешт, как его тоже нередко называли). С его именем связывают становление хасидизма как определенного направления мистического иудаизма, имеющего многочисленных последователей и в наши дни во многих странах мира.
Личность этого человека, как и большинства других основателей религиозных учений, была овеяна легендами уже при его жизни, потому исследователям последующих поколений не так-то легко выявить в многочисленных рассказах о нем крупицы достоверных сведений. К тому же Баал-Шем-Това почти не оставил после себя литературных произведений, за исключением нескольких сохранившихся писем-посланий.
Трудно даже определить, что же, собственно, было новым в проповедях Бешта по сравнению с тем, что проповедовали близкие ему по духу другие иудейские праведники того времени (называвшиеся «цадиками»). Своей популярностью и последующей жизнью в памяти народа Баал-Шем-Това был, судя по всему, обязан не оригинальности своего учения, а высоким моральным качествам и редкому обаянию личности.
Меджибожская крепость.
Родился наш герой около 1700 года в одном из местечек Подолии в бедной семье. Получив полагавшееся еврейскому мальчику религиозное образование в хедере, сухая талмудическая наука которого мало соответствовала его мечтательной душе, он стал пробовать свои силы в различных видах занятий. Сменил несколько профессий — был некоторое время сторожем в синагоге, резником и корчмарем. При этом с юных лет Бешт приобщился к каббалистической премудрости, к которой официальный раввинат относился с подозрительностью, но в общем достаточно терпимо. Он внимательно изучал заумные «рукописи Ари» и осваивал искусство «творить чудеса» при помощи каббалистических заклинаний.
Каббалистика была неразрывно связана с магией и целительством, так что молодой человек, до того, как открыться еврейскому народу в качестве пророка, примерно с тридцатилетнего возраста практиковал как «баал-шем» — каббалист-знахарь, исцелявший недуги при помощи всевозможных заговоров, заклинаний, амулетов и прочих магических средств. Эту практику, соответствующую современному понятию «психотерапия», он не оставлял и в последующие годы, когда уже выступал в роли религиозного учителя.
Переходя из общины в общину по небольшим городкам Украины, наш герой общался со многими каббалистами-книжниками, которые часто вели благочестивую аскетическую жизнь. В их среде Баал-Шем-Това и формировался как проповедник и мыслитель. Но после женитьбы он поселился в глухом селе среди Карпатских гор, где его все чаще стали посещать мистические прозрения. Затем некоторое время он с семьей провел в галицком городке Тлусте, где, по преданиям его последователей, начал готовиться к проповеднической миссии.
По мере того, как Бешт становился все более самостоятельным и утверждался в собственном религиозном предназначении, наметилось расхождение его позиции с представлениями большинства хасидов старшего поколения. В отличие от них, молодой человек не связывал благочестие с аскетическим образом жизни, но, напротив, полагал, что высшая праведность должна непосредственно присутствовать в повседневной жизни людей. Благочестивый человек должен не уклоняться от мирских проблем, а как бы просвечивать и преображать обыденность, ежеминутно способствовать приближению людей к Богу, чем бы они в данный момент ни занимались.
Такая установка в чем-то перекликается с отношением к миру японских дзен-буддистов, причем духовный параллелизм между хасидскими притчами, проанализированными в XX веке выдающимся еврейским религиозным философом Мартином Бубером, и дзеновскими коанами вполне очевиден.
Когда Бешту исполнилось 36 лет, он, осознав свое религиозное призвание и, будучи уже достаточно известным в еврейских общинах Подолии и других украинских земель, «открылся миру» как пророк и учитель жизни, самобытный и цельный проповедник хасидской веры иудейских праведников. Странствуя по Галиции, Подолии и Волыни, он одновременно проповедовал и чудотворным образом лечил, используя для этого страстные молитвы. Прославился он и как предсказатель. Когда к нему обращались с просьбой поведать будущее, он раскрывал наугад каббалистическую книгу «Зогар» и начинал толковать первый попавшийся на глаза отрывок, отталкиваясь от которого сообщал, что ожидает его собеседника. Согласно легендам, предсказания были точны и правдивы, но если будущее предвещало недоброе, Бешт всегда умел утешить человека.
Поселившись в местечке Меджибож (теперь Хмельницкой области), он приобрел в середине XVIII века огромную популярность среди самых широких слоев украинского еврейства, сочетая в себе целителя, каббалиста-книгочея и учителя праведности. К нему отовсюду стекались многочисленные последователи, число которых к концу его жизни достигало уже 40 тысяч. Бешт говорил, что истинное спасение — не в талмудической учености, а в сердечной преданности Богу, в непосредственной и искренней вере в Него.
Сам Исраэль бен Элизер верил в свое высокое призвание. Около 1750 года он направил в Палестину тамошним религиозным авторитетам послание, в котором сообщал о явленном ему чудесном видении. Его душа была вознесена на небо и видела там Мессию в окружении душ праведников. Бешт спросил Мессию: «Скажи мне, господин мой, когда же явишься ты на землю?» И услышал ответ: «Вот тебе знак: когда станет известным учение твое и когда прочие люди будут совершать такие же таинства, как ты, тогда настанет время великого благоволения и спасения».
Сам Бешт прямо не выступал против раввината и исповедуемого им сухого, «буквоедского» талмудического иудаизма. Однако всем духом своих непосредственных, обращенных к бедам и заботам простых людей проповедей он противоречил окостенелой ортодоксальности, чем наживал многих явных и тайных врагов.
Последователи Баал-Шем-Товы, вместе с другими евреями продолжали посещать синагоги и участвовать в религиозной жизни своего народа. Однако параллельно вокруг него и наиболее авторитетных из его учеников стали образовываться своеобразные кружки. Раввинат начал усматривать в хасидах, признавших Бешта своим пророком, идейных оппонентов. Однако о каких-либо преследованиях Баал-Шем-Товы и его сторонников при жизни учителя сведений нет. Неприкрытая борьба ортодоксального раввината с проповедниками хасидизма развернулась лишь с 1772 года, правда, не столько в Украине, сколько в Литве и Белоруссии.
В проповедях, наставлениях и посланиях Бешта хасидизм как мистическое, духовно-возвышенное умонастроение нашел свое классическое выражение. По своему духу он во многом перекликался с популярным тогда в среде немецких протестантов пиетизмом и имел много общего с учением мыслителя Г. С. Сковороды. Хасидизм, как и философия Г. С. Сковороды, обращался к людям незамысловатым, но ярким и образным языком притч, намеков и иносказаний. Он отличался органическим соединением знаний о природе Бога и бытия с повседневной жизнью обычных людей. Опираясь на каббалистическую традицию, его последователи и прежде всего сам Баал-Шем-Това, понимали мир как проявление, самораскрытие разума, сил и энергий Божества.
В мире, согласно учению Бешта, нет ничего, что было бы не от Бога. Поэтому и зло не может иметь собственного основания. Оно не абсолютно, а относительно, а значит, в принципе может быть побеждено и искоренено самими людьми, являющимися, как и другие духовные существа, искрами божественной первоосновы бытия. Цель религии, согласно учению хасидов, и состоит в очищении человеческих душ, раскрывающихся в своей божественности по отношению друг к другу и к любящему их Богу. Достигается это путем восторженного восприятия красоты и благости мира, в молитвенном восторге сближения, а затем и слияния человеческой души с Богом. Таким образом, согласно Бешту, просветление и контакт с Богом достижимы не единицами в исключительные мгновения их жизни, а «здесь и сейчас» каждым, кто к этому искренне стремится.
В учении Баал-Шем-Товы Бог никоим образом не выступает стоящим над людьми, грозным и ужасающим, подчас жестоким и мстительным старозаветным Яхве. Напротив, он есть сама любовь и милосердие, интимно близок человеку и присутствует в каждой человеческой душе. Поэтому Бешт призывал не к покаянию в совершенных грехах, а к раскрытию каждым лучших, светлых сторон своей души. Утверждал, что Бог любит в человеке бодрое и радостное настроение. Он говорил, что одни врачи лечат горьким снадобьем, а другие — сладким и отдавал предпочтение второму способу. Это способствовало созданию между Бештом и его друзьями, последователями и учениками отношений, отличавшихся искренностью, открытостью и интимной теплотой. Выше всего он ставил живое, непосредственное чувство радости и любви.
Бешт умер в 1760 году в Меджибоже, окруженный учениками и восторженными почитателями. Наиболее известными продолжателями его дела были Бер из Межирича и Яков-Иосиф Коген, бывший раввином и проповедником в Немирове и Полонном. В 1780 году последний опубликовал книгу изречений и рассуждений, которые слышал от Баал-Шем-Товы. Она положила начало собранию обширной, пополняющейся и в наши дни, хасидской литературы.
Личность Исраэля бен Элизера оставила неизгладимый след в духовной истории еврейства. В последний период его жизни до того мало кому известный Меджибож стал своеобразным центром живой и непосредственной иудейской духовности. Страстные проповеди Бешта способствовали качественному обновлению еврейской духовности на путях любви к людям и повседневного служения высшим идеалам жизни.
Среди людей, волею судьбы вознесенных в Российской империи XVIII века из низов к вершинам власти и богатства, одно из первых мест, наряду с Александром Меншиковым или второй супругой Петра I, Екатериной, занимают братья Разумовские — Алексей и Кирилл.
Заря их жизни ничем не предвещала будущей блестящей карьеры. Старший из братьев, Алексей, родился в год Полтавской битвы, 17 марта 1709 года, в селе Лемеши Черниговской губернии, близ городка Козельска, где через 19 лет, 18 марта 1728 года, появился на свет и Кирилл. Как видим, дни рождения братьев почти совпадали, но разница в возрасте составляла целых 19 лет, так что младший старшему вполне годился в сыновья. Так, по-отечески, Алексей всю жизнь и относился к Кириллу.
Отцом ставших впоследствии знаменитыми братьев был простой казак Григорий Розум («розум» по-украински — «ум»), который, вопреки своей фамилии, в жизни ни в чем не преуспел, но зато отличался крутым нравом. После очередной стычки с родителем, когда тот пьяный гонялся за сыном с топором в руке, уже обученный грамоте в сельской приходской школе Алексей бежал из дома в соседнее село, где остался жить у дьячка и с молодых лет приобщился к пению на церковном клиросе. Так он прожил до 22 лет, явно не помышляя увидеть в своей жизни города далее, чем расположенные почти на одинаковом расстоянии от его родных мест Киев и Чернигов. Однако судьба готовила ему приятный сюрприз.
Алексей Разумовский.
Проезжавший в 1731 году через Козельск состоявший на русской службе полковник Вишневецкий приметил молодого человека с прекрасным голосом, который, к тому же, отличался чрезвычайно приятной внешностью, что впоследствии отмечали многие, а знавшая толк в мужчинах Екатерина II писала, что Алексей был одним из красивейших мужчин, которых ей приходилось видать. С этим полковником казацкий сын попал в Петербург, где стал петь в придворной украинской капелле (туда же через 12 лет попал и Григорий Сковорода).
Начинались суровые времена правления мелочной и ограниченной Анны Иоанновны, опиравшейся на своего фаворита немца Бирона. Большинству в России этот режим вскоре стал ненавистен, и надежды людей все более устремлялись к молодой, веселой и открытой цесаревне, дочери Петра I Елизавете. Ее мало интересовала политика, она всем своим естеством предавалась балам и романам, легко сходясь с бывшими от нее в восторге гвардейскими офицерами.
Однако властная и подозрительная Анна пристально следила за развлечениями двоюродной сестры, опасаясь, как бы вокруг нее не созрел заговор. И несколько близких к дочери Петра офицеров из именитых семей поплатились за ее благосклонность ссылкой на Камчатку. Когда же Елизавета, любившая не только танцевать, но и понемногу музицировать, сошлась с певчим без роду и племени, душа самодержицы несколько успокоилась. Елизавета, вынужденная проводить большую часть времени вдали от двора, в Александровской слободе, нашла любовь и утешение с Алексеем, который никакой опасности для Анны представлять не мог.
С 1733 года влюбленные, бывшие одногодками, жили вместе в окружении небольшого числа доверенных лиц, в частности французов гувернера цесаревны Рамбура и ее врача Лестока, а также духовника ее (а впоследствии и молодой Екатерины II, в бытность той еще великой княгиней) отца Федора Дубянского. Этот священник, как и Алексей, был украинского происхождения и пользовался полным доверием молодых людей.
Анна, конечно, знала о романе своей двоюродной сестры, но ее такое понижение статуса потенциальной претендентки на всероссийский престол устраивало. Однако в оценке Алексея самодержица сильно просчиталась. При всей своей простоватости и безродности он неизменно производил на всех приятное впечатление, умел вести себя дипломатично и с достаточным тактом, и при этом начал быстро ориентироваться в закулисной стороне политической жизни. Его периодические встречи с гвардейскими офицерами не привлекали большого внимания, а между тем он постепенно становился своим человеком в военных кругах, где многие хотели видеть на престоле именно Елизавету.
В 1740 году Анна, к радости большинства своих подданных, скончалась, однако фактическая власть в стране оставалась у Бирона, опиравшегося на «немецкую партию» при дворе. Он намеревался властвовать над Россией и далее, объявив императором младенца Иоанна Антоновича, ребенка племянницы усопшей царицы, Анны Леопольдовны, от герцога Брауншвейгского. Общество было возмущено едва ли не полным переходом власти в государстве в руки немцев, и Елизавета, перебравшаяся в столицу под надзор Бирона, казалась символом восстановления величия России.
Кирилл Разумовский.
Алексей, уже получивший чин камер-юнкера и сделавшийся полным хозяином двора цесаревны, как и оппозиционные по отношению к режиму Бирона военные и сановники, понимал, что лучшего случая для переворота не представится. Через врача Лестока были установлены контакты с французским и шведским посланниками в Петербурге, а когда по приказу Бирона Лестока чуть было не арестовали, заговорщикам стало ясно, что действовать надо смело и решительно, не теряя ни минуты.
В два часа ночи с 24 на 25 ноября 1741 года цесаревна в сопровождении близких ей лиц явилась в гренадерскую роту Преображенского полка и, напомнив офицерам и солдатам, чья она дочь, приказала следовать за собой. Воодушевление тех превзошло все ожидания, и воины даже намеревались перебить всех немцев в городе, но Елизавета запретила применять оружие. Переворот произошел стремительно и бескровно. На следующий день ликующий Петербург уже читал расклеенные манифесты новой императрицы, возвещавшие о ее вступлении на престол.
Для Алексея это был звездный час. Бывший певчий оказался вознесен судьбой к вершинам власти. После переворота ему были пожалованы звания генерал-поручика и действительного камергера. В день коронации своей возлюбленной он получил высший орден империи — Андрея Первозванного — и множество других почетных, но не обременительных званий и должностей, вместе с поместьями и тысячами крестьян. В следующем году, как принято считать, отец Федор Дубянский тайно обвенчал его с Елизаветой в подмосковном селе Перово. Вскоре Алексей, под именем Разумовского получил и графское достоинство, а в 1756 году — высшее воинское звание генерал-фельдмаршала. Впрочем, проявить воинскую доблесть ему в жизни так и не представилось случая…
Л. Лагорио. Руины дворца гетмана Кирилла Розумовского в Батурине.
Обладая почти безграничной властью и став одним из богатейших людей Российской империи, А. Разумовский не потерял голову. По отзывам современников, он оставался скромным, набожным человеком, с юмором отзывавшимся о своем стремительном взлете. Он всячески избегал участия в придворных интригах и держался в стороне от большой политики, осознавая недостаток своей образованности, но в нужные моменты проявляя достаточную смекалку.
Существует много домыслов относительно якобы рожденных от брака с А. Разумовским детей Елизаветы. Наиболее известной является история «княжны Таракановой». Конечно, дети у них могли быть, однако документально это не подтверждено. Зато меценатство А. Разумовского было хорошо известно. Из личных средств он поддерживал становление музыки и живописи, приглашая из Украины в Петербург художественно одаренных и получивших дома необходимую начальную подготовку певцов, музыкантов и художников. Так, в 1745 году он привез певца и дирижера Марка Полторацкого, который со временем стал директором Певчей капеллы и учителем прибывших с Украины выдающихся композиторов второй половины XVIII века Д. Бортнянского и М. Березовского.
Находясь в зените могущества, А. Разумовский не только не открещивался от своего происхождения и родства, но оставался заботливым сыном и братом, вообще человеком деликатным и обходительным, изредка срываясь на буйство только в большом хмелю. С особой любовью он относился к Украине, Киеву, Козельску и родным селам. Вскоре после венчания он с Елизаветой совершил путешествие в Украину, которая той чрезвычайно понравилась.
В особенном восторге дочь Петра I была от Киева и Печерской лавры, щедро ею одаренной. В этом древнем городе, на высокой горе над Днепром, с которой, согласно преданию, апостол Андрей возвестил пророчество о его великом будущем, императрицей в 1744 году была заложена воздвигнутая в последующие годы Б. Растрелли и сегодня поражающая своей красотой Андреевская церковь. По проекту этого великого зодчего для императрицы и А. Разумовского в Киеве вскоре был построен и Мариинский дворец.
Влиянию А. Разумовского на Елизавету Украина была обязана и возвращением ей ряда традиционных прав, свобод и политических институтов. Важнейшим в этом отношении было восстановление гетманского правления с последующим избранием гетманом младшего брата Алексея — еще молодого Кирилла, также принявшего фамилию Разумовский.
Вскоре по устроению личных и государственных дел после возведения Елизаветы на престол, А. Разумовский в 1743 году выписал в Петербург своего пятнадцатилетнего брата, уже получившего при его материальном содействии неплохое домашнее образование в Украине. В Петербурге Разумовский-младший оставался недолго и в том же году для приобщения к азам западной науки был отправлен в Европу в сопровождении адъюнкта Академии наук, ботаника графа Г. Теплова. Они посетили многие города Германии и Франции, задерживаясь в университетах Кенигсберга (где будущий гетман Украины осваивал немецкий и совершенствовался в латыни), Берлина (где с большим прилежанием слушал лекции знаменитого математика Л. Эйлера, преподававшего ему основы географии и естественных наук), Геттингена и Страсбурга (где очередь дошла до французского языка, ботаники и ряда других дисциплин).
Особенно понравился ему Страссбургский университет с его прекрасным ботаническим садом. Зная высокий уровень преподавания в нем, К. Разумовский в середине 1760-х годов отправил туда учиться своего сына Алексея, который по возвращении заложил в своем подмосковном поместье Горенки собственный ботанический сад, получивший в начале XIX века всемирную известность. Конечно, о получении будущим гетманом фундаментальной научной подготовки говорить не приходится, но по меркам тогдашнего высшего света российского общества он был превосходно образован.
Возвратившись через три года в Петербург, К. Разумовский женился на родственнице императрицы Екатерине Нарышкиной, и на баловня судьбы посыпался поток титулов и должностей. Высокое придворное звание действительного камергера никаких особых способностей не предполагало. Но должность президента Академии наук для восемнадцатилетнего юноши, пусть даже и прослушавшего в Германии ряд университетских курсов, со знанием немецкого, французского и латыни, была явно излишней, тем более, когда членом Академии был М. В. Ломоносов.
Впрочем, занимая этот пост с 21 мая 1746 по 19 апреля 1798 года, свыше 50 лет, К. Разумовский все же начал в меру необходимости ориентироваться в работе ее тогда немногочисленных корифеев и подразделений. К тому же Кирилл был первым неиностранцем, славянином православного вероисповедания на этом посту, ранее находившемся в руках одних немцев.
Возраст, в котором он занял пост президента Академии наук, и длительность пребывания на нем демонстрируют абсолютный рекорд не только в российской, но, очевидно, и в мировой практике. Впрочем, с приходом к власти Екатерины II, в 1764 году он был фактически отстранен от управления Академией, сохранив чисто формальное звание ее президента. Для действительного управления Академией новая императрица ввела должность директора, на которую был назначен двадцатитрехлетний граф Владимир Орлов, младший брат ее тогдашнего фаворита Григория Орлова. В отличие от К. Разумовского, он не имел даже опыта прослушивания лекционных курсов в немецких университетах…
Во время поездки Елизаветы по Украине в 1747 году представители казацкой старшины, при ходатайстве А. Разумовского, неоднократно обращались к ней с просьбой возобновить гетманское правление. Императрица издала соответствующий манифест, и в феврале 1750 года К. Разумовский на казацкой раде в Глухове был избран гетманом Левобережной Украины или, как ее тогда было принято называть в Петербурге, Малороссии. Утверждения его на этом посту императрицей не пришлось ожидать слишком долго. К тому же ему был пожалован и высший военный чин, генерал-фельдмаршала, а также огромные поместья во вверенной его заботам стране.
Летом 1751 года К. Разумовский прибыл в Украину, символически избрав своей резиденцией некогда разрушенный петровскими войсками мазепинский Батурин. Здесь, на холме в излучине реки Сейм, он выстроил прекрасный дворец, планировка которого позволяет некоторым специалистам считать его скорее предназначенным для исполнения функций высшего учебного заведения. Похоже, он и строился с расчетом, что со временем будет передан для нужд университета, который гетман планировал открыть в Батурине.
В своем правлении Левобережной Украиной (получившей к тому времени местное название Гетманщины) К. Разумовский ориентировался на утверждавшийся тогда в ведущих странах Европы тип просвещенного абсолютизма. С собой в Украину он взял и упомянутого выше Г. Теплова, с которым сдружился во время их совместного пребывания на Западе. Сам гетман, при всех благих намерениях относительно прогрессивных преобразований на вверенной ему земле, больше времени проводил в Петербурге. Но ведший гетманские дела в его отсутствие Г. Теплов в целом неплохо справлялся с возложенными на него обязанностями. Впрочем, судьба планировавшихся в Украине реформ более зависела от их продвижения в Петербурге, нежели в самом Батурине.
Гетманщина снова стала автономным, в пределах Российской империи, государственным образованием, включавшем также Киев (до выведения его из подчинения гетману в 1755 году) и Запорожье. К. Разумовский стремился получить право на самостоятельное ведение международных дел, каковое было у украинских гетманов до Ивана Самойловича, однако в этом начинании успеха не имел.
Куда успешнее оказались усилия по реорганизации казацких войск и создании при гетмане институционально оформленного старшинского совещательного органа с законодательной инициативой — «Генерального собрания». При К. Разумовском статус казацкой старшины практически сравнялся с положением российского дворянства и польской шляхты, однако это сословие не стало замкнутым. Были обеспечены достаточно надежные каналы для возможности перехода в него выходцев из других сословий староукраинского общества — мещанства, духовенства, рядового казачества. Вполне успешной была и проведенная при молодом гетмане судебная реформа.
Положение братьев Разумовских поколебалось со смертью Елизаветы 24 декабря 1761 года. Императрицу сменил выписанный из немецкого княжества Голштиния (Гольштейн) племянник, вступивший на престол под именем Петра III, — человек чрезвычайно невежественный, ограниченный и бестактный. Общественное мнение сразу восприняло его негативно, а вот его супруга, София Фредерика Амалия, именовавшаяся в России Екатериной Алексеевной, производила прямо противоположное впечатление. Она быстро сошлась с молодыми офицерами, причем особенно близко — с братьями Орловыми, которые и организовали убийство Петра III.
К. Разумовский играл видную роль в этом заговоре и рассчитывал получить в награду наследственное гетманство. Однако это полностью противоречило централистским устремлениям молодой императрицы, вошедшей в историю под именем Екатерины II. Царица, несколько освоившись на престоле, вызвала к себе Кирилла Разумовского и в ходе долгого разговора вынудила написать прошение об отставке со всех постов и прежде всего отречься от гетманства. Компенсацией послужили новые богатые земли и крестьянские души, вместе с полюбившимся ему Батурином, щедрая пенсия и дорогие подарки. 10 ноября 1764 года вышел указ о ликвидации украинского гетманства.
Поставленный в безвыходное положение и не видящий для себя достойных перспектив, К. Разумовский вскоре уехал на два года за границу. Вернувшись откуда в 1768 году, он принял предложение стать членом Государственного Совета. Когда 6 июля 1771 года скончался все еще сохранявший влияние при дворе его старший брат Алексей, Кирилл и сам отошел от государственных дел. Остававшиеся ему годы жизни он проводил в Петербурге и в своем подмосковном поместье Петровское-Разумовское, а последние девять лет почти безвыездно прожил в Батурине. Там он и скончался 3 января 1803 года.
Историю отечественной, да и европейской в целом, культуры второй половины XVIII — первой четверти XIX веков нельзя представить себе без мощного, хотя и мало заметного на первый взгляд, воздействия на нее масонства.
Из лож «вольных каменщиков» исходили многие просветительские импульсы, проекты и начинания, существеннейшим образом влиявшие на умонастроения светского и всего образованного российского общества во времена Екатерины II, Павла I и Александра I. Среди наиболее видных фигур масонского просветительского движения тех лет особое место принадлежит украинскому мистику, имевшему огромное влияние на многих российских просветителей, — Семену Гамалие.
Семен Иванович Гамалия был сыном священника, хотя его род происходит от черкасского казака Михаила Гамалии, героя Освободительной войны, возглавленной Б. Хмельницким, дослужившегося впоследствии до звания черкасского полковника. Семен родился Китай-городе — маленьком, вопреки своему названию, городке на Полтавщине, в 1743 году. В 1755 году он, получив начальное образование под руководством отца, поступил в Киево-Могилянскую академию, где проучился около десяти лет и освоил ее полный курс с высшими философскими и богословскими классами.
Его родители обладали определенным достатком, так что юноша мог жить не в общежитии (бурсе) на берегу Днепра, как то делали его малоимущие однокласники не киевского происхождения, а на квартире, которую снимал в одном из домиков на Подоле. Здесь, среди базарной толчеи и старинных храмов, ремесленников и монахов, профессоров и торговцев, начинался его жизненный путь. Тут он неизменно встречался с мистически настроенными странниками и богомольцами, слушал рассказы о таинственном и невероятном, но возможном, если человек имеет веру и ведет праведную жизнь.
Система образования в годы юности С. Гамалии в Киево-Могилянской академии оставалась в сущности той же, что и при обучении там Г. Сковороды. Однако некоторые изменения произошли в подаче философии. От старого, утвердившегося еще во времена П. Могилы и И. Гизеля, неосхолостического аристотелизма, введенного по образцу программ католических коллегиумов первой половины XVII века, уже отошли. В качестве основы философского образования в Киеве была принята система Лейбница-Вольфа в ее изложении Бавмейстером, господствовавшая в университетах протестантских городов Германии. Это приобщало студентов к духовным поискам Европы, готовило к дальнейшему восприятию новейших идейных веяний с Запада.
Из официальных документов академии известно, что в 1765 году С. Гамалия уже числился отбывшим в Петербург. О своей alma mater он сохранил теплые воспоминания на всю жизнь и, уже работая, вскоре после переезда в северную столицу, преподавателем в Морском кадетском корпусе, отправлял в библиотеку Киево-Могилянской академии новые книги, одна из которых имела масонский характер. При этом в сопроводительных письмах С. Гамалия называл ее студентов «милостивыми государями, любезными во Христе братьями, жителями великих киевской бурсы селений».
Пробыв несколько лет преподавателем в кадетском корпусе, а затем на службе в Сенате, С. Гамалия к середине 70-х годов оказывается на службе при генерал-фельдмаршале графе Захаре Григорьевиче Чернышове, президенте Военной коллегии, назначенном в 1775 году наместником присоединенных к России по первому разделу Польши (1772) областей Северной и Восточной Белоруссии, на базе которых были созданы Полоцкая и Могилевская губернии. Он становится начальником канцелярии графа, прекрасно зарекомендовав себя на этом посту. С переводом 3. Чернышова на должность московского генерал-губернатора в 1782 году, С. Гамалия становится при нем управляющим канцелярией Московского наместничества.
Переехав в Москву, С. Гамалия сразу же включается в работу начавших складываться в Первопрестольной просветительско-масонских кружков. В частности, он близко сошелся с примкнувшим в 1770-х годах к масонам Николаем Ивановичем Новиковым — выдающимся русским просветителем, писателем, журналистом и издателем, выпускавшим в разные годы журналы «Трутень», «Живописец», «Кошелек». Он ратовал за просвещение и выступал против крепостного права, занимался организацией типографий, библиотек, школ и книжных магазинов в Москве и других городах России.
В эти годы С. Гамалия отдается поэтическому творчеству, слагая стихи религиозно-мистического плана. Полученное в Киеве образование позволяло ему переводить многие произведения (преимущественно оккультно-мистического характера) с латинского, немецкого, французского и польского языков. В частности, ему принадлежит первый русский перевод 22 томов произведений немецкого мистика и мыслителя начала XVII века Я. Беме, идеи которого впоследствии произвели столь большое впечатление на Н. А. Бердяева. Просветительские идеалы настолько захватывают С. Гамалию, что после смерти 3. Чернышова в 1784 году он оставляет так удачно начатую и сулившую широкие перспективы государственную службу и всецело отдается общественно-масонской деятельности.
Сам С. Гамалия вступил в масонский орден, судя по всему, еще в годы своей жизни в Петербурге. Верность масонским идеалам, в сочетании с глубокой религиозностью, добротой и бескорыстием, определяла его поступки в те и все последующие годы. Эти качества объясняют данное ему друзьями прозвище «Божьего человека». Бескорыстие его доходило до того, что он отказался от пожалованных ему 300 душ за примерную службу в Белоруссии, сказав при этом, что он не знает, как управиться со своей собственной душой, а потому не может принять на свое попечение три сотни чужих.
От предложений принять во владение крепостных он отказывался и впредь. Следуя евангельским идеалам, он вообще не принимал подарков и жил чрезвычайно скромно, раздавая то, что не расходовалось им от служебных выплат, бедным или пуская эти средства на нужды просвещения. Он говорил, что каждая побежденная дурная привычка есть «шаг к свету», а когда слуга его обокрал и бежал, но затем был пойман, он выхлопотал ему избавление от положенного наказания.
В 1784 году С. Гамалия, теснейшим образом сотрудничая с Н. Новиковым, а также с другими московскими просветителями-масонами, был одним из соучредителей в Первопрестольной Типографической компании, вступив в нее без взноса денег — исключительно в силу своего морального авторитета и беззаветной преданности делу народного образования. Если Н. Новиков занимался прежде всего практической стороной дела, то С. Гамалия выступал как бы в роли его духовного наставника и идейного вдохновителя. Он входил в высшую иерархию масонского братства Москвы, его Главный капитул, где заседал вместе с бароном Шредером, А. М. Кутузовым, Н. И. Новиковым, И. В. Лопухиным, И. С. Тургеневым, князьями Н. Н. и Ю. Н. Трубецкими.
При этом он выступал в роли своеобразного куратора масонских лож в других городах Российской империи, по крайней мере некоторых из них. Так, Н. Новиков в одном из писем констатировал свою неосведомленность в делах Могилевской и Казанской лож, указывая, что сведениями о них должен располагать С. Гамалия. Можно предполагать, что через него осуществлялись и контакты между масонскими ложами Москвы и украинских городов, в частности родного для него Киева, где к концу XVIII века такого рода тайные группы уже, безусловно, были.
Кроме участия в работе Главного капитула и в управлении провинциальными ложами, С. Гамалия управлял одной из московских лож — «Ложей Девкалиона». Она открылась 21 октября 1782 года, и о ее деятельности, что и естественно при строгой конспиративности масонских структур, известно мало. Но знаменательно, что в речи, произнесенной на первом собрании этой ложи, С. Гамалия делал именно на вопросах нравственного самосовершенствования собравшихся «вольных каменщиков»: «Роскошь, гордость, корысть, леность — суть тираны, держащие в узах бедного человека, самоизвольно предающегося их власти. Область их пространна, весь мир порабощен ими. И только малое число мудрых ими не порабощено». И далее он развивал мысль о необходимости думать о будущей жизни, в свете которой следует строить и оценивать свою земную жизнь.
После разгрома новиковского кружка в 1792 году следствие не заинтересовалось С. Гамалией: этому способствовали и его бедность, и скромный образ жизни, а также неизменная глубокая законспирированность всей его работы. Он поселился в принадлежавшем Н. Новикову селе Тихвинском, где провел безвыездно в затворничестве почти три десятка лет.
Скромность и неизменное стремление быть незаметным, вроде типичных для староукраинской культуры «сереньких» мистиков-«старчиков», нередко имевших огромное влияние на окружающих в качестве общепризнанных религиозно-нравственных авторитетов, скрывают от исследователей основной объем его деятельности, бывшей, по отзывам современников, напряженной и плодотворной. Его нежелание быть на виду подтверждает и тот факт, что он даже не давал написать с себя портрет…
Находясь в своем добровольном затворничестве, ведя строго аскетический образ жизни и по внешности мало чем отличаясь от окружавших его крестьян, С. Гамалия продолжал переводческую деятельность и, как и близкий ему по образу жизни и духовным основаниям Г. Сковорода, излагал свои, основывающиеся на богатейшем внутреннем опыте, раздумия в посланиях к друзьям.
В этих письмах С. Гамалия, в частности, развивал концепцию о том, что в человеке единовременно действуют «три мира»: «огненный», подталкивающий его к действию и владению, к самоутверждению — то, что Ф. Ницше называл «волей к власти»; «наружный», заставляющий думать об имуществе, комфорте, стяжательстве; и, наконец, «светлый» мир — в духе Христовом. К нему-то, пройдя между Сциллой «огненного» и Харибдой «наружного» миров, мудрец и призывал своих собеседников и корреспондентов.
Другие письма посвящены пользе молитвы и суетности мирских устремлений, о свободе воли и божественном свете, об обуздании своей «скотской» натуры и необходимых для того средствах. В них неизменно демонстрируются глубокий духовный опыт и колоссальная начитанность в области религиозно-мистической и философской литературы.
Автор стоит выше конфессионных различий и предубеждений. Он как бы непосредственно предстоит перед Богом и, ощущая в себе Его свет, делится с другими своим сокровенным, полученным в течение долгой жизни знанием, признаваясь, с каким трудом он преодолевал в себе пороки — склонность к «блудодеянию», желание славы и пр. Современники отмечали его особенный дар убеждать людей, разуверившихся в религиозных идеях, в реальности Бога, души и ее бессмертия. При этом он являлся во снах своим друзьям и ученикам, утешая и наставляя их в трудные для них времена.
С. Гамалия скончался 10 мая 1822 года на 79-м году жизни. К десятой годовщине смерти его письма в 1832 году были изданы в 2-х, а спустя несколько лет переизданы в 3-х томах. С этого времени его мысли стали известны и широкому кругу читателей.
С. Гамалия был одним из сильнейших, но скрытых от глаз непосвященных, силовых центров духовного влияния в масштабах всей Российской империи. В глазах масонов всех рангов, особенно в годы их наибольшего влияния в начале правления Александра I, украинский мистик был едва ли не главным идейно-нравственным авторитетом. Вклад в историю людей такого плана трудно по достоинству оценить, но их роль в развитии общества и культуры благородна и неоспорима.
Среди многих украинцев, достигших высокого положения на российской службе в XVIII веке, Александр Безбородко занимает особое место. Выше него, и не только по титулам, званиям и пожалованным имениям, но и по реальным делам, влиянию на российскую и мировую политику, не поднялся никто. Достаточно сказать, что в блестящее для России правление Екатерины II он почти все время определял внешнюю политику империи, а при Павле I даже стал государственным канцлером. И своим стремительным ростом на международной арене империя была во многом обязана именно А. Безбородко.
Его род имел старинные казачьи корни и известен с середины XVII века, точнее — с 1649 года, когда его основатель прославился в боях полков Б. Хмельницкого с поляками. Яков Иванович Безбородко, дед А. Безбородко, был значковым товарищем Переяславского полка и участвовал в Гилянском (Южный Прикаспий) походе российских войск в 1726 году. Его сын, Андрей Яковлевич, дослужился до звания генерального писаря (что-то вроде государственного секретаря) Левобережной Украины и входил в число лиц, близких к гетману Кириллу Разумовскому. После отставки гетмана он, утвержденный в звании предводителя Черниговского дворянства, несмотря на сыпавшиеся на него обвинения во взяточничестве, сумел сохранить влиятельное положение; участвовал в работе созданной Екатериной II комиссии по украинским делам и обеспечил своему сыну хорошие позиции для дальнейшей карьеры.
Александр Андреевич Безбородко родился 14 (25) марта 1747 года (по другим данным — 1746 г.) в одной из гетманских резиденций Левобережья, в городе Глухове. Получив обычное для детей казачьей старшины начальное образование, по достижении соответствующего возраста отправился в Киев учиться в Киево-Могилянской академии. В то время это учебное заведение было несколько архаичным по сравнению с некоторыми передовыми университетами, ориентированными на развитие естественных и математических наук, к примеру, университетами Запада. Однако академия давала фундаментальную подготовку в области изучения древних языков и достаточное знание современных, философии, богословия, других гуманитарных дисциплин.
По окончании обучения в академии А. Безбородко в 1765 году был записан в бунчуковые товарищи и назначен управляющим канцелярии малороссийского генерал-губернатора (верховного правителя Левобережной Украины после ликвидации гетманства в 1764 году) фельдмаршала графа П. Румянцева.
Образованному и исполнительному молодому человеку удалось быстро завоевать полное доверие своего начальника. В частности, А. Безбородко был удостоен доверия вести секретную переписку фельдмаршала, что вводило его в самую гущу политической жизни и способствовало приобретению необходимого практического опыта государственного служащего.
Одновременно, не без содействия со стороны влиятельного отца, рос его авторитет и в среде казачьей старшины. В 1767 году двадцатилетний юноша стал членом Малороссийского генерального суда. Через два года, когда началась Русско-турецкая война 1768–1774 годов, он перешел на военную службу: с нежинским полком выступил в Андрей Безбородко. поход к Южному Бугу, а затем командовал украинскими казачьими нежинским, лубенским, миргородским и российским компанейским полками. Во время войны проявил себя храбрым и ответственным офицером, отличившимся в битвах на реках Ларге и Кагуле, во время штурма турецких Силистрийских укреплений на Дунае. Войну закончил в чине полковника киевского полка — самого крупного из украинских воинских формирований.
Однако наибольшие способности А. Безбородко раскрылись во время военно-дипломатических переговоров, предварявших заключение графом П. Румянцевым Кючук-Кайнарджийского мирного договора 1774 года между Россией и Турцией. Его старания были должным образом оценены, и в 1775 году фельдмаршал рекомендовал А. Безбородко Екатерине II. В том же году полковник Киевский переехал в Петербург и был назначен статс-секретарем императрицы для принятия прошений на Высочайшее имя. Царица была чрезвычайно довольна его образованностью, умом и исполнительностью, уникальной работоспособностью, а также ясным и сжатым стилем подготавливаемых им деловых бумаг, к тому же написанных безупречным почерком, как умели писать лишь выпускники Киево-Могилянской академии.
В 1780 году А. Безбородко сопровождал Екатерину II в путешествии по Белоруссии. Тогда же состоялась ее первая встреча с австрийским императором Иосифом II, только что вступившим на престол, либерально настроенным поклонником идей французских просветителей. В Могилеве статс-секретарю было поручено вести «дневные записи» — журнал путешествия, — и он стал участником тайных переговоров двух монархов, где обсуждались проблемы будущего Центрально-Восточной Европы и Балкано-Дунайского региона, мировые проблемы в целом. Главными же на этих переговорах были польский и турецкий вопросы.
Под давлением со стороны прусского короля Фридриха II австрийский император убеждал свою собеседницу согласиться на окончательный раздел уже нежизнеспособной Речи Посполитой между тремя державами. Екатерина II предпочитала сохранять территориальное единство этого бессильного государства, на престол которого (при прямом участии российской стороны) был посажен ее близкий друг Станислав Понятовский.
Первый из трех разделов Польши состоялся еще в 1772 году, но Россия получила по его результатам куда меньше выгоды, чем Австрия и Пруссия. В свою очередь, императрица стремилась заручиться поддержкой Австрии в планируемой ею аннексии Крымского ханства и дальнейшем наступлении на Турцию, в борьбе с которой дунайское государство Габсбургов было естественным союзником России. Поэтому со временем ей все же пришлось пойти на уступки германским монархам.
Начиная с этой поездки, А. Безбородко до конца своих дней имел самое непосредственное отношение к российской внешней политике, все более влияя, а затем и направляя ее. По возвращении в Петербург А. Безбородко представил императрице «Мемориал по делам политическим» с проектом раздела турецких владений в Европе между Россией и Австрией. А поскольку Екатерина II в недостаточной мере представляла себе историю и характер народов Балкано-Дунайского региона, в частности, тех, которые предстояло присоединить к ее империи, статс-секретарь написал для нее и компактный доклад «Сокращенные исторические известия о Молдовии».
В конце 1780 года А. Безбородко был зачислен в штат коллегии иностранных дел в звании «полномочного для всех негоциаций». В следующем году его заботам был вверен создававшийся Почтовый департамент, первым директором которого в 1782 году он и стал. С 1781 года он был членом Секретной экспедиции Сената, занимавшейся рассмотрением государственных дел особой важности.
С этого времени статс-секретарь становится руководителем коллегии иностранных дел, формально возглавлявшейся (после отставки в 1783 году находившегося в оппозиции к Екатерине II графа Никиты Панина) уже немолодым и безынициативным графом Иваном Остарманом, сыном влиятельного вельможи времен Анны Иоанновны. Реально внешнюю политику государства определяли императрица и А. Безбородко, при участии ее фаворита Григория Потемкина. Поскольку место канцлера оставалось вакантным, А. Безбородко фактически занимал его совместно с Г. Потемкиным, вполне находя с ним общий язык.
В отличие от Н. Панина, ориентированного на Англию, которая продолжала борьбу за восстановление власти над провозгласившими независимость Североамериканскими штатами и поддерживала Турцию против России, всемерно укрепляя свои позиции в Индии, А. Безбородко выступал за укрепление союза с Австрией для окончательного разгрома и изгнания из Европы Турции. При этом он считал необходимым сдерживать британское морское господство совместными усилиями ряда европейских морских держав при ведущей роли России. В его действиях, как и в политике британских лидеров того времени, в частности обоих Уильямов Питтов (отца и сына), выразительно просматривается осознание тех принципов геополитики, которые определяли мировое противостояние России и Англии в XIX веке, а также СССР и США в XX веке в качестве ведущих континентальных и морских держав.
В попытке обуздания бесконтрольного господства Англии в Мировом океане А. Безбородко в ходе англо-американской войны придерживался политики так называемого морского вооруженного нейтралитета. Суть ее сводилась к тому, что в то время, как Англия пыталась организовать морскую блокаду едва провозгласившим свою независимость США, Россия в 1780 году выступила с декларацией права нейтральных государств защищать свое свободное судоходство в любом направлении силой оружия.
Всякое судно нейтральной страны должно было находиться под охраной всех государств, подписавших декларацию о вооруженном нейтралитете. Вслед за Россией эти принципы были признаны Францией, США, Испанией и Нидерландами. Англия не смогла им эффективно противодействовать. В результате Россия встала вровень с ведущими морскими державами Европы и в этом статусе получила международное признание. Для империи это был большой внешнеполитический успех, поскольку ранее ее флот имел вес лишь в пределах небольших внутренних морей — Балтийского, Черного и Каспийского.
Однако главной заботой Екатерины II, А. Безбородко и Г. Потемкина были турецкий и польский вопросы. Здесь, благодаря дипломатическому искусству А. Безбородко, удалось достичь почти полного согласования между Россией и Австрией. Был одобрен так называемый Греческий проект, который предполагал, по результатам окончательного разгрома Османской империи союзными войсками, восстановление православной Византийской империи с государем из российского царствующего дома. В этой связи новорожденному второму сыну цесаревича Павла было дано ранее мало распространенное в России, но славное в византийской истории имя — Константин.
Греческий проект предусматривал создание из еще подвластных Турции княжеств Молдовии и Валахии буферного, зависимого от России, государства Дакия (при развязывании рук австрийцам на западе Балкан). При этом заключенный между Россией и Францией в 1786 году договор нейтрализовывал последнюю, находившуюся в преддверии революции, по ее отношению к Турции и ее политики. В случае успеха этого плана территории Балкан, населенные преимущественно греками, болгарами и сербами, должны были образовать крупное, прикрывающее Европу со стороны мусульманского Востока, православное государство со столицей в Константинополе. О присоединении этих земель к России речь не шла — ведущие европейские государства, прежде всего Англия, этого бы не допустили.
Тесные контакты с австрийской стороной, при взаимном расположении друг к другу Иосифа II и А. Безбородко, таланты которого этот образованный монарх оценивал чрезвычайно высоко, способствовали тому, что в 1784 году он был удостоен титула графа Священной Римской империи. Вскоре А. Безбородко был утвержден в графском достоинстве Российской империи. Укреплялось его положение и в высших эшелонах российской власти. На имя графа из-за границы присылали свои донесения русские послы, с ним вели переговоры иностранные представители в Петербурге, он регулярно докладывал императрице обо всех решениях коллегии иностранных дел и обсуждавшихся в ней вопросах.
В 1786 году А. Безбородко был назначен членом «Совета при ея Императорском Величестве», а в следующем году на него была возложена честь объявлять Совету волю государыни и доносить до нее протоколы этого высшего совещательного органа государства. Одновременно в 1770–80-е годы А. Безбородко активно участвовал в законодательной работе. Многие законодательные акты этого времени, включая издававшиеся от имени Екатерины II манифесты и именные указы, были написаны им собственноручно.
Возведенный в 1787 году в звание гофмейстера, А. Безбородко, вместе с австрийским, французским и английским послами, прочими высокопоставленными лицами, сопровождал императрицу в ее путешествии через Киев в Крым. Также вел переговоры с выехавшим навстречу польским королем Станиславом Понятовским о дальнейшей судьбе Речи Посполитой. В Киеве и во время плавания вниз по Днепру он был «гидом», рассказывая императрице о древностях и современном положении Украины.
Ответом на российскую аннексию Тавриды и демонстративный визит императрицы в Крым стало объявление Турцией, которую поддерживала Великобритания, войны России в августе 1787 года. На стороне России выступила Австрия. В ходе войны, уже по достижении А. В. Суворовым основных побед, умер Г. Потемкин. Заключение мирного договора с Османской империей в молдовском городе Яссы было возложено на А. Безбородко. Он, как всегда, блестяще справился с ответственной дипломатической задачей.
По Ясскому мирному договору, подписанному 27 декабря 1791 года, Турция признавала все приобретения России по Кючук-Кайнарджийскому мирному договору 1774 года и присоединение к ней Крымского ханства со всеми его владениями в Приазовье и на Кубани. К Российской империи отходили земли между Южным Бугом и Днестром, по которому устанавливалась граница между этими двумя государствами. Турция обязалась соблюдать права балканских христиан, а также не претендовать на территорию Грузии, которая вскоре также вошла в состав России.
Успехи российской армии и флота в войне против Турции (взятие Хотина, Очакова и Измаила, сухопутные победы под Фокшанами и при Рымнике, морские — в Керчинском сражении, у Тендры и при мысе Калиакрия, возле Варны), казалось, должны были принести большие плоды. Однако изменившаяся международная обстановка требовала скорейшего установления мира на юге империи.
В 1790 году умер Иосиф II, а его слабые и недальновидные преемники, напуганные революционными событиями во Франции, не желали продолжения войны с Турцией до полной победы. В том же направлении действовала английская дипломатия, стремившаяся теснее завязать Австрию и Пруссию на французские перипетии, а также спасти Османскую империю от окончательного разгрома.
Кроме того, Екатерина II и А. Безбородко понимали, что в надвигавшейся серии общеевропейских войн, вызванных Французской революцией, России не удастся остаться в стороне, а значит, с побежденной Турцией надо заключить прочный мир, гарантировавший сильное российское влияние. Все это и было достигнуто А. Безбородко в Яссах. Империя, укрепив свои южные рубежи, освободила руки для участия в общеевропейских делах.
Но по возвращении в Петербург А. Безбородко обнаружил, что его позиции при дворе несколько пошатнулись. Его место ежедневного докладчика императрицы занял ее новый фаворит Платон Зубов, человек исполнительный и работоспособный, но ничем не выделяющийся. Впоследствии получил известность главным образом за счет колоссального состояния (щедрость Екатерины II), убийства императора Павла I и безграничного скопидомства (существует версия, что именно он стал прототипом Скупого рыцаря в одноименном произведении А. С. Пушкина).
С П. Зубовым у А. Безбородко было меньше взаимопонимания, чем с Г. Потемкиным. Тем не менее, ведущая роль графа во внешнеполитических делах сохранялась, и он внимательно следил за начавшимися в Европе бурными переменами. Учитывая прямое участие Пруссии и Австрии во французских делах, А. Безбородко полагал, что такие обстоятельства укрепляют позиции России в переговорах об окончательном разделе Речи Посполитой, где, под влиянием французских событий, в 1791 году тоже была принята конституция.
Для предотвращения развития в Польше событий по французскому сценарию Россия направила свои войска в эту страну, но Пруссия, мало считаясь с Австрией, потребовала нового раздела Польши, опасаясь, как бы вся она не оказалась под контролем России. В этой ситуации А. Безбородко проявил всю силу своего дипломатического таланта, дабы обеспечить включение в состав Российской империи украинских и белорусских земель Речи Посполитой.
27 марта 1793 года был издан составленный А. Безбородко царский манифест о присоединении к России Правобережной Украины с Подолией и Волынью, а также основных территорий Белоруссии. При этом прусскому королю досталась часть собственно польских земель с Познанью, Торунью и Гданьском (Данцигом), а Австрии — обещание сторон вернуть ей совместными усилиями занятую французскими войсками Бельгию. Таким образом, под властью России оказывались населенные преимущественно православными украинцами и белорусами обширные земли до самого Западного Буга, что не только расширяло и обогащало империю, но и продвигало ее границы непосредственно к рубежам Центральной Европы.
Возмущенные польские демократы, более ориентировавшиеся на политические идеалы революционной Франции, в 1794 году подняли восстание, возглавляемое Т. Костюшко. Однако русским войскам под командованием А. В. Суворова все-таки удалось подавить его и взять Варшаву. Судьба Речи Посполитой была окончательно решена…
По свершившемуся в 1795 году третьему разделу Польши, относительно которого А. Безбородко вел интенсивные переговоры со всеми заинтересованными сторонами, Россия получала Курляндию, Литву и белорусские земли у Немана и Западного Буга, не присоединяя территорий с преобладанием польского населения. Земли собственно Польши делили Пруссия и Австрия. Первой досталась Варшава, а второй — Краков и Люблин. Дальновидный и предусмотрительный А. Безбородко явно не стремился распространять власть России на собственно польские земли, дабы не создавать тех проблем, с которыми российские самодержцы столкнулись после распространения их власти на основное ядро Польши по решению Венского конгресса в 1815 году.
Третий раздел Польши стал последним событием, в котором А. Безбородко принимал участие при жизни Екатерины II. Императрица скончалась в 1796 году. В годы ее правления этот выходец из казачьей старшины сделал головокружительную карьеру, которой был обязан не обычному при дворе российских цариц XVIII века фаворитизму, а своим незаурядным дарованиям — необыкновенной памяти, редкой работоспособности, обширным познаниям и острому уму.
Все царские манифесты с 1776 по 1792 годы, а многие и позднее, были составлены А. Безбородко; его же рукой было написано 387 именных указов. Он вел обширную личную переписку с ведущими дворами Европы, российскими сановниками и военачальниками. В течение 16 лет к императрице через него восходили все дела внешней и многие дела внутренней политики.
Материальной наградой за это стали, кроме многого другого, щедрые жалования государыни. Так, в 1779 году ему было подарено 1200 душ в присоединенной еще по первому разделу Польши Полоцкой земле. В 1785 году — 5000 душ на Левобережной Украине, в 1792 году, после заключения Ясского мира, — еще 5000 душ в только что присоединенной к России Подолии, 50 тысяч рублей и золотая ветвь маслины, осыпанная бриллиантами, стоимостью в 25 тысяч рублей. К этому в 1795 году добавились еще 50 тыс. рублей и ежегодная пенсия в 10 тысяч рублей. Последние подарки с лихвой компенсировали то обстоятельство, что в сфере влияния А. Безбородко несколько оттеснил П. Зубов.
Кончина императрицы не отразилась негативно на судьбе обласканного ею вельможи. Напротив, он — единственный из близких к ней людей, который не только не был отправлен в отставку, но приближен к новому государю. Ему было поручено разобраться в бумагах, находившихся в кабинете Екатерины II, а вскоре он получил высший (конечно, после императорского) пост в государстве, став канцлером Российской империи, а также титул светлейшего князя. Более того, Павел I подарил ему 10 тысяч душ в Орловской губернии и 6 тысяч душ по его собственному выбору, а также 30 тысяч десятин земли в Воронежской губернии. При этом его московский дом был приобретен в казну за 670 тысяч рублей.
По распространенной версии, всем этим наградам и благорасположению вздорного и мелочного Павла I А. Безбородко был обязан тем, что сразу же после смерти императрицы, не любившей сына и думавшей утвердить на престоле старшего внука Александра (будущего Александра I), передал новому самодержцу соответствующие бумаги. Этим якобы А. Безбородко навсегда приобрел расположение и полное доверие нового императора.
Однако документальных подтверждений, что такое завещание Екатерины существовало, а Безбородко его действительно выдал Павлу I, нет. Скорее, как полагают современные исследователи, А. Безбородко довел до сведения нового императора подготовленный его матерью проект закона, предусматривавшего сложную, многоступенчатую процедуру утверждения наследника на престоле.
Как человек образованный, умный и в целом доброжелательный к людям, А. Безбородко не мог не видеть пагубности многих порядков, господствовавших в Российской империи в годы правления Екатерины II и Павла I. По своему духу он не был борцом за справедливость или социальным реформатором, как, скажем, его современник А. Радищев или даже либерал Н. Новиков. Однако, будучи сведущим в социальной философии французских просветителей (среди которых ему были наиболее близки взгляды проницательного и либерально настроенного мыслителя Ш. Монтескье), он не мог не задумываться над тем, как следовало бы лучше обустроить Россию.
В последние годы правления Екатерины II, напуганной сперва Е. Пугачевым, затем — якобинцами и А. Радищевым, а тем более при самодуре Павле I, выходить с планами глубоких государственных реформ не имело смысла. Однако в то же время при юном цесаревиче Александре складывался круг просвещенных молодых людей с либеральными устремлениями. В их число входил и племянник А. Безбородко — В. Кочубей, представитель знатного украинского рода. Он был обязан своему дяде не только карьерой и практической подготовкой к государственной деятельности, но и хорошим по тому времени образованием, а также руководящими идеями, главным образом, в области внешней политики. В дальнейшем он, отличившись на дипломатическом поприще и в других сферах государственной деятельности, также получил должность канцлера и княжеский титул.
В 1798 году по просьбе племянника А. Безбородко написал «Записку о составлении законов российских», пропитанную идеями французского просвещения, в особенности же трактата «О духе законов, о связи, которую законы должны иметь со структурой каждого правительства, обычаями, климатом, религией, коммерцией и др.» Ш. Монтескье. В то же время эта «Записка» представляет своего рода конспект нереализованной канцлером при жизни системы законопроектов относительно реорганизации устройства страны. Из текста документа видно, что «истинную монархию» А. Безбородко представлял в виде сословного общества с четкой регламентацией прав и обязанностей людей всех сословий (в том числе и крестьян) при облегченных возможностях перехода достойным образом проявивших себя одаренных людей из низших социальных категорий в высшие. Представители всех трех полноправных сословий (дворянства, духовенства и мещан) должны были заседать в Сенате (подготавливающем и принимающем на рассмотрение законы) и Генеральном суде. При этом крепостных крестьян было запрещено продавать без земли.
Подобную систему в последние годы гетманства предполагал для Украины Кирилл Разумовский при содействии генерального писаря Андрея Безбородко. «Записка» канцлера свидетельствовала о критическом отношении князя и канцлера к порядкам российского абсолютизма, негативные стороны которого со всей очевидностью проявились в годы правления Павла I. Она была внимательно изучена друзьями цесаревича Александра и во многом использована в первые, либеральные, годы его царствования в работе трудившегося над разработкой системы реформ Негласного комитета.
А. Безбородко, человек радушный, с развитым художественным вкусом, любил веселые застолья и чувственные радости, что вполне органично сочеталось с обширными познаниями в различных сферах. При постоянной загруженности делами, А. Безбородко, особенно в период наиболее интенсивной деятельности, неизменно отличался хлебосольным гостеприимством, покровительством просивших заступничества и помощи, любовью к коллекционированию произведений искусства, а также завидным самообладанием и чувством юмора.
Во дворце вблизи Петербурга он собрал уникальную коллекцию художественных произведений — около 300 картин европейских художников; позже эти произведения перешли в Эрмитаж.
Занимая высшие должности в Российской империи, А. Безбородко не забывал об Украине. Он был соавтором (написанной главным образом В. Рубаном) «Краткой летописи Малой России», изданной в 1777 году. Его перу принадлежат несколько небольших сочинений по отдельным проблемам истории родного края, которую он, как, впрочем, и историю других стран Европы, знал превосходно. Немалый интерес представляют его труды о русско-турецких войнах и дипломатической борьбе вокруг восточного вопроса.
Скончался А. Безбородко в богатстве, чести и славе 6 апреля 1799 года еще не старым человеком, явно отягощенным сибаритским образом жизни последних двух десятков лет. Не имея прямых законных наследников, свои несметные богатства оставил младшему брату Илье, служившему под командованием А. В. Суворова и прославившемуся при взятии Измаила и во время польской кампании 1795 года. По завещанию канцлера, на часть этих средств в большом здании, сооружённом с этой целью, Илья открыл в Украине (в Нежине) Гимназию высших наук имени А. Безбородко (в 1832 году реорганизована в Лицей). Это учебное заведение воспитало многих деятелей украинской и российской науки и культуры, наиболее известный среди которых — Николай Гоголь.
Биография Дмитрия Григорьевича Левицкого, великого портретиста екатерининской эпохи. — запутанное, а часто и вовсе противоречивое переплетение фактов (бесспорных, поскольку они подтверждены теми или иными документами, но зато крайне скудных), преданий (нередко очень красочных, однако недостоверных, а порой и просто нелепых) и сложившейся за два с половиной века «традиции» — всех этих «принято считать» и «обычно указывают».
Впрочем, это относится ко всем художникам XVIII века, и по сравнению со многими из них Левицкому еще, можно сказать, повезло.
Род, к которому принадлежал Дмитрий Левицкий, известен с XVII века: приблизительно в 1675–1680 году с Правобережной Украины на Полтавщину переселился «патриарх», священник Василий Нос. Переселился — и получил приход Михайловской церкви в селе Маячка, на самом юге Полтавщины. Потомки Василия Носа на протяжении нескольких поколений были приходскими священниками в Маячке. Священником был и Григорий Кириллович, отец художника. Именно он сменил родовую фамилию Нос на Левицкий. Когда, каким образом и для чего Григорий Кириллович это сделал — остается неясным. Возможно, произошло это во время его пребывания за границей (в «немецких землях»), где он обучался мастерству гравера.
Григорий Левицкий (ум. 1769) был одним из крупнейших украинских граверов своего времени. Он сотрудничал с типографией Киево-Печерской лавры и с Киево-Могилянской академией. Тишайшей Маячке Левицкий-старший явно предпочитал Киев, где имел на Подоле собственный дом. Возможно, именно в этом доме и родился его старший сын Дмитрий, будущий великий портретист. Когда именно это произошло — точно не известно. Обычно называют 1735 или 1737 годы. Детство и юность Дмитрия Левицкого — это уже почти наверняка — прошли в Киеве, на Подоле. Принято считать, что отец был его первым наставником в художественном ремесле.
В 1752 году в Киев прибывает из Петербурга художник А. П. Антропов. Он руководит украшением церкви Андрея Первозванного, выстроенной Б. Растрелли. Согласно традиции принято считать, что к работе здесь были привлечены и оба Левицкие — отец и сын. Так или иначе, вслед за Антроповым (он покинул Киев в 1755 году) в Петербург отправляется — в качестве ученика — и Дмитрий Левицкий. Ученичество длилось до 1762 года.
В 1762-м Дмитрий Левицкий вошел в «живописную команду», которой руководили «живописной науки мастера» А. Антропов, И. Вельский и И. Вишняков. Команда занималась, в частности, украшением Триумфальных ворот, выстроенных в Москве по случаю коронации Екатерины II. В этот период Дмитрий Левицкий общается не только с русскими, но и с иностранными художниками — Д. Валериани, Ж. Л. Легрене-старшим и другими. По-видимому, молодой «вольный малороссиянин» чувствовал себя к этому времени уже достаточно уверенно, потому что вскоре он начинает выступать как самостоятельный художник. Так, в 1766 году он пишет иконы для двух строящихся московских церквей. Однако судить о степени мастерства Левицкого в этот период, к сожалению, невозможно, поскольку его ранние работы не сохранились.
В 1769 году за портрет художника Г. И. Козлова с женой Левицкий получил свое первое академическое звание — «назначенного». Еще через год (1770) на большой академической выставке Левицкий покажет шесть портретов, среди них — блистательный «портрет живописный господина ректора Академии Александра Филипповича Кокоринова». Слава к молодому живописцу пришла мгновенно и была оглушительной. Он становится самым модным портретистом Петербурга и получает множество заказов. За «Портрет А. Ф. Кокоринова» Дмитрий Левицкий был произведен в академики. В 1771 году он становится руководителем портретного класса Академии художеств.
Академическая карьера Дмитрия Левицкого вообще складывалось очень успешно. В 1776 году он «по учиненном баллотировании общим собрания согласием, произведен в советники Академии», в 1780-м — «определен членом в Академический совет», а в 1785-м — «в рассуждениях его долговременной службы и по классу его оказанной пользе заслуживает награжденным быть, прочим не в пример, четырехсотрублевым окладом».
Левицкий создал множество портретов, запечатлел множество лиц, «прозрел», а порой и раскрыл множество судеб… Н. А. Сеземов, «села Выжигина поселянин», крепостной графа П. Б. Шереметьева, богатейший откупщик, пожертвовавший 20 тысяч рублей в пользу Московского воспитательного дома. П. А. Демидов, чудак-миллионер, «великий курьезник», запечатленный в халате и с лейкой на фоне главных своих деяний — Коммерческого училища при Московском воспитательном доме и горшков с редкими растениями. Легкомысленная актриса, итальянка Анна Давиа-Бернуцци, едва не разорившая влюбленного в нее канцлера Безбородко. Сам великий Дени Дидро, французский философ-просветитель, посетивший Петербург в 1773 году, ко всеобщему интересу и восторгу. Питомицы петербургского Смольного института благородных девиц, находившегося под неустанной опекой Екатерины II, «смолянки» — будущие «отрады семейств своих», образцово воспитанные и образованные девочки и девушки, танцующие, музицирующие, разыгрывающие пасторали, даже объясняющие назначение физических приборов: Ф. С. Ржевская и Н. М. Давыдова, Е. И. Нелидова, Е. Н. Хованская и Е. Н. Хрущова, А. П. Левшина, Г. И. Алымова, Н. С. Борщова, Е. И. Молчанова. Красавица Мария Дьякова, воплощение «нежнейших черт чувствия», вопреки воле родителей тайно обручившаяся с любимым человеком, бедным чиновником Николаем Львовым; влюбленные терпеливо ждали четыре года — и в конце концов упорство родителей невесты было сломлено. Графиня Урсула Мнишек, аристократка высшей пробы, племянница последнего польского короля Станислава Августа Понятовского, светская красавица и умнейшая собеседница. Николай Новиков, философ и публицист, близкий друг художника; «по предпоручению» Новикова Левицкий был принят в масонскую ложу. Агаша, единственная дочь художника. Екатерина Воронцова-Дашкова, возглавлявшая Академию наук и бывшая президентом Российской Академии. Внук Екатерины II, десятилетний великий князь Александр Павлович, и его сестры, маленькие великие княжны Александра, Елена, Мария и Екатерина. И, конечно, сама императрица, изображенная аллегорически.
Левицкий в журнале «Собеседник любителей русского слова» так пояснил содержание этого своего произведения: «Середина картины представляет внутренность храма богини правосудия, перед которой в виде законодательницы Ее Императорское Величество, сжигая на алтаре маковые цветы, жертвует драгоценным своим покоем ради общего покоя. Вместо обыкновенной императорской короны увенчана она лавровым венцом, украшающим гражданскую корону, возложенную на главе ее. Знаки ордена Святого Владимира изображают отличность знаменитую, за понесенные для пользы отечества труды, коих лежащие у ног законодательницы книги свидетельствуют истину. Победоносный орел покоится на законах, и вооруженный Перуном страж рачит о целостности оных. Вдали видно открытое море. И на развевающемся Российском флаге изображенный на военном щите Меркуриев жезл означает защищенную торговлю». «Екатерина-законодательница» имела у современников особый успех. С ней, в частности, прямо перекликаются строки из поэмы Г. Р. Державина «Видение Мурзы»:
Но уже в 1788 году ситуация меняется. Левицкий подает прошение в «Императорской Академии художеств высочайший Совет»: «… чувствуя от всегдашних моих трудов в художествах слабость моего здоровья и зрения, нахожу себя принужденным просить высочайший совет о увольнении меня от должности». Ответ гласил: «… отдав по справедливости усердию и рачению, с каким г-н советник Левицкий исправлял возложенную на него должность, и уважая долговременное его при Академии служение, почитаем, что он тем заслуживает пенсию по смерть свою по двести рублей в год».
Отставка, в общем, не была почетной. Количество заказов уменьшается, — грубо говоря, Дмитрий Левицкий начинает выходить из моды. При этом он остается единственным кормильцем овдовевшей дочери и ее детей.
Едва ли не единственным, кто пытался поддержать художника в это непростое для него время, был конференц-секретарь Академии художества А. Ф. Лабзин. Он предлагает Левицкому занять должность инспектора Академии, то есть осуществлять контроль над общим ходом педагогической работы. Но художник отказывается, боясь не справиться. «Ежели подумать, протерши несколько глаза, о предложенном вами инспекторстве, — пишет он конференц-секретарю, — то едва ли можно решиться на принятие оного и в самой крайней нужде. Обыкновенно управляет хорошо другими тот, кто собою хорошо управлять умеет. А для вас откроюся, что я и за собой не умею надзирать, как же я осмелюся приняться за надзирательство над другими, для государева жалованья столь великого великая исправность нужна». В 1807 году, по настоянию того же Лабзина, «в рассуждении того, что г-н Левицкий, хотя и получает от Академии пенсию, но весьма малую, а по своему искусству и долговременному в живописи от художества упражнению может и ныне полезен быть своими советами и опытностью», старого художника вновь определяют в члены Совета Академии, «что сообразно будет и летам его, и званию, и приобретенной им прежде славе».
С этим периодом жизни Левицкого связано страшное предание — о наступившей слепоте. В воспоминаниях Софьи Лайкевич есть жуткая сцена, свидетельницей которой мемуаристка стала в детстве (приблизительно в 1814 году) — слепой старик, ползущий через всю академическую церковь к чаше с причастием. Этот старик — Левицкий. «Худо умереть рано, а иногда и того хуже жить запоздавши», — сказал И. М. Долгорукий, поэт и прозаик, некогда тоже позировавший самому модному портретисту Петербурга. А может быть, Софья Лайкевич ошиблась, и Левицкий продолжал работать? Есть и такая версия — «оптимистическая». Но, так или иначе, почти ничего, созданного Левицким уже в XIX веке, не известно. Последнее произведение, традиционно приписываемое Левицкому и традиционно датируемое 1812 годом, считается (опять-таки традиционно) портретом его брата Петра (Прокофия), который, как и его предки на протяжении шести поколений, стал священником прихода Михайловской церкви в селе Маячка, на самом юге такой далекой от Петербурга Полтавщины…
Есть предание и о том, что последние свои годы Дмитрий Левицкий доживал на родине, на Украине. К сожалению, это только легенда — художник тихо и почти незаметно умер в Петербурге, 4 апреля 1822 года, в доме на Васильевском острове, Съездовская линия, 23, где прожил целых полвека. Похоронили Левицкого на петербургском Смоленском кладбище, могила его не сохранилась.
Владимир Лукич Боровиковский родился 24 июля (ст. ст.) 1757 года в Миргороде. В то время городок насчитывал всего 656 «обывательских домов», но это был «полковой город», центр Миргородского полка, то есть и военной, и административно-территориальной единицы. С Миргородским полком были так или иначе связаны все родственники будущего художника. Служба в полку, впрочем, не обязательно предполагала участие в боевых действиях: чаше приходилось выполнять сугубо штатские, чиновнические функции.
Отец Владимира Боровиковского, Лука Боровик, имел звание значкового товарища, приравнивавшееся к чину поручика в российской армии и позволявшее ему считаться дворянином «из малороссийской шляхты». Семья, однако, не была особенно богатой. Ее собственность состояла из дома в Миргороде и небольших участков земли под Миргородом и Хоролом.
В 1774 году семнадцатилетний Владимир также поступил в Миргородс-кий полк и прослужил девять лет, до 1783 года, выйдя в отставку, подобно отцу, в звании значкового товарища и с «характеристикой»: «К повышению чина достоин и воинскую службу продолжать желает».
Однако не особенно обременительная, по-видимому, служба в Миргородском полку всегда совмещалась у Боровиков с занятием живописью. Художественная одаренность проявилась у многих членов этой семьи. Лука Боровик создавал на заказ иконы и, вероятно, портреты. Он наверняка был и первым наставником сына. Сохранилось несколько икон, написанных Владимиром Боровиковским в этот период. Они выполнены в традиции украинского «казацкого» барокко. Подобно отцу, молодой художник пробовал свои силы и в качестве портретиста. Возможно, именно написание портретов стало поводом для знакомства Владимира Боровиковского с В. В. Капнистом, предводителем дворянства Миргородского уезда, а позднее — Киевской губернии. Капнист был незаурядным человеком, любителем искусств, известным поэтом своего времени, владельцем воспетой им в стихах Обуховки.
В 1787 году Екатерина II с большой свитой путешествует по югу Российской империи. Города, через которые проезжает царица, разнообразно украшаются, что требует участия огромного количества художников. Капнист привлекает к декорационным работам и Владимира Боровиковского. Молодой художник создает два аллегорических полотна, «сценарии» которых разработал, возможно, тот же Капнист. На одном из них было изображено семь греческих мудрецов перед «Наказом» Екатерины, «объясняющих совершенство сего бессмертного творения», и сама императрица в образе Минервы. На другом полотне были представлены Екатерина, засевающая землю, вспаханную Петром I, и великие князья Александр и Константин, боронящие землю вслед за своей царственной бабушкой. Эти полотна предназначались, по-видимому, для дворца в Кременчуге, где останавливалась императрица. Согласно легенде, Екатерина обратила внимание на аллегории Боровиковского, и молодой художник был приглашен в Петербург. Возможно, тут тоже не обошлось без участия Капниста.
Но, так или иначе, в путь Владимир Боровиковский отправился только поздней осенью 1788 года. В Петербурге он поселяется в доме Н. А. Львова, друга Капниста. О поступлении в Академию художеств нечего было и думать — тогда обучение в ней начиналось с пяти-шести лет, а Боровиковскому шел 32-й год. Однако Львов, человек разнообразных интересов и увлечений, находит множество дел и для миргородского «отставного поручика». Боровиковский создает 37 икон для Борисоглебского собора в Торжке, построенного по проекту Львова. Из них уцелела только одна — «Притча о мудрых и неразумных девах». Для другого храма, спроектированного Львовым, — Иосифского собора в Могилеве — Боровиковский пишет восемь образов (сохранилось четыре).
В доме Львова Боровиковский знакомится с Дмитрием Левицким, крупнейшим портретистом того времени. Левицкий не был учителем Боровиковского в полном смысле этого слова, однако, несомненно, помогал ему советами и дружеским участием. Более «традиционным» наставником молодого художника был И. Б. Лампи.
И Левицкий, и Лампи, и прославленный Рокотов, работающий в Москве, были портретистами. Возможно, расцвет в это время именно портретного жанра и одновременно — начинающееся ощущение того, что великие предшественники уже сделали все лучшее, что могли, и теперь тихо клонятся к своему закату, побудили Боровиковского вспомнить свои миргородские опыты и тоже обратиться к портрету. В начале 1790-х годов он создает портрет О. К. Филипповой, жены архитектора П. С. Филиппова, изображая модель (уже) на фоне пейзажа.
Первый успех Боровиковскому принесли портреты-миниатюры, которые были в то время в моде и сделались очень популярными. Останавливаться на этом художник, разумеется, не собирался. В 1794 году он пишет знаменитый теперь «Портрет Екатерины 11 на прогулке в Царском Селе». Лампи представляет работу Боровиковского в Академию художеств — и ходатайствует о присуждении молодому художнику звания академика. Однако Боровиковский стал только «назначенным». Существует предание о том, что императрица видела свой новый портрет, но не одобрила его, что и послужило главной причиной холодности академиков. Тогда Лампи, продолжающий опекать своего ученика, избирает другой путь. Благодаря его протекции Боровиковский получает заказ от «малого двора» и пишет портрет великого князя Константина Павловича (1795), за который молодому художнику наконец-то было присуждено звание академика.
С середины 1790-х годов слава Боровиковского-портретиста начинает стремительно расти. Он вступает в пору расцвета. Среди его моделей — Н. И. Куракина (1795), В. И. Арсеньева (1795), вдова суворовского сподвижника генерала Н. Д. Арсеньева и ее дочь Е. Н. Арсеньева (1795), Е. Г. Темкина (1798), дочь Екатерины II и Потемкина, Е. А. Нарышкина (1799), А. П. Гагарина (1801), фаворитка нового императора Павла, сменившая всесильную Нелидову. Всех этих незаурядных женщин художник изображает по-разному, но все они для него — прежде всего мечтательницы, грезящие в окружении прекрасной природы. Это полностью соответствовало требованиям сентиментализма — направления, господствовавшего тогда в искусстве. В это же время художник создает самые прославленные свои произведения — «Портрет М. Н. Лопухиной» (1797) и «Портрет А. Г. и В. Г. Гагариных» (1802). Мужских портретов в наследии художника значительно меньше, чем женских («Портрет князя А. Б. Куракина» 1802 года).
В 1800 году Академия художеств напоминает Боровиковскому: «… как господин Академик Боровиковский программы своей для Академии не сделал, то препоручается ему написать в конференц-залу портрет Его Императорского Величества во весь рост, с короною, в далматике и порфире, а в рассуждении многотрудной работы на издержки его могущие быть выдать ему по окончании оного 500 рублей». Иными словами, Боровиковский должен был написать большой парадный портрет задаром. Однако иметь его Академии было весьма желательно. За этим крылась не то чтобы интрига, но тонкий дипломатический расчет. В 1799 году Павел I прибавил к своим многочисленным титулам еще один — он стал Великим магистром ордена Иоанна Иерусалимского. Многие учреждения поспешили обзавестись портретом императора именно в этом новом звании — мало ли что. Боровиковский писал Павла не с натуры (впрочем, при портретировании августейших особ это была в то время обычная практика), однако создал одно из своих самых глубоких и трагических произведений, в котором отразился не только сложный характер императора, но и, кажется, все его короткое и бурное царствование.
Сентиментализм постепенно уступает место новому направлению в искусстве — классицизму. Боровиковский отдал ему дань, в частности, в знаменитом «Портрете А. И. Безбородко с дочерьми» (1803).
В 1802 году художник получает звание советника. Тогда же его привлекают к оформлению Казанского собора в Петербурге. Он должен написать шесть образов для царских врат главного иконостаса, а также четыре местных образа для второго и третьего иконостасов. Работа продолжалась семь лет (до 1811 года), но при награждении художников, работавших для Казанского собора, Боровиковский благодаря интригам своих коллег был оттеснен даже не на второй, а на третий план — и удостоился лишь бриллиантового перстня. Маститые академики всегда недолюбливали Боровиковского. Свои представления об идеальной Академии художник пытался реализовать в отношениях с учениками. Боровиковский не был женат и не имел детей. В одном из писем родным на Украину он писал, что вся его семья — это кухарка и ученики. В 1817 году у Боровиковского было пять учеников, в 1819-м — семь, в 1824-м — четыре, в 1825-м — только три. Учеником Боровиковского был художник А. Г. Венецианов.
Стареющий художник не перестает работать. Среди его поздних произведений — «Портрет Г. Р. Державина» (1811) и «Портрет г-жи де Сталь» (1812), знаменитой французской писательницы. Однако в целом последние годы Боровиковского безрадостны, а порой и мучительны. Художник беднеет. Напряженные религиозно-философские искания приводят его сначала в масонскую ложу «Умирающий Сфинкс» (основанную, кстати сказать, художником Д. Г. Левицким и конференц-секретарем Академии художеств А. Ф. Лабзиным), куда он вступает в 1802 году, а затем — в кружок Е. Ф. Татариновой «Союз братства», представлявший собой, по сути, мистическую секту. По заказу Татариновой Боровиковский создает несколько картин, в том числе «Собор» — групповой портрет членов «Союза братства». Последние годы жизни он занимался в основном религиозной живописью. Так, в 1814–1815 годах, по заказу помещика Лашкевича, им были созданы 26 образов для Покровской церкви в Романовке, Мглинского уезда Черниговской губернии. Последней работой Боровиковского стали образа для церкви архистратига Михаила на Смоленском кладбище в Петербурге, над которыми художник работал безвозмездно. Они остались незавершенными. В ночь с 5 на 6 апреля (ст. ст.) 1825 года Владимир Лукич Боровиковский умер.
В лице А. Веделя украинская духовная музыкальная культура достигла звездных высот. Свыше 30 духовных концертов, Две Литургии, Всенощная, более 40 отдельных хоров и вокальних трио на канонические тексты — это лишь то, что известно на современном этапе из творческого наследия выдающегося композитора.
Вершин композиторского мастерства Ведель достиг в жанре духовного концерта. Его имя всегда упоминается вместе с именами Максима Березовского и Дмитрия Бортнянского. Все они украинцы по происхождению. Однако лишь жизненный путь Артемия Веделя в полной мере связан с Украиной.
Композитор жил в эпоху сложных и в большинстве своем трагических исторических преобразований: это был период царствования Екатерины II и Павла I, когда украинские земли, как и украинская церковь, окончательно утратили свои автономные права. В 1764 году было ликвидировано гетманство, в 1775 — разрушена Запорожская Сечь, в 1783 — юридически введено крепостничество в Украине. Не менее драматичной, преисполненной трагических событий, роковых обстоятельств, была и судьба такой неординарной личности, как Артемий Ведель. Как писал позднее другой выдающийся композитор и хоровой дирижер Александр Кошиц: «Огненним метеором промелькнул над Украиной талант Веделя, оставив загадку психологам и тайну биографам…».
Ни один рассказ о жизненном пути Веделя не был бы возможен без воспоминаний двух учеников и близких друзей композитора — известного певца и композитора, протоиерея Петра Ивановича Турчанинова и певца Василия Зубовского, позднее — иеромонаха Киево-Печерской лавры Варлаама. Эти воспоминания не сохранились, но дошли к нам в изложении профессора Киево-Могилянской академии, журналиста, бывшего регента хора Академии Виктора Ипатьевича Аскоченского, который написал биографические статьи об А. Веделе, посвятил ему раздел в своем труде «Киев с его древнейшим училищем — Академиею», опубликовал автобиографические заметки П. Турчанинова, приложив к ним письма А. Веделя.
Артемий Лукьянович Ведель (настоящая фамилия Ведельський) родился в 1767 году в семье киевских мещан. Отец был резчиком киевского иконописного цеха. Семья имела свой дом и усадьбу на Подоле возле бывшего Крещатого яра. Известно, что способного к пению Артема в 9-летнем возрасте отдали на обучение в Киево-Могилянскую академию. Здесь Ведель получил прекрасное гуманитарное образование, в том числе и музыкальное. Юноша чудесно пел, играл на скрипке, поэтому в оркестре исполнял ведущие партии, а его тенор был настоящим украшением Академического хора.
Со временем Веделю доверили руководство хором, звучание которого молодой музыкант поднял на высокий художественный уровень. Обучение в Академии содействовало и личностному развитию будущего композитора, мировоззрение которого формируется в духе гуманистических идей просвещения. Ведель читает труды самых лучших представителей украинской философской школы — С. Яворского, Ф. Прокоповича, М. Козачинского, Г. Конисского.
Чрезвычайно импонируют ему произведения Г. Сковороды — в них особая философия, особая жизненная мудрость, они учат доброте, любви к людям, учат сочувствовать чужой беде, руководствоваться в жизни собственной совестью.
К сожалению, не существует ни одного художественного портрета А. Веделя.
П. Козицкий в книге «Пение и музыка в Киевской академии за 300 лет ее существования» приводит воспоминания В. Зубовского о том, что Ведель был красивым юношей, с прекрасными лучистыми глазами на задумчивом лице, отличавшийся благородными манерами и чрезвычайной скромностью. Существенными чертами его характера были «глубокая и искренняя религиозность и из ряда вон выходящая нежность и кротость души, пронизанной несколько печальним и скорбным чувством».
По словам Аскоченского, Ведель, руководя хором, никогда не сердился, а ошибки хористов исправлял кротко, с улыбкой. И дело было не только в характере, а прежде всего, в сознательном выборе им жизненных приоритетов, базировавшихся на преимуществе духовности, моральной чистоты. Ведель будет верен им до последнего вздоха. Из воспоминаний известно, что композитор вел почти аскетический образ жизни, никогда не жаждал богатства, славы, часто сочувствовал чужому горю…
А пока талант Веделя — певца и дирижера — шлифуется в роботе с хором Академии. К способному певцу и дирижеру присматривается митрополит Киевский Самуил Миславский, вьдающийся деятель, который поддерживал учебный процесс в Академии на европейском уровне (настаивал на введении в учебную программу европейских языков, истории искусств, рисования и т. п.), заботливо опекал студентов, раздавал свое имущество (одежду и деньги) бедным и убогим. Поэтому неудивительно, что, когда московский генерал-губернатор П. Еропкин обратился в митрополиту Самуилу с просьбой прислать к нему знатока хорового пения, последний рекомендовал именно Веделя. Известно, что в марте 1788 г. молодой музикант вместе с несколькими хористами едет в Москву и там занимает должность капельмейстера хора и оркестра в губернаторском доме, который был одним из центров музыкальной жизни тогдашней Москвы. Некоторое время Ведель возглавляет капеллу князя Прозоровского, хотя формально служит канцеляристом в департаменте сената.
Можно предположить, что попытки писать музыку все же были, но что это были за произведения? К сожалению, значительная часть произведений Веделя не датирована. Известно лишь, что в декабре 1792 г. Ведель был освобожден от службы по состоянию здоровья и возвратился в Киев.
Нет никаких сведений о жизни композитора в тот период. К тому времени в Киеве располагался штаб пехотного корпуса, которым руководил генерал-поручик Андрей Яковлевич Леванидов. Генерал любил музику, в частности духовное пение, часто посещал с корпусным хором монастырь Св. Екатерины на Подоле, заходя после службы к отцу Евстафию, отставному флотскому обер-иеромонаху, жившему при монастыре. Там с генералом Леванидовым и познакомился Артемий Ведель, который бывал у отца Евстафия вместе с преподавателями Могилянской академии. Присутствовавший при этом знакомстве П. Турчанинов, в то время — малолетний певчий в хоре Леванидова, вспоминал, что генерал, по совету отца Евстафия, упросил Веделя спеть. Когда Ведель с несколькими хористами запел старинный концерт А. Рачинского «Возлюблю я, Господи!», генерал и все присутствующие были очарованы голосом Веделя, после чего Леванидов пригласил талантливого певца руководить корпусным хором.
С этих пор начинается самым счастливый и плодотворний период жизни и творчества композитора. Под его чутким руководством за короткое время корпусный хор стал самым лучшим в Киеве, его исполнительскую манеру стали перенимать другие хоры.
Популярность Веделя как певца и дирижера быстро возрастает. В. Аскоченский писал, что голос Веделя был поставлен от природы, для него не существовало вокальних трудностей.
Известно пять духовных концертов 1794–1795 гг., датированных Веделем собственноручно. А сколько в этот воодушевленный период было создано иных композиций, на которых не указана дата?…
Едва написанные произведения сразу же звучали в исполнении корпусного хора, перенимались другими исполнителями. П. Турчанинов описывал огромное впечатление, которое произвело на него исполнение с участием автора концерта Веделя «В молитвах неусыпающу Богородицу»: «В нем все силы тенора, и петь его нужно с таким чувством и вкусом, как пел Ведель. Он сам и все слушатели обливались слезами. Когда он пел, что-то небесное, невыразимое было в его глазах».
В. Зубовский вспоминает, как плакали люди во время исполнения концерта «Спаси мя, Боже», говорит о широкой популярности в народе концерта «Помилуй мя, Господи», «который обошел всю православную Русь». Волнующее впечатление, по воспоминаниям В. Зубовского, производил и концерт «Доколе, Господи, забудешь мя»: после его исполнения хором Леванидова в Михайловском монастыре к Веделю подошел князь Дашков, который находился тогда в Киеве, снял с себя золотой шарф и подарил композитору, добавив еще 50 червонцев.
Эмоциональное влияние произведений Веделя приносило им огромную популярность. В частности, министр юстиции П. Трошинский купил у композитора Литургию за 300 рублей.
В апреле 1796 г. А. Леванидова назначают генерал-губернатором Харьковским и Воронежским. Артем Ведель вместе с несколькими самыми лучшими хористами, среди которых был и П. Турчанинов, переезжает в Харьков. Для торжественной встречи нового наместника композитор пишет концерт «Воскресни, Боже, суди земли» и сам исполняет его с новообразованным харьковским хором.
В лице Андрея Яковлевича Леванидова А. Ведель имел настоящего защитника и покровителя. Генерал, удовлетворенный работой Веделя, создает ему все возможные условия для занятий музыкой, обеспечивает повышение по службе… Еще в 1794 г. композитор по совету Леванидова вступил на военную службу — канцеляристом в штабе генерала, а в 1796 г. получил ранг капитана и был назначен старшим адьютантом.
Преисполненный творческой энергии, он пишет замечательные хоровые концерты «Услыши, Господи, глас мой» (№ 8), «Господь пасе мя» (№ 10) и большой двухорный концерт «Проповедника веры и слугу слова Андрея восхвалим» (№ 9).
Кроме прочего, Ведель преподает пение и музыку в вокальном классе Казенного училища, готовит певцов для Петербургской певческой капеллы.
К сожалению, счастливый, преисполненный выдающихся творческих достижений период жизни А. Веделя был краток. В 1796 г. после смерти Екатерины II на престол восходит ее сын Павел I. С патологической склонностью к военно-казарменной дисциплине он превращает в казарму всю страну, увольняет всех екатерининских царедворцев. Освобожденным от должности, Андрей Яковлевич Леванидов оставляет Харьков.
Ведель подает в отставку и в 1797 г. переходит на гражданскую службу к Слобожанско-Украинскому губернатору О. Г. Теплову, где некоторое время продолжает руководить хоровой капеллой. Композитора все больше охватывают разочарование и отчаяние: художественная жизнь в Харькове, как и по всей Российской империи, почти замирает. Закрыт городской театр, по распоряжению Павла I значительно сокращены полковые роговые и симфонические оркестры, полностью ликвидированы военные хоры. Но наиболее гнетущее впечатление на Веделя произвел царский указ 1797 г. о запрете петь в церквях хоровые концерты. Вскоре Ведель оставляет и педагогическую работу в Казенном училище.
Поле творческой деятельности композитора неустанно сужалось. Безысходность, душевное переутомление приводят Артемия Веделя в августе 1798 г. в Киев, в родительский дом. Родной город встречает его той же враждебной, преисполненной тревоги атмосферой казарменных порядков, которая угнетала его в Харькове. В ноябре 1798 г. появляются два хоровых концерта, в которых отображено внутреннее состояние Веделя — состояние отчаяния, тревожного предчувствия. В письме к П. Турчанинову Ведель пишет: «… я недавно сделал два концерта весьма сильные: 1-й „Боже, законопреступницы воссташа“, а 2-й — „Ко Господу всегда скорбити, воззвах“, кои и были спеты в Братском и Софийском соборах; весьма я недоволен, что они меня не могли тронуть, ибо ничего того не могли выразить, что там изображено». Композитор явно недоволен исполнением, которое не отвечало его творческому замыслу. Для Веделя музыка — наиболее естественный способ самовыражения. Создавая хоровые концерты, он вкладывает в них всю силу своих чувств, внутренних поисков и переживаний. Большинство концертов написано на тексты молящих псалмов из Псалтыря, созвучных веделевскому мировоззрению. Главной темой произведений композитора является противостояние добра и зла, созидания и разрушения.
По-видимому, все, что разрушало нормальную, следующую принципам моральной чистоты, жизнь, мешало творческой самореализации, вызывало у Веделя глубокое разочарование, приводило к психологическим сломам: «Я не знаю, что мне делать. Мне кажется, что меня Бог совсем оставил…, я крайне не устроен в моей участи…» (из письма к П. Турчанинову).
В январе 1799 года А. Ведель стал послушником Киево-Печерской лавры, собираясь с течением времени принять постриг. П. Турчанинов, посещая своего друга, заметил в нем перемены: лицо было изможденным, заросло бородой, взгляд «загадочный, горящий», выглядел он одиноким и разочарованным человеком. Ведель рассказывал Турчанинову о своих «видениях и откровениях», однако тот почти ничего не понял, кроме того, что композитор собирается вскоре покинуть Лавру, ибо здесь его только и учат, что есть, пить и спать. Вопреки чаяниям, Ведель не обнаружил в Лавре ни душевного покоя, ни творческой атмосферы.
Вернувшись снова в родительский дом, композитор много читает, пишет музыку, в одиночестве гуляет по склонам Днепра. Вспоминая тот период жизни, отец говорил о меланхолической болезни сына. Встречаясь с Василием Зубовским, Ведель часто просил его спеть свои излюбленные песни, написанные Г. Сковородой «Ах, счастье, счастье, бедное, злое!» или «Ах, ты свете лестный, ты сердце крушишь…» и при этом «погружался в меланхолию».
Между тем в руки архимандрита Киево-Печерской лавры Иерофея Малицкого попала книга, которая принадлежала Веделю, и якобы была найдена в одной из келий Лавры сторожем. На страницах книги Ведель сделал несколько своих записей, прочитав которые, Иерофей приказал послушникам немедленно разыскать композитора и привести его в Лавру.
Ничего не подозревающий Ведель был взят под стражу. Вскоре появляется «Дело о помещении на излечение в больницу сумасшедшего — отставного капитана Веделя». Поражает то, что окончательную санкцию на «лечение» Веделя губернатор Киева получает от самого царя Павла I. На деле появляется надпись «Секретное», а композитор летом 1799 года засажен в дом для умалишенных до конца жизни (а ему лишь 32 года)! Что же было в той книжке? Среди «многих нелепостей», как назвали записи Веделя, роковым оказалось вот что: «1799 года за свидетельство слова Божия и прославление его имени Екатерина II убита от сына Павла I. Павел же со своею фамилиею до царицы Елены младой, убиты его преосвященством Киевским метрополитом (так) Иерофеем».
Разумеется, что митрополит, известный как человек немилосердный, своевольный, боялся огласки и непредвиденной реакции царя, поэтому приложил все усилия, чтобы изолировать Веделя. Для Павла же человек с такими мыслями был личным врагом. Заключив талантливого человека, имевшего тонкую впечатлительную психику, в «смирительным дом», «власть имущие» силой принуждали композитора сойти с ума, запретив, вдобавок, выдавать ему бумагу и перо.
Кроме того, было запрещено исполнение произведений Веделя, позднее — даже их печатание, замалчивалось имя великого музыканта. Ужасный, лицемерный приговор «власть имущих»!
Похоже, композитор все знал и понимал, что усугубляло психический кризис; Ведель пишет из сумасшедшего дома письма Турчанинову: «Я ведаю, что Вы здесь находитесь, и не могу поверить поэтому, чтобы Вас что-либо могло удержать посетить меня, но думаю, что Вас не пущают нарочно, ожидая с минуты на минуту моей вечной смерти… Я не знаю ни убийц, ни спасителей моих, но надеюсь только на обещание мне двух особ… лет быть в теле. И я не думаю, чтобы я иначе с ним расстался, как разве кто разделит меня с ним, как разделили с Богом и Церковью и Христом ея, о коих я ныне понятия не имею, да и иметь не хочу».
Примечательно, что слова Артемия Веделя относительно участи Павла оказались пророческими — в 1801 году царь был задушен. По этому поводу Турчанинов вспоминает, что во время одного из посещений Веделя в больнице, композитор, внезапно прервав разговор, воскликнул: «Ура! Александр на престоле!». Случилось это в день убийства Павла, о чем в Киеве узнали лишь через несколько дней. Турчанинов верил в сверхъестественные способности одаренного композитора.
Возвращаясь к заключению Веделя, отметим, что Александру I (преемнику Павла I) в 1802 году было представлено дело «сумасшедшего капитана» для пересмотра с целью амнистии. Но, как известно, страх перед исторической правдой, духовное убожество порождают жестокость властей. 9 долгих лет издевательств вынес Артемий Ведель! Лишь за несколько дней до смерти, больного, его отпустили домой, где, с молитвой на устах, он умер. Это поизошло 26(14) июля 1808 года. Похоронен он был на Щекавицком кладбище. Могила его со временем затерялась.
Через 100 лет после смерти большого мастера хоровой музыки именно в стенах Киевской духовной академии начинается процесе возвращения славного имени Артемия Веделя и его наследия. Хор Академии под руководством всемирно известного украинского хорового дирижера, а тогда регента хора Александра Кошица, задался целью, по словам Кошица, «… воскресить в Академии нашего славного Веделя». Почти все хоровые концерты композитора были спеты хором, пока им дирижировал А. Кошиц.
С 1902 года началась изучение и издание творческого наследия прославленного мастера.
В мае 1901 года в Киеве в Конгрегационном зале Духовной академии состоялась первая лекция, посвященная творчеству А. Веделя. С докладом выступил выдающийся знаток церковного пения и его истории, регент хора Академии, исследователь жизни и творчества А. Веделя В. Г. Петрушевский. Тогда же сообщением о своих наблюдениях над влиянием музыки Веделя на слушателей выступил известный психолог (психиатр), профессор университета И. А. Сикорский (письменное изложение выступления к сожалению, не сохранилось). Хор под руководством А. Кошица исполнил фрагменты произведений композитора.
С музыкой Артемия Веделя возвращается к нам и дух этой неординарной, величественной и талантливой личности, которая и сегодня остается феноменальним явлением в истории украинской культуры.
Почти всю жизнь находясь далеко от родной Украины, Дмитрий Бортнянский достиг высочайшего взлета в творческой и служебной карьере.
При нем мировую славу получила Придворная певческая капелла в Петербурге, которой он руководил почти тридцать лет. Ведущие музыкальные критики России нарекли его «дедушкой российской музыки» (и это при том, что ее «отцом» признан М. И. Глинка). Продолжительное время Бортнянский был известен в основном как автор духовных хоровых произведении, в частности в жанре хорового концерта «а капелла», многие из которых признаны мировыми шедеврами.
В последнее время Бортнянский возвращается к нам и как выдающийся автор светской музыки эпохи классицизма — опер, камерно-инструментальных и камерно-вокальных произведений.
Дмитрий Степанович Бортнянский родился в 1751 году в старинном украинском городе Глухове на Сумщине в семье зажиточных мещан. Отец будущего композитора — Степан Васильевич Бортнянский, родом из Галиции, поселился в Глухове за несколько лет до рождения Дмитрия, а в 1755-м получил звание казацкого сотника. Мать — Марина Дмитриевна Толстая — была простого происхождения (фамилия Толстая — от первого мужа). Из-за недостатка точных сведений о детстве Бортнянского сложно говорить о том, насколько и каким образом атмосфера тогдашнего Глухова — столицы Гетманщины и главной резиденции графа К. Г. Разумовского — повлияла на становление будущего композитора. Бурливший светской и художественной жизнью город дал отечественной культуре немало выдающихся деятелей (в том числе композитора Максима Березовского и скульптора Ивана Мартоса). Существуют предположения, что Бортнянский некоторое время учился в Глуховской певческой школе — самом известном музыкальном учебном заведении Российской империи того времени. Из учеников этой школы набирали певцов для Придворной певческой капеллы в Петербурге. В один из таких наборов вскоре попал и маленький Дмитрий. Произошло это в 1758 году, когда ему было всего семь лет.
Первым музыкальным наставником Бортнянского в Петербурге был Марк Полторацкий — уставник (руководитель) Придворной капеллы. При капелле действовала музыкальная школа, где все малолетние певчие проходили обязательный курс обучения. Юный. Бортнянский параллельно учился в Кадетском корпусе и вместе с другими его воспитанниками участвовал в оперных спектаклях, в частности в 1762 и 1764 годах исполнял сложную женскую партию в опере Г. Раупаха «Альцеста», а со временем, в 1765-м, он в той же опере пел мужскую партию.
Звонкий, серебристый голос и прекрасная внешность юного Бортнянского пришлись по душе императрице Елизавете Петровне, которая, по словам одного из первых ее биографов Д. Долгова, относилась к нему с материнской заботой.
В 1766 году будущий композитор, как и все певчие Придворной капеллы, начинает изучать иностранные языки — французский, итальянский и немецкий, знание которых пригодилось в его дальнейшей жизни.
Поворотным пунктом этого периода жизни Бортнянского стало начало его занятий с работавшим тогда при российском императорском дворе известным итальянским композитором Бальдассаре Галуппи. Тот вскоре порекомендовал отправить юношу в Италию, чтобы продолжить — музыкальное образование.
Дальнейшие десять лет, проведенные Бортнянским на «родине музыкального искусства», в Италии, — период не только интенсивного творческого самосовершенствования и раскрытия его как композитора, но и стремительного восхождения по ступеням международного признания. Основным местом пребывания Бортнянского в Италии была Венеция, где он продолжил занятия у Б. Галуппи — директора консерватории «Ospedaletto a Santi Jovanni е Paolo» («Малый приют святых Иоанна и Павла»). Другие места пребывания Бортнянского — Флоренция, Рим, Милан, Неаполь, Модена и Болонья с ее известной на всю Европу филармонической академией, своеобразным «нерестилищем музыкального классицизма». В Болонье он учился у авторитетнейшего в то время музыкального теоретика Джамбаттиста Мартини.
В Италии Бортнянский написал три оперы, премьеры которых прошли с успехом: «Креонт» (1776), «Алкид» (1778) — обе впервые были поставлены в театрах Венеции, со временем шли и в других городах Италии; а также «Квинт Фабий» (1779; Модена). Бортнянский выдержал «оперное испытание» в Риме и Болонье, публика которых считалась наиболее искушенной и бескомпромиссной в оценках. Уже в этих ранних произведениях композитор проявил себя типичным представителем музыкального классицизма. Он педантично (и высокопрофессионально) придерживался традиций итальянской оперы-seria: пения бельканто, мифологического сюжета, ряда определенных сюжетно-композиционных норм. Вместе с тем в упомянутых операх, прежде всего в «Алкиде», прослеживаются отдельные мелодии, близкие к украинским народным песням. «Украинскость» проявляется и в фактурных приемах, в ведении двух верхних голосов параллельными терциями («терцевой второй»), пении всего состава хора в октаву или в унисон и т. п. В произведениях более позднего, «зрелого» Бортнянского это станет обычным. Украина жила в его душе, пронизывая ее своими песнями.
Наряду с операми Бортнянский создает и первые инструментальные композиции, хоровые произведения для католического богослужения — «Ave Maria», «Salve Regina», «Dextera Domini» на канонические латинские тексты, хоровую мессу на немецком языке. Заслуживает внимания и написанный на немецкий текст хор «Русская вечерня» («Russischer Vesperchor»), где определенно прослеживается влияние знаменного и киевского распевов, воплощена общая интонационная «аура», присущая православной литургии.
В Италии Бортнянский проявляет себя и как коллекционер живописи. На этой почве он подружился со своим земляком-глуховчанином, который тоже работал там, скульптором Иваном Мартосом. Позднее эта дружба увенчается установлением мраморного бюста композитора работы Мартоса в Петербургской Придворной певческой капелле.
Остается загадкой, общался ли Бортнянский с другим выдающимся композитором-украинцем — Максимом Березовским, который находился в Италии в то же время. Известно лишь, что Бортнянский как человек уравновешенный и рассудительный, в отличие от пылкого, романтичного Березовского, не слишком спешил на родину (то есть в Российскую империю). Вероятно, повлияла на него и трагическая судьба Березовского, который по возвращении в Петербург (в 1774 году) не получил ожидаемого признания и, доведенный до отчаяния, вскоре покончил с жизнью. Кроме того, политическая и культурная ситуация в России, где правила императрица Екатерина II, складывалась далеко не в пользу отечественных деятелей культуры, ведь лучшие должности и выгодные творческие заказы распределялись исключительно между иностранцами.
Лишь после того, как в 1779 году директор императорских театров и придворный музыкант И. Елагин предложил Бортнянскому такие условия работы на родине, которые гарантировали ему достойную реализацию творческих намерений и достойный уровень жизни, композитор дал согласие возвратиться в Россию.
Поработав несколько лет в Придворной певческой капелле, для которой он создал ряд хоровых произведений культового назначения, Бортнянский приобрел себе нового мощного покровителя. Им стал будущий российский император, а тогда еще престолонаследник Павел Петрович (Павел I). В 1784–1796 годах Бортнянский работает «композитором и клавесинистом», а со временем и капельмейстером в резиденциях Павла Петровича в Гатчине и Павловске, где композитору был выделен земельный участок под постройку собственного дома.
Бортнянский в этот период пишет три оперы — «Праздник сеньора», «Сокол» (обе — 1786) и «Сын-соперник, или Новая Стратоника» (1787), а также многочисленные инструментальные произведения.
Но настоящей святая святых Бортнянского становится хоровая музыка — духовная и светская. Как отмечает украинский исследователь творчества Бортнянского В. Иванов, большинство его хоровых произведений написаны как раз в «павловский» период. Только для хора без сопровождения он написал свыше ста произведений. Большинство из них — это большие многочастные композиции: две литургии и 67 хоровых концертов, семь кантат, 40 одночастных хоровых произведений.
Произведения Бортнянского начинают привлекать внимание и отечественных издателей. Среди первых изданных — «Херувимская» для хора а капелла (1782) и романс на французский текст (1783).
Бурная творческая деятельность и популярность постановок его опер в имениях Павла Петровича в большой степени содействовали росту авторитета Бортнянского-царедворца.
11 ноября 1796 года композитора назначили директором Придворной певческой капеллы. Одновременно специальным указом царя Бортнянский был повышен в ранге от коллежского асессора до коллежского советника. Придворная капелла всегда была украшением, гордостью и «лицом» царского двора. Она являлась едва ли не единственным его творческим учреждением, во главе которого никогда не стояли иностранцы. Даже при Екатерине II она оставалась «оазисом» украинства.
На рубеже веков авторитет Бортнянского при дворе был столь высок, что после очередного дворцового переворота, — когда на царствование взошел Александр I, пятидесятилетний маэстро не только не потерял своей должности (которую он занимал до самой кончины), но и продолжал неустанно укреплять собственное положение в обществе. С 1804 года он почетный член Академии в Петербурге, с 1815-го — член Петербургского филармонического общества. А в 1816 году Бортнянского назначают главным церковно-музыкальным цензором Российской империи. Его произведения («Панихида», «Господи, силой Твоею возвеселится царь») непременно звучат на самых важных придворных церемониях. Он сотрудничает с известнейшими «официальными» поэтами России — Г. Державиным, М. Херасковым, В. Жуковским. В честь победы над Наполеоном он создает широко исполняемую при его жизни песню «Певец во стане русских воинов» (стихи В. Жуковского), пишет гимн «Коль славен» (стихи М. Хераскова).
Довольно красноречиво о признании творчества Бортнянского высшими имперскими должностными лицами свидетельствует текст царского указа о назначении композитора на должность главного музыкального цензора: «Государь император, известясь, что во многих церквях поют по нотам не соответственно тому роду пения, которое может быть принято в церквях, высочайше повелел, дабы впредь не вводить в употребление тетрадей рукописных, кои отныне строжайше запрещаются, но все, что ни поется в церквях по нотам, должно быть печатанное и состоять или из собственных сочинений Директора Придворного хора, действительного статского советника Бортнянского, или других известных сочинителей, но сих последних сочинения непременно должны быть печатаемы с одобрения г. Бортнянского».
Управление Придворной капеллой стало для Дмитрия Степановича не только местом исполнения собственных произведений, но и главным делом жизни. Он готов был даже несколько снизить свою активность как композитора, лишь бы вывести исполнительское мастерство капеллы на наивысший уровень. Сразу после назначения директором он начинает ее радикальную реформу: увеличивает состав с 24 до 90 человек, добивается освобождения Капеллы от участия в оперных спектаклях и сокращения до минимума ее привлечения к изнурительным придворным церемониям (которые лишь отнимали силы и вовсе не способствовали повышению ее художественного уровня), сосредоточивается исключительно на пении «а капелла» (то есть без инструментального сопровождения) и, разумеется, существенным образом повышает требования к качеству исполнения. Бортнянский добивается ощутимого повышения жалования для малолетних певчих — до 120 рублей в год. При Бортнянском певчие уже не ощущали, как ранее, недостатка в предметах первой необходимости. Новый директор добился того, чтобы они имели не только ежедневную, но и праздничную одежду — «цветную» для концертов и «траурную» — для панихид.
Все эти многочисленные новации Бортнянского не имели бы ожидаемого эффекта, если бы не его удивительный магнетизм как личности, исключительная способность соединять профессиональную требовательность к певчим с чутким и заботливым отношением к ним. Один из учеников композитора, будущий классик российского романса О. Варламов вспоминал: «Бывало, Бортнянский подойдет к мальчику, который поет, остановит его и скажет: „Вот лучше так запой, душечка“, и семидесятилетний дедушка возьмет фальцетом так нежно, с такой душою, что остановишься от удивления… Не удивительно, что певчие уважали Бортнянского как отца и любили его горячо».
Бортнянский остался верен извечной традиции Капеллы «набирать певчих из числа малолетних малороссиян». Его посланцы едва ли не каждый год путешествовали по Украине в поисках юных талантов. Посещал ли свою родину сам Бортнянский — неизвестно. Тайной остается и личное знакомство его с другим выдающимся украинским композитором того времени — Артемием Веделем, в конце XVIII века работавшим в Харькове и бывшим едва ли не главным «поставщиком голосов» для Капеллы.
В своем хоровом творчестве Бортнянский развивал традиции украинского партесного пения. Он был далеко не единственным композитором в тогдашней Российской империи, развивавшим эти традиции. Во время никонианской церковной реформы вся культура партесного пения (то есть многоголосого пения по нотным партиям), сам жанр партесного духовного концерта были сознательно «заимствованы» в Украине и целенаправленно «привиты» русской культуре как наиболее органично отвечавшие задачам церковной реформы. Культура пения, созданная в XVI–XVII веках украинскими «братчиками» (то есть участниками движения религиозных «братств» на защиту православной веры), со второй половины XVII века становится «общерусской». Творчество Бортнянского справедливо считается вершиной развития жанра отечественного хорового концерта, своеобразным «лавровым триумфом» культуры «старого» партесного пения. Более того, от упомянутой «общерусскости» его хоровые произведения заметно отличает (так же, как и произведения М. Березовского и А. Веделя) непременная пронизанность музыкальной ткани украинскими интонациями, отголосками украинских кантов и традиционных «братчиковских» партесных произведений.
О художественном уровне хорового наследия Бортнянского и том впечатлении, которое оно производило на современников композитора, говорит великий французский композитор XIX века Гектор Берлиоз: «…Произведения его свидетельствуют о редчайшем опыте в группировании вокальных масс, замечательном понимании нюансировки, полнозвучности гармонии. А более всего приводит в удивление свобода расположения хоровых партий…».
Пик деятельности Д. Бортнянского приходится на последние десятилетия его жизни — первую четверть XIX века. То есть на тот период, когда в мировом искусстве уже сказал свое мощное слово Бетховен, всколыхнули неслыханной новизной и проникновенной эмоциональностью произведения Ф. Шуберта и К. Вебера — первопроходцев музыкального романтизма. Но Бортнянский всем своим естеством оставался верен «галантному» восемнадцатому столетию, ни на миг не расставаясь с белым париком и панталонами, с торжественным, несколько церемонным пафосом общения. Не только произведения Бортнянского, но и сам он как личность представляли своеобразный «культурный итог» XVIII века как для Украины, так и для всей империи. Собственно, композитор и не скрывал своей «старомодности», даже гордился ею. Хотя и был исключительно самокритичен, сознавая, что течения времени не остановить.
Мало сведений сохранилось и о личной жизни Бортнянского. Собственных детей у него не было. Поэтому после смерти композитора, 10 октября (по новому стилю — 28 сентября) 1825 года в Петербурге, все его имущество отошло вдове. Могила Бортнянского затерялась, исчезнув вместе с кладбищем на Васильевском острове в Петербурге. А вскоре с аукциона была продана большая коллекция картин, собранная Бортнянским на протяжении жизни.
Новая эпоха — XIX век — на долгие десятилетия лишила произведения «старомодного» Бортнянского актуальности для молодого поколения, охваченного идеями романтизма и реализма. Некоторое время, особенно в середине столетия, его музыку считали не просто устаревшей, а даже ставили под сомнение ее художественную ценность, считая труды композитора «бледной тенью итальянцев XVIII столетия». И лишь полвека спустя после смерти Бортнянского вновь обратились к его творчеству. А в 1881 году увидело свет «Полное собрание духовно-музыкальных произведений Д. С. Бортнянского» в десяти томах, редактором которого был П. И. Чайковский.
Сегодня имя и наследие Д. С. Бортнянского в равной мере почитаемы и в Украине, и в России. Исследователями убедительно доказано, что творчество великих украинских композиторов М. Березовского, А. Веделя и Д. Бортнянского оказало решающее влияние на становление русской хоровой школы и творческого стиля многих русских композиторов.
То же можно сказать о большинстве западноукраинских композиторов XIX — начала XX века, обращавшихся к хоровому жанру, — М. Вербицком, С. Воробкевиче, И. Лавривском, Я. Лопатинском, В. Матюке, Д. Сичинском.
В год 250-летия со дня рождения несколько масштабных хоровых фестивалей, посвященных памяти Д. С. Бортнянского, отразили все возрастающий интерес к его творчеству на его Родине — в Украине.
Ювелирное искусство мастеров Киева древнерусских времен было известно всей Европе. С началом возрождения Украины в XVII в., связанного с деятельностью Б. Хмельницкого, Киев становится одним из европейских центров из производства ювелирных и художественных изделий: известно более 200 мастеров, живших и работавших в Киеве.
Возрождение, защита православия и активная духовная позиция (в частности и в художественном плане) православных монастырей и храмов, заказывавших драгоценные культовые предметы и разнообразную утварь — оказывали содействие развитию декоративного искусства в Украине. Киевские мастера имели даже свой золотарский цех (Киев, как и много европейских городов, имел демократические привилегии в соответствии с Магдебургским правом еще с 1499 г.). Среди произведений этого периода наибольшее внимание привлекают изделия талантливого мастера-золотаря Ивана Андреевича Равича (1677–1762 гг.). Личность этого киевлянина необыкновенна: его долгий жизненный путь (85 лет) и художественное творчество приходятся на два столетия — XVII и XVIII. Он известен тем, что имел огромнейшее количество заказов от вельмож, церквей и монастырей со многих регионов Украины и России. Ныне в музеях этих стран хранится, возможно, самая большая среди ювелирных достояний коллекция произведений выдающегося мастера, насчитывающая свыше 60 предметов.
Родился и жил Иван на Подоле в семье мещанина Андрея Равича (приход церкви Николы Притиски, ныне находится возле подольского «Житнего рынка»). На Подоле тогда была сосредоточена практически вся политическая, ремесленная и торговая жизнь тогдашнего Киева. И. Равич был чрезвычайно одарен, знал несколько иностранных языков, писал латынью, что в те времена считалось признаком высокого образования.
Пока что не известно, где учился художественному ремеслу Иван Равич. Но еще молодым он получил заказ от гетмана И. Мазепы, — серебряная чаша (ныне хранится в Черниговском историческом музее. Извне украшена медальонами с изображением белки, голубя и цапли. Медальоны обрамлены орнаментом с изображением растений, а на ручке гравирован родовой герб Мазепы. Наиболее ранняя работа И. Равича, известная нам, датируется 1695 г., когда мастеру было двадцать три года (серебряная оправа Евангелия, сейчас хранится в Национальном историко-культурном Киево-Печерском заповеднике. Изготовлена на заказ Лавры).
К произведениям И. Равича относится и большой медный рельеф с изображением Петра I (хранится в Музее истории Киева), размещенный на фронтоне Киевской ратуши (до пожара магистрата 1811 г.) на Подоле. Исследователи киевских древностей времен Магдебургского права М. Петров и Р. Делимарский полагают, что рельеф был сделан И. Равичем в 1697 г. во время строительства самой башни. Изображение царя, приподнятого на башню городской ратуши, должно било символизировать защиту прав киевских мещан русским царем, который подтвердил Магдебургское право Киева (никто из русских царей не осмеливался отменить Магдебургское право, кроме Николая I). Хата И. Равича находилась рядом с так называемым «домом Петра I» (сохранился до наших времен), где останавливался царь (1706–1707 гг.), поэтому вероятно, что они встречались. В свое время Петр I вынужден был признать, что Мазепа — «большой строитель святых церквей». В Киево-Печерской лавре, которую любили И. Мазепа и золотарь И. Равич, и свела их судьба.
Вопреки формальной защите, демократические права киевлян постоянно нарушались чиновниками имперской администрации. Благодаря популярности и защите прав соотечественников, Равича постоянно избирали в Киевский магистрат. Золотарь активно отстаивал права своих избирателей. Когда в 1737 г. киевляне прислали императрице Анне жалобу на притеснения мещан со стороны российской администрации, документ подписал и Равич. По его инициативе Киевский магистрат (1753 г.) принял решение не посылать учеников киевских мастеров-золотарей на курсы в Москву.
Творческий расцвет деятельности Равича приходится на XVIII в. В Киево-Печерской лавре хранится серебряный чайник, сделанный мастером около 1725 г. для переяславского полковника С. Томары. Этот предмет быта отличается незаурядным эстетическим уровнем, техническим выполнением обрамления. Он сделан в виде тыквы с носиком, который напоминает головку гуся. Плетение чеканных лент и герб владельца позолочены.
Иван Равич обозначал свои изделия клеймом, которых имел два. На более ранних — «JR», на поздних — печатными — «IR». Большинство его изделий составляют вещи религиозного характера — чаши, оправы евангелий, икон, потиры, дарохранительницы и др. Отличаются не только мастерством выполнения, но и изысканностью форм, роскошным обрамлением. Среди этих вещей до нашего времени дошли водосвятная чаша (1720 г.), серебряная оправа Евангелия (1717 г.), сделанная под заказ Выдубицкого монастыря (сложный чеканный сюжет с изображением туч, архитектурного пейзажа, распятия, медальонов с изображением орудий Христовой пытки). Несколько лет спустя Равич изготовил монастырю еще одну оправу Евангелия. 1723 годом датировано большое серебряное блюдо с изысканным торжественным чеканным орнаментом и рельефом архистратига Михаила (Выдубицкий Михайловский монастырь). Характерной чертой блюда является растительная орнаментация из акантов, которая заполняет всю поверхность. Похожий орнамент сделан и на серебряном окладе иконы (1724 г.), хранящейся в Государственном музее изобразительного искусства Украины.
Среди изделий Равича значительное место занимают бокалы. Известно около 20 шедевров. Один из лучших бокалов экспонируется в Национальном музее истории Украины. Он сделан на высокой ножке с гармоническим соотношением формы и размеров. Края чаши подчеркнуты растительным орнаментом. Среди орнамента помещены медальоны с изображениями святых, сделанными финифтью, цвет которой придает изделию особый контраст и живописность. Другая чаша (заказ архимандрита Глуховского монастыря М. Грибовского, 1749 г.) оригинально декорирована сплошным растительным сплетением акантовой листвы. На чаше также вычеканены медальоны со святыми.
Апофеозом золотарского искусства Равича является серебряная позолоченная дарохранительница, сделанная (заказ игуменьи Елены, 1743 г.) для Киево-Печерской лавры. Имеет вид двухъярусной четырехугольной башни, которая стоит на звериной ножке. Сложные изображения сюжетных композиций выделяются необычно пышным растительным орнаментом. Баню дарохранительницы венчает изображение Воскресения.
Серебряная чаша (Иван Равич. 1749 г.).
Из произведений киевского мастера известно 18 серебряных рюмок. Две из них, с гербом последнего гетмана Украины Кирилла Разумовского, хранятся в Государственном историческом музее (Москва), а одна — в Оружейной палате. Вероятно, это столовый сервиз, большая часть которого хранится в Черниговском историческом музее. Как видим, И. Равич выполнял заказы виднейших лиц своего времени: И. Мазепы, Петра I, К. Разумовского и др.
Неповторимым по красоте произведением киевской металлопластиковой школы XVIII в. является большое горельефное медное с позолотой изображение Архистратига Михаила для Михайловского Златоверхого собора (разрушен в 1934 г.). В связи с исключительностью художественных особенностей этого произведения как шедевра украинского барокко, перед исследователями возник вопрос авторства. Хотя горельеф имеет довольно значительные размеры, манера обрамления свидетельствует о том, что автор работал преимущественно над небольшими произведениями. Кроме того, весь технический колорит выполнения, со сплошным декорированием растительным орнаментом дубовой листвы и аканта, напоминает стиль произведений Равича.
Сравнивая художественные особенности изображения Архистратига Михаила на горельефе с изображениями этого образа, выполненными для Выдубицкого монастыря (не только оправа Евангелия 1717 г., но и блюдо со святым (1723 г.), орнамент иконы (1724 г.)), чувствуется, что авторский почерк художественного оформления всех этих работ носит ярко индивидуальный характер. Особенностью же произведения из Михайловского Златоверхого собора является изображение маскарона на правом плече архистратига (маскарон — декоративная скульптура или рисунок в виде маски лица человека или головы животного, которыми украшали архитектурные детали зданий, ворот, фонтанов, скульптур, горельефов и т. п.). Маскарон на горельефе отличается от других подобных произведений не только размещением (не видно снизу), но и весьма реальным воспроизведением индивидуальных черт лица. Изображение, несмотря на «маскаронную» форму, явно принадлежит определенному человеку, что может свидетельствовать о автопортретном характере художественной детали. Это согласовывается с социально-эстетичными и философскими понятиями европейского барокко и вызвано высокой оценкой роли отдельного человека, несущего в массы культуру.
Об авторстве Равича может свидетельствовать и высокий авторитет мастера в религиозных кругах Украины, в особенности — в Киево-Печерской лавре. К примеру, когда сгорела лаврская библиотека (1718 г.), по доверенности монастыря мастер ездил в Германию закупать книги (1740 г.), главным образом, по религиозному искусству. Художественные альбомы с изображениями библейских сюжетов европейских художников были крайне необходимы для обучения в Лаврской мастерской, где учились иконописцы. Возможно, Равич использовал рисунки европейских художников в своей работе, творчески дополняя или переделывая их. Изображение маскарона — наверное, вообще первый портрет мастера-золотаря XVIII в.
Известно, что Равич имел жену, Марию Васильевну, моложе его на 30 лет. Детей у них не было. К концу жизни, когда он уже не мог работать, мастер залез в большие долги. После его смерти в 1762 г. мастерская вместе с усадьбой были проданы, дабы погасить долги.
Творчество Ивана Андреевича, основоположника украинского барокко в ювелирной области, имело огромнейшее влияние на развитие отечественного искусства. Его последователи, в частности известные мастера киевляне И. Билецкий, Ф. Левицкий, М. Юркевич и др., работали в том же художественном стиле, используя мотивы местной флоры.
Яркой и творчески насыщенной была жизнь талантливого киевского мастера. Источники свидетельствуют, что он старался работать до последних дней своей жизни.
Творчество Максима Березовского — первого из триумвирата великих украинских композиторов XVIII в. — явилось эпохой в истории становления российской и украинской профессиональных композиторских школ, выдающимся художественным явлением в духовной и светской музыке. Он смог гармонически соединить простоту с изысканностью, музыку и текст. Создав новое направление партесного пения, он в то же время опирался на мелодичность, присущую украинскому народному мелосу.
Сохранилось мало архивных документов, дающих возможность определенно очертить жизненный путь композитора. Известно, что М. Березовский родился и сформировался как музыкант в Украине, но большую часть своей жизни провел за ее границами.
Не установлена и точная дата его рождения. Большинство исследователей считают, что Максим Созонтович Березовский родился 27 октября 1745 г. (ст. ст. — 16 октября) в г. Глухове. Происходил, возможно, из казацкой семьи.
До 1764 г. Глухов, как гетманская резиденция, считался столицей Украины. В резиденции Кирилла Разумовского, ставшего гетманом, когда Максиму исполнилось 5 лет, были театр и прекрасная певческая капелла. Город имел знаменитую музыкальную школу, основанную в 30-х годах XVIII в., в программу которой входило изучение хорового пения, игры на скрипке, гуслях, бандуре, подготовка певцов, хористов, оркестрантов для Петербургского двора, в частности для Придворной певческой капеллы. Точных данных об обучении Березовского в Глуховской музыкальной школе пока что не найдено.
Больше известно о том, что Березовский учился в 1750-е годы в Киево-Могилянской академии и достиг класса риторики (дошёл до шестого класса и получил основательное образование).
Киево-Могилянская академия во время обучения в ней М. Березовского была главным образовательным и важным культурным центром Украины. При ней действовали театр и хор. Музыка, с которой мог познакомиться Максим (украинский фольклор, духовные и светские канты, духовные партесные концерты), стала почвой для его творчества.
Во время обучения в Киево-Могилянской академии М. Березовский уже писал трех- и четырехголосные хоровые произведения, исполняемые студентами.
В 1758 г. граф П. Румянцев, будущий президент «Малороссийской коллегии», обратил внимание на Максима и взял его к царскому двору.
29 июня того же года его приняли на службу к великому князю Петру Федоровичу (позже — император Петр III) и зачислили певцом в труппу Ораниенбаумского придворного театра, в котором артистами были преимущественно итальянцы, а оркестрантами — немцы.
М. Березовский выступал в главных ролях минимум в двух операх итальянских композиторов: в роли Поро в опере «Александр в Индии»(1759) Франческо Арайи (работал продолжительное время придворным капельмейстером в России) и в роли Иркана в опере «Признанная Семирамида» (1760) Винченцо Манфредини (в то время — руководитель театра в Ораниенбауме).
Участие Березовского в спектаклях вместе с итальянскими актерами, в частности, в опере Ф. Арайи, состоящей из ряда виртуозных партий, говорит о том, что он имел прекрасный голос широкого диапазона, обладал виртуозной вокальной техникой и владел итальянским вокальным стилем бельканто.
Сохранились списки исполнителей оперы «Александр в Индии». За исключением М. Березовского, все другие солисты были женщины (преимущественно итальянки), исполняющие мужские роли, предназначенные для сопранистов (кастратов).
Одновременно М. Березовский пел в Придворной певческой капелле, возглавляемой Марком Полторацким, большинство хористов которой были украинцами. Высокий исполнительский уровень капеллы удивлял даже иностранных музыкантов.
В начале 60-х годов XVIII в. М. Березовский брал уроки композиции и контрапункта у Франческо Цопписа — венецианского музыканта, приехавшего с итальянской труппой Локателли в 1757 г. и оставшегося в России. Ф. Цоппис руководил театральным оркестром, писал духовные хоровые произведения. В 1765 г. он заменил Полторацкого в Придворной капелле.
После дворцового переворота 1762 г., возведшего на престол Екатерину II, артистов, которые пели в Ораниенбаумском театре, в том числе и Березовского, перевели в итальянскую труппу (так называемую «итальянскую компанию»).
Произошли изменения в личной жизни Максима. 11 августа 1763 г. Екатерина II специальным указом постановила «находящемуся в службе при дворе Ея Императорскаго Величества при итальянской компании певчему Максиму Березовскому дозволить жениться той же компании на танцевальной девице Франце Ибершерше и притом соизволено указать пожаловать ей платье». 19 октября 1763 г. Березовский обвенчался с девушкой. О семейной жизни сведений нет, кроме упоминания об увольнении жены со службы в 1774 г.
Как композитор Максим был довольно популярен. «Камер-фурьерский журнал» (22 августа 1766 г.) сообщает, что в Янтарной комнате царского дворца во время игры в карты «для пробы придворными певчими был пет концерт, сочиненный музыкантом Березовским» (исполнение «для пробы» значило премьеру). В другом источнике есть информация, что «…отличился нынче работающий придворным камерным музыкантом Максим Березовский» и называется ряд его духовных произведений, исполняемых Придворной капеллой.
Березовский общался с выдающимися музыкантами Европы, отечественными певцами и инструменталистами, работающими в капелле и столичных оркестрах. Исключительная одаренность, многогранность таланта (кроме композиторской деятельности и выступлений в опере, он в совершенстве владел скрипкой и клавесином) позволили ему завоевать признание в сердце музыкальной культуры Европы — Италии. Дирекция российских императорских театров направила Березовского на обучение к прославленному педагогу и теоретику Болонской филармонической академии Джованни Баттиста (Джамбаттиста) Мартини, у которого учились К. Глюк, А. Гретри, В. А. Моцарт и др.
Существует несколько версий даты отъезда Березовского в Италию: от 1765 до 1769. Управляющий императорскими театрами И. Елагин в письме от 12 февраля 1770 г. просил Мартини хорошо обучать Березовского, а также сообщить о его способностях. Отвечая Елагину, Джамбаттиста в письме от 24 апреля 1770 г. отмечал талант и музыкальные способности Березовского и писал о том, что он передаст ему все свои знания в искусстве контрапункта.
Скорее всего, Березовский находился в Италии около трех лет (1769–1773).
В записи о выезжающих из Санкт-Петербурга за границу 26 мая 1769 г. Березовский назван курьером, едущим в Вену к князю Голицыну.
В те времена Болонья была выдающимся культурным центром Италии. Гордостью знаменитой Филармонической академии был падре Мартини, который во время пребывания в академии Березовского работал над вторым томом «Истории музыки» и заканчивал свой трактат о контрапункте. Его колоссальная музыкальная библиотека считалась одной из самых крупных в Европе. Исключительная человечность этого музыканта благоприятствовала его плодотворной педагогической деятельности: юноши, приезжавшие со всей Европы, всю жизнь хранили симпатию и глубокое почтение к своему «падре».
Не исключено, что ему приходилось поддерживать и Максима Березовского, которому слишком уж нерегулярно присылали из Петербург деньги на обучение и проживание.
В Болонье тогда жили Франческо Арайя (1709 — ок. 1770), в операх которого Максим пел ещё в Ораниенбауме, бывшая партнерша — певица Катарина Бригонци — и Винченцо Манфредини (1737–1799), также знакомый Березовского по ораниенбаумской труппе, осуществивший весной 1770 г. в театре «Комунале» постановку своей оперы «Армида». Мог общаться Березовский еще с одним выдающимся музыкантом — всемирно известным певцом Фаринелли (Карло Броски, 1705–1782), который поддерживал с Д. Мартине дружеские отношения. Общение Березовского с музыкантами такой высокой квалификации способствовало успешному завершению его обучения в Болонской академии и повлияло на все его творчество.
Пройдя, как того требовали правила, нижнее и среднее звено обучения, на протяжении года проявив себя в творческой деятельности, ученик допускался к экзамену на звание академика. М. Березовский сдавал его (вместе с известным чешским оперным композитором Мисливечеком) 15 мая 1771 г.
С небольшим, но сложным заданием, требовавшим совершенного владения контрапунктом строгого стиля, М. Березовский справился успешно. Его экзаменационная работа до сих пор хранится в архиве академии. Вместе с Максимом членом академии стал и Мисливечек, а за восемь месяцев до них (9 октября 1770 г.) — 14-летний В. А. Моцарт. Их имена высечены золотом рядом на мраморных плитах Болонской филармонической академии.
В Болонье были написаны лучшие из его причастных стихов и вся «Литургия», которые стали наиболее весомой частью его творческого наследия.
Один из биографов Березовского Е. Болховитинов отмечал, что «ждала слава его уже и в России, так как он еще из Италии прислал в столицу несколько церковных концертов, которые в общем были одобрены».
Как ни сложно жилось в Италии Максиму, кроме Болоньи он, по-видимому, бывал и в других городах: ведь друзья — музыканты из итальянской труппы — к тому времени возвратились из России домой. Приходилось зарабатывать на жизнь музыкой. В 1772 г. композитор сочинил в Пизе сонату для скрипки и чембало, в начале 1773 г. во время карнавала в оперном театре Ливорно была поставленная его опера «Демофонт». Некоторые документы дают основания предполагать, что эта опера была поставлена также во Флоренции, а короткий список его документированных «итальянских» произведений — на самом деле намного больше.
Довольно долго считалось, что композитор выехал из Италии в Петербург в 1775 г. и связывали это с возвращением в Россию графа Орлова, который привез пресловутую княжну Тараканову. Но был найден рапорт Коллегии внутренних дел России, информировавший, что капельмейстер Березовский выехал из Италии 19 октября 1773 года. И все же статус и круг знакомств придворного музыканта дают повод для многих романтических и детективных домыслов.
Такой же загадкой представляется и дальнейшая жизнь композитора по возвращении в Санкт-Петербург. М. Березовского, имеющего широкое признание в Италии, титул члена Болонской филармонической академии, большие знания и опыт театральной, педагогической и исполнительской деятельности, — зачислили на ту же должность композитора с небольшим жалованьем, которую он занимал до поездки в Италию. Должности капельмейстера, как это предусматривал титул академика, он не дождался.
После бурной музыкальной жизни Италии атмосфера в России казалась Березовскому душной и невыносимой. Социальное положение профессиональных музыкантов, за исключением приезжих из Западной Европы, находилось на уровне придворных слуг и крепостных крестьян.
В России, кроме Бортнянского, еще не возвратившегося из Италии, не было композиторов его уровня, но относились к Березовскому как к рядовому служащему. Ходили слухи, что князь Г. Потемкин обещал открыть в Украине (Кременчуг) музыкальную Академию и поставить ее директором Березовского. Но эта идея была реализованная лишь в 1786 г.
Максима Березовского к тому времени уже не было в живых… Униженный, обойденный вниманием, одинокий, обнищавший и разочарованный, он все чаще впадает в депрессию. В 1777 г., возможно, во время нервного срыва, Березовский покончил жизнь самоубийством. Правда, и в смерти его много странного, ибо обнаружили его с перерезанным горлом…
«Композитор Максим Березовский умер сего месяца 24 дня. Заслуженное им жалованье надлежало бы по сей день и выдать. Но как по смерти его ничего не осталось, и покрыть тело нечем, то извольте, Ваше Высокоблагородие, выдать по первое число мая его жалованье придворному певчему Иакову Тимченке. Иван Елагин. Март, 25-го дня 1777 г.», — это последний из немногих документов, которым очерчено жизнь, творчество и гибель гения европейской музыки XVIII в. — украинца Максима Березовского.
Великий писатель, которого считают своим два народа — украинский и русский, родился в семье мелкопоместного дворянина Василия Афанасьевича Гоголя-Яновского, владевшего тысячей десятин земли и тремя сотнями крепостных душ в селе Васильевка Миргородского уезда Полтавской губернии. Гоголь-отец учился некогда в Полтаве, в духовной семинарии при Крестовоздвиженском монастыре, где получил серьезное по тем временам образование. Рассказывают, что родился Гоголь в обозе, по пути из Васильевки в Великие Сорочинцы: Марья Ивановна Гоголь, мать будущего писателя, направлялась к доктору Трофимовскому в связи с предстоящими родами. Николай был одним из двенадцати детей, рожденных Марьей Ивановной, из которых пятеро умерли — кто во младенчестве, кто в отрочестве, а кто в молодости. Шесть недель младенец находился в Сорочинцах, потом его перевезли в село, история которого начинается со времен Афанасия Демьяновича — деда писателя: бывшее прежде хутором Купчинским, разросшись до размеров села, получило оно название Яновщина — от рода Яновских. Позже Яновщина была переименована в Васильевку (в честь Василия Афанасьевича) и стала известна как Васильевка-Яновщина, поместье Гоголей. Марья Ивановна тоже была из мелкопоместного дворянства — из рода Косяровских, владевшего соседним селом Яреськи.
Отец Гоголя служил чиновником на Полтавском почтамте, а также управляющим у соседа-вельможи (родственника своей жены) Дмитрия Прокофьевича Трощинского, имение которого — Кибинцы — находилось неподалеку от Васильевки. Трощинский был страстным театралом и завел в имении дворовой театр, на сцене которого представлялись старинные трагедии, а также современные пьесы («Ябеда» В. Капниста, «Недоросль» Д. Фонвизина и др.). Василий Афанасьевич Гоголь писал для театра Трощинского комедийные пьесы на украинском языке, которые (особенно «Собака-овца», «Простак, или Хитрость женщины, перехитренная солдатом») довольно часто ставились другими любителями ввиду полного по тем временам отсутствия украинского репертуара. Умер Василий Афанасьевич в 1825 году, не дожив и до пятидесяти лет.
В 1808 г. братья Иван и Николай Гоголи поступают в Полтавское уездное училище, но после смерти Ивана дальнейшая учеба Николки проходит под материнским крылом: частный учитель Гаврила Сорочинский готовит его для поступления в Нежинскую гимназию высших наук, открывшуюся в 1820 году. Обучение, рассчитанное на девять лет, было фундаментальным и разносторонним. Плата за него была огромной — тысяча рублей в год, однако, ввиду хлопот семейного благодетеля Трощинского, попечитель гимназии зачислил Гоголя на казенный счет.
Построенная на средства князей Безбородко на земле, подаренной еще императрицей Екатериной II, Нежинская гимназия носила имя одного из представителей этого славного рода — князя А. А. Безбородко. Попечителем был граф А. Т. Кушелев-Безбородко, оставивший яркое описание незабываемого впечатления, произведенного Николаем Гоголем, поступившим в 1821 году в гимназию: «Его появление в лицее запомнилось однокашникам как комическое зрелище. Новичок был укутан в шубы, свитки, одеяла, их долго развязывали и когда, наконец, развязали, то глазам присутствующих предстал невзрачный мальчик с длинным носом, пугливо озирающийся по сторонам. Из его ушей торчала вата. Он сразу забился на последнюю парту и просидел там несколько лет, ни с кем не вступая в близкие отношения, никому не поверяя своих сердечных тайн».
В науках юноша не усердствовал и не отличался, поэтому, оцениваемый по существовавшей шкале успеваемости — «туп, посредствен, порядочен, хорош и очень хорош», — часто имел в журнале учета записи относительно своей особы как «туп» и «посредствен». Это вполне сочеталось с прозвищами, данными ему товарищами за его необщительность и обособленность — «таинственный карла» и «мертвая мысль».
Однако интерес к литературному творчеству проявился у Гоголя уже в гимназистские годы. В доме инспектора, профессора римского права Н. Г. Белоусова, где жил будущий доктор права П. Редькин, по субботам собирались гимназисты, в числе которых были и будущие литераторы Нестор Кукольник (одноклассник и позже — непримиримый враг Гоголя) и Евгений Гребёнка. Они издавали рукописный журнал, в котором помещались только произведения, получившие всеобщее одобрение присутствующих; не получившие такового, тут же уничтожались. Такой незавидной судьбы удостоилась в 1825 году и трагедия Гоголя «Братья Твердославичи».
В 1827 году было возбуждено «дело» о «вольнодумстве» Н. Белоусова и других педагогов, ведших на лекциях «рассуждения политические» (в том числе о восстании декабристов) и поощрявших гимназистов в чтении «Полярной звезды», произведений А. С. Пушкина, К. Ф. Рылеева и пр. Вынужденный в числе других гимназистов давать показания о профессорах, Гоголь впервые сталкивается с грязной агрессивностью реакционно настроенных апологетов самодержавия. В гимназии он пробует писать стихи, пьесы, сатиры, исполненные презрением к нежинским «существователям» и мечтами о служении высоким благородным идеалам. Когда в гимназии был устроен театр, Гоголь с увлечением участвовал в постановке спектаклей, рисовал декорации, сам играл, в том числе роли комических стариков и старух. С особенным успехом он исполнял роль госпожи Простаковой в «Недоросле» Д. И. Фонвизина. Однако на театральных подмостках Гоголь мечтал о славе не артиста, а писателя. Самым дорогим местом для Гоголя в гимназии была библиотека, насчитывавшая уже тогда около семи тысяч томов. В ней он был библиотекарем на добровольных началах. Впоследствии здесь будет собрана первая коллекция гоголевских рукописей: первый том «Мертвых душ», «Тарас Бульба» и другие будут куплены для гимназии на собственные средства сыном попечителя гимназии графом Г. А. Кушелевым-Безбородко. По Табели о рангах того времени, в которой первый ранг принадлежал канцлеру, Гоголь в 1828 году окончил гимназию с чином четырнадцатого класса. Дослужился он за всю жизнь лишь до восьмого класса — звания коллежского асессора. В Нежинской гимназии, помимо трагедий «Братья Твердославичи» и «Разбойники», поэм «Ганс Кюхельгартен» и «Россия под игом татар», а также баллады «Две рыбки», Н. Гоголь, согласно воспоминаниям современников, написал сатиры «Нечто о Нежине, или Дуракам закон не писан», «Завтрак у предводителя», «На ярмарке», «Выборы в городском магистрате». Из всего перечисленного сохранилась лишь поэма «Ганс Кюхельгартен» (1827), с которой в декабре 1828-го некрасивый и неловкий провинциальный юноша, мечтающий служить на благо общества, приехал в холодный и высокомерный Петербург. Рекомендательное письмо Д. П. Трощинского к генералу Л. И. Голенищеву-Кутузову, родственнику знаменитого фельдмаршала, найти работу не помогло. Дешевая квартирка на Гороховой улице — более чем скромное жилье — все, что мог себе позволить Гоголь. Надежды, возлагавшиеся на издание в 1829 году поэмы «Ганс Кюхельгартен», которую Гоголь напечатал на свои средства под псевдонимом В. Алов, не оправдались. Журнал «Московский телеграф» и газета «Северная пчела» дали о поэме отзывы, которые лучше не читать. Вместе со своим неизменным слугой Акимом Нимченко автор скупил все экземпляры и сжег. Расстроенный неудачей первой попытки на литературном поприще, Гоголь в том же году уехал в Германию, но пропутешествовав два месяца, возвратился в Петербург. У него появилась новая идея — поступить в петербургский Александринский театр актером. Инспектор труппы Храповицкий отозвался о новоявленном кандидате в артисты следующим образом: «… присланный на испытание Гоголь-Яновский оказался совершенно неспособным не только к трагедии или драме, но даже к комедии». Лишь в ноябре 1829 года Гоголю удается устроиться чиновником в департамент государственного хозяйства и публичных зданий на должность писца, а в апреле 1830-го он переходит в департамент уделов, откуда через год, дослужившись лишь до места помощника столоначальника, уволится с аттестацией: «Поведения был отличного и должность свою исправлял с усердием». Средств чиновничья должность не давала, да и ходить на работу в потрепанном платье было унизительно. «Умереннее меня вряд ли кто живет в Петербурге», — пишет он 2 апреля 1830 года. «Я немного привык к морозу и отходил всю зиму в летней шинели».
Тем не менее, он усердно посещает Академию художеств, занимаясь там живописью. В литературных занятиях переходит от мечтательно-романтических поэм вроде «Ганса Кюхельгартена» к воссозданию жизни народа.
С юности благоговейно любивший Пушкина, хранивший тетрадки с переписанными в гимназии главами «Евгения Онегина» и «Цыганами», Гоголь по примеру пушкинской прозы решает выступить с повестями о том, что знал и видел с детства. «… Здесь так занимает всех все малороссийское…», — писал он матери еще в апреле 1829-го. Теперь же, работая над циклом повестей «Вечера на хуторе близ Диканьки», он просит мать написать «… несколько слов о колядках, Иване Купале, русалках… множество носится между простым народом поверий, страшных сказаний, преданий, разных анекдотов… Всё это будет для меня чрезвычайно занимательно». Первая повесть «Вечеров…» — «Басаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала» — появилась в февральской и мартовской книжках журнала «Отечественные записки» за 1830 год. Правда, хозяин журнала П. П. Свиньин исправил повесть так, что Гоголь отказался от публикации ее под своим именем. В альманахе «Северные цветы на 1831 г.» появляется глава из исторического романа «Гетман», оставшегося неоконченным. Гоголь обращает на себя внимание литературной общественности столицы. Возникают его первые литературные знакомства — с писателем и критиком О. М. Сомовым, соредактором А. И. Дельвига по «Литературной газете», с В. А. Жуковским, П. А. Плетневым, которые примут живейшее участие в дальнейшей жизни молодого писателя. П. А. Плетнев устраивает его учителем истории в Патриотический институт для офицерских дочерей.
Гоголь перебирается на новую квартиру, в дом Зверкова на углу Столярного переулка и Екатерининского канала, где продолжает работу над первой книгой «Вечеров на хуторе близ Диканьки». В конце мая 1831-го состоялось знакомство Гоголя с А. С. Пушкиным, в котором молодой писатель нашел старшего товарища и творческого наставника. Гоголь устраивается на лето домашним учителем в Павловск и почти ежедневно видится с Пушкиным и Жуковским, проходя по четыре версты в Царское Село, где они тогда проводили лето. В такой атмосфере Гоголь заканчивает работу над «Вечерами…», всеобщему восхищению которыми задает тон реакция А. С. Пушкина: «… Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей литературе, что я до сих пор не образумился».
Лирический образ Украины, созданный Гоголем в «Вечерах…», навсегда вошел в европейскую литературу. Восхищенно встретил их появление и молодой, еще мало кому известный критик В. Г. Белинский, которому суждено было сыграть не последнюю роль в жизни Николая Гоголя. Детально анализируя в дальнейшем каждое новое произведение, навязывая общественному мнению свою точку зрения, «неистовый Виссарион» в то же время будет вмешиваться и в жизнь писателя, в его взаимоотношения с друзьями и обществом, усложняя и без того серьезный душевный кризис Гоголя. Уже во второй части «Вечеров…» (1832) лирические и героические картины Украины сменяются первыми попытками «изобличительных портретов» обывателей-«сушествователей», мягкий искрометный юмор постепенно уступает в творчестве Гоголя место безжалостной сатире и едкому сарказму.
Потомок запорожцев, он воспел героические подвиги казачества, своей неповторимой напевной ритмической прозой, вобравшей все богатство словесных красок живой народной речи, создал удивительный живописный портрет Украины. И в то же время Гоголь — сын малоизвестного украинского драматурга — всегда мечтал стать русским писателем. Возможно, именно в неприятии его великорусским обществом кроется, в какой-то степени, источник его обличительной горькой «русской прозы». Ведь и Башмачкин и бесчисленное количество «маленьких людей» — это сам Гоголь, его трагическое самоощущение в первые годы прозябания в Петербурге. И все остальные персонажи увидены им, прочувствованы в прямом и непосредственном общении, осмыслены и осознаны бессонными промозглыми ночами в холодной постели под лоскутным одеялом и поношенной летней шинелью… Он мечтал стать родным сыном русской литературы, а остался навсегда провинциальным приютским мальчиком, мстящим исподтишка приемной матери за неискренность и высокомерие, с которым его допускают в парадные комнаты… Гоголь долго не решается подписывать свои произведения собственным именем. Для авторства «Вечеров…» вымышлен колоритный народный персонаж — «пасечник Рудый Панько», объединяющий повествования подобно пушкинскому Ивану Петровичу Белкину. В 1831 году в «Литературной газете» были напечатаны: глава из повести «Страшный кабан» с подписью П. Гличик, статья «Несколько мыслей о преподавании детям географии» с подписью Г. Янов и статья «Женщины», под которой впервые появилось собственное имя писателя — Гоголь. После появления «Вечеров…» он становится известным и модным писателем, имеющим возможность всецело посвятить себя творчеству. Он пишет ряд повестей, объединенных позже в сборник «Миргород». Летом 1832 года Гоголь знакомится в Москве с М. Погодиным, С. Т. Аксаковым, знаменитым актером М. С. Щепкиным, украинским фольклористом, будущим ректором Киевского университета М. А. Максимовичем. Тогда же, впервые за время пребывания в Петербурге, он приезжает в Васильевку, откуда осенью отправляется в Петербург вместе с младшими сестрами Анной и Елизаветой, чтобы определить их учиться в Патриотический институт.
В этот период, кроме литературной деятельности, он работает над историей Украины, предполагает осуществить солидный историко-географический труд «Земля и люди», позднее (в начале 1834-го) хлопочет о получении кафедры истории в Киевском университете, собираясь переехать в Киев…
Однако, при посредничестве П. А. Плетнева, именно в это время он был утвержден адъюнкт-профессором Петербургского университета, где вел два курса — истории средних веков и древней истории. На одной из его лекций присутствовал А. С. Пушкин, давший о ней вполне положительный отзыв. Однако необходимость тщательно готовиться к лекциям, делать множество конспектов и планов, вскоре погасили первое увлечение преподавательством. В конце концов, результатом научно-преподавательской карьеры Гоголя стал ряд статей на историко-культурологические темы, вошедших в сборник «Арабески» (1835). (Обычно не обращают внимания на то, что здесь собраны не только повести «Записки сумасшедшего», «Невский проспект» и «Портрет», но и статьи по вопросам истории и культуры «О средних веках», «О преподавании всеобщей истории»; «Взгляд на составление Малороссии», «О малороссийских песнях», «Ал-Мамун» и др.).
В 1833 году в петербургском Большом театре была поставлена инсценировка в одном действии повести из «Вечеров на хуторе близ Диканьки» — «Ночь перед Рождеством». В этом же году Гоголь читал Пушкину повесть «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», о которой великий поэт отозвался как о произведении «очень оригинальном и очень смешном».
Общение с Пушкиным имеет все эти годы огромное влияние на творческий рост Гоголя-писателя. «Пушкин заставил меня взглянуть на дело серьезно», — вспоминал он, говоря об изменении тональности «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Пушкин привлекает Гоголя к участию в издании журнала «Современник»: здесь появляется его статья «О движении журнальной литературы», направленная против одиозных реакционных журналистов Булгарина и Сенковского, что позднее вызовет их уничижающие эскапады против произведений Гоголя. Позже в «Современнике» появятся гоголевские повести «Коляска» и «Нос».
В 1834 году заслуги Гоголя перед литературой были отмечены избранием его в действительные члены Общества любителей российской словесности.
В 1835 году вышла в свет первая часть сборника «Миргород». Повести, служащие продолжением «Вечеров на хуторе близ Диканьки», из произведений которой особенную славу принесли автору «Старосветские помещики» и «Тарас Бульба». Если первая из них — «отходная патриархальному поместному укладу», то вторая и доныне остается непревзойденным гимном Украине, ее героическому народу и бессмертному духу. Говорят, что описание степи посоветовал вставить в повесть Пушкин. Но и без того тут предостаточно красочных пейзажей, ярких картин быта и изображения нравов. Следует отметить, что в «Тарасе Бульбе» — впервые в литературе — Гоголь дает эмоциональные и удивительно точные описания украинских танцев (танцу как выражению внутреннего состояния и народного менталитета посвящены и некоторые фрагменты в «Вечерах» и «Арабесках»). Летом 1835 года Гоголь снова отправляется в Васильевку, а оттуда — в Киев, к профессору Киевского университета М. А. Максимовичу, где 7 октября того же года начинает работу над «Мертвыми душами». Дата названа самим Гоголем в письме к Пушкину, в котором он писал: «Мне хочется в этом романе показать хоть с одного бока всю Русь».
«Казарма и канцелярия сделались опорой политической науки Николая», — писал о середине XIX века в России Александр Герцен. Гоголь даст широкую панораму этой эпохи сразу в двух измерениях: в повестях петербургского цикла и в поэме «Мертвые души».
Трагизм восприятия действительности проходит через весь цикл петербургских повестей. За парадной пышностью Невского проспекта, этой «выставкой человеческого тщеславия и лицемерия, где фланируют люди-куклы, люди-носы, люди-усы, люди-бакенбарды, исчезают и скрываются существа никем не защищенные, никому не дорогие, никому не нужные», — как пишет Гоголь о смерти героя «Шинели» — незаметного чиновника Акакия Акакиевича. Зреющий в таких героях робкий протест не только не имеет выхода, но убивает самого героя собственным бессилием… «Мертвые души» Гоголь пишет мучительно долго, сам попав в ловушку собственной смелости.
Еще в 1833 году он задумывает комедию, полную «злости, смеха и соли». Сперва — это «Владимир третьей степени», произведение, брошенное в предвидении цензурных препятствий. Затем из-под его пера появляются «Женихи» — (позднее переработанные в «Женитьбу») — обличение провинциальных семейных нравов. И, наконец, в 1835 году он на протяжении нескольких месяцев создает одно из своих величайших произведений — обличительную общественную комедию «Ревизор». Первую редакцию «Ревизора» Гоголь с блеском читал на вечерах у В. А. Жуковского в декабре 1835-го, а 19 апреля 1836 года состоялась премьера комедии в Александринском театре. Каждый ее образ, вплоть до второстепенных, был так выразителен и правдив, что буквально с первого появления на сцене персонажи «Ревизора» стали именами нарицательными. Столичная публика, переполнившая Александринку на премьере, узнала себя и возмутилась. Реакционная критика ополчилась против автора, обвиняя его в клевете — на чиновников, на добропорядочных граждан, на общество в целом. Иначе была встречена пьеса в «народной столице» — Москве. Тут, в спектакле, состоявшемся 25 мая 1836 года, играл цвет Малого театра во главе со Щепкиным (Городничим). Лишь Н. Дюр, игравший Хлестакова, не сумел выйти за пределы шаблонной водевильной манеры. В. В. Стасов вспоминал: «Вся тогдашняя молодежь была от „Ревизора“ в восторге. Мы наизусть повторяли… целые сцены». Восторженно откликнулась на премьеру «Молва», редактированная В. Г. Белинским. В московском представлении «Ревизора» автор статьи видел залог того, что «мы будем иметь свой национальный театр, который будет угощать нас… художественным представлением нашей общественной жизни».
Однако атмосфера, сложившаяся вокруг имени Гоголя после выхода в свет «Ревизора», угнетает и раздражает писателя. Не находя в себе сил для открытой борьбы, 6 июня 1936 года он уезжает из России.
В Швейцарии Гоголь вновь принимается за работу над «Мертвыми душами» и особенно интенсивно работает над ними в Париже, где проводит зиму. Здесь в марте он получает известие о смерти Пушкина. «Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без совета с ним. Ничего не писалось без того, чтобы я не воображал его перед собою…», — пишет Гоголь Плетневу. Потрясенный, не находя себе в Париже места, едет он в марте 1837-го в Рим, где проживет около двух лет, периодически выезжая в Германию и Швейцарию на лечение. Основным делом его жизни становится работа над «Мертвыми душами». Русское окружение, в частности дружба с художником А. Ивановым, работавшим в то время над «Явлением Христа народу», лишь частично скрашивает тоску по родине. В сентябре 1839 года Гоголь оказывается в Москве, где улаживает свои семейные дела. Здесь он встречается с друзьями, посещает представление «Ревизора» в Малом театре, но, когда после третьего акта публика начинает вызывать автора, бежит из зала… Забрав сестер, окончивших учебу в Петербурге, Гоголь снова приезжает в Москву, где в скором времени читает у С. Т. Аксакова первую главу «Мертвых душ».
Снова уехав за границу 18 мая 1840 года, Гоголь заканчивает там «Женитьбу» и первый том «Мертвых душ» и в октябре 1841-го возвращается в Россию, надеясь во что бы то ни стало напечатать свое новое произведение. От издания поэмы в Москве пришлось отказаться — председатель московского цензурного комитета некий Голохвастов уже сам заголовок поэмы признал «неудобным для печати, поскольку душа бессмертна».
Втайне от реакционно настроенных Погодина и Шевырева, опекавших Гоголя с момента его приезда, писатель встречается с приезжавшим в Москву Белинским и передает через него рукопись в Петербург. Цензор Никитенко под давлением литературных кругов пропустил поэму, потребовав снять только «Повесть о капитане Копейкине».
Появление в конце мая 1842 года первого тома «Мертвых душ» вновь разделило Россию на два лагеря. Бескомпромиссная сатира Гоголя была встречена злобной хулой реакционной части общества. Ярые реакционеры Полевой, Сенковский и Булгарин всячески старались очернить писателя и доказать, что его произведение не имеет ничего общего с русской действительностью. «Друзья» из либерального славянофильского лагеря — С. Т. Аксаков и С. П. Шевырев — пытались приглушить обличительное социальное звучание поэмы, уверяя, что Гоголь не стремился создавать разоблачительное сатирическое произведение. Белинский, напротив, дал четкую концептуальную трактовку «Мертвых душ». Вслед за ним Герцен писал: «Поэзия Гоголя — это крик ужаса и стыда, который испускает человек, унизившийся от пошлой жизни, когда он вдруг замечает в зеркале свое оскотинившееся лицо». В отличие от героизированного Гоголем украинского народа, народ русский, увиденный им за страшным лицом помещичьей России, — это в большинстве своем либо споенный, деморализованный рабской психологией крепостной, либо те самые умершие крестьяне, которых скупает Чичиков. Лишь в лирических отступлениях и пейзажах поэмы проступает иная Россия — с ее былинным размахом, с неистребимым стремлением вперед, подобно птице-тройке.
В 1843 году в Петербурге вышли «Сочинения» Гоголя в четырех томах, что принесло писателю некоторый доход. Он поручил П. А. Плетневу и С. П. Шевыреву из этих денег создать Фонд помощи нуждающимся талантливым студентам Петербургского и Московского университетов.
С 1845 года произведения Гоголя начинают издавать в Европе: на чешском языке изданы «Старосветские помещики» и «Нос»; на французском — «Тарас Бульба», «Записки сумасшедшего», «Коляска», «Старосветские помещики» и «Вий»; через год на немецком — «Мертвые души», «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», «Тарас Бульба», «Записки сумасшедшего», «Коляска», «Старосветские помещики», «Вий»; в 1847-м — «Тарас Бульба» на датском языке.
Последнее десятилетие жизни Гоголя ознаменовано как тяжелым душевным кризисом, так и мучительными творческими поисками. Он замышляет в последующих частях «Мертвых душ» показать нравственное перерождение своих героев, нарисовать перспективы возрождения общества и государства. Одновременно писатель работает над второй редакцией «Ревизора». Запоздало пытаясь объясниться с публикой, он заканчивает в Риме, куда выехал с поэтом Н. Языковым летом 1842-го, миниатюру «Театральный разъезд», где дает свое обоснование комедии «как зеркала общественной жизни», и приводит взгляд различных слоев общества на свою пьесу.
Поселившись в Риме, он в то же время разъезжает по всей Европе: ездит лечиться в Германию, живет то в Ницце, то в Париже, нигде не находя ни душевного покоя, ни улучшения здоровья. В отсутствие Гоголя в Петербурге 9 декабря 1842 года в Александринке состоялось первое представление комедии «Женитьба». Как писал Белинский, «комедия играна гнусно и подло, Сосницкий (Кочкарёв) не знал даже роли». Гоголя страшно расстроил провал спектакля. 5 февраля 1843 года «Женитьба» с большим успехом была поставлена труппой Малого театра в бенефис М. С. Щепкина, состоявшийся на сцене Большого. Однако московский успех не облегчил душевного кризиса.
Дом семьи Гоголей-Яновских в с. Васильевка (теперь Гоголево).
Теперь Гоголь все силы отдает только «Мертвым душам». Утопическая идея «светлой России», во имя которой он начал писать вторую часть, видится ему настолько несостоятельной, что в июле 1845 года он сжигает несколько глав готовой рукописи. Под влиянием нарастающих религиозных настроений Гоголь снова и снова пытается переосмысливать свои произведения — пишет в 1846–1847 годах «Развязку „Ревизора“», затем «Дополнение к развязке „Ревизора“». Но его морализаторские потуги встречают отпор со стороны самых близких друзей. Щепкин категорически отказывается от постановки «Развязки» и отговаривает Гоголя печатать ее. Столь же неудачной была попытка написать вторую часть «Портрета» и перевести обличительную идею его в мысли о примиряющей роли искусства… Испуганный выводами, которые неизбежно следовали из его лучших произведений, изолировав себя в Европе от передовой русской мысли, поддерживая переписку с ограниченным кругом друзей, Гоголь в январе 1847-го издает «Выбранные места из переписки з друзьями», предисловием к которым ставит завещание, написанное в Гамбурге в 1845 году — именно тогда, когда сжигал рукопись «Мертвых душ». Новую книгу составили письма, адресованные П. А. Плетневу (ректору Петербургского университета, издателю журнала «Современник»), С. П. Шевыреву (профессору Московского университета, сотруднику реакционного погодинского «Москвитянина»), В. А. Жуковскому, Н. Языкову, А. П. Толстому и другим, а также статьи о Пушкине, Карамзине, о русской поэзии и др. «Душа моя изнемогла… я думал, что в книге моей скорее зерно примирения, а не раздора, — писал Гоголь в „Авторской исповеди“. — Мне показалось только непреложной истиной, что я не знаю вовсе России, что многое изменилось с тех пор, как я в ней не был»…
Осознавая необходимость вернуться на родину и все увидеть собственными глазами, писатель в мае 1848 года, посетив Иерусалим, возвращается через Одессу в Васильевку. А в сентябре приезжает ненадолго в Петербург, где знакомится с Некрасовым, Гончаровым и другими сотрудниками «Современника». Однако эта встреча оставляет у всех какое-то ощущение неловкости, принужденности. Гоголь уезжает в Москву, где живет сначала у Погодина, а затем у А. Толстого — в доме Талызина у Никитских ворот.
Он бесконечно переписывает рукопись, но так и не может дописать «Мертвые души». Летом 1849 года он читал главы второго тома Смирновой и Аксаковым в Абрамцево, но все это выглядело неубедительно. Душевный кризис нарастал.
Не вполне понятна роль графа А. П. Толстого, в семье которого Гоголь жил последние годы. С его слов — в ночь на 11 февраля, за десять дней до смерти, Гоголь сжег второй том «Мертвых душ» и прочие рукописи. Уцелели только письма Пушкина, Жуковского и его личные. Утром Гоголь будто бы сказал графу Толстому: «Вообразите, как силен злой дух! Я хотел сжечь бумаги, давно уже на то определенные, а сжег главы „Мертвых душ“!». Среди бумаг, оставшихся в доме после смерти Гоголя, были обнаружены первые четыре главы черновика «Мертвых душ» и еще одна глава, не обозначенная номером. С. П. Шевырев, литератор и друг Гоголя, переписал подготовил их к печати, и они были изданы в 1855-м — в первый год правления Александра II. Последние две недели Гоголь ничего не ел, только пил воду, разбавленную красным вином. Умер он 21 февраля (4 марта по новому стилю) 1852 года.
Как свидетельствует теща М. Погодина, находившаяся рядом с писателем до самой его кончины, в последние минуты он требовал: «Лестницу! Поскорее лестницу…». Куда спешил подняться Гоголь в последние мгновения жизни, мы никогда не узнаем… Все имущество, оставшееся после кончины Гоголя, не считая разной мелочи, составляли шуба, шинель и часы, а также 170 рублей 10 копеек от продажи книг. Истинным богатством великого писателя был его портфель с рукописями.
Гроб с телом Гоголя был поставлен для прощания в церкви Московского университета. Крышку гроба закрыл Щепкин. Похороны состоялись на третьи сутки — 24 февраля на кладбище Свято-Данилова монастыря, снесенном в 1932 году в связи с реконструкцией Москвы.
Неожиданная, скоропостижная и загадочная смерть Гоголя вызвала много толков и пересудов. Многие современники считали, что писатель умер потому, что хотел умереть. Так, И. С. Тургенев писал С. Т. Аксакову: «… мне, право, кажется, что он умер потому, что решился, захотел умереть, что это самоубийство началось с истребления „Мертвых душ“».
Врачом, который находился возле Гоголя в последний месяц его жизни, был Алексей Терентьевич Тарасенков, известный медик, написавший ряд работ по психиатрии. Он познакомился с Гоголем за месяц до его смерти и принимал участие в последнем врачебном консилиуме. Ни Тарасенков, ни другие врачи не заметили ничего особенного в состоянии организма писателя. Во время перезахоронения в 1931 году его останков на кладбище Новодевичьего монастыря, когда в живых не осталось ни одного из тех, кто знал Гоголя при жизни, возникли слухи о том, что Гоголя похоронили в состоянии летаргического сна… Вызвано это было тем, что череп, когда гроб открыли, лежал повернутым набок. Других изменений положения тела зафиксировано не было. На новой могиле со временем был установлен новый памятник с бюстом писателя, а фрагменты первоначального памятника — крест-Голгофу — разыскала и установила на могиле мужа вдова Михаила Булгакова… Полное собрание сочинений Н. В. Гоголя в 15-ти томах было издано лишь в 1940–1952 годах.
Михаил Александрович Максимович был одним из последних в мировой науке ученых-энциклопедистов. Трудно даже перечислить все сферы его деятельности: ботаника, история, этнография, лингвистика, археология, философия, поэзия… Диапазон интересов, разносторонность и творческая одаренность М. Максимовича, свободное владение древними и современными языками (при глубоком знании почти всех славянских наречий) поражали его современников. Поэтому не удивительно, что именно ему выпала честь стать одним из организаторов и первым ректором Киевского университета св. Владимира.
Родился Михаил Александрович 3 сентября 1804 года (за несколько месяцев до открытия первого университета — Харьковского — на входивших в состав Российской империи украинских землях), в дворянской семье на хуторе Тимковщина (неподалеку от села Богуславец) Золотоношского уезда Полтавской губернии (теперь — Черкасская область). Род Максимовичей входил в гетманские времена в круг казацких старшинских домов и происходил от Максима Васильковского, жившего во второй половине XVII века в Киеве, на Печерске, а посему прозванному Печерским.
Получив начальное образование дома, Михаил Александрович в 1812–1819 годах учился в гимназии — в Новгород-Северском, памятном по сюжету «Слова о полку Игореве». По окончании учебного заведения М. Максимович поступил в Московский университет на отделение словесности, но через два года перешел на естественное отделение, вскоре начав посещать еще и занятия по медицине.
После окончания естественного отделения в 1823 году М. Максимович был оставлен при университете для научной и преподавательской работы. Начав читать лекции по ботанике, он в 1827 году защитил диссертацию на тему «О системах растительного царства», в которой продолжил работу, начатую в XVIII веке шведским биологом Карлом Линнеем. Результаты своих исследований Михаил Александрович опубликовал в двухтомном произведении «Основы ботаники» (1828–1831), первом научном груде подобного рода, изданном в России. Вслед за этим (1833 год) он издал популярную, рассчитанную на широкие читательские круги, книгу по природоведению. В том же году М. Максимович, еще не достигнув тридцатилетнего возраста, был утвержден в звании профессора и занял должность заведующего кафедрой ботаники Московского университета.
Научные интересы молодого ученого не ограничивались одной ботаникой. Он основательно овладевает и другими естественными науками, в частности зоологией, химией и физикой. При этом саму природу он стремится понять в целом, на уровне философского осмысления. В идейном плане М. Максимович сформировался под влиянием профессора философии Московского университета, шеллингианца М. Г. Павлова, в свою очередь учившегося в Харьковском университете у фихтеанца И.-Б. Шада (именно он принес в Украину — и в Российскую империю — увлечение немецкой классической философией).
Как и М. Павлов, Максимович был пропитан духом новейшего германского идеализма и ориентировался на натурфилософскую систему Ф. В. Шеллинга. Со спиритуалистическими построениями последнего ученый-естественник соглашался далеко не во всем. Но из имевшихся философских систем только шеллингианство давало возможность постичь природу как органически единую, живую целостность, развивающуюся на собственном духовном основании.
М. Максимович, стремясь к синтезу биологии и шеллингианской натурфилософии, стал одним из первых ученых-эволюционистов России. Идеей движения, восхождения по ступеням прогресса от примитивных к сложнейшим формам пронизано его понимание природы как живого саморазвивающегося целого. Такое понимание бытия, основанное на данных естественных наук, он изложил в обстоятельном «Размышлении о природе», опубликованном в 1833 году. Этой книгой он обеспечил себе место в первом ряду не только естествоиспытателей, но и философов России.
В том же году появились размышления М. Максимовича о природе и задачах философии, опубликованные под названием «Письмо о философии» в либеральном московском журнале «Телескоп». В статье автор задается вопросом, что есть философия, и предлагает отталкиваться в его решении от самой этимологии этого слова: «любовь к мудрости». А если это любовь, то она не может строиться на основании только интеллектуальных рассуждений, а должна исходить от сердца. В этом отношении украинский ученый явно придерживается традиции Г. Сковороды, с некоторыми произведениями которого, вероятно, ознакомился еще в гимназии. В дальнейшем эти мотивы мы будем встречать как у русских славянофилов, начиная с А. Хомякова, так и у украинского философа П. Юркевича, ставшего учителем русского мыслителя В. Соловьева.
М. Максимович, как и названные представители самобытной традиции украинской и российской философии, был уверен, что настоящая, живая мудрость базируется на любви, что отвечает глубинным убеждениям всех крупных представителей киевской духовной школы, в частности Г. Сковороды, П. Авсенева, большинства кирилло-мефодиевцев, от В. Белозерского до П. Юркевича. При этом М. Максимович утверждал, что философия не является отдельной наукой, ее задача — познание внутреннего значения явлений в их органическом единстве и взаимосвязи.
Характерно, что уже в программной статье «Письмо о философии» М. Максимович, в духе шеллингианства, явившегося наиболее полным выражением духа немецкой философии эпохи романтизма, подчеркивает важность исторического подхода к явлениям. Формируясь и начиная свою научную жизнь в атмосфере, проникнутой культурой романтизма, он не мог не разделять романтических представлений о народе и его душе. Отсюда особый интерес Максимовича к народным, родным для него украинским песням как символическому, наиболее полному и непосредственному выражению народной души. Поэтому не удивительно, что, находясь в Москве, он выступает и как ученый-фольклорист, издав «Малороссийские песни» (1827) и «Украинские народные песни» (1834). Книги послужили мощным толчком к дальнейшему развитию украиноведения, были высоко оценены другом М. Максимовича А. Пушкиным, хорошо знавшим Украину и интересовавшимся песенным творчеством славянских народов. В дружеских связях украинский ученый находился едва ли не со всеми одаренными людьми России и Украины, особенно же с Н. Гоголем.
К 30 годам жизни М. Максимович полностью сформировался как ученый-универсал. В Москве, Петербурге и Киеве он уже имел солидную репутацию исследователя и преподавателя, непосредственно участвовавшего в работе по созданию Киевского университета, поэтому не удивительно, что именно он избирается его первым ректором.
Вопрос об открытии в Киеве университета современного типа (параллельно с Киево-Могилянской академией, которую планировалось реорганизовать в Киевскую духовную академию) обсуждался уже в первые — либеральные — годы правления Александра I. Но тогда, во времена Наполеоновских войн, в условиях усиления клерикального влияния при дворе и подавления Николаем I дворянской оппозиции — декабристов, — до учреждения университета очередь не дошла. В 20-х — начале 30-х годов XIX века единственным высшим учебным заведением Киева была Духовная академия, созданная на базе Киево-Могилянской. Польское восстание 1830–1831 гг. дало определенный импульс к принятию Николаем I решения об открытии университета для ограничения польского влияния в Юго-Западном крае, фактически — с целью тотальной руссификации (в состав региона, объединенного в пределах Киевского генерал-губернаторства, входили Киевская, Подольская и Волынская губернии) и укрепления на Правобережной Украине позиций Российской империи.
Открытие университета превращало Киев в мощный культурно-образовательный центр государства (наряду с Петербургом, Москвой и Варшавой) с неизменно возраставшим научным потенциалом. Это обеспечивало концентрацию интеллектуальных сил и способствовало значительному оживлению общественной жизни Киева, что вскоре проявилось в деятельности Кирилло-Мефодиевского братства.
В декабре 1833 года по инициативе министра просвещения графа С. Уварова было принято решение о переводе в Киев незадолго перед этим закрытого Кременецкого польско-католического лицея (на Волыни), с библиотекой и научными коллекциями. Это послужило базой для университета св. Владимира, официально открытого 15 июля 1834 года. Занятия начались в сентябре того же года — с торжественной речи перед преподавателями и студентами первого ректора университета М. Максимовича. В ярком, вдохновенном выступлении ученый наметил задачи и грандиозные перспективы учреждения. Одновременно был создан и Киевский учебный округ, в системе которого университет становился ведущим учреждением.
По замыслу Николая I, Киевский университет должен был стать «умственной крепостью» православной империи в Юго-Западном крае в такой же степени, как возводимая под его личным надзором мощнейшая Новая киевская крепость на Печерске — оплотом российского военного присутствия на Правобережной Украине.
Киевский университет сначала состоял из двух факультетов: философского (который в 1850 году, после «высочайшего» указа о запрещении преподавания философии в светских учебных заведениях, разделился на историко-филологический и физико-математический) и юридического. В 1841 году в связи с закрытием Вильненской медико-хирургической академии (причиной стали оппозиционные настроения среди преподавателей и студентов вуза, главным образом поляков и литовцев) к ним прибавился и медицинский факультет.
Преподавательский и студенческий состав Киевского университета, особенно в первые десятилетия его существования, был смешанным — польско-украинско-русским, при практически нескрываемом антагонизме между польской и русской сторонами. Украинцы же (русифицированные — с Левобережья, полонизированные — с Правобережья), тяготея то к тем, то к другим, составляли некое центральное звено, позволяющее университету функционировать как единому коллективу.
В этом отношении М. Максимович, благодаря своему происхождению, образованности, широкому научному кругозору и от природы присущей толерантности, учтиво-терпимому отношению к самым разнообразным жизненным установкам и идейным позициям, был идеальной фигурой, способной находить компромисс между этими группами.
Переехав в Киев, М. Максимович сразу же приступил к организации научной работы. В 1834 году при университете под его руководством был создан «Временный комитет по изучению древностей», к работе которого были привлечены едва ли не все киевские исследователи старины, в частности профессора М. Берлинский (автор первой «Истории Киева»), С. Зенович, И. Данилович, С. Орнатский, В. Цых. Результатом работы этого комитета стало создание при Университете св. Владимира в 1837 году музея древностей, где собирали и хранили археологические коллекции, интенсивно пополнявшиеся с каждым годом. Сам М. Максимович неоднократно принимал участие в археологических раскопках родного края.
Важнейшую роль в определении направления интеллектуальных поисков преподавателей и студентов Киевского университета изначально сыграли исследования, проводившиеся самим М. Максимовичем, с широким привлечением коллег и творческой молодежи. Им были сформированы и выпущены три альманаха «Киевлянин» (1841–1842). В 1839 году была опубликована его фундаментальная «История древней русской словесности». В гостях у М. Максимовича побывал Н. Гоголь. Великий писатель был очарован древним городом и мечтал поселиться в нем, чтобы преподавать в университете отечественную историю. К сожалению, этим планам не суждено было сбыться.
Вокруг М. Максимовича собралась группа авторитетных профессоров. Так, с момента открытия университета философские курсы в нем читал О. Новицкий, автор первой в империи книги по истории философии. Вскоре к нему присоединился и С. Гогоцкий, написавший впоследствии первую в государстве философскую энциклопедию в 4-х томах — «Философский лексикон».
В 1843 году, благодаря неутомимой научно-организационной работе М. Максимовича, уже оставившего к тому времени ректорство и сосредоточившегося на руководстве философским факультетом, в Киеве создается «Временная комиссия для рассмотрения давних актов», куда вошел и молодой Н. Костомаров. Здесь начиналась его профессиональная работа в качестве историка, создающего свои труды, опираясь исключительно на документальные материалы.
В 1845 году Временный комитет по исследованию древностей был слит с Комиссией. С этого времени деятельным помощником М. Максимовича в научной работе становится П. Кулиш. Среди сотрудников названной организации, тесно связанных с Максимовичем, видим и приглашенного на должность художника Т. Шевченко. С момента знакомства их связывала теплая дружба (впоследствии М. Максимович посвятил великому Кобзарю один из своих лучших стихов, написанных на украинском языке «Ой, як дуже за Тобою тужила Вкраїна»).
Киев. Середина XIX века.
М. Максимович был хорошо знаком с умонастроениями своих младших друзей, образовавших Кирилло-Мефодиевское братство. В значительной степени он разделял их убеждения, особенно в либеральной части программы, предполагавшей отмену крепостного права, конституционализм и федерализм при восстановлении автономии Украины. Однако, будучи человеком более высокого философского мышления и обладая большей широтой кругозора, он не мог вместе с ними предаваться романтическим мечтаниям относительно «светлого будущего». Тем более, что ему был чужд социальный радикализм, особенно характерный для Т. Шевченко и Н. Гулака.
Во время работы в Киеве М. Максимович реализует себя как славистязыковед мирового масштаба, разрабатывая подробнейшую (на то время) классификацию славянских языков. Здесь он уделил особое внимание обоснованию самостоятельного статуса украинского языка, по древности, масштабности и другим характеристикам не уступающего русскому, польскому или чешскому. Этим вопросам ученый посвятил ряд статей, увидевших свет в 1838, 1845 и 1850 годах.
Между тем здоровье ученого, занятого неустанными трудами, начинало ухудшаться. В 1845 году он, никогда не стремившийся к высоким постам, подает в отставку со всех должностей, посвящая оставшуюся часть жизни исключительно научно-исследовательской работе. За предыдущие 10 лет работы им был накоплен огромный фольклорный, исторический, этнографический и лингвистический материал, нуждавшийся в тщательной обработке и осмыслении. Плодом кропотливой исследовательской работы стал изданный в 1849 году объемистый «Сборник украинских песен». В довольно подробной вступительной статье М. Максимович продолжал развивать идею символического понимания песни как выражения народной души. Осмысливая природу украинской и русской народной песни, М. Максимович делает обобщающие характеристики менталитета этих народов.
Но основной областью его исследований остается история Украины. В серии работ он выступил с опровержением спекулятивной версии М. Погодина, не подтвержденной серьезными аргументами, но получившей широкое хождение среди российской шовинистической общественности. По мнению Погодина, Среднее Приднепровье в годы монголо-татарского нашествия было настолько опустошено, что здесь якобы прервалась линия собственного исторического развития. Отсюда делался вывод о том, что украинцы не имеют прямого отношения к наследию Киевской Руси, а пришли в Приднепровье откуда-то с запада, с окраин Польши.
М. Максимович, в отличие от оппонента прекрасно знавший староукраинские и древнерусские документы, убедительно доказал непрерывность развития от древнерусских времен до современной Украины, что позднее, на более широкой источниковедческой базе повторил в своей докторской диссертации М. Грушевский.
Особое место в исследовательской работе М. Максимовича последнего периода его жизни занимал Киев. Ему он посвятил ряд статей, а также отдельный «Очерк истории Киева» (1847). Перу Михаила Александровича принадлежат и специальные работы о казацких временах (в том числе и о Богдане Хмельницком), о гайдаматчине и Колиивщине, кровавом крестьянском восстании на Правобережной Украине против польской шляхты в 1768 году. Работал он и в области археологии, выступив автором первой в Украине работы (о стрелах древнейших времен), применив новаторский типологический метод (1868). Его навыки в области типологизации и систематики, приобретенные еще в годы ботанических занятий, органически связаны с философским, эволюционистским видением развития любой системы, и это заметно не только в сравнительно-историческом языкознании, но и в археологии.
До последних лет жизни М. Максимович не оставлял издательскую деятельность, о чем свидетельствует издание ученым в первые, либеральные годы правления Александра II, научно-литературных альманахов «Украинец» (1859, 1864), продолжавших традицию ранее издававшихся выпусков «Киевлянина». Следует вспомнить и о литературно-художественном творчестве М. Максимовича. Основную часть составляют переводы на украинский язык: «Слово о полку Игореве» (1857), псалмы (1859), известны также его оригинальные стихи.
М. Максимович пользовался славой и всеобщим признанием как выдающийся ученый и педагог, почетный профессор многих российских и европейских университетов, член ряда научных обществ. Однако с Российской императорской академией наук отношения у него складывались не наилучшим образом, прежде всего из-за его принципиальной критики великодержавных исторических концепций, начавших утверждаться в российской официальной историографии после подавления Польского восстания и в результате распространения шовинистической «почвеннической» идеологии. Поэтому лишь под конец жизни, в 1871 году, он был избран членом-корреспондентом этой научной организации.
Последние годы жизни М. Максимович, периодически наведываясь в Киев и Полтаву, проводил в своем родовом хуторе Михайлова Гора недалеко от Золотоноши, в родных местах, к которым его тянуло всю жизнь. Здесь он и скончался 22 ноября 1873 года.
Вклад М. Максимовича в украинскую и российскую науку огромен. Во многом благодаря ученому Киев, до этого известный главным образом философско-богословской школой, уже к середине XIX века превратился в один из крупнейших научных центров. Под идейным влиянием первого ректора университета св. Владимира сложилось и функционировало Кирилло-Мефодиевское братство, а также «Киевская громада» на рубеже 1850–1860-х годов. В конечном счете, именно к М. Максимовичу восходит та цепочка научнотворческой преемственности, которая в 1918 году привела к образованию в Киеве Украинской академии наук (сейчас — Национальная академия наук Украины), возглавленной ученым всемирного масштаба В. Вернадским.
В одном ряду с величайшими учеными середины XIX века Н. Карамзиным, С. Соловьевым, В. Ключевским, М. Грушевским стоит Николай Иванович Костомаров, непревзойденный историк и социальный мыслитель, один из основателей Кирилло-Мефодиевского братства, с которого, собственно, и начинается самостоятельное украинское общественно-политическое движение.
Николай Иванович Костомаров родился 4 мая 1817 года в слободке Юрасовка Острогожского уезда Воронежской губернии. Отец будущего историка, бывший капитан, участник взятия Измаила суворовской армией, в 1790-м году ушел в отставку и поселился в своем имении. Он принадлежал к старинному, известному с середины XVI века дворянскому роду, слыл человеком весьма образованным. Самостоятельно выучив французский, он в подлиннике читал творения Вольтера, Дидро и других французских просветителей, оставаясь, тем не менее, жестоким крепостником. Уже в преклонном возрасте он выбрал себе в жены крепостную украинскую девушку Татьяну и отправил ее в Москву для обучения в частном пансионе, намереваясь потом на ней жениться. Обвенчались родители Николая Костомарова в сентябре 1817 года, уже после рождения сына.
Неожиданная смерть отца 14 июля 1828 года поставила его семью в затруднительное юридическое положение. Рожденный вне брака, Николай Костомаров как крепостной отца по наследству переходил теперь его ближайшим родственникам — Ровневым, которые не прочь были отвести душу, издеваясь над барчуком. Чтобы он привыкал к своему новому положению, ему определили «место» в прихожей. Ровневские лакеи, злорадствуя, говорили ему: «Полно барствовать, Николашка, — ты поди такой же холоп, как и мы!».
Когда Ровневы предложили Татьяне Петровне за 14 тысяч десятин плодородной земли вдовью долю — 50 тыс. рублей ассигнациями и свободу мальчику, она согласилась не раздумывая. Чтобы спасти сына от крепостной неволи, она была готова на все. Николай Костомаров беззаветно любил свою мать, до конца жизни не забывая, кому он был обязан своим «вторым» рождением.
Оставшись с весьма скромными средствами, мать перевела Николая из московского пансиона, где он, едва начав учиться, за блестящие способности заслужил прозвище «enfant miraculeux», в пансион в Воронеже, поближе к дому. Обучение в нем обходилось дешевле, но уровень преподавания был весьма низким, и мальчик с трудом высиживал скучные, почти ничего ему не дававшие уроки. «За шалости» он был отчислен из этого пансиона и перешел в Воронежскую гимназию. Из всех выпускников 1833 года только Николай, жаждавший учиться, поступил в Харьковский университет на историко-филологический факультет.
Одаренного юношу интересовали самые разные области гуманитарных знаний. Он изучал древние и новые языки, глубоко интересовался античной историей, немецкой философией и новой французской литературой, учился играть на фортепиано, пробовал писать стихи. Сближение с кружком украинских романтиков Харьковского университета вскоре определило его преимущественное увлечение фольклором и казацким прошлым Украины.
Особую роль в становлении взглядов Николая Костомарова на исторический процесс сыграл профессор по кафедре греческой словесности Михаил Михайлович Лунин. Лекции его увлекали: именно он произвел в Костомарове «переворот», о котором он впоследствии писал: «…я полюбил историю более всего и с тех пор с жаром предался чтению и изучению исторических книг». В значительной мере под влиянием Лунина у юноши сформировался взгляд на историю, близкий мировоззрению культуры немецкого романтизма, но весьма далекий от воззрений, господствовавших в то время в российской историографии. Главное содержание исторического процесса он видел в саморазвитии народа и его духовно-культурных проявлениях (прежде всего в произведениях народного творчества и самобытных общественных формах). Такое романтически-народническое видение истории контрастировало с преобладавшим тогда в ученых кругах пониманием исторического процесса как политической истории отдельных государств во главе с правящими династиями.
В те годы Харьков считался ведущим центром развития новой украинской литературы. Первым великим произведением на украинском языке стала «Энеида» И. Котляревского. Его примеру последовали профессор русской истории, а с 1841 года — ректор Харьковского университета П. Гулак-Артемовский, слагавший басни и сатиры, а также Г. Квитка-Основьяненко, которого по праву называли отцом новой украинской прозы. В Харьковском университете вокруг профессора-слависта и литератора-романтика И. Срезневского сформировался кружок студентов, увлеченных собиранием образцов украинского народного песенного творчества. Они воспринимали фольклор как выражение народного духа, сами сочиняли стихи, баллады и лирические песни, обращаясь к народным образцам. Первым в этой сфере проявил себя Л. Боровиковский, собиравший и публиковавший народные песни, переводивший на украинский язык с польского и русского, оставивший сборник собственных романтических песен и баллад в стиле народных дум, где главными персонажами выступают казаки и кобзари — народные певцы-сказатели.
Костомаров в университетские годы очень много читал. Перегрузки не замедлили сказаться на его здоровье — еще студентом он испортил себе зрение. В январе 1837 года Николай Костомаров сдал экзамены по всем предметам, а 8 декабря 1837 года был утвержден в степени кандидата.
После окончания университета он попал на военную службу, был юнкером в Кинбурнском драгунском полку в Острогожске. Но военным он оказался никудышним. Прежде всего нести службу мешало плохое зрение. К тому же очень скоро Костомарову надоели «военные учения и тогдашние военные товарищи». Выход нашелся своеобразный: начав разбирать богатый архив уездного суда, в котором хранилось делопроизводство бывшего казачьего полка со времени основания города, Костомаров стал историком полка. К сожалению, это его сочинение не сохранилось, тем не менее оно сыграло большую роль в формировании его интересов как ученого: после составления описания Острогожского слободского полка Костомаров серьезно задумался о том, чтобы в аспекте истории подобных полков проследить прошлое всей Слободской Украины. Тогда же Николай Иванович пришел к убеждению, что историю нужно изучать не только по мертвым летописям, но и в народе. Для лучшего знакомства с жизнью народа Н. Костомаров, как он сам писал, предпринимал «этнографические экскурсии из Харькова по соседним селам и шинкам». При этом, проникнутый духом учения Гердера и гегелевской философии, а также под влиянием чешского славянофильства он старался определить историческую миссию, высшее предназначение славянских народов, и в первую очередь украинского. Большое влияние в те годы оказала на Н. Костомарова европейская романтическая традиция и особенно творчество Гофмана. Прослушанные весной 1838 года в Московском университете лекции литературоведа и поэта С. Шевырева укрепили в нем романтическое отношение к народности.
Уже в харьковский период жизни Н. Костомаров начал склоняться к мысли о том, что среди славянских народов именно украинскому, создавшему богатейшую фольклорно-песенную традицию и развившему демократические идеалы и институты казачества, принадлежит особая миссия в деле освобождения всех славян от имперского деспотизма и крепостнического рабства. В стихах и поэмах тех лет он воспевает княжеские и казацкие времена в Украине. Свои поэтические произведения Костомаров печатает в различных альманахах и издает в виде сборников «Украинские баллады» (1838) и «Ветка» (1840) под псевдонимом Иеремия Галка. В те же годы он под влиянием творчества В. Шекспира создает историческую драму «Савва Чалый» (1838) и трагедию «Переяславская ночь» (1841), получившие высокую оценку В. Г. Белинского.
В 1840 году Н. Костомаров сдал магистерские экзамены и приступил к подготовке диссертации, посвященной Брестской унии 1596 г. Однако работа эта, называвшаяся «О причинах и характере унии в Западной России» не была защищена из-за запрета министерства народного просвещения. Диссертация увидела свет в 1841 году как отдельная книга. Однако это обстоятельное, объективное исследование вызвало яростные протесты со стороны церковной власти, увидевшей в нем отход от официальной трактовки щекотливой и неизменно актуальной для Украины проблемы. После публичного заявления архиепископа харьковского Иннокентия Борисова о «возмутительном содержании» книги молодого ученого назначенная уже защита не состоялась. Накануне защиты в стенах университета появилось объявление о том, что защита диссертации Костомарова откладывается «по непредвиденным обстоятельствам». Спустя месяц пришел официальный отзыв, подписанный профессором Н. Г. Устряловым, с предписанием министра народного просвещения С. С. Уварова уничтожить весь тираж издания.
Вторая, подготовленная за полтора года диссертация Н. Костомарова называлась «Об историческом значении русской народной поэзии», идеологических нареканий не вызвала и была успешно защищена в 1844 г. Н. Костомаров получил звание магистра и возможность сосредоточиться на научной работе, сочетая ее с педагогической деятельностью. Темой его нового исследования стала история Богдана Хмельницкого. Же-мая оказаться ближе к местам основных сражений времен Освободительной войны, Николай Иванович отправился учительствовать на Волынь, к гимназию городка Ровно. Однако в провинциальной глуши он быстро ощутил нехватку литературы и общения с образованными людьми. Поэтому уже в 1845 г. переехал в Киев, где стал работать старшим учителем Первой гимназии, сразу же сойдясь с наиболее авторитетным и влиятельным и то время в городе ученым М. Максимовичем. По воспоминаниям ученика Костомарова, впоследствии прославленного художника Н. Ге, Николай Иванович вскоре стал самым любимым учителем у гимназистов. Его уроки были для них настоящим «духовным праздником». Весной 1846 г. ученый совет Киевского университета избрал Н. Костомарова преподавателем русской истории, а с 1 августа — адъюнкт-профессором. С осени он начал читать лекции, вызывавшие живой интерес у студентов. С этого времени Костомаров углубился в масштабную работу по изучению истории Украины, которую развернул М. Максимович. Тогда же Н. Костомаров сблизился с выдающимся киевским самобытным религиозным философом П. Авсеневым, читавшим лекции по философии и психологии в Киевской духовной академии и Киевском университете, философско-психологические труды которого отмечены особым интересом к «ночной стороне» человеческой души — сфере подсознательного, а мысль о том, что человеческая душа может общаться с миром непосредственно, без участия органов чувств и разума, предвосхищает идеи интуитивизма А. Бергсона и Н. Лосского. Внимание киевского философа привлекали и проблемы этнопсихологии, точнее, культурно-психологические особенности отдельных национально-цивилизационных типов, что было чрезвычайно близко Н. Костомарову. Опережая А. Хомякова и В. Соловьева, Авсенев утверждал, что на Западе преобладает элемент индивидуализма, а на Востоке — тотальности, тогда как российский, славянско-православный тип души гармонически синтезирует одно и другое. Такие взгляды, а также глубоко праведная жизнь, сближавшая П. Авсенева с образами Г. Сковороды или С. Гамалии, произвели неизгладимое впечатление на Н. Костомарова и его новых киевских друзей.
Яркая фигура Николая Ивановича Костомарова, человека высокообразованного, искреннего и доброжелательного, привлекала многих молодых киевлян, в частности, В. Белозерского, Н. Гулака, П. Кулиша и А. Марковича. В декабре 1845 — январе 1846 года они образовали славянофильско-украинское Кирилло-Мефодиевское братство, к которому вскоре присоединился и Тарас Шевченко, наезжавший в Киев из Петербурга с 1843 года и окончательно перебравшийся в город на Днепре весной 1845-го. Своей задачей братчики видели распространение передовых идей «славянской взаимности». Вскоре был написан устав общества, названного в честь великих просветителей — святых Кирилла и Мефодия. Устав предусматривал полную свободу вероисповедания, «отвержение иезуитского правила об освящении средств целями», изучение славянских языков и культур.
Большинство кирилло-мефодиевцев, в том числе и сам Н. Костомаров, были людьми глубоко религиозными, а народнический пафос носил у них характер почти религиозной веры. Но если Н. Костомаров, Н. Гулак и В. Белозерский были больше славянофилами, чем людьми, преданными собственно украинской идее, то П. Кулиш и Т. Шевченко образовывали патриотически-украинское крыло.
Программные документы кирилло-мефодиевцев, и прежде всего написанная Н. Костомаровым «Книга бытия украинского народа», отражают влияние документов польского освободительного движения, в частности «Книги народа польского и пилигримства польского» А. Мицкевича, изданной в Париже в 1832 г. Не меньшее влияние на историко-политическое мышление братчиков оказала и «История русов» — патриотическое украинофильское произведение, вышедшее на рубеже XVIII–XIX веков из кругов левобережного, оппозиционно настроенного по отношению к российскому самодержавию украинского дворянства и отстаивавшее традиционные права и свободы казацкой Украины.
Члены Кирилло-Мефодиевского братства свои идейно-политические идеалы и стремления изложили в нескольких программных документах-прокламациях: «К братьям украинцам» и «К братьям великорусам и полякам», в «Уставе» и упоминавшейся «Книге бытия украинского народа». Они стремились к перестройке общества на основах христианского учения о справедливости, равенстве и свободе людей путем его всестороннего и радикального реформирования.
Оформившись в идейном отношении, кирилло-мефодиевцы намеревались перейти к практической деятельности, пропагандируя свои убеждения среди населения. При этом Н. Гулак, близкий к декабристскому радикализму П. Пестеля, не исключал применения насильственных методов борьбы, а Т. Шевченко даже мечтал о народном восстании. Но до практического воплощения этих намерений дело не дошло. Студент Петров, снимавший квартиру в одном доме с Н. Гулаком, подслушивал разговоры друзей. Он завел с ними знакомство и вскоре вошел в доверие к братчикам. 3 марта 1847 года Петров написал донос попечителю Киевского учебного округа генерал-майору Траскину. Он сообщал, что «слышал у Гулака собрание людей и рассуждения о предметах, касающихся до государства, проникнутые совершенно идеей свободы…». Бумага была немедленно переправлена в Петербург начальнику III отделения его императорского величества собственной канцелярии графу Орлову. 17 марта Орлов сообщил об обществе наследнику престола Александру Николаевичу с просьбой разрешить аресты в Киеве.
Киевский гражданский губернатор И. Фундуклей, меценат и большой любитель древностей, с большим уважением относился к Н. Костомарову. За несколько недель до этих событий он дал Николаю Ивановичу для отзыва и замечаний свою рукопись книги «Обозрение Киева в отношении к древностям» (она была напечатана в 1847 году). Узнав о готовящемся аресте, Фундуклей пытался своевременно предупредить Н. Костомарова об опасности. В отправленной с посыльным записке он просил Костомарова срочно зайти к нему. Но историк, поглощенный заботами предстоявшей через несколько дней свадьбы с Алиной Крагельской, не нашел времени заехать к губернатору. В ночь на 30 марта 1847 года Н. И. Костомаров был взят под стражу и отправлен в Петербург. Теперь уже И. Фундуклей ничем не мог помочь Николаю Ивановичу. Костомаров пребывал в ужасном состоянии. Отчаявшись, он решил заморить себя голодом в дороге. Обессиленный, он едва мог встать с повозки. Квартальный-провожатый, заметив состояние своего арестанта, посоветовал ему отказаться от рокового намерения. «Вы… смерти себе не причините, я вас успею довезти, но вы себе повредите: вас начнут допрашивать, а с вами от истощения сделается бред, и вы наговорите лишнего и на себя, и на других», — уговаривал Костомарова конвоир. Логика надзирателя подействовала на Костомарова. 7 апреля его привезли в Петербург, а 15-го состоялся первый допрос.
14 июня 1847 года находившемуся в Петропавловской крепости Костомарову было разрешено свидание с невестой Алиной Крагельской. Познакомились они в женском пансионе, где Костомаров преподавал. Воспитанницы прозвали своего учителя Чучелом Морским, что не мешало им восхищаться его знаниями и талантом рассказчика. Крагельская пленила Костомарова своей живостью, непосредственностью и истинной одаренностью. Ее игрой на фортепиано восхищался даже Ференц Лист, посетивший Киев с гастролями. Арест Костомарова круто изменил их жизнь. Николай Иванович боялся после осуждения связывать с Алиной свою, как он считал, пропащую жизнь. Масла в огонь подливала и мать невесты. В итоге их брак расстроился. Крагельская вышла замуж за другого человека и прожила с ним 19 лет. Однажды зимой 1862 года она купила издание драмы Н. И. Костомарова «Кремуций Корд» и прочла понятное только ей посвящение: «Незабвенной А. Л. К. на память. 14 июня 1847 г.»…
Одновременно с Костомаровым был арестован Н. Гулак, а вскоре Т. Шевченко, П. Кулиш, В. Белозерский, А. Маркович и другие кирилло-мефодиевцы. Для проведения следствия все они были отправлены в Петербург и осуждены, но, по меркам николаевского времени, в большинстве своем (кроме Т. Шевченко, который был сослан рядовым в Оренбург, а потом — в Новопетровское укрепление, со строжайшим запретом Николая I писать и рисовать) без излишней жестокости. Граф Орлов понимал, что никакой политической работы кирилло-мефодиевцы так и не начали, ограничивая свою деятельность периодическими встречами, составлением и обсуждением документов. Интересно, что во время следствия осужденным помогали сами же гонители из жандармского корпуса, подсказывая, как правильнее вести себя на допросах.
24 июня 1848 года, отбыв годичное заключение в Петропавловской крепости, Н. Костомаров был сослан в Саратов. Год тюрьмы не прошел для Николая Ивановича даром. За несколько месяцев заключения он выучил греческий и испанский языки, и теперь легко мог читать Гомера и Кальдерона в подлиннике.
В Саратове Костомарова определили на должность переводчика при губернском правлении с жалованьем 350 рублей в год. Поскольку переводить было нечего, губернатор поручил политическому ссыльному заведовать секретным отделом, в котором велись дела «раскольников».
Как человек весьма впечатлительный, и к тому же слабого здоровья, Николай Иванович тяжело переносил постигший его удар судьбы, особенно несостоявшийся брак. Но мировоззрение его почти не изменялись. В Саратове он снова включился в научную работу и завершил монографию о Богдане Хмельницком. Тогда же он начал писать о быте в Московском государстве XVI–XVII веков. Для этой работы он, по своему обыкновению, не ограничивался уже имевшейся литературой, а отправлялся в этнографические поездки, собирая старинные песни и предания и одновременно знакомясь с жизнью раскольников и других сектантов.
В саратовской ссылке Костомаров познакомился с Н. Чернышевским. Николай Гаврилович очень высоко оценил изданную в «Отечественных записках» монографию «Богдан Хмельницкий», написав в «Современнике» о беспристрастии сочинителя и широте его взглядов. В Саратове в «Губернских ведомостях» за 1853 г. был опубликован первый вариант будущего обширного исследования Костомарова «Бунт Стеньки Разина». Эта монография позже стала известна К. Марксу: он настолько заинтересовался ею, что даже составил ее подробный конспект.
В 1856 году «высочайший манифест» нового царя Александра II освободил Костомарова от полицейского надзора. В 1857-м Николай Иванович отправился за границу. Он побывал в Швеции, Германии, Швейцарии, во Франции и в Италии. В Праге он встретился с «патриархом чешского славянства» В. Ганкой, который уделил Костомарову много внимания, а на прощание в знак глубокого расположения подарил ему все свои произведения.
В 1858 году Н. И. Костомаров возвратился в Петербург и продолжил свои научные изыскания. Он почти ежедневно ходил в библиотеку, изучал рукописи, пополняя новыми данными очерки быта и нравов русского народа. Узнав, что в Петербург вернулся Тарас Шевченко, Костомаров решил навестить товарища. Очень трогательно описана сцена их встречи в «Автобиографии» Костомарова: «Мастерская Шевченко находилась рядом с академической церковью, была просторная светлая комната, выходившая окнами в сад. „Здравствуй, Тарас“, — сказал я ему, увидевши его за работой в белой блузе, с карандашом в руках. Шевченко выпучил на меня глаза и не мог узнать меня. Напрасно я, все еще не называя себя по имени, припомнил ему обстоятельство, которое… должно было навести его на догадку о том, кто перед ним. „Вот же говорил ты, что свидимся и будем еще жить в Петербурге — так и сталось!“ Это были слова его, произнесенные в III отделении в то время, как после очередных ставок… мы возвращались в свои камеры. Но Шевченко и после того не мог догадаться, раздумывая и разводя пальцами… Должно быть, я значительно изменился за одиннадцать лет разлуки с ним. Я наконец назвал себя. Шевченко сильно взволновался, заплакал и принялся обнимать меня и целовать».
Весной 1859 года Костомаров принял приглашение занять кафедру русской истории Петербургского университета. В ноябре он приступил к чтению лекций. Вступительная лекция в университете запомнилась ему больше всего: «Стечение публики было большое; несколько государственных лиц посетили мою лекцию. По окончании чтения последовали громкие рукоплескания, а потом толпа молодых людей подхватила меня на руки и вынесла из университетского здания к экипажу». Кто-то из современников точно заметил: «Лекции Костомарова влекли на площадь!». Влияние Костомарова на петербургскую интеллигенцию было огромным. На каждой лекции — столпотворение; у себя дома по вторникам он собирал цвет русской культуры. У него бывали Н. А. Добролюбов, А. Н. Пыпин, Н. Н. Ге, Н. А. Некрасов, Н. Г. Чернышевский и многие другие.
За годы заключения и саратовской ссылки взгляды Н. Костомарова на историю существенно изменились. Он уже был далек от мистического преклонения перед народом, однако по-прежнему, в отличие от большинства российских профессоров, не считал сутью исторического процесса государственную жизнь. Он все более критически смотрел на основные личности и события как русской, так и украинской истории, что шло вразрез с общественными пристрастиями тех лет. Костомаров напряженно работал, разбирал и анализировал архивные материалы, много публиковался, в том числе в самых популярных тогда журналах «Современник», «Вестник Европы» и «Русское слово».
В северной столице он встретился с вернувшимися из ссылки старыми киевскими друзьями П. Кулишом, В. Белозерским и Т. Шевченко. Вместе они создали и возглавили петербургскую украинскую «Громаду», в идейном спектре которой Н. Костомаров занял принципиальные либеральные взгляды, не разделяя народнического радикализма Т. Шевченко и некоторых других членов этой культурно-просветительской и полностью легальной организации. Не соглашался Н. Костомаров и с революционными идеями Н. Чернышевского. В 1861–1862 годах петербургские «громадовцы», поддерживая тесные связи с аналогичными кружками в Киеве и других городах Украины, издавали журнал «Основа». В нем были напечатаны теоретические работы Н. Костомарова «Мысли о федеративном начале в Древней Руси», «Две русские народности» и «Черты народной южнорусской истории», в которых разрабатывалась концепция различия исторического пути и этнокультурного типа украинцев и русских, подчеркивалась роль казацких демократических традиций в украинской истории, которые, как и русское самодержавие, Костомаров уже не идеализировал.
В эти годы Николай Иванович поддерживал связи со многими либеральными и демократическими деятелями, переписывался с лидером российской политической эмиграции А. Герценом и регулярно печатался в его «Колоколе», издававшемся в Лондоне. На его страницах без цензурных стеснений, на фоне острейшего польско-российского противостояния начала 1860-х годов Костомаров смог опубликовать острые историко-публицистические статьи «Правда москвичам о Руси» и «Правда полякам о Руси».
В обстановке поляризации общества, последовавшей за крестьянской реформой 1861 года, Н. Костомаров не желал примыкать ни к революционному, ни к консервативному лагерям, оставаясь при собственных либеральных убеждениях. Этим он восстановил против себя оба лагеря. После вызванного студенческими волнениями 1861 года закрытия Петербургского университета несколько его профессоров, в том числе и Н. Костомаров, организовали в здании городской думы систематическое чтение лекций. Однако на проявивших непослушание властям преподавателей посыпались притеснения, а затем и запрет на такого рода несанкционированные выступления.
В знак протеста Н. Костомаров в 1862 г. подал в отставку, чем вызвал гнев начальства. Больше он к преподавательской работе не возвращался. В 1863 г. Н. Костомаров получил приглашение занять кафедру в Киевском университете, в следующем аналогичный вызов пришел из Харькова, а в 1869 году его вновь пригласили в университет св. Владимира. Однако министерство народного просвещения не позволило Костомарову возобновить чтение своих курсов.
Костомаров полностью сосредоточился на исследовательской работе. С 1863 г. он принимает деятельное участие в периодическом издании томов (всего их вышло 15) собрания документов по истории Украины и Белоруссии XIV–XVII веков под общим названием «Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией». Основными трудами его жизни стали «Богдан Хмельницкий» (первое издание вышло в 1857 году, третье, уже в 3 томах, — в 1876-м), «Руина» (1879–1880), посвященная трагическим событиям, последовавшим после смерти вождя Освободительной войны, «Мазепа» и «Мазепинцы» (1882–1884), а также фундаментальный труд «Русская история в жизнеописаниях ее важнейших деятелей» (1874–1876), где представлены критические биографии основных героев древнерусской, украинской и российской истории. Собственно истории России, кроме упоминавшейся работы о восстании Степана Разина, посвящены «Севернорусское народоправство» (1863) и «Смутное время московского государства» (1866). Особый интерес представляет его исследование «Последние годы Речи Посполитой». Эти и другие многочисленные работы, как и мужественная гражданская позиция, обеспечили Н. Костомарову уважение и признание общественности, почетное место в украинской и русской культуре.
В 1873 году разлученные судьбой много лет назад Николай Иванович и Алина Крагельская встретились вновь. Он — так и не женившийся одинокий «старик», она — вдова и мать троих детей. 9 мая 1875 года они обвенчались и десять лет, до самой смерти Костомарова, прожили вместе.
О последних годах жизни Костомарова сохранилось много воспоминаний современников. Один из близких друзей историка, В. Беренштам, всякий раз возвращаясь от Костомаровых, произносил одну и ту же фразу: «Плоть немощна, дух силен». В 1872 году от напряженной работы у Николая Ивановича начали сильно болеть глаза. Вспоминая те дни, он говорил, что пропадает от бездействия. Именно тогда у него родилась мысль написать «Русскую историю…» для популярного чтения. Точнее, не написать, а продиктовать. Так возникла «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» — продиктованная помощникам.
Роковым образом повлияли на здоровье Костомарова два события. Осенью 1881 года, переходя улицу на Васильевском острове, он был сбит ломовым извозчиком. Последствия травмы ощущались очень долго. А 25 января Костомарова, погруженного в размышления, опять сбил экипаж — на этот раз прямо под аркой Генерального штаба.
6 апреля 1885 года, в день памяти святых Кирилла и Мефодия, здоровье ученого резко ухудшилось. Врач давал ему несколько часов. Так и случилось: ранним утром 7 апреля он умер в своей квартире на Васильевском острове, куда много лет подряд приходила вся просвещенная общественность Петербурга.
Похоронили Николая Ивановича 11 апреля 1885 года на Волковом кладбище. Среди тех, кто пришел проводить его в последний путь, было очень много студентов.
Роль Н. Костомарова в развитии украинской и русской историографии огромна. Он был первым ученым Восточной Европы, радикально изменившим подход к работе историка, поставив во главу угла не описание событий и личностей, а историю народа в его социокультурной целостности и единстве разнообразнейших сфер жизни.
«Истинная любовь историка к своему Отечеству может проявляться только в строгом уважении к правде», — повторял Николай Иванович. Этому принципу он следовал всю свою жизнь.
«Он был сыном мужика — и стал властелином в царстве духа. Он был крепостным — и стал великаном в царстве человеческой культуры. Он был самоучкой — и указал новые миры и свободные пути профессорам и книжным ученым. Десять лет он страдал под тяжестью российской солдатской муштры, а для свободы России сделал больше, чем десять победоносных армий…», — писал Иван Франко. Родился Тарас Григорьевич Шевченко в селе Моринцы Звенигородского уезда Киевской губернии (сейчас Черкасщина). За полстолетия до того, в 1768 году, окрестные города и села стали центром повстанческого крестьянского движения, воспетого позднее Шевченко в героической поэме «Гайдамаки».
Родители поэта — Григорий Иванович и Екатерина Акимовна — были крепостными, и в два года Тараса записали еще одним из 17 тысяч крепостных помещика В. В. Энгельгардта. Тарас родился в доме отца своей матери — закрепощенного казака Акима Бойко. Детство его проходило в соседнем селе Кириловке, и мальчик не раз навещал деда Акима, слушая рассказы о доблестных казацких временах.
Другой дед Тараса — Иван Андреевич Шевченко, свидетель (а может, и участник) гайдаматчины, от которого будущий поэт услышал немало интересных волнующих воспоминаний, возбудивших в его сердце романтическую любовь к легендарным героям Колиивщины. Отец поэта был человеком грамотным, читал каждое воскресенье своей семье «Жития святых». Осенью 1822-го он отдал Тараса учиться к дьячку П. Рубану. В 1824 году мальчику посчастливилось побывать с отцовской чумацкой валкой в Звенигородке, Умани, Елисаветграде и других городах, а с сестрой Екатериной — на богомолье в знаменитом Мотронинском монастыре, где гайдамаки когда-то «ножи освятили», и в Чигирине.
История семьи Шевченко — трагическая и типичная для закрепощенного украинского села — запечатлелась в строках произведений поэта: мать — «еще младой её в могилу нужда с работой положили»; отец «не вытерпел судьбы жестокой, погиб на барщине»; братья «на барщину ходили, пока им лбы не оголили»; сестры «в наймах выросли чужие»; а сам он пошел батрачить «к пьяному дьячку в науку»…
Со смертью матери в 1823 и отца в 1825 годах Шевченко долгое время скитается по чужим людям, ища возможность учиться грамоте и рисованию.
С четырнадцати лет, когда пришло время отрабатывать барщину, Тараса забирают казачком к молодому господину Павлу Энгельгардту в село Вильшану.
«Мой помещик, — писал поэт в автобиографии, — ставил мне в обязанность только молчание и недвижимость в углу прихожей, пока не прозвучит его голос, приказывая подать трубку, которая стоит здесь же рядом с ним, или — налить у него перед носом стакан воды».
«При присущей мне смелости характера, — рассказывает Шевченко дальше, — я нарушил господский приказ, напевая чуть слышным голосом гайдамацкие печальные песни и срисовывая крадучись картины суздальской школы, которые украшали господские покои…». Когда осенью 1829 года Энгельгардты отправились в Вильно, возле фамилии Шевченко значилось, что он способен к рисованию. Жена Энгельгардта Софья, пользуясь пребыванием в Вильно известного в Европе портретиста Франческо Лампи, решила послать Шевченко к нему на лекции. Выезжая в Вену, Лампи передает своего талантливого ученика известному профессору рисунка Вильненского университета Яну Рустему. Получив возможность с первых шагов учиться у выдающихся мастеров, Шевченко-художник достиг высочайшего уровня именно в жанре портрета и технике рисунка.
Жизнь Тараса Шевченко в университетском Вильно, полном студенческой молодежи, охваченной в преддверии польского восстания национально-освободительными идеями, оставила неизгладимый след в сознании будущего поэта. Познакомившись здесь с молоденькой швеей Ядвигой (Дзюней) Гусиковской, бедной, но свободной, он едва ли не впервые «пришел к мысли: почему и нам, несчастным крепостным, не быть такими же людьми, как и другие свободные слои». Вместе они зачитывались произведениями Мицкевича, польской освободительной литературой, работами польского историка и публициста Иоахима Лелевеля. Лозунг польских повстанцев «За нашу и вашу свободу!» Шевченко со временем широко применял к украинской действительности. Во время ссылки судьба сведет Шевченко со многими сосланными поляками, которые станут его искренними друзьями. В начале 1831 года Энгельгардты переехали в Петербург. События первого года жизни Шевченко в столице (с марта 1831 по 1832) почти неизвестны. Но уже в 1832 году Энгельгардт на четыре года отдает своего «домашнего маляра» в мастерскую «живописных дел цехового мастера» Василия Ширяева, который был одним из известных декоративных живописцев и выполнял внутренние росписи в частных и общественных зданиях. В числе других учеников Ширяева Шевченко в 1836 году принимал участие в росписи Большого, Александринского и Михайловского театров в Петербурге. Хотя вспоминал Шевченко о Ширяеве как о «деспоте», тот, сам недавний крепостной-вольноотпущенник, разрешил Тарасу пользоваться своей солидной библиотекой. Юноша понемногу привыкал к совсем другому образу жизни: знакомился с тогдашними образцами русской и мировой литературы, с выдающимися произведениями живописи, впервые получил возможность бывать в театрах. В доме Ширяева собирались на небольшие литературные вечеринки его свояки и друзья — ученики Академии художеств. Здесь Тарас впервые услышал стихи В. Жуковского, К. Рылеева, А. Пушкина, которые читал художник-портретист Иван Зайцев, сын крепостного украинца.
И, наверное, наибольшим подарком судьбы стала для Шевченко встреча в Летнем саду в июле 1835 году с учеником Академии художеств Иваном Сошенко. Тарас ночами «бегал в Летний сад рисовать со статуй». Почувствовав в юном земляке незаурядный талант, Сошенко, бывший старше на семь лет, не просто стал наставником Тараса, но и спустя некоторое время ввел его в «малороссийский кружок» столицы, состоявший из людей талантливых и достаточно влиятельных, — в особенности в научной и художественной сферах. Душой этого кружка был писатель Евгений Гребёнка. На литературных вечерах у Гребёнки Тарас познакомился с историком искусств Василием Григоровичем — секретарем Общества поощрения художников в Петербурге и конференц-секретарем Императорской академии художеств. Это знакомство стало решающим в дальнейшей жизни Шевченко. 4 октября 1835 года комитет Общества в составе В. Григоровича, вице-президента Академии художеств, профессора скульптуры графа Ф. Толстого и известного музыкального деятеля и виолончелиста графа М. Виельгорского, «рассмотрев рисунки постороннего ученика Шевченко, признал, что они заслуживают на похвалу, и положил иметь его во внимании на будущее время». Несмотря на то, что он был крепостным, Шевченко получил разрешение посещать художественные классы Общества. Кроме обязательных здесь сюжетов из истории Древней Греции и Рима, Тарас выбирает два сюжета из истории Украины: смерть князя Олега Древлянского и смерть Богдана Хмельницкого. Осенью 1836 года из Италии возвращается знаменитый Карл Брюллов. И. Сошенко вскоре показывает профессору школьные рисунки Шевченко и его поэму «Причинная». Пораженный Брюллов разрешает уже в 1837 году крепостному посещать свою мастерскую, а чуть позже — даже жить в ней. А 21 февраля того же года Общество поощрения художников впервые назначает помощь «молодому художнику Шевченко».
В 1857 году он будет вспоминать: «Быстрый переход грубого мужика-маляра в великолепную мастерскую величайшего живописца нашего века. Самому ничуть не верится, а действительно так было. Я с грязного чердака, я, грязный замарашка, на крыльях перелетел в волшебные залы Академии художеств».
Разговор об освобождении Тараса Шевченко из крепостного рабства впервые возникает на одном из литературных вечеров у Брюллова в марте 1837 года. А 22 апреля 1838 года Павел Энгельгардт подписывает 24-летнему Шевченко отпускную, в которой и слова нет о том, что своего крепостного он на самом деле продает Карлу Брюллову, Василию Жуковскому и Матвею Виельгорскому за непомерную цену — 2500 рублей. Портрет В. Жуковского, написанный для выкупа К. Брюлловым, был куплен на лотерее царской семьей. Вырвавшись на волю, Шевченко с огромной жаждой впитывает драгоценное наследие мировой культуры, скоро достигая уровня образованности передовых представителей тогдашней интеллигенции, в кругу которой он в скором времени завоевывает искреннюю симпатию и любовь.
Став пенсионером (стипендиатом) Общества поощрения художников, «одним из любимейших учеников-товарищей Брюллова», Шевченко начинает регулярно посещать классы Академии, где проходит систематический курс живописного искусства. Тарас начал учиться уже взрослым человеком. И то, что обычно ускользает от внимания даже талантливых гимназистов, либо без осмысления воспринимается большинством студенчества, для него стало основой стремительного интеллектуального роста. Богатейшая библиотека Брюллова была для него неисчерпаемой сокровищницей знаний. Он знакомится с произведениями выдающихся западноевропейских и русских писателей, перечитывает историю Греции, с особым интересом изучает историю Украины. Часто отвлекаясь от своих непосредственных занятий живописью, он слушает общие курсы разных наук — зоологии, физики, физиологии, изучает французский язык, посещает театры и концерты. Огромное влияние на Тараса имел еще один ученик Брюллова — ближайший товарищ Шевченко — Василий Штернберг, с которым они длительное время жили и работали вместе.
В начале 40-х Е. Гребёнка и К. Брюллов вводят Шевченко, только что освобожденного из рабства, в салоны столичной интеллигенции. Он принимает участие в литературно-художественных вечерах, становится не просто желанным гостем, а действенным их участником, который, в добавок, имеет красивый баритон и задушевно поет украинские песни и романсы. Среди новых знакомых, искренне заботящихся о его судьбе, — художники, музыканты, артисты, журналисты, литераторы, ученые, военные, чиновники, многие из них принадлежат к титулованной аристократии. Может, еще и потому выход из печати 18 апреля 1840 года небольшой книжечки стихов «„Кобзарь“ Тараса Шевченко» встретил сенсационный отклик. Все самые влиятельные столичные газеты и журналы печатают одобрительные рецензии, несмотря на то, что книга написана «несуществующим малороссийским языком». Шевченко называют первым настоящим поэтом после смерти Пушкина (А. Сеньковский, «Библиотека для чтения»), а «Кобзарь» — «единственным достойным внимания литературным явлением» (П. Плетнёв, «Современник»).
«Крёстным отцом» «Кобзаря» был Евгений Гребёнка, который всего за один день провел книгу через цензуру и уговорил П. Мартоса профинансировать издание. Из восьми стихотворений и поэм, опубликованных в «Кобзаре» 1840 года, одна — «Перебендя» — посвящена автором Е. Гребёнке. В изданном Е. Гребёнкой в 1841 году альманахе «Ластшка» («Ласточка») увидели мир «Причинная», «На вечную память Котляревскому» и другие произведения Шевченко. Если учесть, что первые свои стихотворные попытки Тарас датирует 1836–1837 годами, в 1839-ом пишет свой первый литературный манифест — «На вечную память Котляревскому» и решает печатать сборник под названием «Кобзарь», а в конце 1841 года увидела свет его большая героическая поэма «Гайдамаки» — одно из высочайших достижений всей украинской литературы, то в этом, наверное, и кроется ответ на сакраментальный вопрос: «Кто же был Шевченко — поэт или художник?».
Невзирая на все личные успехи и достижения, Тарас не мог забыть тяжелого положения близких. Он будто живёт в двух измерениях: уже заметный в столице художник и поэт, которого модно принимать в салонах, и вместе с тем — посол своего истязаемого, униженного, брошенного во тьму народа, единственным голосом, защитником, будителем которого он чувствует себя все более осознанно. Пенсионер Общества поощрения художников, ученик лучшего по тем временам в Российской империи художника и профессора Карла Брюллова не просто пишет и отваживается издавать стихи, к законченной уже поэме «Гайдамаки» дописывает он «по слову предисловие», ставшее манифестом новой украинской литературы: «…Сердце болит, а рассказывать надо…». В дневнике от 1 июля 1857 года Тарас Григорьевич писал, вспоминая события 1839-го: «Странное, однако, это всемогущее призвание. Я хорошо знал, что живопись — моя профессия, мой насущный хлеб. Но вместо того, чтобы изучать её глубокие таинства, да ещё под руководством такого учителя, каков был бессмертный Брюллов, я сочинял стихи, за которые мне никто ни гроша не заплатил, которые, наконец, лишили меня свободы…».
На протяжении почти двух лет (1841–1842) шла продолжительная внутренняя борьба художника с поэтом. Шевченко постоянно болеет, забросив учебу в Академии, теряет стипендию. Хотя и отмеченному тремя серебряными медалями Общества, ему — бывшему крепостному, не предоставляют традиционной заграничной командировки для ознакомления с выдающимися памятниками мирового искусства.
Путешествие в Европу так и останется для него неосуществленной мечтой. Это было какое-то заклятие — каждый раз, едва Тарас намеревался выехать заграницу, хоть бедствия, хоть злая чужая воля — донос или арест — останавливали его. Родная земля не отпускала, будто опасаясь, что там, в чужих краях, он забудет свою миссию…
В середине мая 1843 года, получив отпуск в Академии художеств, Шевченко приезжает в Украину.
Провожатым его на Черниговщине становится владелец Качановки, друг Н. Гоголя, М. Глинки и М. Максимовича — Василий Тарновский. По Полтавщине сопровождает Тараса Е. Гребёнка. Видим поэта на балах генеральши Т. Волховской, которые в те времена были местом ежегодных встреч украинской интеллигенции, на контрактовых ярмарках в Клеве, на Ильинской в Ромнах… Везде его встречают с энтузиазмом, цитируют стихи. Завязываются знакомства с писателями, художниками, учеными — патриотами, которые сыграют важную роль в его дальнейшей жизни. В Киеве Шевченко посещает первого ректора университета М. Максимовича, знакомится с П. Кулишом.
Один из новых друзей — декабрист Алексей Капнист — привозит Шевченко в Яготин и знакомит с семьей князя Николая Репнина-Волконского, старшего брата декабриста Сергея Волконского. Потомок Рюриковичей, бывший военный генерал-губернатор Малороссии, покровитель украинского дела в империи, принимает Тараса как сына. Княжна Варвара Репнина, которая искренне влюбилась в Шевченко, становится его другом на всю жизнь, а главное — ангелом-хранителем во время Тарасовой ссылки. Поэт посвящает ей поэму «Тризна» и дарит свой автопортрет. У Репниных знакомится Тарас и с сестрами Александрой (поэтессой) и Глафирой (художницей) Псёл, товарищеские отношения и переписка с которыми продолжатся до конца его жизни. Тогда же встречает он и единственную истинную любовь своей жизни — Анну Закревскую. Шевченко пишет в 1843 году маслом ее портрет, посвящает ей поэму «Слепая» и несколько более поздних лирических стихотворений…
Вместе с тем Шевченко, пятнадцать лет не бывавший в родном селе Кириловке, был тяжело подавлен, увидев в крепостном ярме своих братьев и сестер. С того времени Тарас при малейшей возможности помогает им финансово, мечтает освободить их из крепостной зависимости.
Посещает Тарас Григорьевич и овеянные легендами исторические места: Хортицу, Субботов, Чигирин, Батурин, Межигорский Спас (монастырь под Киевом) и Холодный Яр с Мотронинским Троицким монастырем, где был однажды в детстве с сестрой Екатериной. В феврале 1844 года Шевченко возвращается в Петербург. Увиденное и пережитое в Украине воплощается в новые стихи и поэмы… В 1844 году в Петербурге выходят из печати «Чигиринский Кобзарь», «Гайдамаки», «Гамалия», «Тризна». В июле того же года он заканчивает поэму «Сон», в которой не только рисует правдивые, трогательные картины жизни закрепощенного крестьянства Украины, но и создает глубоко сатирический образ царской иерархии, разоблачая весь угнетающий порядок самодержавия. За шестнадцать лет до отмены крепостничества внук казака и гайдамаки, выкупленный из неволи цветом имперской интеллектуальной элиты — друзьями и единомышленниками декабристов — Шевченко открыто призывает в поэме «Сон» к свержению самодержавия. Яркое глумливое изображение царской семьи вызвало страшное негодование. С либеральным отношением к Шевченко было покончено навсегда. Неблагодарный крепостной, который, к тому же, начинает интересоваться политическими делами, навеки становится личным врагом царской семьи.
Путешествие по Украине имело и другое творческое измерение. Вернувшись в Петербург, Шевченко задумывает периодическое художественное издание, которое выходило бы сериями с объяснительными текстами выдающихся специалистов — по 12 эстампов в год. Издание должно было рассказывать об историческом прошлом, быте, обычаях и природе Украины «от Гедимина (XIV век)… до уничтожения гетманщины». В феврале 1844 года он издаёт первый и, к сожалению, последний альбом «Живописной Украины», в котором было шесть произведений.
В марте 1845 года Шевченко, закончив курс петербургской Академии художеств, был удостоен Советом Академии звания «неклассного художника». Так и не дождавшись заграничной командировки, 25 марта Тарас по собственной просьбе получает командировку в Украину «для художественных занятий».
Приехав в Киев в распоряжение Временной комиссии для разбора древних актов (Археографической комиссии), Шевченко предпринимает ряд путешествий по Украине: на Звенигородщину, Полтавщину, Волынь (в частности, в Берестечко, Острог, Луцк, Кременец, Почаевскую лавру) и в Каменец-Подольский, где чуть более десяти лет тому назад томился в заключении народный герой Устим Кармалюк. Несколько раз поэт возвращается в Чигирин. Посетив в Сокиринцах семью Галаганов, слушает игру крепостного оркестра и выдающегося скрипача — крепостного Артёма, ставшего позднее прообразом героя повести «Музыкант».
На октябрь — декабрь 1845 года приходится самый интенсивный творческий период жизни Шевченко. Из-под его пера появляются «Еретик» и «Кавказ», «Послание и мертвым, и живым, и нерождённым…», «Холодный Яр», «Псалмы Давида», «Проходят дни…», «Три лета», где прозвучал открытый призыв поэта к борьбе против физического, морального и национального порабощения.
В конце октября Тарас Григорьевич, заболев, попадает под опеку своего давнего приятеля-врача и преподавателя медицины в Переяславской семинарии Андрея Козачковского. Здесь, выздоравливая, Шевченко составляет большой альбом своих произведений, которому дает название «Три лета» (1843–1845), куда включает 23 поэтические тексты на украинские общественно-политические темы. Самое раннее из них — «Разрытая могила» (9 октября 1843), самое позднее — «Завещание» (25 декабря 1845). Открывает альбом рисунок пророка, на обратной стороне которого автопортрет (собственно, автошарж Шевченко) и дальше — эпиграф из пятой главы Плача пророка Иеремии: после продолжительных раздумий поэт окончательно избирает слово, осознав полностью свою миссию: будить народ и вдохновлять его на борьбу за освобождение от рабства.
Новые произведения Тараса расходились в списках через друзей и единомышленников, с которыми он встречался в Украине. Слава и популярность поэта распространялась в народе с молниеносной скоростью. Шевченко стал реальной угрозой для царизма. Периодически из своих путешествий по делам Археографической комиссии Тарас Григорьевич приезжал в Киев. 27 ноября 1846 года он подает заявление на имя попечителя Киевского учебного округа о зачислении на должность учителя рисования в Киевском университете, на которой его утвердили 21 февраля 1847 года. На киевских литературных вечерах поэт встречается с членами тайной политической организации, основанной Н. Гулаком, Н. Костомаровым и В. Белозерским, — Кирилло-Мефодиевского братства, к которому примыкает в апреле 1846 года. В программных документах братство в известной степени продолжало развивать идеи декабристов. Оппозиционное расположение духа братчиков относительно крепостническо-самодержавного порядка не могло не привлечь внимания Шевченко.
Однако непримиримая воинственность, революционный настрой Шевченко, которые никак не укладывались в программу и «главные правила» братства, заставили его членов, как свидетельствует Кулиш, «держать Шевченко поодаль от братства», обуздывать его «неукротимое бурлачество». Они испугались шевченковских призывов к действенности, в особенности же — возможного его лидерства, к которому он, очевидно, даже не стремился. В марте 1847 года студент Петров подал донос о существовании в Киеве тайного общества, на заседаниях которого читались «явно противозаконные» стихи Шевченко, где призывались «малороссияне к восстанию» и обнаруживалась «ненависть к царской фамилии». В Петербурге был арестован Н. Гулак, в Варшаве — П. Кулиш, в Киеве — Н. Костомаров, Ю. Андрузкий… Н. Савич, через которого незадолго до ареста Тарас передал Адаму Мицкевичу поэму «Кавказ», успел своевременно выехать в Париж.
В бумагах братчиков были найдены рукописные списки Шевченковых поэзии — «Сон», «Кавказ», «Подземелье» («Великий льох») и др. Все они, как и ранее изданные «Кобзарь», «Гайдамаки», были тщательно изучены чиновниками тайной канцелярии и стали основным аргументом обвинения. Следствие длилось до 30 мая 1847 года: братчиков приговорили к заключению и ссылкам в отдаленные губернии.
Тайным распоряжением из Петербурга было приказано задержать Шевченко, бывшего тогда в Седневе и спешившего в Киев на свадьбу Н. Костомарова, и со всеми бумагами немедленно доставить в столицу. 5 апреля на переправе через Днепр он был арестован и отправлен под конвоем в Петербург. При обыске, кроме прочего, у него нашли рукописный альбом «Три лета»…
В докладе Николаю I шеф жандармов А. Орлов подчеркивал, что «не так важны» замыслы братчиков, как «возмутительны произведения Шевченко», называя поэта «одним из важнейших преступников». «…Все дело доказывает, — писал он, — что Шевченко не принадлежал к украино-славянскому обществу, а действовал в отдельности».
«Художника Шевченко, — было сказано в приговоре, — за сочинение возмутительных и в высшей степени дерзких стихотворений, как одаренного крепким телосложением, определить рядовым в Оренбургский отдельный корпус с правом выслуги, поручив начальству иметь строжайшее наблюдение, дабы от него ни под каким видом не могло выходить возмутительных и пасквильных сочинений».
К этому Николай I дописал собственноручно: «Под строжайший надзор с запрещением писать и рисовать».
Едва успевая менять лошадей на почтовых станциях, преодолевая по триста вёрст в сутки, жандармы повезли поэта из Петербурга в Оренбург, а дальше — свыше двухсот верст — погнали пешком в Орскую крепость.
В Орске под угрозой физического наказания «рядовой 3-й роты 5-го батальона» Шевченко должен был долгими часами проходить муштру на плацу, выполнять прочие распоряжения деспотичного командира батальона Д. Мешкова.
Под суровым надзором, с риском для жизни, нарушая «высочайший указ», он пишет свои «захалявные книжечки», рисует автопортрет, делает некоторые зарисовки… В казарме Шевченко знакомится и сближается с польскими политическими ссыльными. Возобновив переписку с друзьями, просит прислать ему литературу, ибо, как он писал, «одно спасение от одеревенения — книги». Арест и ссылка Шевченко вызвали среди его друзей и приверженцев, в том числе из влиятельных аристократических кругов, целую волну попыток облегчить его судьбу. Среди тех, кто пишет ему в ссылку, присылает книги, деньги: певец С. Гулак-Артемовский, актер Михаил Щепкин, Варвара Репнина, которой лично А. Орлов запрещает состоять в переписке с поэтом, и др. В начале 1848 года подаётся ходатайство об облегчении приговора — снятии запрета рисовать. По совету друзей Тараса, русский мореплаватель и географ Алексей Бутаков подаёт ходатайство о включении художника Шевченко в состав Аральской описательной экспедиции. В июне 1848 года экспедиция свыше 700 верст пробирается пешком сквозь бескрайние степи к форту Раим, оттуда 25 июля отправляется в Аральское море и после двухмесячного плавания остаётся зимовать на острове Кос-Арал (теперь полуостров).
В экспедиции Бутакова Шевченко делает огромное количество рисунков. Появляются первые известные изображения Приаралья: «Раим», «Над Аралом», «Кос-Арал».
На экспедиционной шхуне «Константин» контр-адмирал А. Бутаков живёт в одной каюте со «ссыльным нижним чином» Т. Шевченко, а по окончании экспедиции подает просьбу об оставлении поэта в Оренбурге для окончательной обработки материалов.
Экспедиция возвратилась в Оренбург 6 ноября 1849 года. За сравнительно короткое время пребывания в этом городе Тарас Григорьевич написал немало новых стихотворений, сблизился с местными политическими ссыльными, в частности с поляком Б. Залесским. А 27 апреля 1850 года по доносу офицера Н. Исаева его подвергают обыску, находят революционные стихи, альбомы с рисунками, переписку, гражданскую одежду. «Новым» делом Шевченко заинтересовался лично военный министр К. Нессельроде, немедленно доложивший обо всём Николаю I.
Шевченко снова арестован и свыше полугода — до октября 1850-го — находится в оренбургской, орской, уральской тюрьмах, после чего под конвоем его доставляют на Каспий — на полуостров Мангышлак в Новопетровскую крепость, где он содержится в каторжных условиях. В связи с этим на Бутакова будет наложено взыскание за нарушение запрета Шевченко рисовать.
Но и здесь судьба подарила поэту некоторое душевное утешение. В 1851 году он принимает участие в Каратауской экспедиции, которая ищет на Мангышлаке каменный уголь. Шевченко сделал немало рисунков своеобразной природы полуострова. В который раз нарушая царский «запрет», он продолжает писать. Создаёт, в том числе, цикл повестей на русском языке («Художник», «Княгиня», «Музыкант», «Несчастный», «Капитанша», «Прогулка с удовольствием и не без морали»), описывая реалистические картины самодержавного крепостнического строя.
В Новопетровской крепости Тарас Григорьевич работает и над поэмой «Солдатский колодец»; здесь же он задумывает и создаёт серию рисунков «Притча о блудном сыне»; поскольку в царском запрете не было указано «без права лепить», пробует себя в новом жанре — скульптуре…
Манифест Александра II, который давал амнистию политическим ссыльным, не коснулся Шевченко — из списка «политических преступников», которые подлежали амнистии, имя Шевченко было вычеркнуто самим государем.
Второй манифест «по случаю коронации» также обошел Шевченко. Только в середине 1857 года после длительных ходатайств его, в конце концов, освобождают из солдатчины.
2 августа 1857 года вечером поэт отправился на лодке из Новопетровского в Астрахань, а оттуда выехал 22 августа на пароходе «Князь Пожарский» до Нижнего Новгорода. В одну из тихих лунных ночей Шевченко услышал чарующие звуки скрипки. Это играл крепостной-вольноотпущенный А. Панов. В дневнике Тараса сохранились нотные строки, записанные рукой музыканта, и щемящий отзыв самого Шевченко о встрече с «крепостным Паганини».
Шевченко начал свои записи в последние дни ссылки. Этот дневник — одно из лучших в мировой литературе мемуарно-публицистических произведений. Поэт пристально следил за развитием общественных идей, науки, техники. Его увлекали идеи французской революции, крестьянские бунты на Поволжье; не меньше, чем шедевры литературы, живописи и музыки, поражали новости техники, во всём этом он видел триумф человеческого разума, будущую победу над рабством и неволей. Увлечённость и раздумья Кобзаря нашли отражение и в его обширной переписке.
Утром 20 сентября Шевченко прибыл в Нижний Новгород, где его уже ждали жандармы: нижегородская полиция отобрала у поэта паспорт, собираясь отправить его по этапу назад в Оренбург.
Но, поскольку приезда Кобзаря в Нижнем ожидала не только полиция, его поклонникам удается организовать медицинскую экспертизу, которая устанавливает, что Шевченко «по освидетельствовании оказался не могущим следовать в обратный путь впредь до совершенного выздоровления».
В письме от 6 ноября 1857 года поэт писал в Астрахань своим знакомым: «Полиция ждала меня в Нижнем и до вчерашнего дня сама не знала, для чего она меня остановила, а вчера формально огласила мне, что я нахожусь под ее секретным „материнским“ надзором и что мне свыше запрещено жить и даже проезжать через столицы».
Единственным утешением для Тараса Григорьевича, как указывает он в том же письме, было наличие в Нижнем книг и журналов, которых так долго ждал поэт: «Я прочитал уже все, что появилось замечательного в нашей литературе в продолжение этого времени. Теперь остались мне одни журналы за этот год, и я наслаждаюсь ими, будто самым утонченным лакомством», — пишет он к А. Толстой.
Зима 1857–1858 годов, проведенная в Нижнем, была для Шевченко очень плодотворной. Он лично знакомится с декабристами А. Муравьевым, И. Анненковым и близкими к ним людьми, принимает участие в художественной жизни города, посещает музыкальные вечера, помогает устраивать домашние спектакли, бывает в театре. Узнав о вынужденной задержке поэта, в Нижний Новгород приезжает к нему его давний и верный приятель — известный актер Михаил Щепкин. На спектаклях с участием великого артиста Шевченко знакомится с актрисой Екатериной Пиуновой, пишет рецензию на ее бенефис… и вскоре предлагает ей вступить в брак. Но ни сама пятнадцатилетняя актриса, ни ее родители не принимают этого предложения.
Шевченко много рисует в Нижнем Новгороде, пишет поэмы «Неофиты», «Юродивый», триптих «Доля», «Муза», «Слава»; редактирует и переписывает в «Большую книжку» стихотворения, созданные в период ссылки.
Т. Шевченко. Голова Христа. 1857 р.
Настойчивые ходатайства многочисленных друзей наконец приносят Тарасу Григорьевичу 10 февраля 1858 года разрешение на въезд в Петербург, но с тем условием, чтобы он «был поддан суровому полицейскому надзору и чтоб начальство Академии имело надлежащий надзор, чтобы он не обращал во зло своего таланта».
9 марта 1858 года по дороге в Москву судьба сделала Шевченко подарок ко дню рождения: на почтовой станции во Владимире он встретился с А. Бутаковым и его женой, художницей Еленой Николаевной, которые ехали в Оренбург, а далее — на берега Сырдарьи.
10 марта поэт уже в Москве, у Щепкина. Дни, проведённые в городе, были преисполнены радостными встечами с давними и новыми друзьями, в частности, с С. Аксаковым, с которым он давно был в приятельских отношениях. Здесь состоялось знакомство с декабристом С. Волконским, вернувшимся из Сибири.
27 марта 1858 года Шевченко наконец прибыл в Петербург.
Тараса Григорьевича со вниманием и почетом принимают в салонах, он участвует во многочисленных литературных вечерах, где пользуется исключительным успехом. Энтузиазм, с которым его приветствовали, настораживает Шевченко: «Боюсь, как бы мне не сделаться модной фигурой в Питере».
Академия художеств предоставляет Шевченко небольшую двухэтажную мастерскую, где поэт живет и занимается гравировкой. В этом искусстве он стал настоящим новатором. Ширится круг знакомств поэта в художественных кругах Петербурга: Шевченко встречается с Н. Чернышевским, Н. Некрасовым, поляком З. Сераковским, грузинским писателем А. Церетели. Поэзии Шевченко распространяются в рукописях нелегально вместе с произведениями Чернышевского, Добролюбова, Герцена. Имя поэта становится известным и за пределами России. В Лейпциге в начале 1859 года издается сборник «Новые стихотворения Пушкина и Шевченки», в котором впервые под названием «Думка» был опубликован «Заповит» («Завещание»).
Много времени проводит Шевченко с выдающимся певцом и композитором Семеном Гулаком-Артемовским, который искренне поддерживал его в ссылке. В этот же период Тарас Григорьевич знакомится с известным актером-негром Айрой Олдриджем, гастролировавшим в Петербурге, и пишет его портрет. В конце мая 1859 года поэт после длительных ходатайств получает разрешение выехать в Украину. И вновь поэта опережает тайная почта жандармского управления с инструкциями относительно надзора за ним.
Почти каждый шаг Кобзаря в этот последний приезд в Украину записан в полицейских документах.
Шевченко посещает родные места, сестру и братьев, мечтает купить на Украине землю, построить дом и жениться. По воспоминаниям современников, во время пребывания в селе Пекари возле Канева ему более всего поправилось на горе Чернечьей.
По доносу о разговорах в Пекарях с крестьянами поэта арестовали и под надзором жандармов отправили в Киев. Боясь, что арест столь популярной в народе личности вызовет негативную реакцию, его все же освободили с предписанием немедленно выехать в Петербург. Физически изможденный после ссылки, он, тем не менее, работает, как никогда, плодотворно. Среди произведений этого последнего периода — один из Шевченковых шедевров «Исайя. Глава 35». В Петербурге в начале 1860 года на средства Платона Симиренко, известного украинского сахарозаводчика и мецената, выходит новое издание «Кобзаря». Произведения Шевченко печатает альманах «Хата». В журнале «Народное чтение» опубликована «Автобиография» поэта.
Тарас Григорьевич продолжает мечтать о переезде в Украину. Летом 1860-го он окончательно решает купить землю на Чернечьей горе между Каневом и Пекарями. Переговоры с владельцем участка ведет его троюродный брат Варфоломей Шевченко. Поэт посылает на это деньги, рисует план будущего дома…
Литературное общество с участием Н. Чернышевского «из уважения к литературе вообще и в частности к заслугам Тараса Григорьевича, который занял значительное место в современной литературе», ведет переговоры с помещиком Флиорковским об условиях освобождения родственников Шевченко из неволи.
На это время приходится и последняя попытка Тараса вступить в брак.
Его избранницей становится крепостная Лукерья Полусмакова. Грамотная, энергичная двадцатилетняя горничная, с которой Тарас Григорьевич знакомится в Стрельне на даче Н. Забилы, вначале дает согласие и пишет своему хозяину Н. Макарову письмо с просьбой о разрешении на брак. Опасения друзей и близких (Марка Вовчка, Кулишей и др.) оказались небезосновательными: получив вольную, Лукерья выходит замуж за парикмахера Яковлева.
Пораженного этим Тараса Григорьевича несколько утешает то, что в сентябре его офорты экспонируются на Академической выставке, а 2 сентября ему присваивают звание академика гравюры петербургской Академии художеств.
Литературный фонд открывает в Пассаже чтения, в которых Шевченко принимает постоянное участие, пользуясь чрезвычайной популярностью еще и потому, что он прекрасный декламатор. С 1859 года в Украине начали действовать воскресные школы. Для них Шевченко издает в конце 1861 года тиражом 10 тысяч экземпляров учебник — «Букварь южнорусский», который через доверенных лиц рассылает по Украине. Полиция и цензура всеми силами препятствуют распространению «Букваря».
Новый 1861 год ознаменовался для Шевченко выходом первой книги журнала «Основа» и значительным ухудшением здоровья: с осени 1860 года он фактически непрерывно болеет. По воспоминаниям Н. Костомарова, который проведал больного товарища 24 февраля, тот похвастался первой ценной вещью, которую приобрел себе в жизни, — золотыми часами… Этим часам оставалось отмерить лишь двое суток жизни Тараса Шевченко…
Последний день рождения Кобзарь встретил в тяжелых мучениях — прогрессировала водянка легких. Утром следующего дня, ощущая некоторое облегчение, Тарас Григорьевич решил спуститься в мастерскую, но на ступенях споткнулся и упал замертво. Шевченко не стало 26 февраля (10 марта по новому стилю) 1861 года в 5 часов 30 минут утра на сорок седьмом году жизни. Через неделю — 5 марта — будет объявлен манифест об отмене крепостного права.
Петербург, пораженный трагической новостью, с большим почетом хоронил Кобзаря на Смоленском кладбище. «За гробом шло много студентов, почти весь университет, вся Академия, все профессора и масса публики. Вся университетская набережная от Дворцового до Николаевского моста была буквально запружена народом» — сообщал «Исторический вестник».
Сразу же начались хлопоты об исполнении завещания Шевченко и перезахоронении его в Украине. 2 апреля гроб с телом поэта поездом перевезли в Москву, а дальше повезли на лошадях в Киев, куда процессия прибыла 6 мая вечером. На следующий день на пароходе «Кременчуг» направились в Канев.
Чернечья гора (ныне Тарасова), на которой Шевченко мечтал поставить дом, с 8 мая 1861 года стала постоянным местом его упокоения и святилищем духа Украины.
Царская жандармерия и цензура запрещали и уничтожали произведения Шевченко, преследовали читавших их и тех, кто чтил память великого народного поэта. Длительное время на Тарасовой могиле дежурил специальный патруль — ходили слухи, что эта могила стала центром сбора крестьян-бунтарей и что в ней спрятаны ножи… Для представителей украинской культуры грядущих поколений популяризация идей и творчества Т. Шевченко, как и увековечение его памяти, стали движущей силой в деле пробуждения и объединения народа.
В советские времена творческое наследие Шевченко стало, на первый взгляд, всенародным достоянием: огромные ежегодные тиражи «Кобзаря» на языках народов СССР и мира, посвящения, присвоения имени Шевченко учреждениям, городам, улицам, в том числе и в Казахстане, в местах ссылки Шевченко… Воистину всенародное почитание.
Но оно адресовалось выхолощенному идолу в крестьянской одежде, а не академику, не человеку широкой эрудиции и глубоких философских убеждений. «Кобзарь» издавался, как и при царизме, с купюрами и сокращениями. Действовал негласный запрет петь (даже на официальных празднованиях в Государственном музее Т. Г. Шевченко) «Заповит», исполнять со сцены или по радио поэму «Кавказ»… По всему Союзу воздвигали памятники Кобзарю, а возле памятника напротив Киевского университета имени Т. Г. Шевченко арестовывали тех, кто осмеливался петь и разговаривать на родном языке… В конце XX века взгляды на память и творчество Шевченко стали иными. Эпоха вседозволенности вместе с отменой прежних цензурных ограничений на тексты, факты, личности и комментарии привнесла в русло шевченковедения грязную пену, поднятую вокруг имени Кобзаря горе-«исследователями», готовыми любой ценой блеснуть в тени национального гения.
писал Тарас Шевченко в одном из последних стихотворений.
И все же, невзирая ни на что, будем надеяться, что третье тысячелетие приблизит нас к более глубокому и соответствующему действительности пониманию феномена мировой культуры, имя которому — Тарас Шевченко.
В течение жизни Пантелеймон Александрович Кулиш успел проявить себя едва ли не во всех сферах писательской и научно-гуманитарной деятельности. О нем можно говорить как о прозаике и поэте, историке и этнографе, филологе и переводчике, публицисте и литературном критике. Творческую работу Кулиш совмещал с государственной службой и общественной деятельностью. Он разработал широко распространившуюся в последующий период систему современного украинского алфавита и правописания (так называемую кулишовку), которая на западных землях трансформировалась в желеховку.
Пантелеймон Александрович всю жизнь был в эмоционально напряженном состоянии духовного поиска, переживал страстные увлечения и столь же сильные разочарования. Он смело отбрасывал иллюзии молодости, подвергая их беспощадной критике. Поэтому не удивительно, что в шестьдесят-семьдесят лет он во многом не разделял надежд и идеалов, присущих ему в двадцати-тридцатилетнем возрасте. Многие были склонны видеть в этом чуть ли не измену украинским национальным интересам, но в личной выгоде от переоценки взглядов упрекнуть его никто не мог. Просто каждое новое поколение украинских патриотов переживало те же романтические увлечения, которые оказались не чужды и Кулишу, но в течение жизни он их полностью преодолел.
Пантелеймон Кулиш родился 26 июля (7 августа) 1819 года в местечке Воронеж на Черниговщине (сейчас — поселок городского типа Шосткинского района Сумской области) в семье достаточно обеспеченного землевладельца, претендовавшего на дворянство (хотя и не имевшего на него документов) и дочери казацкого сотника. Но самого Пантелеймона Александровича власти признавали дворянином, об этом, в частности, свидетельствуют материалы по делу Кирилло-Мефодиевского братства.
Учился Кулиш в Новгород-Северской гимназии, потом, в 1837–1839 годах, посещал лекции в Киевском университете на правах вольного слушателя, но полного курса обучения так и не прошел. В последующие годы он учительствовал в Луцке (1842) и Киеве (1843–1845), где начал работать как археограф под руководством М. Максимовича, испытал в религиозно-философском отношении влияние П. Авсенева, сошелся с Н. Гулаком, Н. Костомаровым и В. Белозерским, образовав с ними уникальный по эрудиции и творческой одаренности кружок. Вскоре к ним присоединился и переехавший из Петербурга в Киев Т. Шевченко.
Группа молодых славяно- и украинофильских киевских интеллектуалов создала на рубеже 1845–1846 годов тайное общество — Кирилло-Мефодиевское братство. Вместе со своими друзьями Кулиш осуждал крепостнический и деспотический строй самодержавной России, исповедовал идеалы свободы, гражданских прав, братства славянских народов и будущей федерации, построенной на демократических принципах. В мировоззренческом отношении он, как и Н. Костомаров, придерживался в целом либеральнохристианских (с некоторым мистическим оттенком) взглядов, однако с более заметным украинофильским уклоном. При этом он глубоко интересовался западной философией и культурой, особенно творчеством западноевропейских, польских и русских поэтов-романтиков.
Кулиш был неплохо знаком с немецким классическим идеализмом, в частности с трудами Шеллинга и Гегеля, но среди наследия великих философов более всего симпатизировал учению Спинозы. Их роднила склонность к пантеизму, хотя к тому времени Кулиш, преодолев присущий ему в юности критицизм, уже был вполне православным человеком.
Свойственное Кулишу разграничение человека внешнего (ненастоящего) и внутреннего (его «сердца»), духовного, подлинного, с годами все более выразительно раскрывалось в его литературном творчестве и отражало глубокое влияние киевской духовно-философской школы, особенно идей Г. Сковороды. По убеждению Кулиша, Бог соприсутствует в нас и говорит через наше сердце. Поэтому надо морально очиститься, чтобы создать в себе Его Храм Божий. При этом для молодого литератора, как для типичного представителя культуры украинского романтизма, «сердце», «внутренний человек» неразрывно связаны с родной землей и народом, дух которого раскрывается и выражается через творчески одаренную личность.
Под влиянием М. Максимовича (которому он помогал в исследовательской работе) Пантелеймон Александрович увлекается украинской историей и этнографией. В качестве сотрудника Киевской археографической комиссии он много путешествует по Правобережной Украине, изучает исторические документы и памятники прошлых эпох, знакомится с фольклором и народной жизнью. К этому времени относятся его романтические баллады, повесть «Михайло Чарнышенко, или Малороссия восемьдесят лет назад» и поэма «Украина» в духе народных дум (песен-сказаний на исторические сюжеты), изданные в Киеве в 1843 году. В 1845-м Кулиш, уже получивший достаточно большую известность благодаря своему литературному творчеству и широкой филологической эрудиции, был приглашен в Петербургский университет на должность преподавателя русского языка для иностранных студентов. Переехав в северную столицу в следующем году, он вскоре женится на Александре Белозерской, сестре своего киевского друга, одного из ведущих кирилло-мефодиевцев, Василия Белозерского. Позднее она стала известной украинской писательницей, публиковавшейся под псевдонимом Ганна Барвинок. Она была моложе своего супруга почти на десять лет и дожила до 1911 года. Ее рассказы, преимущественно на сюжеты из народной жизни, печатались в периодике и выходили в виде отдельных сборников с 50-х годов XIX до первых лет XX века. С переездом в Петербург интерес Кулиша к казацкой Украине только возрос. Это, в частности, ярко выразилось в его «Повести об украинском народе» (1846). Занимаясь славяноведческими исследованиями, по рекомендации профессора П. Плетнева, он получил научную командировку в Польшу для изучения языков, быта, истории и культуры западных славян.
Однако, через несколько месяцев после приезда в Варшаву, уже в 1847 году, он был арестован по делу Кирилло-Мефодиевского братства и отправлен на следствие в Петербург. Вынесенный ему приговор состоял в четырехмесячном заключении в Петропавловскую крепость и ссылке в Вятку. Благодаря хлопотам друзей наказание заменили поселением под надзор полиции в Тулу с запретом печататься. Но поскольку никаких конкретных преступлений ему инкриминировано не было, уже в 1850 году он получил разрешение вернуться в Петербург. Еще не имея разрешения на публикацию своих произведений, всецело отдался литературной и научной работе.
После смерти Николая I Пантелеймону Кулишу разрешили печататься, и он развернул широкую общественную и публицистическую деятельность. В 1856–1857 годах он издает «Записки о Южной Руси» (в двух томах), потом — первый исторический роман на украинском языке «Черная рада, хроника 1663 года» (1859). Это произведение ознаменовало его переход от романтического восприятия национального прошлого к историко-этнографическому реализму. Он смотрит на казачество критически, описывая его не как однородную массу, а как сложный конгломерат людей различного социального происхождения и положения с несхожими стремлениями и политическими убеждениями. Однако в целом его оценка роли казачества в истории Украины еще остается положительной.
К концу 1850-х годов в Петербурге собрались многие из бывших членов Кирилло-Мефодиевского братства, освобожденные от наложенных на них наказаний, в частности Н. Костомаров, В. Белозерский и Т. Шевченко. Оставаясь приверженцами идей народного просвещения и социального освобождения, в обстановке подготавливавшихся под эгидой Александра II общественных преобразований, они вместе активно включились в работу. В то время на правительственном уровне встал вопрос об открытии начальных украинских школ, для работы которых Кулиш подготовил и издал свою украинскую «Граматку» (1857). Тогда же в Петербурге он основал издательство, в котором публиковал произведения украинских писателей прошлого и современников, а также стал выпускать альманах «Хата». Вместе с В. Белозерским, Н. Костомаровым и Т. Шевченко он создает петербургскую украинскую «Громаду», большинство представителей которой стояли на либерально-демократических позициях. Члены этого общества создали журнал «Основа», выходивший в 1861–1862 годах, в котором Кулиш поместил несколько своих литературных и исторических произведений, в частности один раздел «Истории Украины от древнейших времен», «Хмельнищину» и «Виговщину». В 1862 году печатается его стихотворный сборник «Заутреня. Думы и поэмы». Тогда же, едва ли не первым среди интеллектуалов Приднепровской Украины, он устанавливает и поддерживает связи с западноукраинскими (галицийскими) народниками («народовцами»). С кризисом украинского национального (шире — либерально-демократического) движения в 1863 году, в связи с польским восстанием, в Петербурге прекращается издание «Основы». Как государственный служащий, Кулиш по назначению в 1864 году переезжает в усмиренную российскими войсками Варшаву. Там он тщательно знакомится с польскими источниками относительно украинской истории, в частности казацких времен. Это способствует окончательному отвержению его прежнего, романтического восприятия прошлого родной страны, в том числе и наиболее героических страниц Освободительной войны под руководством Б. Хмельницкого.
В середине 1860-х годов П. Кулиш активно сотрудничал с галицийскими народниками, печатая во львовских периодических изданиях свои произведения, в частности «Руину», посвященную страшным для Украины последствиям гетманских усобиц, а также польско-российско-турецким войнам, приведшим к опустошению страны после смерти Б. Хмельницкого. Это критическое и реалистическое освещение кровавого прошлого, тем более — сотрудничество с галицийскими демократами, находившимися в подданстве Австрии, вызывает резкое недовольство начальства. Но Кулиш отвергает требование прекратить связи с львовскими друзьями, поэтому в 1868 году уходит в отставку.
Освободившись от должностных обязанностей, он отправляется за границу и непосредственно знакомится с культурой западных стран. Но большую часть времени он живет во Львове, где сотрудничает с местными журналами и публикует свои переводы библейских текстов на украинский язык. По примеру чешских славянофилов предыдущих десятилетий, он стремился полностью передать Библию народным языком, что иногда приводило к курьезным оборотам. Однако создание украинского перевода Священного Писания, доступного пониманию простого народа, стало знаменательной вехой в истории национальной культуры.
К концу 1860-х годов отношение Кулиша к роли казачества в украинской истории становится откровенно отрицательным. Массовые народные восстания XVI–XVII веков он воспринимает теперь как разрушительную стихию, противостоящую цивилизаторской миссии Польши на востоке. При этом он не идеализирует колониальную политику поляков на Украине, видит чинившиеся ими жестокости, попрание народных прав и святынь. Однако, следуя собственному пониманию исторических моментов, Кулиш отмечает их более высокий культурный уровень и определенную цивилизаторскую миссию.
Эти настроения, во многом воспроизводившие традиционные для польской историографии взгляды, отразились в исследовании «Первый период казачества от его начала до вражды с поляками», изданном во Львове в 1868 году. Находясь в Галиции и поддерживая дружественные отношения как с местными русинскими (украинскими), так и с польскими кругами, Кулиш прилагал немало усилий для их примирения. Но вражда между этими национальными лагерями, на общем фоне усиления в Европе националистических настроений, год от года все более разгоралась.
С начала 1860-х годов Кулиш, как и многие другие украинские и русские демократически настроенные интеллигенты (достаточно вспомнить хотя бы А. Герцена), с сочувствием и симпатией воспринимал польское национально-освободительное движение. Однако то пренебрежительное отношение, неприкрытое бахвальство, с которым многие поляки относились ко всему украинскому (не только православному, но и униатскому — греко-католическому), формировало у него все более критический взгляд на историческую роль Польши в Восточной Европе.
Кулиш глубже знакомится с социально-политическими воззрениями европейских мыслителей XIX века, в частности с позитивизмом, под влиянием которого проникается мыслью о высоком значении науки и технических достижений для общественного развития. Его религиозные представления постепенно трансформируются в сторону признания общей для всех народов «естественной религии». Но центральной темой его раздумий всегда остается Украина.
Разочаровавшись в цивилизаторских претензиях польских кругов, все более опиравшихся на либерально настроенное по отношению к ним правительство Австро-Венгрии, Кулиш в 1871 году возвращается в Российскую империю, где продолжает исследовать историю украинского казачества. Изжив свой прежний юношеский романтизм и разочаровавшись в идее польской миссии на Украине, П. Кулиш в зрелом возрасте искренне, без всякой конъюнктурной установки, склоняется к положительной оценке факта воссоединения Украины с Россией.
Он не идеализировал российского самодержавия и его жестокого отношения к украинскому народу. Однако, придя к выводу о неспособности казачества создать собственное государство, он полагал, что присоединение к России было наименьшим из возможных зол (учитывая хаос времен «Руины» и вполне реальные для второй половины XVII века перспективы восстановления власти Польши или подчинения Турции). С этих позиций были написаны трехтомная «История воссоединения Руси» с прилагавшимся к ней дополнительным томом «Материалов» (1874–1877), а также «Малеванная Гетманщина» (1876), и «Казаки по отношению к государству и обществу» (1877). В этих произведениях автор решительно выступает против идеализации казачества и гайдаматчины, представляет их как деструктивные силы, лишенные идеалов государственности. Это, в сущности, означало принятие господствовавших в официальной имперской историографии взглядов на прошлое присоединенных земель и народов, что вызвало негодование украинской общественности.
Между тем, остро критическое отношение позднего Кулиша к идеализированным в молодости явлениям не означало его отхода от украинской культурно-созидательной работы. Возмущенный Эмсским указом 1876 года, запрещавшим книгопечатание на украинском языке в Российской империи, он в 1881 году снова переезжает во Львов, где издает второй сборник стихов «Хуторская поэзия», в котором публикует также письмо-обращение к украинской интеллигенции, призывая ее к культурно-просветительской работе вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам.
При этом историк и литератор прилагал все силы для примирения украинских и польских кругов в Галиции, хотя его усилия и оставались напрасными. Галицийская национально сознательная общественность, как и многочисленные представители Приднепровской Украины и Слобожанщины, не могла простить ему умеренно-положительной оценки присоединения Украины к России и воспринимала его более чем отрицательно. Радикально настроенная молодежь также не разделяла его взглядов. Даже старый друг, Н. Костомаров, относился к позиции Кулиша с осуждением.
Разочарованный в своих гражданских усилиях, на старости лет Кулиш возвращается в родные края и, поселившись на принадлежащем ему хуторе Мотроновка на Черниговщине, полностью отдается творческой работе. Будучи полиглотом, делает многочисленные переводы на украинский язык из Библии, У. Шекспира, Дж. Байрона, И. В. Гете, Ф. Шиллера, Г. Гейне, пишет драму «Байда, князь Вишневецкий» и поэму «Маруся Богуславка», издает в Женеве третий сборник своих стихов «Колокол».
Свое отношение к казакам (в частности, и к Освободительной войне середины XVII века) как к деструктивному явлению в украинской истории он разрабатывает и далее, углубляя его в трехтомной монографии «Отпадение Малороссии от Польши (1340–1654)» (1888–1889), а также в исследовании «Украинские казаки и паны в двадцатилетие перед бунтом Хмельницкого» (1895).
В это время Кулиша интересуют история и культура ранее ему полностью чуждого мусульманского мира (в этот же период интерес к Востоку проявляют И. Франко и молодой украинский поэт и ориенталист А. Крымский). Исламской тематике посвящена поздняя поэма Кулиша «Магомет и Хадиза» (1883). На первом плане в его творчестве все чаще присутствует тема женщины как носительницы добра и красоты.
Эти и другие произведения уже немолодого, достаточно разочарованного в общественной жизни «хуторянина» (как он сам себя охарактеризовал) представляют собой важный, хотя и до сих пор противоречивый, вклад в украинскую культуру. Интересно, что и имперская историография, и украинская национальная критика, и советская, — все находили в творчестве Кулиша непримиримые по отношению к своей идеологии взгляды, потому он был ими всеми или отброшен, или забыт, или запрещен. Пантелеймон Кулиш окончил свои дни «сельским отшельником», на упомянутом уже хуторе Мотроновка (сейчас — в составе села Оленовка Борзнянского района Черниговской области), 78-летним стариком 2 (14) февраля 1897 года, намного пережив своих друзей по Кирилло-Мефодиевскому братству.
В течение всей жизни он отличался удивительной работоспособностью и страстным отношением к предметам своих занятий. В нем в полной мере сочетались художник и ученый. Он живо, в красках и лицах, видел историю родной страны и прекрасно знал ее, проанализировав множество украинских, русских, польских источников и документов, многие из которых были открыты им самим как археографом.
Кулиш одинаково искренне и пламенно восторгался казацким прошлым Украины в молодые годы и громил свои же иллюзии на сей счет в последующие периоды жизни, нередко впадая в крайности. Следуя логике развития взглядов, он на старости лет в полном смысле слова оказался чужим среди своих и своим среди чужих.
Украинское общество считало его ренегатом, но он продолжал упорно трудиться над обогащением национальной культуры новыми переводами и поэмами. Официальная российская историография с пониманием и сочувствием принимала его поздние объемистые исторические произведения, но он не мог простить самодержавию его запрет на украинское книгопечатание и обрек себя на добровольное деревенское затворничество. При этом на каждом повороте своего идейно-творческого пути оставался верным себе и своим убеждениям.
Владимиру Бонифатьевичу Антоновичу, выдающемуся историку, фольклористу, этнографу и археологу, суждено было стать организатором и вдохновителем первого массового общеукраинского, с центром в Киеве, общественно-культурного движения. При этом он стал основоположником и патриархом украинской исторической школы, из которой вышел ряд замечательных ученых, в частности М. Грушевский.
В. Антонович родился 30 января 1834 года (по другим версиям — 1830, встречаются и иные даты рождения: 6 января, 18 февраля 1834 г.) в дворянской, но безземельной семье в городке Чернобыль или же в селе Махновка (село Комсомольское Козятинского района Житомирской обл.). Среднее образование получил во Второй одесской гимназии, после чего, в 1850 году, поступил в Киевский университет святого Владимира, где учился на медицинском отделении. Окончив полный курс обучения, почти год работал врачом в Чернобыле и Бердичеве. Немного подзаработав, продолжает учебу на историко-филологическом факультете (1856 г.). С 1860 года работает в Первой киевской гимназии, а в 1863–1880 — в канцелярии генерал-губернатора, разбирая и публикуя древние городские акты.
В те годы в Киевском университете еще были свежи воспоминания о кирилло-мефодиевцах — Т. Шевченко, Н. Костомарове, П. Кулише и их единомышленниках. Среди интеллигенции города было достаточно людей, в прошлые годы близко знакомых с ними и разделяющих их взгляды. Поэтому не удивительно, что духовное формирование будущего историка происходило под влиянием идей представителей этого братства, не без романтического отношения к украинской старине.
И в молодые, и в зрелые годы В. Антонович стоял на либерально-демократических, культурно-просветительских позициях. Однако в обстановке второй половины 1850-х годов, после смерти Николая I, в атмосфере подготовки великих реформ общественное настроение, особенно в студенческой среде, быстро радикализировалось. Не только в Петербурге и Москве, но и в Харькове и Киеве на рубеже 50–60-х годов XIX века стали появляться кружки молодых революционеров. Формировалась идеология народничества, довольно аморфного и разнопланового общественно-политического течения социалистического толка.
Дворянские дети начинали ощущать «коллективную вину» своего сословия, а то и прямо своих семей, за угнетение народа, под которым понималось главным образом крестьянство. У некоторых выходцев из среды правобережной шляхты (к которой принадлежал и наш герой) это накладывалось на проблему национальной идентичности, связанную с осознанием своего украинства вопреки ополячившимся предкам, «предавшим» свой народ.
В такой атмосфере во второй половине 1850-х годов в среде киевского университетского студенчества возникает движение, получившее от его противников презрительное название «хлопоманства». Особенно негативно к нему относились польские круги, включившиеся в польское национально-освободительное движение и стремившиеся привлечь на его сторону полонизированную украинскую шляхту.
Начало самостоятельного, к тому же скорее либерального, чем революционного, украинского движения с ориентацией на романтически-народнические идеалы воспринималось польскими радикалами как раскол на общем антиимперском фронте шляхетских родов павшей Речи Посполитой, о восстановлении которой, если и не «от можа до можа», то, по крайней мере, на восток до Днепра они столь пламенно мечтали.
В такой обстановке, которая накалялась в преддверии планомерно готовившегося Польского восстания, вспыхнувшего в январе 1863 года, В. Антонович стал лидером киевских «хлопоманов», большей частью студентов-украинцев по происхождению, но из уже в нескольких поколениях польскоязычных семей. Они, зачастую идя на открытый конфликт со своими друзьями-поляками, провозгласили себя украинцами и объявили своей целью работу на благо простого народа. Друзьями и единомышленниками В. Антоновича в этом деле выступали, прежде всего, К. Михальчук, П. Житецкий и Т. Рыльский (в будущем — отец выдающегося украинского поэта Максима Рыльского).
В 1861 году сплотившиеся вокруг начинавшего историка молодые люди основали украинское культурно-просветительское общество — Киевскую громаду. Ее членами вскоре стали не только представители правобережной ополяченной шляхты и выходцы из городской, прежде всего киевской среды, но также студенты и выпускники университета св. Владимира, происходившие из дворянских семей Левобережья (бывшие в большинстве своем потомками казачьей старшины).
Среди первых активистов киевской громады, кроме названных, были и такие яркие личности, внесшие крупный вклад в развитие украинской культуры, как П. Чубинский (автор современного гимна Украины), О. Стоянов, В. Торский, В. и Е. Синегубы, Б. Познанский. Влияние громадовцев быстро росло, и в 1862 году это движение насчитывало уже более 200 членов. В конце 1861 по инициативе и под редакцией В. Антоновича было выпущено два номера рукописной газеты «Громада», что привело к неприятностям: полиция начала преследовать ее переписчиков, не без оснований обвиняя в антиправительственных настроениях. От дальнейших выпусков такой газеты пришлось отказаться.
В своей деятельности киевские громадовцы ориентировались на авторитетную украинскую «Громаду» Петербурга, созданную несколько ранее в столице съехавшимися туда после ссылки прежними кирилло-мефодиевцами — Н. Костомаровым, П. Кулишом, В. Белозерским и вскоре умершим (1861 год) Т. Шевченко. При денежной поддержке богатых украинских помещиков В. Тарновского и Г. Галагана они развернули широкую просветительскую деятельность. В частности, на протяжении 1861–1862 годов (до начала Польского восстания 1863 года) они издавали ежемесячный журнал «Основа» на украинском языке, который распространялся и в Украине, прежде всего среди громадовцев Киева.
Под их влиянием «Громады», преследовавшие аналогичные цели и в идейном отношении стоявшие на либерально-демократических позициях, начали возникать во многих украинских городах: Чернигове, Полтаве, Харькове… Здесь также разворачивалась культурно-просветительская деятельность на украинском языке, открывались народные школы, налаживалось печатание украинских книг, в особенности учебников для народных школ (начиная с составленного Т. Шевченко «Букваря» и «Граматки» П. Кулиша).
Однако в идейно-мировоззренческом отношении молодые киевские громад овцы опирались уже на иные идеи и убеждения. В отличие от своих предшественников, чье мировоззрение в 1830–1840-е годы было пропитано идеалистическим и романтическим преклонением перед духом народа, мистически окрашенным христианством и славянофильством, В. Антонович и его друзья, как и многие русские народники того времени, стояли на позициях если и не откровенного материализма, то, по крайней мере, эволюционизма и позитивизма.
В отличие от тогдашней радикальной молодежи российских городов, громадовцам не был присущ категорический материализм и революционный пыл Н. Чернышевского или воинствующий атеизм и нигилизм Д. Писарева. Однако к порядкам царской России (как до, так и после крестьянской реформы 1861 года) они относились резко критически, осуждали самодержавно-бюрократический строй и разделяли идеалы конституционализма, парламентаризма и федерализма. Они верили в социальный прогресс и неизбежную демократизацию общественной жизни, стремясь всеми силами приблизить долгожданный час свободы. Но методами его приближения они избирали не политические убийства и призывы к крестьянскому бунту, а просветительство и пропаганду научного мировоззрения.
Первые две мужские бесплатные воскресные школы в Киеве (на Подоле и в Лыбедской части города, где проживала преимущественно беднота) появились уже в 1859 году. Успеху начинания во многом пособствовала и поддержка великого хирурга Н. Пирогова, бывшего в ту пору попечителем Киевского учебного округа. Учителями в воскресных школах были в основном студенты Киевского университета, а учениками — люди в возрасте от 8 до 30 лет.
Воскресные школы имели высший и низший классы. Там учили чтению, письму и арифметике. Занятия проводились каждое воскресенье и в праздничные дни с 10 до 14 часов. В январе 1860 года была открыта первая женская воскресная школа, в августе — еще две мужские воскресные школы, а в ноябре — вторая женская. Новые школы в разных районах города В. Антоновичем и его друзьями были открыты и в следующие два года: в 1862 году в Киеве их было уже девять.
Школы послужили толчком к овладению основами грамотности молодежью из беднейших слоев городского населения. Их полезность для распространения начального образования была несомненной. Но вместе с тем они служили и центрами влияния антиправительственно настроенного студенчества на народные массы, прежде всего на своих сверстников из малообеспеченных слоев. Это хорошо понимали представители власти, в частности киевский губернатор И. Васильчиков, располагавший информацией о распространении громадовцами нелегальной литературы и их «крамольных» разговорах.
Начались придирчивые проверки благонадежности преподавателей воскресных школ с последующим отстранением их от ведения уроков. А в 1860 году по городу прокатилась первая большая волна обысков и арестов активистов демократического движения. Изымались запрещенные произведения А. Герцена, Н. Огарева, Т. Шевченко… Репрессии продолжались и в последующие годы. Но в начале 1860-х годов царские власти куда более волновал рост польского революционно-освободительного движения (одним из восточных центров которого стал Киев), чем украинское «хлопоманство».
Аресты польских радикалов, ставшие повальными с началом Польского восстания в январе 1863 года, ошеломили умеренно настроенную украинофильскую общественность города. Подобный резонанс имели и удары, нанесенные правительством общероссийскому (также представленному в Киеве рядом активистов организации «Земля и воля») радикально-демократическому подполью, в частности арест Н. Чернышевского и закрытие журнала «Современник» — рупора демократической оппозиции.
Чтобы отвести обвинения в политическом радикализме в условиях репрессий, прокатившихся по городу в 1862 году (самым нашумевшим было дело революционера подполковника А. Красовского), лидеры киевской громады во главе с В. Антоновичем в ноябре этого года сделали в городской прессе заявление, в котором решительно отмежевывались от бунтарских намерений и заверяли в преданности духу реформ, начатых правительством актом отмены крепостничества.
Это заявление отвечало действительным убеждениям большинства киевских громадовцев, не расположенных, в отличие от польских и российских радикалов, к революционным действиям. Оно провело окончательный водораздел между последними и либерально-демократическими украинофилами киевской громады. Но с началом Польского восстания 1863–1864 годов либеральный дух первых лет правления Александра II сменился реакцией и откровенно враждебным отношением царского правительства к любым проявлениям национально-культурной жизни нерусских народов империи.
Опасения относительно того, что по польскому примеру украинское культурно-образовательное движение может приобрести антиправительственные политические формы, привело к трагическому факту в истории украинской культуры — изданию 18 июля 1863 года печально известного Валуевского циркуляра — тайного распоряжения царского правительства о запрете издавать литературу на украинском языке. Этот бессмысленный указ, обернувшийся в конечном счете против империи, оттолкнул от России и противопоставил ей всю патриотическую украинскую интеллигенцию, до того времени (по инерции, тянувшейся с конца XVI в. — со времен Брестской унии) ощущавшей угрозу развитию национальной культуры более с польской, нежели с российской стороны.
Реакция, усилившаяся во время Польского восстания, свела на нет эффективную культурно-просветительскую работу «Громад» в украинских городах. Это привело к определенному кризису всего громадовского движения, его реструктурированию и изменению приоритетов работы. Трудности с публикацией на украинском языке заставляли киевских интеллигентов искать такие возможности за границей, прежде всего во Львове, где австрийские власти не ограничивали развитие культур на национальных языках. Следствием этого с 1870-х годов стало сближение между демократическими кругами Галиции и Приднепровско-Слободской Украины.
Но, несмотря на невозможность проведения широкой культурно-просветительской работы, даже в рамках воскресных школ, закрытых по распоряжению правительства к концу 1862 года, сплотившиеся вокруг В. Антоновича громадовцы сохранили свое единство и, уже в ограниченном количестве, принимали в эту почти нелегальную организацию новых членов. На рубеже 60–70-х годов XIX века в этой структуре, получившей название «Старой громады», насчитывалось менее полусотни человек. Но все они были одаренными выдающимися учеными, писателями, композиторами, чьи порядочность, талант и преданность делу были вне сомнения.
После окончания университета В. Антонович непродолжительное время учительствовал в средних учебных заведениях Киева. Параллельно, под влиянием М. Максимовича, ставшего его научным руководителем, он сосредоточивается на исследованиях в области украинской истории. Став сотрудником Киевской археографической комиссии, молодой историк обстоятельно прорабатывает архивные материалы и старинные акты. Их изучением он занимался в течение всей своей творческой жизни.
Результатом этой кропотливой работы стало 8-томное издание «Архива Юго-Западной России» (1863–1902) — собрания документов, относящихся к истории Правобережной Украины XVI–XVIII веков. В каждом из публиковавшихся томов В. Антонович помещал обстоятельные научные статьи и комментарии. За десятилетия работы с новыми, открывавшимися и обрабатывавшимися источниками, он написал множество исследовательских работ по истории казачества, гайдаматчины, крестьянства, шляхетства, мещанства, церкви и духовенства Украины.
После защиты в 1870 году магистерской диссертации «Последние времена казачества на правом берегу Днепра» В. Антонович становится доцентом Киевского университета. Защита докторской диссертации «Очерк истории Великого княжества Литовского до смерти в. кн. Ольгерда» позволила ему в 1878 году стать профессором кафедры российской истории в том же университете. При этом почти два десятилетия, с 1863 по 1882 год, Владимир Бонифатьевич работает главным редактором изданий, выпускавшихся Киевской археографической комиссией, в деятельности которой он играл ведущую роль.
Его скрупулезность и работоспособность поражают. Основными историческими работами (кроме названных, диссертационных, и многочисленных публикаций научно-популярного плана) считаются: «Исследования о казачестве…» (1863), «О происхождении шляхетских родов Юго-Западной России» (1867), «О городах в Юго-Западной России по актам 1432–1798 годов» (1870), «О крестьянах в Юго-Западной России по актам 1770–1798 годов» (1870), «О промышленности Юго-Западного края в XVIII веке» (1874), «Об унии и состоянии Православной церкви с половины XVII века до конца XVIII века» (1871), «О гайдаматчине» (1876).
Среди исследований В. Антоновича, посвященных истории Киева, следует вспомнить «Сборник материалов для исторической топографии Киева и его окрестностей» (1874), а также обстоятельную статью «Киев, его судьба и значение с XIV по XVI вв.» (1882). В эти же годы В. Антонович плодотворно работает и как этнограф. Вместе с М. Драгомановым издает двухтомник «Исторических песен малороссийского народа» (1874–1875), где самому Антоновичу принадлежат исторические примечания и комментарии.
Научную работу В. Антонович сочетал с общественной деятельностью фактического руководителя «Старой громады». Прикрытием для ее работы служили различные вполне легальные объединения и научные общества Киева, прежде всего чрезвычайно авторитетное Общество Нестора-летописца (создано по инициативе В. Антоновича, занимавшего пост его председателя в 1881–1887 годах), Юго-Западное отделение Российского географического общества (основанное в Киеве в 1873 году), Археографическая комиссия, в которых Владимир Бонифатьевич неизменно играл одну из важнейших ролей.
«Старая громада» развернула научную, литературную, художественную и просветительскую работу, поддерживая связи с родственными ей по духу украинскими «громадами» других городов (Чернигова, Полтавы, Харькова, Одессы, Петербурга), но держалась в стороне от политических акций и связей с общероссийским народовольческим движением. Убийство 1 марта 1881 Александра II, который уже принял решение о введении в России конституционной монархии, всколыхнуло всю страну. В условыях усиливающейся реакции заниматься общественной работой становылось все труднее.
Члены «Старой Громады» начали системное изучение разных аспектов и проявлений жизни украинского народа, ее истории и современного состояния, природы и производительных сил. Наиболее плодотворные исследования проводились под руководством В. Антоновича на кафедрах Киевского университета, а также в открытом в 1873 году Юго-Западном отделении Российского географического общества. Активное участие в его работе принимали историки и этнологи (М. Драгоманов, А. Лазаревский, И. Лучицкий), экономисты (Н. Зибер), правоведы (А. Кистяковский), филологи (П. Житецкий), специалист по статистике А. Русов, антрополог Ф. Вовк, выдающийся композитор, собиратель народных песен и мелодий Н. Лысенко, писатель, драматург и актер М. Старицкий и другие представители творческой интеллигенции: С. Подолинский, Г. Чубинский, П. Косач, отец великой поэтессы Леси Украинки. Свои взгляды члены «Старой громады» выражали на страницах городской периодики, прежде всего в газете «Киевский телеграф».
Постепенно среди членов организации начали зарождаться идейные расхождения между приверженцами все более разделявшихся направлений: западнического, социалистического (точнее, социал-демократического в современном европейском понимании этого слова) во главе с М. Драгомановым, и национально-культурного, сохранявшего верность идеалам либерального народничества, ведущую роль в котором продолжал играть Владимир Антонович. Намечавшийся раскол усугубился увольнением М. Драгоманова из университета (1875) и изданием в мае следующего года Эмсского указа, содержавшего полный запрет печати на украинском языке.
М. Драгоманов и ряд старогромадовцев (Н. Зибер, С. Подолинский), нацеленных на общественно-политическую борьбу, пусть и ненасильственными методами, выезжают за границу. В. Антонович остается признанным лидером «Старой громады», которая с этого времени приобретает характер сугубо научного и культурно-просветительского объединения киевских национально ориентированных интеллектуалов.
Основным печатным органом громадовцев стал журнал «Киевская старина» (издавался в 1882–1906 гг., потом на его базе был создан журнал «Украша»), при финансовой поддержке меценатов Г. Галагана и В. Симиренко.
Основателем и первым редактором этого издания был киевский либеральный историк Ф. Лебединцев. Журнал публиковал основательные статьи по украинской истории, этнографии, археологии, литературоведению, освещал жизнь и творческий путь ведущих украинских писателей и мыслителей (Г. Сковороды, И. Котляревского, Т. Шевченко). В «Киевской старине», кроме В. Антоновича, регулярно печатали свои исследования Д. Багалий, М. Драгоманов, О. Ефименко, В. Иконников, А. Крымский, А. Лазаревский, Ф. Лебединцев, И. Лучицкий, И. Франко и многие другие — практически все передовые гуманитарии Украины последней четверти XIX века. Печатались в нем и российские авторы, в частности известный писатель Н. Лесков, долгое время живший в Киеве.
К этому времени окончательно определяются идейно-мировоззренческие позиции В. Антоновича, его взгляд на характер исторического процесса. Содержанием истории, по его мнению, является не развитие государственных структур, тем более не политические перипетии, а народная жизнь во всем многообразии ее проявлений. В этом отношении В. Антонович вполне следовал тому направлению, начало которому положил Н. Костомаров. Поэтому задачей историка является изучение жизни народа в его развитии, при особом внимании к узловым моментам эволюционного пути. Подчеркивая самобытность истории, общественных и культурных форм украинского народа, В. Антонович относил начало его формирования как отдельного целого к концу XIII — началу XIV веков.
Для объяснения исторических явлений В. Антонович, вместо «народного духа» романтиков (кирилло-мефодиевцев) как субстанции исторического развития, на первый план выдвигает особенности природной среды и исторического окружения. При этом ученый внимательно относится к антропологическим, психофизическим, хозяйственным, культурно-бытовым особенностям отдельного (в частности — украинского) народа. Подобное изменение научно-мировоззренческих подходов к пониманию прошлого наблюдаем и в Германии, и в Австро-Венгрии, и в России. Эволюционистский позитивизм с выразительными чертами материализма и географического детерминизма становится господствующим в Европе.
В последний период жизни В. Антонович все больше внимания уделял археологическим исследованиям Правобережной Украины, подытоженным в таких его работах, как «Раскопки в земле древлян» (1893), «Археологическая карта Киевской губернии» (1895) и «Археологическая карта Волынской губернии» (1902). Его стараниями в Киевском университете были созданы образцовые археологический и нумизматический кабинеты. В отличие от многих тогдашних археологов, Владимир Бонифатьевич смотрел на материалы раскопок прежде всего как на источник исторической реконструкции, основу для воспроизведения хозяйства, образа жизни и быта людей давних эпох. Именно он заложил отечественную традицию исторического воссоздания древности, опираясь на взаимное дополнение письменных, археологических и антропологических материалов, как это же делал в Германии Г. Коссина.
К концу жизни научные заслуги В. Антоновича были в полной мере признаны, что, в частности, выразилось в избрании его членом-корреспондентом Российской академии наук.
В. Антоновичу принадлежит огромная роль в воспитани плеяды выдающихся украинских историков. Среди его учеников видим М. Грушевского, Д. Багалия, П. Голубовского, М. Довнар-Запольского, И. Линниченко. Одним из них был и сын Владимира Бонифатьевича, Дмитрий, ставший известным искусствоведом и культурологом, а также политическим деятелем предреволюционных и революционных лет. Его научные таланты раскрылись преимущественно в эмиграции, в Праге.
В. Антонович и его ученики (которых объединяют в «киевскую школу» историков конца XIX — начала XX вв.) заложили основы всего лучшего, что было создано в украинской исторической науке вплоть до 30-х годов XX в. При этом В. Антонович принимал участие во всех наиболее значительных общественно-культурных начинаниях и проектах тогдашнего Киева, много печатался в городских журналах, особенно в «Киевской старине». Умер В. Антонович 8 (21) марта 1908 года и похоронен в Киеве на Байковом кладбище.
Михаил Петрович Драгоманов является одной из ключевых фигур в украинской общественно-политической и социально-философской мысли XIX в. В его лице соединились политический деятель и ученый-политолог, исследователь всемирной и отечественной истории, социолог, этнограф, экономист, фольклорист, публицист и литературный критик. Среди украинских деятелей того времени Драгоманов был в числе немногих, кто прекрасно ориентировался в море новейших социально-политических теорий Западной Европы и России и принимал активное участие во всероссийском и, частично, в европейском освободительном движении.
Становлению Драгоманова как общественно-политического деятеля предшествовала деятельность киевского Кирилло-Мефодиевского братства 1840-х гг., членами которого были Н. Костомаров, П. Кулиш, Т. Шевченко. Идеалы кирилло-мефодиевцев сочетали социальный, национальный и политический аспекты и базировались на принципах христианской этики (с которыми, правда, несколько контрастировал бунтарский радикализм Т. Шевченко). Члены братства смутно представляли себе общество социальной справедливости, однако были единодушны в том, что первым шагом на пути к его построению должна стать отмена крепостного права, равенство всех славянских народов в пределах общеславянской федерации на основе демократического самоуправления. Права и свободы человека мыслились ими как находящиеся в гармонии с высшими общественными интересами. Такие взгляды по духу вполне соответствовали демократическим и социалистическим исканиям на Западе второй четверти XIX в.
Важным этапом становления украинской социал-демократической традиции можно считать деятельность братств («громад»), возникших в начале 60-х гг. XIX в. в крупных городах Украины: Киеве, Чернигове, Полтаве, Харькове и др. Ведущую роль в общественно-политической жизни украинского общества играла «Киевская громада», возглавляемая Владимиром Антоновичем. Воззрения «громадовцев» вполне соответствовали общему духу подымавшегося в Российской империи народничества, представители которого выступали за социальную справедливость и демократизацию всех сторон общественной жизни.
Именно тогда на общественно-политическом и литературном горизонте изошла звезда Михаила Драгоманова. Три последующие десятилетия его жизни были наполнены упорным трудом и неутомимой борьбой за лучшую жизнь своего народа. «Жизнь военным лагерем тянулась» — этими словами, сказанными великим И. Франко о себе, с уверенностью можно характеризовать и жизнь М. Драгоманова.
Работая на благо современности, стремясь в опыте прошлого, в достижениях других народов, других культур уловить важные импульсы для подъема социальной и культурной инициативы собственной нации, для скорейшего ее возвращения в семью культурных наций, Драгоманов менее всего заботился о том, чтобы угождать каким-либо авторитетам или господствующей «моде». С гимназической скамьи он, как справедливо заметила С. Русова в рецензии на первый том «Собрания политических сочинений» М. П. Драгоманова, «отличался необычайной независимостью мнений и непоколебимой убежденностью», и эта независимость ученого исходила вовсе не из ложных амбиций, а из исторической эрудиции и широты политического и научного синтеза, присущей ему.
Михаил Петрович Драгоманов родился 18 сентября 1841 г. в Гадяче на Полтавщине, в семье мелкопоместных дворян, потомков казацкой старшины. Его отец, разделяя либеральные взгляды того времени, словом и делом помогал своим крестьянам; будучи человеком весьма образованным, он собирал народные песни, писал стихи на украинском языке. «Я чрезвычайно обязан своему отцу, который развил во мне интеллектуальные интересы, с которым у меня не было нравственного разлада и борьбы…», — напишет позже Михаил Петрович. Дядя Михаила, Яков Драгоманов, служивший прапорщиком полтавского пехотного полка во времена наполеоновских войн, в молодые годы был членом киевского масонского Общества объединенных славян, за что после подавления восстания декабристов попал в Петропавловскую крепость. И хотя за отсутствием состава преступления его вскоре выпустили, он до конца жизни находился под строгим надзором полиции.
М. Драгоманов с детских лет свободно владел украинским и русским языками, к знанию которых впоследствии добавилось еще пять европейских языков. Годы учебы в Гадячском уездном училище и Полтавской гимназии были временем накопления знаний, расширения кругозора, формированием устойчивого интереса к новейшим политическим течениям. Михаил уже тогда поражал преподавателей своей необычайной целенаправленностью, работоспособностью и образованностью. Его сестра Ольга (будущая писательница Олена Пчилка, мать Леси Украинки) вспоминала, что «книжек… Михаил перечитал еще в гимназии такое множество и таких авторов, что многие ученики средних школ позднего времени… удивились бы, услышав, что среди тех авторов были и такие, как Шлоссер, Маколей, Прескот, Гизо».
Осенью 1859 г. Михаил поступил в Киевский университет на историко-филологический факультет. С детских лет впитывая в семье либерально-гуманистические взгляды, юноша близко принимает народнические идеалы. Но, в отличие от большинства украинофилов того времени, его интересует не столько национально-этнографическая, сколько социально-экономическая сторона освободительного движения. Этапным в становлении М. Драгоманова как политического и общественного деятеля явилось его выступление над гробом Шевченко в Киеве, когда прах великого Кобзаря перевозили в Канев на Чернечью (ныне Тарасову) гору. Пылкие слова юного оратора о том, что каждый, кто идет служить народу, тем самым надевает на себя терновый венец, оказались пророческими.
Подобно многим студентам и выпускникам Киевского университета 50–60-х годов, М. Драгоманов принимает участие в организации воскресных школ, однако расходится во взглядах с наиболее радикальными «хлопоманами»-народниками, не разделяя их чрезмерного увлечения национализмом. Тогда же он сближается с Владимиром Антоновичем и в 1863 г. вступает в «Киевскую громаду», члены которой в этот период подвергались жестоким гонениям со стороны властей. Довольно скоро М. Драгоманов становится одним из лидеров этой организации. Во взглядах Драгоманова наиболее последовательно отразился курс на сочетание социализма с национальной идеей, выраженный им в ставшей довольно известной формуле: «По обстоятельствам Украины, тут плох тот украинец, который не стал радикалом, и плох тот радикал, который не стал украинцем».
Жена Драгоманова. Людмила Михайловна.
После окончания учебы М. Драгоманова оставили в университете на преподавательской работе. С 1864 г. он начинает читать лекции по всемирной истории, занимая должность приват-доцента. В том же 1864 г. Михаил Петрович женится на актрисе Людмиле Михайловне Кучинской (1842–1918), на всю жизнь ставшей его верной помощницей и ангелом-хранителем семьи. Создание собственной семьи, необходимость деньгами поддерживать младших брата и сестру поставили его в довольно затруднительное материальное положение.
С середины 1860-х гг., в значительной степени ради весьма скромных гонораров, М. Драгоманов сотрудничает с либеральными общероссийскими периодическими изданиями, печатаясь в «Санкт-Петербургских ведомостях» и «Вестнике Европы». Это делает его имя известным образованной публике во всей империи. Писал он преимущественно о положении крестьянства и проблемах помещичьего землевладения; о национальном вопросе в Украине; критиковал российский государственно-бюрократический цент-, рализм, отстаивая идеи автономии и федерализма, а также право народов России на получение образования и литературную деятельность на родном языке, в том числе на украинском.
В это время его социально-политические убеждения носили весьма общий либерально-демократический характер. В идейном отношении он связывал себя с близкими его семье традициями украинского декабризма и идеями кирилло-мефодиевцев. Однако он все более проникался влиянием модных в то время на Западе социалистических концепций, в частности прудонизма. Идеалом Драгоманова была политическая организация, близкая к государственному устройству Англии и Швейцарии. Его позиция отличалась от взглядов российских народников: он отвергал присущую им идеализацию русской общины и террористическую тактику. Революционному нигилизму народников он противопоставил иную формулу, ставшую моральным кредо для последующих поколений украинских деятелей: «Чистое дело требует чистых рук». Украинский социализм в драгомановской версии носил общечеловеческий, этический характер и стал ведущей идеологией украинского движения во второй половине XIX — в начале XX вв.
Оставшись на преподавательской работе в Киевском университете, М. Драгоманов активно берется за научные исследования и уже в 1869 г… публикует работу «Вопрос об историческом значении Римской империи и Гацит», которую в следующем году защищает как магистерскую диссертацию. Римскую империю, вовсе не идеализируя ее, он оценивает как прогрессивное явление, поскольку к началу III в. там были уравнены в правах все свободные жители провинций с гражданами столицы-завоевателя: подобного факта в истории ранее не наблюдалось.
В 1870–1873 гг. М. Драгоманов находился в научной командировке в Европе. Эта поездка, помимо собственно научных результатов, позволила ему глубже познакомиться с идеями западного социализма, в частности марксизма, воспринятого им довольно критически.
Сам Драгоманов считал себя социалистом, но понимал социализм не как учение о классовой борьбе, а как идею социальной справедливости преимущественно в этической плоскости. Постепенно его социально-философские взгляды становятся более четкими и выразительными. Реальным идеалом он считает демократический федерализм, основу которого должны составлять самоуправляющиеся общины и автономные национально-политические образования.
Вполне в духе времени, киевский мыслитель в целом разделял основные принципы позитивистско-эволюционистского мировоззрения и возлагал большие надежды на общественный прогресс. Основой последнего, по его мнению, должны стать научно-технические достижения и усовершенствование общественно-политического устройства общества путем проведения планомерных и последовательных реформ. Прогрессивным Драгоманов считает все то, что знаменует движение к свободе и основанному на ней праву как высшим общечеловеческим ценностям, с учетом национальных форм и особенностей их толкования и реализации.
Живя в Европе, М. Драгоманов через своего киевского друга С. Подолинского, выехавшего на Запад несколькими годами ранее, устанавливает связи с российской политической эмиграцией и вскоре близко сходится с П. Лавровым. Во время поездок во Львов М. Драгоманов знакомится с молодыми галицийскими демократами И. Франко и М. Павлыком, во многом повлияв на становление их мировоззрения.
Возвратившись в Киев, М. Драгоманов занимает должность штатного доцента кафедры античной истории и активно включается в деятельность «Старой громады». Под влиянием В. Антоновича он увлекается украиноведением, главным образом фольклористикой. Совместно с другими «громадовцами» он ведет большую работу по сбору и систематизации украинских народных песен, активно сотрудничает в киевском Юго-Западном отделении Российского географического общества, в которое входило большинство деятелей «Старой громады».
В 1874–1875 гг. вместе с В. Антоновичем М. Драгоманов издает двухтомник «Исторических песен малороссийского народа». Однако общественно-политические взгляды лидеров киевских «громадовцев» все более расходились. В. Антонович уделял основное внимание национально-культурнической работе, тогда как М. Драгоманов настаивал на приоритетности социально-политических задач, выступая за переход от сугубо национальной культурно-просветительской деятельности к собственно политической борьбе совместно с представителями либерального и демократического движений России.
Характерной особенностью мировоззрения зрелого М. Драгоманова было признание приоритетности свободы личности над классовыми и национальными интересами, универсальных общечеловеческих ценностей над культивированием национальной исключительности. С этих позиций он начинает критиковать украинское культурно-просветительское движение, стремившееся быть принципиально аполитичным. Тут среди киевских «громадовцев» ближе всего к нему были экономист Н. Зибер, а также антрополог и этнограф Ф. Вовк (известный в России как Ф. Волков).
Различия во взглядах еще не служили причиной раскола «Старой громады», тем более что М. Драгоманов не отрицал важности национальнокультурнической работы. Однако социал-демократические убеждения, открыто высказываемые им, привели к тому, что он становился мишенью для нападок ретроградов. В конечном счете по доносу М. Юзефовича в 1875 г. Драгоманов был уволен из Киевского университета за «неблагонадежность». В знак протеста в отставку с профессорской должности ушел и его ближайший друг Н. Зибер.
Подписание царем в мае 1876 г. пресловутого Эмсского указа, запрещавшего украинское печатное слово, поставило киевских «старогромадовцев» перед необходимостью перенесения издательской деятельности за границу, и в 1876 г. «Старая громада» на свои средства делегирует М. Драгоманова в Европу. После непродолжительных остановок во Львове и Вене он поселяется в Женеве, где и разворачивает бурную издательскую деятельность: основывает журнал «Громада», издает книги на украинском, русском и западноевропейских языках. В течение 1878–1883 гг. вышло пять томов альманаха «Громада», ставшего первым украинским общественно-политическим периодическим изданием. Увидели свет многие произведения выдающихся украинских и российских мыслителей, в частности Т. Шевченко (без цензурных правок) и А. Герцена, взгляды которого были особенно близки М. Драгоманову. Сам Михаил Петрович также активно печатается в различных европейских изданиях.
М. Драгоманов все годы пребывания на Западе теснейшим образом был связан с российской демократической эмиграцией. В 1881–1883 гг. он редактировал журнал «Вольное слово», при этом решительно осуждая революционный терроризм. Несмотря на постоянные материальные трудности, М. Драгоманов часть своих гонораров непременно вкладывал в издательскую деятельность. Драгоманова неизменно окружали друзья и единомышленники, связанные с ним еще по киевскому периоду жизни, — С. Подолинский, Ф. Вовк, Н. Зибер, Я. Шульгин и галицийский ученый М. Павлык. Члены «Женевского кружка» поддерживают тесные отношения с оказавшимися в эмиграции русскими оппозиционерами, в частности с анархистом М. Бакуниным и социалистом П. Лавровым.
Среди политических работ М. Драгоманова тех лет, написанных преимущественно на украинском языке, следует отметить «Вступительное слово к „Громаде“» (1878), «Шевченко, украинофилы и социализм» (1879), «Пропащее время — украинцы под Московским царством (1654–1876)» (1880), «Историческая Польша и великорусская демократия» (1883).
Во многом пророческими оказались его публикации, касавшиеся расстановки политических сил в Европе, в частности соотношения и тенденций дальнейшего развития «германства» и «российства», польского и украинского движений. Последнее М. Драгоманов оценивал вполне трезво, без романтического восторга, отмечая его слабость и неспособность к действенной борьбе за создание независимого государства. При этом он решительно выступал против «этнографического национализма» и разрабатывал идею построения украинской политической нации, подчеркивая особое значение для Украины русской культуры как связующего звена в восприятии передовых европейских идей.
В эмиграции М. Драгоманов не оставляет научных исследований в области фольклористики. Публикуются его «Новые украинские песни об общественных делах. 1764–1880» (1881) и двухтомник «Политические песни украинского народа XVIII–XIX вв.» (1883–1885). Однако загруженность издательскими делами и публицистической деятельностью практически не оставляли времени на научно-исследовательские занятия, поэтому талант Драгоманова как ученого-гуманитария широчайшего профиля и глубокого социального мыслителя раскрылся далеко не в полной мере. Тем не менее во многом благодаря усилиям М. Драгоманова Европа снова (после XVII–XVIII вв.) заговорила об Украине.
О выдающемся месте М. Драгоманова в общественно-интеллектуальной жизни последней четверти XIX в. свидетельствует тот факт, что после смерти А. Герцена дети писателя-демократа передали Михаилу Петровичу отцовский архив. Киевский мыслитель фактически стал идейным и организационным наследником дела А. Герцена. Поэтому не удивительно, что в начале XX в. лидеры российской партии кадетов («Партии народной свободы»), имевшей влиятельные филиалы в Киеве и других крупных городах Украины, считали Драгоманова своим прямым предшественником.
В конце 1870-х гг. М. Драгоманов все дальше отходит от культурнопросветительских установок «Старой громады», полемизирует с ее представителями и подвергает решительной критике национально-романтическую идеализацию украинской старины. На этой почве с 1886 г. обострились разногласия между М. Драгомановым и большинством «громадовцев», что привело к окончательному разрыву со «Старой громадой», и она прекратила финансовую поддержку издательской деятельности Драгоманова. Опасаясь преследований со стороны властей в годы усиления реакции при Александре III, «Старая громада» постепенно сворачивала свою деятельность.
В 1889 г. М. Драгоманов принял приглашение возглавить кафедру всеобщей истории во вновь созданной Высшей школе в Софии и переехал в Болгарию. Здесь прошли последние годы его жизни.
В последний период творчества М. Драгоманова, после его разрыва со «Старой громадой», были написаны «Либерализм и земство в России» (1889), «Чудаческие мысли в отношении украинского национального дела» (1891) и «Письма на Поднепровскую Украину» (1893). В этих работах выразительно представлена его общественно-политическая позиция. Драгоманов последовательно выступает за преобразование России на принципах федерализма и автономии, за признание культурного и языкового равноправия всех входящих в ее состав народов, за введение парламентаризма западного образца в сочетании с земскими органами самоуправления. Земскому движению Драгоманов придавал большое значение, видя в нем не только зачатки демократического общества, но и основу общественного сопротивления самодержавно-бюрократическому диктату.
К мемуарному жанру принадлежат написанные М. Драгомановым «Австро-русские воспоминания» (1889–1892), посвященные зарождению отношений Михаила Петровича с галицийскими культурно-политическими деятелями. Сохранилось множество писем Драгоманова к И. Франко.
Общественно-политические воззрения М. Драгоманова, которые можно охарактеризовать как социал-демократические и конституционно-федералистские, в целом сочетались с его позитивистским философским мировоззрением, дополнявшимся высоким гражданским самосознанием. Ему в полной мере было присуще стремление гармонически сочетать свободу личности с общественным благом в рамках того гражданского устройства общества, которое социал-демократия последующих десятилетий назовет «социальным государством».
Признавая ценность и значимость каждого народа, неповторимость национальных языков и культур, обязательность соблюдения прав украинского народа, Драгоманов, тем не менее, не абсолютизировал этнонациональный момент в истории и общественной жизни Украины. Отстаивая права украинского народа на сохранение и развитие собственной национальной культуры и языка, он пришел к пониманию политической нации как гражданской общности людей, проживающих на одной территории и находящихся в отношениях друг к другу в соответствии с принятыми ими конституционными принципами.
При этом М. Драгоманова в равной степени отталкивали как современный ему капитализм с жестокой эксплуатацией человека человеком и социально-экономическим неравенством, так и бюрократизм абсолютистского унитарного государства с бесправием человека перед чиновничьим произволом. Вместе с тем, он никогда не считал, что радикальные революционные методы способны улучшить общественное состояние, категорически осуждая политический терроризм во всех его проявлениях. Неудивительно поэтому, что Драгоманов, пользовавшийся большим авторитетом среди украинской интеллигенции, в конституционно настроенных кругах русского общества, а также у социалистической и демократической общественности Европы, наталкивался на абсолютное непонимание со стороны националистических и шовинистических сил украинской, русской и польской общественности. Украинские националисты упрекали его в космополитизме и москвофильстве; русские шовинисты, радикалы и революционеры, обиженные критикой их централизма («Историческая Польша и великорусская демократия»), видели в нем украинского националиста; а некоторые польские журналы прямо называли его «московским агентом».
Изнурительная работа, постоянные материальные лишения, расхождения во взглядах со старыми друзьями окончательно подорвали и без того слабое здоровье Михаила Петровича. 20 июня 1895 г. остановилось сердце этого выдающегося человека. Похоронили его в Софии. После смерти мужа Людмила Михайловна Драгоманова вернулась в Киев, где и дожила до начала гражданской войны.
Влияние М. Драгоманова в последние годы жизни и после его смерти особенно сильно ощущается в Галиции (там жили его друзья-ученики И. Франко и М. Павлык), где относительно большей была свобода печатного слова, нежели на украинских территориях, входивших в состав России. Однако и в Галиции, и в родном Киеве на рубеже веков действовали так называемые «драгомановские» кружки умеренной социал-демократической ориентации.
В воззвании группы украинцев-студентов в Кракове, написанном и произнесенном В. Стефаником в 1895 г. в связи со смертью Драгоманова, говорилось о наследии Михаила Петровича как неотъемлемой составляющей украинской культуры, которое имеет огромный вес не только теперь, но и будет решительно актуальным в будущем. Тогда же журнал «Жите i слово» И. Франко обосновал необходимость полного издания и изучения научных трудов и огромного эпистолярного наследия ученого: «Сохранить память великого усопшего, использовать для народного продвижения все те семена широких и здоровых мыслей, рассыпанных в его писаниях, — вот величайшая задача друзей и почитателей М. П. Драгоманова… Чем быстрее наша общественность, и особенно наша интеллигенция приступит к спокойному разбору, к позитивному использованию его богатого духовного наследия, тем лучше для нее».
После революций 1905 и 1917 гг. идейное наследие М. Драгоманова привлекает пристальное внимание умеренных социалистов и либералов-демократов, входивших в Центральную Раду. Прежде всего это касается лидеров партий украинских социалистов-федералистов Д. Дорошенко и С. Ефремова, а также украинских федералистов-демократов во главе с В. Науменко.
Все сказанное дает нам основания говорить о том, что М. Драгоманов был первым украинским теоретиком социал-демократии, стоявшим вровень с передовой демократической и социалистической мыслью Европы своего времени, а во многом и превосходившим ее.
Становление системы науки в Украине в середине XIX века проходило многопланово, но с явным опережением гуманитарных дисциплин, связанных с народоведением и общими философско-мировоззренческими проблемами. Наряду с историей, этнографией и фольклористикой, связанными с деятельностью таких выдающихся личностей как М. Максимович и Н. Костомаров, В. Антонович и М. Драгоманов, на передовые рубежи мировой науки вышла украинская филология. Наиболее глубоким и авторитетным ее представителем был Александр Афанасьевич Потебня, которого с одинаковом правом можно считать и языковедом, и философом — философом языка. В этой сфере знания, давшей в XX веке много талантливых ученых, он выступал подлинным первооткрывателем и новатором.
А. Потебня происходил из украинского дворянского рода. Родился Саша 10 сентября (по другим данным — октября) 1835 года в семье штабс-капитана на хуторе Манев, близ села Гавриловка Роменского уезда Полтавской губернии. Мальчику не исполнилось и двух лет, когда родители переехали в Ромны. С отличием окончив гимназию в городке Радом (преподавание велось на польском языке), Саша в 1851 году поступил на юридический факультет Харьковского университета, но в следующем перешел на историко-филологический. По окончании университета в 1856 году (с защитой диссертации «Первые годы войны Хмельницкого») А. Потебня непродолжительное время работал в 1-й Харьковской гимназии, но вскоре вернулся в университет для научной работы и подготовки к занятию доцентской должности.
Основные исследовательские интересы молодого ученого были сосредоточены в области славяноведения, вызывавшего большой общественный интерес как в связи с распространением идей славянофильства, так и в силу своей политической актуальности — необходимости решения проблемы славянских народов Центрально-Восточной Европы, особенно Балкан, все еще находившихся под властью Турции.
В то время острые дискуссии вызывал вопрос о месте украинцев в системе славянской общности. Официальная российская наука, вслед за М. Погодиным, не признавала украинцев отдельным народом, тогда как украинские ученые, в том числе наиболее глубокие, добросовестные и авторитетные (среди них М. Максимович и Н. Костомаров) отстаивали с филологической, этнографической, фольклористической и исторической точек зрения положение о том, что украинский является таким же особым славянским народом, как и русский, польский, чешский или болгарский.
В 1860 году А. Потебня с успехом защитил работу «О некоторых символах в славянской народной поэзии» и получил искомое звание магистра. Однако ему удавалось одновременно, причем в равной степени плодотворно и глубоко, работать в самых разных сферах, преимущественно на стыках языкознания, философии и исторической этнологии.
В 1862 году в авторитетном научном журнале министерства народного просвещения было опубликовано концептуальное программное произведение «Мысль и язык». Публикация этой работы сразу поставила молодого исследователя в ряд ведущих филологов своего времени и обеспечила ему заслуженный авторитет в российской науке.
В названной работе харьковский магистр поддерживал и развивал до того мало известные в российской науке идеи В. Гумбольдта и его школы относительно философии языка в его (языка) отношении к логике и психологии. Следуя за немецким мыслителем, А. Потебня рассматривал язык как механизм, порождающий мысль, и отделял его от речи. Язык он понимает как совокупность средств, при помощи которых конструируются и понимаются тексты. Речью же является сам процесс говорения, писания, иными словами — творения текста, сами устные или письменные тексты, созданные в результате языковой деятельности.
По мнению А. Потебни, в языке как бы изначально заложен огромный творческий потенциал, содержащий опыт изъясняющегося на нем народа, который и является творцом языка. Осознание того, что мы воспринимаем мысль сквозь призму языка, а особенности того или иного языка играют важнейшую роль в формировании и формулировании мысли, позволило ученому увидеть в нем мощнейшую системообразующую структуру, лежащую в основе устного и литературного творчества, в частности образования и развития мифов.
В напряженной общественной атмосфере первого десятилетия правления Александра II, пронизанной большими ожиданиями и неизменными разочарованиями, А. Потебня не мог быть в стороне от волновавших всех социально-политических вопросов. В развернувшейся среди университетской молодежи Харькова и Киева (как и других ведущих городов империи, начиная с Петербурга) революционно-демократической деятельности он непосредственного участия не принимал, однако, подобно В. Антоновичу в Киеве, был активным членом «Харьковской громады», состоявшей преимущественно из недавних выпускников и студентов местного университета. В частности, вместе с другими громадовцами он в начале 1860-х годов участвовал в фольклорных экспедициях с целью записей песен и других произведений народного творчества в Полтавской и Харьковской губерниях.
В совершенстве владея не только многими современными европейскими, но и древними языками, А. Потебня в эти же годы начал стихотворный перевод на украинский язык «Одиссеи». Тогда же он развернул большую работу по редактированию и публикации произведений украинских классиков первой трети XIX века — Г. Квитки-Основьяненко и П. Гулака-Артемовского.
При этом ближайшие к А. Потебне люди (очевидно, и он сам) критически воспринимали самодержавно-бюрократический строй России — как до, так и после крестьянской реформы 1861 года. В этой связи характерна трагическая история его младшего брата подпоручика Андрея Потебни. Будучи преданным революционно-демократическим и национально-освободительным идеалам, находясь в переписке с А. Герценом, он в канун Польского восстания 1863–1864 годов организовал и возглавил Комитет русских офицеров в Польше, члены которого поддержали идеи повстанцев и с началом боевых действий перешли на их сторону. Сражаясь в рядах польских повстанцев, Андрей погиб в бою.
Поступок брата, глубоко проникшегося свободолюбивыми идеями герценовского «Колокола», бросил тень на дальнейшую карьеру А. Потебни, все последующие годы жизни находившегося под негласным надзором полиции. Однако прямых улик против него не было: к началу Польского восстания, с 1862 года, он был командирован за границу для ознакомления с состоянием языкознания (в частности, славяноведения) в странах Европы.
В Берлинском университете он занимался санскритом, сравнивая его с другими известными ему ныне мертвыми индоевропейскими языками (старославянским, древнегреческим, латинским). Это способствовало значительному расширению его кругозора и вхождению в самую суть бурно развивавшегося в Западной Европе (особенно в Германии) сравнительно-исторического изучения языков и мифов индоевропейских народов — индо-ариев и древних иранцев, греков и римлян, кельтов и германцев, балтов и славян.
Только в таком широком контексте, в масштабах нескольких тысячелетий, можно было в целом представить словесно-образный строй языков различных славянских народов. В Европе он также усовершенствовал свои знания польского, а также изучил чешский, словацкий и сербскохорватский языки.
Еще до заграничной командировки А. Потебня был хорошо знаком с наследием античной мысли, современной западноевропейской филологической и философской школой, в частности с немецкой классической философией и культурным наследием немецкого романтизма. Как и все образованные и критически мыслящие молодые люди в России он отдавал должное В. Белинскому и Н. Чернышевскому, однако ему больше импонировал либеральный демократизм А. Герцена. При этом в философско-мировоззренческом плане ему, как и большинству духовно развитых украинских мыслителей, был наиболее близок Г. Сковорода, о котором в городах и селах Левобережной Украины сохранялось живое предание и работы которого А. Потебня (одним из первых) начал систематически собирать и изучать.
Особое значение в формировании взглядов А. Потебни имело знакомство с философскими идеями И. Канта, использованными им для осмысления роли языка и языковых форм в освоении человеком окружающего мира. Язык для харьковского ученого, подобно категориям мышления для философа из Кёнигсберга, выступает прежде всего средством упорядочения огромного потока ощущений и впечатлений, накатывающихся на человека извне. Слово является для него носителем не только определенного значения, при помощи которого внешние восприятия адаптируются внутренним опытом, но и всего предшествующего опыта человека, его народа и исторических предков.
Разрабатывая эти и другие положения в ряде новаторских работ, среди которых следует в первую очередь назвать «О связи некоторых представлений в языке» (1864), «Из записок по русской грамматике» (1874) и опубликованную посмертно «Язык и народность» (1895), А. Потебня вывел концепцию о трех аспектах слова: форме, значении и внутренней форме.
Согласно учению о внутренней форме слова, едва ли не центральному в философии языка А. Потебни, — слово (кроме его звуковой оболочки и абстрактного, зачастую условного значения) содержит в себе некоторое представление-образ, имеющее общенародное значение и являющееся чем-то интуитивно более ясным и простым, чем его объяснение. Часть слов современных языков выхолащиваются, утрачивая свой внутренний образ, но те, что сохраняют свою внутреннюю форму, определяют поэтичность речи и текста.
Исчезновение внутренней формы, утрата образной сущности слов приводит к образованию абстрактных понятий, в свою очередь определяющих особый — научный — тип мышления. Научный язык, стремящийся к точности и однозначности, логическому выражению наблюдаемых во внешнем мире фактов в их взаимосвязи, тем самым противопоставляется поэтическому, органически связанному с художественно-ассоциативным мышлением, использующем многозначность образа.
Таким образом, в своей философии языка А. Потебня подходит к проблеме исторической эволюции форм и средств выражения мысли. На уровне мифологического сознания, в мире которого существует народная культура, мы видим нерасчлененное единство образных и понятийных сторон языка. В дальнейшем, с переходом к современному типу профессионально дифференцированной культуры, происходит разделение научно-философского (абстрактно-понятийного) и художественно-поэтического (ассоциативнообразного) мышления, общие праформы которых мы видим в мифах и иных произведениях устного народного творчества.
Отсюда то особенное внимание, которое А. Потебня уделял фольклору и этнографии. Для харьковского мыслителя язык не был чем-то изолированным, но описывался как неразрывно связанный с культурой народа. Поскольку творцом языка является народ, то он представляется ученому (как до него — Гердеру и немецким романтикам) порождением «народного духа», но одновременно и тем, что обусловливает специфику мировосприятия и мировоззрения каждого народа.
По возвращении из заграничной научной командировки жизнь А. Потебни не отличалась большим разнообразием. В 1875 году он защитил докторскую диссертацию и стал профессором истории русского языка и литературы Харьковского университета, в стенах которого проходила научная и педагогическая деятельность выдающегося ученого в течение всей последующей жизни. Его вклад в языкознание и философию языка был должным образом оценен, в 1877 году А. Потебня был избран членом-корреспондентом Петербургской академии наук.
Кроме уже названных трудов, из-под пера А. Потебни вышли многочисленные работы по общему языкознанию, фольклористике, литературоведению и этнографии, ряд исследований о происхождении языка, изыскания в области диалектологии, фонетики, грамматики и этимологии украинского и русского языков. Среди них особенно следует отметить фундаментальные: двухтомный труд «Объяснение малорусских и сродных народных песен» (1883–1888) и четыре тома «Из записок по русской грамматике» (первые два тома изданы в 1874 и 1888, последние — посмертно, в 1899 и 1941 годах).
Уже после его смерти были опубликованы книги «Из лекций по теории словесности. Басня. Пословица. Поговорка» (1894) и «Из записок по теории словесности» (1905). В 1914 году была издана работа о творчестве двух величайших русских писателей второй половины XIX века — Л. Толстого и Ф. Достоевского. Блестящее сочетание этимологического, фольклористического и исторического подходов демонстрирует его комментарий к «Слову о полку Игореве» (1878).
Будучи не только выдающимся ученым, но и талантливым педагогом, А. Потебня в Харьковском университете сформировал мощную филологическую школу, подобно тому, как В. Антонович — историческую в Киеве. Среди его учеников известны такие крупные ученые как Д. Овсяннико-Куликовский, А. Горнфельд, В. Харциев, А. Ветухов, А. Попов, Т. Райнов и другие. Его взгляды на язык и литературу стали идейной основой так называемой Харьковской школы (Б. Лезин, А. Горнфельд, В. Харциев и др.), сгруппировавшейся вокруг издания «Вопросы теории и психологии творчества» (8 томов, 1907–1923 гг.). Его идеи, заметно повлиявшие на философию русского символизма, прежде всего на концептуальные построения А. Белого, развивались также Д. Кудрявским, И. Ягичем, А. Шахматовым и рядом других выдающихся филологов и литературоведов XX века.
Совершенно в другой сфере, чем у отца, проявился талант у сына А. Потебни, также носившего имя Александр (1868–1935). Будучи одним из ведущих ученых-электротехников, в 1907 году он стал профессором Томского, а в 1923 — Харьковского технологических институтов, затем возглавил Харьковский электротехнический институт. В 20-х годах он руководил разработкой и уточнением планов ГОЭЛРО (Государственного комитета по электрификации России) в Украине и был известен как автор ряда трудов по теории электрических машин, преимущественно электродвигателей.
Скончался А. Потебня 29 ноября 1891 года в Харькове, где и был похоронен. В научно-философском отношении он далеко опередил свое время. Заострив вопрос о соотношении языка и мышления, харьковский ученый наметил постановку и решение многих проблем, вставших перед мировой наукой с конца XIX века, причем в ряде случаев в более современном понимании, чем у признанного основоположника структурной лингвистики XX века Ф. де Соссюра. На социальную философию своего времени, на развитие различных направлений гуманитарного знания не только в Украине, но и во всей империи А. Потебня имел влияние, которое можно бы сравнить (если ограничиваться украинскими мыслителями) лишь с влиянием идей М. Драгоманова.
В первой половине XX века идеи А. Потебни относительно связи особенностей различных языков с этнопсихологическими и социокультурными особенностями отдельных народов получили развитие в трудах многих выдающихся мыслителей, работавших на стыке философии и языкознания, в частности Н. Трубецкого и Г. Шпета. А взгляд на мифологию, фольклор и литературу как на производные (по отношению к языку) моделирующие системы через сто лет получил новую жизнь в тартуской школе Ю. Лотмана. В последнее время теоретические изыскания А. Потебни, еще не до конца понятые современниками, вызывают все больший интерес философов, этнологов и лингвистов.
Николай Витальевич Лысенко родился 22. марта 1842 г. в селе Гриньки (теперь Глобинского района Полтавской области). С именем Н. В. Лысенко связана эпоха становления украинской профессиональной музыки, театра и музыкально-театрального образования в Украине.
Род Лысенко происходил из казацкой старшины времен Богдана Хмельницкого, основателем рода считается легендарный казацкий гайдамацкий предводитель Вовгура Лыс, сподвижник Максима Кривоноса. Из рук Ивана Мазепы шляхетство получил Иван Яковлевич Лысенко — полковник черниговский и переяславский, наказной гетман Украины 1674 г. Его сын Федор Иванович — в 1728–1741 — генеральный есаул, а в 1741–1751 — генеральный судья Войска Запорожского. Среди его сыновей и зятьев было 12 казацких сотников, а также представителей других казацких рангов. В дальнейших поколениях рода снова же преобладают военные. Отец Н. Лысенко Виталий Романович служил в Кирасирском Военного ордена полку, ушел в отставку в чине «полковника с мундиром», избирался уездным маршалком (предводителем дворянства) Таращанского и Сквирского уездов. На закате дней он занимался этнографическими исследованиями, прекрасно пел украинские песни, легко подбирая аккомпанемент на фортепиано.
Потомок древнего шляхетского рода, Н. Лысенко соединил в себе завещанную предками преданность национальной идее и склонность к государственной и просветительской деятельности с неординарной музыкальной одаренностью, став в Украине одним из лидеров национально-культурного движения середины XIX — начала XX в. По выражению нашего современника — праправнука Лысенко, тоже Николая Витальевича и тоже музыканта, «Лысенко заменил казацкую саблю на дирижерскую палочку и оружием в борьбе за независимость Украины сделал народную песню».
С ранних лет мировосприятие будущего композитора формируется под влиянием двух музыкальных стихий. С одной стороны, это салонное музыцирование матери Ольги Еремеевны (из рода Луценко) — прекрасной пианистки, воспитанницы Смольного института благородных девиц, то есть сторонницы европейской и, в какой-то степени, русской классики. Для маленького Николая эта сфера открывается через классические сонаты, парафразы и попурри на темы популярных опер, модные салонные пьесы наподобие «Спящего льва» А. Контского. Главное, что в семье, где хорошо помнили крепостной оркестр маминого деда Петра Булюбаша, музыкальная одаренность, потребность заниматься музыкой вызвали внимание и понимание. Мать, заметив музыкальные способности сына, уже в 5 лет начинает сама учить его игре на фортепиано. Шести лет мальчик поражал всех музыкальной памятью, чистотой и беглостью игры. А также «удивительной легкостью, с которой усваивал мотивы и подбирал их с гармонизацией на рояле». В 9 лет он напишет свое первое музыкальное произведение — грациозную «Польку», изданную отцом в подарок ко дню рождения сына.
Другая музыкальная стихия существует за стенами господского дома, а временами, как у бабушки Марии Васильевны Булюбаш, прямо в светлицах — это украинская народная песня и вся, насквозь пронизанная музыкой, ткань народного быта с его театрализованными обрядами, праздниками, плачами. Фольклорные увлечения юного Лысенко находили искренний отклик и поддержку и у его дядьев — Андрея Романовича и Александра Захаровича. Александр Захарович прекрасно играл на бандуре, увлекался казацкой стариной и украинской историей.
Окончательное осознание национального самоопределения Н. Лысенко состоялось лет в 14, когда, гостя с троюродным братом Михаилом Старицким у дяди Андрея Романовича, они целую ночь читали переписанные в тетрадь запрещенные стихи Тараса Шевченко, увлекшись «и формой, и словом, и смелостью содержания»… «Лысенко, привыкший к русской или французской речи, был особенно поражен и очарован звучностью и силой простого народного слова», — вспоминал М. Старицкий.
Основной вклад Н. В. Лысенко в национальную культуру составляет собирание сокровищ народной музыки, исследование и обработка их, возвращение их народу «в изысканной художественной оправе» и развитие на основе народного мелоса национального музыкального профессионального языка.
Первые шаги в музыке Н. Лысенко делает как пианист — сначала в киевских пансионах Гедуэна и Вейля, где учится у чехов К. Нейнкивча и чрезвычайно популярного киевского педагога и исполнителя Паноччини (Алоизия Поноцного). Далее — в харьковской 2-й гимназии — его учителями становятся Й. Вильчек и известный русский пианист и композитор Николай Дмитриев. В Харькове юный Лысенко начинает даже концертировать в камерных собраниях (и как солист, и в ансамбле с преподавателями и соучениками) в доме попечителя Харьковского учебного округа Федора Голицына. Концертную деятельность как пианист Н. В. Лысенко будет вести, таким образом, с 14–15 лет до конца жизни: около 55-ти лет.
В 1860 г. Н. Лысенко поступает на факультет естественных наук Харьковского университета, где уже учился М. Старицкий. Со следующего учебного года они вынуждены, во избежание репрессий после студенческих волнений в Харькове, перевестись в Киевский университет. Здесь юноши попадают в круг прогрессивного студенчества, которое составляло так называемую Киевскую «Старую громаду». Происходит знакомство Н. Лысенко с Тадеем Рыльским, Борисом Познанским, Петром Косачем, Михаилом Драгомановым и его сестрой Ольгой, Владимиром Антоновичем, Павлом Житецким и многими другими, чье самоотверженное служение национальной идее определило политическое и культурное развитие Украины во второй половине XIX — начале XX в.
В Киеве Лысенко продолжает интенсивно заниматься музыкой. Под влиянием программы, намеченной «Старой громадой», начинает собирать и обрабатывать народные песни, работает над «Словарем украинского языка» и переводами общедоступных учебников, создает студенческий хор Киевского университета (существует с 1864 г. и до сих пор), который начинает исполнять народные песни в его обработках; принимает участие в студенческих спектаклях, создав, в частности, в 1864 г. музыкальное сопровождение к водевилю В. Гоголя (отца) «Простак».
Вместе со Старицким делают они в 1863 г. первую попытку написать оперу — народную музыкальную драму «Гаркуша» на сюжет повести Олексы Стороженко.
В то же время Лысенко выступает как пианист в концертах в пользу создаваемого в то время Киевского отделения Русского музыкального общества, исполняя с большим успехом не только исключительно сложные сольные произведения, но и 2-й концерт Ф. Шопена и прочие произведения для фортепиано с оркестром; участвует в хоре РМО при первой постановке в Киеве фрагментов оперы М. Глинки «Иван Сусанин».
Поэтому не удивительно, что, с блеском окончив университет и защитив в 1865 г. кандидатскую диссертацию, Николай Лысенко все же выбирает музыку и едет в 1867 г. в Лейпцигскую консерваторию. Поступив туда как пианист, он одновременно слушает лекции по теоретическим дисциплинам и композиции у ведущих немецких профессоров. Ограниченность финансовых возможностей (после отмены крепостного права Лысенко оказались в затруднительном положении, и Николая даже исключали из университета из-за неуплату за обучение на втором курсе) заставляет его постичь консерваторский курс за два года. Н. Лысенко становится первым в Украине и одним из немногих среди своего поколения композиторов Российской империи, кто имел европейское профессиональное образование.
В Лейпциге Лысенко издает свои первые произведения — фортепьянную «Сюиту на темы народных песен в форме старинных танцев», первые два «Сборника обработок украинских народных песен для голоса в сопровождении фортепиано». За свою жизнь он издаст 7 таких сборников по 40 песен, 12 «Хоровых десятков» (обработок для хора); обрядовые сборники: «Коломыйки», «Колядки, щедривки», два «Венка веснянок», «Свадьба», «Купальська справа», всего свыше 500 обработок для голоса и хоров; два специальных сборника для молодежи — «Молодощи» и «Сборник украинских народных песен в хоровом раскладе, приспособленных для учеников младшего и подстаршего возраста в школах народных».
Тогда же в Лейпциге издает композитор и первый выпуск «Музыки Николая Лысенко к „Кобзарю“ Тараса Шевченко». Это одна из вершин его творчества. Иван Франко писал: «Между собственными композициями Лысенко, среди его опер и оперетт, лучшие и самые талантливые его композиции ко многим поэзиям Шевченко, в которых музыкальность стиха он ощутил глубже, и сумел отразить ее лучше всех других многочисленных композиторов, которых манила к себе муза Шевченко». А выдающийся западноукраинский композитор XX в. Станислав Людкевич называл эти произведения «правдивыми жемчугами насквозь оригинального лысенковского творчества».
Свыше 90 раз обращался композитор к стихам Кобзаря, интерпретируя их то как вокальные миниатюры (иногда целые развернутые вокальные сцены, как, например, «Молитесь, братие, молитесь» из поэмы «Гайдамаки»), то как развернутые кантаты наподобие «Бьют пороги», или «На вечную память Котляревскому», то как хоры a capella то ли в сопровождении фортепиано или оркестра, как «Иван Гус», то как вокальные ансамбли. Некоторые произведения лысенковской «Музыки к „Кобзарю“» почти с самого их создания стали истинно народными песнями, как, скажем, «Ой, одна я, одна как былинка в поле» или «Садик вишневый возле дома».
Поэзия Т. Шевченко, будто венок, обрамляет творчество композитора. Имея уже довольно значительные произведения, как Опус № 1, обозначил он «Завещание», написанное в Лейпциге (1868) по просьбе Львовского товарищества «Просвита», («Просвещение»), а последним произведением композитора, созданным буквально накануне смерти, стал хор «Боже, нашими ушами…» («Псалом Давида»).
Вокальные произведения написаны Н. Лысенко и на тексты других поэтов, одно из них — на русском языке — «Признание» на 4 строки из стихотворения С. Надсона. Эта миниатюра была подарком в последний день рождения тяжело больного поэта, который жил на даче в Боярке рядом с семьей Лысенко.
Особо в наследии Лысенко следует отметить и первый в украинской музыке вокальный цикл (13 романсов и 2 дуэта) на стихи Г. Гейне в украинских перепевах Леси Украинки, Максима Славинского, Людмилы Старицкой-Черняховской и самого Н. В. Лысенко. Именно в этот цикл входит одно из известнейших в мире его произведений — дуэт «Когда расстаются двое». Вокально-хоровое наследие Н. В. Лысенко, кроме трех кантат и 18 хоров на тексты Шевченко, включает и 12 оригинальных хоровых произведений на тексты украинских поэтов. Причем два из них — «Траурный марш» на текст Леси Украинки и кантата «На 50-ю годовщину смерти Т. Шевченко» — также посвящены Кобзарю.
Вообще работа по увековечению памяти Т. Шевченко со студенческих лет и до последнего вздоха была основой общественно-просветительской деятельности Лысенко. В последнее время документально доказано, что композитор не принимал участия в перезахоронении Кобзаря. Но его вклад в продолжение шевченковского дела гораздо важнее: следуя за поэтом, Лысенко отдал всю творческую жизнь на то, чтобы «просветить рабов немых», чтобы из разорванного двумя империями украинского народа воспитать единую нацию, достойную своего героического прошлого и способную создавать собственное будущее.
С 1862 г. Н. Лысенко ежегодно организовывает концерты памяти Т. Шевченко, чем, кстати, создает новую концертную форму — смешанный концерт. Сам Лысенко выступает в этих концертах как пианист и хоровой дирижер. Звучат его обработки и авторские произведения, композиции других авторов на тексты Шевченко и других поэтов, стихи Т. Шевченко и фрагменты из спектаклей по его произведениям. Ныне такая концертная форма для нас обычна. Но в Украине она ведет начало именно от лысенковских концертов.
В конце жизни, в 1908 г., Н. В. Лысенко возглавляет первую легальную украинскую общественно-политическую организацию «Киевский украинский клуб», а также основанную в 1906 г. первую всеукраинскую организацию — «Объединенный комитет по сооружению памятника Т. Г. Шевченко в Киеве», в адрес которого поступали средства от концертов и благотворительные взносы из Австралии, Америки, Канады, не говоря уже обо всей Европе. Последней акцией в этой лысенковской работе стала программа, приуроченная к 50-й годовщине смерти Т. Шевченко. Из-за притеснений со стороны царской администрации во главе с киевским генерал-губернатором В. Треповым и министром внутренних дел Российской империи П. Столыпиным, событие было перенесено из Киева в Москву. Следствием этого стало открытие полицейского «Дела о закрытии Киевского украинского клуба» и «привлечение членов Совета старейшин во главе с учителем музыки Николаем Витальевичем Лысенко к уголовной ответственности за противоправительственную деятельность». Через четыре дня после объявления этого постановления Н. В. Лысенко умер от сердечного приступа.
Одним из пунктов обвинения, предъявленного Н. В. Лысенко, была его широкая просветительская, в том числе хоровая деятельность.
Сергей Ефремов в некрологе «Интимная сила» (газета «Рада», 29.10.1912) напишет, что «искусство, с легкой руки покойного, было […] будто бы тем передовым отрядом, авангардом украинства, которое подготавливало дорогу другим национальным формам и устремлениям».
В этом состоит главный смысл всей музыкально-общественной деятельности Лысенко, в том числе его работы с хорами, и четырех его «хоровых путешествий» по Украине (1893, 1897, 1899, 1902). На протяжении всей жизни Лысенко собирал в своих хорах «не просто теноров и басов, но прежде всего сознательных украинцев». Не удивительно, что в полицейских донесениях написано: «скорее это не хор, а кружок, наиболее вредный в отношении политическом». По такому обвинению киевской администрацией было закрыто Хоровое общество, основанное Лысенко в 1871–1872 гг.
Вообще же, Н. В. Лысенко, где только мог, старался сплотить людей, в особенности художественную молодежь вокруг национальной идеи. Так было и с Киевским литературно-артистическим обществом. Открытое в 1895 г. как форпост русской культуры, оно постепенно превратилось в центр пропаганды украинской идеи и национальной культуры, за что и было закрыто в 1905 г.
С этой же целью с легкой руки Лысенко возник кружок «Молодая литература», более известный как «Плеяда молодых украинских литераторов», который дал путевку в жизнь Лесе Украинке, Людмиле Старицкой-Черняховской, Максиму Славинскому, Сергею Ефремову, Владимиру Самийленко и многим другим талантливым писателям и общественным деятелям начала XX в.
Не менее важным вкладом в развитие украинской культуры была и театральная деятельность Н. В. Лысенко. Он является одним из основателей украинского профессионального театра, в том числе и оперного.
Начав в 1863 г. с незаконченной попытки написать народную героическую оперу «Гаркуша», Лысенко, возвратившись из Лейпцига, пишет (снова с М. Старицким) оперетту «Черноморцы», которую они с успехом поставили в помещении сестер Линдфорс на Фундуклеевский (теперь улица Б. Хмельницкого) любительским кружком М. Старицкого — Н. Лысенко в 1872 г.
Выдающимся событием украинской культуры стала их следующая совместная работа — оперетта «Рождественская ночь» (переработанная позднее в 4-актную оперу). Премьера «Рождественской ночи» в исполнении любительского кружка на сцене Киевского городского театра 24 января 1874 г. стала днем рождения украинского оперного театра. Ведущие партии пели Ольга Александровна Лысенко-О’Коннор, которая, выйдя замуж за Н. В. Лысенко, вместе с ним училась в Лейпциге (Оксана), Александр Русов (Вакула), Станислав Габель (Пацюк).
Организаторы спектакля, среди которых были М. Драгоманов, П. Чубинский, Ф. Вовк, семья Линдфорсов, О. Русов и другие члены «Старой громады», открыто задекларировали свои политические симпатии: прямо перед зрителями в центре декораций, которые представляли собой интерьер украинской хаты, в центре матицы, что поддерживал крышу, «вырезана» была дата разгрома Запорожской Сечи царскими войсками. Собственно и сама премьера состоялась равно через 200 лет после того трагического для Украины события. Не удивительно, что до конца своих дней Н. Лысенко будет находиться под недремлющим полицейским надзором.
Лысенко написал 11 опер, а сотрудничая с труппами корифеев украинского театра, он создал музыку еще к 10 драматическим спектаклям.
История создания и постановок опер Н. В. Лысенко чрезвычайно разнообразна. Так, без достаточных оснований считается оперой «Андрияшиада» — собственно компиляция популярных мелодий из классических опер и оперетт, своеобразный «капустник», созданный на либретто М. Старицкого и М. Драгоманова по поводу издания директором 1-й киевской гимназии Андрияшевым пресловутого «Народного календаря».
Главное свое детище — оперу «Тарас Бульба» — композитор так на сцене и не увидел, несмотря на предложение П. И. Чайковского оказать содействие постановке ее на московской сцене. Вместе с тем чрезвычайной популярностью пользуется и до сих пор «лысенковская» «Наталка Полтавка», которой он фактически не писал. Композитор отмечает в предисловии к первому изданию (1886), что лишь «упорядочил клавир» из наиболее популярных мелодий, которые использовались в любимой еще со времен И. Котляревского «народной пьесе». То есть Н. В. Лысенко написал лишь развернутое фортепьянное сопровождение и вступление к «Наталке Полтавке». Вопрос, оркестровал ли сам Лысенко эту оперу, до сих пор остается открытым, во всяком случае о существовании лысенковского автографа партитуры воспоминаний не сохранилось.
Остальные большие оперы: комико-лирическую, фольклорную «Рождественскую ночь», феерию «Утопленница», народную музыкальную драму «Тарас Бульба», оперу-сатиру «Энеида» композитор оркестровал сам. В клавире к нам дошли три первые украинские детские оперы «Коза-Дереза», «Пан Коцкий», «Зима и Весна», феерия «Волшебный сон», опера в 2-х действиях «Сапфо» и последняя опера-минутка «Ноктюрн». Незаконченными остались «Гаркуша», «Маруся Богуславка», «Ведьма», «Летней ночью». Из последних писем композитора узнаем, что он начал работать над балетом…
Сценическая жизнь опер Н. В. Лысенко продолжается и сегодня в разных редакциях, потребность которых обусловлена прежде всего тем, что при всей своей талантливости Лысенко все же не был «симфонистом», чего не изменили даже два года обучения (1874–1876) в Петербурге у Н. А. Римского-Корсакова. Возможно, причина была и в том, что Н. Лысенко очень мало приходилось работать с оркестром.
Вместе с тем, в хоровых произведениях и в хоровом дирижировании Лысенко достиг непревзойденных в его время вершин. Достаточно вспомнить такую жемчужину хорового полифонизма, как «Туман волнами ложится» из оперы «Утопленница». Хоровыми дирижерами и композиторами стали и его лучшие ученики — Александр Кошиц, Кирилл Стеценко, Яков Яциневич.
В наследии Н. В. Лысенко почти нет симфонических произведений: незаконченная «юношеская» симфония — студенческая работа периода учебы в Лейпциге, увертюра на тему песни «Ой запил казак», вошедшая потом в оперетту «Черноморцы», «Русская pizzicato» и оркестровый вариант фортепьянной фантазии «Казак-шумка». Немного у композитора и камерноинструментальных ансамблей: Квартет и Трио лейпцигского периода и несколько пьес для скрипки, виолончели, флейты в сопровождении фортепьяно, написанных по просьбе друзей-музыкантов М. Сикарда, О. Шевчика, В. Химиченко, которые много концертировали вместе с Лысенко.
Один из лучших пианистов-виртуозов своего времени, Лысенко создал более 50 фортепьянных произведений. На Рождество 1867 г. студент лейпцигской консерватории Н. Лысенко с огромным успехом представил в Праге в зале «Умелецкой беседы» собственные фортепьянные аранжировки 10 украинских народных песен. К сожалению, до нас дошла лишь одна из них — «Ой, не удивляйтесь, добрые люди, что на Украине случилось». Лейпцигскую консерваторию завершил он блестящим исполнением 4-го бетховенского концерта для фортепьяно с оркестром с собственной каденцией, о чем с уважением писали немецкие журналы. Н. В. Лысенко принадлежат первые в украинской музыке фортепьянные рапсодии: «Золотые ключи» (1875) и «Думка-шумка» (1877). В его наследии имеются и прелюды, вальсы, ноктюрны, мазурки, марши и полонезы, песни без слов. В особенности выразительно звучали эти произведения в авторском исполнении. Л. Старицкая-Черняховская писала, что со смертью Лысенко его фортепьянные произведения «умерли наполовину». «Ни с кем другим сравнить его игру нельзя было… Я, например, никогда не слышала лучшего исполнения „Aufschwung’a“ („Порыва“) Шумана. Если же он исполнял свои и вообще украинские вещи, это было что-то необычайное — какое-то евшан-зелье… В его игре оживали тысячелетия… И слышалась глубокая, седая, славянская старина. Вдохновенный, пылкий, с силой удара львиной лапы, с гордым взглядом, он целиком преображался. В жизни кроткий, ласковый, за роялем — Вещий Боян».
Киев на рубеже XIX–XX веков.
В исполнении Лысенко-пианиста, а также в исполнении камерных ансамблей с его участием, солистов и хоров под его руководством звучали не только его собственные и других украинских авторов произведения, но и всемирно известные шедевры западноевропейских и русских композиторов. Огромный пианистический и хоровой репертуар, который звучал в концертах Н. Лысенко, дает основания утверждать, что он не просто закладывал основы украинского профессионального исполнительства, а всеми средствами старался вывести слушателей «из хуторянской обстановки в широчайший европейский мир».
Н. Лысенко почти не писал духовной музыки (оттого, возможно, что должен был бы писать на русские тексты, чего принципиально избегал всю жизнь). Но среди шести известных ныне религиозных произведений Лысенко, чрезвычайно красивых и пронизанных высокой духовностью, — такой шедевр, как хоровой концерт «Куда пойду от лица твоего, Господи?», Херувимская песня, кант «Пречистая Дева, Мать Русского края», которые исполняют в наше время почти все хоровые коллективы Украины и диаспоры.
Жизненный подвиг Лысенко не ограничивается написанием музыкальных произведений. Важным для него было и развитие исполнительства, и не только в его время: именно Н. В. Лысенко заложил основы профессионального творческого образования в Украине, открыв в Киеве в 1904 г. свою Музыкально-драматическую школу, в которой, кроме музыкального, были отделения украинской и русской драмы, и первый в Российской империи класс игры на народных инструментах — класс бандуры, который при всей сложности его организации дал первый выпуск в апреле 1911 г. Из Школы Лысенко вырос со временем Музыкально-драматический институт имени Н. В. Лысенко — ведущий творческий вуз Украины в 1918–1934 гг. Выпускники Муздрамина им. М. В. Лысенко заложили основы достижений украинской культуры XX в.
Не случайно, как видим, в 1903 г. чествование 35-летия творческой деятельности Н. В. Лысенко превратилось в демонстрацию величия всей украинской культуры и объединило нацию от крестьян до творческой интеллигенции, от обрусевших чиновников до политических эмигрантов.
Открытой политической демонстрацией стали и многотысячные похороны Отца украинской музыки. По словам А. Кошица, только хористов пело около 1200. Одетая в студенческие шинели молодежь впервые встала на охрану национальной святыни, окружив цепью участников траурного шествия и не давая полиции производить аресты.
Самое глубокое определение роли Н. В. Лысенко в истории Украины принадлежит С. Ефремову, сформировавшемуся как литератор и общественный деятель в лысенковском кругу. Он писал в некрологе: «Знатоки музыки, специалисты дадут нам несомненно подробную оценку Лысенко как композитора и творца, выяснят, чем он был среди музыкантов. Но для нас, широкого круга его последователей, более естественным, более близким и намного более понятным будет этот образ вечно молодой души, которая была Интимной Силой украинского движения, его огнем и живой связью, которая собирала разрозненных в единый крут, и отсюда, из центра оживляла всех единым мысленным взором».
Однако главной наградой Н. В. Лысенко является все же не просто дань памяти и поклонение потомков, а то, что именно ему суждено было стать автором двух национальных гимнов, которые утверждают духовное величие Человека и Народа.
Первый из них — «Вечный революционер» (1905) на стихи И. Франко (долгое время без должных оснований эксплуатируемый советской властью, хотя прославляет Гимн революцию духовную, а не коммунистический переворот).
Второй — «Детский гимн» на стихи А. Конисского (1885): всемирно известная теперь «Молитва за Украину» — «Боже Великий, Единый!», которая с 1992 г. является официальным гимном Украинской православной церкви (Киевский патриархат) и фактически стала вторым государственным гимном независимой Украины.
М. Старицкий был деятелем как национального, так и общероссийского литературного и культурного процесса, человеком прогрессивного мировоззрения и большого самобытного таланта.
Родился М. Старицкий 14(2) декабря 1840, в с. Клищинцы Золотоношского уезда на Полтавщине (ныне Черкасская обл.).
Род Старицких документально происходит от полтавского протопопа Луки (XVII в.). Более отдаленные ветви теряются в глубине веков, но — согласно семейным преданиям «восходят к Рюриковичам».
Отец — Петр Иванович, отставной ротмистр, умер, когда мальчику было 8 лет.
Воспитывали маленького Михаила мать — Анастасия Захаровна Лысенко и бабушка Елизавета. В имении дяди по матери Александра Захаровича Лысенко была прекрасная библиотека, да и сам он был человеком просвещенным и одаренным. Александр Захарович был женат на простой крестьянке, обожал казачью старину, прекрасно играл на бандуре, знал много дум и старинных песен. Михаилу он не только дал начальное образование, но и воспитал в нем любовь к народу, интерес к истории и народному творчеству.
Мать умерла, когда мальчику было 12 лет. Приехав к своему опекуну — Виталию Романовичу Лысенко, Михаил впервые познакомился с своим десятилетним троюродным братом Николаем Лысенко. С той поры побратимство их жизненное и творческое будет продолжаться до смерти М. П. Старицкого и принесет украинской культуре немало выдающихся произведений и художественных достижений.
Учился Михаил Старицкий с 1851 г. в Полтавской гимназии, в 1859 г. вступил в Харьковский университет на физико-математический, со временем — на юридический факультет. В 1860 г. — после студенческих волнений, Старицкий и Лысенко срочно переводятся в Киевский университет, где попадают в круги прогрессивного украинского и польского студенчества, составлявшего так называемую Киевскую («Старую») громаду. Происходит знакомство М. Старицкого с Михаилом Драгомановым и его сестрой Ольгой, Петром Косачем, Владимиром Антоновичем, Павлом Житецким, с Тадеем Рыльским, Борисом Познанским, и многими другими, чье самоотверженное служение национальной идее определило политическое и культурное развитие Украины во второй половине XIX — начале XX ст.
Студенческие сборы и митинги, работа в воскресных школах и библиотеках, участие в театральных, этнографических, хоровых кружках поглощали время и энергию Старицкого. Большое влияние имел на него, как собственно и на целое поколение, его тезка — Михаил Петрович Драгоманов, выдающийся социолог и публицист, историк, литературный критик и фольклорист.
С университетских времен Драгомановы, М. Старицкий, М. Лысенко, П. Косач живут если не вместе, то в близком соседстве.
Весной 1861 г. М. Старицкий, приехав на Полтавщину, вступает во владение отцовским наследством, и тогда же женится на младшей сестре Лысенко — Софье Витальевне. В Киев возвращается М. Старицкий лишь в 1864 г. Его глубоко поражает «безнадежное уныние», которое он застает в общественной жизни.
Закончив обучение в университете в 1865 г., Старицкий покупает небольшое имение на Подолье — Карповку, куда переезжает с семьей в 1868 г.
На некоторое время его поглощает идиллия семейной жизни: очаровательная любимая жена (которой было на время их бракосочетания лишь 14 лет), рождение детей, обустройство имения, сосредоточенный литературный труд…
В 1871 г. М. Старицкий снова возвращается в Киев и восторженно отдается литературной и общественно-культурной деятельности, делает первые переводческие попытки, публикует первые собственные стихи (под псевдонимом Гетьманец) во львовских изданиях «Правда» и «Нива».
Возвращение Николая Лысенко после обучения в Лейпцигской консерватории и общее оживление общественной жизни все же заставляют Старицкого при первой возможности возвратиться к Киев.
Активизируется в то время и деятельность «Старой громады». Старицкий активно участвует в ее деятельности, в основном в делах перевода на украинский язык произведений европейской литературы. В то время, невзирая на цензурные запреты, в переводах М. Старицкого выходят на украинском языке «Сказки Андерсена» (1873), «Басни Крылова» (1874), «Песня о купце Калашникове» М. Ю. Лермонтова (1876). Результатом путешествия М. Старицкого на Балканы становится издание «Сербские народные думы и песни» (1876).
Вместе с Н. Лысенко и семьей Линдфорсов берутся они за организацию первого аматорского кружка, силами которого поставлена сначала их первая оперетка «Черноморцы», а в 1874 — оперетта «Рождественская ночь», с премьеры которой начинается отсчет истории украинского театра, в частности оперного. Кружок Старицкого — Лысенко превращается в Товарищество украинских актеров, усилиями которого было поставлено немало пьес, опер и оперетт…
Между тем ’Эмс’ким указом 1876 г. был подтвержден в более категорической форме запрет переводить и печатать произведения на украинском языке и представлять на сцене украинские пьесы. Запрещена была и деятельность обществ, якобы оказывающих содействие распространению сепаратистских взглядов. Начались преследования руководителей «Громады». Вынужден был эмигрировать М. П. Драгоманов, попал под внимательный надзор М. П. Старицкий.
Репрессии вызывают в ответ бурный поток литературных и драматических украинских произведений. В 1876 г. М. Старицкий переводит шекспировского «Гамлета», в 1878 г. ставит фрагменты в домашнем спектакле и сам играет Гамлета.
В начале 80-х гг. М. Старицкий добивается открытия литературно-художественного журнала. Выход альманаха «Рада» (первое издание — в 1883 г., второе — 1884), по словам И. Франко, был «…будто первый весенний гром после долгих месяцев мороза, слякоти и упадка».
Встреча в Киеве в начале 80-х гг. Г. Старицкого и Н. Лысенко с организаторами Елисаветградского аматорского кружка М. Кропивницким и Н. Садовским положила начало рождению первой украинской профессиональной труппы под руководством М. Старицкого. К ее вошли М. Заньковецкая, М. Кропивницкий, Н. Садовский, П. Саксаганский, И. Карпенко-Карый, и др.
Понимая, что сцена — «мощный рычаг к развитию самопознания народного», Михаил Старицкий, отказавшись от мечты о карьере артиста, не только свой талант режиссера и театрального педагога и организаторскую энергию отдает театральному делу, но и подчиняет ему жизнь всей семьи. Продав имение в Карповке, весь свой капитал он отдает театру: создает прекрасные декорации, костюмы и реквизит, набирает достаточно большой хор и оркестр, улучшает условия жизни всех работников… Артистам только что родившегося украинского театра установлены гонорары по расценкам императорских трупп.
Постоянно заботится М. Старицкий и о расширении и углублении репертуара, стремясь ставить прежде всего высокохудожественные пьесы. Значительную часть репертуара составляют произведения самого М. Старицкого, М. Кропивницкого и И. Тобилевича. Музыку ко многим спектаклям пишет Николай Лысенко, он же работает с хором и оркестром, помогает актерам совершенствоваться в исполнении вокальных фрагментов ролей.
Киевский генерал-губернатор запретил труппе корифеев (как в скором времени стали их называть) выступать на территории своего генерал-губернаторства, то есть Киевской, Волынской, Подольской, Полтавской и Черниговской губерний. И молодой украинский театр очень быстро приобретает огромную популярность не только на Украине, но и в России, Молдавии, Крыму, Польше — везде, куда выезжает на гастроли.
В скором времени труппа разделилась на два коллектива, один из которых возглавил М. Кропивицкий, а другой — преимущественно молодежь — М. Старицкий.
Вдумчивый и требовательный режиссер, он скоро создал коллектив, о котором громко заговорила российская периодическая печать. Осенью 1876 г. актеры с триумфом гастролировали в Москве, а в начале следующего года — в Петербурге, потом — в Варшаве, Минске, Вильнюсе, Астрахани, Тифлисе. О Старицком-режиссере писала газета «Минский листок» (1883): «Народный театр — дело чрезвычайно трудное, и многие люди на нем провалились. Нужно было знать народную жизнь в такой мере, чтобы на сцене показывать ее в правдивом, а не в обезображенном виде. Михаил Петрович верно понимал, как нужно показывать жизнь. Сам он не играл, но постановка каждой новой пьесы у него всегда была чудесно отшлифована, — все это следствие как раз его стараний и забот».
Но все это имеет и обратную сторону — постоянные стычки с цензурой и властями, бесконечные переезды, работа в неприспособленных помещениях, постоянная текучесть исполнительского состава, споры с актерами из-за распределения ролей и гонораров… Годами Старицкий лишь иногда видит жену и детей, семейное благосостояние подорвано — старшие девочки с юных лет вынуждены самостоятельно зарабатывать на жизнь, еще и помогают отцу в театральных и литературных делах…
В 1893 г. М. Старицкий, фактически лишившись здоровья (серьезная болезнь сердца преследовала его еще со студенческих лет) и денег, оставляет труппу и целиком отдается литературному творчеству. Все больше помогает отцу в литературной работе дочь Людмила. В будущем она напишет подробные мемуары «Двадцать пять лет украинского театра (Воспоминания и мысли)».
В 1894 г. отмечается тридцатилетие литературной и общественной деятельности М. Старицкого. По этому поводу Российская академия наук назначает ему персональную пенсию «За литературные труды на родном языке».
Широко известный и уважаемый в театральных кругах России, М. Старицкий был одним из организаторов Всероссийского театрального общества, в 1897 г. созвавшего I Всероссийский съезд деятелей сцены, в котором приняли участие самые выдающиеся актеры современности.
Появление М. Старицкого на трибуне встретили бурными, долго не утихавшими овациями.
В последние годы жизни М. Старицкий руководит драматическим кружком Киевского литературно-артистического общества, продолжает литературную, издательскую деятельность. Жизнь его омрачают тяжелый недуг и оголтелая травля за введение в украинский язык неологизмов («мрія» — мечта, «байдужість» — равнодушие, безразличие, «нестяма» — исступление, самозабвение, «страдниця» — страдалица — и многих др.), за публикацию части произведений на русском языке в российской периодике, за «плагиат» — использование для своих самых популярных произведений сюжетов пьес других авторов («Цыганка Аза», «За двумя зайцами» и др.). В защиту М. Старицкого выступили выдающиеся деятели культуры, писатели и ученые — И. Франко, А. Потебня, Д. Багалий, Н. Сумцов.
В 1903 г. М. Старицкий начал готовить издание альманаха «Новый совет», но уже не смог завершить это намерение.
Жизнь М. Старицкого оборвалась 27 апреля 1904 г. Он похоронен в Клеве на Байковом кладбище.
Николай Витальевич Лысенко сказал, прощаясь с побратимом: «… Хоть телом ты мертв, но заслуги твои бессмертны. То дело, которому ты честно служил, растет, и ты немало утешился бы, когда б увидел, как несла тебя на своих плечах эта молодежь, которая отдала дань уважения твоим мыслям и твоему труду и которая понесет и в жизни веру в то дело, которому служил и отдал силы и ты, брат Михаил…».
Творческое наследие Михаила Старицкого — это поэтические произведения, роман-хроника «Богдан Хмельницкий», исторические романы «Руина», «Последние орлы», «Разбойник Кармалюк», повести, рассказы, свыше 200 переводов с русской и европейских литератур. Вершиной его творчества стали произведения для театра: это либретто опер Н. В. Лысенко «Рождественская ночь», «Утопленая», «Черноморцы», «Тарас Бульба», инсценизации: «За двумя зайцами» — на сюжет малоизвестной пьесы И. Нечуя-Левицкого «На Кожумяках», «Зимний вечер» — по рассказу Э. Ожешко, «Цыганка Аза» по мотивам повести Ю. Крашевского «Избушка за селом» и др., оригинальные пьесы: «Не судилось», «Во тьме», «Ой, не ходи Грыць, да на вечерницы», «Богдан Хмельницкий», «Маруся Богуславка», «Оборона Буши», «Последняя ночь», «Талан» — первая пьеса об украинских актерах — и др., составляющие золотой фонд украинской драматургии.
Кроме самого Михаила Петровича Старицкого, известными деятелями украинской культуры стали трое из пяти его детей и его внуки.
Это актриса, режиссер, первый профессор театрального дела на Украине Мария Михайловна Старицкая (1865–1930), выдающаяся писательница и общественный деятель Людмила Михайловна Старицкая-Черняховская (1868–1941) и детская писательница Оксана Михайловна Стешенко (1875–1942), жена выдающегося украинского общественного деятеля и литератора Ивана Матвеевича Стешенко… Дочь Людмилы Михайловны и выдающегося ученого-гистолога О. Г. Черняховского Вероника(1900–1938) — прекрасная поэтесса — погибнет в застенках НКВД. В ссылке закончится жизнь Ярослава Стешенко (1904–1939) — известного украинского библиографа. Последняя из рода Старицких — Ирина Ивановна Стешенко (1898–1987) актриса театра «Березиль», известная переводчица, публицистка и непокоренная украинская патриотка, несмотря на все бури, преследовавшие семью Старицких, сохранит уникальный многотысячный семейный архив и подарит его Украине.
Исмаила Бея Мустафу Оглу Гаспринского крымские татары по праву называют «дедушкой нации». Именно он стал зачинателем и лидером в деле просвещения своего народа. В этом отношении он занимает место в национальной истории, сопоставимое с местом Чекана Великанова среди казахов, Мирзы Ахундова в Азербайджане или Ахмада Дониша среди мусульман Средней Азии. Масштаб его личности был настолько значительным, что он на рубеже XIX–XX веков приобрел заслуженный авторитет среди всех мусульманских народов Российской империи, Ближнего и Среднего Востока.
Будучи человеком глубоко верующим, как и большинство крымских татар — суннитом ханифитского толка (наиболее либеральной ветви ислама), он посвятил свою жизнь синтезу традиционной духовности с передовыми достижениями европейской культуры. Успеху такого начинания способствовали не только неординарные способности и пылкий темперамент, но и обстоятельства детских лет жизни.
Родился Исмаил Гаспринский 8 марта 1851 года в крымском селении Дерекой в семье офицера русской армии татарского происхождения, утвержденного в достоинстве наследственного дворянства в 1854 году. Вскоре, во время Крымской войны, семья Гаспринских переехала в Бахчисарай — старинную резиденцию крымских ханов из дома Гиреев. Этот расположенный в живописных предгорьях город, славный дворцом и мечетями (из которых, к сожалению, до наших дней мало какие сохранились), стал его малой родиной.
Как и полагалось мальчику из правоверной мусульманской семьи, Исмаил получил начальное образование в религиозной школе при мечети — мектебе, затем он был отдан в Симферопольскую мужскую гимназию. Отец видел его в будущем офицером, и в 1863 году Гаспринского перевели в Воронежское военное училище, из которого он поступил во 2-ю Московскую военную гимназию.
Однако муштра и упражнения с оружием были глубоко чужды Исмаилу. С юных лет он был склонен к литературному творчеству и духовным исканиям. Формируясь в системе общероссийского образования и с легкостью осваивая гуманитарные науки, он остро ощущал свою национально-культурную основу, неизменным атрибутом которой был ислам. Карьера офицера российской армии его не привлекала. Более того, все его естество противилось казарменной усредненности. Поэтому Гаспринский решил оставить военную гимназию и, вернувшись в родной Бахчисарай, посвятить свою жизнь, как говорили в то время, благородному делу народного просвещения. Сдав соответствующие экзамены, он пошел учителем в начальную школу.
Преданность культуре, языку и религии своего народа, органично сочетались в душе молодого Исмаила со страстным стремлением освоить все богатство европейской и русской культуры. В то время, после ряда поражений народов Востока от европейских колонизаторов, передовые люди мусульманского мира уже ясно осознавали необходимость просвещения, обновления общественной и духовной жизни своих соотечественников. Просыпалось ущемленное европейским колониализмом чувство национального достоинства подчиненных европейцам народов. В их среде появлялись лидеры нового типа, владеющие знаниями Запада, но преданные собственным религиозным традициям. Начинали вызревать идеи развертывания широкой антиколониальной борьбы.
Чтобы пополнить знания и расширить культурный кругозор, двадцатилетний Исмаил в 1871 году отправляется в Париж, едва переживший восстание коммунаров и понемногу начинавший оправляться от поражения во франко-прусской войне. Несмотря на перенесенные бедствия, этот город сохранял статус культурной столицы Европы. Более того, в нем нередко на многие годы обосновывались и мусульманские просветители из стран Средиземноморья. Поэтому Париж в последней трети XIX века превращался в своеобразное место встречи культур Запада и Востока, что делало его для Гаспринского еще более привлекательным.
Поездка во Францию произвела на молодого крымскотатарского интеллектуала неизгладимое впечатление. Здесь он не только получил представление о новейших достижениях западной цивилизации, но и осознал мировой масштаб мусульманского просветительского движения, проходившего под лозунгом синтеза восточной духовности с западными научно-техническими и культурными достижениями. Здесь же ему стало ясно, что центром мусульманского возрождения стал Египет, где в прошлые десятилетия, благодаря реформам, проведенным его правителем Мохаммедом Али, уровень экономики и образования стал значительно выше. Поэтому целью своей следующей заграничной поездки Гаспринский избрал страну пирамид, где и провел несколько месяцев в 1874–1875 годах.
Проживая преимущественно в Каире, он сблизился с авторитетным арабским общественно-политическим деятелем аль-Афгани, сыгравшим впоследствии важную роль в подготовке и идейном обеспечении антибританских восстаний Ораби-паши в Египте и махдистов в Судане. В духовном отношении Исмаилу оказались созвучными религиозные поиски египетского теолога Мохаммеда Абдо, открытого к западным культурным веяниям. Он призывал к просвещению и обновлению жизни мусульманских народов, и через несколько лет, перебравшись в Париж, начал издавать там еженедельник антиколониальной направленности «Урва аль-уска» («Неразрывный узел»).
Французские и египетские впечатления во многом определили ценностные приоритеты и дальнейший жизненный путь Исмаила Гаспринского, связанный с просветительской деятельностью, став основой для ряда его литературных произведений. Преодолев позитивистские искушения, наш герой утвердился в глубокой вере, которой были чужды демонстративность и узкий клерикализм. Он разработал и начал внедрять новую систему школьного образования для мусульман Крыма, а затем и других регионов Российской империи. Она предполагала непосредственное ознакомление школьников с азами русской и европейской культуры, прививала им навыки толерантности и веротерпимости, знания и уважения к науке.
Как верующий мусульманин и патриот своего народа, Исмаил Гаспринский, стоял у истоков и был непосредственным участником общеисламского и общетюркского движений, зарождавшихся в Российской империи в конце XIX века и пользовавшихся поддержкой правительств Турции и Ирана. Однако сам он был значительно более широко мыслящим человеком, чем большинство конфессионально и этнически ограниченных участников этих движений. Избегая любых форм национализма и клерикализма, он не без оснований полагал, что для повышения культурного уровня народа (а именно в этом он видел залог улучшения его жизни) необходимо обновление его духовности на традиционной основе. Отказ от нее был бы губительным, тем более, что далеко не все в жизни Европы Гаспринский считал заслуживающим принятия мусульманами.
Активная деятельность на ниве народного просвещения с неизбежностью вовлекала молодого Исмаила в общественную жизнь родного города. По возвращению из Египта он был избран гласным городской думы, а в 1876–1884 годах возглавлял ее, став городским головой Бахчисарая. Пребывая на этом посту, Гаспринский приложил немалые усилия для расширения в городе системы образования и улучшения его санитарного состояния, добился увеличения квоты крымскотатарских депутатов в думе древней ханской столицы.
Новаторская педагогическая работа требовала подготовки соответствующих требованиям времени учебников и популярных книг для детей и юношества. Гаспринский, понимая, что основы мировоззрения закладываются в детском возрасте, с энтузиазмом взялся за эту работу, развернув борьбу за реорганизацию мусульманской системы школьного образования. Им и под его редакцией на крымскотатарском языке были изданы многие книги, рассчитанные на молодых читателей. Наибольшей популярностью во всем тюркоязычном мире пользовалось его учебное пособие «Ходжа-и-субъяня» («Учитель детей»), которое выдержало много изданий.
К последней четверти XIX века относится расцвет писательского таланта Гаспринского, ставшего патриархом новой крымскотатарской литературы. Его перу принадлежат написанный в эпистолярном жанре роман «Письма моллы Аббаса Франсу», повесть «Африканские письма», исторический рассказ «Арслан киз», мистическая новелла «Горе Востока» и другие художественные произведения. С годами у него возрастал интерес к жанру политической эссеистики. В начале XX века его очерки и эссе были изданы в виде двух сборников: «Русские мусульмане» и «Русско-восточное соглашение».
Будучи на редкость многогранной и одаренной личностью, Гаспринский занимался и научной работой, главным образом в области истории, этнографии и письменной культуры своего народа. В 1887 году он стал членом научно-краеведческой организации Крыма — Таврической губернской научной архивной комиссии. Им была проделана большая работа по поиску и изучению литературных памятников средневекового мусульманского Крыма.
Однако главной заботой Исмаила в течение всей его творческой жизни был выпуск периодических изданий на крымскотатарском языке. При низком уровне образования большинства татар в XIX веке это начинание поначалу не встречало широкого отклика. Однако в 1883 году Гаспринский в Бахчисарае организовывает и редактирует издание газеты «Терджиман — Переводчик», выходившей параллельно на крымскотатарском и русском языках. Она была первой и многие годы оставалась единственной тюркоязычной газетой в пределах Российской империи, регулярно выходя в течение 35 лет, до апреля 1918-го.
Эта газета с первых номеров имела большой успех. Она рассказывала татарам и русским о проблемах мусульман Крыма и всей империи. В то же время в ней регулярно печатались материалы, знакомившие мусульман Крыма с событиями общероссийской и мировой политической и культурной жизни. Эта газета стала своеобразным окном в большой мир для крымских татар и многих представителей других тюркоязычных народов империи в Поволжье, Закавказье и Средней Азии. Она распространялась в Турции и достигала даже подвластного Китаю Восточного Туркестана, населенного в то время преимущественно тюркоязычными мусульманами — уйгурами. Ее материалами активно пользовалась турецкая пресса.
«Переводчик» открывал дверь в мир культуры новому поколению тянувшихся к образованности и творчеству крымских татар. В нем начинали свой литературный путь такие известные в первой трети XX века, а затем искусственно вычеркнутые из памяти людей литераторы как Осман Аргокракали, Мемет Нузет, Якуп Шакир-Али, Шамиль Тохторгази, Обияким Ильмай, Асан Сабри Айвазов, Исмаил Лятифзаде, Сеит Абдулла Озенбашли. Расширение круга читателей и авторов давало возможность начать издание тюркоязычных журналов, в том числе и рассчитанного на женщин «Алием нисван» («Женский мир»). Успехи начального периода Русской революции 1905–1907 годов способствовали появлению под редакцией Гаспринского татарского юмористического журнала, называвшегося «Ха-ха-ха».
Эта революция раскрыла широкие перспективы развития политической активности народов Российской империи. В Крыму Гаспринский вместе со своими единомышленниками, учениками и близкими друзьями, создает либерально-мусульманскую крымскотатарскую организацию «Иттифак эльмуслимин» («Союз мусульман»). В Государственной Думе была создана исламская фракция, среди членов которой преобладали представители тюркоязычных народов. Гаспринский организовал для нее издание еженедельника «Миллет» («Народ»).
Он не противопоставлял, а пытался соединить мировую, прежде всего европейскую, культуру с просвещенным исламом, добиться взаимопонимания и равноправия народов различных религиозных традиций.
Ощущая это свое призвание, Гаспринский в 1907 году снова отправляется в относительно либеральный (по сравнению с другими странами Востока) Египет, где начинает издание на арабском языке, понятном всем образованным мусульманам, газеты «Аль-Нахда» («Возрождение»). На берегах Нила его приветствуют как одного из признанных лидеров мирового мусульманского просветительского движения. Здесь он выступил с инициативой созыва в Каире Всемирного мусульманского конгресса, призванного объединить все реформистские силы и течения в мире ислама. Работа в этом направлении началась, однако напряженная политическая обстановка накануне Первой мировой войны, как затем и сама начавшаяся война, не позволили в полной мере реализовать намеченную программу.
В 1908 году Гаспринский возвращается в родной Крым, где происходит празднование 25-летнего юбилея его детища — газеты «Терджиман», имевшее широкий международный резонанс. Ее издателя и редактора приветствовали мусульмане со всей России, Турции и Иране, где он был хорошо известен, и не только в среде интеллигенции, но и на высоком государственном уровне. Об этом красноречиво говорят полученные им награды: Золотой орден Восходящей Звезды от эмира Бухары (1893), орден «Меджидие» (1894) от султана Османской империи и Орден Льва и Солнца от иранского шаха. Был удостоен Гаспринский и российской награды — Медали Санкт-Петербургского императорского технического общества (1897), за просветительскую и научную деятельность в составе Таврической губернской научной архивной комиссии.
Многогранная деятельность Гаспринского устраивала далеко, не всех как в России и мусульманском мире, так и в его родном Крыму, где начиная с рубежа XIX–XX веков (во многом под влиянием турецкой пантюркистской пропаганды) начинали усиливаться националистические настроения. Параллельно среди консервативных мулл зарождалось фундаменталистское течение, провозглашавшее иноверцев естественными врагами мусульман. С противоположной стороны, на деятельность Гаспринского с подозрением смотрели и российские власти, опасавшиеся усиления национальных чувств крымскотатарского народа. Но людей, любивших его, сформировавшихся на его идеях или разделявших его основные принципы, среди татар Крыма было несоизмеримо больше.
Умер Исмаил Бей Мустафа в самом начале Первой мировой войны — 11 сентября 1914 года в Бахчисарае и был похоронен у центра духовного образования мусульман Крыма — Зинджерли-медресе. Несмотря на тревоги военного времени, в последний путь его провожали тысячи людей. Похороны продемонстрировали единство татар Крыма, пробужденных к просвещению и обновлению культурных традиций Гаспринским. Эти его заслуги сполна оценены в наши дни. В городах Крыма его именем теперь называют улицы, а в Бахчисарае открыт его дом-музей.
Наш герой относился к идейным противникам из всех лагерей терпимо и сдержанно. Как человек, стоявший в духовном отношении значительно выше большинства своих соотечественников, он по-своему понимал их чаяния и стремления и до определенной грани всегда был готов к разумным компромиссам. Но при этом он никогда не поступался важнейшими для него принципами гуманности и просвещения, любви к родному народу и открытости всему передовому в западной, украинской, русской и любой другой культуре.
Этим Исмаил Гаспринский заложил фундамент демократической традиции в крымскотатарском национальном движении. Данный им импульс не только не угас, но и получил новое развитие в наши дни, когда значительная часть крымских татар после десятилетий изгнания смогла вернуться на землю предков и приступить к построению новой жизни.
«На дне моих воспоминаний и теперь горит тот маленький, но яркий огонь… Это огонь в кузнице моего отца. И мне кажется, что запас его я взял ребенком в свою душу для далекого странствия по жизни», — писал тот, кто осветил этим огнем самые темные уголки жизни своего народа, отобразив их перед целым миром, и прославил свой народ неутомимым трудом на широчайшей ниве европейской науки.
Иван Яковлевич Франко родился в селе Нагуевичи (сейчас Дрогобычского района Львовской области) 27 августа 1856 года.
Отец рано умер, но, заметив исключительную любознательность и одаренность сына, успел отдать его в начальную школу в селе Ясеница-Сольная. Позднее Иван окончил «нормальную школу» отцов василиан, где, кроме прочего, хорошо освоил немецкий и польский языки. Благодаря стараниям отчима в 1873 году он поступил в Дрогобыче в гимназию. Имея на протяжении всех лет исключительные успехи в учебе, успевая (как это будет и дальше) читать массу художественной и научной литературы, начав уже в гимназии писать стихи, Франко все же оставался «хлопским сыном».
Он в полной мере ощутил и гнетущую атмосферу режима, и пренебрежение со стороны обеспеченных соучеников. Впечатления школьного детства, выльются со временем в щемящие рассказы «Грыцева школьная наука», «Отец-юморист», «Карандаш» и др.
Первое стихотворение Ивана Франко называлось «На Пасху 1871 года» и было посвящено отцу. Еще в гимназии юноша занимается переводами произведений Гомера, Софокла, Горация, «Слова о полку Игореве», «Краледворской рукописи» (одной из тех знаменитых литературных мистификаций Вацлава Ганки, что были у истоков чешского национального возрождения).
В 1874 году во львовском студенческом журнале «Друг» под псевдонимом Джеджалык впервые появляются стихи восемнадцатилетнего Франко — «Моя песня» и «Народная песня».
Окончив гимназию 1875-м, Франко поступает на философский факультет Львовского университета. Здесь он окунается в водоворот украинской общественной жизни, становится членом «Академического кружка», знакомится с М. Павлыком, И. Белеем (с которыми в дальнейшем будет сотрудничать в общественных и редакционных делах), участвует в издании журнала «Друг». С 1877 года Франко начинает печатать рассказы из жизни бориславских нефтяников, имевшие, по его словам, «скандальный успех».
Начинается конфликт с властями. С июня 1877-го по март 1878 года писатель находится в тюрьме по обвинению в причастности к тайной организации, бывшей будто бы «ответвлением российских социалистических организаций». Бессмысленный процесс только убедил поэта в необходимости последовательной политической борьбы.
Выйдя на свободу, Франко поддержал М. Павлыка, который, тоже освободившись из заключения, приступил к организации нового журнала — «Громадський друг». Цензурные притеснения, конфискация тиража, судебные преследования принуждают М. Павлыка менять название журнала: третья его книга вышла уже под названием «Дзвiн». Здесь были помещены знаменитые «Каменяр» Франко. В четвертой книге журнала, которая вышла в начале 1879 года под названием «Молот», были напечатаны некоторые его сатирические стихотворения и окончание повести «Boa constrictor». С того же времени Франко издает на украинском языке брошюрки «Малой библиотеки», распространявшиеся силами университетской молодежи.
В 1880 году Франко арестовали снова. На этот раз он пробыл в тюрьме три месяца, а освободившись — едва не умер с голоду без работы. Власть делала все, дабы не допустить его влияния ни на студенческую молодежь, ни на читателей. Чтобы обеспечить себе минимальный уровень существования, с 1887 года писатель десять лет вынужден был работать «в наймах у соседей» — членом редакции польской газеты «Kurier Lwowski».
Трижды Франко был арестован, всю жизнь находился под надзором двух полиций: его преследовали и австрийские, и российские власти. Тем не менее, тюрьма не сломила мощный дух поэта; его ответом были стихотворения «На суде», «Невольники», «Товарищам из тюрьмы», циклы «Вольные сонеты», «Тюремные сонеты» и др. Здесь же можно упомянуть и прозаические произведения «На дне», «К свету!».
В журнале «Свiт», выходившем под редакцией И. Белея в 1881–1882 годах, Франко печатает повесть «Борислав смеется», которая становится этапным произведением украинской литературы. Здесь же публикуются его научные труды, посвященные Т. Г. Шевченко, в частности, статья о его сатире «Темное царство», а также первое в Украине основательное исследование о творчестве Н. В. Лысенко, в котором Франко пророчил почти неизвестному в то время в Галиции композитору мировую славу.
Стремясь сплотить патриотическую интеллигенцию всей Украины, в 80-х годах Франко дважды нелегально приезжает в Киев, ведет переговоры об издании большого общенационального журнала. Издание не было осуществлено, но тесные связи с киевской интеллигенцией наладились.
Позже именно при посредничестве Франко будут изданы в Западной Украине «Гамлет» в переводе М. Старицкого, «Книга песен» Г. Гейне в переводах Леси Украинки и Максима Славинского и др.
В 1883 году Франко публикует в журнале «Зоря» историческую повесть «Захар Беркут», в которой опоэтизировал героическую борьбу Прикарпатья против монголо-татарского нашествия, воспел патриотический дух, высокие моральные качества украинцев. Далекое историческое прошлое здесь, как и в ряде иных произведений, давало писателю возможность отчетливее обозначить проблему патриотизма, самопожертвования во имя народа и его будущего. С другой стороны, «Захар Беркут» — просто захватывающая историческая повесть с мастерски развернутым сюжетом, с глубокими психологическими портретами персонажей.
В прозе Франко проявил себя выдающимся мастером сложных характеристик. Иногда именно психологическая деталь у него становится основным стержнем новеллистического сюжета. Сложными психологическими характеристиками отмечены повести «Основы общества», «Для домашнего очага», «Лель и Полель», в которых показаны упадок и вырождение аристократов, а также существенной части представителей интеллигенции.
Франко-прозаик привнес новаторство в разные жанры украинской литературы. Его можно считать и одним из пионеров украинского детектива, хотя говорить об этом до последнего времени считалось не вполне этичным на фоне его социально ориентированной и исторической прозы. В конце XX века по повести Франко «Перекрестные тропы» был снят один из первых в Украине телесериалов «Западня», авторы которого кинорежиссер Олег Бийма и оператор Лесь Зоценко получили Государственную премию Украины имени Т. Г. Шевченко.
Историческая тематика не уводила писателя от животрепещущей действительности. Ею насыщены повести «Boa constrictor», «Борислав смеется», «Бориславские рассказы» и новеллы из жизни крестьянства Галиции «Сам виноват», «Леса и пастбища», «Лесихина челядь». Ожесточенно-правдивые, гневно-трагичные, эти рассказы отражали нужду, горе и часто гибель украинского крестьянина, угнетенного, преследуемого помещиком, ростовщиком, предпринимателем. В этих прозаических произведениях много общего с поэтическим циклом «Галицийские картинки» (1880–1885).
И все же наибольшей славы И. Франко достиг как поэт. Он называл поэзию «огнем в одежде слова». Огнем, который и теперь обжигает и закаляет сердца, стала его поэзия, всегда пламенная, увлекающая — и в изображении самых тонких оттенков интимных, сугубо личных переживаний, и в скорби, и в пафосе, и в смелости предвидений… Огромное количество поэтических форм, средств, приемов использовал Франко, обогатив украинскую литературу мировым поэтическим опытом.
Ко времени выхода первого сборника «С вершин и низин» (Львов, 1887) тридцатилетний И. Франко является уже популярным общественным деятелем, известным писателем и ученым, произведения которого читают и переводят в Киеве, Петербурге, Варшаве, Вене. В сборнике «С вершин и низин» помещено значительное количество стихотворений первого десятилетия литературной деятельности писателя.
Прологом сборника представлен «Гимн» («Вечный революционер»). Поэт связывает неудержимое развитие общества, освободительную борьбу народов с развитием человеческого познания и подчеркивает, что стремление к духовному самоусовершенствованию есть понятие вечное, бессмертное. Положенный на музыку композитором Н. В. Лысенко в 1905 году, «Вечный революционер» стал воистину гимном украинского национального возрождения.
Первый цикл сборника «С вершин и низин» — «Веснянки», в которых лирические описания природы, живой действительности чередуются с надеждами на пробуждение человеческого духа к свободе.
Следующие циклы — «Осенние думы», «Скорбные песни», «Ночные думы» — не только своеобразный композиционный прием контраста, но и способ показать многогранность лирического героя, который взволнованно воспринимает явления природы и общественной жизни. В стихах названных Циклов часто звучат ноты скорби, грусти. Но это грусть сильной и несокрушимой в своих стремлениях личности.
Стихотворение «Каменярі» стало художественным обобщением освободительной борьбы, а образ тружеников, которые пробивают сквозь скалу дорогу к новой, свободной жизни — символом деятельности самого Франко и его единомышленников.
В Цикле «Профили и маски» поражают глубокой задушевностью, теплотой лиризма автобиографические зарисовки. Стихотворение «Песня и труд» пронизано автобиографическими мотивами. Поэт припоминает, как он «малым мальчонкой в мамины песни вслушивался», как зарождались эстетические взгляды, возникало убеждение: «Песня и труд — две великие силы!».
Два раздела сборника составляют произведения, написанные в изысканной форме сонета. В «Сонетах», преисполненных апологий к классическим европейским образцам, их авторам и образам, во вступительном стихе «Сонеты — что рабы», поэт подчеркивает, что и эта форма может быть использована для «единой осознанной цели». В «Тюремных сонетах», богатых ссылками на историю развития передовой мысли и освободительной борьбы, перед нами проходят великие мученики, мужественные герои, отдавшие жизнь за передовые идеи: Джордано Бруно, Пестель, Каракозов, Софья Перовская, Достоевский и Тарас. Революционное идейное направление стихотворений сборника «С вершин и низин», разнообразие тем, богатство жанров и ритмического строения определили первостепенное ее значение в украинской поэзии второй половины XIX столетия. После «Кобзаря» Т. Г. Шевченко это самая выдающаяся по своему содержанию и форме поэтическая книга.
Следующий сборник — «Увядшие листья» (Львов, 1896) — цикл любовной поэзии, в которой к читателю обращается лирический герой — «человек, глубоко ощущающий, но мало приспособленный к практической жизни». Тем не менее, героя этой книги нельзя полностью отождествлять с самим Франко. В предисловии ко второму изданию (1911) автор говорил о своих стихах, «что и без автобиографического ключа они имеют самостоятельное литературное значение». Но субъективные элементы здесь, бесспорно, сыграли свою роль. Поэтому поэт называет в предисловии произведения этого сборника «самыми субъективными изо всех появившихся у нас со времени автобиографических стихотворений Шевченко». За созданием «Увядших листьев» — личная трагедия поэта.
Находясь в Киеве, Франко познакомился с просвещенной, умной, искренней девушкой, разделявшей его взгляды, — выпускницей Высших женских курсов Ольгой Хоружинской. Несколько экзальтированную курсистку привлекала популярность Франко как политического деятеля и писателя… Любовных стихов он ей не писал, но после недолгой переписки, исходя из своих политических идеалов, вступил с ней в брак. В капелле Коллегии П. Галагана на церемонии, которая воспринималась как венчание Западной и Восточной Украины, присутствовал Николай Лысенко, другие члены «Старой громады».
«С нынешней моей женой я сошелся не по любви, а из-за доктрины, что нужно жениться на украинке, к тому же просвещенной, курсистке. Понятное дело, выбор мой был не архиблестящим, и, имея иную жену, я мог бы развиться лучше и достичь большего…», — с горечью напишет поэт.
Он — овеянный славой писатель и общественный деятель, она — экзальтированная двадцатидвухлетняя девушка, привыкшая к буржуазному благосостоянию. А еще — чужая в Галиции, «москалька», «малоросска», «которая так никогда и не набралась украинского духа, не научилась хорошему украинскому языку и совсем не ощущала глубины понимания и любви к народу, которыми обладал Франко» (Г. Величко) — так галицийское общество, которое — особенно женщины — видело в особе Франко престижного жениха, встретило появление во Львове новой семьи.
Сначала отношения супругов держались на взаимопонимании и уважении. Вместе они издавали журнал «Жите i слово». Но вечная бедность, тяжелый непродуктивный труд и неурядицы озлобили Ольгу. Через несколько лет чета их выглядела так: несчастный, небрежно одетый поэт и задерганная бедностью и детьми супруга, для которой жизнь в браке стала невыносимым испытанием. К мужу она стала относиться без уважения, а празднования по случаю 25-летия его научной, общественной и литературной деятельности восприняла как насмешку. До психического расстройства жене было совсем недалеко…
Через четырнадцать лет Франко переиздаст «Увядшие листья». Уже совсем больной (парализованные пальцы, черная повязка на глазах), он мужественно сознается, что книга имеет «биографический ключ». Была безответная любовь к красавице Целине Журовской. И были Стихи, которые Бог посылает не каждому поэту. Но ее сердце осталось глухим, а душа немой. Кто ее любил, она поймет уже после его смерти.
Сборник «Мой Изумруд» (1898), как и изданный на его основе сборник «Старое и новое», представляет собой обращение поэта к старинным легендам, преданиям, притчам, но с неизменной проекцией на современность. Название сборника «Из дней печали» (1900) было продиктовано многочисленными личными драмами и неудачами. В нем звучат тоскливые ноты, предчувствие «позднего возраста».
Перу Франко принадлежат и выдающиеся поэмы: «Панские забавы» (1887), «Смерть Каина» (1889), «Сурка» (1890), «Погребение» (1899), «Иван Вишенский» (1900) и др. В «Иване Вишенском» поэт рассматривает проблему борьбы личного и общественного на материале биографии выдающегося украинского писателя и общественного деятеля XVI–XVII веков, в «Погребении» осуждает отступничество и предательство. Историческую картину освободительной борьбы под предводительством Богдана Хмельницкого создает в поэме «На Святоюрской горе».
Драматургия Франко — неотъемлемая составляющая истории украинского театра. В 90-е годы он создает пьесы «Украденное счастье», «Сон князя Святослава» и др. Вершиной критического реализма стала социально-психологическая драма «Украденное счастье» (1894), сюжет которой построен на живых фольклорных источниках. Многочисленные песни о женской судьбе, которые Франко называет «женскими невольничьими псалмами» («Женская неволя в русинских песнях народных»), легли в основу сюжета, из них выстроен исполненный печали и тоски по лучшей судьбе образ Анны. «Украденное счастье» — произведение наиболее известное широкому зрителю из всего обширного литературного наследия Франко, пьеса, прославленная такими звездами украинской сцены, как Амвросий Бучма (Микола Задорожный) и Наталья Ужвий (Анна).
Отдельную группу составляют сатирические произведения Франко: аллегорические сказки («Лис Микита»), фельетоны, притчи («Сказка о Доброте», «Абукасимовы тапки», «Свинская конституция», «История кожуха»). Затхлость, филистерство, мещанская ограниченность интеллигенции нашли в лице Франко непримиримого обличителя.
В 1889 году поэта снова арестовали (на этот раз на два с половиной месяца), лишив возможности влиять на результаты выборов в сейм. После заключения — в 1891 году — ему все-таки удается окончить Черновицкий университет. В 1893-м он защищает в Вене докторскую диссертацию «Варлаам и Иоасаф, древнехристианский духовный роман и его литературная история», которую власти воспрепятствовали ему защитить во Львовском университете. Получив научную степень доктора философии, Франко надеялся занять кафедру украинской литературы во Львовском университете, где в 1895 году читает свою пробную лекцию: «„Наймычка“ Т. Г. Шевченко». Но реакционно настроенная профессура сделала все возможное, чтобы Франко не смог использовать университетскую кафедру для пропаганды своих политических взглядов.
Предполагалось, что эта неудача отвлечет писателя от политической деятельности. Но Франко тогда же, в 1895 году, соглашается на выдвижение своей кандидатуры в парламент.
Скептически оценивая роль парламента и деятельность депутата в условиях монархической Австрии, он использует право кандидата в депутаты для воспитательной работы и политической агитации в народе. Австрийскую власть пугали не только социалистические взгляды Франко, но и его глубокое убеждение в необходимости воссоединения Украины в едином государстве. Поэтому австрийские реакционеры вместе с польской шляхтой каждый раз (1895, 1897, 1898) прибегали к провокациям и насилию, чтобы воспрепятствовать избранию И. Франко депутатом сейма.
Все эти годы Франко продолжает свою разностороннюю и воистину подвижническую деятельность. Как один из организаторов Радикальной партии, он участвовал в деятельности ее органов — двухнедельников «Народ» (с 1890) и «Хлібороб» (с 1891), в 1894–1897 годах издавал уже упомянутый журнал «Житє i слово», с 1898-го вместе с В. Гнатюком выступал основателем и одним из редакторов «Літературно-наукового вістника», журнала, на четверть века ставшего настоящей трибуной украинских общественных наук и искусств.
Как и многие представители украинской интеллигенции того периода, Франко надеялся, что «великая пора для нашей нации начнется с момента, когда в России упадет абсолютизм» («Откровенное письмо к галицийско-украинской молодежи»).
Воспрянув духом, он встретил революционные события 1905 года в России. «Восток Европы, — писал Франко, — а в том комплексе также наша Украина, переживает в данное время весеннюю пору, когда трещит лед абсолютизма и деспотизма».
На волне подъема 1905 года Франко создает поэму «Моисей», в которой философски осмысливает проблему вождя и народа. Вести за собою людей могут лишь те, кто свободен от сомнений и нерешительности, кто верит в победу, в бессмертие народа, в его неисчерпаемую энергию и жизнеутверждающую силу.
Поэтический сборник «Semper tiro» (1906), само название которого звучит как кредо, как творческий девиз («всегда ученик, всегда новобранец»), содержит классические образцы общественно-политической, философской и интимной лирики. Сорок лет творчества Франко вылились в десять сборников стихов, из которых почти каждый стал событием в литературной и общественной жизни всей Украины.
Весомым вкладом в развитие украинской науки стали труды Франко по истории и теории литературы, фольклористике, этнографии, языковедению, истории и экономике. В его взглядах на историю — составной части философских и общественно-политических взглядов — присутствовали значительные элементы исторического материализма, но в целом он стоял на позициях эволюционистского позитивизма. В его многочисленных научных трудах («Мысли об эволюции в истории человечества» (1881–1882), «Барщина и ее упразднение в 1848 году в Галичине» (1898), «Упразднение барщины в Галичине» (1898), «Польское восстание в Галичине 1846 года» (1884), «Замечания к истории Украины-Руси» (1912) и пр.) широко освещены проблемы всемирной истории и, в частности, истории Украины.
Рядом с оригинальными историческими трудами мы встречаем у него изложения и переводы трудов историков Древнего Рима. Кроме того, значительное количество исторических проблем Франко осветил в отдельных публицистических статьях, научных исследованиях по вопросам литературы, фольклора, этнографии, в прозаических произведениях и стихах. Значительную ценность для исторической науки имеют его литературоведческие исследования «Хмельнитчина 1648–1649 годов в современных стихах» (1898), «Студии над украинскими народными песнями» (1908–1913), «Данте Алигьери» (1913). В исторических трудах Франко много места отведено истории крестьянства в Украине, в частности в Галиции, периодам феодализма и капитализма. Среди его важнейших идей — идея духовного единства нации, вопреки ее разорванности между империями других народов: «… мы должны научиться чувствовать себя украинцами — не галицкими, не буковинскими украинцами, а украинцами без официальных границ». Его работы оказали большое влияние на развитие историографии не только Украины, но и других славянских народов.
К началу XX века имя Франко приобретает широкую популярность. «Академия в одном лице» — так называли его современники, особо подчеркивая знание им 14 языков. В 1905 году его избирают членом Чешского научного общества, в 1906-м Харьковский университет принимает решение «о возведении галицийского ученого исследователя Ивана Франко в степень доктора русской словесности», а в 1916 году Российская академия наук присуждает ему премию за труд «Студии над украинскими народными песнями».
В последние годы жизни Франко тяжело болел, его разбил паралич. Но, обессиленный и обреченный, он повторял: «Повсюду и всегда у меня была одна главная мысль — служить интересам моего народа и общечеловеческим прогрессивным идеалам. Этим двум путеводным звездам я, кажется, не изменял до сих пор и не изменю, пока буду жив…».
В конце жизни он почти не пишет, но издаются этнографические и фольклорные материалы, собранные и обработанные ранее, печатаются отдельные художественные произведения, стихи и переводы раннего периода — сборник «Года моей молодости» (1914). Опубликованы «Очерки по истории украинской литературы в Галичине» (1910).
Смерть великого поэта 28 мая 1916 года горькой вестью разнеслась далеко за пределы родного края. Умер он на чужих руках: сыновья были в армии, дочь в Киеве, жена в больнице… А поскольку был «такой бедный, как весь наш народ», хоронили Ивана Франко 31 мая во Львове на Лычаковском кладбище в чужой (умершего перед тем Шухевича) вышитой рубашке и единственном стареньком костюме… Духовные власти отказали в «парадном» погребении, «выделили» лишь одного священника из волошской церкви… Денег на отдельную могилу не было, поэтому похоронили его в чужой, «одолженной» гробнице на шесть гробов. И лишь через десять лет — в 1926-м — Поэт упокоился там, где теперь поднял молот гранитный Каменяр…
Немного можно назвать имен в литературе, равных ему разносторонностью таланта и знаний, напряженностью и настойчивостью творческого подвига.
Свыше пяти тысяч трудов в различных областях литературы и науки принадлежат перу Ивана Яковлевича Франко. Опубликование пятьдесяти томов его произведений — это, возможно, лишь треть его наследия. Немного можно назвать имен в мировой литературе, равных ему во многообразии таланта и знаний, в напряженности и целеустремленности творческого подвига, сопоставимого разве что с деятельностью титанов Возрождения.
Иван Константинович Айвазовский родился в Феодосии 17 (29) июля 1817 года.
О своем отце, Константине Гайвазовском (так вначале произносилась и писалась эта фамилия), художник позднее вспоминал: «Айвазовский-отец, вследствие семейных несогласий со своими братьями, в молодости переселился из Галиции и жил в Валахии и Молдавии, занимаясь торговлею. Затем, переселясь в Крым, Айвазовский-отец лишился здесь большей части своего состояния вследствие чумы, свирепствовавшей в Феодосии в 1812 году. В эпоху рождения младшего своего сына Константин Айвазовский был далеко не богат, поддерживая семейство хождением по тяжебным делам и незначительными торговыми оборотами, имея, однако же, собственный домик в Феодосии». С веранды этого дома открывался вид — небо, море и корабли.
Рисовать Иван Айвазовский начал очень рано, и почти сразу — вполне «по-взрослому». «Первые картины, виденные мною, когда во мне разгорелась искра пламенной любви к живописи, были литографии, изображавшие подвиги героев в исходе 20-х годов, сражающихся с турками за освобождение Греции. Мысль об этой великой стране часто посещала меня в виде битв на суше и на море», — напишет он впоследствии.
Дальнейшие события развивались стремительно — рисунки попались на глаза городскому архитектору Коху, другу Константина Айвазовского. Изумленный и восхищенный Кох представил юного художника (вместе с его работами) градоначальнику Феодосии И. А. Казначееву. Казначеев был поражен не меньше Коха. Иван Айвазовский получил в подарок от градоначальника акварельные краски, пачку хорошей рисовальной бумаги и (пожалуй, самый ценный подарок) — дружбу и покровительство всей семьи Казначеевых.
Вскоре И. А. Казначеев был назначен таврическим губернатором. Вместе с его семьей, перебравшейся теперь в Симферополь, уехал из Феодосии и Иван Айвазовский. В Симферополе он был определен в гимназию. И. Гросс, преподававший здесь «рисовальное искусство», определил дарование мальчика как «превосходное».
В Симферополе Иван Айвазовский знакомится с семьей Нарышкиных. Общее восхищение его рисунками так велико, что Н. Ф. Нарышкина посылает некоторые из них в Петербург архитектору Тончи для представления их в Академию художеств. Резолюция президента Академии гласила: «Поелику молодой Гайвазовский, верно, не имеет тех познаний, которые определены законом для принятия в казенные ученики Академии, между тем оказывает большую способность в живописи, по мнению моему, весьма бы полезно было его сперва определить в Академию казенным пенсионером и образовать его сперва здесь, а не в Италии, куда его можно будет послать лет через шесть».
Итак, в 1833 году, Иван Айвазовский, которому едва минуло 16 лет, прибывает в Петербург. В Академии художеств он был определен в пейзажный класс профессора М. Н. Воробьева, который, между прочим, был автором первых русских марин и морских баталий. Из мастерской Воробьева вышло несколько выдающихся художников-маринистов, но Иван Айвазовский среди них, безусловно, первый.
Учился Иван Айвазовский легко и охотно, внимательно и восхищенно изучал творчество своих великих предшественников и современников — пейзажиста Сильвестра Щедрина, Карла Брюллова, Федора Бруни. В 1835 году 18-летний воспитанник Академии оказался втянутым в целую интригу, имеющую отношение не только к искусству. Дело было так.
В Петербург по приглашению Николая I приехал парижский маринист Ф. Таннер. Был он далеко не бездарен, но, пожалуй, главную притягательную силу в глазах публики ему придавали Париж и императорское приглашение. Так или иначе, Таннер очень скоро оказался просто завален заказами и попросил Академию художеств дать ему помощника. Этим помощником и стал Иван Айвазовский. По-видимому, отношения между петербургской знаменитостью и его подручным складывались достаточно ровно. Однако вскоре разразилась катастрофа — Айвазовский представил на академическую выставку «Этюд воздуха над морем». Сделано это было без согласования с Таннером, и парижский маринист пожаловался самому императору, обвинив своего помощника «в нарушении дисциплины». По тем временам такое обвинение было угрожающим. За талантливого молодого художника вступились И. А. Крылов, В. А. Жуковский и все профессора Академии художеств. В итоге Иван Айвазовский был, что называется, полностью оправдан, а роковой «Этюд» даже приобрели для Зимнего дворца.
Слава Ивана Айвазовского неуклонно растет. Он знакомится с М. И. Глинкой, К. П. Брюлловым, И. А. Крыловым, В. А. Жуковским, В. Г. Белинским. Одновременно Айвазовский много работает, регулярно выставляется на академических выставках. На одной из них молодой художник был представлен А. С. Пушкину.
В 1837 году Совет Академии художеств постановляет: «Как 1-ой ст. академист, Гайвазовский удостоен к получению за превосходные успехи в живописи морских видов золотой медали первой степени, с которой сопряжено право путешествия в чужие края для усовершенствования». Однако пока Иван Айвазовский едет на два года в Крым. «По истечении же двух лет» решено «отправить его за границу, куда будет признано от Академии полезнейшим».
Похоже, задержка заграничной командировки не слишком огорчает 20-летнего академиста. В 1838 году он без лишней спешки отправляется в родную Феодосию. По дороге Айвазовский посещает Г. С. Тарновского в его знаменитой Качановке, на Черниговщине, где в это время как раз гостил Глинка, с которым художник познакомился еще в Петербурге.
Собственно, от Айвазовского требуется регулярно появляться в Петербурге и отчитываться перед Академией, однако Крым так прекрасен, особенно на фоне воспоминаний о промозглой осенне-зимней столице, что у художника не возникает никакого желания возвращаться туда, даже ненадолго. К счастью, с Академией удается договориться, и Айвазовский оседает в Феодосии на два года. Среди многочисленных картин, над которыми он работал в этот период, — «Десант в Субаше». Художник принимал участие в этой военной операции, во время которой ему удалось познакомиться с М. П. Лазаревым, В. А. Корниловым и П. С. Нахимовым — будущими героями Крымской войны.
В 1840 году Иван Айвазовский возвращается в Петербург и привозит с собой работы, выполненные за два года, в том числе «Десант в Субаше». Профессура Академии художеств выражает свое полное одобрение, и в том же году молодой художник отправляется за границу.
Маршрут заграничной командировки Ивана Айвазовского впечатляет. Особое внимание уделяется, конечно, Италии — Венеция, Рим, Болонья, Сорренто, Амальфи, Неаполь. В Венеции художник знакомится с Н. В. Гоголем, в Риме — с А. А. Ивановым. Обилие впечатлений и новых знакомств не оставляет, казалось бы, никакого времени для работы. Однако Айвазовский каким-то чудом успевает все — в 1840 году он создает 13 больших картин, в 1841-м — 7, в 1842-м — 20; при этом сравнительно небольшие работы, написанные за два-три дня, художник просто не учитывает. Он устраивает выставку своих произведений в Риме — и одновременно посылает картины в петербургскую Академию.
Современников поражала не только потрясающая работоспособность Ивана Айвазовского, но и его творческая щедрость, иначе говоря — легкость, с которой он создавал свои произведения. Тот же Александр Иванов, проработавший всю жизнь над единственной картиной, писал, как кажется, не без зависти: «Айвазовский работает скоро, но хорошо, он исключительно занимается морскими видами, и так как В этом роде здесь нет художников, то его заславили и захвалили»; и в другом месте: «Айвазовский человек с талантом. Его „День Неаполя“ заслужил общее одобрение в Риме: воду никто так хорошо здесь не пишет». А вот свидетельство другого участника событий, Ф. Иордана: «Едва приехав в Рим, он написал две картины: „Штиль на море“ и меньшего размера „Буря“. Потом явилась третья картина — „Морской берег“. Эти три картины возбудили всеобщее признание Рима и гостей его. Множество художников начали подражать Айвазовскому; до его приезда в Рим не была известна морская живопись, а после него в каждой лавочке красовались виды моря „а-ля Айвазовский“. Его слава прогремела по всей Европе. Даже самонадеянный Париж восхищался его картинами, одна из которых, изображавшая восход или закат солнца, была написана до того живо и верно, что французы сомневались, нет ли тут фокуса, нет ли за картиной свечи или лампы».
В Париж Айвазовский отправился в 1842 году; затем были Лондон, откуда он возвратился в Италию морем, через Лиссабон, Кадикс, Малагу, Гренаду и Марсель. Не задержавшись в Риме, художник отправляется на о. Мальту. В 1843 году — снова Италия, в 1844 году — снова Париж, откуда на этот раз Айвазовский едет в Нидерланды и ненадолго задерживается в Амстердаме — ему присуждается звание почетного члена Амстердамской академии художеств. Всего в паспорте неутомимого путешественника набралось 135 виз. И везде — работа, везде — выставки, везде — ошеломляющий успех.
«Рим, Неаполь, Венеция, Париж, Лондон, Амстердам удостоили меня самыми лестными поощрениями, и внутренне я не мог не гордится моими успехами в чужих краях, предвкушая сочувственный прием на родине», — писал художник впоследствии.
В 1844 году Айвазовский возвращается в Петербург. Его ждет триумф. Его единогласно возводят в академики. В 1847 году он становится профессором Академии художеств (тогда это звание было выше звания академика). «Академик Иван Айвазовский необыкновенными успехами в искусстве и многими истинно прекрасными творениями по части живописи морских видов заслуживает возведения в звание профессора по этому виду художеств», — гласило официальное постановление Академии. Все убеждены в его блестящей карьере при Главном морском штабе, куда он был определен «с званием живописца сего Штаба, с правом носить мундир Морского министерства с тем, чтобы звание сие считать почетным». Иван Айвазовский — самый известный и, не побоимся этого слова, самый модный художник России. Он всемирно знаменит и всемирно признан. Ему только 30 лет.
Но в 1848 году Айвазовский возвращается в Феодосию — навсегда.
Такое решение многим показалось странным. Но, так или иначе, художник строит в родном городе дом и мастерскую — ту самую, в которой будут созданы «Георгиевский монастырь» и «Девятый вал», «Черное море» и «Радуга», и, наконец, «Среди волн». «Мой адрес всегда — город Феодосия» — напишет он в одном из писем.
Феодосия многим обязана Айвазовскому. Городской концертный зал и Археологический музей, разросшийся порт и даже железная дорога — во всех этих проектах художник принимал самое активное участие, немало способствуя их осуществлению. В 1865 году его стараниями в Феодосии была открыта художественная школа. Наконец, самым большим подарком художника родному городу стала картинная галерея, носящая теперь его имя.
Айвазовский редко и, в общем, неохотно покидал Феодосию. В основном его отъезды связаны с устроением многочисленных выставок — в России, в первую очередь в Петербурге (где его выставки проходят едва ли не ежегодно), и за границей. В 1868 году он совершает большое путешествие по Кавказу. В 1892 году 75-летний Айвазовский самым решительным образом пересекает океан, чтобы присутствовать на открытии выставок своих работ в Вашингтоне и Нью-Йорке. Кроме того, Айвазовскому пришлось уехать из Феодосии в 1854 году, во время Крымской войны. Однако, эвакуировав свою семью (жену и четырех дочерей) в Харьков, художник возвращается в Крым и едет в осажденный Севастополь. Героической обороне Севастополя посвящены картины «Осада Севастополя», «Переход русских войск на Северную сторону», «Взятие Севастополя». Своим творчеством художник энергично откликался и на другие события, волновавшие тогда страну.
Айвазовский создал немало картин, посвященных Украине, красоте ее природы, своеобразию быта («Мельницы на берегу реки, Украина», «Во время жатвы на Украине», «Свадьба на Украине» и другие).
И все-таки главный «натурщик» Айвазовского — море. Морю посвящено большинство его картин. Морю посвящены лучшие из них.
Свои работы, поражавшие и поражающие жизненностью и естественностью, художник создавал не с натуры, а в мастерской. Многих это удивляло. Сам Айвазовский не видел в этом ничего непонятного: «Живописец, только копирующий природу, становится ее рабом, связанным по рукам и ногам. Человек, не одаренный памятью, сохраняющей впечатления живой природы, может быть отличным копировальщиком, живым фотографическим аппаратом, но истинным художником — никогда. Движения живых стихий неуловимы для кисти: писать молнию, порыв ветра, всплеск волны немыслимо с натуры. Для этого-то художник и должен запомнить их и этими случайностями, равно как и эффектами света и теней, обставлять свою картину. Так я писал сорок лет тому назад, так пишу и теперь, писать тихо, корпеть над картиной целые месяцы — не могу».
«Сюжет слагается у меня в памяти, как сюжет стихотворения у поэта, — продолжает художник, — сделав набросок на клочке бумаги, я приступаю к работе и до тех пор не отхожу от полотна, пока не выскажусь на нем моей кистью. Набросок карандашом на клочке бумаги — план задуманной мною картины, я принимаюсь за работу и, так сказать, всей душой отдаюсь ей».
Наверное, никто никогда не сможет подсчитать, сколько всего произведений создал за свою долгую жизнь Айвазовский. Число одних только картин приближается к 6000. А ведь художник создавал также рисунки, акварели, сепии…
«Чувствуя в последние годы особый прилив сил, я все время отдаю творчеству, не отвлекаясь ничем посторонним». Так говорил художник в апреле 1900 года. Вскоре он начал новую картину — «Взрыв турецкого корабля». К 19 апреля (2 мая) 1900 года она была, в общем, почти закончена…
В Феодосийской галерее им. Айвазовского эта картина экспонируется отдельно. Она навсегда почти закончена.
На надгробье Ивана Айвазовского высечена надпись:
«Рожденный смертным, оставил по себе бессмертную память».
Репин — не только человек-эпоха, но и художник-эпоха. Он был наделён удивительной способностью «реагировать» буквально на всё, происходящее вокруг. Народничество, терроризм, толстовство, русско-турецкая война, Первая мировая война, три революции — Репин «откликнулся» на всё. Причём отклики эти возникали не просто в виде «долга» или «отписки», а вполне искренне и увлеченно, хотя картины могли получаться разного уровня, от шедевра до «провала».
Историю, как известно, творят реальные люди.
И Репин их портретирует — и «властителей дум», и «сильных мира сего», вплоть до царской семьи.
Молодым он написал портрет И. Тургенева, глубоким стариком — портрет В. Маяковского. При этом мог долго «преследовать» намеченную модель, успешно (Н. Ге) или безуспешно (Н. Лесков). И наоборот — столь же долго сомневаться, как сомневался в отношении А. Фета («говорят, он ретроград большой»). Мог и отказаться, как отказался писать И. Бунина (впрочем, сам Бунин имел на этот счёт своё мнение).
Его биография временами напоминает качание маятника: передвижники, В. Стасов — и символисты, а потом и футуристы; рано пришедшая и уже до конца не изменявшая слава; авторские отзывы вроде «Боже мой, какая мерзость!», «Вот гадость-то!» о гремевших на всю страну (его собственных) картинах; огромная трудоспособность, сохранившаяся до глубокой старости, хотя себя художник называл «трудолюбивой посредственностью»; капризы, или скорее даже эксцентричные выходки вроде пресловутого вегетарианства в «Пенатах». А в качестве логического итога: «самый великий художник-реалист» (И. Грабарь) и «бездарный Репин» (В. Набоков) — личность почти одиозная. Истина, вероятно, находится где-то посредине.
Илья Ефимович Репин родился 24 июля (5 августа) 1844 г. в слободе Осиновка города Чугуева на Харьковщине. Его отец — Ефим Васильевич Репин (1804–1894) служил рядовым солдатом Чугуевского уланского полка. Он имел боевые награды за участие в нескольких военных кампаниях, бывал в Персии, Турции, на Кавказе, в Крыму, Молдавии. Однако, отслужив 27 лет, он не был произведён даже в унтер-офицеры, так как ещё в первые дни солдатства нагрубил начальству и был занесён в «штрафные». Уже немолодым человеком он вышел в отставку и женился на Татьяне Степановне Бочаровой (умерла 1880), также из среды военных поселенцев. Она была грамотна и начитана, знала наизусть многие баллады и поэмы Жуковского, которого очень любила. Симпатизировала староверам и уважала некоторые их обычаи, в частности, запрет на курение. Ефим Васильевич был непьющий, и семья была дружная.
Илья был в семье вторым ребёнком, старшей была сестра Устя, а позднее родились Иван (рано умерший) и Василий.
Репины были весьма зажиточны. Бабка художника держала постоялый двор. Ефим Васильевич вёл выгодную торговлю лошадьми. За рысаками ездили на Дон, на Кавказ, в Воронежскую губернию и через Молдавию переправляли их в Турцию.
Детство Ильи Репина было вполне счастливым. Его первыми «художественными произведениями» были изображения любимых лошадей — вылепленные и вырезанные из бумаги. В этом творческом занятии ему не уступала сестра Устя. Вырезанные изображения наклеивались на оконное стекло и вызывали восхищение всех чугуевцев. Двоюродный брат Трофим Чапыгин (Тронька) научил Илью рисовать акварелью, раскрасив в качестве показательного примера чёрно-белую картинку в букваре. Родители, видя страсть мальчика к рисованию, отдали его в корпус топографов, «в самое желанное место обучения, где рисуют акварелью и чертят тушью», как напишет художник много лет спустя в своих воспоминаниях «Далёкое близкое». Однако вскоре корпус был расформирован и топографы уехали. Тогда Илья Репин поступил учиться иконописи в мастерскую Бунаковых.
Кроме И. Бунакова, потомственного иконописца и первого подлинного учителя Ильи Репина, здесь работало немало талантливых художников — Е. Крайненко, И. Шаманов, Л. Персанов. Последний из них, чрезвычайно одарённый, дал юному ученику совет, за который тот был благодарен ему всю жизнь: «Вот видишь: вода и лес над водой, вот так и надо рисовать — прямо с натуры».
Чугуевские иконописцы пользовались заслуженной известностью. Кроме икон и росписей церквей, они выполняли и светские заказы, в первую очередь, портреты. Всему этому обучался и Репин.
В начале 1860-х г. у Ефима Васильевича произошло несчастье — из-за какой-то эпидемии пали все дорогие лошади. Репины оказались на грани разорения. Татьяна Васильевна занялась шитьём шуб на заказ. 17-летний Илья должен был позаботиться о себе сам. Впрочем, он считался уже опытным иконописцем и пользовался известностью, работая вместе с другими мастерами в сельских церквях.
Однако Илья Репин не собирается останавливаться на достигнутом и мечтает о петербургской Академии художеств. Ему удалось раздобыть новый устав Академии. Ориентируясь на него, юноша готовится к поступлению. Наконец, в 1863 г., получив сто рублей — свою долю за роспись церкви в селе Сиротино Воронежской губернии, 19-летней Илья Репин отправляется в Петербург.
«Я думал, что со своим капиталом завоюю всю столицу». В действительности же сто рублей растаяли очень быстро. Юноша ищет работу в мастерских иконописцев и фотографов, но тщетно. По сути он бедствует и помощи ждать неоткуда. «Материальный вопрос» решится только через несколько лет, когда Илья Репин начнёт создавать портреты на заказ. Пока же он красит крыши, экипажи, даже вёдра и одновременно занимается в рисовальной школе Общества поощрения художников, так как чувствует, что Чугуевских навыков явно недостаточно для поступления в Академию художеств.
В январе 1864 г. Илья Репин поступает в Академию и становится одним из самых ревностных и аккуратных её студентов. Его работы замечены и отмечены. За эскиз на тему «Ангел смерти истребляет первенцев египетских» Репин получает Малую серебряную медаль Академии художеств.
Но собственно Репин-художник начинается с двух эскизов 1869 г. — «Голгофа» и «Иов и его друзья». «Иов» удостоен Малой золотой медали. Можно браться за выполнение программы на Большую золотую медаль. Тема — евангельская, «Воскрешение дочери Иаира» (1871). Принято считать, что «прочувствовать» её Илье Репину помогло воспоминание о сестре Усте, к тому времени уже умершей. «Ах, да ведь это — картина!» — только и мог произнести перед «Воскрешением дочери Иаира» восхищенный Зеленский, товарищ Репина по Академии. Преподаватели, по-видимому, разделяли его мнение. Репин получил Большую золотую медаль и право на поездку за границу.
Среди учеников Академии у Ильи Репина появляется немало друзей, среди них — М. Антокольский и Н. Мурашко. Он знакомится также с А. Праховым, И. Крамским, позднее с В. Стасовым и М. Мусоргским. В 1869–1870 г. он принимает участие в организации Товарищества передвижных художественных выставок, устав которого был утверждён 2 ноября 1870 г. Устраивает художник и личную жизнь — в феврале 1872 г. он женится на 17-летней Вере Алексеевне Шевцовой, дочери своей квартирной хозяйки. В этом браке родилось четверо детей — дочери Вера, Надежда, Татьяна и сын Юрий.
В 1873 г. на академической выставке Репин экспонирует одно из самых знаменитых своих произведений — «Бурлаки на Волге». Затем эта же картина была показана на Международной выставке в Вене.
Непосредственным толчком к созданию «Бурлаков» стало путешествие на Волгу, которое Репин совершил в 1870 г. вместе с художником Ф. Васильевым (рано умершим талантливым пейзажистом). На Волге Репин и «нашёл» персонажей своей будущей картины — «философа» Канина, угрюмого Ильку-моряка, молодого бурлака Ларьку и других.
«Бурлаки на Волге» вызвали всеобщий интерес, но реагировали на них по-разному. В итоге картину приобрёл великий князь Владимир Алексеевич; «Бурлаков» повесили в его бильярдной.
В мае 1873 г. Репин уезжает за границу. Сначала он отправляется в Италию, которая его, в общем, разочаровывает — нравится только Венеция, из художников — один Веронезе, да ещё Микеланджело (его «Моисей»). Рафаэль не нравится настолько, что Репин пишет об этом Стасову, не подозревая, впрочем, что Стасов процитирует это его суждение в своей статье, ужаснувшей «академистов». Зато Париж Репину очень понравился, и он остается в этом городе на три зимы и два лета (1873–1876 г.). Здесь он сближается с В. Поленовым, посещает салон Полины Виардо и И. Тургенева, которого тогда же и портретирует.
В Париже 1870-х было на что посмотреть. Импрессионисты находились в расцвете. Репин задумывает и пишет большую картину «в местном вкусе»
— «Парижское кафе», спокойствие посетителей которого нарушено присутствием кокотки. В Париже создана и картина «Садко в подводном царстве» (1876), вызвавшая насмешки и названная «аквариумом». Парижские воспоминания, в частности впечатления от искусства импрессионистов, разнообразно преломятся и в других работах Репина, созданных уже в России («На дерновой скамье»; 1876).
В 1876 г. Репин приезжает в Чугуев, в котором не был 8 лет. Здесь он создаёт портреты крестьян — «Мужик с дурным глазом» (моделью для которого послужил золотых дел мастер И. Радов, крёстный отец художника), «Мужичок из робких», а также великолепного «Протодьякона» (портрет Чугуевского протодьякона И. Уланова). В Чугуеве Репина навещает Н. Мурашко, основавший в 1876 г. в Киеве художественную школу. Репин дарит старому другу несколько своих произведений, а в 1878 г. участвует в выставке, устроенной в пользу Киевской рисовальной школы Н. Мурашко.
Однако оставаться в родном городе навсегда Репин не собирался. Он решает поселиться в Москве.
В 1878 г. Репин был выбран в действительные члены Товарищества передвижных художественных выставок. Его отношения с передвижниками будут бурными и неровными. В 1883–1887 гг. Репин — член правления, в 1887 г. он покидает Товарищество, через год возвращается, в 1890–1896 гг. выставляется только в качестве экспонента, а в 1897 г. снова примыкает к передвижникам. Он знакомится с В. Суриковым и Львом Толстым, сближается с кружком С. Мамонтова.
В 1879 г. Репин заканчивает большую историческую картину «Царевна Софья Алексеевна в Новодевичьем монастыре во время казни стрельцов и пытки всей её прислуги в 1698 году». Художник был доволен результатом: «Я сделал здесь всё, что хотел, почти так, как воображал». В этот же период Репин создаёт прославленные портреты композитора М. Мусоргского (1881), актрисы П. Стрепетовой (1882), военного инженера, известного мемуариста А. Дельвига (1882), а также своих жены («Отдых», 1882) и дочери («Надя Репина», 1881).
В 1882 г. Репин переселяется в Петербург. Здесь он заканчивает одну из самых известных своих картин — «Крестный ход в Курской губернии» (1880–1883), которая была показана на очередной выставке Товарищества передвижников. А на выставке 1884 г. Репин показывает картину «Не ждали», вероятно, самую знаменитую и уж во всяком случае самую «разошедшуюся в репродукциях» свою работу. Между тем посетители передвижной выставки 1884 г. видели нечто иное, чем нынешние зрители. Дело в том, что уже после экспонирования и даже после приобретения картины П. Третьяковым (который сначала не хотел покупать «Не ждали» и изменил своё решение только после страстного письма В. Стасова), художник продолжал работать над ней. Особое беспокойство доставляло ему лицо главного героя, которое он переписывал несколько раз. Моделью для одного из вариантов послужил писатель В. Гаршин, с которым Репин в это время познакомился. Гаршин позировал художнику и для другой его знаменитой картины — «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» (1885).
«Впервые пришла мне в голову мысль писать картину — трагический эпизод из жизни Иоанна IV — уже в 1882 г., в Москве. Я возвращался с Московской выставки, где был на концерте Римского-Корсакова. Его музыкальная трилогия — любовь, власть и месть — так захватила меня, и мне неудержимо захотелось в живописи изобразить что-нибудь подобное по силе его музыки… Началась картина вдохновенно, шла залпами… В разгар ударов удачных мест разбирала дрожь, а потом естественно притуплялось чувство кошмара, брала усталость и разочарование… Я упрятывал картину, с болезненным разочарованием в своих силах — слабо, слабо казалось всё это… Разве возможно…
Но на утро испытываю опять трепет — да, что-то похожее на то, что могло быть… И нет возможности удержаться — опять в атаку. Никому не хотелось показывать этого ужаса… И вот, наконец, на одном из своих вечеров, по четвергам, я решил показать картину своим гостям, друзьям-художникам. Были: Крамской, Шишкин, Ярошенко, Брюллов и другие. Лампами картина была освещена хорошо и воздействие её на мою публику превзошло все мои ожидания… Гости, ошеломлённые, долго молчали… Потом долго спустя, только шептали, как перед покойником…».
Сложная проблематика новой картины Репина для большинства зрителей, однако, почти утонула в её «кровавости». Эта «кровавость» имела своеобразный, несколько скандальный успех у широкой публики. «Кровь, кровь! Кричали кругом. Дамы падали в обморок, нервные люди лишались аппетита» (Михеев). Всерьёз спорили, могло ли быть столько крови при таком ударе. Страсти вокруг «Ивана Грозного» не улеглись и через 30 лет. В 1913 г. некто Балашов набросился на картину с ножом. В срочном порядке был устроен диспут, на котором присутствовал и престарелый Репин. М. Волошин в своём выступлении заступился за маньяка — художник, дескать, сам виноват, обилием крови на своём творении он и спровоцировал приступ у несчастного Балашова.
В 1886 г. Репин расстаётся со своей женой, Верой Алексеевной. Старшие дочери остались с отцом. Художник бодрился, однако, по-видимому, чувствовал своё одиночество острее, чем хотел показать. В мае 1887 г. он уезжает в Италию, пишет своим друзьям демонстративно восторженные письма.
Вернувшись в Россию, Репин сразу же направляется в Ясную Поляну, пишет знаменитый портрет Льва Толстого. Конец 1880-х — начало 1890-х г. для Репина — период наибольшего увлечения и Толстым, и толстовством. Однако аскетическая мораль, проповедуемая Толстым, художника скорее раздражала. Он предпочитал называть себя «язычником, не чуждым стремлению к добродетели». Впрочем, беседами и спорами с Львом Толстым Репин в этот период не ограничивается. Он довольно близко сходится с молодыми литераторами — Леманом, К. Фофановым (Репин написал его портрет), Бибиковым, поддерживает уже сложившиеся отношения с Гаршиным, общается с известными меценатками — баронессой В. Икскуль фон Гильенбандт и княгиней М. Тенишевой (обеих художник портретирует). Кроме того, он возвращается к одному из своих старых замыслов — «Запорожцам», начатым ещё в 1878 г. Репин — Стасову: «До сих пор не мог ответить Вам, Владимир Васильевич, а всему виноваты „Запорожцы“. Ну и народец же!! Где тут писать, голова кругом идёт от их гаму и шуму… Вы меня ещё ободрять вздумали; ещё задолго до Вашего письма я совершенно нечаянно отвернул холст и не утерпел, взялся за палитру, и вот недели две с половиной без отдыха живу с ними, нельзя расстаться, весёлый народ… Недаром про них Гоголь писал, всё это правда! Чертовский народ!.. Никто во всём свете не чувствовал так глубоко свободы, равенства и братства! Во всю жизнь Запорожье осталось свободно, ничему не подчинилось…». В 1880 г. Репин отправился в путешествие по югу страны в поисках нужных ему для картины «типов». Он консультируется с историком Н. Костомаровым, который, возможно, помогал ему в разработке маршрута странствия по Украине, а также с Д. Яворницким. Полтора месяца художник провёл в Качановке, изучая коллекцию казацких древностей, принадлежащую А. Тарновскому.
В 1891 г. у Репина состоялась персональная выставка. Он показывает, в частности, «Арест пропагандиста» (1880–1892), но центром экспозиции стали, однако, «Запорожцы». Картина была куплена императором за 35 тысяч — цену, огромную даже с точки зрения Третьякова.
На деньги, полученные за «Запорожцев», Репин покупает в Витебской губернии имение Здравнево, куда и перебирается. С художником живут отец Ефим Васильевич и старшие дочери — Вера и Надежда. В Здравнево создан «Осенний букет» (1892) — портрет Веры Репиной. Однако в общем Репин работает мало. Потихоньку учится писать левой рукой — правая постоянно болит и постепенно отказывает. Художник скучает — не за Петербургом, а за Чугуевом, который кажется ему теперь чем-то сказочно прекрасным: «Как мне здесь захотелось в Малороссию, в Чугуев, да ведь как захотелось, до слёз… А ведь и здесь хорошо, очень хорошо!.. Но нет, хочется видеть белые хатки, залитые солнцем вишнёвые садочки, ставни, шток-розы всех цветов и слышать звонкие голоса загоревших девчат и грубые голоса гарных парубков; волов в ярме, ярмарки…».
В октябре 1893 г. Репин едет, впрочем, не в Чугуев, а за границу, откуда присылает в «Театральную газету» регулярные «Письма об искусстве», вызвавшие крайнее неудовольствие Стасова. Взгляды Репина заметно меняются: «Наше спасение в форме, в живой красоте природы, а мы лезем в философию, в мораль — как это надоело. Я уверен, что следующее поколение русских художников будет отплёвываться от тенденций, от исканий идей, от мудрствования; оно вздохнёт свободно; взглянет на мир Божий с любовью и радостью и будет отдыхать в неисчерпаемом богатстве форм и гармонии тонов и своих фантазий». Эта позиция Репина реализуется не только в его творчестве, но и в преподавательской деятельности — в 1894 г. он становится профессором, руководителем мастерской в реформированной Академии художеств, одновременно преподаёт в подготовительной школе на Галерной улице, субсидируемой меценаткой княгиней Тенишевой и консультирует художественную школу в Смоленске (с 1895 г.). Впрочем, чёткой педагогической системы у Репина никогда не было. Ему всегда было проще не объяснить, а показать.
В 1898 г., в очередной раз рассорившись с передвижниками, художник сближается с деятелями «Мира искусств». Один из номеров журнала «Мир искусства», издававшегося этим молодым объединением, был целиком посвящен творчеству Репина. Дружба, однако, оказалась взаимно непродолжительной и закончилась уже через год. Кажется, основная причина охлаждения состояла в том, что Репину не нравился лично С. Дягилев — лидер «мирискуссников».
В 1899 г., в салоне княгини Тенишевой, Репин знакомится с её родственницей Натальей Борисовной Нордман, писательницей, выступавшей в печати под псевдонимом Северова. Эта женщина стала второй женой художника и хозяйкой знаменитых «Пенат» — усадьбы в Куоккале в Финляндии, где Репин провёл оставшиеся ему 30 лет жизни. Разумеется, художник не живёт в «Пенатах» затворником. Он регулярно бывает в Петербурге, ездит за границу. В 1915 г. Репин посещает Чугуев, охваченный грандиозным проектом — создать в родном городе «Деловой двор» — свободные художественные мастерские.
Хозяева «Пенат» были очень гостеприимны. Приёмным днём считалась среда. Гостей встречала табличка, оповещавшая о принятом в доме «самообслуживании» — «Самопомощь. Снимайте пальто, калоши сами. Открывайте дверь в столовую сами. Бейте весело крепче в ТАМ-ТАМ!!!». Под «там-тамом» подразумевался гонг, в который гости должны были ударять, возвещая о своём приходе. «Самопомощь» царила и в столовой. Стол с вращающейся средней частью, на которой расставлялись подаваемые блюда, и выдвижными ящиками для использованной посуды, был сделан по специальному чертежу Репина. Хозяева «Пенат» были строгими вегетарианцами — «обращение» «язычника, не чуждого добродетели», не удавшееся когда-то Льву Толстому, у г-жи Нордман-Северовой получилось. В «Пенатах» бывали В. Стасов, Ф. Шаляпин, М. Горький, В. Маяковский, К. Чуковский и многие другие.
Репин продолжает работать. Он создаёт превосходные эскизы — портреты сановников — для заказанной ему огромной картины «Торжественное заседание Государственного Совета 7 мая 1901 года» (1901–1903; написанной в соавторстве с Б. Кустодиевым и И. Куликовым). Он увлекается техникой «blanc et noir» («белое и чёрное»), которую избирает, в частности, для портрета актрисы Элеоноры Дузе (1891). На Первую мировую войну художник «откликается» картинами «Бельгийский король Альберт в бою» (1914–1915) и «В атаку с сестрой» (1915–1917). Однако в целом над поздним творчеством Репина словно бы тяготеет проклятье. Художник понимает, что работать, «как раньше», он уже не может — не потому, что «нет сил», а потому, что изменились времена и вместе с ними изменилось искусство. И старый мастер тоже стремится «измениться». Свои последние картины он переделывает по множеству раз, работает над ними в общей сложности по 20–30 лет. Так создавались, разрушались, снова создавались и снова разрушались «Крестный ход в дубовом лесу», «Пушкин на акте в Лицее 8 января 1815 года», «Черноморская вольница», «Пушкин на набережной Невы»…
В 1914 г. умирает Нордман-Северова. Художник живёт в опустевших «Пенатах» с сошедшей с ума дочерью Надеждой. В мае 1918 г. Куоккала оказывается отрезанной от советской России. Художнику 74 года. Ещё 12 лет он проживет в Финляндии эмигрантом.
В 1926 г. Репин задумывает новую картину — «Гопак». Художник посвящает её памяти М. Мусоргского. «Недели три я очень плохо себя чувствовал, но всё же, опираясь то на шкапы, то на стены, всё же не бросал Сечи — подползал и отползал… Картина выходит красивая, весёлая» (из письма Д. Яворницкому).
Умирающий Репин в забытьи не переставая водил рукой (левой — правая давно отказала), полагая, что работает над своей последней, «красивой, весёлой» картиной: «Даже столетний дид в присядку пошёл. Подвыпили, скачут… Кругом весёлый пейзаж: какой и был…».
Репин умер 29 сентября 1930 г. в «Пенатах», где, согласно своему распоряжению, и был похоронен.
Творчество Архипа Ивановича Куинджи — тайна. Его жизнь — тайна не меньшая.
Загадки начинаются сразу же, с его рождением. Неизвестна ни дата, ни даже год рождения художника. Обычно называют 1840 или 1842, однако наряду с ними фигурируют ещё 1841 и 1843. Сам художник, кажется, не знал точного ответа на этот вопрос, потому что в разных случаях называл разные годы.
Родился Архип Куинджи в Мариуполе. Его отец, Иван Христофорович, был сапожником. Фамилия его была Еменджи. Слово это — татарское, в переводе оно обозначает «трудовой человек». «Куинджи» — дань семейному преданию, согласно которому дед художника был златокузнецом. Сам Архип Куинджи считал себя греком и исповедовал православие. При этом говорили в семье по-татарски. В 1845 году Архип Куинджи осиротел и его взяли к себе родственники. Они же позаботились о его образовании. Сперва мальчик учился греческому языку у «вольного» учителя, а затем недолго посещал школу, основанную греком-митрополитом Костанжоглу. Учился Архип Куинджи посредственно, но уже тогда рисовал, причём постоянно. Когда Архипу исполнилось 11 лет, его определили к подрядчику по строительству церкви, некоему Чабаненко. Грамотному мальчику было поручено ответственное дело — приём кирпича. В толстом «гроссбухе», выданном для этой цели, очень быстро стали появляться не только записи, но и рисунки. Рисунки возникли и на стенах кухни Чабаненко, где квартировался юный Куинджи. Впрочем, подрядчик относился к творчеству своего подопечного добродушно и даже не без гордости показывал его произведения приятелям. Большой успех имел портрет церковного старосты Бибелли, отличавшийся, по общему мнению, поразительным сходством.
Позднее Архип Куинжди перешёл на службу к хлеботорговцу-итальянцу Аморетти. Должность его именовалась «комнатный мальчик», проще говоря, слуга. Увлечённое рисование продолжается. Хозяин не возражает. Талант «комнатного мальчика» демонстрируется гостям. Один из них советует Куинджи отправиться в Феодосию, к Айвазовскому, и даже снабжает его рекомендательным письмом. В 1855 году, в разгар Крымской войны, Архип Куинджи пешком оправляется в Феодосию.
Айвазовского в Феодосии нет. Устроиться Куинджи помогает молодой художник Адольф Феслер, ученик прославленного мариниста. Особого интереса к паломнику из Мариуполя, впрочем, никто не проявляет. Возвращение Айвазовского не меняет ситуации. По одной из версий, он доверяет Куинджи копировать свои картины, по другой — допускает его только к растиранию красок и покраске забора. Так или иначе, Куинджи возвращается в Мариуполь и устраивается ретушёром к фотографу. Рисовать он не перестаёт и даже приобретает некоторую известность. Так, местный купец Кетчерджи-Шаповалов заказывает ему свой портрет. Это — не только серьёзное, по местным меркам, признание таланта Куинджи, но и немалая честь. У мариупольского покровителя искусств есть дочь, Вера. Через полтора десятилетия она станет женой Куинджи. На какое-то время Архип Куинджи перебирается в Одессу. Возможно, у него были какие-то надежды и планы, связанные с одесским Обществом изящных искусств, при котором планировалось открыть рисовальную школу. Но, так или иначе, и здесь Куинджи работает ретушёром у фотографа. Впрочем, опыт был не лишним. В совершенстве владея ремеслом, которое, во всяком случае, может его прокормить, Куинджи рискует отправиться в Петербург.
Когда он прибыл в столицу — неясно. Называют и 1860, и 1866 годы. Куинджи находит работу «по специальности» и искренне рад, что она оставляет ему достаточно свободного времени. «Когда я служил ретушёром в фотографии, работа продолжалась от 10 до 6, но зато всё утро, от 4 до 10, было в моём распоряжении» — вспоминал он впоследствии. Что же в отношении Академии художеств, то Куинджи, по-видимому, посещает её вольнослушателем.
В 1868 году на академической выставке появляется картина Куинджи «Татарская деревня при лунном освещении». Работа замечена, более того — она вызывает немалый интерес и у публики, и у профессионалов. Итог: Архип Куинджи, «ученик школы профессора Айвазовского» (если версия с покраской заборов верна, такой титул звучит несколько двусмысленно), «за хорошие познания в живописи пейзажей Советом Академии в собрании 15 сентября сего 1868 года признан достойным звания свободного художника, которое он и получит, когда выдержит словесный экзамен». Однако словесного экзамена Куинджи выдержать не может — он не имеет элементарных познаний. В 1869 году Куинджи выставляет на академической выставке уже работы — «Рыбачья хижина на берегу Азовского моря», «Буря на Чёрном море при закате солнца» и «Вид Исаакиевского собора при лунном освещении». Особенный успех имеет последняя. Художник Р. С. Левицкий — В. Д. Поленову: «Какой-то Куинджи (уф!!!) выставил пейзаж Невы с Исаакиевским собором, но какой он там Куинджи, а Исаакиевский собор отлично написан, до обмана».
Список учеников Академии художеств в 1868–1870-х годах — не список, а созвездие: В. Васнецов, И. Репин, К. Савицкий, М. Антокольский, В. Поленов… Куинджи со многими знакомится, особенно сближается с Ильёй Репиным и Виктором Васнецовым. Этому способствует и место жительства — Куинджи квартируется в это время на 5-й линии Васильевского острова, в меблированных комнатах Мазанихи, основное население которых — ученики Академии художеств и студенты университета. Здесь каждый вечер собираются и много, шумно спорят — сущий студенческий клуб. Куинджи получает репутацию образцового слушателя.
После успеха на академической выставке 1869 года новые друзья советуют Куинджи ходатайствовать о присвоении степени «классного художника». Опять экзамены! И в своём ходатайстве Куинджи пишет: «имею честь присовокупить, что, не быв учеником Академии и не слушав читающихся лекций, нахожусь в крайнем затруднении относительно требующегося экзамена из вспомогательных предметов Академического курса, почему и осмеливаюсь просить небольшого снисхождения, а именно: разрешить мне держать экзамен из одних лишь главных и специальных предметов». Совет Академии соглашается, однако выдвигает контрусловие — Куинджи будет экзаменоваться только на звание неклассного художника по пейзажной живописи. Компромисс, таким образом, найден, и всё, кажется, не так уж плохо. Куинджи отправляется в Мариуполь собирать необходимые документы.
Наконец устрашающие экзамены позади. Куинджи не сдаёт закон Божий, всеобщую и русскую историю, географию, русский язык. Оставшиеся необходимые предметы и полученные по ним оценки выглядят так: история изящных искусств — 3,5 балла, архитектура — 4 балла, анатомия — 3,5 балла, перспектива — 4 балла. Результат заметно выше необходимого минимума, и Куинджи получает звание неклассного художника. Расхрабрившись, он тут же просит Совет Академии о допущении его к конкурсу на малую золотую медаль либо о присвоении звания художника 1-й степени. Это уже чересчур, и ходатайство отклоняется.
В 1870 году образуется Товарищество передвижных художественных выставок. Куинджи знаком с лидером передвижников — И. Крамским, и симпатизирует Товариществу. В 1873 году на очередной Передвижной выставке появляется его картина «На острове Валаам», которая моментально становится знаменитой. Ею восторгаются Репин и Крамской. Достоевский называет «Валаам» «национальным пейзажем». В итоге картину покупает для своей галереи П. М. Третьяков, а у Куинджи появляется возможность поехать за границу. Он посещает Германию (Берлин, Дюссельдорф, Кельн, Мюнхен), Бельгию (Брюссель), Францию (Париж), Великобританию (Лондон), Швейцарию, Австрию (Вена). Вне всякого сомнения, Куинджи увидел очень много. Тем удивительнее, что о своих заграничных впечатлениях он говорил более чем сдержанно, а предпочитал не говорить вовсе. Вернувшись в Петербург, Куинджи создаёт картину «Забытая деревня» (1874), а после поездки в родной Мариуполь пишет «Чумацкий тракт в Мариуполе» (1874). Обе картины с большим успехом экспонируются на передвижных выставках и приобретаются Третьяковым. В 1875 году Куинджи был принят в Товарищество и вторично посетил Париж. Однако главным событием года для художника стала женитьба на Вере Кетчерджи-Шаповаловой.
В 1876 году на очередной Передвижной выставке Куинджи экспонирует одну из самых знаменитых своих картин — «Украинскую ночь». Реакция, вызванная ею, — не восторг, а скорее шок. Художники во главе с Крамским недоумевают. П. М. Третьяков впервые за последние несколько лет отказывается покупать новое произведение Куинджи. Однако «Украинскую ночь» приобретает его брат, С. М. Третьяков, и в конце концов она тоже оказывается в галерее. В 1878 году Куинджи получает звание художника 1-й степени. Его работы, в том числе «Украинская ночь», с успехом экспонируются в Париже, на Всемирной выставке. Отзыв газеты «Тетрз»: «Ни малейшего следа иностранного влияния или, по крайней мере, никаких признаков подражательности». «„Лунная ночь на Украине“ удивляет, даёт даже впечатление ненатуральности».
Для VII Передвижной выставки, которая проходит в 1879 году, художник пишет три новые картины. К намеченной дате они не закончены, но Куинджи так популярен, что ради него открытие выставки откладывают. Жертва не напрасна: «Сегодня, наконец, поставил Куинджи, и… все просто ахнули» (Крамской — Репину). Это были «Север», «После дождя» и прославленная «Берёзовая роща».
Для публики Куинджи — знаменитость, на новые творения которой не посмотреть просто нельзя. Люди искусства реагируют сложнее. Художники «в первый момент оторопели, они не приготовились, долго были с раскрытыми челюстями и только теперь начинают собираться с духом и то яростно, то исподтишка пускают разные слухи и мнения; многие доходят до высокого комизма в отрицании его картин» (Крамской — П. Третьякову). В том же году Куинджи избран в ревизионную комиссию Товарищества вместе с М. К. Клодтом. К сожалению, эта история закончилась скандалом. Всё началось с того, что вскоре после избрания в газете «Молва» появилась анонимная статья, ругавшая Куинджи. Ко всеобщему изумлению, её автором оказался Клодт. Разъярённый Куинджи потребовал изгнать Клодта из Товарищества. Но Клодт был заслуженным передвижником, а также профессором Академии художеств, и остальные члены Товарищества не видели в ссоре с ним никакой необходимости. Поняв, что никто не собирается выгонять его обидчика из Товарищества, Куинджи заявил, что, в таком случае, уйдёт сам. Репин, специально приехавший в Петербург из Москвы, два дня уговаривал Куинджи остаться, но тот был непреклонен. Разрыв состоялся.
На следующей, VIII Передвижной выставке работы Куинджи отсутствуют. Это замечено всеми. Публика волнуется. И художник максимально использует ситуацию — зимой 1881 года он каждое воскресенье открывает на два часа двери мастерской, демонстрируя всем желающим свою новую картину — «Лунная ночь на Днепре». Успех исключительный. Главная сенсация — необычные, словно бы «светящиеся», «фосфоресцирующие» краски и достигнутый с их помощью эффект. Картиной восхищаются и «великие», в том числе Д. Менделеев и «особенно» И. Тургенев. Громкие восторги публики не заглушают, впрочем, осторожных опасений профессиональных художников. Крамской: «Меня занимает следующая мысль: долговечна ли та комбинация красок, которую открыл художник? Быть может, Куинджи соединил вместе (зная или не зная — всё равно) такие краски, которые находятся в природном антагонизме между собой и по истечении известного времени или потухнут, или изменятся, или разложатся до того, что потомки будут пожимать плечами в недоумении: от чего приходили в восторг добродушные зрители? Вот во избежание такого несправедливого к ним отношения в будущем я бы не прочь составить так сказать протокол, что его „Ночь на Днепре“ вся наполнена действительным светом и воздухом, его река действительно совершает величественное течение и небо — настоящее, бездонное и глубокое». Третьяков не купил «Лунную ночь на Днепре». Её владельцем стал великий князь Константин.
После экспонирования в мастерской прославленную картину (одну!) выставили в зале Общества поощрения художников. «Лунную ночь» выставляют при завешенных окнах, особым образом освещают лампой. Интерес — к ней по-прежнему огромен. Свидетельство очевидца: «Выставочный зал не вмещал публики, образовалась очередь, и экипажи тянулись по всей Морской улице», добавим — несмотря на прескверную погоду.
Великий князь так восхищался «Лунной ночью на Днепре», что захватил её с собой в морское кругосветное путешествие, во время которого её ненадолго экспонировали в Париже — впрочем, без особого успеха. Путешествие оказалось для нашумевшей картины роковым — процесс, которого опасался Крамской, начался с устрашающей скоростью — «Лунная ночь» безвозвратно потемнела. Через год Куинджи на тех же условиях и с таким же невиданным успехом экспонирует следующую свою картину — «Берёзовая роща» (одноимённую картину 1879 года эта работа напоминает разве что наличием берёз). Современник свидетельствует: «Такая давка, какая была в последние два дня, бывает только во время крестного хода возле святой иконы. Почтенные лица, генералы, разряженные барыни в залах музея, даже в коридоре, который ведёт из швейцарской к подъезду». «Берёзовую рощу» покупает Ф. А. Терещенко за 7000 рублей. Для картины, тем более для пейзажа это немыслимая цена. Для сравнения — лучшие портреты работы Крамского оценивались в 800–900 рублей, то есть почти в 10 раз меньше. Художник Чистяков, человек мудрый и добродушный, «вывел», может быть, сам того не желая, жуткую в своём цинизме формулу: «Куинджи — это деньги».
Огромный успех «светящихся» картин привёл к появлению копий и подражаний, а также, разумеется, подражателей. За секретом «фосфоресцирующих» красок буквально охотились. Впрочем, «все пейзажисты говорят, что эффект Куинджи — дело нехитрое, а сами сделать его не могут» (Чистяков — Третьякову). Публика ждёт новых картин художника с нескрываемым нетерпением — чем поразит он её на этот раз? По Петербургу ходят разнообразные слухи. Но в 1882 году, достигнув, казалось бы, апогея славы, Куинджи вдруг замолкает. На протяжении последующих 30 лет он выставится всего один раз.
Разумеется, такое решение Куинджи кажется непонятным и даже таинственным. Сам он объясняет это так: «Художнику надо выступать на выставках, пока у него, как у певца, голос есть. А как только голос спадёт — надо уходить, не показываться, чтобы не осмеяли. Вот я стал Архипом Ивановичем, всем известным, ну, это хорошо, а потом я увидел, что голос стал как будто спадать. Ну вот и скажут: был Куинджи и не стал Куинджи!». Однако писать художник не перестал. Он работает, запершись в мастерской, куда никого не пускает, чуть ли не украдкой. Между 1882 и 1910 годами он создал около 500 работ. Все они (за исключением 4), стали известны уже только после смерти художника не только широкой публике, но даже ближайшим его друзьям и ученикам. По большей части это своеобразные картины-этюды, чрезвычайно необычные по колориту, исполненные странной загадочности и нередко — мистической значительности («Полдень. Стадо в степи», «Пятна лунного света в лесу. Зима», «Эффект заката», «Сумерки»). Немало работ было создано под впечатлением поездок на Кавказ («Эльбрус. Лунная ночь», «Эльбрус вечером»).
Зато к тому, что уже было показано, художник относился очень ревниво. Так, в 1883 году он обвинил Р. Судковского, автора картины «Мёртвый штиль», в плагиате. Некоторые художники-передвижники поддержали прежнего соратника по Товариществу. Большинство же откровенно веселилось: «…Куинджи заподозрил Судковского в похищении воды из Ладожского озера Архипа Куинджи и в перенесении воды оной в Чёрное море. Свидетелями оного похищения были: Крамской, Репин, Волков и Максимов. Публика очень верно оценила выходку всех чудаков этих» (Чистяков).
К 1882 году Куинджи — не просто состоятельный, он — богатый человек. Немалые деньги, полученные за картины, он к тому же очень выгодно вкладывает, купив с торгов доходный дом. В 1888 году художник покупает в Крыму большое имение Сара-Кикинеиз и перебирается сюда вместе с женой. Пока дома нет, владельцы имения живут в шалаше. Общаясь с местными жителями, языком которых он владеет свободно, Куинджи приобретает славу чуть ли мудреца-отшельника. В 1889 году уединение Куинджи нарушено. Начинаются великие события. Сперва в Академии художеств произошёл скандал — открылись растраты денежных средств и взятки. Замять его не удалось. Старое руководство было признано непригодным для выполнения своих обязанностей. В комиссию, призванную разработать новый устав Академии, были приглашены и художники-передвижники. Крамской к этому времени уже умер. Мнения остальных членов Товарищества разделились. Некоторые были категорически против какого бы то ни было сотрудничества со старым врагом — Академией. Но многие думали иначе. Новый устав разрабатывался при участии Репина, Поленова, Мясоедова, Савицкого, Третьякова и — Куинджи, который стал профессором и внештатным членом Академии художеств.
В мастерской пейзажной живописи, которую возглавил Куинджи, было 30 студентов, в их числе и, пожалуй, самый знаменитый — Николай Рерих. Кроме того, каждую пятницу мастерская открывалась на 4 часа для всех, желающих получить урок и совет профессора. По-видимому, у Куинджи были свои, довольно идеалистические представления о реформированной Академии. Его ожидания во многом не оправдались. Иногда в его словах слышно отчаяние: «Всё погибло, уже не будет прежней Академии, о которой я мечтал и которая только устанавливалась, когда ученики и профессора могли быть единой тесной семьёй. Теперь мы уже — начальство». В 1897 году художник отказывается от преподавания в Академии. Однако он остаётся членом академического совета и доводит 30 своих учеников до диплома, после чего на свои средства везёт их за границу, сам разработав маршрут путешествия: Берлин — Дрезден — Дюссельдорф — Кёльн — Париж (где пробыли совсем недолго) — Страсбург — Мюнхен — Вена. В 1901 году Куинджи, в первый и последний раз с 1882 года, решает показать свои новые работы. Это 4 картины — «Вечер на Украине», «Христос в Гефсиманском саду», «Днепр» и третья версия «Берёзовой рощи». Их видят сначала ученики, потом — избранные зрители. Обстановка этой «камерной выставки» так таинственна, что её иронически называют «магическим сеансом у Куинджи». Большого резонанса новые работы не вызывают, и художник снова замолкает для широкой публики — уже до самой смерти.
За два года до «магического сеанса» Куинджи окончательно разошёлся с художниками Товарищества, с которыми до этого сохранял хотя бы видимость полудружеских отношений. Решающая ссора произошла на праздновании столетнего юбилея Карла Брюллова. Свою наступающую изоляцию художник-отшельник переживает, по-видимому, достаточно болезненно. Одновременно он делает попытки осуществить на практике свой идеал «союза художников». Какой-либо чёткой программы этого «союза» Куинджи, однако, Никогда не составлял — и это, вероятно, логично:
«У Архипа Ивановича всё неизменно сводилось к тому, что художник должен всего себя посвятить искусству, жить только для него; не в „направлении“ сила, а в свободном проявлении своей индивидуальности, искренности и честности, и лучшим условием для воспитания и сохранения этих качеств является объединение художников в одну большую группу — союз, приучающий к солидарности, к моральной и материальной взаимопомощи, которые должны явиться на смену современной обострённой борьбе честолюбия и конкуренции из-за материальных выгод, из-за успеха у публики» (Дудин).
«Берёзовая роща».
Сначала Куинджи пытался создать свой Союз «на основе» общества Е. И. Мюссара, которое занималось оказанием помощи художникам и их семьям. Он вошёл в Мюссаровское общество со своими 30 учениками, чтобы с ними же выйти оттуда после статьи о «засилье куинджистов» в «Новой Руси». Какое-то время художник мечтал о творческой базе в Крыму, в своём имении. Он учреждает 24 премии разного достоинства для Весенних выставок учеников Академии, выделяя на это 100 тысяч рублей из своего капитала. Наконец, в 1980 году создаётся Общество имени А. И. Куинджи, куда сам Куинджи вкладывает всё своё состояние. К 1910 году Общество объединяет 101 художника. В него вошли и некоторые ученики Куинджи, однако большинство из них отнеслось к этой идее весьма скептически. Резче (и, пожалуй, честнее) всех высказался Богаевский: «Это общество в конце концов будет иметь только одну цель: поощрять и плодить бездарностей в искусстве».
В 1909 году Куинджи заболел. Врачи определили болезнь сердца. Он, однако, храбрился, летом съездил, как обычно, в Крым, и всё обошлось благополучно. Через год он решил повторить поездку. Добравшись до Ялты, художник почувствовал себя совсем скверно. У него оказалось воспаление лёгких. Жена хочет отвезти его обратно в Петербург. Врачи разрешают переезд только при постоянном наблюдении медсестры. В дороге художнику становится хуже. До Петербурга он доезжает в безнадёжном состоянии. Ослабевшее сердце не справляется с болезнью, и Куинджи мучительно задыхается. Он так страдает, что временами просит дать ему яду, чтобы всё, наконец, кончилось. 11 июля 1910 года всё кончается само собой.
Опись имущества, составленная в доме Куинджи сразу после его смерти, гласила: «Гостиная: 1 диван, 2 кресла и 8 стульев мягких, 1 рояль. Столовая: 1 буфет, обеденный стол и 12 стульев. Мастерская: 4 мольберта, зеркало в деревянной раме, скрипка в футляре». Больше в доме художника-миллионера ничего не было. Жене художник оставил небольшую пенсию. Основной же капитал — 453 300 рублей — и своё художественное наследие стоимостью в полмиллиона Куинджи завещал Обществу, носящему его имя.
Летом художники разъезжались из Петербурга. Мало кто счёл нужным возвращаться в душную и пыльную столицу только для того, чтобы проститься с Куинджи. Репин прислал венок с надписью на ленте: «Художнику беспримерной самобытности от старого друга».
Илья Ильич Мечников родился 15 мая 1845 года в живописной деревне Ивановка, расположенной неподалеку от Харькова. Его отец, Илья Иванович, офицер войск царской охраны в Санкт-Петербурге, еще до переезда в украинское поместье проиграл в карты большую часть приданого своей жены и имущества семьи. Мать Мечникова, в девичестве Эмилия Невахович, была дочерью Льва Неваховича, богатого еврейского писателя. Она всемерно способствовала тому, чтобы Илья, младший из пяти детей Мечниковых, избрал карьеру ученого.
Любознательный мальчик, с ярко выраженным интересом к истории естествознания, Илья блестяще учился в харьковском лицее. Статья с критикой учебника по геологии, которую он написал в 16 лет, была опубликована в одном из московских журналов. В 1862 году, завершив среднее образование с золотой медалью, Илья Мечников решил изучать структуру клетки в Вюрцбургском университете. Поддавшись настроению, он отправился в Германию, даже не узнав, что занятия начнутся лишь через шесть недель. Оказавшись один в чужом городе, без знания немецкого языка, юноша решил вернуться и продолжить образование на родине. Из Германии он привез русский перевод книги Чарльза Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора», опубликованный тремя годами ранее. Прочитав книгу, юноша стал убежденным сторонником дарвиновской теории эволюции.
В Харькове И. Мечников за два года прошел четырехгодичный университетский курс естественного отделения физико-математического факультета. Уже знакомый с биологическими особенностями строения представителей низших отрядов животного мира (червей, губок и других простых беспозвоночных), Мечников пришел к выводу, что, согласно теории Дарвина, в строении более высокоорганизованных организмов должны обнаруживаться черты сходства с низкоорганизованными, от которых они произошли. В течение трех следующих лет он углубился в изучение эмбриологии беспозвоночных, происходивших из различных регионов Европы. В 1864 году Илья Ильич работал на острове Гельголанд в Северном море, затем — в лаборатории Рудольфа Лейкарта в Гисене (возле Франкфурта-на-Майне), а в 1865 году переехал в Неаполь, где сотрудничал с молодым русским зоологом Александром Ковалевским. Их совместная работа, в которой они показали, что зародышевые листки многоклеточных животных являются гомологичными (демонстрирующими структурное соответствие), как и должно быть у форм, связанных общим происхождением, принесла им премию Карла Эрнста фон Баэра. Илье Мечникову к этому времени исполнилось всего 22 года. Тогда же, из-за чрезмерного перенапряжения, у него стали болеть глаза. Это недомогание беспокоило его пятнадцать последующих лет, не давая возможности самостоятельно работать с микроскопом.
В 1867 году Илья Мечников вернулся в Россию. В том же году он защитил диссертацию «История развития Sepiola» (на степень магистра зоологии), посвященную эмбриональному развитию рыб и ракообразных. После защиты Мечникова избрали доцентом кафедры зоологии Новороссийского университета в Одессе. Год спустя, в 1868-м, Илья Ильич защитил диссертацию «История развития Nebalia» (на степень доктора зоологии) и перешел на должность доцента Петербургского университета.
Личная жизнь Ильи Ильича, впрочем, была довольно драматичной, даже трагичной. В 1869 году он женился на Людмиле Федорович, уже болевшей туберкулезом. Детей у них не было. Когда (спустя четыре года) жена умерла, Мечников пытался покончить жизнь самоубийством, выпив морфий, но его удалось спасти.
В 1875 году, работая преподавателем Одесского университета, Илья Ильич познакомился с 15-летней студенткой Ольгой Белокопытовой, и женился на ней. Со второй женой у Мечникова тоже не было детей, однако после смерти родителей Ольги, друг за другом ушедших из жизни в течение года, супруги Мечниковы стали опекунами двух ее братьев и трех сестер. И вот — Ольга умирает от брюшного тифа. Мечников снова пытается свести счеты с жизнью, на этот раз посредством инъекции возбудителей возвратного тифа. Тяжело переболев, он, тем не менее, выздоровел. Причем болезнь поубавила в нем долю столь выраженного пессимизма и вызвала… улучшение зрения.
В 1870–1882 годах И. Мечников состоял профессором кафедры зоологии и сравнительной анатомии Новороссийского университета. Несмотря на талантливое преподавание, прекрасную постановку занятий со студентами и опубликование ряда крупных исследований, Мечников вынужден был оставить университет из-за столкновений с реакционными деятелями высшего образования в Одессе. Илья Ильич начал сотрудничать с Херсонским и Одесским земскими управлениями, активно участвовал в разработке мер борьбы с вредителями сельхозкультур и одновременно возглавлял первую русскую пастеровскую бактериологическую станцию, созданную для борьбы с бешенством и другими инфекционными болезнями человека и животных. Но реакционная верхушка и черносотенная печать всячески тормозили работу Мечникова. Именно это обусловило его отказ от руководства станцией и принятие приглашения Луи Пастера возглавить лабораторию в создаваемом им в Париже институте. Вся дальнейшая деятельность И. Мечникова связана с Пастеровским институтом, где он создал школу русских и иностранных микробиологов, паразитологов и иммунологов. Вместе с тем Илья Ильич никогда не порывал с родиной, оставался русским подданным и неоднократно (1894, 1897, 1902, 1909 и 1911 годы) приезжал в Россию. В его парижской лаборатории постоянно или временно (в качестве стажеров) работали многие русские врачи, ставшие его учениками и последователями. Но когда в 1913 году обсуждался вопрос о приглашении И. Мечникова на пост директора Института экспериментальной медицины в Петербурге, он категорически отказался, мотивируя свое несогласие реакционной политикой в области просвещения, которую проводило царское правительство.
В 1882 году Илья Ильич некоторое время работал в Мессине, в Италии. «В Мессине, — вспоминал он позже, — произошел перелом в моей научной жизни. До этого зоолог, я сразу сделался патологом». Открытие, круто изменившее ход его жизни, было связано с наблюдениями за личинками морской звезды. Изучая эти прозрачные организмы, Мечников заметил, как подвижные клетки окружают и поглощают чужеродные тела подобно тому, как это происходит при воспалительной реакции у людей. Если чужеродное тело было достаточно мало, блуждающие клетки (их он назвал фагоцитами от греческого «фагос» — «пожиратель») могли полностью поглотить пришельца. Свою гипотезу о защитной роли фагоцитов Мечников изложил в докладе на VII съезде русских естествоиспытателей и врачей, состоявшемся в 1883 году в Одессе.
И. Мечников был не первым ученым, наблюдавшим, что лейкоциты у животных пожирают вторгшиеся организмы, включая бактерии. В то же время считалось, что процесс поглощения служит главным образом для распространения чужеродного вещества по всему телу через кровеносную систему. Илья Ильич придерживался иного объяснения, так как смотрел на происходящее глазами эмбриолога. У личинок морских звезд подвижные фагоциты не только окружают и поглощают вторгшийся объект, но также ресорбируют и уничтожают другие ткани, в которых организм уже не нуждается. Лейкоциты человека и подвижные фагоциты морской звезды эмбриологически гомологичны, поскольку происходят из мезодермы. На этом основании Мечников сделал вывод, что лейкоциты, подобно фагоцитам, в действительности выполняют защитную или санитарную функцию. Далее он продемонстрировал деятельность фагоцитов у прозрачных водяных блох. «Согласно этой гипотезе, — писал впоследствии Илья Ильич, — болезнь должна рассматриваться как борьба между патогенными агентами — поступившими извне микробами — и фагоцитами собственно организма. Излечение будет означать победу фагоцитов, а воспалительная реакция будет признаком их действия, достаточного для предотвращения атаки микробов».
Результаты изучения роли фагоцитоза в иммунитете Мечников изложил в книге «Невосприимчивость в инфекционных болезнях» (1901). Теория фагоцитоза вызвала обширную полемику, и Мечникову пришлось защищать ее в течение долгого времени. Однако основные факты, положенные в основу этой теории, получили подтверждение и признание. После блестящих выступлений И. Мечникова на конгрессах в Будапеште (1894) и Париже (1900) фагоцитарная теория была признана окончательно.
В конце XIX века открытия Пауля Эрлиха и замечательного ученика Мечникова Жюля Борде положили начало учению об антителах и обосновали чисто химическое понимание процессов иммунитета. В связи с этим И. Мечников выдвинул концепцию, согласно которой химическая и фагоцитарная теории иммунитета не являются взаимоисключающими, а наоборот, «могут дополнять друг друга». Признанием заслуг творцов учения об иммунитете явилось присуждение в 1908 году И. Мечникову и П. Эрлиху (совместно) Нобелевской премии. Как отметил в приветственной речи К. Мернер из Каролинского института: «… после открытий Эдварда Дженнера, Луи Пастера и Роберта Коха оставался невыясненным основной вопрос иммунологии: каким образом организму удается победить болезнетворных микробов, которые, попав в него, смогли закрепиться и начали развиваться? Пытаясь найти ответ на этот вопрос, — продолжал Мернер, — Мечников положил начало современным исследованиям по иммунологии и оказал глубокое влияние на весь ход ее развития».
Следующий этап научной деятельности И. Мечникова связан с разработкой проблем старости и смерти. Исходя из своих многочисленных наблюдений за атрофическими процессами, Мечников поставил перед собой задачу исследовать роль фагоцитов в явлениях старческой атрофии. В 1903 году Илья Ильич опубликовал книгу, посвященную «ортобиозу» — или умению «жить правильно», которую назвал «Этюды о природе человека». В ней обсуждалось значение пищи, также обосновывалась необходимость употребления больших количеств кисломолочных продуктов, или простокваши, заквашенной с помощью болгарской палочки. Имя Мечникова связано с популярным коммерческим способом изготовления кефира, хотя ученый не получал за это никакого вознаграждения.
Проблему старости и смерти И. Мечников рассматривал как в эволюционном плане, так и с философско-этических позиций. Он искал в органическом мире явления «естественной смерти» и призывал добиваться «полного и счастливого цикла жизни, заканчивающегося естественной смертью». Эти положения ученого отражены в его «Этюдах оптимизма», изданных в 1907 году. И хотя многое в предположениях и представлениях Мечникова о старости и смерти не подтвердилось дальнейшим развитием науки, тем не менее за ним остается бесспорная заслуга инициатора научного подхода к изучению этих явлений.
Непреходящее научное значение имеют работы И. Мечникова по изучению азиатской холеры, в которых ученый экспериментировал, кроме животных, на себе и своих сотрудниках. Эти исследования помогли установить этиологическое значение вибриона, открытого Кохом. Мечников еще в 1888 году использовал туберкулезную инфекцию как модель, на которой можно было показать действенность фагоцитарного аппарата защиты организма от болезнетворного агента. В 1911-м году Илья Ильич с группой сотрудников предпринял изучение эпидемиологии туберкулеза в калмыцкой степи. Выводы этого исследования имели огромное теоретическое и практическое значение. В частности, было доказано, что человек не обладает врожденным иммунитетом к туберкулезу и что та или иная степень заболеваемости туберкулезом обусловлена фактором социального порядка. Эти выводы не утратили актуальности и в наши дни, когда человечеству все еще угрожают эпидемии, уносящие тысячи жизней.
Илья Ильич Мечников известен также как автор ряда работ по истории науки, носящих характер воспоминаний о хорошо ему знакомых ученых и событиях, участником которых он был. Самым крупным его произведением по истории науки является книга «Основатели современной медицины», вышедшая в 1915 году на русском и французском языках.
Среди многочисленных наград и знаков отличия Мечникова — медаль Копли Лондонского королевского общества, степень почетного доктора Кембриджского университета. Он был избран членом Французской академии медицины и Шведского медицинского общества.
Перенеся несколько инфарктов миокарда, Илья Ильич Мечников ушел из жизни 15 июля 1916 года в Париже, прожив семьдесят один год. В столице Франции он и похоронен.
Биография Елены Блаватской более напоминает авантюрно-приключенческий роман, все еще до конца не прочитанный. С ее именем связано много легенд, в которых правду очень трудно отличить от вымысла.
11 августа 1831 г., в самый разгул страшной эпидемии холеры, в Екатеринославле (ныне — Днепропетровск) в семье фон Хан, объединившей потомков исторических родов Франции, Германии и России, преждевременно родилась слабая и тщедушная девочка, нареченная Еленой. Ее отец происходил из владетельных мекленбургских князей.
Бабушка по отцу — Елизавета Максимовна фон Пробсен — была графиней. Прабабушка с материнской стороны, урожденная Бандре-дю-Плесси, вышла замуж за князя П. В. Долгорукова. Их дочь, княгиня Е. П. Долгорукова, приходилась родной бабушкой Елене фон Хан. Отличаясь исключительной для своего времени ученостью, она и дочь свою, Елену Андреевну, которую воспитывала сама, одарила многими талантами. Елена Андреевна писала повести и романы, весьма популярные в середине 40-х годов XIX в. Известностью в литературных кругах пользовалась и ее сестра В. П. Желиховская.
С самого рождения Елену Блаватскую сопровождали удивительные события, неожиданные совпадения и необъяснимые случайности. Уже на следующий день после рождения, во время обряда крещения, край облачения священника охватило пламя. Обожженный священник прервал обряд. Тогда-то Елене и посулили жизнь бурную и полную превратностей.
В 1835 г. для маленькой Елены начались бесконечные переезды из конца в конец огромной Российской империи: Петербург, Астрахань, Одесса, Саратов, Тифлис — и все это в течение 12 лет. Таким было ее знакомство с необъятным миром.
С раннего детства Елена, казалось, жила сразу в двух мирах. Бесшабашные выходки всегда заканчивались для нее благополучно, как будто невидимая рука в последний момент подхватывала и спасала ее, как это случилось, когда она сломя голову неслась на необъезженном коне и вылетела из седла, а нога осталась в стремени. Казалось бы, увечья неминуемы, но 14-летняя девочка осталась цела. Таких случаев в ее жизни было множество. И всегда она чувствовала незримое присутствие своего ангела-хранителя.
В библиотеке деда, князя Павла Васильевича Долгорукова, она нашла сотни томов по алхимии, магии и другим оккультным наукам, которые читала с упоением, что отнюдь не подобало девице благородных кровей с перспективой видного положения в высшем свете.
Не напрасно у всех родных вызвало удивление согласие 17-летней Елены выйти замуж за пожилого эриваньского (ереванского) вице-губернатора Блаватского: уже через несколько месяцев она уходит от него и начинает скитальческую жизнь. С 1848 по 1851 г. Е. П. Блаватская путешествует по Египту, Греции и Малой Азии. Неудачей заканчивается ее первая попытка попасть на Тибет. В 1851 г. Елена Петровна приезжает в Англию, где встречает Учителя, являвшегося ей еще в детских видениях. Затем снова путешествует: два года в Южной Америке, Индии, опять неудача с Тибетом, в Китае, Японии, и вновь Америка. С 1853 по 1856 г. — разъезжает по Северной и Центральной Америке, затем в Англии, но и там Блаватская задержалась недолго. Она опять пускается в путешествие по Египту и Индии и предпринимает третью, тоже неудачную, попытку проникнуть в Тибет. Период с 1858 по 1863 г. она провела в Одессе и Тифлисе, у своих родных, а в 1864-м снова отправилась странствовать по диким краям Закавказья. Там она заболела странной болезнью. Помимо физического недомогания, она испытала сильный психический кризис, вызвавший раздвоение личности. Елена находилась при смерти, тогда единственной медик в городке, бессильный что-либо сделать, отправил ее на лодке вниз по реке, к Тифлису. И в первую, и во вторую, и в третью ночь пути лодочники оказались свидетелями сверхъестественных событий: больная выскальзывала из лодки и по реке устремлялась к берегу, при этом тело ее оставалось ничком лежать в постели на дне лодки. Только мужество старшины не позволило лодочникам разбежаться, и больную в конце концов доставили в Тифлис, где благодаря заботам любимой тетушки Надежды она поправилась. В письме одному из родственников Елена написала: «Я освободила и очистила себя от того, что делало меня убийственно соблазнительной для бродячих привидений и бесплотных влечений».
Елена вышла из болезни полной хозяйкой своих психических сил, и, по ее словам, «время до и после 1865 года разделяет непреодолимая пропасть». Затем опять начались путешествия: Италия, Россия, Константинополь, Тибет. До 1872 г. Елена Петровна путешествует по Индии и Центральной Азии, ненадолго появляясь то в Египте, то в Греции, то в Одессе.
В 1873 г. Блаватская, следуя указанию своего Учителя, отбывает в Америку. На первых порах она бедствует, зарабатывая на жизнь шитьем галстуков и изготовлением искусственных цветов. Вскоре, получив из дома деньги, она отправляется в штат Вермонт, где в доме двух невежественных фермеров, братьев Эдди, наделенных сильными паранормальными способностями, происходят загадочные явления, взбудоражившие всю страну. Там Елена встречается с полковником Олькоттом, корреспондентом одной из нью-йоркских газет, который отныне становится ее верным соратником. В дневнике Олькотта приводится письмо Блаватской, в котором утверждается, что целью ее миссии в Америке было подтверждение истинности «спиритических явлений» и разоблачение ложности спиритической теории, завоевывающей все больше сторонников по всему миру. Для доказательства реальности невидимых миров и демонстрации возможностей оккультистов, владеющих одновременно техникой спиритов, Елена Петровна проводила опыты по материализации и исчезновению людей и предметов. Поскольку спириты считают вызываемые ими феномены духами умерших, Блаватская, материализуя аналогичные явления без присущих спиритам приемов и даже придавая им черты кавказцев, доказывала, что и сама возможность появления феноменов, и их форма зависят от сконцентрированности и отчетливости мысли вызывающего их субъекта. Кроме того, во время спиритических сеансов она отмечала опасность этих явлений для неподготовленных зрителей. Прекрасно осознавая, в какое противоборство со всякого рода скептиками, спиритами и христианами ввергает ее эта деятельность, Блаватская делала все возможное для того, чтобы предотвратить распространение спиритизма и привлечь более широкие круги к восточной эзотерической традиции, философии, исполненной высокой мудрости и духовной чистоты.
Мать Е. П. Блаватской.
В 1875 г. состоялось открытие Теософического общества, ставившего перед собой цель изучать скрытые законы природы, известные еще древним и утраченные ныне. В 1878 г. основатели Теософического общества переселяются в Индию, где основывают журнал «Теософист», проводят исследовательскую и просветительскую деятельность, для чего приобретается впоследствии хорошо известная многим главная квартира общества «Адьяр».
В связи с ухудшением здоровья Елена Петровна в 1884 г. переезжает в Европу в надежде приступить к работе над «Тайной доктриной». Но уже в конце года она вынуждена вернуться в Индию из-за скандальной шумихи, поднятой недоброжелателями и раздутой прессой вокруг деятельности Теософического общества и самой Елены Петровны. Комитет из 24 наиболее уважаемых членов общества, не желая оскорбить чувства индусов, отвергает возможность защиты от клеветы в суде, поскольку несведущие в оккультизме и индийской философии английские судьи только усугубили бы положение дел. Блаватской приходится подчиниться и оставить без ответа несправедливые нападки.
31 марта 1885 г. Елена Петровна Блаватская навсегда покидает Индию на борту корабля «Тибр».
Из России доходит весть о том, что жив первый муж Е. П. Блаватской: теперь ее могут обвинить в двоемужестве. Неприятности буквально преследовали ее, однако она нашла в себе силы завершить в 1887 г. «Тайную доктрину».
«Тайная доктрина» — это главный труд Елены Блаватской, в котором она изложила краеугольные идеи теософии.
Теософия (от греческого theos — Бог и sophia — мудрость, знание) — доктрина Богопознания, основанная на эзотерическом опыте. Исследуя различные религиозные системы, теософия стремится обнаружить объединяющие их основы, находя общий эзотерический смысл во всех религиозных символах.
Тайная доктрина Блаватской зиждется на трех основных положениях:
1. В основе всего сущего лежит Вездесущее, Вечное, Беспредельное, Неизменное Начало, по поводу которого невозможны никакие умозаключения. Оно «непознаваемо», поскольку превосходит силы человеческого восприятия и может быть только искажено человеком.
Высшую триаду составляют Бесполый Непроявленный Логос, Потенциальная Мудрость и Вселенская Мыслеоснова. Дух (или Сознание) и Материя рассматриваются как два аспекта Абсолюта.
2. Вечность Вселенной в целом представляется как безграничное поле действия, «ристалище бесчисленных миров, непрестанно появляющихся и исчезающих», именуемых «Проявленными Светилами» или «Искрами Вечности». «Появление и исчезновение миров подобно правильному чередованию прилива и отлива».
Это второе утверждение Тайной доктрины выражает универсальный закон чередования, что было замечено и представителями естественных наук. В основе таких явлений как день и ночь, жизнь и смерть, сон и бодрствование, лежит один из основных Законов Вселенной. Этому закону соответствуют День и Ночь Брамы — великие периоды Деятельности (Манвантара) и Покоя (Пралайя).
3. Третий закон гласит о тождественности всех душ с Мировой Сверхдушой, которая сама есть аспект «Непознаваемого Корня», и о неизбежном странствовании каждой души — искры Мировой Души — через цикл Воплощения в согласии с циклическим и кармическим Законом на протяжении определенного срока.
Нисхождение в Мир божественных энергий совершается через сферу Проявленного Логоса, духовный, психический, астральный и материальный планы. Согласно этой Доктрине, человек — это отражение проявленного Бога (Микрокосм подобен Макрокосмосу), и его истинное «Я», или «Самость», едино с «Я» Вселенной.
Эволюция человека происходит путем многочисленных воплощений (инкарнаций), в которых он приобретает опыт и знания, учится состраданию и служению людям.
Философская концепция Блаватской строится на семеричном принципе: 7 планов бытия, 7 эволюционирующих рас и т. д.
На пути совершенствования и постижения Божественной Мудрости человек встречает множество препятствий и только чистая душа способна устоять под натиском стихий и низменных желаний и страстей.
Основой исторического мировоззрения Блаватской является учение о семи человеческих Расах. Становление человечества длилось сотни миллионов лет, начиная от эфироподобных существ (Первая Раса), через Расу «потом рожденных» к существам Лемурийского (Третья Раса) и Атлантического (Четвертая Раса) периодов. Сейчас человечество представляет собой Пятую Расу и приближается к переходу в Шестую, в которой будут проявляться божественные способности, в частности ясновидение. Этот переход связывается с наступлением Эры Водолея.
С социально-исторической точки зрения концепция Блаватской строится на идее «Всемирного Братства Человечества».
Теософская концепция Блаватской нашла отражение и в других ее работах, в частности в «Разоблаченной Исиде». Теософия Блаватской обобщила и углубила идеи и учения гностицизма, герметизма, розенкрейцеров, Беме, Парацельса, алхимиков и др. Ее идеи развивали и осмысливали М. Ганди, Е. И. и Н. К. Рерихи и многие другие.
Эти идеи были положены в основу деятельности эзотерического отдела Теософского общества, где Елена Петровна знакомится с Анни Безант и проводит эксперименты по материализации.
Однако критика теории Е. П. Блаватской, ожесточившись после выхода «Тайной доктрины», окончательно надломила силы этой женщины, считающейся одной из самых загадочных и легендарных фигур в истории человечества.
8 мая 1891 г., около полудня, Елена Петровна скончалась.
На многих современников Блаватская производила неизгладимое впечатление, о чем до нас дошло множество свидетельств. Скептики могут обвинить очевидцев в заблуждении и желании придержать события. И в этом плане очень важными представляются впечатления, переданные С. Ю. Витте, ее двоюродным братом, известным финансовым гением, автором первой русской конституции, прагматиком, обладающим четко выраженным критическим мышлением.
Относясь несерьезно как к самой Е. П. Блаватской, так и к ее теософии, он, тем не менее, пишет: «Когда я познакомился с ней ближе, то был поражен ее громаднейшим талантом все схватывать самым быстрым образом: никогда не учившись музыке, она сама выучилась играть на фортепиано и давала концерты в Париже и Лондоне; никогда не изучая теорию музыки, она сделалась капельмейстером оркестра и хора у сербского короля Милана;… никогда серьезно не изучая языков, она говорила по-французски, по-английски и на других европейских языках, как на своем родном языке; никогда не изучая серьезно русской грамматики и литературы, многократно, на моих глазах, она писала длиннейшие письма стихами своим знакомым и родным с такой легкостью, с которой я не мог бы написать письма прозой, она могла писать целые листы стихами, которые лились как музыка и которые не содержали в себе ничего серьезного; она писала с легкостью всевозможные газетные статьи на самые серьезные темы, совсем не зная основательно того предмета, о котором писала; могла, глядя в глаза, говорить и рассказывать самые небывалые вещи, выражаясь иначе, — неправду… Она, по-видимому, сама была уверена в тем, что то, что она говорила, действительно было, поэтому я не могу не сказать, что в ней было что-то демоническое, что было в ней, сказав попросту, что-то чертовское, хотя в сущности она была очень добрым человеком. Она обладала такими громаднейшими голубыми глазами, каких я никогда в жизни ни у кого не видел, и когда она начинала что-нибудь рассказывать, а в особенности небылицу, неправду, то эти глаза все время страшно искрились, и меня поэтому не удивляет, что она имела громадное влияние на многих людей».
Терещенки — известнейший (с XVIII в.) в Украине и за ее пределами род, представители которого прославились не только на коммерческом поприще, но и как незаурядные филантропы. На протяжении более полувека представители рода Терещенко — Николай, Федор, их дети — Александр, Иван, Варвара, Федор и др. занимались благотворительной деятельностью, подарив Украине многочисленные здания под культурные и учебные заведения, а также бесценные коллекции произведений искусств, ныне хранящиеся в музеях Киева, учрежденных ими же.
С середины XIX в., особенно после крестьянской реформы 1861 г. и с началом промышленного переворота, связанного с внедрением паровых двигателей и машинного производства, экономика украинских губерний вступила в полосу необычайно бурного подъема. Особенно быстро развивалась пищевая промышленность, использовавшая богатые сельскохозяйственные ресурсы.
Ведущей отраслью производства было сахароварение. Среди сахарозаводчиков особенно выделялись Бобринские, Симиренки, Бродские, но ведущее место занимает род Терещенко, давший Украине и всей Российской империи не только крупнейших предпринимателей, но также коллекционеров произведений искусства и меценатов, авиаконструкторов и политиков, людей, проявивших свои таланты во многих сферах общественной и культурной жизни.
Род Терещенко происходит из древнего города Глухова (ныне Сумской области), бывшего одно время резиденцией гетманов Левобережной Украины. Первым его ярким представителем стал Артем Терещенко (1794–1877). Выйдя из крестьянской среды, он занимался коммерческой деятельностью, преуспев в хлебо- и лесоторговле. В 1842–1845 гг. он занимал пост бургомистра Глуховского магистрата и в 1870 г. получил дворянство. Из его четырех детей в предпринимательстве, а также коллекционировании и меценатстве преуспел его старший сын Николай.
Николай Терещенко родился 14 октября 1819 г. в Глухове. Вместе с отцом начинал как торговец хлебом, затем вел дела в Крыму, откуда привозил в родные края соль и рыбу. Разбогател на снабжении продовольствием русской армии во время Крымской войны, а еще больше — после реформы 1861 г., когда начал брать в аренду (а потом и приобретать) земли помещиков Левобережья. В своих образцовых хозяйствах особое внимание уделял выращиванию сахарной свеклы, вскоре начав строить и собственные сахарные заводы.
Производство сахара, вывозившегося во все уголки России и во многие страны Европы, давало колоссальные прибыли, и Н. Терещенко быстро вошел в число богатейших людей империи. При этом он активно занимался общественной деятельностью (в 1860–1872 г. занимал пост Глуховского городского головы). Он заботился о развитии народного образования и славился своей благотворительностью, направленной преимущественно на строительство и финансирование лечебных заведений.
В пореформенное время центром деловой активности семьи Терещенко становится Киев, где Н. Терещенко в 1875 г. приобрел у тогдашнего киевского городского головы П. Демидова большой (двухэтажный с улицы и трехэтажный со двора) дом на 47 комнат на Бибиковском бульваре, недалеко от университета святого Владимира. Впоследствии стены и потолки здания были расписаны известным художником академической школы В. Котарбинским. Сюда была перевезена уже достаточно богатая художественная коллекция Н. Терещенко, пополнявшаяся в дальнейшем им самим, его детьми и зятем — Б. Ханенко.
Это собрание, вместе с коллекциями брата Федора, сыновей Александра и Ивана, а также дочери Варвары и ее мужа Б. Ханенко, стало основой современных собраний произведений изобразительного искусства четырех киевских музеев: Т. Шевченко (помещается в упомянутом доме Н. Терещенко), Национального художественного, Русского искусства, Западного и восточного искусства имени Богдана и Варвары Ханенко.
Собрание произведений было открыто для общественного обозрения. С переездом в Киев еще шире развернулась меценатская и благотворительная деятельность Николая Терещенко и членов его семьи. Кроме многочисленных пожертвований на нужды города, он финансировал строительство Мариинского детского приюта, ночлежки, бесплатной больницы, Киево-Печерской гимназии, торговых школ… В значительной мере учреждения содержались за его счет и средства членов семьи. 150 тысяч рублей (больше всех других частных лиц) Н. Терещенко пожертвовал на строительство Киевского политехнического института.
Умер Николай Терещенко 19 января 1903 г. в Киеве, был, по завещанию, похоронен в родном Глухове, почетным гражданином которого, как и его отец, он являлся.
Многие коммерческие и благотворительные дела Н. Терещенко вел вместе со своим младшим братом Федором, родившимся 8 февраля 1832 г., который подобно отцу и старшему брату неоднократно занимал высокие общественные посты в родном городе (мировой судья, бургомистр городского магистрата) и опекал благотворительные учреждения, основанные семьей Терещенко.
По мере того, как продукция сахарных предприятий семьи Терещенко начинала занимать ведущую роль на общероссийском рынке, Федор (для ведения дел) переселился в Москву, где также занимался благотворительной деятельностью, входил в советы и возглавлял многие московские благотворительные комитеты. Здесь он приобретал картины многих русских художников, преимущественно передвижнического направления.
В 1875 г. Ф. Терещенко переехал в Киев, где уже прочно обосновался его старший брат. Вскоре его избирают гласным городской думы, и он становится одним из наиболее активных и известных общественных деятелей города. Из собственных средств финансирует многочисленные благотворительные мероприятия, в частности строительство и содержание Рубежовской колонии (для обучения ремеслам малолетних преступников), ночлежного и родильного приютов.
В своем доме (где теперь размещается Музей русского искусства) Федор устроил картинную галерею, которую могли посещать жители города. Как и прежде, его интересовали преимущественно произведения передвижников, которые он приобретал на аукционах, конкурируя со знаменитым московским купцом, коллекционером и меценатом П. Третьяковым (по собственным признаниям последнего). В его доме частыми гостями были многие выдающиеся мастера кисти — И. Репин, И. Шишкин, И. Крамской, а также проживавшие в Киеве в связи с работами по росписи Владимирского собора В. Васнецов и М. Нестеров. Собранные Ф. Терещенко произведения составили основу коллекции Киевского музея русского искусства.
За два дня до смерти он пожертвовал 25 тысяч рублей на строительство Городского музея (теперь Национальный художественный музей). В его создании также принимали участие известные культурные деятели и меценаты В. Антонович, Н. Беляшевский (его первый директор), выдающийся искусствовед, автор концепции Владимирского собора А. Прахов, крупнейшие киевские предприниматели Л. Бродский и В. Симиренко и, разумеется, члены семьи Терещенко, прежде всего его старший брат Николай и его зять Б. Ханенко.
Умер Ф. Терещенко в Киеве 15 июня 1894 г. Кроме сына (тоже Федора), о котором речь пойдет далее, у него были дочери Надежда и Наталья.
Наиболее известными в третьем поколении дома Терещенко являются сыновья Николая — Иван и Александр, его дочь Варвара с супругом Б. Ханенко, а также их двоюродный брат Федор.
Иван и Александр (как и их отец Николай, дядя Федор и дед Артем) родились в Глухове — в 1854 и 1856 гг. соответственно. Оба были отмечены как незаурядным предпринимательским талантом, так и присущим почти всем членам их рода меценатством и пристрастием к коллекционированию произведений искусства. Оба в 1879 г. закончили юридический факультет Невского университета и при поддержке отца основали «Товарищество свекольно-сахарных и рафинадных заводов братьев Терещенко», деятельность которого вскоре охватывает Черниговскую, Киевскую, Волынскую, Подольскую, Харьковскую, Курскую и Тульскую губернии.
Николай Артемьевич Терещенко.
Среди меценатских начинаний И. Терещенко на поприще развития украинской художественной культуры особое значение имела его поддержка рисовальной школы Николая Мурашко — первого специального художественного заведения в Киеве. На ее оборудование и содержание (1875–1900) им было израсходовано 150 тысяч рублей. В 1883–1891 гг. он был гласным городской думы. По примеру отца и дяди, Иван Николаевич для своей коллекции приобретал работы преимущественно украинских и русских художников своего времени.
Александр Терещенко направлял средства главным образом на поддержку гимназического образования, содержание малоимущих студентов, а также медицинских учреждений и музыкальных коллективов Киева. В его особняке на углу улиц Караваевской и Кузнецкой (сейчас — Льва Толстого и Антоновича) в настоящее время размещается Научная медицинская библиотека. Иван Николаевич умер в 1903, а Александр Николаевич — в 1911 г.
Рассказывая о семье Терещенко, нельзя не вспомнить и Варвару Николаевну, дочь Николая, вышедшую замуж за потомка одного из украинских гетманов второй половины XVII в., крупного землевладельца, предпринимателя, коллекционера и мецената Богдана Ханенко, принадлежавшего к кругам высшей аристократии Российской империи.
Богдан Ханенко родился в 1849 г. на Черниговщине в родовом поместье. Гимназию и юридический факультет университета окончил в Москве, после чего (с 1873) служил в департаменте юстиции в Петербурге, а в 1875 г. был избран мировым судьей. Тогда же он женился на Варваре Терещенко (1852–1922), вместе с которой всю дальнейшую жизнь посвятил (разумеется, параллельно с масштабной служебной, коммерческой и общественной деятельностью) собиранию произведений искусства.
Будучи блестящим знатоком мирового искусства, Б. Ханенко на аукционах Петербурга, Варшавы и многих европейских столиц приобретал бесценные холсты западных живописцев — Д. Веласкеса и Ф. Сурбарана, П. Рубенса и Ф. Гальса, Ж.-Л. Давида и многих других мастеров прошлого. С выходом в отставку Б. Ханенко в 1881 г. поселился в Клеве. В своих имениях он заводит образцовое хозяйство. Его избирают председателем Южно-русского общества содействия земледелию, председателем Киевского комитета торговли и промышленности, членом правления многих других комитетов, банков, коммерческих объединений.
С 1896 г. Ханенко становится управляющим делами «Общества заводов братьев Терещенко», параллельно занимаясь археологическими исследованиями! Их результаты он печатал в издававшихся им же каталогах-альбомах «Древности Приднепровья» (вып. 1–7, 1899–1907) и «Русские христианские древности» (1899).
Все это время Б. Ханенко с женой и ее родственниками принимает активное участие во многих благотворительных мероприятиях в Киеве, в частности, в создании вышеупомянутого Городского музея, открытого в канун 1899 г. Он не только жертвует на него огромные суммы и часть своих коллекций (составивших более половины первоначального собрания музея), но также пишет его устав и принимает профессиональное участие в формировании экспозиций. С 1897 г. фактически возглавляет (его номинальным председателем была графиня М. Н. Мусина-Пушкина) Киевское общество древностей и искусств, занимая пост вице-председателя, а через 4 года официально становится его главой. При этом Б. Ханенко был также членом Исторического общества Нестора-летописца, председателем Киевского комитета торговли и мануфактуры, в 1906–1912 гг. — членом Государственного совета от промышленников на должности, соответствующей действительному статскому советнику. В 1910 г. киевский коллекционер был избран почетным членом петербургских Академии художеств и Академии наук.
Скончался Б. Ханенко в мае 1917 г. Свое собрание произведений искусства он завещал городу под попечительство своей жены. Оно составило основу коллекции киевского Музея западного и восточного искусства, ныне имени Б. и Б. Ханенко.
Прославил свой род и сын Федора Артемьевича, при рождении в 1888 г. получивший имя отца — Федор. Однако круг его интересов заметно отличался от увлечений большинства представителей рода Терещенко. В 1907 г. он поступил на механическое отделение Киевского политехнического института, значительное время проводя в Берлине, Вене и Петербурге. В годы бурного развития авиации он полностью отдается работе над проектами самолетов.
В 1909 г. в своем имении под Бердичевом Ф. Терещенко устроил авиамастерскую. Его модель «Терещенко-5» стала одним из основных экспонатов воздухоплавательного отделения Всероссийской торгово-промышленной и сельскохозяйственной выставки 1913 г. в Киеве. С этого момента он как авиаконструктор работает над заказами военного министерства и в 1916 г. создает принципиально новую модель самолета «Терещенко-7», изготовленного в мастерских Киевского политехнического института. В годы гражданской войны его следы теряются, и дальнейшая судьба этого талантливого авиаконструктора остается неизвестной.
Из многочисленных представителей четвертого поколения династии Терещенко заслуживает внимания Михаил, сын Ивана Николаевича. Родился 5 марта 1886 г. в Киеве. Не достигнув 17 лет, он, почти одновременно потеряв деда и отца, становится обладателем всего огромного состояния старшего поколения дома Терещенко. По окончании 1-й киевской гимназии, обучения в университетах Лейпцига и Петербурга, в 1911 г. в Московском университете сдал экзамены на диплом юриста.
Необычайно богатый, образованный, свободно владеющий французским, немецким, английским языками и латынью, красивый и обладающий манерами истинного джентльмена, к тому же утонченный эстет, театрал и меломан, Михаил имел в обеих российских столицах широкие знакомства. И не только в деловых и правительственных кругах, но и среди творческой элиты: был близок с А. Блоком, финансировал издательство «Сирин», публиковавшее произведения русских поэтов и литераторов того времени (А. Блока, В. Брюсова, А. Белого).
Поочередно находясь то в Петербурге, то в Киеве, М. Терещенко широко занимался благотворительностью. В родном городе он становится почетным попечителем 1-й гимназии, помогает Городскому музею, является членом комиссии «Старый Киев» (в нее входили ведущие историки и археологи — Н. Беляшевский, Н. Василенко, Д. Дорошенко, В. Хвойка и др.), спонсируя ее исследования и издания. При его финансовой поддержке в 1913 г. Киевское музыкальное училище было преобразовано в консерваторию.
С началом Первой мировой войны М. Терещенко активно работает над созданием сети госпиталей, возглавляет Киевский военно-промышленный комитет (1914–1917), становится членом аналогичного Всероссийского комитета. На этих постах, благодаря не только огромным капиталам и личным связям, но и энергии, организаторским способностям, приобретает немалый политический авторитет. Поэтому сразу же после Февральской революции 1917 г., войдя в состав Временного правительства, становится сначала его министром финансов, а с мая — министром иностранных дел, поддерживая внешнеполитическую программу лидера партии кадетов П. Милюкова.
Во время острого кризиса в отношениях между Украинской Центральной Радой и Временным правительством М. Терещенко летом 1917 г. (вместе с А. Керенским и И. Церетели) прибыл в Киев. Здесь он сыграл важную роль в достижении приемлемого для обеих сторон компромисса, предполагавшего признание Петроградом Центральной Рады в качестве высшего органа власти автономной (в составе России) Украины с правом формирования краевого правительства.
В июле — августе 1917 г. М. Терещенко, вместе с А. Керенским (председателем Временного правительства с 8 июля) и М. Некрасовым, становится одной из ведущих фигур Временного правительства. Но ситуация выходила из-под контроля либерально-демократических сил России слишком быстро. Вместе с коллегами М. Терещенко был арестован большевиками в Зимнем дворце в ночь на 26 октября 1917 г. и заключен в Петропавловскую крепость. Благодаря усилиям матери и жены, француженки Маргарет, которая несколько месяцев ранее родила ему дочь, при содействии английского и французского посольств он был выкуплен за 100 тысяч рублей (причем новые «хозяева» России представили его исчезновение из тюрьмы как побег).
К концу 1917 г. М. Терещенко с семьей уже был в Норвегии. В последующие годы эмигрантской жизни он работал преимущественно в скандинавских странах, где быстро стал одним из ведущих предпринимателей. Он владел 13 языками и вскоре с успехом вел свои дела по всей Европе, а также в колониях западных стран, в частности, в принадлежавшем португальцам Мозамбике. Во время Второй мировой войны он с семьей жил в Англии, а после ее окончания перебрался в Монако, в Монте-Карло, где и скончался 1 апреля 1956 г.
Многочисленные представители дома Терещенко и ныне проживают в разных странах Западной Европы и Америки, изредка приезжая на родину своих предков. Это состоятельные и респектабельные люди, говорящие на многих языках, в том числе и по-русски. Украинского, родного для патриархов их рода — Артема и его сыновей Николая и Федора, выходцев из украинской, глуховской (в прямом и переносном смысле слова) глубинки, они уже не помнят. Однако и сегодня они гордятся прекрасными особняками и музейными собраниями, оставшимися Киеву от их предков.
Родилась Леся Украинка в семье, оставившей заметный след в украинской истории. Род отца — Петра Антоновича Косача — происходил из Герцеговины, были в нем и польские шляхтичи, и казацкие сотники, и российские чиновники. Петр Антонович учился в Петербургском университете, закончил Киевский университет (юридический факультет, 1864). Служил в ведомстве по крестьянским делам. Принимал активное участие в деятельности Старой громады, избирался уездным маршалком (предводителем дворянства), председателем Съезда мировых заседателей. Мать — писательница и общественный деятель Олена Пчилка (Ольга Петровна Драгоманова) — была сестрой выдающегося украинского мыслителя и политического деятеля Михаила Драгоманова, ведя корни своего рода от грека-переводчика (драгомана) времен Богдана Хмельницкого…
Детство и юность будущая поэтесса провела главным образом среди живописной природы Волыни и Полесья. С детских лет она восторженно впитывала старинные народные обряды, веснянки, народные детские игры, «щедривки» (колядки), мелодии и тексты которых запоминала и записывала. В лирике Леси Украинки, в ее поэмах и драме-феерии «Лесная песня» все это нашло отражение в неповторимой музыкальности стиха, полнозвучной симфонии пейзажных зарисовок, в глубоком знании украинского фольклора. Фольклорная символика окрыляет поэзию Леси Украинки во всех ее разновидностях.
Значительное влияние на становление ее мировоззрения имел Михаил Драгоманов и ближайшие друзья ее родителей — Н. В. Лысенко и М. П. Старицкий.
С университетских времен Драгомановы, Косачи, Лысенко и Старицкие старались жить в Киеве по соседству. Леся называла это содружество «Наши Соединенные Штаты». Именно здесь собирались те, кому дорога была национальная идея: здесь готовились первые хоровые программы Лысенко, в этом кругу ставились первые украинские спектакли, здесь горячо обсуждались новости украинской культуры и животрепещущие проблемы политической жизни. Отсюда национальная идея распространялась по всей разделенной двумя империями Украине, собирая в единую нацию отвыкший от общегосударственного и общенационального самосознания народ. Не удивительно, что наделенная чутким сердцем и огромным талантом девочка с первых своих поэтических шагов вплела свой звонкий голосок в этот мощный хор.
В первом стихотворении Леси Украинки — «Надежда» — звучит голос девятилетней девочки, сочувствующей сосланной в Сибирь тетушке. Одно из последних — «Сказка об Исполине» — наполнено пламенной верой смертельно больной поэтессы в то, что спящий Исполин — народ проснется и разорвет оковы рабства. Между этими двумя стихотворениями — мученическая, героическая, насыщенная счастьем творчества и недосягаемой любовью, путешествиями в далекие края и изнурительными хирургическими операциями жизнь удивительной женщины. Иван Франко писал о Лесе Украинке: «Со времени Шевченко „Схороните и вставайте“ Украина не слышала такого сильного, горячего и поэтического слова… невольно думаешь, что эта больная, слабая девушка едва ли не единственный мужчина на всю нынешнюю соборную Украину».
Выросшая в среде, близкой к народовольцам, Леся в молодые годы становится участницей социал-демократических кружков, занимается переводами и популяризацией социалистической литературы, чему во многом способствует ее дружба с одним из первых русских марксистов С. Мержинским. Этими идеями пронизаны и многие ее стихотворения, ставшие поэтическими лозунгами эпохи:
Пламенный дух этой физически слабой женщины рвался к активному участию в общественно-политической жизни. Почти все творчество Леси Украинки, в особенности ее драматургия, является своего рода исследованием образа борца за свободу и справедливость в различные времена (от библейских и античных до XIX — начала XX вв.), в различной среде (рабовладельческий Рим, средневековая Европа, американские первопоселенцы, украинские рабочие и крестьяне), с точки зрения самого героя, его гонителей и его приверженцев.
Ее увлекал образ Прометея («Fiat пох!», «Божья искра», «Неофиты» и др.) как символ героя, восставшего против тирана. Именно дух прометеизма вдохновлял ее друзей и подруг, томившихся в царских тюрьмах и ссылках; она отождествляла с ним жизненный подвиг Михаила Драгоманова, изгнанного с родины за то, что не пожелал быть рабом и других поднял за собой… Этими настроениями рождены два цикла «Невольничьих песен», «Слезы-перлы», «Мелодии», «Ритмы». Присутствуют они и в других циклах, даже в далеких путешествиях («Путешествие к морю», «Крымские отзвуки», «Крымские воспоминания», «Весна в Египте»). Квартировавшего у Косачей студента Киевского университета Н. Гамбарашвили, ехавшего на каникулы домой в Грузию, Леся попросила однажды привезти ей кавказский кинжал. Дружеский подарок стал для поэтессы символом сражающегося Слова. Умирая, Леся Украинка оставила грядущим поколениям борцов единственное оружие — свое Слово в надежде, что им оно послужит лучше, чем в ее слабых руках…
Вместе с тем Леся Украинка — тончайший лирик. Но ее лиризм особого свойства: он неотделим от ее страданий, проникнут постоянным сознанием невозможности для нее привычного человеческого существования и обыкновенного счастья. Поэтесса, тонко понимающая и ощущающая душевный мир человека, создала удивительные лирические шедевры, в которых сочетаются твердость воли, женская нежность и философское осмысление бытия. Поэзия ее удивительно музыкальна. Композиторы многих поколений, начиная с Н. В. Лысенко, писали романсы на ее стихи. На сюжеты ее поэм и драматургических произведений написаны оперы и балеты, темы ее произведений дали жизнь многим симфоническим и камерным произведениям…
Леся с детства увлекалась рисованием и музыкой. Но жестокая болезнь («тридцатилетняя война с туберкулезной бациллой») навсегда положила конец ее мечтам о музыкальном образовании. Вынужденная месяцами лежать в кровати, она не имела возможности получить систематическое музыкальное образование. Но судьба подарила ей неординарный ум, исключительную одаренность, железную силу воли и непреодолимую жажду знаний. Эрудиция Леси Украинки в самых разнообразных сферах — от литературы до философии, от экономики до всемирной истории — поражала всех, кто общался с ней. Она проявляла огромный интерес к истории, поэзии и культуре. В девятнадцать лет написала для младших сестер учебник «Древняя история восточных народов».
Поразительны горизонты мира, созданного ее творческой фантазией. С удивительным ощущением жизни других народов и далеких эпох Леся Украинка воплощала фантастический мир средневекового рыцарства («Изольда Белорукая») или увлекала читателя образами сербского народного эпоса («Вила-посестра») и полумифическими героями туманного Альбиона («Роберт Брюс — король шотландский», «Вересковый мед»). Во время пребывания в Болгарии (1894–1896) она собирала народные сказания и легенды, знакомилась с болгарским народным искусством. Вынужденные поездки на лечение в Египет, Грецию, Германию, на Черное море, Балтику, Средиземное и Мраморное моря — все привносит в ее произведения неповторимый и удивительно правдоподобный аромат.
Леся владела около 10 иностранными языками, древними, романскими и германскими, знала также польский, чешский, болгарский, другие славянские языки, читала славянских поэтов в оригинале. Языковая характеристика ее бесконечно разнообразных персонажей столь же индивидуальна, как и национальна. Исходя прежде всего из осознания украинской культуры как культуры европейской, Леся Украинка много времени посвящает переводам. С 13 лет работала в области переводов. В какой-то мере это тоже политическая деятельность — ведь публикация и исполнение литературных и драматических произведений в украинских переводах неоднократно запрещались российской цензурой. Именно Леся Украинка и ее друг и соратник по кружку «Плеяда молодых украинских литераторов» Максим Славинский первыми преодолевают этот порог: в 1893 г. выходит в их переводах с немецкого «Книга песен» Генриха Гейне. Изданная тогда еще за границей — в Западной Украине (во Львове) при содействии Ивана Франко, эта тоненькая книжечка воистину становится событием всей украинской культуры. В числе авторов, произведения которых переводит Леся Украинка — древнеегипетская лирика, древнеиндийская «Ригведа», поэмы Гомера; также Г. Гейне, В. Гюго, В. Шекспир («Макбет»), Дж.-Г. Байрон («Каин»), Данте («Ад»), Ада Негри, М. Метерлинк, Г. Гауптман, А. Мицкевич, Н. Гоголь, И. Тургенев, С. Надсон и др.
Украинский поэт и ученый, которому в юности посчастливилось общаться с Лесей, Максим Рыльский писал: «Много было толкований о так называемом „экзотизме“ Леси Украинки, о том, что темы своих произведений она брала из древнегреческой жизни, из жизни христиан первых веков, писала о древнем Египте, Вавилоне, североамериканских пуританах и т. д. До некоторой степени правы те, кто утверждает, что Леся Украинка переносила действие своих пьес в отдаленные эпохи и чужие страны, рядила своих героев в „экзотические“ костюмы из цензурных соображений». Этот тезис, увы, имеет веские основания. Достаточно вспомнить последнюю пьесу Леси Украинки — «Оргию», герой которой, греческий поэт Антей, восстает против римского владычества, бичует теорию приоритета и всемирного господства «избранного» народа, декларируя таким образом позицию Леси Украинки по вопросу о положении Украины и украинской культуры в царской России.
Причем знаменательно, что, как и более ранняя «Боярыня», «Оргия» долгие годы была негласно запрещена советской цензурой. Апологеты коммунистической идеологии находили «националистические и оппортунистские» мотивы даже там, где их в помине не было. «Лесную песню», например, обвиняли в антисоветской пропаганде на том основании, что «Мавка не хочет жать рожь, когда весь советский народ борется за 7–10 пудов сталинского хлеба с гектара»…
«Но этим (цензурными соображениями) дело, на наш взгляд, не исчерпывается, — писал далее Максим Рыльский. — Достаточно внимательно прочитать ее ремарки хотя бы к драме „Руфин и Присцилла“ и к драматической поэме „Адвокат Мартиан“, достаточно вспомнить, с какой тщательностью описывает поэтесса бытовые черты средневековой Испании в „Каменном хозяине“, чтобы признать, что она находила прямой познавательный и поучительный интерес в воспроизведении жизни, такой далекой по внешним признакам от окружавшей ее современности». Такой метод давал широкий простор для художественно-философских обобщений. Проекция на современность скрыта в большинстве произведений Леси Украинки, особенно в ее драматургии.
Широчайшая эрудиция Леси Украинки позволяет ей свободно оперировать библейской тематикой («Иоганна, жена Хуса», «На поле Крови», «Одержимая») и темами европейской литературы («Каменный властелин»), предлагая свое собственное прочтение «вечных» сюжетов. Так, ничего не меняя в традиционном характере Дон Жуана, она предлагает необычную трактовку общественного сюжета, закладывает в основу драмы сложный социальный контекст. В одном из писем Леся Украинка так объяснила идею своей пьесы: «драма… называется „Каменный властелин“, так как идея ее — победа каменного, консервативного начала, воплощенного в Командоре, над раздвоенной душой гордой, эгоистической женщины — донны Анны, а через нее и над Дон-Жуаном, „рыцарем свободы“». «Хохлацкая дерзость» (как она сама писала), внушившая ей мысль «впервые за триста лет» ввести в украинскую литературу своего Дон-Жуана, подарила всемирной литературе одно из лучших прочтений «мирового» сюжета.
Интересы Леси Украинки многообразны и всегда находят высокопрофессиональное воплощение. Это вполне относится к ее фольклорной деятельности. Образный мир украинской мифологии, пленивший ее душу в раннем детстве, воплотился в конце жизни в драме-феерии «Лесная песня». Интерес же к народной песне-думе, кобзарству из любительского перерос в научный. С конца 1880-х гг. она знакомится со специальной фольклористической литературой и начинает записывать не только тексты, но и мелодии народных песен. Первые записи делает вместе с сестрой Ольгой в селе Колодяжном в 1890-х гг. Записывал народные песни Волыни и Полесья и ее брат Михаил. Узнав, что И. Франко намерен издавать фольклористический журнал, поэтесса пишет ему о том, что берется упорядочить свои обрядовые записи и собирается просить Н. В. Лысенко отредактировать записанные мелодии для публикации. С разрешения Леси Украинки Лысенко опубликовал в своем сборнике «Молодощi» народные песни и детские игры, собранные поэтессой и ее мужем — украинским этнографом Климентом Квиткой. В архиве композитора сохранились записи 30 песен, сделанных им собственноручно с голоса Леси Украинки. Много песен с ее голоса записал в разные годы и Климент.
Собирала Леся Украинка фольклор не только на Полтавщине, Волыни, но и в Карпатах, где лечилась и отдыхала у своей подруги — западноукраинской писательницы Ольги Кобылянской. Здесь, в Буркуте, она и муж встречалась с И. Франко, специально приехавшим туда, чтоб познакомить их с песнями своих родных мест. Одновременно Леся Украинка подготовила к изданию два сборника своих с К. Квиткой записей народных песен.
Огромной заслугой Леси Украинки как фольклориста является запись в 1908 г. на фонограф западноукраинским музыкальным этнографом Филаретом Колессой кобзарских дум и народных песен, которую она организовала и субсидировала. Ф. Колесса проводил записи на Полтавщине. Фонограф предоставил художник Афанасий Сластион, сам прекрасно игравший на бандуре и знавший несколько дум. Позже на том же фонографе Леся Украинка и К. Квитка записали часть репертуара кобзаря с Харьковщины Игнатия Гончаренко. Свою работу — 19 паспортизованных валиков и комментарии к записям — они отослали Ф. Колессе. В музыкальном приложении к драме-феерии «Лесная песня» Леся Украинка приводит 16 народных мелодий с точным указанием где какую из них играет на сопилке Лукаш.
Каждое из многочисленных изданий произведений Леси Украинки (не говоря о специальных литературоведческих трудах о ее творчестве) содержит более или менее подробное изложение ее биографии и обзор творческого наследия. Причем (в зависимости от времени издания) позиции исследователей и комментаторов расходятся в определении характера ее одаренности, в том, где полнее раскрылся ее талант — в поэзии или драматургии; кто главный герой ее творчества — восставший Прометей; художник, добывающий в борьбе право собственного голоса во вражеском обществе; женщина ли, отстаивающая свое право на независимость и счастье; что же, наконец, является вершиной творчества Леси Украинки? Сколько исследователей, столько и мыслей, оценок, формулировок… Естественно, и у каждого читателя — своя Леся Украинка, каждый ищет и находит в ее огромном наследии что-то близкое если не сердцу, то уму…
Но над всем ее творчеством царит произведение, написанное менее чем за год до смерти, а изданное уже посмертно. Это драма-феерия «Лесная песня» — шедевр, в котором из сочетания волынского фольклора и глубоко философского мировосприятия выросло произведение сугубо национальное и вместе с тем имеющее общечеловеческое звучание. Произведение, восходящее от славянской языческой мифологии к духовным высотам человечества; произведение, в котором воедино слились тончайшее, мелодичное поэтическое слово и жесткие моральные принципы, на которых строила свою жизнь Леся Украинка. Последний монолог Мавки — это и кредо поэтессы, и ее завещание:
Еще 5–8 июля, прикованная к кровати, поэтесса диктует матери содержание драматической поэмы «В предместьях Александрии». А 19 июля, далеко от родины — в грузинском городке Сурами, — между первым и вторым часом ночи Леся умерла… Похоронена в Киеве на Байковом кладбище, рядом с родными. В Киеве на улице П. Саксаганского, 97 открыт Литературно-мемориальный музей Леси Украинки. Память о ней хранят и музеи в Ялте, Сурами, в Колодяжном и Новоград-Волынском. Но главный памятник себе она воздвигла своим творчеством.
Среди известных певцов XX века — Баттистини, Карузо, Титта Руффо, Шаляпина — стоит имя Соломин Крушельницкой, чья жизнь-горение проходила в сложный период глубоких общественных потрясений, чья преданность и самопосвящение музе классического пения и чрезвычайная природная одаренность вывели ее в созвездие самых известных голосов мира.
Как отмечает исследователь творчества С. А. Крушельницкой музыковед М. И. Головащенко, род Крушельницких — необыкновенный. Прадед был крестьянином, дал образование сыну — выучил его на священника. Василий Крушельницкий — приходский священник в селе Сороках. Его сын Амвросий был священником в нескольких селах — Петликовцах, Белявинцах, Тисове, Осевцах и в Белой, около Тернополя.
Он всегда много читал, изучал иностранные языки. Женился на дочери галицийского поэта Григория Савчинского Теодоре — умной девушке, обладающей твердым и настойчивым характером. Ее незаурядная энергия и решительность были направлены на обеспечение семьи всем необходимым ддя нормальной жизни. Она много работала, с малолетства приучала детей к работе, воспитывала у них веру в необходимость труда. Все они имели свои обязанности.
Теодора играла на фортепиано, любила поэзию, пение, имела хороший голос и пела много народных песен, особенно колыбельных. Народным песням дети научились и от сельских девушек, которые их пели всюду — дома и на работе, днем и вечером, в праздники и на свадьбах.
Отца Соломия любила всю жизнь, ее детство прошло под знаком этой любви. Вначале он привлекал ее своей добротой, позже — знаниями и стремлением к ним. Кроме богословских книг, у него в библиотеке были произведения У. Шекспира, Г. Гейне, Ф. Шиллера (на языке оригинала), Т. Шевченко, И. Франко, журналы, издаваемые И. Франко и М. Павлыком.
В шесть лет Соломия впервые села за фортепиано. Школу не посещала, потому что в селе ее не было. Отец учил детей сам. Все они любили играть на фортепиано, но больше всех Соломия, которая сидела за инструментом часами.
Позже появилась гувернантка — мадам Бауэр, румынка, служившая до этого в разных помещичьих семьях. Гувернантка учила детей немецкому и французскому языку, игре на фортепиано, подбирала литературные произведения для чтения. Затем пригласили учителя сельской школы Николая Мороза — студента университета, который зарабатывал на учебу.
Однажды Амвросий Крушельницкий сломал ногу и длительное время вынужден был лежать в постели. А затем собрал вокруг себя детей и начат проверять их голоса. Он учил их петь на голоса, читать ноты. За шесть недель, пока он лежал, дети научились петь подольские народные песни и галицийские романсы, исполнять произведения Ф. Шуберта, Ф. Мендельсона, М. Глинки, Д. Бортнянского и других. В домашнем хоре принимали участие все дети, а также товарищи старшего сына, Антона, приезжавшие к нему по субботам и воскресеньям. Среди них был и Денис Сичинский, позже известный композитор. Выступали не только в домашних концертах, пели также в сельском хоре, организованном Амвросием Крушельницким. Дирижировала хором часто и Соломия. Затем Соломия и Елена ездили на уроки музыки в Тернополь, ходили на репетиции и концерты хора при обществе «Руська бесіда». Соломия в двенадцать лет выступала на концерте в честь Т. Г. Шевченко. После этого — в любительских спектаклях общества «Руська бесіда», в хоровых концертах польского музыкального общества «Лютня», тернопольского «Бояна», исполняла произведения Н. Лысенко, С. Людкевича, Н. Нижанковского. Читала произведения Т. Шевченко, И. Франко, И. Кобринского.
Соломия была высокая и стройная, с длинными русыми косами, глаза у нее были большие, серые, росла она мечтательной, в компании была весела и шутлива, искренняя подруга сельских девушек. Вместе с ними ходила на вечерницы, пекла караваи, плела венки, ходила на свадьбы. Все в селе любили Соломию, так как она всех уважала. Отец Соломин, общаясь с простыми людьми, всячески пытался им помочь, хотя и сам жил в недостатках и долгах, ведь кормить восьмерых детей было нелегко. Если в селе заболевал бедный человек, к нему шла мать Соломии, и не с пустыми руками. Амвросий Крушельницкий организовал в селе читальню, отнес туда много своих книг. Он любил беседовать с людьми, советовал отправлять детей в школу, чтобы научить их читать и писать.
Брат Антон видел одаренность Соломии, убеждал отца отдать ее учиться в консерваторию. Заняли денег, и осенью 1890 года Соломия начала учиться в консерватории во Львове. Жила она у маминого дяди, а затем он снимал ей помещение недалеко от места учебы. Она училась играть на фортепиано у профессора Владислава Вшелячинского, а петь — у профессора Валерия Высоцкого. Выступала на студенческих вечерах, в концертах музыкального общества «Боян». Учебу закончила в 1893 году с серебряной медалью и отличием. Весной того же года С. Крушельницкая дебютировала на сцене Львовской оперы в партии Леоноры в опере «Фаворитка» Г. Доницетти. Выступала в партии Сантуцци в опере «Сельская честь» П. Масканьи. В этой опере пел и Александр Мишуга, который помогал ей советами. Соломия стремилась учиться дальше, в Италии. Отец занял денег в банке, и осенью 1893 года она с ним поехала в Милан, где начала учиться у известного профессора Фаусты Креспи. Жила у матери знаменитой итальянской певицы Джеммы Беллинчони, с которой познакомилась во Львове, та и посоветовала ей ехать в Италию. Соломия ежедневно брала уроки пения, разучивала новые произведения по шесть часов, занималась музыкой, языком, литературой, эстетикой. Но деньги быстро кончились, а семья из-за нужды помочь ей не могла. Но талант молодой певицы заметила богатая и высококультурная англичанка Александер, которая взяла на себя материальные расходы на обучение Соломии в Милане.
Семья Крушельницких (Соломия — справа).
С. Крушельницкая много читала, изучала историю и литературу своего народа. Ей посоветовали обратиться к литературному и общественному деятелю М. Павлыку. Они подружились и часто переписывались. Он присылал ей книги, журналы и газеты с интересными статьями по вопросам литературы и искусства, советовал изучать историю мировой музыки, давал разные советы в отношении развития ее таланта и мировоззрения, всегда морально поддерживал.
Через год учебы у Креспи голос Соломин из меццо-сопрано изменился на лирико-драматическое сопрано. Она пела ведущие партии в оперных театрах Италии. В апреле 1894 года Львовский театр предложил ей гастрольные выступления на его сцене. Креспи не советовала прерывать учебу, но этого требовало сложное финансовое положение семьи, и певица согласилась. Во Львове С. Крушельницкая пела в «Фаусте», «Аиде», «Трубадуре», «Бал-маскараде», «Гальке», «Страшном дворе», «Африканке», «Дочери кардинала», «Гугенотах» и других операх. Через пять месяцев она опять поехала в Италию, но вскоре вернулась во Львов, где пела в оперном театре. Затем поехала в Вену, там в течение четырех месяцев изучала оперы Р. Вагнера. Краковская опера пригласила С. Крушельницкую выступить в «Трубадуре» Верди и Вагнеровом «Лоэнгрине». Успех был необыкновенный. Здесь ее искренне приветствовали студенты-украинцы. Среди них — Иван Труш (художник) и Василий Стефаник (писатель). Обожала ее и польская молодежь. После Кракова она дала много концертов в разных городах Галиции. Осенью возвратилась в Милан. С. Крушельницкую заангажировали на зимний сезон в оперу Кремоны, где она должна была петь в спектаклях «Манон Леско» Дж. Пуччини, «Гугеноты» Дж. Мейербера и «Марион Делорм» А. Понкьелли. Она продолжала овладевать тайнами вокального и драматического искусства. В январе 1895 года С. Крушельницкая в Кремоне начала репетиции. На последней из них присутствовал Пуччини. Знакомство с ним переросло в дружбу. В Италии к ней относились благосклонно. Через два месяца ее пригласили на сезоны в другие города страны: Бергамо — родной город Верди, где она пела в операх Вагнера, а также в Заре и Удине. В Триесте С. Крушельницкая пела в опере «Сила судьбы» Дж. Верди. Там ее навестил Иван Белинский — аптекарь египетского короля из Каира, который влюбился в нее с первого взгляда на всю жизнь. Между ними была длительная переписка. И. Белинский с тех пор пересылал доверенным лицам большие суммы денег на обучение способной молодежи. К нему обращалась за помощью, чтобы устроиться на лечение в Египте, также Леся Украинка, которую он навещал, привозил ей дефицитное лекарство.
В декабре 1895 года С. Крушельницкую пригласили в составе итальянской труппы как примадонну на гастроли в Одессу. Она пела в «Фаусте» (в роли Маргариты), в «Дочери кардинала» Ф. Галеви (в роли Рахили), в операх «Отелло», «Джоконда», «Трубадур», «Бал-маскарад», «Тангейзер». Возвращаясь из Одессы, в марте 1897-го Соломия Амвросиевна выступила во Львове в концерте памяти Т. Г. Шевченко. А после возвращения в Италию ее пригласили на гастроли в Южную Америку — в Сантьяго в составе «Гранд компании де лирика итальяна». 1 мая 1897 года Крушельницкая поехала из Милана в Париж, потом в порт Кале и оттуда отбыла в Чили. Выступала в «Аиде», «Дочери кардинала», «Фаусте», «Бал-маскараде». Гастроли проходили триумфально. По возвращении пела в Бергамо на празднике столетия со дня рождения композитора Г. Доницетти, была награждена юбилейной медалью. Осенью 1897-го и зимой 1898 года пела в Парме, Брешиа, Бергамо, в Удине, Милане, Турине, Заре, Триесте в операх «Богема», «Лоэнгрин», «Фауст». Весной 1898-го выступала с концертами в городах Галиции — Тернополе, Львове, Станиславе, Бережанах, Стрые и других. В 1898–1902 годах С. Крушельницкая была примадонной варшавского Большого театра — красивая, хорошо воспитанная, она имела сильный, прекрасно поставленный голос и исключительную внешность. Гальку в одноименной опере С. Монюшка Крушельницкая пела и играла как самая лучшая драматическая артистка. Певица приковывала внимание зрителей своей игрой, как только выходила на сцену. Пресса много писала о ней, в частности о том, что примадонна С. Крушельницкая поинтересовалась судьбой бывшей исполнительницы Гальки — Валерии Ростковской, которую судьба загнала в благотворительный приют святого Францишка Салези. Встреча в приюте этих двух артисток — звезды, которая погасла, со звездой, которая ярко светит, была очень волнующей. Крушельницкая пригласила Ростковскую на юбилейный спектакль оперы в свою ложу. Первая Галька на семьдесят пятом году жизни посмотрела пятисотый спектакль известной оперы С. Монюшко. С. Крушельницкая прислала деньги, чтобы улучшить ей условия жизни.
В варшавской опере Крушельницкая исполняла партии в операх: «Гоплана» В. Желенского, «Галька» и «Графиня» Монюшко, «Мазепа» Мюнхгаймера, «Бал-маскарад» и «Трубадур» Верди, «Африканка», «Гугеноты» и «Роберт-Дьявол» Дж. Мейербера, «Сельская честь» Масканьи, «Богема» Дж. Пуччини, «Лоэнгрин» Р. Вагнера, «Евгений Онегин» и «Пиковая дама» П. Чайковского, «Джоконда» А. Понкьелли, «Кармен» Ж. Бизе, «Фауст» Ш. Гуно, «Манон» и «Вертер» Ж. Массне. В январе 1902-го она пела в Петербурге. С необыкновенным успехом исполняла партию Татьяны в опере П. Чайковского «Евгений Онегин». Императорская семья пригласила ее к себе, желая еще раз услышать ее пение в тесном семейном кругу. Она пела арии, исполняла на украинском языке «Веснянки» В. Матюка на слова М. Шашкевича. Несмотря на большой успех, С. Крушельницкая продолжала учебу, совершенствовала свой голос и игру. Каждый день занималась по пять-шесть часов, ходила на лекции по актерской игре к профессору Конти. Крушельницкая была хорошим музыкантом с остро развитым критическим чувством, прекрасно играла на фортепиано, сама учила партитуры и роли, не обращаясь за помощью к специалистам. Постоянно изучала теоретическую литературу по музыке, словари, грамматику. Со временем она свободно владела семью иностранными языками. Много читала: «Кобзарь» Т. Шевченко, произведения И. Франко, Л. Толстого, Ф. Достоевского, А. Пушкина, М. Лермонтова, Ги де Мопассана, Э. Золя, Г. Ибсена, И. В. Гете и многих других писателей. Пела в операх по четыре-пять раз в неделю. Перед каждой ролью старательно репетировала. Даже хорошо зная роль, выступая уже не раз, готовилась к каждому выходу на подмостки, как впервые. Она умела организовать свой рабочий день, найти время и на труд, и на отдых. Судьба была по отношению к С. Крушельницкой благосклонной, наделив ее артистическим талантом и голосом исключительной красоты. Ее слушатели часто были ее поклонниками. Многие аристократы и богачи просили ее руки. Среди них были хорошие и талантливые люди. Нельзя сказать, что ей никто из них не нравился. Но она была так занята своей работой, так увлечена искусством, что о замужестве и не думала. В январе 1903-го на шестьдесят третьем году жизни умер Амвросий Крушельницкий. Соломия не смогла приехать на похороны. Она написала матери, чтобы та из Белой переселилась во Львов. Певица купила во Львове каменный дом на улице Крашевского. Теодора Григорьевна умерла в 1907 году, Эмилия и Мария вышли замуж, а Владимир закончил юридический факультет Львовского университета. Самую младшую сестру, Анну, имевшую очень хороший голос, Соломия взяла в Италию, где та училась пению у лучших педагогов Милана. 29 мая 1904 года С. Крушельницкая блестяще выступила при триумфальном возрождении «Мадам Баттерфляй» Дж. Пуччини в Брешиа в театре «Гранде» (несколькими месяцами раньше опера провалилась в «Ла Скала»). Певица поразила всех силой драматизма и высокопрофессиональным актерским исполнением. Все радовались победному возвращению оперы, поздравляли Дж. Пуччини. Причиной его расположения к С. Крушельницкой было не только чистосердечное чувство восхищения, но и глубокая благодарность: он не мог забыть, как она защитила и отстояла в артистическом мире его «Мадам Баттерфляй», проигнорированную публикой «Ла Скала».
С. Крушельницкая выступала в опере «Мадам Баттерфляй» даже в Каире, где дирижировал сам маэстро Пуччини. Она блестяще исполняла роль Баттерфляй в самых известных театрах мира. После сотого спектакля певица сказала Пуччини, которому вернула веру в свое искусство: «Сто вечеров Баттерфляй… Теперь — баста!». И отдала ему свою, освященную славой, партитуру. Пуччини всегда помнил это, чуть ли не самое важное событие своей творческой жизни. В его кабинете над письменным столом висела единственная фотография — С. Крушельницкой. После смерти великого композитора родственники все так и оставили, как было при его жизни. Природа одарила Крушельницкую умением с помощью необыкновенной артистичности, восприимчивости и проникновенного ума раскрывать тайны характеров разных театральных персонажей, и они, такие непохожие друг на друга, с неизменным успехом оживали на оперной сцене. 1904-й был для прославленной артистки годом испытаний. Ее ждал Рим, театр «Костанци» — место ее первых выступлений. «Аида», «Валькирия», «Адриана Лекуврер» — этапы ее ярких триумфов. Незабываемые были «египетская рабыня», воинственная, страстная и одновременно суровая личность Брунгильды, блестящая средневековая дама, прекрасная и вспыльчивая Адриана. За этим счастливым сезоном были другие театры, партии, роли. Миланский «Ла Скала», туринский «Реджо», неаполитанский «Сан-Карло», палермский «Массимо». Потом певицей восхищались Россия, Польша, Германия, Австрия, Испания, Северная Америка. В декабре 1904 года Артуро Тосканини — самый требовательный к музыкантам, начиная с себя, и не очень любезный к певцам — склонялся перед С. Крушельницкой, считая ее исключительной. Работая главным дирижером театра «Реджо» в Турине, он приступил к постановке оперы «Лорелея» А. Каталани (который умер на руках Тосканини за одиннадцать лет перед этим в Милане на тридцать девятом году жизни) и пригласил на главную роль Крушельницкую. А через два года, благодаря Тосканини, она была первой Саломеей, исполнив на сцене «Ла Скала» главную роль в новой для Италии опере Р. Штрауса, которая имела большой успех прежде всего благодаря ее блестящей игре. С. Крушельницкая сама исполнила «Танец семи покрывал». Это было сенсацией и настоящим триумфом. Театральная критика оценила ее как непревзойденную исполнительницу произведения Р. Штрауса.
«Электру» Р. Штрауса и «Федру» И. Пиццетти певица одарила своим темпераментом, обозначив их чертами собственной личности в такой степени, что они остались и поныне непревзойденными образцами. В 1906 году С. Крушельницкая гастролировала в неаполитанском театре «Сан Карло». Неожиданно случилось извержение вулкана Везувий, что отравило атмосферу в городе. Врач театра из-за опасности для голосовых связок певцов посоветовал им оставить Неаполь. Артистка вынуждена была отказаться от подписанного контракта с театром «Массимо» в Палермо. По возвращении в Виареджо ее вызвали в суд, чтобы она ответила за нарушение контракта и оплатила неустойку. Ее защищал адвокат Порцио, который выиграл дело, воспользовавшись при этом для необходимых контактов со своей клиенткой услугами юриста из Виареджо Чезаре Риччони, бывшего мэра этого приморского городка. Так С. Крушельницкая познакомилась с красивым, культурным человеком, большим любителем музыки, и в 1910 году вышла за него замуж. Они были неразлучной парой, хотя и не имели детей. Жили они в райском уголке — в Виареджо в трехэтажной вилле «Саломеа» на улице Кардуччи на побережье Тирренского моря. С. Крушельницкая сразу нашла свое место в нем. Высокая, красивая, безукоризненно одетая дама, она ежедневно выходила на утренние прогулки по набережной. Исполненная чувства достоинства, благородная, любезная и искренняя, она заняла достойное место среди известных личностей рядом с Пуччини, который жил тогда в Торре-дель-Лаго, с Элеонорой Дузе, Грацией Деледда, Леонкавалло. Частыми гостями на вилле «Саломеа» были Пуччини, Титта Руффо, профессор Пьетрини, Эдмундо Пьяццини, знаменитые партнеры певицы — баритон Джузеппе де Лука, тенор Альфредо Касилья, Эрнико Пеа, виолончелист Моранди, Лоренцо Виани, друзья Соломии и Чезаре Риччони, математик Эрникес, Айседора Дункан, Джимо Роккса, Джоаккино Форцано, Романо Романелли и др. С. Крушельницкая часто устраивала для них домашние концерты.
В 1906 году она впервые выступила с итальянской труппой в Аргентине. Величественной и непревзойденной певица была в произведениях Вагнера. Ее Брунгильда в «Валькирии» вызывала восхищение зрителей — в шлеме, с мечом и щитом в руках, в белом одеянии и красной накидке она пленила зрителей красотой, артистичностью и грациозностью. Такой же была она и в ролях Изольды («Тристан и Изольда»), Эльзы («Лоэнгрин») и других.
Певица владела способностью полностью перевоплощаться в образ своей героини, играла так правдиво и убедительно, что казалось, будто на сцене настоящая Изольда, Аида, Тоска. Она исполнила все женские партии Р. Вагнера, создавая трепетные и незабываемые образы. Ее интерпретация произведения была чрезвычайно продумана, подана просто, естественно, убедительно и вызывала глубокое эстетическое удовлетворение, заставляла слушателя следить за каждым звуком. В феврале — апреле 1915 года С. Крушельницкая в «Ла Скала» исполняла роль Федры в премьере одноименной оперы И. Пиццетти. Это было последним выступлением и триумфом на оперной сцене. Еще несколько лет она выступала в Монте-Карло («Евгений Онегин», «Демон»), в Лиссабоне («Мадам Баттерфляй»), в Неаполе («Лоэнгрин», «Лорелея»). А с 1923-го посвятила себя только концертной деятельности. Пела в Соединенных Штатах Америки и Канаде, во всех больших концертных залах Италии. Для концертов она выбирала произведения композиторов разных эпох и народов, преимущественно классические романсы, современные и народные песни (оперные арии, считала, надо исполнять только в сопровождении симфонического оркестра). Исполняла их на итальянском, французском, немецком, английском, испанском, польском и русском языках. Все концерты заканчивала пением украинских народных песен, часто под собственный аккомпанемент на фортепиано. После этих турне артистическая карьера С. Крушельницкой закончилась, но она продолжала занятия вокалом и порой пела для друзей. В Италии она прожила около сорока лет. После смерти мужа С. Крушельницкая решила уехать на родину. В августе 1939-го, когда на горизонте уже появились признаки Второй мировой войны, она стремилась поехать во Львов, вопреки советам друзей и отказу итальянского правительства выдать ей заграничный паспорт. Все же добилась своего, и поехала.
В 1944 году С. Крушельницкая стала профессором Львовской консерватории имени Н. В. Лысенко. Как педагог она применяла свой метод обучения: на занятиях-лекциях много пела сама, исправляла ошибки учащихся собственным исполнением. Каждое упражнение для постановки и техники голоса, которое пелось постепенно на целом диапазоне, Соломия Амвросиевна сначала исполняла под аккомпанемент ученика, затем пел ученик, а она была за роялем. Своим студентам она прививала навыки настоящей вокальной культуры. На лекциях пения профессор была терпелива, но умела поиронизировать над каким-то недостатком. Отличалась наблюдательностью, осуждала лишние движения и мимику, неэстетичное открывание рта во время пения. Удивительна была сила ее воли, энергия, а также мягкая натура, мужество в душевных невзгодах и страданиях. Соломия Амвросиевна сломала ногу в бедре, поскользнувшись на тротуаре. Превозмогая боль, она сумела дойти к сестре Эмилии. Мужественно перенесла две операции, но все время хромала. Чтобы поблагодарить тех, кто ее навещал, пела веселые песни.
Соломия Крушельницкая со своим мужем Чезаре Риччони.
Последний концерт С. Крушельницкой состоялся в конце 1949 года в большом зале филармонии. Голос ее звучал еще хорошо. Н. Лысенко, желая выразить благодарность и признательность великой певице за популяризацию народных песен и его творчества, посвятил ей несколько своих произведений: «Я верю в красоту», «Разве только розам цвести?» и «Не забудь юных дней». Сердце известнейшей певицы остановилось 16 ноября 1952 года. Похоронили её на Лычаковском кладбище во Львове. В Украине создан Международный конкурс оперных певцов имени Соломии Крушельницкой, на ее честь переименован Львовский оперный театр.
Шолом-Алейхем (настоящая фамилия, имя, отчество — Рабинович Шолом Нохумович) родился 18 февраля (2 марта) 1859 года в городе Переяславе (ныне — Переяслав-Хмельницкий Киевской области) в семье торговца и арендатора. Шолом-Алейхем — его литературный псевдоним, который переводится на русский язык: «мир вам».
Вскоре после рождения Шолома семья Рабиновичей переехала из Переяслава в близлежащее местечко Воронков, где и прошло детство писателя. В своих произведениях он увековечил родной городок под обобщенным названием Касриловка (от распространенного в еврейской бедняцкой среде имени Касрил). Этим названием города, как и социально-бытовым описанием, он хотел передать тяжелое положение еврейских масс в царской России.
Как и все дети еврейского городка того времени, Шолом учился в хедере — еврейской начальной школе для обучения мальчиков основам иудаизма. В автобиографическом романе «С ярмарки» и в других произведениях Шолом-Алейхем описывал убожество и мрачные условия в хедере — это почти средневековая школа.
Шолом отличался не только блестящей памятью, пытливым умом, но и весьма живым, веселым и озорным характером. Озорство его состояло в том, что он умело изображал различные недостатки взрослых. Он был мастер копировать, подражать, передразнивать. Увидев кого-нибудь впервые, Шолом тут же находил в нем что-либо необычное, смешное, сразу же надувался, как пузырь, и начинал его изображать.
В раннем детстве у Шолома проявился большой интерес к сказочному и фантастическому.
Он увлекался украинскими народными преданиями. Глубокое влияние на впечатлительного мальчика оказали сказки и легенды о Мазепе, о Богдане Хмельницком, который будто бы забрал у помещиков и богатых евреев сокровища, привез их в Воронков и однажды ночью, при свете луны, зарыл глубоко в землю. Украинский колорит, великолепные картины украинской природы представлены в произведениях Шолом-Алейхема.
Брат писателя Вольф Рабинович вспоминал, что молодой Шолом проявлял большой интерес к украинскому фольклору и украинской песне. Из Софиевки Шолом привез в 1879 году в Переяслав украинские народные песни и стихи Тараса Шевченко. «Когда я писал свои стихи, — рассказывал Шолом-Алейхем, — я днем с огнем искал „Кобзаря“, эту песнь песен Шевченко, и не мог найти. Я готов был отдать что угодно и сколько угодно. И теперь я вижу, что не прогадал бы, если бы уплатил по самой высокой цене за одну только „Катерину“». Ценя талант Н. Некрасова, Шолом назвал Шевченко «Некрасовым Украины».
Шолом познакомился с мальчиком Меером из Медведевки, новый друг очаровал его прекрасными песнями и великолепным голосом. У маленького певца была большая страсть — представлять, играть комедии. Они играли «в театр», ставили комедии на библейские сюжеты. Впоследствии один из них стал известным актером, оперным певцом Михаилом Медведевым, другой — знаменитым писателем.
В Воронковом отец Шолома считался богачом: он поставлял свеклу на завод, арендовал земскую почту, торговал зерном, имел магазин. Но материальное положение семьи ухудшалось, доходы падали, разорение пришло быстро, и в поисках лучших заработков семья Рабиновичей снова переезжает в Переяслав. Здесь Нохум Рабинович, заложив последние ценные вещи, открывает заезжий двор. Но материальное положение не улучшилось. Убогая обстановка в заезжем доме Рабиновича не привлекала богатых клиентов. Они останавливались в более уютных гостиницах. Надвигалась нужда.
Царизм установил для евреев «черту оседлости» (нечто вроде средневекового гетто) — определенные губернии, за пределами которых им запрещено было жить. Исключение допускалось только для купцов первой гильдии, для образцово отслуживших установленный срок в армии, для имеющих высшее университетское образование, для ремесленников (с 1865 г.). Впрочем, закон о «черте оседлости» имел классовый характер, ибо купцами первой гильдии, а также лицами с университетским образованием могли быть только представители имущих классов, богатые и зажиточные люди.
Запрещение жить в деревнях лишало евреев возможности заниматься сельским хозяйством. Запрещение жить в городах лишало их возможности работать в промышленности, на транспорте. В высших и средних учебных заведениях для них установлена была известная унизительная «процентная норма».
Шолом-Алейхем с детства видел тяжелое положение народных масс. Став писателем, он рассказал правду о жизни простолюдинов, стал непревзойденным рассказчиком народного горя.
В 1871 году от холеры умерла мать Шолома Хас-Эстер. Это был большой удар для семьи. Маленькая и во всем покорная своему мужу, эта женщина своей энергией и неутомимым трудом поддерживала порядок в доме. Отец совсем растерялся. Он беспомощно вздыхал и повторял: «Боже, что делать? Как быть?»
Пришлось детей отправить в город Богуслав к дедушке Мойше-Йосе и бабушке Гитл. Там Шолом впервые почувствовал себя сиротой, с горестью сознавая, что он лишний рот и обуза. Отец женился во второй раз. Вернувшись в Переяслав, дети встретили новую хозяйку — мачеху.
Под влиянием известного писателя-просветителя Авраама Мапу (1807 — 1867) Шолом Рабинович стал писать свой собственный роман. В языке и стиле, в общем плане он копировал Many, изменив только название и имена героев. Хотя сочинение и имело подражательный характер, оно понравилось отцу и его друзьям. Они были поражены языком и оборотами речи юного автора. Все предсказывали Шолому блестящее будущее.
В связи с этим встал вопрос о дальнейшей судьбе юноши. Всем было ясно, что пребывание Шолома в хедере не дает ему необходимого кругозора. С 4 сентября 1873 года Шолом Рабинович начал учиться в Переяславском уездном училище (русскоязычном).
Сначала Шолому в училище приходилось туго. Он плохо знал русский язык, и над ним все потешались. Неблагоприятные обстоятельства были и в семье: надо было помогать в работе, терпеть попреки мачехи.
Но любовь к знаниям и стремление к свету были сильны в душе юноши. Поэтому он не жалел ни сил, ни времени, проявляя большую настойчивость, неукротимую волю, и вскоре добился успехов: ему как лучшему ученику была назначена стипендия в размере ста двадцати рублей в год. Это было серьезное материальное подспорье для всей семьи, которая постепенно погружалась в омут бедности.
В 15 лет, прочитав «Робинзона Крузо» Д. Дефо, Шолом тут же написал свой роман «Еврейский Робинзон Крузо», который также был одобрен отцом, соседями и постояльцами заезжего двора.
Выучив русский, Шолом читал А. Пушкина, Н. Гоголя, М. Лермонтова, Н. Некрасова, М. Щедрина, Л. Толстого, Н. Чернышевского, Д. Писарева, У. Шекспира, С. Сервантеса, В. Гете, Ф. Шиллера, В. Гюго, О. де Бальзака и многих других писателей.
В 1876 г. Шолом закончил училище с отличием. Самостоятельная жизнь началась раньше. Еще до окончания училища он стал зарабатывать деньги, чтобы продолжить учебу. Большим ударом было крушение плана поступить в Житомирский учительский институт.
Он стал давать частные уроки в маленьком, вблизи от Переяслава, городке Ржищеве. Но местные «учителя для девочек», конкурировавшие между собой, объединились и начали травлю нового учителя. Они распускали о нем нелепые слухи. Дальнейшее пребывание в Ржищеве становилось невыносимым. Дождавшись конца сезона, Шолом возвратился в Переяслав и дал клятву никогда больше не давать уроков в маленьких городишках. После длительных мытарств в поисках работы, унизительных просьб, даже голода — Шолому, наконец, удалось получить место воспитателя дочери зажиточного арендатора Элимелеха Лоева в деревне Софиевка. Хорошее отношение хозяина, уважение членов семьи, тишина деревенской жизни и красота природы способствовали спокойному, уравновешенному состоянию души мечтательного юноши. Но главное, что наполняло все три года пребывания Шолома в имении Лоева подлинным счастьем, была любовь к ученице Ольге Лоевой, впоследствии ставшей его женой.
Он целыми ночами писал длинные душещипательные романы, патетичные драмы, запутанные трагедии и комедии. Как только сочинение было закончено, он читал его Ольге, и оба были в восторге. Но ненадолго. Стоило Шолому закончить новое произведение — и оно становилось мастерским, превосходным, а предыдущее тускнело, блекло и находило свой конец в печке. В огне погибли не одна дюжина романов и не один десяток драм.
Несмотря на это, и учитель, и ученица не сомневались в том, что Шолому начертано быть писателем. И с этим связывали они планы, мечты и надежды. Даже не думали о возможной разлуке. Но она была близка. Узнав о любви молодого человека к его дочери, старый Лоев в пылу возмущения самым оскорбительным образом прогнал учителя.
И снова Шолом оказался на улице, без крова, работы, с отчаянием в душе. Опять встал вопрос: «Что делать? Как быть?» Начались дни скитаний и поиска работы. Юноша рассчитывал найти применение своим знаниям, получить какую-то работу в Киеве. Втайне мечтал увидеть кого-либо из известных литераторов. У Шолома были рукописи своих произведений, которыми он надеялся поразить литературный мир. Но первая встреча с одним из писателей Егалелом (псевдоним Левина) разочаровала его.
Устроиться в Киеве Шолому не удалось. Оказавшись без денег, он вынужден был обратиться к отцу за помощью. Получил небольшую сумму и возвратился в Переяслав. Отец сообщил ему, что в ближайшем к Переясламу городке Лубны открылась вакансия казенного раввина. Конечно, не о такой работе мечтал Шолом, не об этом думал, когда писал свои романы и драмы, восторженно принимаемые любимой девушкой. Но выхода не было. Нельзя было упускать и такую возможность.
Шолом поехал в Лубны и 21 декабря 1880 года был избран там казенным раввином. На этой должности он старался быть не «лицемером, лизоблюдом у богачей и чиновников правительства». С головой ушел в общественную деятельность, был инициатором создания больницы, светской школы для детей бедняков. Приходилось преодолевать косность, рутину и тьму предрассудков обывательской психологии, реакционного мещанского быта, обманы и сплетни.
Пробыл Шолом в Лубнах два с половиной года, тайно переписываясь с Ольгой. Наконец, по. сле длительной разлуки, они встретились в Киеве и, вопреки воле старого Лоева, поженились (12 мая 1883 года).
Михаил Кауфман, зять Шолом-Алейхема, вспоминал: «С женой он прожил тридцать лет, словно счастливых тридцать дней. Их взаимная привязанность была неповторимой. Оба сохранили нежность чувств и остроту любви до последнего вздоха. Когда он отлучался из дому, он с дороги писал ей письма. Это были послания жениха к невесте. Она вела все его дела, оберегала от всех невзгод. Только от смерти она не могла уберечь его. Это было не в ее силах…»
Первое литературное выступление Шолома Рабиновича относится к 1879 году. Это была корреспонденция в газете «Гацефира» («Рассвет») на древнееврейском языке. В 1881 и 1882 годах последовали статьи в газете «Гамейлиц» («Защитник»), тоже на древнееврейском языке. Статьи начинающего литератора были посвящены вопросам воспитания, преподавания и военной службы.
В 1883 году в газете «Юдишес фолксблат» («Еврейский народный листок») был напечатан на идише первый рассказ Шолома Рабиновича под псевдонимом Шолом-Алейхем.
В течение 1883–87 гг. Шолом-Алейхем опубликовал серии фельетонов и очерков («Перехваченные на почте письма», «Картины Бердичевской улицы», «Картины Житомирской улицы»), повести, рассказы, драматические сцены, стихи; на русском языке — повесть «Мечтатели». Он следовал демократическим и просветительским традициям русской и еврейской литератур.
Во второй половине 80-х гг. Шолом-Алейхем выступил с программой развития еврейской литературы. В памфлете «Суд над Шомером, или Суд присяжных над всеми романами Шомера. Стенографировано Шолом-Алейхемом», в серии статей «Тема нищеты в еврейской литературе», в «Письме к другу» он повел борьбу против бульварной литературы Шомера и его последователей, против идиллической романтики, выступая за реалистическую народную литературу.
Шолом-Алейхем — организатор ежегодника «Ди идише фолксбиблиотек» («Еврейская народная библиотека»), вокруг которого объединились известные писатели того времени. Ежегодник сыграл заметную роль в истории новой еврейской литературы.
В романе «Сендер Бланк и его семейка» сатирически изображена пореформенная буржуазия. В романах «Стемпеню» и «Иоселе-Соловей» Шолом-Алейхем создает образы талантливых людей из народа, обреченных в условиях еврейской торгашеско-деловой среды на трагическую участь.
К началу 90-х гг. заканчивается первый период творчества художника, который становится к этому времени центральной фигурой в еврейской литературе. В эти годы он терпит финансовую катастрофу. Став после смерти тестя финансовым опекуном богатого наследства, Шолом-Алейхем переехал в Киев, занялся коммерческой деятельностью и по неопытности обанкротился. Снова возникает грозный вопрос: «Что делать?» И он уезжает за границу: побывал во Франции и в Австро-Венгрии. Вернувшись на родину, поселился в 1891 году в Одессе, сотрудничал в «Одесском листке».
В следующем году начал выпускать тонкий журнал «Кол Мевасер» («Глас возвещающий»), надеясь возобновить издание «Еврейской народной библиотеки». Шолом-Алейхем был единственным автором журнала, так как платить другим авторам было нечем. Он опубликовал здесь колыбельную «Спи, дитя мое», ставшую народной, поэму «Прогресс — цивилизация», много литературно-критических статей и первую серию писем из цикла «Менахем-Мендл».
Второй период его творчества начинается с «Менахем-Мендля» (1892 г.). Преодолев местечковые представления, писатель выступает уже как прозорливый аналитик современности, глубоко проникающий в существо социальных процессов. Менахем-Мендл — обобщенный тип «человека воздуха», мелкий буржуа, безуспешно пытающийся взобраться вверх по капиталистической лестнице.
В 1894 году Шолом-Алейхем начинает публикацию глав из «Тевье-молочника». Работа над двумя этими произведениями продолжалась 20 лет. Тевье-молочник — тоже «маленький человек», но совсем другого склада, нежели Менахем-Мендл. Труженик, житель деревни, он связан с землей, с такими же тружениками, как и он сам. Писатель не претендует здесь ни на новизну темы, ни на оригинальность композиции. Он как будто преднамеренно обращается к простому, обычному сюжету, но поднимается как художник до значительных обобщений.
Тевье и Менахем-Мендл — антиподы. Для первого главное — человек, но не человек вообще, а человек труда. Для второго важнее всего — деньги.
В «Менахем-Мендле» и «Тевье-молочнике» писатель наиболее полно отразил жизнь еврейского народа в первом десятилетии XX века, достигнув совершенства в жанре новеллистической повести, в монологической и эпистолярной формах повествования, в использовании народного юмора. К лучшим образцам его новеллистики можно отнести и циклы «Железнодорожные рассказы», «Касриловка», «Неунывающие», «Рассказы для детей», «Монологи».
Третий период творчества писателя прошел под знаком революционных событий 1905–1907 гг., которые дали немалую пищу для размышлений и выводов. Он устанавливает контакты с Л. Толстым, А. Чеховым, М. Горьким, В. Короленко, А. Куприным, Л. Андреевым. В ноябре 1904 года посещает в Петербурге М. Горького и в письме к родным восторженно о нем отзывается.
В эти годы Шолом-Алейхем проявляет большой интерес к театру. В обращении к еврейским писателям он призывал их положить конец бульварщине в литературе и театре, возродить народные реалистические традиции. В 1905 году заключил договор о создании в Одессе художественного театра, но по доносу местного цензора театр закрыли.
Во время революции Шолом-Алейхем выступал с чтением своих произведений на нелегальных и полулегальных сходках интеллигенции и молодежи в Польше, Литве, Латвии, где тогда работало много еврейских рабочих. Он пишет памфлеты, направленные против самодержавия («Дядя Пиня и тетя Рейзл», «Спи, Алеша», «Новорожденные», «Революция по ту сторону Самбатьен» и другие), рассказы «Иосиф», «Шмулик», пьесы «Вразброд» и «Люди».
В романе «Потоп» художник пытается нарисовать широкую картину событий той тревожной эпохи (расстрел 9 января, Октябрьская всероссийская стачка), создать образы революционеров, людей из народа. Роман, главной приметой которого является сочувствие народу и революции, раскрывает наряду с этим и противоречивость писателя — отвлеченность демократического пафоса, недостаточную ясность в понимании социальной сущности происходящего.
В 1905 году Шолом-Алейхем пережил ужасы еврейского погрома в Киеве. Он уезжает в Америку, а позже — в Женеву. Наблюдения над американским образом жизни, «американским вкусом» усилили в его творчестве антикапиталистические тенденции, которые и составили основной смысл четвертого периода литературной деятельности писателя. Это ярко изображено в романе «Блуждающие звезды», в пьесе «Клад», в рассказах «Человек из Буэнос-Айреса», «Мистер Грин находит занятие», «История с „зеленым“», в драматической сцене «Мистер Бойм» и особенно в повести «Мальчик Мотл», которая, наряду с «Менахем-Мендлем» и «Тевье-молочником», ставит вопрос о судьбах народных масс в тогдашних условиях.
В первой части повести изображает всеобщее разорение Касриловки, отчаянные попытки ее обитателей найти хоть какой-нибудь выход. Нужда все более одолевает людей, и тогда начинаются муки эмиграции в Америку.
Во второй части произведения (неоконченная) описывает растерянность «маленьких людей» в Нью-Йорке, их поиски бизнеса, постепенный крах иллюзий. Автор развенчивает мечты касриловцев о «золотой» стране.
В русском переводе повесть называлась «Дети черты», затем — «Мальчик Мотл». Первая часть опубликована в еженедельнике «Дас юдише фолк» («Еврейский народ») и в газете «Дер Фрайнд» под названием «Эмигранты». Вторая часть печаталась в нью-йоркской газете «Вархайт» («Правда»).
В письме к другу Я. Фалеру (от 10 декабря 1910 г.) Шолом-Алейхем писал: «Когда появились „Дети черты“, русская критика высоко оценила моего мальчика, так высоко, что голова закружилась. Меня сравнивали с Гоголем, Диккенсом… Одно скажу: „Мальчик Мотл“ кость от кости, плоть от плоти моей». «Мальчик Мотл» — произведение пронзительной искренности. Недаром М. Горький так тепло и сердечно поздравил собрата по перу, прочитав книгу.
В 1908 году Шолом-Алейхем вернулся в Россию, где был тепло встречен своими читателями. Во время выступления в Барановичах (Белоруссия) тяжело заболел, и по настоянию врачей вынужден был уехать лечиться за границу — в Италию. В 1913 году опубликовал роман «Кровавая шутка». Это отклик на процесс Бейлиса. В последние годы жизни трудился над завершением «Тевье-молочника», «Менахем-Мендля», «Мальчика Мотла», писал рассказы, драматические произведения, среди которых выделяется народная комедия «Крупный выигрыш» и автобиографический роман «С ярмарки».
В начале 1913 года писатель снова тяжело заболел. Был под наблюдением врачей в Германии, Швейцарии, Австрии, Италии. Весной 1914 года приехал в Россию, где его вновь тепло приняли. Первая мировая война застала его в Германии: он был направлен германскими властями в Берлин, затем — в нейтральную Данию, оттуда в том же году прибыл в Нью-Йорк. Война вызвала у Шолом-Алейхема гневный протест-отклик. Он создал на эту тему цикл рассказов «Сказки тысячи и одной ночи».
Чувство одиночества в чужой стране, усугубленное известием о смерти старшего сына, ускорило развитие болезни почек и сердца. Шолом-Алейхем умер в Нью-Йорке 13 мая 1917 года и похоронен на Бруклинском кладбище. Предполагалось, что после войны останки перевезут в Киев. Не вышло. Через пять лет прах его был перевезен на другое кладбище и захоронен среди «простых людей, рабочих», как он приказал в своем завещании. 5 июня 1921 года на могиле установлен памятник. Памятник великому писателю-смехотворцу установлен и в столице Украины.
Прогрессивная Россия откликнулась на смерть Шолом-Алейхема изданием в Петрограде в 1917 году сборника мемуаров и статей о его жизни и творчестве. Шолом-Алейхем поднял еврейскую литературу на мировой уровень. Сила его творчества — в правдивости, народности, художественном новаторстве, в юморе.
Жизнь Шолом-Алейхема полна страданий, но он был счастлив, ибо судьба крепко и навсегда связала его с народом, который неутомимо искал свободу, равенство и мир. Существует древний афоризм: Бог не насмехается над людьми, а смеется вместе с ними. Вместе с людьми уже много десятилетий смеется и писатель Шолом-Алейхем.
Михаил Иванович Туган-Барановский родился 8 января 1865 года в селе Соленом Купянского уезда Харьковской губернии в дворянской семье. Его отец был артиллерийским генералом и имел древние крымско-татарские корни, а мать принадлежала к роду украинских интеллигентов. В детские годы Михаил с родителями переехал в Киев, где учился в Первой классической гимназии. Заканчивал гимназическое образование уже в Харькове, где в 1884 году поступил на физико-математический факультет университета, который закончил в 1888 году. Параллельно осваивал правоведение и в следующем году сдал экстерном экзамены на звание юриста.
По окончании университета М. И. Туган-Барановский все больше углублялся в экономическую науку, живо воспринимая доминировавший в то время в политэкономии марксистский взгляд на отношения труда и капитала. В те годы народническая идеология в России переживала глубокий кризис, и многие честные мыслящие молодые люди, не принимая официальной самодержавно-церковной доктрины, возмущаясь социальной несправедливостью и политическим бесправием, царившими в стране, воспринимали марксизм как последнее слово западной социально-экономической мысли.
Глубоко интересуясь также вопросами социально-экономической теории, М. И. Туган-Барановский в начале 90-х годов публикует книги о жизни, научной и общественной деятельности таких известных европейских интеллектуалов XIX века, как П. Ж. Прудон и Дж. С. Милль. Они принесли ему авторитет в научных кругах. Исследователь становится сотрудником таких известных периодических изданий, как «Новое слово», «Начало», «Вестник Европы» и «Мир Божий».
В 1892 году М. И. Туган-Барановский отправился на стажировку в Англию. Здесь он внимательно изучал новейшие на то время экономические концепции и конкретное функционирование экономики наиболее развитой капиталистической страны. Марксистские взгляды молодого ученого нашли определенное выражение в его работе «Промышленные кризисы в современной Англии, их причины и влияние на народную жизнь», опубликованной в 1894 году и вскоре защищенной в качестве магистерской диссертации в Московском университете. В последующие годы это исследование в дополненном виде было издано на всех основных европейских языках и даже переведено на японский.
Но, ознакомившись с реалиями западной хозяйственной жизни и все более изучая процессы, происходившие в его родной стране, М. И. Туган-Барановский в течение 90-х годов XIX века существенно пересматривает свое отношение к марксизму и постепенно формирует собственный взгляд на социально-экономические проблемы.
Критический пересмотр политэкономии марксизма был отражен М. И. Туган-Барановским в книге «Основная ошибка абстрактной теории капитализма К. Маркса» (1898) и последовавших за ней трудах: «Очерки из новейшей истории политэкономии и социализма» (1903), «Теоретические основы марксизма» (1905) и «Основы политической экономии» (1909). В них ученый решительно выступает против пропагандировавшейся в то время русскими марксистами теории классовой борьбы как двигателя прогресса, придавая все большее значение этико-психологическим основам. Этими книгами он положил начало переориентации политэкономии в России на позиции неолиберально-субъективистской школы, утверждавшейся в мировой науке в начале XX века.
Анализируя факторы, обусловливающие хозяйственную активность, в основу своего экономического учения М. И. Туган-Барановский кладет идею взаимосвязи колебаний производства с периодическим возрастанием основного капитала, выдвинутую в конце XIX века американским экономистом Э. Хансеном. Особое внимание в этой связи он уделяет вопросам роли инвестиций в экономическом росте.
Киев. 1875 г.
Ученый, в частности, первым сформулировал основной закон, лежащий в основе теории инвестиционных циклов. Согласно ему, фазы промышленного цикла определяются прежде всего законами инвестирования. Увеличение инвестиций в сферу производства вызывает самопроизвольный рост всех элементов экономической активности. Идеи М. И. Туган-Барановского были со временем восприняты крупнейшим экономистом-теоретиком XX века англичанином Дж. Кейнсом.
Возвратившись в Россию уже известным ученым, М. И. Туган-Барановский приступает к широкой преподавательской деятельности и читает курсы экономики в высших учебных заведениях Москвы и Петербурга. Большое внимание в эти годы он уделял осмыслению развития капитализма в России — главной проблемы отечественной экономической науки конца XIX века.
В 1898 году был опубликован его капитальный труд «Русская фабрика в прошлом и настоящем. Историко-экономическое исследование», защищенный им в Московском университете в качестве докторской диссертации. В ближайшие годы были изданы «Очерки по истории политической экономии» (1901–1902) и «Очерки по новейшей истории политической экономии» (1903). К рубежу XIX–XX веков относится его энергичная полемика с такими авторитетными представителями поздней народнической школы в российском обществоведении, как Н. К. Михайловский и Н. И. Кареев, обращавшими недостаточное внимание на развитие капиталистического предпринимательства в России.
Изучая становление капиталистического сектора производства и связанные с этим социальные проблемы, ученый полагал, что облегчение участи работников возможно благодаря развитию кооперативных форм производства и собственности. В этом он усматривал компромисс, некий «средний путь» развития между «диким» капитализмом с его диктатом рыночной конъюнктуры и социалистической доктриной, которая казалась ученому все более утопической.
Не порывая с высшими учебными заведениями российских столиц, М. И. Туган-Барановский в 1901–1905 годах жил преимущественно на Полтавщине, сотрудничая с местными земскими учреждениями в деле экономического развития и решения социальных проблем губернии. В эти и последующие годы он вносит большой практический вклад в развитие кооперативных структур губернии.
С 1906 года М. И. Туган-Барановский, будучи приват-доцентом, а затем профессором политической экономии Петербургского университета и Петербургского политехнического института, выступает главным редактором журнала «Вестник кооперации», совмещая эту работу с редактированием капитального серийного издания «Новые идеи в экономике» (всего вышло 5 томов). Свои теоретические выкладки относительно значения кооперации он смог проверять и применять на практике в Украине. Результаты этого сочетания теории и практики были обобщены в книге «Социальные основы кооперации» (1916). Вскоре была опубликована и его теоретическая работа «Бумажные деньги и металл» (1917).
В 1905 году Туган-Барановский, как и многие другие представители российской, в том числе, и украинской научной интеллигенции, активно включается в работу партии конституционных демократов — носительницы идей свободы и прав личности. В ходе первой русской революции 1905–1907 годов в многочисленных книгах, брошюрах и статьях он разрабатывает и пропагандирует новые, основанные на новейших политэкономических разработках, шаги по преодолению постигшего страну общественно-политического кризиса путем отказа от насилия и уважения к правам и свободам человека. Этому посвящены работы «Земельная реформа» (1905), «Современный социализм в своем историческом развитии» (1906), а также написанные в последующие годы «К лучшему будущему» (1912) и «В поисках нового мира» (1913).
Вполне преодолев марксизм как экономическую теорию, М. И. Туган-Барановский оставался верен социализму, видя в нем идеал социальной справедливости. В этом отношении он был органически близок украинским кадетам и умеренным социалистам, таким как Н. П. Василенко, Д. И. Дорошенко или С. А. Ефремов.
Все годы после возвращения из Англии и защиты докторской диссертации ученый был непосредственно связан с либерально-социалистическим крылом украинского национального движения, полностью разделяя его установку относительно необходимости реорганизации государства Российского на федеративных началах с предоставлением Украине, как и другим его самобытным частям, самых широких автономных прав. Он внес и весомый вклад в украиноведение. В частности, М. И. Туган-Барановский вместе с М. С. Грушевским, А. Е. Крымским и М. М. Ковалевским редактировал авторитетное справочное издание «Украинский народ в его прошлом и настоящем» (1914–1916).
Поэтому не удивительно, что вскоре после Февральской революции 1917 года, когда в Киеве друзья и сотрудники ученого образовали Центральную Раду, М. И. Туган-Барановский возвращается в Украину и примыкает к либерально-социалистическому крылу ее общественно-политического движения — партии украинских социалистов-федералистов. Летом 1917 года, после признания Временным правительством Центральной Рады в качестве краевого органа власти автономной Украины, ученый принимает деятельное участие в формировании украинских финансовых учреждений и пишет принятую Центральной Радой в качестве ее программного документа декларацию «Экономическая политика».
В сентябре 1917 года М. И. Туган-Барановский был назначен генеральным секретарем (министром) финансов в правительстве Центральной Рады. Однако левый крен, который создавали доминировавшие в Центральной Раде украинские социал-демократы и социалисты-революционеры, был для него органически неприемлем. Губительность проводимого ими курса, как и неспособность украинских социалистов к планомерной, последовательной повседневной работе по построению основ новой государственной жизни, была ему вполне ясна. К тому же его соратники по партии социалистов-федералистов постепенно оттеснялись на вторые роли более радикальными деятелями, а общего языка с возглавлявшим в те месяцы исполнительную власть В. К. Винниченко ученый не находил. Поэтому в середине декабря 1917 года он подал в отставку.
Отход от политики позволил М. И. Туган-Барановскому снова сосредоточить силы на педагогической, научной и научно-публицистической работе. Он читает лекции в Киевском университете и редактирует выходивший в 1918 году на украинском языке журнал «Киевская кооперация».
Главной задачей ученого в последний период жизни становится разработка теории и пропаганда кооперативного движения, сочетающего рыночные и социально-гуманистические регуляторы народно-хозяйственной жизни. Он публикует работу «О кооперативном идеале» (1918), а вскоре после его смерти, в 1919 году, вторым, переработанным изданием вышла книга «Социальные основы кооперации» и написанная на украинском языке «Кооперация, ее природа и цель».
Летом 1918 года, во время непродолжительной стабилизации в Украине М. И. Туган-Барановский возвращается к практической работе. В первые дни сентября 1918 года он руководит работой съезда украинских кооператоров и возглавляет руководящий орган этого, становившегося все более массовым, движения.
Параллельно, вместе с В. И. Вернадским, Н. П. Василенко и А. Е. Крымским он работал над организацией Украинской академии наук и при ее учреждении в ноябре 1918 года оказался в числе ее 12 первых действительных членов-основателей, вскоре возглавив социально-экономическое отделение Академии.
Однако грозные события, разворачивавшиеся в Украине в годы гражданской войны, не позволяли ученому сосредоточиться ца академической деятельности. В январе 1919 года, когда власть уже перешла в руки Директории, М. И. Туган-Барановский в составе украинской делегации отбыл на Парижскую мирную конференцию, где решалась судьба Европы после окончания Первой мировой войны. Смерть настигла его в поезде недалеко от Одессы 20, 21 или 22 января (на этот счет данные расходятся) того же года. В Одессе он и был похоронен.
Начав, как и многие его современники из числа творческой интеллигенции, с марксистского понимания социально-экономических вопросов, М. И. Туган-Барановский на рубеже XIX–XX веков, подобно П. Б. Струве, С. Н. Булгакову или Н. А. Бердяеву, пришел к мысли об ограниченности марксизма и необходимости его дополнения этическим учением в духе неокантианства. Дальнейшая его идейная эволюция проходила под знаком ориентации на либерально-гуманистические ценности, органически сочетаемые с высокими идеалами социальной справедливости.
М. И. Туган-Барановский был одним из первых в мировом масштабе, кто, осознавая ограниченность и недостаточность как сугубо рыночных, так и предлагавшихся ортодоксальным марксизмом плановых регуляторов, выдвинул концепцию их синтеза. В этом плане он придавал особое значение быстро распространявшемуся в начале XX века, особенно в украинских губерниях, кооперативному движению, выступая его ведущим теоретиком и одним из организаторов и руководителей, имея многочисленных сторонников и продолжателей в Украине и России. Его идеи сыграли важную роль в возрождении нормальной экономической жизни в годы нэпа, однако в конце 20-х годов связанное с его именем направление было разгромлено большевистской властью.
В ноябре 1991 года в обретшей независимость Украине после многих десятилетий молчания широко отмечалось 125-летие со дня рождения пламенного патриота украинского народа, выдающегося историка и политического деятеля, первого Президента Украины Михаила Сергеевича Грушевского. Начался процесс возвращения великого сына украинскому народу, отечественной науке, всему миру. И сегодня Михаил Грушевский, гигант украинской историографии, автор непревзойденной «Истории Украины-Руси», создатель богатейшего научного наследия является достойным символом украинской науки, культуры, государственности.
Михаил Грушевский родился 17 сентября 1866 года в древнем русинском городе Холм (ныне — Хелм на территории Польши). Его отец преподавал русский язык и литературу в местной греко-католической гимназии. В 1870 году семья Грушевских переехала на Северный Кавказ, куда отец Михаила получил назначение на должность инспектора, а потом и директора народных школ. Жили Грушевские в Ставрополе, Владикавказе и Тифлисе. Странствуя с родителями по просторам Российской империи, Михаил часто приезжал в Украину, подолгу гостил у своего деда, священника в селе Лесники под Киевом. Величественная украинская природа, славная история, высокая культура и традиции родного народа оставили в душе мальчика неизгладимые впечатления. Только здесь он по-настоящему чувствовал себя дома.
Получив домашнее начальное образование, в 1880 году Михаил был зачислен сразу в третий класс Тифлисской гимназии. Учился он легко, успевал по всем предметам, но более всего влекли его украинская история и литература. В гимназические годы он внимательно следил за публикациями в журнале «Киевская старина», бывшего одним из лучших периодических изданий исторического профиля в последней трети XIX века.
Ко времени жизни в Грузии относятся первые литературные пробы будущего историка на украинском языке. Один из его юношеских рассказов, «Бехаль-Джугур», на сюжет из хорошо знакомой ему по Кавказу восточной жизни, в 1885 году был напечатан во львовской газете «Дело». В 1886-м году Михаил Грушевский, закончив гимназию, поступил на историко-филологический факультет Киевского университета. В Киеве он познакомился со многими представителями либерально-демократического научно-художественного полулегального объединения «Старая громада», а ее многолетний неформальный лидер Владимир Антонович, профессор российской истории университета св. Владимира, становится учителем и научным наставником Михаила.
В студенческие годы М. Грушевский глубоко изучает историю Среднего Поднепровья в эпоху Древней Руси, а также средневековую историю Украины в целом. На удивление трудолюбивый и скрупулезный молодой исследователь готовит и публикует в авторитетных изданиях «Киевская старина» и «Киевские университетские известия» серию солидных научных статей, среди которых особо следует отметить «Южнорусские господские замки в первой половине XVI века» (1890), «Волынский вопрос 1077–1102 годов» (1891), «Общественное движение на Украине-Руси в XIII веке» (1891).
После окончания университета М. Грушевский защищает в качестве кандидатской диссертации обстоятельную и концептуально новаторскую работу «Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV века», в которой, опираясь на многочисленные источники, обосновал идею о том, что Батыево нашествие, при всех его тяжелых последствиях для Южной Руси, никоим образом не оборвало линию исторической преемственности на территории Среднего Поднепровья.
Оставшись при Киевском университете для подготовки к профессуре, молодой историк в начале 90-х годов с головой погружается в научную работу. Он продолжает активно сотрудничать с «Киевской стариной» и Львовскими «Записками» Научного общества им. Тараса Шевченко, издает два тома материалов в серии выходившего под редакцией В. Антоновича «Архива Юго-Западной России».
В те годы украиноведческие исследования на территории царской России не приветствовались, а издательская и преподавательская деятельность на украинском языке вообще была под запретом. Однако в Галиции, входившей в состав Австро-Венгерской империи, отношение к развитию национальной культуры было более либеральным и толерантным. Учитывая политическое противостояние польских и украинских («русинских») сил, австрийское правительство проводило политику на их уравновешивание. В такой ситуации украинские ученые Галиции добились открытия во Львовском университете отдельной кафедры украинской истории. Возглавить ее предложили Владимиру Антоновичу, но он, сославшись на преклонный возраст, отказался, порекомендовав на этот пост уже завоевавшего научный авторитет М. С. Грушевского. Защитив в Киеве магистерскую диссертацию «Барское староство. Исторические очерки», Грушевский в 1894 году переехал во Львов. К тому времени под давлением польских кругов Львова намерения австрийской администрации изменились и вместо кафедры украинской истории в университете была открыта кафедра всемирной истории с расширенным преподаванием истории Восточной Европы. М. С. Грушевский согласился возглавить эту кафедру, и 30 сентября 1894 года начал читать свои лекционные курсы.
Во Львове, издавна отличавшемся напряженными межнациональными отношениями, ученый быстро сближается с представителями галицийской демократической общественности. Тесные дружеские узы завязались у него с выдающимся поэтом, ученым, социальным мыслителем Иваном Франко.
И сам М. Грушевский, и ведущие общественно-культурные деятели Приднепровской Украины, в среде которых молодой историк уже был хорошо известен и уважаем, смотрели на его переезд в Галицию как на своеобразную миссию, целью которой должно было стать сплочение усилий украинских научно-культурных и общественно-политических групп по обе стороны российско-австрийской границы в борьбе за национальные права и развитие украинской науки и культуры.
Во Львове наряду с напряженной лекционной работой М. Грушевский занимается научной деятельностью. Еще в Киеве в 1893 году он был избран членом львовского Научного общества имени Тараса Шевченко (НТШ). Переехав во Львов, он реорганизовал и активизировал работу этой своего рода Малой западно-украинской Академии наук сначала как руководитель философско-исторической секции, а потом как главный редактор «Записок НТШ». В 1897 году М. С. Грушевского избрали председателем НТШ. На этом посту он оставался до 1913 года.
Уже первый прочитанный им курс по истории Украины, рассчитанный на семь семестров, получил огромный общественно-научный резонанс. История Украины, вопреки традициям польской и российской историографии, в курсе Грушевского представляла самостоятельный, целостный, отдельный предмет изучения и изложения. Ученый привлекал к исследовательской работе талантливую студенческую молодежь. Из числа его учеников и помощников тех лет сложилась западно-украинская историческая «школа Грушевского», подхватившая и продолжившая традиции киевской школы В. Антоновича.
Вместе со своими учениками и последователями Михаил Грушевский собрал огромный, не известный ранее научному миру архивно-документальный материал, касающийся разных периодов истории Украины. Опираясь на собранные данные, Михаил Сергеевич приступил к работе над фундаментальной многотомной «Историей Украины-Руси», доведенной им до 1658 года. Этот труд стал важнейшим делом всей жизни Грушевского. Первый том «Истории Украины-Руси» вышел во Львове в 1898 году, а последний был издан в Киеве уже после смерти автора, в 1936 году.
Теоретическому обоснованию самостоятельности исторического развития украинского народа, предназначенному для российского читателя, ученый посвятил опубликованную в Петербурге большую научную статью. Параллельно публикуются его объемистые, насчитывающие несколько томов источниковедческие труды. Для популяризации разработанной концепции прошлого родной страны Грушевский написал ряд книг и статей, издававшихся на украинском, русском, немецком, французском, английском, болгарском и чешском языках, среди них «Очерки истории украинского народа» (1904), «О давних временах на Украине» (1907), «Краткая история Украины» (1910), «Иллюстрированная история Украины» (1911), сборник статей «Украинский народ в его прошлом и настоящем» (1914).
Преподавательскую, исследовательскую, редакторскую и научно-организационную работу Грушевский успешно сочетал с политической деятельностью. В Галиции он стал одним из основателей Украинской национально-демократической партии, созданной в декабре 1899 года, взяв на себя обязанности заместителя председателя. Но довольно скоро он по политическим мотивам разошелся с большинством в руководстве этой партии. В 1901–1903 годах М. С. Грушевский развернул бурную деятельность по созданию во Львове украинского университета, но в результате противодействия влиятельных польских кругов эти усилия успехом не увенчались.
В первые дни революции 1905–1907 годов в России Михаил Сергеевич вернулся в Киев, который считал своим родным городом, и занялся проблемами истории украинских земель, входивших в состав Российской империи. Царским манифестом 17 октября 1905 года ограничения на украинское печатное слово были упразднены, поэтому в 1906 году издание львовского «Литературно-научного вестника» было продолжено в Киеве. Тогда же Грушевский выступил одним из основателей газеты «Рада», а в 1907-м году под его редакцией начал выходить журнал «Украина» (реорганизованная в соответствии с новыми требованиями и возможностями «Киевская старина»).
Активно печатается Грушевский и в «Украинском вестнике», издававшемся в Петербурге фракцией украинских депутатов Государственной думы. На страницах этого журнала Михаил Грушевский знакомил российскую общественность с украинским вопросом и новым видением актуальных проблем национальной истории. Статьи ученого появляются в русскоязычных «Сыне отечества», «Киевских откликах» и других периодических изданиях, а также издаются отдельными брошюрами и сборниками.
Все эти годы М. С. Грушевский искренне разделял идейно-политические принципы государственного строительства Михаила Драгоманова. Создание автономной Украины в составе Российского государства Грушевский считал необходимым и возможным при условии превращения Российской империи в основанную на демократических принципах федерацию народов и областей. С обоснованием и пропагандой этих традиционных для киевской интеллигенции идей Михаил Сергеевич неоднократно выступал на собраниях и вечерах общественности.
В 1906 году Грушевского избрали почетным профессором Харьковского университета, а избрание его на такую же должность в Киевском университете в 1907 году, уже после разгона II Государственной думы, не состоялось по политическим мотивам. Имидж «национального лидера» оказался несовместим со званием профессора университета св. Владимира, а научные заслуги в расчет не принимались.
С поражением первой русской революции в Украине, как и по всей империи, политическая жизнь на некоторое время замирает. В этот период Грушевский выступает одним из инициаторов создания в Киеве внепартийного «Общества украинских прогрессистов». Как член правления общества, он обычно председательствовал на его заседаниях. После смерти Владимира Антоновича в 1908 году статус главы школы украинских историков перешел к М. Грушевскому. В том же году Михаил Сергеевич возглавил основанное в Киеве «Украинское научное общество», ставшее второй после львовского НТШ «малой украинской Академией наук». При деятельном участии Грушевского оно регулярно издавало «Записки», отличавшиеся высоким научным уровнем. Фактически Грушевский становится наиболее авторитетным украинским политическим деятелем того времени, не примыкая при этом ни к одной из партий, но в общем олицетворяя их социалистический блок. Высокий научный авторитет и внепартийная позиция обеспечивали ему неоспоримое лидерство в национально-освободительном движении в Украине.
С началом Первой мировой войны М. С. Грушевский как наиболее авторитетный украинский общественно-политический деятель, имеющий обширные связи во враждебной России Австро-Венгрии, был арестован и после двухмесячного содержания в Лукьяновской тюрьме сослан в Симбирск, откуда был переведен сначала в Казань, а затем в Москву. Жизненные перипетии не помешали ученому продолжать научную работу и сотрудничать с «Украинской жизнью» и еженедельником «Луч».
После Февральской революции 1917 года М. С. Грушевский в середине марта смог вернуться в Киев. Организованная к тому времени из представителей украинских социалистических партий и близких к ним общественных организаций Центральная Рада заочно избрала его председателем. Вступление на эту почетную и ответственную должность публично закрепило лидерство Михаила Грушевского в украинском демократическом движении. Под его руководством в Киеве 19 марта 1917 года прошла грандиозная национальная манифестация, кульминационным моментом которой стало пламенное выступление председателя Центральной Рады перед ликующей толпой демонстрантов. В своей публицистике 1917-го года ученый разъясняет идеалы, позиции и намерения украинской национальной демократии. При непосредственном участии Грушевского были составлены и приняты все четыре универсала Центральной Рады, ставшие вехами ее исторического пути. В этих документах отразилась идейная эволюция высшего органа власти в Украине от первоначальных федералистско-автономистских ориентаций до провозглашения независимости Украинской народной республики в январе 1918 года.
Общероссийским признанием высокого авторитета украинского историка и общественного лидера стал состоявшийся в сентябре 1917 года в Киеве Съезд представителей народов бывшей Российской империи, взявший курс на федеративное устройство будущего Российского государства.
Падение Временного правительства, с которым Центральная Рада имела достаточно напряженные, однако не переходившие в силовое противостояние отношения, большевистская агрессия против Украины в декабре 1917 — феврале 1918 годов ускорили создание Украинской народной республики. Но если принятый 7 ноября 1917 года III Универсал провозглашал Украину в составе будущей федеративной России, то IV Универсал, утвержденный 11 января 1918 года, когда красные войска уже подходили к Киеву, предполагал полную независимость Украины.
Разобраться в происходящем, а тем более ясно увидеть перспективы дальнейшего развития Украины, в то время было чрезвычайно трудно. Постепенно отношения М. С. Грушевского с более молодыми и радикально настроенными лидерами украинских социал-демократов Симоном Петлюрой и главой первого правительства УНР Владимиром Винниченко начали обостряться. Для усиления своего политического влияния Грушевский примкнул к партии украинских социалистов-революционеров (эсеров), стоявших на близкой его взглядам национально-демократической платформе. В Центральной Раде эсеры были самой многочисленной фракцией, но не имели авторитетного лидера, поэтому переход на свою сторону М. Грушевского горячо приветствовали. Вместе с тем вступление Михаила Сергеевича в партию эсеров лишало его статуса внепартийного общеукраинского лидера и еще более обострило личные отношения с руководителями других влиятельных политических группировок, в частности с лидером украинских социалистов-федералистов С. А. Ефремовым. Эти разногласия оказались столь сильными, что Владимир Винниченко вынужден был уйти в отставку, а новое, по преимуществу эсеровское правительство во главе с В. А. Голубовичем оказалось несостоятельным перед лицом надвигавшихся с востока большевистских войск.
В конечном счете Центральная Рада, еще осенью 1917 года имевшая воинские формирования, по численности и дисциплинированности превосходящие большевистские, теперь не смогла организовать эффективную оборону столицы. Когда красные войска вышли на рубеж Днепра и начали обстреливать город из многочисленных артиллерийских орудий, хранившихся на складах Левобережья, М. С. Грушевский вместе с другими руководителями УНР 25 января 1918 года выехал из Киева на Волынь. За несколько часов до взятия Киева красными немецкая и австрийская стороны, признав независимость УНР, согласились оказать ей помощь в борьбе с большевиками в обмен на поставки в следующем году продовольствия в заранее оговоренных размерах. Немцы обязались обеспечить нормальные условия для экономического и социально-политического восстановления страны. Затребованная ими плата за свое военное присутствие на территории Украины не была чрезмерной. Поэтому решение руководства Центральной Рады призвать на помощь немцев и сегодня можно оценивать как выход из кризисной ситуации, в которой Украинская народная республика оказалась в начале 1918 года.
М. С. Грушевский и другие лидеры УНР исторически несут ответственность не за призыв в Украину немцев и австрийцев в январе — феврале 1918 года (ничего лучшего придумать уже было невозможно), а за то, что, изначально имея все необходимое для отражения большевистской агрессии, отстранили от командования армией профессиональных военных, и в первую очередь генерала П. Скоропадского, а сами оказались неспособными организовать оборону страны.
В первых числах марта 1918 года Грушевский вместе с руководителями Центральной Рады и немецкими войсками вернулся в разоренный и деморализованный трехнедельным большевистским террором Киев. Дом самого Грушевского был сожжен: по нему прямой наводкой велась стрельба из наспех сооруженного бронепоезда, поскольку большевики были уверены, что хозяин укрывается в своем доме. Переживая падение и частичное (под немецким протекторатом) восстановление УНР как глубоко личную трагедию, Грушевский не вполне адекватно оценивал сложившуюся к весне 1918 года обстановку. Он не ощутил принципиального перелома в общественном сознании, произошедшего с момента падения самодержавия: разочарования в романтических, социалистических и националистических лозунгах умеренной части общественности.
Вокруг М. С. Грушевского, либерального и умеренного политика, постепенно образовывался вакуум. В период второго (двухмесячного) пребывания у власти, при фактической немецкой оккупации Украины, в марте — апреле 1918 года Центральная Рада во главе с ее председателем всеми силами стремилась продолжать прежний, неэффективный в социально-экономическом плане курс. В свою очередь немецкое командование быстро убедилось в том, что Центральная Рада не пользуется достаточным авторитетом в обществе и не имеет сил для управления страной, а главное — для обеспечения поставок в Германию и Австро-Венгрию определенных договором объемов сельхозпродуктов.
В то же время практически все слои общества отвернулись от Центральной Рады. Для собственников она была социалистической, посягнувшей на их имущество (землю, заводы и пр.); для левых радикалов и рабочего люда — мелкобуржуазной, не решившейся на воплощение революционной программы преобразований; для крестьян — пригласившей немцев, которые насаждали в селах свое военное правление и возвращали помещикам конфискованную у них собственность; для русскоязычного населения (для большинства горожан) — чересчур украинофильской, по крайней мере в своей риторике.
Падение Центральной Рады и УНР было предрешено. На последнем заседании Малой Рады 29 апреля 1918 года была принята Конституция УНР и земельный закон, а Михаил Грушевский был избран президентом Украины. Однако акции эти были скорее символическими и не могли повлиять на дальнейший ход событий. В этот же день, 29 апреля представители съехавшегося в город крепкого крестьянства избрали гетманом Украины Павла Петровича Скоропадского, генерал-лейтенанта царской армии и прямого потомка гетмана Украины Ивана Скоропадского. Члены Малой Рады, узнав об избрании гетмана, без сопротивления разошлись по домам, уступив власть П. П. Скоропадскому и его приверженцам из организации «Украинская Громада».
Подобно подавляющему большинству украинских социалистов, М. С. Грушевский перешел в непримиримую оппозицию по отношению к гетману, но активного участия в борьбе с ним не принимал. Он отверг предложение Скоропадского возглавить создававшуюся под гетманским патронатом Украинскую Академию наук, мотивируя свой отказ принципиальным неприятием новой власти. Тогда президентом вновь созданной УАН был избран знаменитый ученый-естественник В. И. Вернадский. Утешение М. С. Грушевский в это время, как и влечение почти всей своей жизни, находил в работе над томами своей «Истории Украины-Руси».
Когда в середине декабря 1918 года Киев заняли силы Директории, Грушевский снова рассчитывал выйти на авансцену украинской политической жизни и восстановить Центральную Раду в ее прежнем статусе, но эти инициативы не нашли поддержки. Власть на еще не занятой красными и белыми части Украины оказалась в руках соперничавших между собой В. Винниченко и С. Петлюры.
Стремительное наступление большевиков на Киев вынудило Грушевского с семьей в первых числах февраля 1919 г. покинуть город. На короткое время он задержался в Каменец-Подольском, где редактировал газету «Голос Поділля», работал над учебником по истории Украины. В марте он участвовал в работе совещания представителей украинских социалистических партий, на котором обсуждались меры влияния на Директорию с целью воспрепятствовать подписанию союза с Антантой, войска которой уже высадились на юге Украины. Участники совещания даже создали Комитет по охране республики и предложили Грушевскому войти в его состав. Но Михаил Сергеевич, сославшись на свой предстоящий отъезд за границу, отказался. Комитет просуществовал всего несколько дней. В конце марта 1919 года Грушевский с семьей выехал в Прагу, затем некоторое время жил в Берлине, Вене и Женеве, а в 1922 году поселился в Бадене. Осенью 1919 года он основал Украинский социологический институт, наладил издание журнала «Борітеся — поборете», библиотеки ценных книг. Сотрудники института подготовили к печати серию оригинальных и переводных трудов по социологии, истории культуры и социальному движению. Сам Михаил Сергеевич в это время закончил работать над монографией «Начала гражданства (генетическая социология)», опубликованной в 1921 г.
Одновременно Грушевский фактически возглавлял Заграничную делегацию УПСР, члены которой внимательно следили за развитием событий в Украине. Летом 1920 г. М. Грушевский и А. Жуковский направили письмо в ЦК КП(б)У, в котором, наряду с признанием заслуг большевистской партии в борьбе с империализмом, подчеркивали также, что политическая ситуация в Украине не способствует дальнейшему развитию мировой революции «в результате борьбы, которая возникла между украинским народом и Советской Россией и до сих пор не остановлена вследствие ошибок, допущенных с обеих сторон». Это письмо, адресованное секретарю ЦК КП(б)У С. Косиору, стало первым предложением Заграничной делегации ЦК УПСР о сотрудничестве с правящей большевистской партией, а, по сути, намеком на возможность возвращения эсеров в Украину.
Часть руководителей ЦК КП(б)У одобрительно отнеслась к возможному возвращению М. С. Грушевского, о чем свидетельствовало приглашение приехать на родину, переданное Михаилу Сергеевичу членами делегации УССР на советско-польских переговорах в Риге в феврале 1921 года.
Находясь в эмиграции, Грушевский, в свою очередь, имел возможность убедиться в безразличии руководителей европейских стран к украинским событиям. Поэтому не удивительно, что, не найдя поддержки на Западе, М. Грушевский, начиная с 1920 года, ищет пути сближения с большевистским руководством Украины, пишет письма С. Косиору и Х. Раковскому (тогдашнему председателю СНК УССР), предлагая им сотрудничество в случае, если ему будет разрешено вернуться в Украину для продолжения научной работы. Своей властью большевистские лидеры ни с кем делиться не собирались, тем не менее в возвращении на родину такого авторитетного ученого и общественного деятеля либерально-социалистических взглядов, как Грушевский, они были заинтересованы. В октябре 1922 г. Секретариат ЦК КП(б)У специально рассматривал вопрос «Об украинской эмиграции». С сообщениями выступили представитель УРСР в Чехословакии Н. Левицкий и замнаркома иностранных дел УРСР Я. Яковлев. Они представили общую картину настроений украинской эмиграции, заметив, что Грушевский «теперь остался ни с чем, поскольку все грушенята разбежались». На этом заседании практически был взят курс на разложение эмиграции. Левицкий предлагал: «Отбить большие силы, которые профильтровать и отправить сюда, а интеллигенцию группы сменовеховцев использовать только для разложения эмиграции, пускать их сюда не стоит». Подобную тактику предлагал и Яковлев: «Обещание о возвращении останется обещанием, психологически мы всегда сумеем выкрутиться».
Грушевский тем временем полностью сосредоточился на научной работе и руководстве Украинским социологическим институтом. Ситуация усложнилась тем, что многие украинские деятели, оказавшиеся рядом с ним в эмиграции, не поддерживали желания ученого вернуться на родину, где хозяйничали большевики. Непростое моральное состояние Грушевского усугублялось и материальными трудностями. Сотрудники увольнялись из его института, а некоторые начали в открытую нападать на него. Неутешительными были и дела УПСР. Часть членов Заграничной делегации (Н. Шаповал, Н. Григорьев и др.), заняв антисоветскую позицию, сблизилась с Винниченко. Все более ощутимой становилась изоляция Грушевского.
В конце 1922 года М. С. Грушевский получил от большевистских лидеров Украины заверение в готовности пойти навстречу ученому. В ноябре 1922 года Грушевский порывает с руководством УПСР и принимает решение вернуться в Киев, поверив в искренность намерений большевиков содействовать развитию украинской национальной культуры и поддерживать украинскую науку. 31 декабря 1923 года, предварительно заручившись согласием ученого, его избрали действительным членом ВУАН. 2 марта 1924 года Грушевский с семьей выехал из Вены и пять дней спустя прибыл в Киев. Здесь он снова энергично берется за научную и организационную деятельность: возглавляет кафедру истории украинского народа в рамках исторической секции историко-филологического отделения ВУАН и археографическую и историческую комиссии этой секции, участвует в подготовке к публикации многочисленных изданий. Вокруг патриарха украинской историографии объединяются талантливые ученики. Но основное внимание Михаила Сергеевича приковано к работе над «Историей Украины-Руси».
Между тем плодотворной работе общественно-гуманитарных секций ВУАН ощутимо мешал обострившийся антагонизм между М. С. Грушевским и С. А. Ефремовым, корни которого уходили во времена Центральной Рады. Это противостояние было выгодно большевикам, стремившимся держать Академию наук под своим полным контролем.
Общественно-политические взгляды М. С. Грушевского для новой власти были более приемлемы. В 1929 году он был избран академиком АН СССР. Но после судебного процесса над «Союзом освобождения Украины» в 1930-м году, на котором главным обвиняемым оказался С. Ефремов, власть взялась и за Грушевского, отказавшегося давать показания против последнего.
23 марта 1931 года в Москве, где Грушевский находился в командировке, он был арестован. Ордер на арест подписал заместитель председателя ОГПУ Г. Ягода. Грушевского обвиняли в том, что он возглавлял «Украинский национальный центр», контрреволюционную организацию, против которой была направлена очередная акция «разоблачений». Несмотря на плохое самочувствие ученого, его допросы длились с 28 марта по 3 апреля 1931 г. На завершающем этапе следствия он отказался от вырванных под давлением показаний и был освобожден из-под стражи. По делу «УНЦ» проходило более 50 человек. Все они получили разные сроки (от высылки до 6 лет тюремного заключения), но сталинские времена пережили единицы. Грушевский, оказавшись на свободе, был снят со всех должностей и вынужден был жить в Москве под надзором НКВД. Вскоре к нему перебрались жена Мария Сильвестровна и дочь Екатерина. Академик тихо жил в столице, пытаясь найти отдушину в научной работе. Его нередко можно было встретить в московских архивах и библиотеках.
В конце 1934 года Михаил Сергеевич отдыхал в санатории в Кисловодске. Тут у него развился карбункул, а в результате неквалифицированного хирургического вмешательства болезнь осложнилась. 25 ноября 1934 года М. Грушевский умер. Обстоятельства его смерти до сих пор окончательно не выяснены. Высказываются предположения о возможном вмешательстве всесильного НКВД, но документальных подтверждений этого нет.
Уже на следующий день газета «Вісти» от имени СНК УРСР сообщила о смерти после тяжелой болезни академика всеукраинской и всесоюзной академий М. С. Грушевского. Тут же помещалось постановление Совнаркома о его погребении в Киеве, за государственный счет. Одновременно с республиканскими газетами некролог по поводу кончины академика Грушевского поместила «Правда». Тело покойного перевезли в Киев и похоронили на Байковом кладбище.
Огромный вклад М. С. Грушевского в историческую науку и историю украинской литературы общепризнан. Не теряют актуальности и его источниковедческие разработки, тонкий анализ причин и хода многих конкретных событий. Поражает работоспособность ученого: из-под его пера вышло более 1800 работ по украинской истории и культуре. Всю свою сознательную жизнь Михаил Сергеевич был самоотверженным энтузиастом украинского национального движения, не впадая при этом в националистические крайности. Ему принадлежит огромная роль в консолидации украинских демократических сил в начале XX века. Кульминацией его политической жизни стало провозглашение в конце 1917 года Украинской народной республики. Трудно оценить однозначно, кем он был больше — ученым или политическим деятелем. По этому поводу Михаил Грушевский написал так: «Я сам пришел в политику через историю, и сей путь считаю нормальным…»
Возвращая из небытия и забвения истинных своих героев, современники воздают им дань памяти и благодарности. Ныне имя М. С. Грушевского носит Институт украинской историографии и источниковедения НАН Украины, а также одна из центральных улиц Киева. Возле Дома учителя, где заседала Центральная Рада, сооружен памятник М. С. Грушевскому.
Павлу Петровичу Скоропадскому в истории не повезло. При ином историческом раскладе он мог бы оказаться героем, почитаемым у себя на родине потомками, подобно Ю. Пилсудскому в Польше или К. Маннергейму в Финляндии. В неимоверно сложных условиях 1918 года став гетманом Украины, он сделал все возможное для создания дееспособного украинского государства, без социалистических и националистических крайностей. Позиция, занятая П. П. Скоропадским в 1918-м году, нашла понимание у многих рационально мыслящих политиков того времени. Осознавая масштабы красной угрозы, он стремился к объединению всех антибольшевистских сил рухнувшей Российской империи во имя главной цели — уничтожения большевизма. К сожалению, большинство лидеров белого движения и украинских национальных партий оказались менее дальновидными…
Павел Петрович Скоропадский происходил из старинного рода Скоропадских. Его родословная по прямой отцовской линии прослеживается от уманского казака Федора Скоропадского, который в первые же дни присоединился к восстанию Б. Хмельницкого и погиб в битве с поляками под Желтыми Водами в мае 1648 года. Наиболее известным представителем этого рода был Иван Скоропадский, полковник Стародубского полка, в конце 1708 года избранный украинскими казаками, не последовавшими за И. Мазепой, гетманом Украины. Браками Скоропадские были связаны с наиболее знатными и влиятельными фамилиями Украины: Апостолами, Гамалиями, Кочубеями, Лизогубами, Миклашевскими, Полуботками, Разумовскими. Тетка Павла Петровича, дочь Ивана Скоропадского Елизавета Милорадович, во времена царского запрета на украинское печатное слово финансировала украинские издания и была одним из основателей в 1873 году «Научного общества им. Тараса Шевченко» во Львове, а с 1878-го возглавляла Полтавское филантропическое общество. Украинофилами были отец и дед будущего гетмана.
Павел Скоропадский родился 3 мая 1873 года в немецком курортном городке Висбадене, где его мать, Мария Андреевна Миклашевская, проходила курс лечения. Детские годы Павла Петровича прошли в семейном имении Тростянец на Полтавщине, где хранилась собранная предками огромная коллекция предметов украинской старины. Большое влияние на будущего гетмана оказали его дед И. М. Скоропадский, многолетний предводитель дворянства Полтавской губернии, и известный общественный деятель П. Я. Дорошенко (племянник которого, Дмитрий Дорошенко, стал известным историком, а в гетманском кабинете занимал пост министра иностранных дел).
В 1886 году Павла Скоропадского отправляют в Петербург, в Пажеский корпус — привилегированное военное учебное заведение. После его окончания в 1893 году, получив звание корнета, Скоропадский стал офицером Кавалергардского полка, где исполнял обязанности командира эскадрона. В свободное от службы время он много путешествует по странам Европы и Ближнего Востока, расширяя кругозор и пополняя образование. В Париже П. Скоропадский посещал лекции в знаменитом Сорбоннском университете.
11 января 1898 года состоялась свадьба Павла Скоропадского и Александры Дурново, дочки генерал-лейтенанта Дурново (их род происходил от сына Ярослава Мудрого Святослава). Вскоре у Скоропадских родились две дочери, Мария и Елизавета, и три сына — Петр, Даниил и Павел.
Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. Скоропадский командовал 5-й сотней 2-го Читинского казацкого полка Забайкальского казачьего войска, участвовал в боевых операциях. За мужество и героизм был награжден Золотым Георгиевским оружием и четырьмя орденами.
В декабре 1905 года император Николай II назначил П. Скоропадского своим флигель-адъютантом, а в апреле 1910 года он становится командиром 20-го драгунского Финляндского полка. Через год Скоропадский получает под свое командование Лейб-гвардии Конный полк, в марте 1912 года ему было присвоено звание генерал-майора. Военная карьера складывалась блестяще.
В начале Первой мировой войны Павел Петрович отправился на фронт, и уже 6 августа 1914 г. Лейб-гвардии Конный полк генерала Скоропадского отличился в бою под Краупишкеном. За этот бой он был награжден высшей наградой за храбрость и героизм — орденом Святого Георгия 4-й степени. Вскоре П. Скоропадского назначили командующим 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии. В 1915 году эта дивизия остановила наступление войск фельдмаршала Гинденбурга у Западной Двины. Летом 1916 года Скоропадскому было присвоено звание генерал-лейтенанта.
В январе 1917 года П. П. Скоропадский был назначен командиром 34-го корпуса, занимавшего позиции на Юго-Западном фронте на Волыни. Здесь его и застала весть о Февральской революции и отречении царя, к которому генерал относился с уважением и был лично предан. В революционном хаосе, охватившем общество и армию, Скоропадскому удавалось во вверенных ему частях сохранять высокую дисциплину и боеспособность.
В стремительно меняющейся политической ситуации необходимо было принимать неординарные решения. Одним из них стало проведение по требованию украинских войсковых съездов, с официальной санкции главнокомандующего генерала Л. Г. Корнилова, «украинизации» подчиненных П. П. Скоропадскому боевых частей в августе 1917 года. «Украинизация» заключалась в том, что личный состав подбирался из украинцев; в полках, наряду с общероссийской, вводились национальная символика и украинский язык. Тот факт, что Л. Корнилов, вопреки позиции А. Деникина, с готовностью пошел на подобные новшества, объясняется довольно просто. Инспектируя части Юго-Западного фронта, главнокомандующий заметил, что упорнее и смелее сражаются те полки, где преобладает украинский состав, ведь за спиной солдат-укранцев находились их родные села и города, которое они не желали отдавать на разграбление немцам и австрийцам. Выходцы из центральных губерний России, Поволжья и Урала не опасались, что враг дойдет до их родных мест, а пропагандистские патриотические лозунги на четвертом году войны уже ни на кого не действовали. Вот почему Ставка главнокомандующего санкционировала реорганизацию возглавляемого П. П. Скоропадским 34-го корпуса в 1-й Украинский корпус, насчитывавший в составе 8 полков, объединенных в две дивизии, 60 тысяч бойцов.
Личное мужество, умелое командование, понимание требований времени и в немалой степени происхождение способствовали стремительному росту популярности генерал-лейтенанта Скоропадского в армейских и общественных кругах Украины. В октябре 1917 года в Чигирине, первой гетманской столице Украины, Съезд Вольного казачества, делегаты которого представляли все украинские губернии и Кубань, избрал Павла Петровича атаманом Вольного украинского казачества.
Энергичные меры П. П. Скоропадского по созданию профессиональных украинских вооруженных сил, не развращенных митинговой демагогией, не на шутку тревожили ведущих деятелей Центральной Рады М. С. Грушевского, В. К. Винниченко и военного комиссара С. В. Петлюру. Подобно большинству украинских социалистов, Петлюра тогда выступал против создания регулярной армии, считая, что полагаться следует лишь на «революционное сознание» народа.
Растущая популярность талантливого генерала, достоинство и независимость, с которыми он держался, и особенно аристократизм и материальное благополучие раздражали верхушку УНР, открыто обвинявшую его в бонапартистских намерениях. Тем не менее П. П. Скоропадский ни разу не превысил полномочий и в крайне сложной обстановке действовал в интересах Украины и ее тогдашнего правительства.
Малоизвестным, но чрезвычайно важным эпизодом в истории Украины 1917-го года явилась неудавшаяся благодаря решительным действиям П. П. Скоропадского попытка пробольшевистских армейских частей свергнуть Центральную Раду. В конце октября поднятый Евгенией Бош 2-й гвардейский корпус, оголив большой участок фронта и захватив Винницу и Жмеринку, двинулся на Киев. Но 1-й Украинский корпус П. П. Скоропадского 4–5 ноября в районе узловой железнодорожной станции Казатин осуществил блестящую бескровную операцию по разоружению и отправке в Россию восставших частей. Одновременно усилиями полковника В. А. Павленко, также без кровопролития, в Киеве верными Центральной Раде войсками был установлен полный военный контроль.
Безопасность Украинской народной республики, провозглашенной III Универсалом Центральной Рады 7 ноября 1917 года, была обеспечена благодаря решительным и профессиональным действиям кадровых военных П. П. Скоропадского и В. А. Павленко. Однако лидеры украинских социалистов, в том числе военный комиссар С. Петлюра, тут же постарались избавиться от них как от потенциальных соперников. В. А. Павленко за попытку восстановить дисциплину в частях вскоре был снят с поста командующего Киевским военным округом, а образцовый, не зараженный большевизмом 60-тысячный корпус П. П. Скоропадского накануне зимы оказался без продовольствия, зимней одежды и обуви, которыми, кстати, были завалены военные склады в Киеве. Подобные действия деморализовали бойцов, и в декабре 1917 года они начали расходиться по домам. Испытывая постоянное давление со стороны руководства Центральной Рады, П. П. Скоропадский ради спасения корпуса в канун 1918 года вынужден был подать в отставку.
В это время большевистские части развернули наступление в направлении Днепра. Перед угрозой красной опасности украинские социалисты продемонстрировали свою абсолютную беспомощность. В конце января красные отряды захватили Киев и учинили «революционный террор», стоивший жизни нескольким тысячам его жителей.
В эти дни П. П. Скоропадский окончательно убедился в неспособности руководства Центральной Рады к созидательной государственной деятельности. Поэтому с приходом немцев (призванных Центральной Радой для освобождения Украины от большевиков), при очередной демонстрации украинскими социалистами неумения обеспечить нормальную жизнь в стране, генерал в марте 1918 года принял решение взять власть в свои руки.
В середине марта 1918 г. Скоропадский возглавил оппозиционную Центральной Раде политическую организацию «Украинская Громада» (позже «Украинская Народная Громада»), поддержанную Украинской хлеборобской партией и «Союзом землевладельцев».
Полная неспособность Центральной Рады установить твердую власть на местах компенсировалась фактическим введением немецкого контроля, вызывая гневные протесты и выступления крестьян. Положение усугубилось серией скандалов и откровенно криминальных акций (чего стоит нашумевшая история с похищением банкира А. Доброго, устроенным действующими министрами). К тому же немцы, убедившись в неспособности Центральной Рады выполнить взятые на себя обязательства по снабжению Германии сельхозпродуктами, готовы были принять решение об устранении Центральной Рады и введении в Украине прямого военного правления, как это произошло в занятых ими Бельгии и Польше. Зная о готовящемся «Украинской Громадой» перевороте, они обещали сохранять нейтралитет по отношению к нему.
29 апреля 1918 года Всеукраинский съезд хлеборобов в составе 6432 полномочных депутатов от восьми губерний единогласно провозгласил Павла Петровича Скоропадского гетманом Украины. Гетман и избравшие его делегаты съезда поднялись с Крещатика на Софийскую площадь, где перед древним храмом их приветствовало высшее духовенство города. После этого члены Центральной Рады разошлись по домам. Никаких преследований и притеснений по отношению к ним со стороны новой власти не последовало.
Верные гетману офицеры, действуя в соответствии с планом операции, в ночь на 30 апреля заняли важнейшие учреждения города. На следующий день по всему городу были расклеены листовки с обращением гетмана к населению и кратким изложением его программы, в целом весьма умеренной, без перехлестов вправо или влево. Киевляне отнеслись к смене власти с пониманием, поскольку Центральная Рада уже доказала свою политическую несостоятельность, а введение прямого немецкого оккупационного правления не сулило ничего хорошего.
В первые дня мая 1918 года при действенном участии видного историка и общественного деятеля Н. П. Василенко был сформирован Совет министров, возглавить который гетман пригласил авторитетного полтавского земского либерала Ф. А. Лизогуба. Н. П. Василенко пытался привлечь к сотрудничеству со Скоропадским левоцентристскую партию социалистов-федералистов, но на это предложение откликнулся лишь Д. И. Дорошенко, который стал министром иностранных дел. К работе по восстановлению нормальной жизни Скоропадскому удалось подключить профессионалов разных национальностей — украинцев, русских, евреев, поляков, придерживавшихся центристских политических взглядов. В условиях упрочения большевистского режима в России все они искренне ратовали за укрепление украинской государственности, однако перспективы развития страны виделись им по-разному. Одни считали целесообразными федеративные отношения с демократической, освобожденной от красных Россией, тогда как другие отстаивали позицию независимости при любых изменениях международной обстановки. Сам Павел Петрович в то время разделял взгляды последних, однако в сложившейся обстановке первоочередным считал объединение всех антибольшевистских сил для устранения коммунистической угрозы.
Гетманская власть восстановила права частной собственности; опираясь на поддержку немецкого командования, обеспечила необходимый порядок и создала условия для удивительно быстрого возобновления нормальной работы всех сфер жизни страны. За несколько недель был разработан и принят сбалансированный государственный бюджет, обеспечена стабильность национальной валюты. Экономическому росту во многом способствовало интенсивное развитие торговли с Германией, закупавшей украинскую сельскохозяйственную продукцию и сырье и поставлявшей в Украину первоклассные промышленные товары. Развитию торговли способствовало восстановление нормального железнодорожного сообщения и упорядочение финансовой системы. Разрабатывалась аграрная реформа, предполагавшая создание крепкого среднего класса крестьян-землевладельцев, а также восстановление казачества как социально-политического гаранта государственности. Велась работа по формированию украинского войска, но эти усилия откровенно блокировались немецким командованием, не заинтересованным в том, чтобы Украина имела собственные вооруженные силы.
Внутриполитическая стабилизация и начавшийся экономический рост в мае — июне 1918 года способствовали укреплению позиций украинского государства на международной арене. Помимо Германии, Австро-Венгрии, Турции, Болгарии, дипломатические отношения были установлены со Швецией, Норвегией, Данией, Нидерландами, Испанией, Швейцарией, Персией, а также государственными образованиями, возникшими на территории бывшей Российской империи: казачьими Доном и Кубанью, Грузией и Финляндией. С местным правительством Крыма велись переговоры о вхождении его в состав Украины на правах автономии; с Румынией — о статусе Бессарабии.
23 мая 1918 года Советская Россия признала гетманскую Украину независимым государством. Однако гетман, не сомневаясь в намерении большевиков при первом удобном случае захватить Украину, стремился к координации и сплочению всех небольшевистских государственных образований и краевых правительств, возникших на просторах бывшей империи. Дон и Кубань в этом полностью поддержали его, но главнокомандующий Добровольческой армии А. И. Деникин требовал предварительного отказа от идей украинской государственности, на что гетман пойти не мог. Тем не менее, Скоропадский и Деникин поддерживали неофициальные отношения, и гетман, в обход немцев, оказывал добровольцам ощутимую помощь оружием и боеприпасами.
П. П. Скоропадский был противником насильственной украинизации, понимая, что эта политика отвращает от всего украинского русскоязычную часть общества, способствуя расколу в стране. Вместе с тем он решительно поддерживал естественный процесс становления культуры и образования на родном для большинства жителей Украины языке.
Среди многочисленных культурно-просветительских начинаний гетманского периода особое значение имело создание под гетманским патронатом Украинской Академии наук. Деятельное участие в ее создании приняли Н. П. Василенко и вернувшийся из Москвы известный востоковед и славист А. Е. Крымский. Когда М. С. Грушевский отклонил предложение гетмана возглавить академию, первым президентом УАН стал В. И. Вернадский.
Гетманский режим и лично П. П. Скоропадский приняли многих бежавших из Советской России от красного террора и голода представителей научной и художественной интеллигенции, видных государственных деятелей и военачальников. В Киеве оказались не только коренные киевляне М. А. Булгаков и А. Н. Вертинский, но и В. И. Вернадский, П. Н. Милюков, поэтесса Тэффи, сатирик Дон-Аминадо и многие другие.
Одной из серьезных ошибок гетмана и его окружения была медлительность в проведении аграрной реформы. Важность ее хорошо понимал П. П. Скоропадский. Созданная им комиссия разрабатывала земельный проект с особой тщательностью. Предполагалось наделение малоземельных крестьян землей из государственного фонда, создаваемого за счет выкупа государством в рассрочку излишков земель у крупных землевладельцев. В целом идея была правильная, провести законодательно оформленные преобразования планировалось в январе — феврале 1919 года, до начала полевых работ.
Однако этим и другим планам не суждено было осуществиться.
Немецкая революция и капитуляция Австро-Венгрии и Германии перед странами Антанты кардинально изменили ситуацию в Европе. Гетманская Украина оказалась в одиночестве перед окрепшими внутренними и внешними своими врагами, успешно бороться с которыми, не имея достаточных воинских формирований и поддержки со стороны крестьянства, уже не верившего ничьим обещаниям, было невозможно.
Следует признать, что П. П. Скоропадскому не удалось стать общенациональным лидером Украины. В оппозиции к нему находились как большевики и украинские социалистические партии, так и консервативные русские круги, не желавшие признавать украинское государство. Насилия, чинившиеся в селах немецкими и австро-венгерскими войсками, ассоциировались у крестьян с гетманским правлением, хотя иностранные войска в Украину призвал не он. Тем не менее, активная антигетманская пропаганда украинских эсеров и социал-демократов достигала цели, настраивая крестьян и рабочих против гетманской власти.
Осенью 1918 года в Киеве левые национальные радикалы Владимир Винниченко и Никита Шаповал договорились с официальными представителями большевистской России о совместных действиях против Гетманата. Одновременно активную подготовку вооруженного выступления сформированных еще Центральной Радой частей Сечевых стрелков развернул Симон Петлюра. Оккупационные войска, деморализованные поражениями на западном фронте и ноябрьской революцией в Германии, придерживались нейтралитета. Вооруженные силы гетманского правительства, в частности Сердюцкая дивизия, на которую Скоропадский возлагал большие надежды, не смогли сдержать разгоравшийся огонь повстанческой войны, возглавленной Директорией. Много лет спустя, в своих мемуарах Павел Петрович напишет об этих днях: «Я думаю, время покажет, кто предал Украину, я или Директория. Не говоря уже о том, что только враг мог желать вообще беспорядков такого рода для Украины, даже если бы многие народные домогания не находили себе отклика в сердце правительства, время для его начала уничтожало все плоды нашей работы, это так же относится к Украине, как и к Великороссии».
Банкет у гетмана П. Скоропадского 1918 г.
15 декабря 1918 года повстанческие войска Директории под командованием С. Петлюры вошли в Клев. В этот день гетман Скоропадский отрекся от власти и перешел на нелегальное положение. Некоторое время он скрывался в городе у друзей, а затем перебрался с семьей в Германию. Поселились Скоропадские в Берлине. И сразу же, буквально по горячим следам, Павел Петрович начал писать «Воспоминания» — книгу, являющуюся не только ценнейшим историческим источником, но и имеющую безусловные литературные достоинства.
Вскоре у Скоропадских родилась младшая дочь Елена. После ее рождения они на некоторое время переехали в Швейцарию, где собрались все члены семьи, вынужденные в разное время и разными путями покинуть свою родину. В Берлин Скоропадские вернулись уже все вместе. Поселились они в пригороде Берлина Ванзее.
В 1920-м году по настоянию своих друзей-эмигрантов П. П. Скоропадский вернулся к активной политической жизни и возглавил «Украинский союз земледельцев-государственников», организованный его соратниками В. Липинским (глубоким и самобытным философом, историком, политологом) и известным общественно-политическим деятелем умеренно-правого направления С. Шеметом. В 20-х — начале 30-х годов филиалы этой организации действовали в Германии, Австрии, Чехословакии, Польше, Франции, США, Канаде и даже в Китае и Маньчжурии.
Бывший гетман всячески содействовал организации в 1925 году Украинского научного института при Берлинском университете. В этом институте, ставшем настоящим центром украинской науки и культуры в эмиграции, работали такие крупные ученые как историк Дмитрий Иванович Дорошенко и философ Дмитрий Иванович Чижевский.
С приходом к власти в Германии нацистов положение П. П. Скоропадского заметно усложнилось. Не принимая нацистской идеологии, Павел Петрович накануне Второй мировой войны отправил в Англию сына Даниила, в котором видел продолжателя своего дела. В годы войны Скоропадский широко использовал свои давние связи с представителями немецкого генералитета для оказания помощи украинским деятелям, преследовавшимся нацистами. Благодаря его усилиям из немецких концлагерей были освобождены А. Мельник, С. Бандера, Я. Стецько и другие украинские эмигранты, националистические убеждения которых сам он не разделял. В отличие от многих украинских националистов, Павел Петрович никогда не питал иллюзий по поводу того, что гитлеровцы восстановят украинскую государственность.
16 апреля 1945 года во время бомбардировки станции Платлинг близ Мюнхена в Баварии П. П. Скоропадский был смертельно ранен. Десять дней спустя, 26 апреля он скончался в госпитале католического монастыря Меттен на руках своей дочери Елизаветы, которая до последней минуты неотступно находилась возле умирающего отца, хотя и сама была ранена и еле держалась на ногах. Когда война закончилась, семья Скоропадского перевезла его останки в Оберсдорф, на кладбище которого покоятся все Скоропадские.
Дело Павла Скоропадского продолжил его сын Даниил, инженер по образованию. Когда в 1957 году он скоропостижно скончался, почти ни у кого не было сомнений в причастности к этому агентов советских спецслужб.
Младшая дочь гетмана Елена Скоропадская-Отт жива и сейчас. В 1990-х годах она несколько раз приезжала в Украину, встречалась с творческой интеллигенцией Киева. Ее неподдельное обаяние произвело неизгладимое впечатление на всех, кто удостоился чести общаться с ней.
В 1994–1995 годах сотрудники Института украинской археографии и источниковедения им. М. Грушевского принимали участие в подготовке к публикации «Воспоминаний» П. П. Скоропадского с подробными комментариями к ним. Этот труд украинских ученых — дань памяти нашему выдающемуся соотечественнику.
Вступление к своим «Воспоминаниям» Павел Петрович Скоропадский заканчивает такими словами: «В разгар любой революции только люди с крайними лозунгами при известном счастливом стечении событий становились вождями и имели успех. Я это знал, но на мое несчастье я пришел к власти в тот момент, когда для страны, измученной войной и анархией, в действительности была нужна средняя линия, линия компромиссов. Отсутствие политического воспитания в России, взаимное недоверие, ненависть, деморализация всех классов, особенно усилившаяся во время войны и последующей за ней революции, полная оторванность страны от внешнего мира, дающая возможность всякому толковать мировые события, как это ему кажется выгодным, военная оккупация — все эти условия мало сулили успеха в моей работе, но, взяв власть не ради личной авантюры, я и теперь не изменил своего мнения».
И это — прекрасная точка к его портрету.
В конкурсе, проведенном недавно украинскими средствами массовой информации, Владимир Иванович Вернадский назван «Человеком века». Вернадский — один из немногих ученых-универсалов минувшего столетия. Он был мыслителем и природоведом широчайшего профиля, одним из основателей геохимии и радиогеологии, творцом биогеохимии, создателем учений о биосфере и ноосфере. Его вклад в науку был отмечен многочисленными премиями и избранием действительным членом ряда мировых академий наук и научных обществ. Именно ему выпала честь стать одним из создателей и первым президентом Украинской Академии наук.
О самом себе Владимир Иванович писал: «Меня следует определять как русского по культуре и всему укладу жизни — правда, русского, вся жизнь которого непрерывно была связана с Украиной». Так он считал. Украина — его земля, ее почву и силу ее «живого вещества» Вернадский исследовал и знал досконально. Его жизнь, его мысли простирались и планетарно, и в степях Украины, на холмах Полтавщины, в поймах ее рек. Именно в полтавских Шишаках зародилось его учение о живом веществе и биосфере.
Род Вернадских имеет глубокие исторические корни и, по преданию, происходит от литовского шляхтича Верна, во время Освободительной войны 1648–1654 годов перешедшего на сторону казацких войск Б. Хмельницкого. Достоверные сведения о предках Владимира Ивановича начинаются с его прадеда, Ивана, выпускника Киево-Могилянской академии, бывшего священником в селе Церковщина. Его сын, Василий Иванович, служил лекарем, участвовал в кампаниях русской армии против Наполеона, а затем многие годы заведовал госпиталями в различных гарнизонах Украины. Колоритной личностью была и его супруга, Екатерина Яковлевна, урожденная Короленко. Ее отец приходился прадедом известному писателю В. Г. Короленко, троюродному брату Владимира Ивановича.
Родился Владимир Иванович Вернадский 28 февраля 1863 года в Петербурге, в семье профессора политической экономии Ивана Васильевича Вернадского, закончившего Киевский университет и много лет преподававшего в нем. Детство будущего ученого прошло в Харькове, где его отец с середины 1860-х годов работал управляющим местным отделением Государственного банка. В 1876 году семья возвратилась в Петербург, но глубокое ощущение украинских корней навсегда осталось в душе юноши. Его единственное гимназическое стихотворение посвящено многострадальной Украине, с историей которой переплелись судьбы всех его предков:
Окончив гимназию в 1881 году, Владимир Иванович поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета, где под влиянием выдающегося естествоиспытателя В. В. Докучаева занялся минералогией и кристаллографией. Уже тогда юноша отличался широтой интересов. В 1883 году, к примеру, он выступил одним из организаторов студенческого Научно-литературного общества, в которое входил и Александр Ульянов. В течение нескольких лет молодые люди, чутко воспринимавшие несправедливость общественного строя царской России, поддерживали теплые приятельские отношения.
Важным событием в становлении Вернадского как ученого стала его совместная с В. В. Докучаевым исследовательская поездка по Нижегородской губернии летом 1884 года. Впечатления от нее несколько развеяли скорбное состояние духа, в котором юноша пребывал после смерти отца весной 1884 года. В 1885 году В. И. Вернадский закончил университет со званием кандидата наук и был оставлен при нем хранителем Минералогического кабинета для подготовки к профессорству. В том же году на заседаниях кружка по народной литературе он познакомился с Натальей Старицкой, с которой в сентябре 1886 года обвенчался.
Арест Александра Ульянова 1 марта 1887 года отразился и на судьбе В. И. Вернадского. Прямых улик против него полиция не нашла, но сам факт близкого знакомства с молодым революционером ставил под вопрос продолжение работы в университете. Ему даже предложили подать в отставку, однако вскоре было найдено компромиссное решение. Молодой ученый по линии и на средства Вольного экономического общества отправился исследовать залежи фосфоритов в Смоленской губернии, сохранив за собой должность в Петербургском университете.
В августе 1887 года у Вернадских родился сын Георгий (впоследствии известный историк). В марте 1888 года руководство Петербургского университета отправило Владимира Ивановича в длительную заграничную командировку.
Находясь на стажировке в Мюнхене у выдающегося специалиста в области кристаллографии П. Грота, В. И. Вернадский много путешествует, работает в музеях и научных учреждениях Германии, Австрии, Италии и Франции, принимает участие в работе IV Международного Геологического конгресса в Лондоне. Именно в те годы в его сознании стала вырисовываться минералогическая карта Европы. В начале марта 1889 года для продолжения научной работы молодой исследователь переехал в Париж, который полюбил на всю жизнь.
Летом 1890 года Владимир Иванович возвратился в Россию и вместе с В. В. Докучаевым занялся почвоведческими исследованиями в Полтавской губернии. Еще раньше он принял предложение профессора А. П. Павлова возглавить кафедру минералогии и кристаллографии Московского университета. 8 сентября 1890 года ученый приехал в Первопрестольную, где был утвержден в должности приват-доцента, а в 1898 году, после защиты докторской диссертации «Явление скольжения кристаллического вещества», — профессора Московского университета.
В эти годы В. И. Вернадский руководит геологическими исследованиями на Левобережной Украине, в Польше, на Урале, в Крыму, на Кавказе; часто выезжает в научные командировки в Западную Европу. Под его руководством формируется особое научное направление, отличительной чертой которого стал междисциплинарный подход к решению проблем геологии и минералогии.
В общественной жизни страны Владимир Иванович Вернадский неизменно занимал принципиальную гражданскую позицию. В начале 1890-х годов он принял деятельное участие в организации помощи голодающим крестьянам Тамбовской губернии и 8 декабря 1892 года был избран гласным Тамбовского губернского земского собрания. Активизация либерально-демократических сил России в первые годы XX века не могла оставить его безучастным. Вместе с такими выдающимися интеллектуалами и общественными деятелями как П. Б. Струве, Д. И. Шаховский, Н. А. Бердяев в июле 1903 года он участвовал в организации «Союза Освобождения», а осенью 1905 года, став помощником ректора Московского университета, приложил немало усилий для подготовки и проведения Учредительного съезда Конституционно-демократической партии. На этом съезде Вернадский был избран членом Центрального комитета партии. 10 апреля 1906 года его избрали в Государственный совет от Академии наук и университетов, а в 1908-м он был избран академиком Российской академии наук по минералогии.
В те годы в естествознании наблюдались бурные изменения, обусловленные появлением теории относительности А. Эйнштейна и стремительными успехами в области изучения радиоактивности. В. И. Вернадский одним из первых занялся систематическими исследованиями этого явления. Знаменательным научным событием стала его речь «Задача дня в области радия», произнесенная 29 декабря 1910 года в годичном общем собрании Российской академии наук. Вокруг неутомимого исследователя начинает формироваться научная школа, ориентировавшаяся на комплексное применение геологических, химических и физических методов в изучении пород, строения и эволюции Земли.
В феврале 1911 года В. И. Вернадский в составе большой группы профессоров в знак протеста против репрессивной антистуденческой политики министерства просвещения подает в отставку. Уход из Московского университета стал важной вехой в жизни ученого. Весну и лето 1911 года он посвятил специальным радиологическим экспедициям в Закавказье, Среднюю Азию и на Урал. Остаток лета Вернадские провели в селе Шишаки в любимой ими Полтавской губернии. Вскоре Владимир Иванович с семьей переехал в Петербург. В 1913 году он ездил в Америку, где участвовал в работе очередной сессии Международного геологического конгресса, а на обратном пути посетил парижский Институт Кюри, специализировавшийся на исследованиях радиоактивности.
В марте 1914 года Вернадский был назначен директором Геологического и Минералогического музея Академии наук в Петербурге. Эта должность открывала широкие возможности для проведения масштабных геохимических исследований. Однако начавшаяся вскоре Первая мировая война помешала реализации многих творческих планов, но даже в тех неимоверно трудных условиях благодаря неуемной энергии и инициативе В. И. Вернадского осенью 1915 года при Российской академии наук была создана Комиссия по изучению естественных производительных сил России, которую он же и возглавил. Этим было положено начало систематического изучения природно-геологических ресурсов страны. Обязанности председателя этой комиссии, с перерывом в годы гражданской войны, В. И. Вернадский исполнял до 1930 года.
Огромную научно-организационную работу ученый, как и ранее, сочетал с общественно-политической деятельностью, оставаясь одним из руководителей возглавляемой П. Н. Милюковым партии конституционных демократов, или, как ее тогда называли, «партии народной свободы». Часто приезжая в Украину, он был близко знаком с членами Киевского комитета этой партии историком Н. П. Василенко и бароном Ф. Штейнгелем. Долгое время Владимир Иванович руководил либеральной газетой «Русские ведомости», авторы которой отстаивали академические свободы и демократическое решение аграрного и национального вопросов.
Февральскую революцию 1917 года В. И. Вернадский воспринял с энтузиазмом, принимая активное участие в событиях тех судьбоносных дней. 26 февраля он присутствовал на последнем заседании Государственного совета и поставил свою подпись под воззванием четырех его выборных членов об отречении Николая II и передаче власти Временному Комитету Государственной думы.
Уже в марте 1917 года ученого избрали председателем новообразованной Комиссии по научным учреждениям и членом Комиссии по реформе высших учебных учреждений, а в июне — председателем Сельскохозяйственного ученого комитета при Министерстве земледелия. 1 августа 1917 года Вернадский вместе со своим киевским другом Н. П. Василенко становится товарищем министра просвещения и, таким образом, входит в состав Временного правительства. Уже летом 1917 года, сознавая крайнюю неравномерность распределения научного потенциала в пределах России, Владимир Иванович официально ставит вопрос об открытии региональных академий наук — Украинской, Грузинской и Сибирской.
Остается лишь удивляться, как в эти перенасыщенные событиями месяцы во время недолгого посещения своей усадьбы на Полтавщине в июле 1917 года, ему удалось совершить масштабный исследовательский прорыв в осмыслении проблем природы живого вещества, придя к выводу о наличии живого вещества в ткани бытия и его принципиальной роли во Вселенной. С этого момента ученый мыслил Универсум как единое живое целое. Живая среда в учении Вернадского — это важнейший фактор саморазвития и преобразования Вселенной.
Большевистский переворот В. И. Вернадский как человек, мыслитель и гражданин решительно не принял. После ареста 25 октября большинства членов Временного правительства он с шестью министрами и товарищами министров вошел в подпольный состав Временного правительства, ставивший задачей обеспечение преемственности власти до открытия Учредительного собрания. 17 ноября в числе других членов находящегося на нелегальном положении правительства Вернадский подписывает «Обращение к русским гражданам» с призывом не признавать власть большевиков.
Далее оставаться в Петрограде было крайне опасно, поэтому 19 ноября ученый выехал в Москву, а в декабре добрался до своей усадьбы Шишаки на Полтавщине. Академия наук оформила ему бессрочную командировку на юг, а 28 ноября 1917 года Ленин специальным декретом объявил членов партии кадетов «врагами народа». В Украине к тому времени утвердилась власть Центральной Рады, и большевистские декреты тут не имели силы. Тем не менее и здесь события стремительно принимали угрожающий мирной жизни характер.
Пережив потрясения 1917 года в Петрограде, в январе — феврале 1918 года В. И. Вернадский оказался свидетелем борьбы за власть, развернувшейся в Украине. Большевистское наступление, а затем бегство красных перед лицом выступивших на стороне Центральной Рады и двинувшихся на восток немецких дивизий, прямо его не затронули. Однако, оценивая происходящее, ученый понимал неспособность украинских социалистов, доминировавших в Центральной Раде, к рациональной созидательной государственной деятельности.
В сложившейся ситуации, когда центральные губернии России оказались в руках большевиков, В. И. Вернадский, подобно П. Н. Милюкову и другим лидерам конституционных демократов, считал необходимым укрепление свободной от красных Украинской Народной Республики, возникшей на руинах Российской империи. Но не видя достойных лидеров в партиях, преобладавших в Центральной Раде, он весьма оптимистично отнесся к перевороту 29 апреля 1918 года, в результате которого власть в Украине перешла в руки гетмана Павла Петровича Скоропадского.
Друг Владимира Ивановича профессор Н. П. Василенко стал в новом кабинете министром просвещения. Он и убедил Вернадского взяться за организацию Украинской академии наук.
9 мая 1918 года. В. И. Вернадский приехал в Киев и остановился в семье Василенко, в их квартире на ул. Тарасовской. Организация и открытие Украинской академии наук в ноябре 1918 года стало основным делом ученого во время его пребывания в Киеве. Он возглавил Комиссию по разработке законопроекта об учреждении Академии наук. Эта комиссия, работавшая с 9 июля по 17 сентября 1918 года, подготовила 27 записок, касавшихся создания украинских научных учреждений.
В. И. Вернадский старался привлечь к работе по организации Академии М. С. Грушевского, кандидатура которого рассматривалась как основная на пост ее президента. Их концепции создания академии в Украине различались. Грушевский исходил из структуры западноевропейских академий и обращался к опыту прекрасно поставленного им Научного общества им. Тараса Шевченко во Львове. Но общество это не было приспособлено к работе в области других дисциплин — математики, естествознания и прикладных наук. Возражал Михаил Сергеевич и против организации академии при гетмане, которого называл «узурпатором» и отмечал, что «сейчас у украинцев нет достаточных научных сил и придется обращаться к другим». Вернадский, возражая М. С. Грушевскому, говорил, что он не считается с политической конъюнктурой, поскольку убежден, что ученые в этот тяжелый момент обязаны вести свою политику. Академия наук, создаваемая в начале XX века, не может строиться по уставам и типам старых академий. Она должна состоять из ученых, занимающихся наукой как делом своей жизни, в свою очередь признаваемым государством государственно важным делом.
М. С. Грушевский с коллегами настаивал на такой академии, которая обеспечит чисто национальный характер ее деятельности, считая необходимым «при утверждении ее действительных членов давать присягу на верность УНР». На что В. И. Вернадский отвечал: создание украинской академии — дело не только украинцев, но и русских, поскольку историческим фактом является совместное сожитие и участие украинцев в создании русской культуры за последние два столетия. Пророческими стали его слова: «Я так верю в будущее украинской культуры и украинского языка!.. С ходом времени в этих рамках, не враждебных русской культуре, украинский язык и украинская культура вырастут».
Однако выдающийся историк и бывший председатель Центральной Рады Михаил Сергеевич Грушевский все же отказался возглавить создаваемую Академию наук.
13 ноября 1918 года Совет Министров утвердил смету Академии, а на следующий день по приказу гетмана состоялось назначение ее первых действительных членов. В их числе был и В. И. Вернадский, 27 ноября избранный первым президентом Академии наук. Тогда же Владимир Иванович сказал: «Надо вести исследования не по национальному принципу, а в полном, широком общечеловеческом масштабе». И добавил: «Академия должна способствовать росту украинского национального самосознания и украинской культуры».
Пришедшие к власти лидеры Директории ничего не имели против учреждения Украинской академии наук и не мешали ее работе. Однако едва налаженная при П. П. Скоропадском нормальная административно-культурная жизнь рухнула. По всей Украине усиливался хаос и бандитизм, разгоралась гражданская война. С востока на Киев опять накатывался красный вал большевистского террора, противостоять которому Директория не смогла.
В начале февраля 1919 года большевики взяли Киев. На представителей интеллигенции обрушились репрессии. Угроза нависла и над президентом Академии наук. Чтобы не искушать судьбу, он переехал на биостанцию под Киевом. В конце августа большевики, потерпев поражение от белых на всем пространстве от Волги до Днепра, оставили город. На смену им пришли деникинцы.
Но если приход в Киев белых войск не угрожал лично В. И. Вернадскому, то существование Украинской академии наук, которую А. И. Деникин однозначно связывал с идеей украинской государственности, оказалось под угрозой, поскольку деникинцы вообще не признавали никаких украинских учреждений. Осенью 1919 года Владимиру Ивановичу и его коллегам пришлось предпринимать огромные усилия по сохранению Академии наук.
В. И. Вернадский отправляется в ставку командования Добровольческой армии в Ростов-на-Дону. 19 сентября ему удалось добиться ее сохранения под названием «Академия наук в Киеве».
24 сентября ученый вернулся в Киев. Однако в ближайшие недели белые силы, предпринявшие наступление на Москву, были разбиты, и деникинский фронт рухнул. Началось стремительное бегство разрозненных частей Добровольческой армии к черноморским портам. Над Киевом и лично над В. И. Вернадским, сумевшим договориться с А. И. Деникиным, нависла серьезная опасность.
Оставив дела Академии ее бессменному академику-секретарю Агатангелу Крымскому, умевшему удивительным образом договариваться со всеми властями, В. И. Вернадский через Полтаву добрался до Ростова, а оттуда — в Екатеринодар и в Крым. В январе 1920 года Владимира Ивановича свалил свирепствовавший в Крыму сыпной тиф, от которого он оправился лишь к весне.
Власть в Крыму находилась в руках барона П. Н. Врангеля, сумевшего организовать оборону против красных. На несколько месяцев жизнь на полуострове стабилизировалась. 18 марта 1920 года В. И. Вернадский возглавил кафедру минералогии недавно открытого Таврического университета, в котором собрались выдающиеся ученые и мыслители Н. И. Андрусов, В. А. Обручев, В. И. Лучицкий, С. Н. Булгаков, Л. И. Шестов, бежавшие от большевиков из Петрограда, Москвы и Киева. В сентябре 1920-го В. И. Вернадского избрали ректором этого университета.
Однако шансы на то, что белый Крым выстоит в борьбе с большевиками, с каждым днем уменьшались. 7 ноября Красная армия прорвала оборону врангелевских войск в районе Перекопа и Сиваша. Началась массовая эвакуация. Сын В. И. Вернадского Георгий как член правительства Юга России вынужден был эмигрировать. Возможность выехать на Запад была и у Владимира Ивановича, но он не представлял себе дальнейшей жизни за пределами своей страны, поэтому решил остаться. Он и при большевиках некоторое время исполнял обязанности ректора Таврического университета.
После окончательной победы красных в гражданской войне пребывание в Симферополе теряло смысл, и в феврале 1921 года Вернадский отправился в Москву, откуда вскоре перебрался в Петроград. В июле 1921 года Вернадского арестовали. В его доме был проведен обыск. Количество книг привело чекистов в изумление и некоторое негодование. Пребывание в тюрьме оказалось недолгим: помогли друзья Вернадского.
В начале 1922 года Владимир Иванович был утвержден в должности директора Государственного радиевого института. Вскоре ему удалось получить разрешение на длительную командировку за границу. 8 июля 1922 года он прибыл в Париж. В 1922–1926 годах В. И. Вернадский читает курс геохимии в знаменитом парижском университете Сорбонна, преподает в Карловом университете в Праге и ведет обширную научно-организационную работу. Его слава как ученого-универсала и глубокого мыслителя быстро разносится по Европе. Благодаря финансовой поддержке фонда Розенталя Вернадский получил возможность проводить исследования по собственному усмотрению, не опасаясь вмешательства многочисленных вышестоящих учреждений и комиссий.
Возвращение на родину в 1926 году в ближайшие годы не помешало новым зарубежным поездкам (в Германию, Чехословакию, Францию, Нидерланды, Англию, Норвегию). Везде он встречал радушный и уважительный прием. Его новое учение о жизни нашей планеты мало кто понимал в полном объеме, тем не менее ведущие научные умы неизменно признавали его глубину и перспективность. Никогда ранее единство всех сфер жизни планеты Земля еще не получало столь глубокого концептуального осмысления.
В. И. Вернадский деятельно участвовал в жизни не только Российской, но и Украинской академии наук. В мае 1928 года он вновь приехал в Киев для участия в выборах нового президента ВУАН. Тогда он в последний раз встретился со своим старым другом Н. П. Василенко, уже пропущенным сквозь жернова репрессивных органов.
К этому времени Вернадский был академиком не только Российской и Украинской академий наук, но также членом-корреспондентом Парижской академии, иностранным членом Чехословацкой и Югославской академий, Немецкого химического общества, Геологического общества Франции, Минералогических обществ США и Германии. В сентябре 1928 года под руководством В. И. Вернадского была создана Биогеохимическая лаборатория в Ленинграде, деятельность которой расширила горизонты понимания единства процессов, происходящих на нашей планете.
В 1920–30-е годы В. И. Вернадский опубликовал ряд фундаментальных научных работ, основные идеи которых вынашивались им в годы гражданской войны. Важнейшими среди них являются «Геохимия» (1924) и «Биосфера» (1926), а также «Биогеохимические очерки. 1922–1932», увидевшие свет уже в 1940 году.
В связи с переводом руководящих органов Академии наук и основных научных учреждений, в том числе и Биогеохимической лаборатории, Вернадский в 1935 году переехал в Москву. Тут он подготовил рукопись книги «Научная мысль как планетарное явление» и в 1940 году приступил к написанию очередного исследования «Химическое строение биосферы Земли и ее окружения».
Однако обстановка, сложившаяся в эти годы в стране, удручающе действовала на немолодого ученого. Многие его друзья, коллеги и ученики испытали на себе весь ужас репрессий тоталитарного режима. В. И. Вернадский не оставлял их в беде, делая все, что от него зависело, для облегчения их участи, хоть это редко приносило ощутимые результаты. Самого В. И. Вернадского, учитывая его мировую известность и преклонный возраст, власти не задевали.
В марте 1943 года научная общественность отметила 80-летний юбилей выдающегося ученого, тогда же он стал лауреатом Государственной премии. В 1944-м году Академия наук СССР учредила премию имени В. И. Вернадского. 1 ноября 1944 года была опубликована последняя, увидевшая свет при жизни автора, статья Владимира Ивановича «Несколько слов о биосфере» и зачитан его последний доклад. 6 января 1945 года Владимир Иванович Вернадский скончался в своей московской квартире.
Потом были опубликованы его «Избранные произведения» в пяти томах, а также ряд отдельных работ: «Химическое строение Земли и ее окружения» (1965), «Размышления натуралиста» в 2-х томах (1975–1977), «Живое вещество» (1978), «Избранные труды по истории науки» (1981), «Труды по всеобщей истории науки» (1986), «Философские мысли натуралиста» (1988), «Научная мысль как планетарное явление» (1991). Особое значение имеет публикация дневников Вернадского, в которых ярко воссоздана жизнь тех сложных и противоречивых лет.
Высшей ценностью в системе эволюции Вселенной для В. И. Вернадского всегда оставался человек. Осмысливая становление и развитие биосферы Земли как единый эволюционный процесс, ученый выдвинул концепцию ноосферы, планетарной «сферы разума», которой суждено определять поступь бытия. Всю свою сознательную жизнь Владимир Иванович занимал принципиально гуманистическую позицию. Непродолжительный украинский период жизни Вернадского был отмечен самым крупным его научно-организационным достижением — созданием Украинской академии наук. В те годы Владимир Иванович записал в своих дневниках: «Вы знаете, как мне дорога Украина и как глубоко украинское возрождение проникает в мое национальное и личное мировоззрение… Я верю в будущее…»
Владислав Владиславович Городецкий родился 23 мая (4 июня) 1863 г. в селе Шелудьки Подольской губернии.
Отец был унтер-офицером Ольгопольского уланского полка, имел бронзовую медаль на Андреевской ленте. По болезни выйдя в отставку, вернулся в отцовское имение Жабокричи Подольской губернии и был избран попечителем сельских хлебных запасных магазинов. Вскоре он женился на Леопольдине Глюзинской, дочери помещика из соседнего села Шелудьки. Там и родился первенец, которого, как и отца, назвали Владиславом.
После рождения ребенка молодая семья перебралась в Жабокричи — родное село главы семьи. Жили небогато, но и не бедно. Четырехместная карета, кучер, четверка лошадей, конь для верховой езды, конюшня, фортепьяно фабрики Зейтнера, бильярд… Когда Владиславу исполнилось 10 лет, все это, как, и само имение, пришлось продать за долги. Семья вынуждена была вернуться в Шелудьки.
До 16 лет Городецкий получал домашнее образование. В 1879 г. Владислав отправляется в Одессу, где становится «реалистом» — учащимся реального училища (среднего учебного заведения технического профиля). В реальном училище св. Павла его меньше всего увлекали профилирующие «точные» предметы, значительно больше интересовало все, связанное с рисованием и черчением. Это хорошо видно из оценок в аттестате, выданном ему в июне 1884 г.: алгебра — «4», механика — «3», физика — «4», геометрия — «4»… Зато по предметам, где требовались таланты рисовальщика или чертежника, неизменно стоит высший балл — «5». Более того, уже в пятом классе будущий архитектор получил из самого Петербурга свидетельство Совета Императорской академии художеств (!) о том, что постановлением особой конкурсной комиссии он удостоен похвалы за классный ученический «рисунок ручной кистью с гипса». Через два года выпускник Городецкий награжден педсоветом училища похвальной грамотой за «благонравные и отличные успехи по рисованию». Владислав решает подавать документы в Императорскую академию искусств в Петербурге.
Рисунки Городецкого произвели сильное впечатление на приемную комиссию, и его решили принять. Но — в виде исключения: согласно уставу академии, туда принимали лиц в возрасте от 16 до 20 лет. Абитуриенту Городецкому было уже 22… Тем не менее, перспективный юноша был зачислен в студенты.
Суровый петербургский климат не способствовал успешной учебе. Он часто болел, из-за чего вынужден был пропускать занятия, а то и вовсе оставлять на время Петербург, чтобы подлечить здоровье. Закончив четыре курса, он по состоянию здоровья покидает столицу и идет в помощники главного архитектора Киевского учебного округа.
В. Городецкий в Африке во время сафари.
В течение двух лет Городецкий занимается практической работой: принимает участие в проектировании и сооружении здания Уманской прогимназии. Главный архитектор Киевского учебного округа военный инженер-подполковник Николай Чекмарев остался доволен своим помощником и отправил на официальном бланке хвалебный отзыв в Академию искусств. Руководство учебного заведения согласилось засчитать два года отсутствия своего воспитанника как прохождение практики и восстановило его в числе студентов.
Однако петербургский климат не рекомендуется Городецкому. Ничего не остается, как письменно обратиться к Совету Академии с просьбой выдать большую серебряную медаль. «А если я этого не достоин, — пишет в письме Городецкий, — то звание классного художника III степени». Академия художеств сочла возможным присвоить ему лишь звание классного художника III степени. Документ, подписанный великим князем Владимиром, давал право «производить постройки». Но Городецкий хочет большего — ему нужен диплом об окончании Академии. И в декабре 1890 г. он высылает сделанный им архитектурный проект Уманской прогимназии с просьбой засчитать его в качестве дипломной работы и выслать диплом об окончании Императорской академии искусств. Столичная профессура оценила присланный проект как выполненный абсолютно профессионально. В начале 1891 г. Городецкий получил академический диплом.
Пожив немного в Жабокричах у родителей, Владислав отправляется в Киев — теперь уже дипломированным архитектором. И сразу же оказывается в гуще событий: Киев в последнее десятилетие XIX века переживал настоящий строительный бум. Молодой архитектор получает заказ от аристократической семьи баронов Штейнгелей. В связи со смертью баронессы Марии Штейнгель, жены «железнодорожного короля», Городецкому заказали проект семейной усыпальницы на Аскольдовой могиле, с которым он справился блестяще. Имя архитектора приобрело известность. Когда в 1894 г. в Киеве началось сооружение городской канализации, власти привлекают к этому серьезному проекту и Городецкого. Он тут же основывает «Строительную контору домовой канализации архитектора В. В. Городецкого» и все заказы проводит через эту контору. Это была пока что весьма прозаическая работа (контора проектировала дворовые туалеты), но позволила Городецкому заявить о себе не просто как об архитекторе, но владельце солидной строительной фирмы.
В это время началась активная застройка бывшей усадьбы Ф. Меринга. Это был масштабный проект: предстояло проложить четыре новых улицы, площадь, возвести множество домов и вспомогательных пристроек. Речь шла об элитной застройке, поскольку бывшая усадьба непосредственно примыкала к главной улице — Крещатику. О таком заказе можно было только мечтать! Исполнителями стали молодые киевские архитекторы Г. Шлейфер и В. Городецкий. Владислав проектировал новые улицы, а также стал архитектором ряда домов на нечетной стороне Николаевской улицы, в одном из которых и поселился.
Оригинальность проектов талантливого архитектора привлекает внимание новых заказчиков. Так появились дом Бендерского (ныне — пл. Л. Толстого), здание Страхового общества «Россия» на Крещатике (с популярной среди киевлян кондитерской «Жорж» на первом этаже) и другие.
В 1897 г. в Киеве состоялась сельскохозяйственная и промышленная выставка — грандиозное событие в жизни всей империи. Было известно, что выставку посетят члены императорской семьи. Будущие экспоненты специально заказывали для себя павильоны, в которых можно было бы наиболее удачно представить свою продукцию. Несколько заказов получил и Городецкий — от графов Юзефа Потоцкого, Карла Потоцкого и Горного отдела. Выставку посетило более миллиона человек, павильоны, сооруженные Городецким, произвели сенсацию. В репортажах о выставке о них писали отдельно. Особенно поразил публику павильон графа К. Потоцкого, возведенный в виде изящного дворца с пышным декором. Совсем в другом стиле был построен павильон графа Юзефа Потоцкого — он напоминал миниатюрный охотничий замок. А павильон Горного отдела был спроектирован Городецким в виде подземелья с имитацией настоящей шахты…
Не прошло и десяти лет, как Городецкий приехал в Киев, а он уже обошел по популярности многих киевских метров архитектуры. Обратили на архитектора внимание и «табачные короли» купцы Когены. Они пригласили его для сооружения кенасы — караимского молитвенного дома на ул. Ярославов Вал, 7. Это здание в мавританском стиле, торжественно освященное в 1902 г., до сих пор является одним из красивейших зданий города.
Еще одним следствием успеха на сельскохозяйственной и промышленной выставке стало предложение возвести в Киеве римо-католический костел. Первое место на конкурсе занял молодой архитектор С. Воловский — недавний выпускник Института гражданских инженеров. Собственно, подавая свой проект на конкурс, он был еще студентом. Поэтому, беря во внимание неопытность автора, власти не решились вверить в его руки столь серьезное строительство. Тем более, что строить предстояло на увлажненных грунтах вблизи речки Лыбедь, что создавало дополнительные сложности. Стали искать опытного архитектора — излишне уточнять, что выбор пал на Владислава Городецкого…
Опытный архитектор во многом переработал и дополнил проект. Именно после этого костел обрел те изящные формы, которыми вот уже 100 лет все восхищаются. Первый камень нового костела заложили летом 1899 г. Строительство длилось десять лет, и лишь 6 декабря 1909 г. состоялось освящение, храма.
Между тем, Городецкий находится на пороге создания одного из самых удивительных своих творений. Весной 1901 г. за столиком одного из ресторанов встретились три знаменитых киевских архитектора — Владислав Городецкий, Александр Кобелев и Владимир Леонтович. Городецкий поделился новостью, дескать, недавно приобрел участок земли на крутом откосе по ул. Банковой, 10. «Зачем? — удивился Кобелев. — Ведь там и построить-то ничего нельзя». «Как это нельзя?» — вспыхнул Городецкий и рассказал о своем замысле соорудить на участке большой жилой дом. Кобелев приложил руку ко лбу Городецкого и сказал: «Вы сумасшедший, сударь. Только сумасшедшему может придти в голову такая идея!». В результате между Городецким и Кобелевым было заключено пари. Спорщики взяли в свидетели Леонтовича. Ровно через два года в определенный условиями пари день и час Городецкий не без восторга показывал изумленным коллегам свой дом, со временем названный «Дом с химерами»…
Здание похоже на таинственный замок. «Призматическая масса его четырех. этажей густо украшена скульптурой из бетона, — описывал здание искусствовед С. Гиляров. — С углов крыши спускают свои усы-щупальпы безобразные дельфины, их хвосты, переплетаясь, четко профилируются на фоне неба. На спинах дельфинов сидят женские фигуры с трезубцами в руках; вдоль карнизов разместились огромные лягушки; по стволам колонн, обрамляющих парадный вход, вылезают бодрые ящерицы; в орнамент капителей вплетены морды носорогов, а наличники окон изображают слоновьи головы». Еще пышнее решены внутренние интерьеры. Парадная лестница обрамлена с двух сторон сказочными птицами, хватающими острыми когтями белые мраморные ступеньки. Над всем этим возвышается скульптурная композиция из двух огромных фантастических рыбьих фигур, винтообразно закрученных и увитых водорослями. Сверху водоросли увенчаны цветами, в которые вмонтированы лампочки в белых матовых шарах. Стены вдоль лестниц покрыты лепниной — гирлянды битой дичи, оленьи рога и прочие охотничьи трофеи.
Сам хозяин поселился в квартире № 3, а остальные шесть сдавал в аренду. Жилье здесь было экстра-класса: достаточно сказать, что здесь квартировал Всеволод Голубович — премьер-министр Украинской Народной Республики.
Похоже, Городецкий собирался выстроить рядом с «Домом с химерами» еще один дом. Во всяком случае, он приобрел соседний участок земли, расположенный на точно таком же крутом склоне (сейчас на этом месте расположена лестница, ведущая вниз, к площади Ивана Франко). На таком участке, как и на предыдущем, можно было соорудить только нечто совершенно невиданное, ибо с точки зрения обычных правил здесь ничего строить нельзя. Увы, на соседнем участке архитектор так ничего и не построил. Осенью 1911 г. он уехал охотиться в Африку. Слишком большие затраты на сафари поставили его в затруднительное материальное положение. Летом 1912 г. Городецкий вынужден был заложить принадлежащую ему недвижимость — «Дом с химерами». Выкупить здание ему так и не удалось… В 1913 г. знаменитый «Дом с химерами» перешел в собственность Даниила Балаховского — французского консульского агента в Киеве.
Городецкий работал не только в Киеве. В Черкассах он построил женскую гимназию (благодаря которой в этом городе получил широкое распространение стиль модерн), церковь, различные торговые помещения. В Житомирской области — виллу А. Добровольского. В Симферополе — собственный завод углекислоты и искусственного льда. В Евпатории — собственную виллу. В 1911 г. широко отмечалось 50-летие отмены крепостного права. В связи с этим по всей Российской империи начали сооружать памятники Александру II. Юбилейный комитет обратился к Городецкому с просьбой принять участие в разработке архитектурной части этого проекта. Памятник императору тиражировался в большом количестве копий и рассылался по всем сельским управлениям и волостям Киевской губернии… Так что без преувеличения можно сказать, что произведения Городецкого находились в каждом селе и в каждой волости.
Началась мировая война. Строительство в Киеве (как и в других городах) было практически прекращено. Вслед за мировой войной последовали две революции, гражданская война. Власть в Киеве менялась 16 раз. При большевиках в Киеве ничего нового не строилось — кроме разве что сомнительных памятников революционным вождям. О строительстве зданий и речи не было — тем более в изысканном стиле, присущем Городецкому.
Знаменитый архитектор мало интересовал советскую власть. В 1920 г., оставшись без средств к существованию, 57-летний архитектор навсегда покидает Киев и уезжает в Польшу.
В Варшаве Городецкий работает архитектором в министерстве общественных работ. Проектирует курорт, занимается реставрацией Вишневецкого дворца. В 1923 г., достигнув пенсионного возраста, выходит в отставку. А вскоре открывает собственное архитектурное бюро и выполняет заказы американской инвестиционной компании «Генри Улен и К°»: проектирует для разных городов Польши водонапорную башню, крытый рынок, мясокомбинат, электростанцию, казино, баню.
Сотрудничество с компанией «Генри Улен и К°» оказалось настолько удачным, что американцы предложили ему отправиться в Иран в качестве главного архитектора их новых проектов. Железнодорожный вокзал в Тегеране, сооруженный зодчим, принес ему известность в этой стране. Он получает заказ правительства Ирана на планировку новых городов, строит театр, гостиницу… И, наконец, именно на нем остановил свой выбор глава государства Реза-шах Пехлеви, подыскивая архитектора для сооружения своего дворца.
Дворец для иранского шаха Городецкий решил в стиле знаменитых сказок «Тысячи и одной ночи». Этот восточный шедевр получился воздушным, легким и одновременно удобным, приспособленным к жаркому климату Ирана. Казалось, в творческой жизни архитектора начинается новый этап — он востребован, ценим, уважаем. Ему заказывает проект сам глава государства… Увы, дворец иранского шаха оказался лебединой песней архитектора. 3 января 1930 г. у него случился сердечный приступ и в тот же день его не стало. Похоронили В. Городецкого на римо-католическом кладбище Тегерана.
…Несмотря на то, что имя Владислава Городецкого в течение десятилетий не упоминалось в Украине ни в энциклопедиях, ни в специальных монографиях, ни в экскурсиях по городу, киевляне бережно хранят память об этом удивительном архитекторе, чьи работы во многом определяют лицо Киева. Построенные им дома, и в первую очередь «Дом с химерами», в силу своей необычности обросли самыми невероятными легендами.
Настоящее возвращение архитектора в город, который он любил и где прожил более 30 лет, оказалось возможным лишь в 1990-е годы, когда о нем стали писать, сняли документальный фильм. Одна из красивейших улиц Киева, в проектировании и строительстве которой Городецкий принимал непосредственное участие, — бывшая Николаевская — в 1996 г. названа улицей Архитектора Городецкого.
Среди ученых начала XX века, чья жизнь была неразрывно связана с Украиной, очень яркой личностью является выдающийся востоковед и славист Агатангел Ефимович Крымский. Человек феноменальной памяти, глубоких знаний и тонкой интуиции, на вопрос, какими языками он владеет, в шутку обычно отвечал, что легче перечислить те, которыми он не владеет.
Ведущий ориенталист и славист Российской империи, А. Е. Крымский стоял у истоков создания украинской востоковедческой школы, практически уничтоженной в годы сталинских репрессий. Напряженный труд ученого, педагога и администратора он сочетал с литературно-художественным творчеством, войдя в историю украинской литературы как оригинальный поэт и самобытный прозаик.
Агатангел Крымский родился 3 января 1871 года в провинциальном городке Новограде-Волынском в семье переселенцев тюркского происхождения из Крыма. Его отец преподавал в местной гимназии историю и географию. Вскоре после рождения Агатангела семья переехала в Звенигородку на юге Киевской губернии (ныне — в Черкасской области), где с юных лет мальчик впитывал атмосферу украинской глубинки, на всю жизнь ставшей для него родной.
После окончания Острожской прогимназии его определили во Вторую киевскую гимназию, из которой он перешел в Коллегию Павла Галагана, где проучился четыре года и в 1889 году закончил ее с отличием. Это частное учебное заведение, основанное известным украинским меценатом Г. Галаганом в память об умершем в юные годы сыне, представляло собой гимназию-пансион с прекрасной библиотекой, естественнонаучным музеем и даже собственной больницей.
В отличие от государственных гимназий в Коллегии преподавались и украиноведческие дисциплины. В разные годы в ее стенах работали многие неординарные личности: выдающийся филолог П. Житецкий, знаменитый русский поэт, литературный критик и переводчик И. Ананский, будущие академики живописи Н. Пимоненко и А. Мурашко. Уровень преподавания здесь был чрезвычайно высоким, обучение главным образом ориентировалось на овладение гуманитарными науками и языками.
В годы учебы в Коллегии Павла Галагана у А. Крымского — во многом под влиянием П. Житецкого — сформировался устойчивый профессиональный интерес к украинской филологии, славяноведению и языкознанию. От природы наделенный уникальными способностями к языкам, Агатангел с легкостью освоил основные древние и новые языки. В это же время он близко сошелся с Иваном Франко, который частенько останавливался ii Коллегии, приезжая в Киев. На рубеже веков И. Франко был крупнейшей и талантливой фигурой в западно-украинской культурной жизни. Дружба и переписка этих людей продолжались до самой смерти Ивана Яковлевича. Органично вписавшись в круг украинской интеллигенции, А. Крымский уже в молодые годы занял в нем достойное место.
В последних классах Коллегии А. Крымский всецело увлекся языками и культурами восточных, прежде всего мусульманских народов. Но поскольку в Киеве в те годы ориенталистика не развивалась, он, получив аттестат о среднем образовании, отправился в Москву, в Лазаревский институт восточных языков. Получив достаточную филологическую подготовку в области ориенталистики, А. Крымский в 1892 году поступает на историко-филологический факультет Московского университета, продолжая специализироваться в области истории литературы и культуры мусульманских народов. Оказавшись вдали от Украины, он сильно тосковал по родине. Тогда же он начинает писать стихи на украинском языке и небольшие прозаические произведения, вскоре опубликованные в сборнике «Повести и эскизы из украинской жизни» (1895).
После окончания Московского университета в 1896 году Агатангела Крымского направили на стажировку в Сирию и Ливан. Поселившись в Бейруте, он непрерывно разъезжает по городам Ближнего Востока, с энтузиазмом изучает старинные рукописи в местных книгохранилищах и совершенствуется в живом арабском языке, постигая тонкости его многочисленных диалектов. Результаты своих изысканий он излагает на разных языках и публикует в местных научных журналах.
В 1901 году молодой ученый выпускает принципиально новый для украинской поэзии лирический сборник стихов «Пальмовая ветвь», навеянный экзотикой Ближнего Востока. Часть стихотворений из этого сборника в русском переводе известной киевской поэтессы Л. Старицкой-Черняховской была помещена в солидном журнале «Русская мысль». В первые годы XX века А. Крымский написал роман «Андрей Лаговский», изданный во Львове в 1905 году, а годом позже — «Бейрутские рассказы», опубликованные в Киеве.
Крещатик. Думская плошадь.
Возвратившись с Ближнего Востока, А. Е. Крымский в 1898-м году становится приват-доцентом, а в 1900-м и профессором Московского университета. Одновременно он преподает в Лазаревском институте, где с 1901 года возглавляет кафедру арабской лингвистики, являясь профессором арабской литературы и истории мусульманского Востока. Его внимание все более сосредоточивается на востоковедческих исследованиях в области литературы и ее понимания в общем духовном контексте мусульманского мира и доисламского Ирана. В Москве выходят его «История мусульманства» в трех частях (1904–1912), «Аршакиды, Сасаниды и завоевание Ирана арабами» (1905), «Лекции по Корану» (1905), двухтомная «История Турции и ее литературы» (1910–1912), позже переизданная в более полном объеме, «История арабов и арабской литературы, светской и духовной» в грех частях (1911–1913), «История Персии, ее литературы и дервишской теософии» (1903–1915). На украинском языке во Львове печатаются «Мусульманство и его будущность» (1904), а также переводы из «Шахнаме» (1896).
В эти же годы, поддерживая тесные контакты с национальными научными кругами Киева и Львова, А. Е. Крымский публикует серию трудов по древнерусскому и украинскому языкознанию: «Критерии для диалектологической Классификации древнерусских рукописей» (1905), «Филология и погодинская гипотеза. Дает ли филология наименьшие основания поддерживать гипотезу г. Погодина и г. Соболевского о галицийско-волынском происхождении малороссов?» (1904), «Древнекиевский говор» (1907). В этих своих работах ученый с точки зрения филологии обосновывает то, что в историческом ракурсе доказывал М. С. Грушевский — непрерывность и преемственность развития славянского населения Украины в средние века и новое время. На обширном языковом материале Крымский доказал глубокую укорененность основных особенностей украинского языка в диалектной среде южных земель Киевской Руси.
В начале XX века А. Е. Крымский уже имел высокий научный авторитет востоковеда и слависта. Многие его работы переводятся на основные европейские языки. Его приглашают в редакцию Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона вести рубрики арабистики, иранистики и тюркологии. В значительной степени благодаря исследованиям А. Е. Крымского историю и культуру народов Востока в отечественной и мировой науке начали рассматривать как органическую составляющую всемирного социокультурного процесса.
Февраль 1917 года застал Агатангела Ефимовича в Москве, где он занимал должность профессора и секретаря профессорского совета Лазаревского института восточных языков (ставшего вскоре базой для формирования Института востоковедения АН СССР и нынешней Российской академии наук). А. Крымский горячо приветствовал начавшиеся демократические перемены, однако быстро почувствовал их зыбкость и ненадежность. Его все сильнее тянуло в родной Киев, где многие его друзья и коллеги, ведущие украинские ученые и общественно-культурные деятели, вместе с лидерами украинских социалистических партий вошли в Центральную Раду, возглавляемую М. С. Грушевским.
Как только в начале ноября 1917 года в Москве утихли уличные бои и власть перешла в руки большевиков, Крымский как руководитель Лазаревского института должен был проявлять максимум дипломатических способностей, чтобы доказать лояльность этого учреждения новой власти. Но, не питая особых симпатий к «партии нового типа», он при первой возможности весной 1918 года уехал в родной Киев, к тому времени освобожденный от большевиков немцами, поддержавшими Центральную Раду.
В апреле 1918 года власть в Украине переходит в руки умеренно-консервативного правительства гетмана Павла Скоропадского. Вопросами просвещения, науки и культуры в гетманском кабинете занимался известный историк Н. П. Василенко, с которым А. Е. Крымский был близко знаком. Пользуясь полной поддержкой гетмана, они развернули большую работу по организации в Киеве Украинской академии наук. Предполагавшийся на пост ее председателя М. С. Грушевский отказался участвовать в этом начинании, зато к работе удалось привлечь известного ученого В. И. Вернадского.
14 ноября 1918 года была основана Украинская академия наук. Владимир Иванович Вернадский был избран президентом, а Агатангел Ефимович Крымский — ее «несменяемым секретарем». Оба они стали первыми действительными членами, академиками УАН, впоследствии ВУАН, затем АН УССР, ныне — Национальной академии наук Украины.
В условиях гражданской войны и сложных перипетий первых лет мира А. Крымскому приходилось работать на фоне непрерывной смены власти и перетасовки в большевистском руководстве: он заботился о сохранении зданий, выплате мизерных зарплат сотрудникам, увеличении библиотечных и музейных фондов. Ему нередко приходилось добиваться того, чтобы большевистские репрессивные органы отпускали арестованных ученых. Для сохранности и развития академии в этих сложнейших условиях требовались гибкость и дипломатичность в отношениях с властью, дававшие до конца 20-х годов позитивные результаты.
Напряженную, поглощавшую много времени административную деятельность Аагатангел Крымский сочетал с педагогической и исследовательской работой. В 1918–1921 годах он читает курс всемирной истории в Киевском университете. В последующие годы, когда материальное положение академической науки несколько стабилизировалось и появилась возможность публиковать научные труды, он пишет и издает в Киеве «Историю Персии и ее литературы» (1923), «Персидский театр, откуда он возник и как развивался» (1925), «Хафиз и его песни (ок. 1300–1389) в его родной Персии XIV в. и в новой Европе» (1924) на украинском языке. В соавторстве с выдающимся русским языковедом и историком летописания А. А. Шахматовым печатает «Очерк истории украинского правописания до 1927 г.» (1929), публикует многочисленные статьи, редактирует научные сборники и журналы.
Поначалу большевики относились к А. Е. Крымскому, как и к большинству других видных украинских ученых его круга, вполне терпимо. Они были заинтересованы в том, чтобы продемонстрировать украинскому народу и мировой общественности возможность развития национальной науки и образования при новой власти. Но с конца 20-х годов условия жизни и деятельности ученых Украины стали резко ухудшаться.
Хотя А. Е. Крымский не был репрессирован в 30-е годы, когда «вырубался» цвет украинской научной и художественной интеллигенции, тем не менее многочисленные грубые нападки и обвинения обрушились и на него. В 1929 году он не получил от правительства подтверждения своих полномочий академика-секретаря Академии наук.
После кровавой «чистки» ВУАН (в связи со сфабрикованным делом «Союза освобождения Украины» 1929–1930 годов, где главным обвиняемым выступал близкий к А. Е. Крымскому известный литературовед и историк украинской литературы академик С. А. Ефремов), последовала ее «идеологическая перестройка». В 1931 году Агатангела Ефимовича полностью отстранили от научно-организационной работы и сняли со всех должностей. Он оказался почти в полной изоляции, практически без средств к су-. 1 шествованию. Он тяжело переносил аресты и гибель своих друзей, коллег и учеников. Трагизм положения А. Крымского усугублялся еще и тем, что в результате многолетней кропотливой работы он почти утратил зрение.
Среди немногих людей, в это время остававшихся рядом с ним, следует назвать Наталью Дмитриевну Полонскую-Василенко, вдову погибшего вследствие многолетней травли историка и общественного деятеля В. П. Василенко, с которым Крымский в мае 1918 года вместе начинал работу по созданию Украинской академии наук. Н. Полонская-Василенко материально поддерживала пожилого ученого, а также выполняла огромную работу по обработке его рукописей. Во время Второй мировой войны, оказавшись на Западе, она утвердилась как самостоятельный глубокий историк, автор капитальной двухтомной истории Украины и истории Украинской академии наук довоенного периода, написанных вразрез с идеологическими установками и фальсификациями официальной советской историографии.
Положение Агатангела Крымского несколько улучшилось накануне Великой Отечественной войны, когда большевистское руководство решило использовать его авторитет для усиления своего влияния на западноукраинскую интеллигенцию. После оккупации Западной Украины советскими войсками осенью 1939 года Крымский выехал в хорошо ему знакомый Львов, где принял деятельное участие в организации украинских научных учреждений. В январе 1941 года в стране торжественно отмечался юбилей ученого, и он был награжден орденом Ленина.
С началом войны обстоятельства жизни Агатангела Ефимовича резко изменились. В июле 1941 года он оказался в списке неблагонадежных, был арестован и без суда и следствия отправлен в лагерь в Кустанайскую область. Перед лицом фашистской угрозы сотрудники НКВД не находили более важного занятия, чем отправить на верную смерть всемирно известного, практически слепого ученого. В лагере под Кустанаем 25 января 1942 гона Агатангел Крымский умер.
А. Е. Крымский, всю свою жизнь посвятивший широкомасштабной научной и организационной деятельности, был одним из создателей и первых руководителей Украинской академии наук. Многогранность таланта, феноменальные лингвистические способности и редкая работоспособность этого человека просто поражают! В послевоенные десятилетия о нем почти не вспоминали. В наши дни ситуация изменилась: его именем назван созданный и системе НАН Украины Институт востоковедения, однако огромное научное наследие Агатангела Крымского еще ждет глубокого и тщательного изучения.
Сергей Александрович Ефремов принадлежит к числу наиболее выразительных, характерных и трагических фигур Украины первых десятилетий XX века. Пламенный патриот, человек либерально-демократических убеждений, он сторонился модного в то время радикализма и, отдав все силы развитию украинской культуры, мужественно переносил тяжелейшие испытания, которые выпали на его долю в конце жизни.
Сергей Александрович Ефремов родился 6 октября 1876 года в селе Пальчик Звенигородского уезда на Киевщине, в семье священника. К духовному сословию во многих поколениях относились его предки из рода Охрименко. Их фамилия в официальных документах середины XIX века была русифицирована в Ефремовых. Пять лет проучился Сергей в Уманском духовном училище, в 1891 году приехал в Киев и поступил в духовную семинарию. Оказавшись в большом городе, впечатлительный и остро ощущавший царившую в стране социальную несправедливость, юноша погружается в гущу идейно-политической жизни, отмеченной острой полемикой между сторонникам народнической и марксистской идеологий.
Под влиянием видного теоретика того времени Н. К. Михайловского Сергей Ефремов склоняется к либерально-народническому, близкому его самоощущению, мировоззрению и не воспринимает марксистских идейных построений. Еще семинаристом он стал активным членом украинского кружка Л. Скачковского, будущего дьяка Иорданской церкви на Подоле. Благодаря Скачковскому юноша познакомился с уже немолодыми лидерами киевской «Старой громады» В. Б. Антоновичем и А. Я. Конисским, а также с представителями национально ориентированной творческой молодежи Киева, в частности с Михаилом Грушевским.
В 1893 году С. А. Ефремов начал писать рассказы в народническом духе на украинском языке, которые с 1895 года печатались во Львове. Постепенно он становится заметной фигурой в национально-культурных кругах Киева. В 1896 году за участие в украинском общественном движении, преследуемом властями, юноша был вынужден оставить семинарию. Через год, сдав экстерном выпускные экзамены в Первой киевской гимназии, С. А. Ефремов поступил на юридический факультет Киевского университета.
Обучение в университете св. Владимира молодой литератор сочетал с общественно-просветительской работой. К тому же, как вскоре выяснилось, к правоведению он не испытывал никакого внутреннего тяготения.
В первые годы XX века С. А. Ефремов вместе с другими молодыми украинскими деятелями выступил соучредителем издательства «Век». Целью издательства была организация многотиражного издания и распространение украинской художественной литературы, прежде всего произведений украинских классиков И. Котляревского и Т. Шевченко. В 1902 году издательство выпустило составленную С. А. Ефремовым трехтомную антологию украинской литературы XIX века с многочисленными биографическими справками о писателях, произведения которых сюда вошли.
С публикации этого трехтомника началась систематическая научно-исследовательская работа Сергея Александровича над историей украинской литературы. Закончив в 1901 году университет и никогда более не вспоминая о полученном дипломе юриста, С. А. Ефремов всецело посвятил себя литературоведческой и публицистической деятельности. Он много печатался в авторитетном историко-культурологическом журнале «Киевская старина», в «Киевских откликах», «Лiтературно-науковому вiснику», «Записках НТШ», «Русском богатстве».
Считая главным призванием художника служение народу, С. А. Ефремов выступает за реалистическую литературу, критически относясь к новомодным в то время модернистским течениям, в том числе и к набиравшему силы символизму, видя в них оторванные от жизни интеллигентски-снобистские направления.
Ефремову всегда было присуще скептическое отношение к приходившим с Запада веяниям, будь то декаданс или марксизм, о чем он во всеуслышанье заявил в своей программной статье «В поисках новой красоты» (1902). Подобная позиция осложнила его отношения с такими украинскими поэтами и писателями, как И. Я. Франко, Леся Украинка и О. Ю. Кобылянская, творчество которых развивалось в русле общеевропейского литературного процесса.
Сложный, настойчивый, принципиальный характер С. А. Ефремова не способствовал установлению теплых отношений с другими, достаточно амбициозными лидерами украинского движения начала XX века, в частности с М. С. Грушевским и В. К. Винниченко. Органически не воспринимая марксистский космополитизм, Ефремов подозрительно относился к социал-демократической ориентации сформированной в 1900–1902 годах Революционной украинской партии (РУП) и, тем более, к вскоре созданной на основе ее ведущего ядра Украинской социал-демократической рабочей партии (УСДРП), возглавленной В. К. Винниченко, Д. В. Антоновичем и Н. В. Поршем. Но, следуя их примеру, С. А. Ефремов сам начинает заниматься «партийным строительством» и выступает одним из основателей созданной осенью 1904 года мало заметной Украинской демократической партии (УДП). Эта партия быстро раскололась на умеренную Украинскую демократическую и левую. Украинскую радикальную (с которой остался и Ефремов) партии, осенью 1905 года объединившиеся на платформе борьбы за широкую украинскую автономию в границах обновленной демократической федеративной России.
Во время революции 1905 года С. А. Ефремов развернул широкую публицистическую работу. Он опубликовал несколько брошюр для народного чтения, входил в состав редколлегии украиноязычного журнала «Общественная мысль». Арестованный в конце декабря 1905 года за национально-политическую деятельность, Сергей Александрович почти год провел в киевской Лукьяновской тюрьме. После освобождения, в период спада революционного энтузиазма в обществе, он продолжал выступать с публицистическими статьями по украинскому вопросу, редактировал большую часть книг, издаваемых издательством «Век», сопровождая их биографическими статьями об авторах.
Но основным занятием Сергея Александровича постепенно становится историко-литературная работа. В годы, последовавшие после поражения Первой русской революции, он являлся активным членом основанного в 1908 году Общества украинских прогрессистов (Товариства українських поступовців — ТУП), сплотившего ведущих представителей творческой интеллигенции Киева, а также других украинских культурно-общественных организаций. Кроме многочисленных статей в украинской и русской периодике на украинском языке выходят его литературоведческие книги «Шевченко и украинская литература» (1907), «Марко Вовчок» (1907), «Тарас Шевченко, его жизнь и дела» (1908), а также брошюры по общественно-политическим вопросам: «Еврейское дело на Украине» (1908), «Из общественной жизни на Украине» (1909) и другие.
В 1911 году в Киеве был издан фундаментальный труд С. А. Ефремова «История украинской литературы», в дальнейшем неоднократно переиздававшийся. В этом исследовании впервые был собран, упорядочен и обобщен колоссальный разноплановый материал, осмысленный, однако, уже в несколько старомодном для начала XX века народническом идейном контексте.
Основным содержанием украинского литературного процесса исследователь считал раскрытие национально-освободительных идей, основываясь на принципе народности. Этим обусловлена его недооценка самобытного значения украинской литературы эпохи барокко и модернистских течений рубежа XIX–XX веков. В целом эту книгу украинская общественность восприняла одобрительно, хотя не обошлось и без полемических откликов, один из которых принадлежал историку Д. И. Дорошенко.
За этой обобщающей работой последовали новые литературоведческие монографии, написанные в том же народническом духе: «Шевченко» (1914), «Борис Гринченко» (1913), посвященная И. Я. Франко книга «Певец борьбы и контрастов» (1913), литературоведческий обзор «За год 1912» (1913). Эти издания закрепили за С. А. Ефремовым позиции ведущего историка украинской литературы. Можно смело утверждать, что он разработал базовую концепцию развития истории украинской литературы, принципиально пересмотренную лишь три десятилетия спустя группой украинских ученых в эмиграции, прежде всего Д. И. Чижевским.
С началом Первой мировой войны публиковаться на украинском языке стало чрезвычайно трудно, поскольку большинство украинских журналов и газет были закрыты по подозрению в нелояльности. С. А. Ефремов оказался в затруднительном материальном положении. Войну он воспринимал как трагедию украинского народа, разделенного между двумя враждующими империями и не имеющего в ней собственных интересов. При этом литературовед остро и справедливо осуждал грубую украинофобскую, русификаторскую политику российской военной администрации на оккупированных западноукраинских землях. Эта бездумная политика борьбы со всем украинским и репрессий по отношению к греко-католическому духовенству имела далеко идущие негативные последствия, надолго восстановив против России широкие круги галицийской общественности, до того времени весьма дружественно настроенные по отношению к ней.
В годы Первой мировой войны публицистический голос С. А. Ефремова, ведущего украинского литературоведа и одного из лидеров национальнокультурного движения, становился все более громким. В январе 1917 года Ефремов от имени ТУПа направляет письмо президенту США В. Вильсону с поддержкой его плана окончания войны, предусматривавшего признание за всеми народами Европы права на самоопределение.
Узнав о победе Февральской революции, Сергей Александрович с головой уходит в общественно-политическую работу. Он выступает одним из инициаторов создания Центральной Рады, избирается председателем Союза украинских автономистов-федералистов (преобразованного из ТУП), а в июне 1917 года становится председателем Украинской партии социалистов-федералистов, стоявшей на умеренных, либерально-демократических позициях и объединявшей в своих рядах различных представителей украинской творческой интеллигенции. Членами этой партии были Д. И. Дорошенко, Л. М. Старицкая-Черняховская, А. В. Никовский и многие другие.
Особенно заметным в первой половине 1917 года было участие Ефремова в работе Центральной Рады, стремительный рост популярности и влияния которой во многом был обязан его неординарной личности. В марте 1917 года С. А. Ефремов был избран в Комитет Центральной Рады, в апреле вместе с В. К. Винниченко стал заместителем ее председателя, М. С. Грушевского, входил в состав делегации Центральной Рады на переговорах с Временным правительством в Петрограде в мае 1917-го, присылая в киевскую газету «Нова Рада» репортажи о ходе этих переговоров. Ефремов был одним из авторов 1 Универсала Центральной Рады.
Однако уже середине лета 1917 года С. А. Ефремов отошел от активной работы в Центральной Раде. Ему претил курс, навязываемый Раде левым крылом представленных в ней партий — украинских социал-демократов и украинских социалистов-революционеров. Свою роль сыграло и ухудшение личных отношений С. А. Ефремова с лидерами этих партий М. С. Грушевским и В. К. Винниченко.
Со второй половины 1917-го года Сергей Александрович, разочарованный практикой повседневной политической борьбы (в основном за министерские портфели, а не за выбор политического курса) опять сосредоточился на публицистике.
Шквал негодования вызвала у Ефремова кровавая вакханалия, устроенная в Киеве красными войсками, взявшими город в последние дни января 1918 года В пламенном письме одному из большевистских командиров, Юрию Михайловичу Коцюбинскому, сыну выдающегося украинского писателя М. М. Коцюбинского, Сергей Александрович выразил гневный протест и личные упреки. Абсолютно неприемлемой для С. А. Ефремова была и идея обобществления земли, на практике означавшая уничтожение основ жизни и культуры украинского крестьянства. Ужасы пережитого им в Киеве красного террора Ефремов описал в публицистическом очерке «Под обухом. Большевики в Киеве». Остро критиковал Ефремов и беспомощность эсеровского правительства В. А. Голубовича в марте — апреле 1918 года.
Не принял С. А. Ефремов и совершенный Павлом Петровичем Скоропадским переворот 29 апреля 1918 года, отказавшись войти в состав нового, в целом центристского по своему первоначальному составу, правительства. Более того, Д. И. Дорошенко, возглавивший Министерство иностранных дел в гетманском Совете министров, по его инициативе был исключен из партии социалистов-федералистов.
Вместе с другими членами своей партии в мае 1918 года С. А. Ефремов вошел в антигетманский Украинский национальный союз, на первых порах руководимый социалистом-федералистом А. В. Никовским. Но после того, как возглавивший его 18 сентября В. К. Винниченко развернул деятельность по дестабилизации положения в Украине с целью свержения гетмана, С. А. Ефремов отошел от активного участия в нем.
С лидерами Директории В. К. Винниченко и С. В. Петлюрой Сергей Александрович принципиально расходился в политическом и личном отношении. Находясь в оппозиции к власти П. П. Скоропадского, С. А. Ефремов все же понимал, что падение гетмана в сложившейся ситуации окончательно погубит Украину как государство и откроет путь к власти большевикам. Тем не менее, в схватке, разгоревшейся в ноябре — декабре 1918 года между гетманом и Директорией, он не примкнул ни к одной из сторон.
В конце 1918 года С. А. Ефремов окончательно отошел от политической деятельности, полностью сосредоточившись на научно-исследовательской работе. В январе 1919 года его избрали действительным членом образованной Украинской академии наук и предложили занять должность секретаря историко-филологического отделения. Во время второй большевистской оккупации Киева в марте — апреле 1919 года Сергей Александрович находился в заключении, но по ходатайству руководства Украинской Академии наук, где тогда ведущую роль играл А. Е. Крымский, он был освобожден, хотя и в последующие месяцы притеснения продолжались, но теперь уже со стороны администрации Добровольческой армии, которая закрыла восстановленную Ефремовым под старым названием «Рада» газету «Новая Рада».
После окончательного перехода Киева под власть большевиков в июне 1920 года Ефремову как видному украинскому общественно-политическому деятелю либерально-демократического направления некоторое время пришлось скрываться неподалеку от города, в Боярке. Однако по ходатайству руководства академии наук, прежде всего ее «несменяемого секретаря» Агатангела Крымского, ему удалось получить амнистию и вернуться к научной деятельности. Осознавая постигшее украинское освободительное движение поражение, Ефремов примирился с большевистским господством, хотя по идейным и моральным убеждениям не принимал новую власть.
В 1922 году С. А. Ефремов был избран вице-президентом Всеукраинской академии наук (ВУАН). Казалось бы, самые страшные годы остались позади. Большевистская власть для упрочения позиций в непокорной республике демонстрировала свое намерение поддерживать украинский язык и культуру, но, вместе с тем, все решительнее навязывала творческой интеллигенции свою идеологию, неприемлемую для большинства ее представителей, в том числе и для Сергея Александровича Ефремова.
Еще в 1919 году С. А. Ефремов возглавил авторитетную комиссию по изданию произведений украинских классиков литературы и науки (Т. Г. Шевченко, М. П. Драгоманова, В. В. Антоновича и др.), параллельно работая в других комиссиях, в частности в Археографической и Постоянной комиссии для составления Биографического словаря деятелей Украины, которую возглавлял в 1923–1929 годах. В 1920-х годах выходят его монографии, посвященные М. Коцюбинскому (1922), И. Нечую-Левицкому (1924), И. Карпенко-Карому (1924), Панасу Мирному (1928). В 1924 году увидело свет доведенное до первых послереволюционных лет 4-ое издание «Истории украинской литературы», а два года спустя — переработанная книга о жизни и творчестве И. Я. Франко.
Однако политические бури, и в первую очередь репрессии против украинских общественных и культурных деятелей, все ощутимее затрагивали и С. А. Ефремова. В сфабрикованном властью деле «Центра действия» в 1923–1924 годах Сергей Александрович поддерживал обвиняемых, и особенно — президента Украинской академии наук Н. П. Василенко.
В конце 20-х годов объектом откровенной травли и грубых обвинений в антисоветской деятельности и «буржуазном национализме» стал и Сергей Александрович Ефремов. Против него выступил чрезвычайно влиятельный в те годы «национал-коммунист», нарком юстиции и генеральный прокурор УССР, с 1927 года — нарком просвещения УССР Н. А. Скрипник, грозивший поставить ученого на колени, если тот не раскается в совершенных им преступлениях.
С. А. Ефремов, вполне осознавая свою обреченность, вел себя открыто и мужественно. 21 июля 1929 года его арестовали, инкриминировав руководство выдуманным большевистскими репрессивными органами контрреволюционным «Союзом освобождения Украины» («Спілка визволення Украни» — СВУ). По этому делу в марте — апреле 1930 года после изнурительных допросов, шантажа и давления Ефремов предстал перед показательным судом, проходившим в зале оперного театра в Харькове, тогдашней столице УССР.
Обвинение по делу СВУ было предъявлено 45 представителям украинской интеллигенции, в том числе близким друзьям С. А. Ефремова А. В. Никовскому и Л. М. Старицкой-Черняховской. Всего по делу СВУ было репрессировано свыше 5 тысяч человек (в основном научных сотрудников, вузовских преподавателей, школьных учителей, врачей, студентов). «Отделения» этой «организации», кроме Киева и Харькова, были «выявлены» в Одессе, Днепропетровске, Полтаве, Чернигове, Виннице и Николаеве. Процесс «СВУ», проходивший на фоне массовых репрессий украинского крестьянства в ходе коллективизации и раскулачивания, послужил прологом к Большому террору 1930-х годов в Украине. Его целью было уничтожение ядра украинской национальной интеллигенции, сохранявшей оппозиционный по отношению к новой власти дух и возмущавшейся зверскими методами коллективизации и раскулачивания.
С. А. Ефремов, многие его друзья и мало кому известные скромные люди разных профессий из большинства городов Украины, привлеченные по ложным обвинениям, приняли на себя первый массированный удар сталинской репрессивной машины.
Многих обвиняемых и привлеченных по делу в качестве свидетелей удалось принудить к даче ложных показаний, но некоторых, например М. С. Грушевского, сломать не удалось. Мужественно и гордо вел себя на следствии и в зале суда и Сергей Александрович Ефремов. 19 апреля 1930 года он был приговорен к смертной казни, замененной затем 10 годами лагерей. Наказание Ефремов отбывал в Ярославском и Владимирском изоляторах, а через 7 лет был передан в систему ГУЛАГ, в одном из лагерей которой он и погиб 31 марта 1939 года, разделив трагическую участь многих лучших сыновей и дочерей украинского народа.
Значение С. А. Ефремова в культурной и научной жизни Украины первой трети XX века чрезвычайно велико. Он не был на передовых рубежах вооруженной борьбы, не занимал высоких государственных постов. Но своим бескомпромиссным поведением он демонстрировал совесть украинской интеллигенции, не принимавшей насильственных методов любой власти и прежде всего большевистской — наиболее кровавой и лицемерной.
Неоценимой научной заслугой С. А. Ефремова явилось создание им первой фундаментальной истории украинской литературы, исследованию которой ученый посвятил всю свою жизнь. Его жизненный путь во многом символичен и типичен для целого поколения украинских интеллигентов начала XX века.
Владимир Кириллович Винниченко широко известен как выдающийся писатель, создатель новой украинской прозы и яркий политический деятель времен революции и гражданской войны. И если его литературные заслуги бесспорны, то роль, которую он сыграл в политической истории Украины, оценивается по-разному, в зависимости от идейно-политических симпатий пишущих про него авторов. Ясно одно: без его фигуры невозможно представить себе украинскую историю начала XX в.
Родился Владимир Винниченко 12 июля 1880 г. в бедной крестьянской семье бывших крепостных в селе Веселый Кут Елисаветградского уезда Херсонской губернии (ныне Кировоградской области). С десятилетнего возраста он начал учиться в Елисаветградской гимназии. В эти годы материально его поддерживал старший брат, работавший в городской типографии. Нервный и впечатлительный юноша болезненно воспринимал свою нищету, на что накладывалась и языковая отчужденность среди одноклассников. Городские мальчики, в основном дети мелких чиновников, предпринимателей и окрестных помещиков, говорили на официальном, хотя и изобилующем украинизмами русском языке, тогда как Владимир принципиально изъяснялся по-украински.
Ощущение ущербности в иноязычной и чуждой ему в социальном отношении среде с детства формировало его сознательное, подчеркнутое «украинство». В этом отношении он является типичным представителем выходцев из обездоленных социальных групп разорявшегося украинского пореформенного села, которые стремились к знаниям и мечтали о жизненном успехе, но болезненно воспринимали необходимость адаптации к русскоязычной городской среде, не принимая заодно социально-экономический и политический строй царской России. В такой обстановке одни из них открещивались от всего родного, а другие, гордые и духовно свободные, старались сохранить свою самобытность.
Из-за конфликта с руководством гимназии В. Винниченко после седьмого класса оставил это учебное заведение и отправился странствовать по Южной Украине, перебиваясь случайными подработками. «Бродячий» образ жизни расширял кругозор наблюдательного и восприимчивого юноши, при каждой удобной возможности старавшегося пополнять свое образование.
В те годы он прослышал о марксизме, провозглашавшем сплочение рабочих для свержения господства эксплуататоров и построения справедливого общества на основе равенства и братства. Такие взгляды находили отклик в юношеской душе и он, познакомившись с теорией К. Маркса по популярным изложениям в пропагандистских нелегальных изданиях, стал считать себя социал-демократом.
В 1900 г. В. Винниченко экстерном сдал экзамены на аттестат зрелости в Златопольской гимназии, а в 1901-м поступил на юридический факультет Киевского университета (откуда незадолго до этого был исключен Н. Бердяев). Началось углубленное знакомство с социальными учениями прошлого, которые в глазах В. Винниченко и большинства его сверстников, мечтавших о социальной справедливости, меркли в лучах новомодного марксизма. По-прежнему дорогими его сердцу оставались украинский язык и национальная культура.
Марксизм будущий писатель воспринимал в духе австрийской социал-демократии, пытавшейся соединить идеи социально-экономической справедливости с национально-культурными ценностями. В России на подобных позициях стояли еврейские социал-демократы — бундовцы, встречавшиеся и среди марксистов Киева.
Став членом киевского отделения формировавшейся нелегальной Революционной украинской партии (РУП), В. К. Винниченко развернул активную пропагандистскую работу среди малоквалифицированных наемных рабочих городских окраин, вчерашней сельской молодежи, вытесненной из родных мест в городские трущобы голодом и нищетой. За эту деятельность он был арестован и в 1902 г. исключен из университета Святого Владимира, не успев закончить первый курс. Ему было запрещено проживать в Киеве и других университетских городах.
С мечтами о карьере юриста, отстаивающего права и интересы трудящихся, пришлось распрощаться. Летом 1902 г. Владимир Винниченко уехал на Полтавщину. Там он устроился домашним учителем в одном из имений, продолжая заниматься революционной пропагандой среди крестьян. В декабре 1902 г. на I съезде РУП в Киеве он вошел в руководство партии, но уже через несколько дней его забрали в армию. Однако молодому революционеру претила служба ненавистному для него царскому режиму. Не пробыв в казарме и двух месяцев, 1 февраля 1903 г. он самовольно оставил свою воинскую часть и бежал в соседнюю Австро-Венгрию.
Началась новая, «европейская» жизнь. Во Львове Владимир Винниченко близко сошелся с галицийскими национал-демократами и включился в издательскую деятельность. Он обрабатывает популярные произведения западных социал-демократов Ф. Лассаля, К. Каутского, П. Лафарга, делая их доступными для простого народа. Усовершенствовавшись в немецком языке, начинает переводить, участвует в переправке нелегальной украиноязычной литературы через австрийско-российскую границу. Тогда же началась самостоятельная литературная деятельность В. Винниченко. В 1902 г. были опубликованы его первые рассказы, разительно контрастировавшие с бытовавшей в то время в украинской литературе народнической прозой. Молодой писатель не только описывал картины жизни простых людей, он пытался прослеживать мотивы их поведения, переживаний, помыслов и поступков, обнажая их зачастую мелочно-своекорыстную подоплеку, причудливо переплетающуюся с искренними высокими устремлениями.
В формировании новаторской манеры В. Винниченко решающую роль сыграло творчество Ф. М. Достоевского. Теперь с идеализацией народа в украинской прозе было покончено. На смену эпическим фигурам казацкого прошлого, крестьян-бунтарей и обесчещенных, но духовно чистых крестьянок пришел «маленький человек» со всеми его «почесываниями».
В начале 1903 г. В. Винниченко и знакомый ему по Киеву Д. Антонович, сын выдающегося украинского историка В. Б. Антоновича, входят в образовавшийся заграничный комитет РУП. Совместно они редактировали партийный орган РУП газету «Гасло» (Лозунг), которую нелегально переправляли в Россию.
В один из переходов границы в июле 1903 г. В. Винниченко был задержан и предстал перед военно-полевым судом за дезертирство. Перспективы дальнейшей жизни повергали его в такой ужас, что он попытался покончить с собой, но был спасен. В начале 1904 г. его отправили в дисциплинарный батальон, и только счастливая случайность облегчила его участь. По амнистии (по поводу рождения цесаревича Алексея) В. Винниченко через полгода был освобожден из «дисбата», где отбывал наказание.
Опять началась скитальческая жизнь революционера и писателя. Преимущественно он живет за границей (Австро-Венгрия, Германия, Швейцария, Франция), при этом совершенствует знание немецкого и осваивает французский язык. В. Винниченко нелегально приезжает в российские столицы и украинские города, чаще всего в Киев, где издаются многие его произведения. В период, предшествовавший началу Первой мировой войны, он создал свои лучшие художественные произведения, к которым можно отнести сборники рассказов «Красота и сила» (1906), «Маленькие рассказы» (1907), «Третья книга рассказов» (1910) и драмы «Дисгармония» (1906), «Ступени жизни» (1907), «Великий Молох» (1907), «Моменте» (1909), «Чужие люди» (1909), «Базар» (1910) и др. Пьесы В. Винниченко шли на сценах многих украинских и русских театров, пользуясь неизменным успехом у зрителей. Повесть «Честность с собой» Винниченко начал писать на украинском языке, но когда «Літературно-науковий Вістник» отказался ее печатать, ссылаясь на возмущение читателей ее аморальностью, переработал ее и закончил уже на русском языке, опубликовав в журнале «Земля». Последней значительной работой Винниченко предреволюционного периода был роман «Записки Курносого Мефистофеля» (1913).
Активную творческую работу В. К. Винниченко сочетал с кипучей политической деятельностью. В декабре 1905 г. руководящее ядро РУП, куда кроме него входили Д. Антонович, Н. Порш и С. Петлюра, приняло решение о переименовании ее в Украинскую социал-демократическую рабочую партию (УСДРП), одобренное ее II съездом. В. Винниченко был избран председателем партии. Принятая съездом программа, в основу которой были положены принципы Эрфуртской программы немецких социал-демократов, приближалась к позициям российских меньшевиков. Но, в отличие от них, украинские социал-демократы пытались соединить принципы марксизма с вниманием к национально-языковому вопросу, стремясь удерживать шаткое равновесие между социальными и национальными пристрастиями. Для решения этой социально-национальной «квадратуры круга» украинские социал-демократы раздували тезис о «бесклассовости» украинской нации, отрицая принадлежность к ней представителей состоятельных и образованных слоев украинского общества. По их мнению, украинская нация состояла исключительно из украинских крестьян и выходцев из их среды, еще сохранявших украинский язык на уровне бытового общения.
В будущем программа предусматривала предоставление Украине широкой автономии в пределах Российского федеративного государства, с правом избрания собственного представительного органа — сейма, который должен формировать подотчетное ему краевое правительство.
Во время очередного нелегального приезда В. Винниченко в Украину разразилась Первая мировая война. Не имея возможности вернуться на Запад, он вынужден был скрываться в Москве, где местная полиция мало интересовалась украинскими политическими лидерами. В Первопрестольной B. Винниченко под разными псевдонимами регулярно печатал публицистические статьи и заметки в журнале «Украинская жизнь» и других изданиях.
Февральская революция явилась приятной неожиданностью для В. Винниченко. В начале марта 1917 г. он вернулся в Киев и сразу же стал одной из наиболее заметных политических фигур. Организованная им конференция УСДРП подтвердила его лидерство в партии.
В апреле 1917 г. В. Винниченко вошел в состав Центральной Рады, где доминировали представители разных украинских партий социалистической направленности, но в основном социал-демократы и эсеры. Винниченко и C. Ефремов были избраны заместителями председателя Центральной Рады М. С. Грушевского.
Своей инициативностью и революционным энтузиазмом В. Винниченко значительно превосходил большинство представленных в Центральной Раде украинских политических деятелей. Во второй половине мая он возглавил украинскую делегацию, выехавшую в Петроград для ведения переговоров с Временным правительством о предоставлении Украине прав автономии и признании Центральной Рады краевым украинским представительным органом власти.
Эти переговоры не дали особых результатов. Тогда, вопреки отказу Временного правительства пойти навстречу требованиям украинцев, Центральная Рада, опираясь на поддержку делегатов II Всеукраинского войскового съезда, 10 июня 1917 г. своим I Универсалом провозгласила создание Украинской автономии в составе России. Через пять дней был избран Генеральный секретариат Центральной Рады (со статусом краевого правительства), который возглавил В. Винниченко. Временное правительство было вынуждено пойти на уступки и признать власть Центральной Рады над украинскими губерниями. Автономный статус Украины в составе предполагавшейся федеративной и демократической России должно было подтвердить Учредительное собрание.
Как руководитель исполнительного органа Центральной Рады В. К. Винниченко во второй половине 1917 г. допустил множество ошибок и не проявил должных управленческих способностей. Борьба за министерские портфели поглощала драгоценное время, а административная работа не налаживалась. При этом старый бюрократический аппарат, худо-бедно справлявшийся со своими обязанностями, был парализован, а занимавшие ключевые посты чиновники отстранены от должностей и заменены некомпетентными демократами. Начался развал производства, рост цен и всеобщего недовольства.
После корниловского мятежа, в последние августовские дни 1917 г. Временное правительство окончательно утратило контроль над ситуацией в стране. Центральная Рада и возглавляемый В. К. Винниченко Генеральный секретариат фактически не считались с ним, что обусловило похолодание в отношениях между Петроградом и Киевом. Стремление большевиков к власти было очевидным. В преддверии грозящей со стороны большевиков опасности Центральная Рада предлагала А. Керенскому свою помощь, однако эта инициатива осталась без ответа. Вскоре до Киева докатилась весть о падении Временного правительства и приходе к власти в Петрограде большевиков.
Легитимное российское правительство пало, а законность большевистского переворота и власти Совета народных комиссаров, возглавленного В. Лениным, Центральная Рада признавать не собиралась. Обстановка очень быстро накалялась. Только благодаря решительным действиям генерала П. Скоропадского в первые дни ноября удалось предотвратить захват Киева возглавленными большевиками войсками. Центральная Рада провозгласила Украинскую Народную республику (УНР). Генеральный секретариат, возглавляемый В. Винниченко, был преобразован в Совет народных министров УНР. Однако переименование высшего органа украинской исполнительной власти не сделало его работу более продуктивной.
Ставка на «революционную сознательность» демагогически прикрывала неспособность новой власти организовать эффективную систему управления. Непоследовательная социальная политика, обещания скорейшего решения земельного вопроса в пользу беднейших слоев крестьян в сочетании с призывами самовольно не захватывать помещичьи земли деморализовали крестьянство, а дороговизна и усиление анархии отталкивали от Центральной Рады имущие слои населения.
Ничего не было сделано для поддержания боеспособности тех воинских частей, которые заявили о своей верности Украине. В обстановке всеобщей сумятицы и наступления зимних холодов солдаты, а за ними и офицеры расходились по домам.
В. К. Винниченко как председатель Совета министров УНР ответственен за последовавшую трагедию Украины. Имевшихся в республике сил и ресурсов при рациональном их использовании было вполне достаточно для отражения большевистской агрессии в декабре 1917-го года. За исключением Харькова, Екатеринослава и шахтерских районов Донбасса влияние большевиков было незначительным, а настроения в украинских воинских частях никак нельзя было назвать пробольшевистскими.
Выдающийся писатель и энергичный партийный организатор, Винниченко оказался совершенно беспомощным в делах построения государства. Социалистические иллюзии и национальные пристрастия, равно как и имеющийся жизненный опыт не позволили ему и большинству лидеров Центральной Рады во главе с М. Грушевским трезво оценить обстановку в стране и принять конструктивные решения, приведя в итоге к падению УНР под ударами большевиков зимой 1917–1918 гг. К финальному моменту этой трагедии В. Винниченко уже подал в отставку с поста председателя Совета министров, а власть перешла в руки еще менее состоятельных в государственно-административном отношении украинских эсеров.
В середине января, осознавая неизбежность захвата Киева наступавшими с востока большевиками, В. К. Винниченко с женой покинул город. Некоторое время под чужой фамилией он скрывался в Бердянске, пережив там первую большевистскую оккупацию Украины. В апреле 1918 г., когда Украина уже была занята немецкой армией и Центральная Рада во главе с М. С. Грушевским вернулась в столицу, он снова переехал в Киев. Мандат члена Центральной Рады у него сохранился, но он лишь однажды, накануне ее падения, посетил заседание украинского парламента.
К перевороту 29 апреля 1918 г., в результате которого (с одобрения, но без участия немецкой стороны) в Украине было установлено умеренно-авторитарное правление гетмана Павла Скоропадского, Винниченко отнесся крайне враждебно. На какое-то время он покинул город и поселился под Каневом на хуторе Княжья Гора. Гетманат он считал антиукраинской диктатурой российских буржуазно-помещичьих сил, поддержанных оккупантами. Поэтому, отдохнув на лоне природы, Винниченко не только вошел в состав оппозиционного гетману Украинского национально-государственного (с августа просто Национального) союза, но и возглавил его 18 сентября 1918 г., сменив на этом посту более умеренного А. Никовского.
Приход В. К. Винниченко к руководству Национальным союзом способствовал радикализации деятельности этого объединения. В. К. Винниченко пытался склонить немецкое командование потребовать включения в гетманский Совет министров представителей умеренно-левых украинских партий. Вместе с тем, предвидя неизбежный конец немецкого военного присутствия в Украине, он тайно вступил в переговоры с большевистскими представителями в Киеве Х. Раковским и Д. Мануильским о совместных действиях украинских левых сил и Советской России с целью свержения гетманского режима. Тогдашний министр внутренних дел Украины, И. Кистяковский, узнав об этом, распорядился арестовать В. Винниченко, но под давлением немецкого командования гетман вынужден был издать приказ об освобождении его из-под стражи.
Чтобы усыпить бдительность П. П. Скоропадского и его окружения, В. Винниченко от лица возглавляемого им Национального союза вступил с гетманом в переговоры относительно создания коалиционного «правительства народного доверия», к чему стремились влиятельные социалисты-федералисты. Такой кабинет был сформирован 18 октября 1918 г. В то же время В. Винниченко и Н. Шаповал начали готовить антигетманское восстание, заручившись поддержкой радикальной части украинских социал-демократов и социалистов-революционеров. На их сторону перешел сформированный из бывших австро-украинских военнопленных корпус Сечевых Стрелков под командованием полковника Е. Коновальца, расквартированный в Белой Церкви. В курсе событий Винниченко держал и большевистских представителей в Киеве, рассчитывая на их поддержку в борьбе со Скоропадским.
На тайном собрании президиума Национального союза в ночь с 13 на 14 ноября была создана Директория, председателем которой был избран B. Винниченко, а руководителем вооруженных сил — С. Петлюра. На следующий день члены Директории переехали в Белую Церковь к галицийским Сечевым Стрелкам. 15 ноября Директория объявила о начале антигетманского вооруженного восстания.
Ноябрьская революция в Германии и ее капитуляция перед странами Антанты способствовали тому, что С. Петлюре очень быстро удалось раздуть пламя мятежа по всей Центральной Украине. Немецкое командование заявило о невмешательстве во внутренние дела Украины, облегчив успех силам Директории. Однако это движение, с самого начала не имея четкой программы, с каждым днем становилось все более стихийным.
Ситуация обострялась личным антагонизмом между В. Винниченко и C. Петлюрой, стремившегося стать единоличным руководителем украинского национально-радикального движения, отодвигая председателя Директории на второй план. Через месяц после начала восстания отряды УНР, используя нейтралитет немецких частей, вступили в Киев, но за это время силы Красной Армии, перешедшие украинскую границу в день объявления Директорией о начале восстания, уже успели занять всю Восточную Украину и, почти не встречая сопротивления, стремительно продвигались к Киеву.
Политическая и организационно-административная беспомощность Директории окончательно обнажилась во время зимнего 1919 г. наступления большевиков на Киев. В начале февраля, не надеясь удержать столицу, остатки верных Директории частей во главе с рассорившимися В. Винниченко и С. Петлюрой отошли на Подолию. Отступление сопровождалось жуткими еврейскими погромами, пресечь которые ее лидеры не смогли. В таких условиях противостояние В. Винниченко и С. Петлюры достигло апогея. Винниченко, ухватившись за категорическое требование Антанты устранить его с поста председателя Директории «как почти большевика», сложил полномочия и выехал за границу, мотивируя это необходимостью участия в работе конференции Социнтерна в Берне.
В течение 1919 г. политические симпатии В. Винниченко склоняются в сторону национал-коммунизма. При условии признания большевистским правительством независимости Украинской республики он готов был принять вводимую большевиками модель «советской» формы власти.
Некоторое время Владимир Винниченко находился в Венгрии, где произошла революция большевистского типа, общался с ее лидером Белла Куном, обещавшим помочь украинскому деятелю договориться с большевиками относительно создания общего революционного фронта Венгрии, Украины и России против сил Антанты. Но практических последствий эти переговоры не имели.
Испытав очередные разочарования, В. Виннниченко во второй половине 1919 г. переехал в Вену и буквально сразу же приступил к написанию мемуарно-публицистической трехтомной работы «Возрождение нации». В это время (очевидно, еще надеясь на взаимопонимание с большевиками) он демонстративно перешел на прокоммунистические (с национально-украинским пафосом) позиции.
Летом 1920 г. В. К. Винниченко, начав готовить почву для возможного возвращения на родину, посетил Харьков (первую столицу УССР) и Москву, где провел переговоры с высшим большевистским руководством. Но убедившись в том, что советская власть является не более чем идеологическим прикрытием диктатуры «партии нового типа» и господства комиссаров и красной бюрократии, он в мрачном состоянии духа вернулся в Австрию. Вскоре в прессе появляются его критические антибольшевистские статьи, в ответ на которые большевики объявляют его «врагом народа».
В эмиграции В. Винниченко оказывается почти в полной изоляции. Большинство украинских радикалов во главе с С. Петлюрой все решительнее склонялось в сторону национализма, и с ними писатель отношений не поддерживал. Тем более не могло быть взаимопонимания с группой правых украинских эмигрантов, сплотившихся вокруг П. П. Скоропадского.
В 1925 г. Владимир Винниченко переехал во Францию и обосновался в Париже, а в 1933-м переехал на юг страны, в небольшой городок Мужен. Пытаясь вернуться к интенсивному литературному творчеству, он пишет новые произведения, в частности фантастическо-утопический роман «Солнечная машина» (1929). В годы нэпа его книги печатались в советской Украине и пользовались заслуженным признанием. Однако открытый протест Винниченко против голодомора 1932–1933 гг. в Украине, в организации которого писатель совершенно справедливо обвинил И. Сталина, положили конец публикациям его произведений на родине. Под впечатлением происходивших в СССР в 30-е годы событий Винниченко отошел от национал-коммунизма, но публично это не декларировал.
В последний период своей жизни писатель почти не покидал скромной усадьбы близ Мужена, много писал и рисовал. Переводы его произведений на европейские языки и их театральные постановки давали средства для существования его семье. Все это время Винниченко разрабатывал утопические проекты общественных преобразований, определяя выдуманный гармонический и справедливый социальный строй понятием «солнцеизм».
Во время Второй мировой войны здоровье В. Винниченко резко ухудшилось, но несмотря на тяжелую болезнь, он продолжал работать. Последними его значительными произведениями стали роман «Новая заповедь» (1949) и «Завещание борцам за свободу». Умер В. К. Винниченко в ставшем ему почти родным французском городке Мужен 6 марта 1951 г.
Жизненный путь В. К. Винниченко отмечен разительным противоречием между неординарным творческим талантом и энергичной, но неудачной политической карьерой. Всякий раз после блестящего, но кратковременного взлета наступала полоса неудач, причина которых кроется не только в неблагоприятных внешних обстоятельствах, но-и в личных качествах Винниченко как одного из вождей украинской революции.
История не снимает с него ответственности за многочисленные провалы украинской демократии в 1917–1919 гг., и прежде всего за ту роковую роль, которую он сыграл в уничтожении дееспособного Украинского государства гетмана П. П. Скоропадского. Вместе с тем не следует преуменьшать вклад В. К. Винниченко в развитие украинской литературы XX в. и утверждение в сознании нашего народа идеи украинской государственности.
Семен Васильевич Петлюра, более известный как Симон Петлюра, является одной из самых противоречивых фигур украинской истории. Его сторонники оставили восторженные воспоминания о действиях Петлюры в сложнейшей обстановке времен революции и гражданской войны в Украине, хотя и в негативных оценках его деятельности недостатка нет, причем исходят они не только от большевиков, но и от соратников-оппонентов по национально-демократическому лагерю, прежде всего Владимира Винниченко. Поэтому, стремясь к объективному освещению личности Симона Петлюры, следует воздерживаться от односторонних, обусловленных политическими пристрастиями, подходов и руководствоваться исключительно фактами.
Симон Петлюра родился 10 мая 1879 года в семье извозчика, в предместье Полтавы. Получив начальное образование, в 1895 году он поступил в Полтавскую духовную семинарию, но в 1901 году был исключен оттуда с последнего курса за демонстрацию украинских патриотических чувств. Поводом послужило намерение юноши исполнить запрещенную кантату Николая Лысенко «Бьют пороги» в присутствии самого композитора на посвященном ему вечере в Полтаве. Подобными действиями царская администрация настраивала против себя молодых украинских патриотов, толкая их на путь борьбы против существующего режима.
К моменту исключения из семинарии национально-демократические убеждения Симона Петлюры, как и симпатии к весьма аморфно представляемому им социализму, в общих чертах уже оформились. Поэтому естественным было его вступление в полтавскую организацию Революционной украинской партии (РУП), организованной Д. Антоновичем, В. Винниченко и Н. Поршем.
Со всем пылом молодости Петлюра окунулся в агитационную работу, что уже в 1902 году поставило его на грань ареста. Узнав об имеющихся против него в полиции материалах, Симон переехал в Екатеринодар, и первое время жил там за счет частных уроков. Вскоре он устроился в экспедицию Ф. Щербины, занимавшуюся разбором и систематизацией архивов Кубанского казаческого войска, в большинстве своем состоявшего из потомков переселенных на Северный Кавказ запорожских казаков.
Работа с архивными материалами способствовала углублению знаний бывшего семинариста в области украинской истории, представшей ему в романтическом свете. Симон все более утверждался в мысли о том, что присоединение к России принесло украинскому народу неисчислимые беды (ликвидация казачества, распространение на Левобережную Украину крепостного права, русификация и т. д.).
Растущая убежденность в правоте национально-освободительного движения способствовала включению Петлюры в политическую агитацию среди кубанцев. Ему удалось создать местную организацию РУП: Черноморскую свободную громаду, за что в декабре 1903-го он был арестован. Выйдя из тюрьмы в марте 1904 года, Петлюра приехал в Киев, чтобы продолжить борьбу. Здесь он сближается с наиболее авторитетным в то время среди украинских революционеров социалистической ориентации Н. В. Поршем. В споре, разгоревшемся между Поршем и видным украинским культурным и политическим деятелем Дмитрием Антоновичем, считавшим национальный момент делом второстепенным в революционном движении, Симон Петлюра поддержал Порша. Вместе с Владимиром Винниченко он становится инициатором создания украинского социал-демократического движения, в идейном плане ориентированного на австрийскую социал-демократию, программа которой предполагала учет не только социально-экономических, но и культурно-языковых, национальных моментов.
В 1905 году, в период активизации революционных выступлений, для расширения печатной деятельности и нелегальной доставки украинской пропагандистской литературы С. Петлюра на некоторое время переехал во Львов, где познакомился с лидерами украинского национально-культурного движения М. Грушевским и И. Франко.
Одновременно Петлюра редактирует журнал «Крестьянин», печатается в «Литературно-научном вестнике», «Записках НТШ» и других изданиях национально-демократической направленности, поэтому определять взгляды Симона Петлюры тех лет как националистические нет никаких оснований. Он ориентировался на демократические идеалы, с обязательным учетом прав украинского народа на развитие национальной культуры и языка, а также на собственные автономные структуры общественно-политической самоорганизации.
После выхода в октябре 1905 года царского манифеста, обещавшего введение конституционного правления и объявившего политическую амнистию, Петлюра возвращается в Киев и спустя два месяца принимает участие во II съезде РУП, на котором эта партия (точнее, ее ядро, оставшееся после расколов) была переименована в Украинскую социал-демократическую рабочую партию (УСДРП). Тогда же была принята программа партии, в основу которой была положена Эрфуртская программа немецких социал-демократов, подправленная с учетом программных документов социал-демократических организаций Австро-Венгрии. На этом съезде Симона Петлюру избрали в состав ЦК УСДРП.
В 1906 году Петлюра, всегда отличавшийся чрезвычайно деятельным характером и уже получивший известность в политических кругах украинских демократов, на некоторое время переезжает в Петербург, где участвует в выпуске украинских изданий. Но поскольку в ходе революции 1905–1907 годов более широкие возможности для распространения национальной прессы открывались в Украине, Петлюра в скором времени возвратился в Киев. Тут он стал секретарем редакции газеты «Рада», ведущую роль в которой играл видный литературовед и историк украинской литературы С. Ефремов.
В эти годы С. Петлюра обращается к марксизму. С С. Ефремовым, которому всегда претил марксистский дух, Симон не сработался и, уйдя из редакции «Рады», начал редактировать газету «Слово», основанную украинскими социал-демократами весной 1907 года, после III съезда УСДРП. На ее страницах из номера в номер помещались многочисленные статьи, проникнутые идеями классовой борьбы и социально-экономической обусловленности явлений культуры. Но этот задор несколько поутих после поражения первой русской революции.
Не чувствуя себя в безопасности, стесненный в издательских делах, Симон переехал сначала в Петербург, где с осени 1908 года работал бухгалтером в транспортном обществе, а потом в Москву, сотрудничая в журнале «Украинская жизнь», который выходил с 1912 по 1917 год. Вскоре Петлюра возглавил его редакцию. В этот период Симон Петлюра отходит от марксизма, все более склоняясь к национальной идее, не отрекаясь при этом от социал-демократических убеждений. Глубокого понимания марксизма у Петлюры никогда не было. Поэтому в своем дальнейшем идейном развитии он не преодолел его, как мыслители масштаба С. Булгакова и Н. Бердяева, но и не остался на марксистских позициях, подобно В. Ленину или А. Луначарскому. Он просто отошел от него в соответствии с изменившимся настроением большинства участников революционных событий тех лет в Украине.
В начале Первой мировой войны в «Украинской жизни» за подписью ее редактора С. Петлюры была помещена декларация, в которой высказывалась полная поддержка российскому правительству и содержалось заверение, что украинцы честно исполнят свой долг перед государством. Это заявление осудило большинство членов киевского Общества украинских прогрессистов, объединившее основную часть украинской национально-либеральной интеллигенции. Члены этого Общества считали, что в начавшейся войне украинцы должны занимать нейтральную позицию, поскольку ни один из вступивших в схватку блоков не борется за их национальные интересы, а сама нация разделена между воюющими друг с другом Российской и Австро-Венгерской империями.
В результате поражений российской армии в мае — июле 1915 года на восток, спасаясь от наступавших немецко-австрийских войск, потянулись десятки тысяч беженцев из западных губерний. В эти дни Петлюра проявил себя как деятельный и талантливый организатор, помогая пострадавшим по линии земского движения. В 1916 году он находился на Западном фронте в качестве заместителя уполномоченного общероссийского Союза земств.
Февральская революция 1917 года застала Петлюру в Минске. В обстановке всеобщей неразберихи и сумятицы, растерянности командования и начинавшегося своеволия низших чинов Петлюра быстро понял важность привлечения армии на сторону украинского национально-политического движения. Он немедленно организовал проведение войскового украинского съезда Западного фронта, став председателем избранного на нем фронтового совета. Петлюра принимает деятельное участие в проведении 1 Всеукраинского войскового съезда в Киеве в мае 1917 года и избирается председателем Украинского генерального военного комитета, попав таким образом в состав Центральной Рады, созданной в Киеве сразу после победы Февральской революции.
В майские дни 1917-го начинается стремительная карьера Симона Петлюры. В считанные недели он становится одним из лидеров украинского национально-революционного движения. Его позиции укрепляются на организованном и проведенном под его же руководством в июне 1917 года II Всеукраинском войсковом съезде, делегаты которого решительно высказались за предоставление Украине статуса автономии (против чего возражало Временное правительство). Такое единодушное решение военнослужащих украинского происхождения укрепило позиции Центральной Рады на переговорах с прибывшей в Киев делегацией Временного правительства во главе с А. Керенским. Делегация была вынуждена признать автономию Украины и власть над украинскими губерниями исполнительных органов Центральной Рады. Это решение было закреплено II Универсалом.
На волне национально-революционной эйфории в июле 1917 года Симона Петлюру, пользовавшегося огромным влиянием в солдатских массах и среди земских деятелей среднего и низового уровней, избрали в состав Генерального Секретариата, своеобразного правительства Украинской Центральной Рады.
Находясь на столь ответственном посту, в условиях, когда российская армия стремительно распадалась и разлагалась, а немецко-австрийские дивизии в любой момент готовы были начать наступление на Киев, главные усилия он направил на украинизацию воинских частей. Чтобы остановить катастрофическое падение дисциплины, С. Петлюра настаивал на отстранении от командования тех генералов и офицеров, которым он (как, впрочем, и большинство руководителей Центральной Рады) не доверял. Подобные действия только усугубляли митинговую анархию в армии, особенно усилившуюся в сентября 1917 года, после провала корниловского мятежа.
Полный развал воинских частей (в том числе и многих украинизированных) произошел после падения Временного правительства и захвата власти большевиками в Петрограде и Москве. После провозглашения Центральной Радой в ноябре 1917 года Украинской народной республики (УНР) Петлюра предпринимает отчаянные, но запоздалые попытки сдержать этот процесс. В то же время он делает все возможное для устранения конкуренции со стороны авторитетных кадровых военачальников, и прежде всего генерал-лейтенанта Павла Скоропадского.
Распуская слухи о бонапартистских намерениях популярного среди солдат генерала и не выделяя необходимого снабжения находившемуся под его командованием образцовому дисциплинированному 60-тысячному I Украинскому корпусу, Петлюра объективно способствовал деморализации и распаду костяка украинской национальной армии в декабре 1917 года, когда большевики с востока уже продвигались к Днепру. Усилиями Петлюры с руководящих постов был смещен назначенный после провозглашения УНР начальником Киевского военного округа полковник В. Павленко, обеспечивший почти бескровную победу сил Центральной Рады в борьбе за Киев после прихода к власти большевиков в Петрограде.
В январе 1918 г. Симон Петлюра ушел в отставку с поста Генерального Секретаря военных дел и возглавил созданный им Гайдамацкий Кош Слободской Украины (он состоял из двух полков — офицерского и юнкерского). Популярность Петлюры среди бойцов росла день ото дня. В январе 1918 г. руководимые им войска пытались остановить продвижение большевиков на Киев со стороны Полтавы, однако основной удар красные нанесли на Бахмачском направлении. Получив известие о поднятом большевиками против Центральной Рады восстании на заводе «Арсенал», Петлюра спешно вернулся в Киев и энергичными действиями сумел подавить выступление. Однако сосредоточив все силы против арсенальцев, Петлюра не позаботился об охране мостов через Днепр. Едва в городе стихли бои, как силы красных под командованием Муравьева подошли к киевским мостам и не встретив серьезного сопротивления, 4 января заняли Печерск и освободили арестованных арсенальцев, которые, получив оружие, пополнили ряды красноармейцев. Начался новый период борьбы за Киев, уже в стенах города. Штаб Гайдамацкого Коша превратился в оперативный центр, приказы которого выполнялись всеми воинскими частями украинского войска.
Ближе к вечеру артиллерия муравьевцев начала обстреливать Киев из тяжелых орудий. И если украинским частям эта бомбардировка не нанесла серьезного ущерба, то гражданское население сильно пострадало. Бомбардировка Киева возобновилась на следующий день и достигла своего апогея 6 января. Над Киевом стояло огненное зарево, от многих домов остались одни руины. Чтобы не допустить дальнейшего разрушения Киева и жертв гражданского населения, штаб Гайдамацкого Коша принял решение оставить город. Вместе с некоторыми членами Центральной Рады Петлюра отступил на запад — навстречу наступавшим, в соответствии с подписанным с украинской стороной Брестским договором, немецко-австрийским дивизиям.
Лидеры Директории С. Петлюра и В. Винниченко во время парада на Софийской площади. Декабрь 1918 г.
1 марта 1918 года с немецкими войсками и украинскими частями Симон Петлюра вошел в Киев, но в течение двух последующих месяцев активного участия в деятельности Центральной Рады (где лидировали украинские эсеры во главе с Михаилом Грушевским, с которым у него сложились далеко не самые теплые отношения) не принимал. Он сосредоточился на знакомой ему по предреволюционным годам земской деятельности и в апреле был избран председателем Киевского губернского земства и Всеукраинского союза земств, что обеспечило ему значительное влияние в губернских и уездных земских структурах по всей Украине.
С приходом 29 апреля 1918 года к власти гетмана Павла Скоропадского С. Петлюра перешел в принципиальную оппозицию к новой власти, войдя в руководство объединявшего основные социалистические партии Украинского национально-государственного (а позже — просто Национального) союза, возглавляемого лидером украинских социал-демократов Владимиром Винниченко, и укрепляя отношения с созданным из австро-украинских военнопленных полком Сечевых стрелков и их командиром полковником Евгением Коновальцем.
Зная об антигетманских акциях В. Винниченко и поддерживавшей его радикальной части руководства Национального союза, Петлюра стремился привлечь командование Сечевых стрелков к участию в предполагавшемся восстании. Эта сторона его деятельности не ускользнула от внимания гетманского министра внутренних дел И. Кистяковского, по приказу которого глава украинского земского движения 27 июля 1918 года был арестован.
Но к тому времени Симон Петлюра был уже слишком заметной политической фигурой. Деятели Национального союза обратились к немецкому командованию, которое, в целом поддерживая П. Скоропадского, считало необходимым сохранять в стране противовес ему в лице национально настроенной левой оппозиции. Под давлением немцев гетман 13 ноября был вынужден освободить из тюрьмы Петлюру, давшему слово не принимать участия в вооруженной антиправительственной борьбе.
Оказавшись на свободе, не слишком обремененный дворянскими представлениями о «слове чести», Петлюра сразу же вошел в состав Директории, готовившей, под руководством В. Винниченко, антигетманское выступление. Не теряя времени на обсуждение программных документов, Петлюра выехал в Белую Церковь, где сосредоточились галицкие Сечевые стрелки, и еще до прибытия туда Винниченко поднял антигетманское восстание. В. Винниченко сразу же был оттеснен на второй план, что резко обострило личные отношения между наиболее влиятельными в те дни лидерами украинской социал-демократии.
Начавшееся 15 ноября 1918 года антигетманское восстание стремительно ширилось по всей Украине. Этому способствовала революция в Германии, начавшаяся за несколько дней до выступления Директории. Германия подписала акт капитуляции с Антантой.
Немецкая армия стремительно разлагалась. Солдаты и офицеры мечтали поскорее убраться восвояси, не желая вмешиваться в разгоревшуюся в Украине гражданскую войну. Вместе с тем в предшествующие месяцы немецкое командование всячески препятствовало гетману в создании собственных воинских формирований для поддержания порядка в стране. Поэтому в условиях восстания Директории и разворачивавшегося большевистского наступления с востока П. Скоропадский мог опереться лишь на сердюцкую дивизию и немногочисленные дружины добровольцев, наспех сформированные из проживавших в Киеве офицеров и студенческой молодежи. Гетман и его окружение не сразу оценили масштабы нависшей над ними угрозы. Когда гетманские отряды были разбиты под Мотовиловкой наступавшими Сечевыми стрелками, знамя восстания подхватили крестьяне Киевщины и других губерний (недавние солдаты первой мировой войны, имевшие и оружие, и боевые навыки). Они требовали передела земли и с легкостью поддержали популистские лозунги леворадикальных лидеров Директории.
После месячной осады Киева повстанческими силами С. Петлюры и Е. Коновальца 14 декабря 1918 года гетман, осознав безнадежность ситуации, отрекся от власти. Армия восстановленной Украинской Народной республики под командованием Симона Петлюры (принявшего звание «Главного атамана войск и флота») вошла в город. Однако радость победы омрачалась усилением антагонизма между председателем Директории В. Винниченко и фактическим руководителем движения С. Петлюрой. К тому же ни Директория, ни главный атаман не имели определенной политической программы, широко используя популистские лозунги в дни осады Киева. Дисциплина в войсках была на низком уровне, а разграбление государственного и помещичьего имущества, как и многочисленные еврейские погромы, стали обычным явлением. Заметим, однако, что вопреки расхожему мнению сам Петлюра, как и остальные украинские социалисты, никогда не был антисемитом. Он поддерживал приятельские отношения со многими деятелями еврейского движения, симпатизируя их борьбе. Евреи входили в состав Центральной Рады, были членами правительства Директории (например, А. Марголин, в апреле 1918 года утвержденный генеральным судьей УНР, а при Директории — заместителем министра иностранных дел).
Петлюра пытался бороться с погромами, но без надлежащего порядка в возглавляемой им армии справиться с преступной стихией не сумел, что, разумеется, не снимает с него ответственности за содеянное его подчиненными.
Заняв Киев, С. Петлюра и его окружение перед лицом второго наступления на Украину большевистских войск не сделал, по сути, ничего конструктивного для его предотвращения. В Украине сложился самовластный режим атаманщины, когда местные авторитетные военачальники (или, как теперь принято говорить, полевые командиры), например, П. Болбочан на Харьковщине и М. Григорьев на Херсонщине, формально признавая Петлюру главным атаманом, действовали по собственному усмотрению, нередко как самодуры и деспоты.
Сопровождавшийся массовыми погромами, убийствами и грабежами разгул атаманщины, самоуправство «батек» типа Ангела или Зеленого отталкивал от Директории и от самого Симона Петлюры основные социальные слои украинского общества. Это же создавало ему крайне негативный имидж в глазах представителей стран Антанты, силы которой к началу 1919 года оккупировали Одессу и другие портовые города на юге Украины.
Январское наступление 1919 г. Красной армии на Киев лидеры УНР остановить не смогли. Но если в 1918-м можно было попросить помощи у немцев, то теперь переговоры с представителями Антанты о действенной поддержке против большевиков оказались безрезультатными. Главный атаман более всего надеялся на помощь Антанты и был готов выполнить любые ее требования. Но французские представители не видели особой разницы между большевиками и украинскими социалистами, тем более что против сотрудничества с ними французов и англичан активно выступали представители российского белого движения.
28 января 1919 года силы Директории без сопротивления оставили Киев, отступив на Подолию, в городках которой в феврале-марте начались массовые кровавые еврейские погромы, И хотя С. Петлюра старался предотвратить эти преступления, однако дисциплина в его деморализованных, оставленных без минимального снабжения войсках упала окончательно, и действенно влиять на ход событий он уже не мог.
Все еще надеясь на помощь Антанты, главный атаман войск УНР вышел из состава УСДРП (одним из создателей которой некогда был он сам) и полностью переориентировался на украинскую национальную доктрину, еще весьма аморфную и неопределенную, но уже однозначно связанную с идеей полной государственной независимости УНР.
Антибольшевистские действия атамана Григорьева и «батьки» Махно, некоторое время поддерживавших красных и мощное наступление добровольческой армии Деникина в мае — июне 1919 года спасли войска Петлюры от окончательного разгрома, дав небольшую передышку для реорганизации и продолжения борьбы. 9 мая уже беспартийный главный атаман был избран председателем Директории вместо еще в феврале 1919 года покинувшего страну В. Винниченко. Лето было посвящено восстановлению сил, тогда же действующая армия УНР объединилась с разгромленной поляками армией Западно-Украинской народной республики.
Во второй половине августа 1919 года войска Петлюры предприняли одновременное наступление на Одессу и Киев. Однако избранная им вопреки мнению военных специалистов стратегия оказалась в корне ошибочной. Распылив и без того незначительные силы, Петлюра не смог закрепиться ни в одном из этих городов. Ошибкой явилось и то, что на Киев были направлены преимущественно галицкие части, все еще воспринимавшиеся тут как «австрийцы», тогда как в заведомо космополитичной Одессе они не вызвали бы такой сильной негативной реакции.
30 августа 1919 года западно-украинские части вошли в Киев, где столкнулись с вошедшими в город в тот же день деникинскими войсками. После непродолжительных переговоров город был оставлен белым. Узнав об этом, Симон Петлюра был крайне раздосадован, но разворачивать боевые действия против деникинцев не решился.
Представители Антанты подталкивали Петлюру и Деникина к созданию широкой антибольшевистской коалиции. И Петлюра готов был пойти на это, понимая, что своими силами ему от большевиков не отбиться. Но русский генерал, вопреки настояниям У. Черчилля (тогдашнего военного министра Великобритании), категорически отказывался признавать самостоятельность Украины, не соглашаясь на альянс с ее лидером. Более того, в течение сентября — октября петлюровские и деникинские части изматывали силы друг друга в боях под Жмеринкой, в то время как большевики перешли в решительное наступление по всему фронту от Волги до Днепра.
Крушение деникинского фронта поставило С. Петлюру лицом к лицу с силами Красной армии. Положение осложнялось и тем, что командовавший галицкими частями генерал Тарнавский 12 ноября 1919 года перешел на сторону Добровольческой армии, надеясь в будущем опереться на нее в борьбе с наседавшими с запада поляками.
В сложившихся условиях Симон Петлюра, осознавая невозможность противостоять и большевикам, и деникинцам, и полякам, 2 декабря подписал союзническое соглашение с Польшей. По этой договоренности он признавал право польской стороны на ранее оккупированные польскими войсками западно-украинские земли в обмен на военную помощь против Красной армии. Окончательно все пункты этого соглашения были уточнены в марте 1920 года при личной встрече С. Петлюры с польским лидером Ю. Пилсудским. 18 апреля этот договор был утвержден Украинской национальной радой в Каменец-Подольске, временной столице УНР.
Весной 1920 года, фактически в роли младшего партнера восстановленной после окончания Первой мировой войны Польши, Петлюра развернул свою последнюю крупную военную кампанию. Находившаяся к тому времени под его командованием 15-тысячная армия и 60-тысячное польское войско двинулись на занятый большевиками в конце 1920 года Киев, и 8 мая, почти не встречая сопротивления, вошли в город.
Однако убедить население страны, и особенно издавна настроенное против польской шляхты крестьянство в том, что теперь польские войска являются союзниками Украины, было невозможно. Отношение к полякам день ото дня становилось все более враждебным. Не обходилось и без кровавых эксцессов с обеих сторон.
Предполагавшийся в случае победы объединенных сил Ю. Пилсудского и С. Петлюры статус Украины как формально независимого от Польши государства в границах Среднего Поднепровья, своеобразного буферного образования между Польшей и Советской Россией, мало кого привлекал. Главный атаман УНР окончательно утратил былую популярность у простого народа, а большинство городских жителей, в том числе и киевлян, никогда не испытывало к нему особых симпатий.
8 июня 1920 года конница Буденного прорвала польский фронт под Уманью, а 11 июня красные войска взяли Киев. Дальнейшая борьба против большевиков украинских национальных сил во главе с С. Петлюрой, несмотря на некоторые кратковременные успехи и контрнаступательные действия летом — осенью 1920 года, становилась все более бесперспективной. 12 октября 1920 года в Риге между Польшей и Советской Россией был подписан мирный договор, по которому они договаривались о границе по реке Збруч, так что принадлежавшая ранее Российской империи Западная Волынь, не говоря уже о входившей прежде в состав Австро-Венгрии Галиции, закреплялась за польской стороной, не собиравшейся отстаивать интересы УНР.
Преданный поляками Симон Петлюра не признал рижских соглашений, и 20 октября, своими силами перейдя в наступление, овладел Винницей. Но этот временный успех не мог переломить ход событий и в течение ноября 1920 года Красная армия заняла Подолию и вошла в Каменец-Подольск. Потерпев теперь уже окончательное поражение, украинские части и сам Петлюра вынуждены были перейти на контролировавшуюся Польшей территорию и разоружиться.
В ответ на поражение возглавляемых Петлюрой украинских национальных сил 17 декабря 1920 года Лига наций отказалась принять Украину в число своих членов. Советское правительство в переговорах С поляками требовало выдачи Петлюры, поэтому он, утратив надежду на лучшее будущее, в конце 1923 года переехал в Венгрию, откуда вскоре перебрался в Австрию, а в конце 1924 года обосновался во французской столице. В Париже он, оставаясь лидером самой многочисленной части украинской политической эмиграции, продолжил политическую деятельность, и с начала 1925 года издавал газету «Тризуб».
26 мая 1926 года в Париже, на ул. Росин, возле книжного магазина «Жильбер» Самуил Шварцбарт пятью револьверными выстрелами оборвал жизнь Симона Петлюры. На суде Шварцбарт мотивировал свой поступок желанием отомстить за жертвы еврейских погромов. Вполне правдоподобной представляется распространенная в украинской историографии версия о том, что Шварцбарт либо сознательно выполнял указания большевистских агентов, либо оказался слепым орудием в их руках. Но документальных подтверждений этому нет.
Роль Симона Петлюры в истории Украины достаточно сложна и противоречива. Не вызывают сомнений его искренний патриотизм и стремление отдать все силы ради обретения независимости своего народа. Очевидны и его незаурядные организаторские способности, умение вдохновить и повести за собой людей в тяжелых, а порой просто безвыходных ситуациях.
Вместе с тем налицо неумение Петлюры критически оценить свои способности и возможности. Он брался за дела, в которых не был компетентен (что, впрочем, характерно для большинства революционных лидеров тех лет). Более всего это проявилось в его военной деятельности. Ведь он решился встать во главе вооруженных сил УНР, хотя не имел ни военного образования, ни элементарного опыта службы в армии. Отрицательной была и роль, которую он сыграл в отстранении П. Скоропадского от командования I-м Украинским корпусом в декабре 1917 года, а также в организации и проведении антигетманского восстания в ноябре — декабре 1918 года. Тем не менее, Симон Петлюра остается одной из ведущих фигур украинской истории XX века, внесших ощутимый вклад в становление украинской государственности.
Нестор Иванович Махно стал легендарной личностью еще при жизни. Необычные явления сопровождали его с момента появления на свет. На крестившем его священнике во время обряда загорелось облачение, что было истолковано односельчанами как знак того, что в жизнь вступает великий разбойник.
Сам Н. И. Махно, уважительно прозванный своими сподвижниками «батькой» когда ему едва исполнилось 30 лет, до самой смерти даже не знал, когда он родился. Официально в документах значилось 28 октября 1889 года. Но недавно по книге регистрации актов гражданского состояния Крестовоздвиженской церкви его родного села, а теперь районного центра Запорожской области Гуляй-Поля (само название которого напоминает о старинной казачьей вольнице) было установлено, что родился Нестор Махно 26 октября 1888 года. Очевидно, его мать, чтобы отсрочить призыв в армию, на год «омолодила» невысокого, щуплого мальчика, чем, как мы узнаем далее, невольно спасла ему жизнь.
Нестор был четвертым сыном в многодетной семье. Его отец, в молодости крепостной, почти всю жизнь прослужил у своего бывшего помещика конюхом. После его смерти семья оказалась в крайней нищете, однако Нестору удалось закончить начальную школу. С детских лет наш герой отличался нравом вспыльчивым, дерзким и строптивым. С 12 лет он пошел в «люди», но неуживчивый характер не давал ему долго задерживаться на одном рабочем месте. Дольше всего он проработал в маленькой типографии, где обучался ремеслу наборщика. В дальнейшем, уже во Франции, эти навыки ему неожиданно пригодились…
Революция 1905 года перевернула жизнь семнадцатилетнего юноши, воспринявшего лозунги социальной борьбы как свое личное призвание. Он примкнул к едва появившейся в Гуляй-Поле небольшой группе анархо-коммунистов с громким названием «Союз бедных хлеборобов», которую возглавляли братья Семенюки и Вольдемар Антони. Идеи анархизма, проповедь безвластия, равенства и свободы для всех пришлись Нестору по душе. Анархо-коммунисты не особо интересовались теоретической стороной своего учения, но рвались в бой, считая террористические акции против представителей власти и состоятельных лиц естественной формой борьбы за народную свободу. Точно так же принимали они и идею «экспроприации экспроприаторов» в виде ограблений государственных учреждений, помещиков и предпринимателей. В сущности, они практиковали самую заурядную уголовщину, однако в большинстве своем искренне полагали, что это и есть борьба против класса эксплуататоров и ненавистного государства. Удачные акции приносили немалые средства и весело «обмывались», что способствовало усилению у нервного юноши тяги к спиртному.
Нестор с юных лет отличался удалью и бесшабашной смелостью, чем быстро завоевал немалый авторитет у товарищей-анархистов. Но группе эксцентричных террористов успех не мог сопутствовать долго. В 1907 году после одной из ночных перестрелок наш герой был схвачен полицией. Благодаря огромным усилиям матери, в июле 1908 года ему удалось выйти из тюрьмы Екатеринослава (современного Днепропетровска) под денежный залог и немедленно скрыться. Через несколько дней власти спохватились и вновь принялись разыскивать террориста.
Вторично его попытались схватить 28 июля того же года на конспиративной квартире в Гуляй-Поле. При задержании разгорелся настоящий бой. Убитые и раненые были с обеих сторон. Но Нестору с группой соратников удалось вырваться из окруженного дома и скрыться. Тогда полиция заманила его в ловушку подложной телеграммой. 26 августа 1908 года он был арестован на станции Гуляй-Поле при выходе из поезда.
На этот раз у полиции было предостаточно улик. Но Махно не впадал в отчаяние и готовил побег, намеченный на новогоднюю ночь с 31 декабря 1908 на 1 января 1909 года. Однако план был выдан ближайшими же друзьями-сокамерниками. Военно-полевой суд 22 марта 1910 года приговорил Н. И. Махно к смертной казни через повешение.
Но в соответствии с метрикой, некогда исправленной матерью, до совершеннолетия — 21 года — не хватало шести месяцев. Поэтому высшая мера наказания, с личной санкции премьер-министра П. А. Столыпина, была заменена пожизненной каторгой в Бутырской тюрьме Москвы, где ему пришлось провести семь с половиной лет.
Это заключение сыграло большую роль в идейном становлении Н. И. Махно. При всей строгости режима политзаключенные, среди которых было достаточно революционеров, интенсивно общались, обсуждая злободневные проблемы и вопросы о будущем «справедливом» мироустройстве. К тому же можно было получать книги из тюремной библиотеки, что способствовало самообразованию Нестора Ивановича.
Практически все свои теоретические знания Махно почерпнул в Бутырской тюрьме, где судьба свела его с видным анархистом П. А. Аршиновым. Благодаря ему Н. И. Махно пересмотрел свои прежние примитивные представления о терроре как панацее от всех социальных бед и вполне проникся идеями анархизма в том виде, в каком они были сформулированы ведущими русскими теоретиками — М. И. Бакуниным и П. А. Кропоткиным.
Февральская революция распахнула перед политическими (к которым тогда относили и террористов из революционных партий) ворота тюрем. В первых числах марта 1917 года Н. И. Махно оказался на шумных, запруженных возбужденными толпами, улицах Москвы. Не задерживаясь, он сразу же отправился в родное Гуляй-Поле. В стихийно сформировавшемся местном совете он вскоре занял ведущую роль и, будучи достаточно подкованным в теории анархизма, превратил ее в общепонятную для односельчан доктрину, выражавшую их естественное стремление к мирной, вольной, зажиточной жизни на основах непосредственного самоуправления в духе традиций казацкой вольницы.
В первые месяцы после возвращения из тюрьмы Махно полностью отдается страстному роману с Настей Васецкой, с которой он переписывался, находясь в заключении. В мае они поженились, и на непродолжительное время предавшийся личному счастью Махно почти отошел от борьбы. Но его сподвижники шантажом и угрозами расправы принудили Настю втайне от мужа покинуть Гуляй-Поле. Не зная истинных причин бегства жены, Н. И. Махно тяжело пережил этот удар судьбы.
Во второй половине 1917 года Махно, несмотря на еще относительно молодой возраст, становится непререкаемым авторитетом — «батькой» — в Гуляй-Поле и окрестных селах. Позиции его еще больше укрепились благодаря союзу с лихой атаманшей, как и он относившей себя к анархистам, Марусей Никифоровой, которая наводила своими наездами и самоуправством ужас на мирных обитателей Мелитополя и Бердянска. Соединив свои силы, они в конце 1917 — начале 1918 годов разоружали и грабили поезда, шедшие с фронта, отпуская на все четыре стороны солдат, но расстреливая офицеров.
В то время Н. И. Махно считал большевиков своими естественными союзниками по классовой борьбе, однако, будучи избран народом, их власть над собой не признавал. Встав во главе Гуляйпольской мини-республики, «батька» без санкции какой-либо власти приступил к социальным преобразованиям. Уже в сентябре 1917 года он подписал декрет о национализации земли на подвластных его совету территориях и ее перераспределении в пользу малоимущих крестьян. В условиях стремительной инфляции и распада прежней системы экономических связей он ввел непосредственный натуральный товарообмен между производителями продуктов питания и других категорий потребительских товаров. Эксперименты, связываемые историками с большевиками, производились в Гуляй-Поле раньше и решительнее, чем Лениным и его сторонниками в России…
Занятый революционными преобразованиями, Н. И. Махно и не заметил, как на всем пространстве от Дона до Днепра в начале 1918 года разгорелась достаточно сумбурная, но от того не менее кровавая борьба между большевиками, развернувшими наступление на Украину, и сторонниками Центральной Рады, ставшей после падения Временного правительства единственным легитимным органом власти в Украине. Против наступавших на восток армий центральноевропейских государств и большевики Украины, и, тем более, анархисты Приазовья были бессильны. Вместе с другими местными революционерами Н. И. Махно в конце апреля 1918 года через Нижний Дон уходит в Царицын (нынешний Волгоград), где впервые сталкивается с реалиями новой, установленной большевиками власти. Бюрократия превзошла все, что было при царском режиме. Но перед лицом немцев и австрийцев, начавших, без согласования с призвавшей их Центральной Радой, восстанавливать в Украине старые порядки, естественным союзником «батьки» могли быть только русские большевики. Для обсуждения с их лидерами планов и перспектив совместной борьбы Н. И. Махно отправляется в Москву. Там он встречается с Я. М. Свердловым, а затем и с В. И. Лениным. Махно оценил острый ум и энергию «вождя мирового пролетариата», но про себя решил, что большевики, создав для удержания власти мощный репрессивно-бюрократический аппарат, уже стали душителями народной свободы, а значит и революции.
По полученным в Кремле подложным документам на имя И. Я. Шепеля Махно благополучно возвращается в родное Гуляй-Поле. Здесь он мог находиться только на нелегальном положении, но его возвращение ни для кого из односельчан секретом не было, и вокруг него стремительно стала восстанавливаться революционно-анархическая организация.
Проводя свои «революционные операции», «батька» прибегал к неизвестной кадровым военным, стихийно изобретавшейся им и его окружением тактике стремительных налетов, проезда вооруженного отряда в центр села, которое планировалось захватить, под видом свадебного кортежа, переодевания главных участников операции в офицерские мундиры и пр. Удивительно эффективным стало и военно-техническое изобретение повстанцев Н. И. Махно — легендарная тачанка, вскоре перенятая красными и другими участниками гражданской войны.
Отношение Н. И. Махно к Директории, возглавлявшейся левым крылом украинских социалистов, было весьма негативным. Ему претили ее непоследовательность в решении социальных проблем и усиливавшиеся в ее политической риторике элементы национализма. Большевики были ему все-таки ближе в силу как своего «интернационализма», так и того, что утверждали идею власти советов. А Н. И. Махно и был лидером Гуляйпольского совета, не признававшим над собой власти какого-либо высшего государственного органа. У него с большевиками были общие противники — силы украинской Директории, а также начавшее поднимать голову белое движение. Этого было достаточно для сближения «батьки» с красными.
В начале 1919 года ситуация начала складываться не в пользу «анархической республики» Н. И. Махно. С востока наступали отряды окрепшей Добровольческой армии и донских казаков, а в Харькове и Полтаве власть перешла в руки большевиков. Красными войсками, наступавшими на Екатеринослав, командовал бывший балтийский матрос П. Е. Дыбенко, с которым 26 января встретился посланник «батьки». От предложения Дыбенко действовать совместными усилиями против украинской Директории посланник от лица Гуляйпольского совета отказался. Однако была достигнута договоренность о совместной борьбе с начавшими наступление белыми, при том, что «батька», остро нуждавшийся в боеприпасах, формально признавал себя подчиненным высшему командованию Красной армии.
Силам махновцев удалось не только сдержать натиск добровольческих войск, но и, организовав контрнаступление, в конце марта овладеть Мариуполем. Тогда же перешедший на сторону большевиков со своими войсками Н. А. Григорьев овладел Николаевом и Херсоном, а затем и Одессой, брошенной на произвол судьбы бежавшими в панике французами.
Сопротивление белых на какое-то время было сломлено на всем пространстве от Дона до Днестра. Однако большевики немедленно приступили к самоуправству и насилию по отношению к крестьянству Южной Украины, что вызвало массовые возмущения. Отдавать хлеб по вводимой ими «продразверстке» никто не хотел. А ведь из этих крестьян, впервые реально столкнувшихся с коммунистическими методами управления, и состояли части «атамана» Григорьева и «батьки» Махно. К тому же оба эти лидера местных формирований Причерноморья и Приазовья были возмущены беззастенчивым стремлением большевиков взять их отряды, более того, их самих — «революционных героев» — под непосредственный комиссарский контроль.
Однако действовали «атаман» и «батька» в создавшейся ситуации по-разному. Н. А. Григорьев весной 1919 года развернул свои войска против большевиков и, заняв Екатеринослав, повел их на Киев. Но Н. И. Махно, с которым это выступление согласовано не было, не откликнулся на призыв «атамана» к совместным действиям. Сохраняя лояльность к большевистскому руководству, он занял выжидательную позицию, в то же время прекрасно понимая, что доверять большевикам нет никаких оснований. Эти действия «батьки» спасли большевиков от грозившего им полного краха в Украине. Казалось бы, они должны были быть благодарны Н. И. Махно, сохранившему им верность в критический момент и удерживавшему ценой невероятных усилий фронт против белых в Приазовье. Однако, едва подавив мятеж григорьевцев, они тут же решили ликвидировать и независимого «батьку».
На требование красного командования о сложении Н. И. Махно полномочий командующего верными ему повстанческими отрядами махновцы ответили отказом. Махно был немедленно объявлен врагом революции, и против него с севера были развернуты силы Красной армии. Но главный удар пришелся с востока: белогвардейский корпус генерала Шкуро в начале июня опрокинул оборону махновцев и овладел Гуляй-Полем, расстреляв при этом одного из братьев Махно.
К этому времени женой «батьки» стала Галина Кузьменко. Родившись в семье небогатого крестьянина в 1894 году, она шесть лет училась в гимназии, затем с золотой медалью окончила женскую учительскую семинарию и была направлена преподавать в начальную школу Гуляй-Поля. Сочетая редкую красоту с природным умом, несгибаемой волей и независимым нравом, она стала для Н. И. Махно надежным спутником жизни и неизменно пользовалась уважением всего «батькиного» окружения.
Но вернемся к боевым событиям. Соединение ослабленных отрядов «батьки» с остатками сил «атамана», при том, что войска А. И. Деникина теснили красных на Левобережье, на некоторое время спасло обоих. Однако два повстанческих лидера не доверяли друг другу. Личная встреча Н. И. Махно и А. Н. Григорьева в селе Сентово на Херсонщине 27 июля 1919 года переросла в кровавую разборку между ними и их окружением, в ходе которой «атаман» был застрелен. После этого большинство григорьевцев присоединилось к армии Н. И. Махно. Но к этому времени добровольческие войска уже заняли Харьков и Екатеринослав, а затем Одессу и Киев. Н. И. Махно все это время был вынужден отступать. К середине сентября он оказался прижатым к силам С. В. Петлюры в районе Умани.
Н. И. Махно и С. В. Петлюра не испытывали друг к другу ни симпатий, ни доверия. Однако перед лицом превосходящих сил Добровольческой армии им пришлось договариваться. Но долго оставаться зажатым между деникинскими и петлюровскими войсками «батька» не собирался. Прорвав деникинскую линию обороны южнее Умани в последних числах сентября, отряды Н. И. Махно бесчисленными дорогами ринулись в направлении Гуляй-Поля. Белым военачальникам не удалось разгадать план «батьки», и появление его уже успевших соединиться сил на рассвете 5 октября 1919 года у Кичкасского моста стало для них полной неожиданностью. А 7 октября «батька» ворвался в Гуляй-Поле, тут же переименованное в Махноград. Затем в считанные дни были взяты Бердянск, Мариуполь и Никополь, где были сосредоточены окромные запасы оружия, боеприпасов, аммуниции и продовольствия, предназначавшиеся для наступавшей на Москву Добровольческой армии.
В это время деникинский фронт у Орла, Воронежа и Курска рухнул, и красные перешли в наступление на Харьков, после чего вернулись в Киев. Деморализованные остатки Добровольческой армии откатывались к Одессе, Крыму и Новороссийску. Однако они продолжали вести с махновскими отрядами упорные бои в окрестностях Екатеринослава. Тонкостями позиционной войны махновцы не владели, и в конце ноября — начале декабря 1919 года военное счастье изменило Н. И. Махно.
8 декабря белые под командованием генерала Я. А. Слащева предприняли общий штурм Екатеринослава, и «батька», понеся ощутимые потери, вынужден был оставить город. Затруднительными обстоятельствами, в которых оказались махновцы, немедленно воспользовались наступавшие с севера и уже вошедшие в соприкосновение с повстанческими отрядами большевики. Стремясь ликвидировать махновское движение, они предлагали его участникам вступать в ряды Красной армии, разоружая, а то и расстреливая не соглашавшихся переходить к ним. Расстреливали пленных, в том числе и раненых махновцев. Среди них был убит и брат Н. И. Махно — Григорий.
Положение осложнялось тем, что в махновской армии свирепствовала эпидемия тифа. В январе 1920 года болезнь скосила и «батьку», который несколько недель находился на грани жизни и смерти. Поскольку он был на это время спрятан на малоизвестном хуторе, разнесся слух о его смерти, и бойцы повстанческих отрядов, зажатых в тисках между красными и белыми, в большинстве своем сочли за лучшее вернуться в свои села, припрятав бывшее у них на руках оружие.
От вчера еще грозной армии, насчитывавшей в своих рядах десятки тысяч бойцов, не осталось, казалось бы, и следа. Но стоило «батьке» поправиться и начать разъезжать по селам, как ситуация сразу изменилась. Пламя партизанской войны вновь вспыхнуло по всему югу Украины. Повстанческая армия быстро восстанавливалась и махновцам вновь с боем удалось взять Гуляй-Поле.
Для подавления восстания большевики бросили в Приазовье свои лучшие силы, в том числе и 1-ю Конную армию. Лихие буденновцы 29 апреля 1920 года превосходящими силами атаковали Гуляй-Поле. Продемонстрировав в очередной раз чудеса личного бесстрашия, Н. И. Махно должен был отступить. Следующие два месяца борьба продолжалась с переменным успехом. Махновцы совершали стремительные рейды по всему степному Левобережью и Приазовью, громя отряды красных, но не имея сил удерживать от их превосходящих сил занимаемые населенные пункты. Таким состоянием дел умело воспользовались окопавшиеся в Крыму белые. При всем пережитом ими разгроме, даже после потери Николаева, Херсона и Одессы в начале 1920 года, им удалось собрать здесь достаточные силы, во главе которых встал генерал, барон П. Н. Врангель. Пользуясь разворачивавшейся между красными и махновцами борьбой на подступах к Крыму, он попытался заключить соглашение с повстанцами. Однако его посланец был повешен по приказу Н. И. Махно. Ни на какие соглашения с белыми «батька» идти не собирался. Но и попадавших в плен красных комиссаров и агитаторов он расстреливал беспощадно.
В кровавых стычках с красными войсками прошло лето 1920 года. Тем временем белые, собравшись с силами и используя воцарившийся на юге Украины хаос, в начале сентября перешли в наступление. «Батька» снова оказался зажатым между белыми с юга и красными с севера. Воевать с ними одновременно было немыслимо. После продолжительных колебаний Н. И. Махно в последних числах сентября заключил с командованием расположенных в Украине частей Красной армии соглашение о перемирии.
Между махновским штабом и командованием Красной армией сохранялось глубокое недоверие. Однако благодаря координации их сил в середине октября белые войска были остановлены под Никополем и Каховкой, а к началу ноября отброшены за Перекоп. Красные, которыми командовал М. В. Фрунзе, совместно с силами Н. И. Махно начали готовиться к овладению Крымом. Согласно разработанному плану, махновские войска должны были преодолеть «гнилое озеро» Сиваш и выйти в тыл белым, оборонявшим позиции у Перекопа. Далее планировалось силами конницы развивать наступление вглубь Крыма.
8 ноября под огнем врангелевских войск повстанческие отряды перешли Сиваш, а на следующий день отбили мощную (и уже последнюю) контратаку врангелевских сил, умело использовав против ринувшейся на них конницы пулеметные тачанки. 13 ноября махновские всадники ворвались в Симферополь, а через два дня достигли Севастополя.
Заключая соглашение с большевиками, Н. И. Махно не рассчитывал, что с врангелевскими войсками будет покончено так быстро. Окончательный разгром белых ставил махновцев в безвыходное положение. Им было ясно, что следующей жертвой большевиков станут они сами. И уже 23 ноября М. В. Фрунзе потребовал от «батьки» приступить к реорганизации его сил в регулярные войска Красной армии. На следующий день приказ был повторен уже в ультимативной форме, а 26 ноября силы красных приступили к операции по уничтожению махновских отрядов.
Гуляй-Поле было окружено и атаковано в этот же день. Однако «батьке», ожидавшему начала боевых действий, удалось прорвать кольцо и вывести большую часть своих сил в открытую степь. Не удалось уничтожить и другие махновские отряды, вовремя оповещенные о наступлении большевистских сил. Опять начались отважные рейды и кровавые бои. Махно был неуловим. Однако шансов на победу у него не оставалось…
Против махновцев были брошены дивизии 1-й Конной армии, а 5 марта 1921 года они попали под бомбежку с самолетов. Бойцы, не видя смысла дальнейшей борьбы, массово начинали разбегаться по родным селам. В одном из боев «батька», отстреливаясь из пулемета, был тяжело ранен и без сознания увезен с позиции.
Едва оправившись от ранения, в апреле Н. И. Махно перенес центр партизанской борьбы на Полтавщину. 18 мая ему удалось разбить красную конницу, которой командовал лично С. М. Буденный, едва спасшийся на коне своего ординарца. Повстанческие силы снова стали быстро увеличиваться за счет вливавшихся в их ряды крестьян. Но в целом положение «батьки» оставалось безнадежным. В июле операцию по ликвидации махновского движения возглавил М. В. Фрунзе. Командующие столкнулись лицом к лицу, но победителю Врангеля чудом удалось спастись бегством. Однако силы крестьянства степной Украины были истощены.
Тогда неутомимый «батька» решился на отчаянный рейд на Волгу, надеясь повести за собой население этих мест. Но дальше Дона ему продвинуться не удалось.
Махно вновь получил тяжелое, уже одиннадцатое в гражданской войне, ранение. Красные части теснили и преследовали его со всех сторон, а сил отбиваться от них уже не было.
Н. И. Махно с дочерью Еленой.
Единственным спасением был уход за Днестр, в Румынию. И 28 августа небольшой махновский отряд во главе с раненным «батькой», с боем преодолев пограничную заставу красных, прорвался на румынскую сторону реки.
Вместе с Н. И. Махно вырваться за границу удалось и его жене, сражавшейся с мужем и его бойцами плечом к плечу. Требование советского правительства выдать Махно румынами было отклонено. Но для продолжения борьбы «батька» с женой и ближайшими сподвижниками предпочел в апреле 1922 года перебраться в Польшу, правительство которой также отказалось выдать его на расправу большевикам. Летом того года у него родилась дочь, которую назвали Еленой.
Надежды на продолжение вооруженной борьбы с большевиками Н. И. Махно не терял и открыто говорил об этом осаждавшим его журналистам. Но тем самым он ставил польское правительство в неловкое положение, поскольку Рижский мирный договор с Советской Россией уже был подписан. Вскоре ему пришлось через Данциг (современный Гданьск, тогда имевший статус «вольного города») и Брюссель перебираться в Париж, где уже поселилась Галина с дочерью.
В пригороде французской столицы Венсене Н. И. Махно с семьей прожил 10 лет в страшной бедности. Галина работала прачкой в ближайшем пансионе, а «батька», как и в годы юности, менял профессии — был маляром, работал в типографии. По иронии судьбы ближайшим его другом в те годы стал бывший белый офицер Я. Ф. Корбань. Близкие люди убедили Махно писать мемуары, первый том которых был издан в 1927 году, а два других — уже после смерти их автора. Жизнь протекала вяло и тихо. Докучали болезни, болели старые раны, развивался туберкулез кости…
В июне 1934 года Н. И. Махно в тяжелом состоянии был доставлен в госпиталь, где и скончался 25 июля. Он был кремирован и похоронен на парижском кладбище Пер-Лашез, некогда бывшем последним участком обороны парижских коммунаров.
Н. И. Махно оставил в истории Украины яркий и замечательный след. Искренне считая себя последователем анархизма, он, в сущности, был последним выразителем самобытного духа казацкой вольницы, поднимавшего украинский народ на восстания против угнетателей в течение всей его истории. Такие восстания неизменно сопровождались страшным кровопролитием. Однако, оценивая героев и предводителей такого рода восстаний, следует отдавать должное их мужеству, отваге и находчивости, личному героизму и умению повести за собой народные массы. В этом отношении Н. И. Махно мало с кем может сравниться в мировой истории.
Ярчайшим мыслителем XX века, получившим мировое признание, по праву считается Лейб Исаакович Шварцман, известный под псевдонимом Лев Шестов. Его творческий путь примечателен тем, что быстро преодолев увлечение марксизмом, он от иронического скептицизма пришел к философскому обоснованию абсолютной, самодостаточной библейской веры. Главным для него была вера как таковая, непосредственное духовное общение заброшенного в мир, отчаявшегося, не находящего под ногами почвы человека, и непостижимого, но стоящего за всем происходящим Бога. Какие бы взгляды ни исповедовал Шестов в тот или иной период, труды его неизменно отличались парадоксальностью и глубиной мысли, широчайшей эрудицией и стилистическом блеском.
Родился Лев Шестов 31 января 1866 года в Киеве, в семье богатого текстильного фабриканта и коммерсанта, купца первой гильдии Исаака Моисеевича Шварцмана. Его отец отличался не только предпринимательскими способностями, но и, что особенно почиталось в еврейских кругах, был глубоким знатоком Священного Писания и Талмуда. Все это своеобразно уживалось в его сознании с вольнодумством. Благодаря обширным познаниям и деловым успехам он пользовался авторитетом не только в еврейской общине Киева. Дом коммерсанта Шварцмана был заметен в культурной жизни города в 70–90-х годах XIX века.
В 1873 году Льва Шестова отдали в Третью киевскую гимназию. К детским годам относится эпизод, существенным образом повлиявший на его дальнейшее трагически-религиозное мироощущение. В двенадцатилетнем возрасте мальчика похитила группа анархистов, требуя у родителей выкуп. Шесть месяцев провел он у похитителей, поскольку отец отказывался выполнять их требования. Страх перед угрозой смерти, перемежавшийся с надеждой на спасение, с того времени глубоко укоренился в его душе.
Но, как это ни парадоксально, пережив потрясения похищения и шантажа, в старших классах гимназии Лев Шестов сближается с радикальными социалистическими кругами. Оказавшись замешанным в политику, он спровоцировал давление на семью со стороны полиции. Поэтому незадолго до окончания гимназии Лев был вынужден переехать в Москву. Здесь он завершил среднее образование и в 1884 году поступил на физико-математический факультет Московского университета, а через год перевелся на юридический факультет.
Для лучшего понимания общественных и правовых отношений Лев Шестов углубляется в проблемы политической экономии, занимается статистикой и законодательными аспектами «рабочего вопроса», знакомится с марксизмом и переходит на его позиции. Марксизм в ту пору многими воспринимался как научное обоснование общественных надежд на социально-экономическое освобождение трудящихся и вызывал живейший интерес в кругах интеллигенции, уже успевшей разочароваться в идеях народнического движения. Дань марксизму в молодые годы отдали такие выдающиеся мыслители, как С. Н. Булгаков и Н. А. Бердяев, с которыми Лев Шестов близко сошелся в Киеве и поддерживал дружеские в личном, но напряженнодиалогические в идейном плане отношения до конца своих дней.
Еще студентом Лев Шестов пишет основательную статью «Фабричное законодательство в России». Как участник леворадикальных групп, он был отчислен из Московского университета. В состоянии глубокой депрессии Шестов уехал в Германию. Проучившись один семестр в Берлинском университете, он вернулся в родной Киев и тут в 1889 году завершил свое юридическое образование в Университете св. Владимира.
Сохраняя приверженность марксизму, Лев Шестов подготовил докторскую диссертацию о положении рабочего класса в России. В Киеве эту работу допустили к защите, однако Московский цензурный комитет запретил ее к печати по политическим соображениям. До защиты диссертации дело так и не дошло. Это усугубило пессимистические настроения Льва Шестова и вместе с тем способствовало углублению скептично-иронического восприятия окружающей действительности.
После окончания университета Лев Шестов тщетно пытается найти себя в деловой жизни, куда упорно вовлекал его отец и весь круг друзей семьи. Некоторое время он занимался адвокатской практикой, в 1890–1891 годах служил в армии (царившие в ней порядки произвели на него удручающее впечатление), работал помощником присяжного поверенного, помогал отцу в коммерческой деятельности, опубликовал несколько статей по финансовым и экономическим проблемам. Но мир бизнеса и юридических тяжб, а теперь уже и оппозиционное общественно-политическое движение, интересуют его все меньше.
К середине 90-х годов, когда марксизм в Украине захватывал умы молодых интеллектуалов Н. Бердяева, А. Луначарского, К. Василенко, Леси Украинки и многих других, Лев Шестов разочаровался в этой доктрине и окончательно отошел от нее. В те годы его привлекает сфера прекрасного и мудрого, овеянного прозрениями прошлых веков. Он углубляется в творчество У. Шекспира. С 1895 года в печати регулярно появляются его статьи, посвященные вопросам литературы и философии.
Неустроенность и отторжение от родной среды привели Льва Шестова к тяжелой нервной депрессии. В таком состоянии в конце 1895 года он надолго уезжает за границу, откуда, впрочем, частенько наведывается в Киев, Петербург и Москву. Продолжительное время он живет в Италии и Швейцарии, посещая места, связанные с именем глубоко почитаемого им Ф. Ницше, путешествует по Франции, задерживается в Германии, во Фрейбурге — одном из ведущих центров немецкой философии того времени. С этим старинным городом связаны имена корифеев Баденской (или Фрейбургской) школы неокантианства В. Виндельбанда и Г. Риккерта, а также Э. Гуссерля и М. Хайдеггера, с которыми Лев Шестов познакомился в конце 20-х годов.
Под влиянием неокантианства, господствовавшего в Германии на рубеже веков, Лев Шестов увлекся кантовской философией, но довольно скоро разочаровался в ней, не найдя ответов на смысложизненные вопросы, — о Боге, бессмертии души, свободе. Он работает над своей первой книгой «Шекспир и его критик Брандес», опубликованной в декабре 1898 года в Петербурге. Интересы Льва Шестова все более обращаются к творчеству французских поэтов-символистов Ш. Бодлера и А. де Мюссе. В идейном отношении ему близок Ницше, и Лев Шестов с восторгом углубляется в творческое наследие философа, сравнивая его мысли с прозрениями Ф. Достоевского и Л. Толстого. Итогом напряженного груда стали изданные в Петербурге книги «Добро в учении гр. Толстого и Фр. Ницше» (1900), а также «Достоевский и Ницше. Философия трагедии» (1903), принесшие автору известность и широкое признание.
Лев Шестов, внешне откровенно демонстрировавший свое ироническое отношение к общепринятым ценностям и взглядам, внутренне пребывал в состоянии глубоких мировоззренческих сомнений и исканий. Религиозность ощутимо проявлялась в нем, но оказавшись под сильным влиянием неокантианского гносеологизма и воинствующего нигилизма Ф. Ницше, он долго не мог принять веру как самое глубокое основание духовной жизни человека. Но в конечном счете вера в его душе победила.
Вдохновленный первыми успехами, Лев Шестов публикует в журналах, преимущественно модернистской направленности, многочисленные статьи литературно-критического и философского содержания, посвященные Л. Толстому, Ф. Достоевскому, А. Чехову, В. Иванову, Ф. Сологубу, Г. Ибсену, а также восходящей звезде отечественной религиозно-философской мысли, своему близкому знакомому Николаю Александровичу Бердяеву. Эти работы вошли в шеститомное собрание его сочинений.
В эти годы отшлифовывается самобытная, остро критическая и ироническая, а подчас и саркастическая манера философствования Льва Шестова, нашедшая отражение в книге «Апофеоз беспочвенности. Опыт адогматического мышления» (1905), вызвавшей бурную дискуссию. Здесь автор высмеивает претензии разума на постижение истин мироздания, отдавая предпочтение интуиции. Подобными умонастроениями проникнуты и его философские статьи, объединенные в сборниках «Начала и концы» (1908) и «Великие кануны» (1911). Со временем принципиальный скептицизм философа со слегка нигилистическим оттенком начинает испаряться. Лев Шестов все острее переживает проблемы поиска смысла жизни и, уже давно осознавая невозможность их решения средствами философии, обращается к Священному Писанию. Шестов стремится постичь живого Бога, к которому можно обращаться в беде и отчаянии. Здесь его духовный поиск пересекается с религиозными прозрениями Б. Паскаля.
В 1910 году Лев Шестов с семьей переезжает в маленький городок Каппе в Швейцарии и углубляется в западнохристианское богословие. Он открывает для себя средневековых немецких мистиков, в частности Мейстера Экхардта, изучает наследие Мартина Лютера и одновременно овладевает вершинами позднеантичной неоплатонической мысли в лице Плотина. Под впечатлением взглядов этих философов он работает над капитальным, открывшим новый этап его духовной жизни, произведением «Sola fide. Только верю» (1911–1914), которое полностью будет опубликовано в Париже в 1966 году, уже после смерти автора.
С началом Первой мировой войны Лев Шестов через нейтральные государства спешно возвращается в Москву. Здесь он продолжает разрабатывать темы личной веры в противовес рационалистическому познанию, образно осмысливая их как противоположность Иерусалима и Афин, Авраама и Сократа. За этими занятиями его застают потрясения 1917 года.
Спасаясь от большевиков, в 1918 году Лев Шестов, подобно многим представителям состоятельных классов и творческой интеллигенции, перебирается в родной Киев, где к маю 1918 года установилась власть гетмана П. П. Скоропадского. Здесь Лев Шестов читает курс античной философии в Украинском народном университете. Однако падение гетманского Украинского государства и приход к власти Директории во главе с С. Петлюрой, начавшиеся еврейские погромы, большевистский террор и прочие бедствия гражданской войны вынуждают его при первой же возможности уехать в Ялту.
При содействии своих друзей С. Н. Булгакова и И. П. Четверикова, профессора Киевской духовной академии, Лев Шестов в 1919 году становится приват-доцентом вновь созданного Таврического университета в Симферополе. Разгром Добровольческой армии и наступление Красной армии в Крыму побудили его с семьей в январе 1920 года уехать за границу. Из Севастополя они отбыли в Стамбул, оттуда переправились в Геную и наконец в Париж. Здесь Лев Шестов прожил остаток своей жизни, никогда больше не увидев родины…
В парижский период Лев Шестов разрабатывает и углубляет темы, занимавшие его в 1910–1920 годах. Помимо статей и рецензий, преимущественно во французских журналах, он публикует труды «Что такое русский большевизм», «Откровение смерти», «Potestas clavium. Власть ключей», «Ночь в Гефсиманском саду», все глубже погружаясь в духовное наследие Плотина, Б. Паскаля, Ф. Достоевского и постоянно обращаясь к Священному Писанию.
Философское творчество Лев Шестов сочетал с преподавательской работой. На протяжении пятнадцати лет он читал ряд лекционных курсов на русском историко-филологическом факультете Сорбонны, среди них были общие («Русская философская мысль» и «Русская и европейская философская мысль») и оригинальные, сугубо авторские («Философские идеи Достоевского и Паскаля», «Владимир Соловьев и европейская философская мысль»). В Париже Лев Шестов часто выступал с докладами на заседаниях Религиозно-философского общества, в русском Народном университете и многих других высших учебных заведениях и научно-философских обществах Франции и Германии.
Росту популярности Льва Шестова на Западе способствовало прекрасное знание французского и немецкого языков. Но главное заключалось в том что Лев Шестов сформулировал многое из того, к чему в период между двумя мировыми войнами подошли ведущие европейские философы.
В эмиграции Лев Шестов поддерживал дружеские связи с разделявшими его судьбу, а во многом — и взгляды, Н. Бердяевым и С. Булгаковым. Тесное сотрудничество связывало его с известнейшими интеллектуалами тогдашней Франции (Л. Леви-Брюйлем, А. Мальро), Германии (М. Бубером, М. Шелером) и Швейцарии (К. Бартом). В начале 1925 года Лев Шестов вступил в Ницшевское общество и был избран в его президиум. Важную роль в жизни Льва Шестова сыграл Амстердамский философский конгресс 1928 года, где он выступил с обстоятельным докладом о творчестве Плотина. На этом конгрессе Лев Шестов подверг острой критике чрезвычайно популярного в то время Э. Гуссерля, своего философского «антипода», что, впрочем, не помешало этим двум философам близко сойтись. Несколько позже Э. Гуссерль познакомил Льва Шестова с М. Хайдеггером, автором ставшего сенсацией в философских кругах Европы «Бытия и времени».
Под влиянием этих немецких философов Лев Шестов познакомился с идеями видного датского мыслителя середины XIX века С. Кьеркегора. Впечатление от его работ было столь сильным, что Лев Шестов прочитал в Париже курс «Достоевский и Кьеркегор» (1932) и вскоре написал обстоятельную книгу «Киркегард и экзистенциальная философия» (1936).
Последним изданным при жизни трудом Льва Шестова стала книга «Афины и Иерусалим» (1938), в которой парадоксальный, саркастически-критический и одновременно глубоко религиозный дух Льва Шестова раскрывается в полной мере. В центре внимания, как и в предшествующих работах, — трагическая личность с ее сомнениями, стремлениями и обращением к вере, без всяких гарантий существования Бога, но с ощущением мировой бездны духовного бытия, на грани которой человек перед ликом смерти остается один-на-один.
Лев Шестов умер 20 ноября 1938 года в Париже, в больнице на улице Буало. Его друзья организовали комитет по изданию не напечатанных при жизни произведений философа, возглавленный Н. Бердяевым. Однако разразившаяся вскоре Вторая мировая война помешала осуществлению их широкомасштабных планов, поэтому начатая работа окончательно была завершена уже в 60-х годах, когда увидел свет полный текст «Sola fide. Только верю».
Роль Льва Шестова в духовно-философском развитии XX века чрезвычайно велика. Как и Н. Бердяев, он был одним из тех, кто формировал и утверждал основы нового, экзистенциального направления в философии. Его взгляды существенно повлияли на мировоззрение западной, и в первую очередь французской творческой интеллигенции. Без преувеличения можно сказать, что в лице Льва Шестова и Николая Бердяева Киев дал человечеству выдающихся философов, определивших магистральное направление духовных поисков человечества в последние сто лет.
Главной идеей жизни и творчества самобытного философа Николая Александровича Бердяева, наиболее известного на Западе отечественного мыслителя XX в., была свобода, которая, в его понимании, становится первосущностью бытия. Свободой, согласно Н. Бердяеву, наделено все, она составляет внутреннюю основу жизни и Бога, и людей, и всего мира, а потому жизненной задачей каждого является обретение в себе этой свободы и раскрытие ее благодатных даров.
Н. А. Бердяев родился 6 марта 1874 г. в Киеве, в аристократической семье. Его дед и прадед с отцовской стороны были генералами царской армии, а отец, рано вышедший в отставку, исполнял обязанности предводителя киевского дворянства и председательствовал в городском Заемном банке. Мать Николая, урожденная княжна Кудашева, наполовину француженка, получила французское воспитание. Поэтому не удивительно, что французская культура была для Бердяева такой же родной, как и русская.
Детство Николая прошло в Киеве, в украинской и еврейской культурной среде. Его брат Сергей, который был старше на 15 лет, очень рано проникшись украинофильским народничеством, порвал отношения с аристократическим кругом своей семьи. Он писал публицистические статьи о народной жизни, защищая права крестьян пореформенного периода, а также стихи на украинском языке. Он был человеком демократических убеждений, но отличался крайне неуравновешенным характером.
Семья брата сыграла решающую роль в преодолении будущим философом ограниченности и предрассудков аристократической среды, в которой вырос Николай. Это, в частности, способствовало его сближению с демократической еврейской молодежью Киева, пропитанной антисамодержавными настроениями и склонной к социализму.
Родители готовили Николая к типичной в роду Бердяевых военной карьере и он поступил в Киевский кадетский корпус. После окончания шестого класса получил направление в Петербургский Пажеский корпус, однако, к неудовольствию отца, не только не поехал в столицу, но и вообще решил отказаться от обучения военному делу. С детства проявляя интерес к разным наукам, он в 1894 г. поступил на естественный факультет Киевского университета, а через год перевелся на юридический.
Еще в Кадетском корпусе Н. Бердяев глубоко проникся идеями социальной справедливости, понимая их, впрочем, не столько в плане равного обеспечения всех материальными благами, сколько в духе признания равных прав, свобод и возможностей для всех людей и оказания необходимой поддержки представителям угнетенных классов. В студенческие годы он вступил в киевский марксистский центральный кружок самообразования учащихся, членами которого были А. Луначарский и другие молодые интеллектуалы города.
Вместе со своими товарищами по кружку он изучает произведения К. Маркса, выступает с докладами на социально-экономические и общественно-политические темы, распространяет среди учащейся молодежи Киева нелегальную литературу и сам пишет статьи антиправительственного содержания. В те годы Н. Бердяева занимают философские проблемы. Он знакомится с произведениями И. Канта, Г. В. Гегеля и А. Шопенгауэра, восхищается В. Гете и Т. Карлейлем. Но наибольшее влияние на его духовное становление оказал Ф. М. Достоевский, в творчестве которого Бердяева привлекала та духовная самодостаточность, которая делала его героев центром собственного мира, определяя относительную нравственную правоту каждого из них. Человек раскрывался в аспекте его конечной внутренней свободы, вопреки условностям и предрассудкам внешней среды. К этому же стремился и Н. Бердяев.
В марте 1898 г. Н. Бердяев, которого и раньше на непродолжительное время задерживала полиция, за участие в студенческих демонстрациях и публичных протестах был арестован. Он проходил одним из обвиняемых по первому в России громкому политическому процессу — против членов киевского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Всего по этому делу было привлечено около 150 человек. После месячного пребывания в городской Лукьяновской тюрьме он на три года был сослан на север, в Вологодскую губернию.
Ссылку Николай Александрович отбывал вместе с А. Богдановым, А. Луначарским и Б. Савинковым. В долгие зимние вечера разгорались споры и дискуссии на социальные и философские темы. В этих дебатах преимущество Н. Бердяева над оппонентами было очевидным. Отголоски споров молодых социалистов, каждый из которых отличался не только эрудицией и острым умом, но и пылким темпераментом, имели широкий резонанс в кругах российских марксистов. В курсе обсуждавшихся ими проблем был и В. Ульянов (Ленин).
На рубеже веков Н. Бердяев еще оставался приверженцем марксизма. Первая его статья появилась на немецком языке в редактировавшемся К. Каутским журнале «Neue Zeit», органе немецких социал-демократов. Однако киевского мыслителя уже начинали одолевать сомнения о степени универсальности доктрины К. Маркса как мировоззренческой системы. Особенно смущало Н. А. Бердяева отсутствие в марксизме морального учения, обоснования нравственности, тогда как этика с античных времен неизменно считалась обязательным компонентом любой философской системы.
Ощущая отсутствие в марксизме моральной философии, Н. Бердяев стремится восполнить его этическим учением И. Канта, исходившего из личностного понимания моральных вопросов. Попытка адаптации кантовского морального учения на почве марксизма отразилась в первой книге Бердяева «Субъективизм и индивидуализм. Критический этюд о Н. К. Михайловском» (1901), предисловие к которой написал П. Струве. Эта книга, к которой сам Н. Бердяев впоследствии относился весьма критически, вышла в то время, когда автор находился в ссылке. Наряду с трудами выдающихся мыслителей П. Б. Струве, С. Л. Франка и С. Н. Булгакова, она знаменовала переход молодых интеллектуалов «от марксизма к идеализму».
Киев в конце XIX в. по насыщенности философской жизни не уступал Петербургу и Москве, а то и превосходил их. После переезда в Москву П. Д. Юркевича (учителя великого философа В. С. Соловьева) здесь вскоре появился известный философ-лейбницианец А. А. Козлов, длительное время издававший первый в России специализированный философский журнал. История философии О. М. Новицкого и «Философский лексикон» С. С. Гогоцкого также увидели свет в Киеве. В те годы киевский небосклон был расцвечен именами А. Н. Гилярова, Г. И. Челпанова, Е. Н. Трубецкого, С. Н. Булгакова. В этой творческой атмосфере формировались Н. Бердяев и Л. Шестов, начинали работать В. В. Зеньковский и Д. И. Чижевский.
Философская атмосфера города благоприятствовала разносторонности идейных поисков молодого Н. А. Бердяева. Его духовная эволюция к идеализму была отмечена статьей «Этические проблемы в свете философского идеализма», напечатанной в сборнике «Проблемы идеализма» (1902).
В 1904 г. с Бердяева были сняты последние ограничения относительно выбора места проживания, и молодой философ перебирается в Петербург, в интеллектуальных кругах которого его имя было уже хорошо известно. По предложению Д. С. Мережковского он сотрудничал с модернистским журналом «Новый путь». В том же 1904-м г. Н. И. Бердяев женился на Л. Ю. Трушевой, с которой прожил более 40 лет.
К тому времени в журнале «Новый путь» назревал идейный раскол между «группой Мережковского» и «группой Бердяева», в результате которого киевский интеллектуал со своими друзьями организовал самостоятельный журнал «Вопросы жизни», зарегистрированный на имя Н. О. Лосского как наименее подозрительного для полиции. Идейное лицо нового журнала определяли Н. А. Бердяев и С. Н. Булгаков, печатались в нем П. Б. Струве, Д. С. Мережковский, В. В. Розанов, А. А. Блок, Лев Шестов, Вяч. И. Иванов, С. Л. Франк, А. Белый и многие другие.
В Петербурге Бердяев погружается в столичную духовную жизнь. Общение с Д. Мережковским и 3. Гиппиус способствовало его обращению к христианству. Он принимает деятельное участие в организации и работе петербургского Религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева, регулярно посещает знаменитые «среды» Вяч. Иванова, обычно председательствуя на этих клубных заседаниях питерской духовной элиты.
Оживление общественно-политической жизни накануне и во время революции 1905–1907 гг. не могло не коснуться деятельного, пылающего новыми идеями и проектами Н. А. Бердяева. Он становится активным членом либерального «Союза освобождения», принимает участие в его съездах. Одновременно Бердяев много печатается, балансируя на грани профессиональной философии и философской публицистики, стремясь синтезировать высшие достижения рационалистической западной мысли с философией В. С. Соловьева и отечественной православной традицией, чрезвычайно смело и самостоятельно понимаемой им в духе его «философии свободы». Статьи философско-мировоззренческого содержания Н. Бердяев объединил в два сборника: «Sub specie aeternitatis» и «Новое религиозное сознание и общественность», которые вышли в 1907 г.
Философ был крайне разочарован тем, как интеллигенция и массы проявили себя в первой русской революции. Он отправляется за границу и после первого короткого пребывания в Париже осенью 1908 г. переезжает в Москву. Здесь продолжается его работа по переосмыслению и переоценке идейно-политического пути русской интеллигенции, забывшей о высших духовно-нравственных истинах во имя достижения мирских социальных целей.
Особый общественный резонанс имела статья Н. А. Бердяева «Философская истина и интеллигентская правда», помещенная в сборнике «Вехи» (1909). Но подлинную известность принесла ему книга «Философия свободы», вышедшая в 1911 г. В ней Бердяев формулирует основные принципы своей философии христианского персонализма, в которой категория «свобода» играет ведущую роль. Следующим этапом творческого пути Н. А. Бердяева стала книга «Смысл творчества. Опыт оправдания человека» (1916), работать над которой он начал еще зимой 1912 г. во Флоренции. Н. А. Бердяев все чаще обращается к наследию русских мыслителей религиозно-консервативной ориентации. Его духовными маяками Становятся А. С. Хомяков и В. С. Соловьев, Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский, К. Н. Леонтьев и В. В. Розанов, а также друзья и современники П. Флоренский, С. Н. Булгаков, Лев Шестов и Д. С. Мережковский. Бердяев одним из первых осознал и ярко выразил самобытность российско-православной философской традиции, сделав ее предметом историко-философского исследования.
Февральскую революцию 1917 г. Н. А. Бердяев воспринял с большим энтузиазмом, видя в ней путь к освобождению народов России. Однако уже осенью наступило горькое разочарование.
К октябрьским событиям 1917 г. Н. А. Бердяев отнесся весьма критически, надеясь, тем не менее, найти в них скрытый, глубинный историософский смысл. В охватившей страну анархии он видел крах идеологии радикальной интеллигенции, мировоззренческие установки которой он обличал в последнее десятилетие. Первое осмысление им событий 1917–1918 гг. на фоне русской истории и культуры отражено в труде «Судьба России» (1918).
В условиях невиданного ранее террора и идеологического давления Н. А. Бердяев не желал смириться с диктатом большевистского режима. В годы гражданской войны он развернул бурную деятельность по консолидации сил близких ему по духу философов и литераторов, результатом чего стала организация осенью 1919 г. в Москве Вольной академии духовной культуры. В том же году Бердяев был избран профессором историко-филологического факультета Московского университета.
Кипучая деятельность Н. А. Бердяева, в идейном отношении резко оппозиционная установкам и интересам новой власти, вызывала неприкрытое беспокойство большевистских вождей. В 1920 г. философ был арестован и допрошен лично Ф. Э. Дзержинским. В тот раз его вскоре освободили. В 1922 году он был арестован вторично и в составе большой группы оппозиционно настроенной интеллигенции (списки составлялись при участии В. И. Ленина, реально оценивавшего авторитет Н. А. Бердяева) выслан за пределы РСФСР.
Оказавшись в изгнании, Н. А. Бердяев, как и большинство высланных вместе с ним российских и украинских интеллектуалов, поселился в Берлине. В течение двух лет он написал и опубликовал серию работ: «Философия неравенства» (1923), «Смысл истории» (1923), «Миросозерцание Достоевского» (1923), «Новое средневековье» (1924).
В 1924 г. Н. А. Бердяев переехал из обескровленной выплатами репараций и сотрясаемой острым финансовым кризисом Германии во Францию. Вся его дальнейшая жизнь прошла в Париже. В 1925 г. Н. А. Бердяев начал издавать журнал «Путь», превратившийся в трибуну русской религиознофилософской мысли. До лета 1940 г., когда французскую столицу оккупировали немецкие войска, вышел 61 номер этого уникального издания.
В эти годы бердяевская философия свободы приобретает более радикальные черты. Философ отстаивает идею первичности свободы как бесконечной потенциальности и зоны неограниченных возможностей относительно бытия, вписавшись своими концепциями в духовный контекст межвоенной Европы.
Духовное неприятие диктатуры во всех ее формах раскрывается Н. А. Бердяевым в изданных в Париже «Философии свободного духа» (1927–1928), «Я и мир объектов» (1934), «Дух и реальность» (1937) и «Опыт эсхатологической метафизики» (1947). Работа «О рабстве и свободе человека» (1939) подводит итог многолетних раздумий о свободной личности, открытой миру и Богу как основе бытия. Тогда же на французском языке увидела свет его книга «Истоки и смысл русского коммунизма», в которой Бердяев доказывает, что русская революция и большевизм, при всей их марксистской фразеологии, имеют преимущественно национальные истоки, а не экспортированы с Запада.
Нападение фашистской Германии на СССР всколыхнуло патриотичные чувства Н. А. Бердяева, возобновив его интерес к историософским проблемам. В послевоенные годы он написал ряд работ, наиболее значительной среди которых была книга «Царство духа и царство кесаря» (1949). Итоговым трудом, изданным уже после смерти автора, в 1949 г., стало «Самопознание» — философская автобиография Бердяева. Посмертно была опубликована и его «Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого» (1952).
Умер Николай Александрович Бердяев в Париже 23 марта 1948 г. за своим рабочим столом…
Ему принадлежит непреходящая роль в развитии отечественной и мировой философии XX в. Проблема человека, по собственному утверждению Бердяева, всегда была в центре его раздумий. Человек как личность для него несоизмеримо ценнее общества, государства или нации. Острота проникновения в суть проблем, блестящая эрудиция и неистощимый энтузиазм привлекали и привлекают к Н. А. Бердяеву внимание и симпатии духовно чутких людей всего мира. Его духовное наследие, пронизанное высоким пафосом свободы и уважения к человеческой личности, в наше время призвано сыграть особую роль.
Великий реформатор и один из главных героев истории искусства XX в., Казимир Северинович Малевич родился 11 (23) февраля 1878 года в Киеве. Родители были поляками. Его отец, Северин Антонович, служил управляющим на одном из сахароваренных заводов известного украинского промышленника И. Н. Терещенко. Мать, Людвига Александровна, была на 13 лет моложе мужа. Творчески одарённая женщина, она писала стихи на польском языке. Казимир был старшим из 14 детей Малевичей. Зрелости достигли 9 из них — сыновья Казимир, Антон, Болеслав, Бронислав, Мечислав и дочери Мария, Ванда, Северина и Виктория.
В 1890 году Северин Антонович переводится на сахароваренный завод в с. Пархомовка, около Белополья; семья переезжает вместе с ним. Казимир уже достаточно взрослый, и его определяют в 5-классное сельскохозяйственное училище, которое он благополучно заканчивает. Главные впечатления подростка связаны с украинским искусством росписи: «…на этом фоне и развивались чувства к искусству, к художеству».
В 1894 г. Малевичи перебираются в Волчек, позднее — в Конотоп. Казимир знакомится — как оказалось, на долгие годы, — с Николаем Рославцем, впоследствии всемирно известным композитором-авангардистом. Занятия живописью тем временем набирают обороты: «Тюбики, палитра, кисти, зонтики, стул складной с самого Белополья — не давали мне покоя. Мне было 16 лет, я уже рисовал, как мне казалось, всё: и коров, и лошадей, и людей…». Однако с профессиональным «оформлением» дара как-то не складывалось. Во всяком случае, в киевской рисовальной школе Н. Мурашко Казимир не задержался. Впрочем, семья снова переехала — на этот раз в Курск, где Северин Антонович поступает на службу в управление железной дороги.
В Курске 18-тилетний Казимир приступает к организации кружка любителей искусства. Его ближайшими помощниками становятся брат Болеслав и друг Николай Рославец («Я действовал по линии живописной… Он действовал по линии музыкальной»).
Главой курского кружка был профессиональный живописец Лев Квачевский. К занятиям подходили серьёзно — рисовали со специально выписанных из Москвы гипсов, а также моделей. В 1898 г. работы Малевича впервые появились на выставке. Несмотря на очень скромный «курский» масштаб этого события, художник никогда не забывал о нём — именно с него начинал отсчет (впоследствии грандиозной) выставочной деятельности.
В 1899 г. Малевич женился на польке Казимире Ивановне Зглейц. В этом браке родилось двое детей — умерший молодым сын Анатолий и дочь Галина. Малевич устраивается чертёжником в технический отдел управления железной дороги. Одновременно собирает деньги на учёбу в Москве.
Он отбывает туда осенью 1904 г. (как импрессионист — за его признанием): цель — Московское училище живописи, ваяния и зодчества, куда в 1905 г. и подал прошение молодой провинциал. Оно оказалось тщетным, как и последующие два — в 1906 и 1907 гг. Оставалась частная студия Ф. Рерберга, которую Казимир и посещает. Поселяется он в доме-коммуне В. Курдюмова в Лефортово. Так или иначе, на вопрос об образовании Казимир свидетельствовал, что достиг всего только самообразованием.
Казимир стремительно прошёл все предшествующие этапы развития искусства: увлечение передвижниками осталось далеко позади. Малевич-импрессионист состоялся в 1907 г. — после долгого (с весны до осени) пребывания в Курске. Получившиеся в итоге работы напоминали скорее произведения постимпрессионистов. Возвращение в Москву (осенью 1907) обозначало новые перемены: «Москва иконная опрокинула все мои теории и привела меня к третьей стадии развития. Через иконописное искусство я понял эмоциональное искусство крестьян, которое любил раньше…». Кроме икон, была ещё выставка «Голубая роза», исполненная медитативного покоя и загадочности. Началось увлечение символизмом — впрочем, тоже недолгое.
Во время революции 1905–1907 гг. он вместе с братом Мечиславом участвует в баррикадных боях в Москве. Однако куда притягательнее были бои, связанные с реформированием искусства. Борьба за «новое искусство» шла во все времена, но никогда ещё она не была так тесно связана с эпатажем — во всяком случае, именно так воспринималось происходящее большинством зрителей. На организованных журналом «Золотое руно» выставках демонстрировали нечто неслыханное — картины Сезанна, Гогена, ван Гога, Матисса, а также представителей новейших западноевропейских художественных течений — кубизма, фовизма и экспрессионизма; рядом с ними экспонировались произведения молодых русских художников — Михаила Ларионова, Наталии Гончаровой… Их имена были окружены ореолом скандальной славы.
В том же 1907-м Казимиру Малевичу удаётся продолжить свою со времён Курска прерванную выставочную деятельность: его работы появляются на выставке «Московского товарищества художников» и упоминаются (впервые) в изданном к выставке каталоге. Ближайшие два года Казимир Малевич будет связан с «Товариществом», но впоследствии разойдётся с ним.
Окончание этапа, который принято именовать «формированием творческой индивидуальности», знаменуется для Малевича также переменами личного характера — в 1909 г. он разводится и жениться вторично, на Софье Рафалович, детской писательнице, дочери известного московского врача. Дача Рафаловичей в Немчиновке под Москвой навсегда осталась для художника «самым дорогим местом на земле».
В 1910 г. его работы появляются на самой «левой» по тем временам экспозиции — первой выставке нового творческого объединения «Бубновый валет». В 1912-м художник оказывается ещё «левее» — экспонируется на выставке «Ослиный хвост», своеобразное название которой было демонстративным ответом на реакцию газетчиков и публики. «Ослиный хвост» составляли работы Михаила Ларионова, Натальи Гончаровой, Марка Шагала, Владимира Татлина и других художников, впоследствии признанных всемирными классиками. Работы Малевича экспонируются за границей, на II выставке объединения «Синий всадник» (Мюнхен). Однако сам художник чувствует, что в его взглядах и во взглядах его новых соратников гораздо больше расхождений, чем совпадений. Особенно раздражает созданный Михаилом Ларионовым «лучизм». Всё больше и больше Казимира привлекает новая, «архилевая» творческая организация, члены которой называли себя футуристами.
Родина футуризма — как термина, так и направления — Италия. Течение рассматривалось как искусство будущего (название произведено от латинского «futurum» — «будущее»). Обновлённое искусство должно было отразить и запечатлеть грандиозные перемены XX века. Реформированию подвергались прежде всего поэзия и музыка, а также — живопись, графика, скульптура. Футуристам, по сути, принадлежит и изобретение совершенно нового вида искусства — перформенса.
«Публичная» история украинско-русского футуризма началась в 1911 г., с нашумевшего манифеста «Пощечина общественному вкусу», под которым подписались молодые «вожди» нового направления — Владимир Бурлюк, Алексей Крученых, Велемир Хлебников, Владимир Маяковский. Главой русского футуризма стал поэт и художник Давид Бурлюк. Впрочем, кроме названия, общего между русскими и итальянскими футуристами было немного.
Вначале 1910-х годов для Малевича футуризм — откровение. Своему ближайшему другу Михаилу Матюшину (их знакомство состоялось в 1911 году) он пишет, что кубофутуризм — единственно правильный путь в искусстве. Для футуристов же Малевич — энергичный союзник, реформатор живописи, к тому же не только «практик», но и «теоретик», много и охотно выступающий с лекциями о новом искусстве. На выставке «Мишень» (1913) он выставляет цикл произведений футуристического характера, определяемых им как «алогические работы» или «заумный реализм». Он активнейшим образом участвует в состоявшемся в 1913-м в Уусикиркко (Финляндия) «Первом всероссийском съезде ваятелей будущего (поэтов-футуристов)». Съезд этот завершился очередным манифестом, где среди прочего мир оповещался о создании футуристической оперы «Победа над солнцем». Она была исполнена 3 и 5 декабря в петербургском Луна-парке. Текст оперы принадлежал Алексею Крученых, пролог к ней написал Велемир Хлебников. Автор музыки — Михаил Матюшин. Малевич создал эскизы декораций и костюмов. В том же году была создана первая «самописная» книга, проиллюстрированная Казимиром — Зина В. и А. Крученых «Поросята». Впоследствии художник будет принимать участие в иллюстрировании практически всех футуристических изданий — «Возропщем» (1913), «Взорваль» (1913), «Трое» (1913), «Слово как таковое» (1913), «Игра в аду» (1914), «Ряв! Перчатки» (1914) и других.
1914 год для Казимира Малевича богат футуристическими событиями. Он перебирается в «Башню Татлина» — кооперативную мастерскую на Остроженке, 37 (Москва). Три работы Малевича экспонируются в «Салоне независимых» (Париж). На начало Первой мировой войны «левые» художники, в том числе и Казимир Малевич, откликаются агитационными лубками и открытками, позднее собранными на выставке «Война и печать» (Петроград).
Казимир Малевич становится одним из главных героев организованной в 1915 г. «Первой футуристической выставки „Трамвай В“» (в которой участвовали также Л. Попова, О. Розанова, Н. Удальцова, А. Экстер, В. Татлин и др.). Открытие сопровождалось очередным эпатажем: костюмы участников украшены красными деревянными ложками. Однако для К. Малевича и кубофутуризм становился всего лишь пройденным этапом. В своей мастерской, в глубокой тайне, он работает на картинами в совершенно новой манере. Своё открытие он называет от латинского «supremus» — «высший»: «Но я преобразился в нуле форм и вышел за нуль к творчеству, т. е. к Супрематизму, к новому живописному реализму — беспредметному творчеству».
Новые работы были показаны в 1915-м на «Последней футуристической выставке картин», которая называлась «0, 10» (Петроград). Художник разъяснил смысл своего открытия в брошюре «От кубизма и футуризма к супрематизму. Новый живописный реализм»: «Наш мир искусства стал новым, беспредметным, чистым…».
Малевич счастлив и горд, как и подобает первооткрывателю. В 1916-ом он читает «Публичную научно-популярную лекцию о кубизме, футуризме и супрематизме», а также проводит «опытное демонстрирование с натуры рисунка по принципу футуризма». Но у соратников по футуризму супрематизм не вызывает особого восторга. На ближайшей футуристической выставке «Магазин», организованной В. Татлиным, Казимир — по требованию организатора — выставляет только кубофутуристические работы под общим названием «Алогизм форм». Затем создатель супрематизма на время «выпадает» из художественной жизни — он призван на военную службу, которую отбудет в Вятке, Смоленске и Москве. Впрочем, уже осенью 1916-го, на очередной (пятой) выставке «Бубнового валета», новые работы Малевича займут достойное место; в каталоге же — предельно лаконично: «140–199. Супрематизм живописи».
После Февральской революции 17-го года Казимир Малевич присоединится к Объединению левых художников. На Учредительном собрании профессионального Союза художников-живописцев (в Москве) он был избран в Совет Союза представителем от левой федерации (молодой фракции). В августе Малевич стал председателем художественного отдела Совета солдатских депутатов. В первые дни после Октябрьской революции создатель супрематизма стал членом Комиссии по охране художественных ценностей Кремля. «Левые» художники были убеждены, что найдут язык с властью, которая также называла себя «левой».
Многочисленные статьи К. Малевича, напечатанные в 1918-м в газете «Анархия», были направлены прежде всего против консервативных сил, пытающихся сохранить свою власть в мире искусства: «Ответив старому дню, я зову тех, кто способен выйти из предела аудитории старого дня… Ибо новый день творчества, как новая планета, украсит небосвод».
Он возглавляет петроградские Свободные мастерские (Свомас). Начинается бурный этап деятельности: создаёт декорации для «Мистерии-буфф» Маяковского в постановке В. Мейерхольда (1918); участвует в петроградской конференции 1919-го, на которой было принято решение о создании Музея художественной культуры, представляющего исключительно современное искусство. Становится членом Международного бюро Наркомпроса. Тогда же начинает преподавать в московских «Свомас». Руководит мастерской живописи и (совместно с Н. Удальцовой) текстильной мастерской. Результаты деятельности «Свомас» были показаны на «Выставке художественных производств Государственных мастерских Отдела изобразительных искусств Народного Комиссариата по просвещению (VII Государственная выставка)». В разделе «Мастерская в деревне Вербовка Киевской губернии» демонстрировались украинские вышивки по рисункам Казимира Малевича, Надежды Удальцовой, Ольги Розановой и других «левых» художников.
В Москве открывается большая выставка «Беспредметное творчество и супрематизм» (1919). Малевич показывает серию композиций «белое на белом». Другой участник выставки, Александр Родченко, отвечает композициями «чёрное на чёрном». «Цвет должен выйти из живописной смеси в самостоятельную единицу, — в конструкцию, как индивидуум коллективной системы» (Малевич).
В сентябре 1919 г. художник отправляется в Витебск — его приглашают преподавать в Народную художественную школу, основателем и главой которой является Марк Шагал. Непреклонный характер новоприбывшего преподавателя обнаруживается немедленно. Народной художественной школе угрожают кардинальные реформы — новая система образования, при которой все формы искусства должны развиваться на основе супрематизма. Казимира Малевича поддерживает большинство. «Это действительно вождь» — записывает в дневнике один из участников витебских событий. Но, быть может, именно этот короткий период «сотрудничества» (больше похожего на противостояние) Малевича и Шагала стал подлинным «звёздным часом» в истории Народной художественной школы — если не всего Витебска.
На свою персональную выставку (1919 г.) в Москве (в рамках XVI Государственной выставки) художник приезжает, окруженный витебскими учениками. Выставка, называвшаяся «Казимир Малевич. Его путь от импрессионизма к супрематизму», состояла из ранних импрессионистических работ, а также многочисленных примеров неопримитивизма, кубофутуризма, супрематизма (включавшего три стадии — черный, цветной, белый); завершалась подрамниками с чистыми холстами.
Ученики витебской школы — сторонники Малевича — создают объединение «Молпосновис» (Молодые последователи нового искусства). Через несколько дней оно сливается с группой руководителей мастерских и получает название «Посновис» (Последователи нового искусства), а позднее — «Уновис» (Утвердители нового искусства). Ученики Марка Шагала также вступают в «Уновис» (в июне 1920-го Шагал уезжает из Витебска). Малевич становится председателем совета профессоров Витебского художественно-практического института.
1920 год был для Казимира Малевича действительно счастливым. И возможно, рождение дочери Уны (20 апреля 1920 г.) значило для него больше всех триумфов в Витебске и обеих столицах.
На выставке «Уновиса» в московском Институте художественной культуры (Инхук) Казимир Малевич выступил с лекцией «Первая задача». Между организациями возникло резкое расхождение — и произошел разрыв всех контактов.
В мае 1922 года в Витебском художественно-практическом институте состоялся первый выпуск. После него Казимир Малевич и часть членов «Уновиса» переезжают в Петроград. Здесь художник принял участие в выставке «Объединение новых течений в искусстве». Пять работ Казимира Малевича были показаны на Первой русской художественной выставке в Берлине, причем кубофутуристическое полотно «Точильщик» сразу же купил американский коллекционер Катрин Драйер. В 1923 году состоялась вторая персональная выставка Малевича, приуроченная к 25-летию его творческой деятельности. Экспозиция состояла приблизительно из 100 работ. На «Выставке картин петроградских художников всех направлений: 1918–1923» члены «Уновиса» представили коллективный экспонат — живопись и графику «от кубизма до супрематизма»; экспозиция завершалась двумя чистыми холстами. Официальная должность, занимаемая Казимиром Малевичем в Петрограде, довольно скромна — он преподаёт рисунок на архитектурном отделении Института гражданских инженеров. В 1923 году художник сотрудничает с Петроградским государственным фарфоровым заводом, для которого создаёт эскизы новых форм и супрематических росписей. Посуда по рисункам Казимира Малевича была непривычна, однако не только вполне функциональна, но и удобна. Осенью 1923 г. происходит реорганизация Музея художественной культуры в Институт исследований культуры современного искусства (впоследствии Государственный институт художественной культуры — Гинхук), и Малевич назначается его директором. Учреждение составляли музей и пять отделов — живописной культуры, или формально теоретический (руководитель — Малевич), органической культуры (руководитель — Матюшин), материальной культуры (руководитель — Татлин), экспериментальный и общей методологии.
Несмотря на большое личное горе (в 1925 г. умирает Софья Рафалович), Малевич много и интересно работает. Он применяет свои художественные теории, доселе касавшиеся главным образом живописи, — в скульптуре, создаёт объёмные супрематические модели из деревянных и гипсовых блоков — архитектоны. Но власть к деятельности Гинхука относится всё холоднее и подозрительнее. Наконец, в газете «Ленинградская правда» появляется разгромная статья Г. Серого «Монастырь на госснабжении», послужившая поводом к разгону Гинхука в 1926 г.
Именно в середине 1920-х к Малевичу приходит всемирная слава. Его произведения, показанные на многочисленных выставках в странах Западной Европы и США, вызывают всеобщий интерес. Пребывание Казимира Малевича за границей (1927) превращается в цепь триумфов. В варшавском отеле «Полония» открывается его персональная выставка, устраивается приём в его честь. Сам художник выступает с лекцией «Анализ новых течений в искусстве». Ещё теплее был приём в Германии. На ежегодной «Большой берлинской художественной выставке» Малевичу предоставляется зал. В «Баухаузе» в Дессау он знакомится В. Гропиусом и Ласло Мохой-Наги. Режиссёр Ганс Рихтер обсуждает с ним идею о создании супрематического фильма, причем иллюстрированный рисунками Малевича киносценарий возник в ходе беседы. Несколько позднее в серии изданий «Баухауза» выйдет книга Малевича «Беспредметный мир».
Внезапно последовало распоряжение срочно вернуться в СССР. Малевич был уверен, что вернётся в Европу в следующем году. Работы, оставленные им в Берлине, ныне являются гордостью Городского музея Амстердама.
Вернувшись, Казимир Малевич продолжает заниматься исследовательской деятельностью в ГИИИ. В 1929 г. в Третьяковке открывается «Выставка произведений живописи и графики К. С. Малевича», для которой художник специально создаёт цикл новых работ на «крестьянскую» тему. Еще в 1927-м Малевич женился на Наталье Андреевне Манченко, с которой будет написан один из лучших поздних портретов художника, заставляющий вспомнить не супрематизм, а искусство старых мастеров.
Последний всплеск активности Малевича связан уже непосредственно с Украиной. В 1928 г. он публикует цикл статей (на украинском языке) в харьковском журнале «Новая генерация». В 1928–1930-х гг. — преподаёт в Киевском художественном институте. В Киеве состоялась и последняя персональная выставка Казимира Малевича (1930 г.).
В конце 1929-го отдел Малевича в ГИИИ закрыли. Осенью 1930 года художника арестовали и до начала декабря он находился в тюрьме ленинградского ОГПУ. И только в 1932-м для автора всемирно известных картин нашлась должность — он стал руководителем экспериментальной лаборатории в Государственном Русском музее. В 1933 году Казимир Малевич тяжело заболевает.
«Первая выставка ленинградских художников», состоявшаяся в апреле 1935 года, ещё включала работы Казимира Малевича — 5 портретов. Но потом наступит длинный-длинный перерыв — до далёкого 1962 года, когда в Музее Маяковского, в Москве, на три дня выставят графику Малевича и Татлина…
Казимир Малевич умер 15 мая 1935 года в Ленинграде. Согласно завещанию, урна с его прахом была захоронена в Немчиновке. На могиле установили памятник, спроектированный Н. Суетиным, — белый куб с черным квадратом. Во время Великой Отечественной войны памятник был разрушен, а могила Казимира Малевича потеряна.
Дмитрий Иванович Чижевский занимает особое место среди отечественных мыслителей. Впервые в истории феномен украинской философии он рассмотрел в целостности, своеобразии и общеевропейском контексте развития теоретической мысли.
Д. И. Чижевский родился 4 апреля 1893 г. в уездном городке Александрия Херсонской губернии (теперь Кировоградской области). Род Чижевских известен с начала XVIII в. Дальний предок Дмитрия Ивановича, Петр Чижевский, был придворным тенором в Петербурге при императрице Елизавете Петровне и в 1743 г. получил от нее дворянское звание. В те времена своим певческим искусством в Северной Пальмире были известны и такие выходцы с Украины, как Григорий Сковорода и Алексей Разумовский.
Дед Дмитрия Ивановича участвовал в обороне Севастополя во время Крымской войны, а отец, кадровый офицер, отличался демократическими, близкими к народовольческим убеждениями. За переписку с оппозиционерами-эмигрантами он отбыл двухлетнее заключение и трехлетнюю ссылку в Вологде.
Д. Чижевский вырос в интеллигентной семье, где почитались украинские и русские культурные традиции. С детских лет он овладел основными европейскими языками, причем немецким в совершенстве. В 1911 г. он окончил Александрийскую гимназию и поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, а в 1912-м было напечатано его первое научное исследование по астрономии.
Студента Чижевского все более увлекали философские проблемы, живо обсуждавшиеся в те годы в научных кругах Петербурга, Москвы, Киева и других крупных городов. Он регулярно посещал диспуты неокантианцев и интуитивистов, которых представляли А. И. Введенский и Н. О. Лосский. Именно под влиянием Лосского Д. Чижевский решил посвятить себя философии и филологии.
После второго курса, убедившись, что северный климат вредил его слабому здоровью, он перевелся в Киевский университет на историко-филологический факультет. В его дальнейшем интеллектуальном развитии огромную роль сыграл В. В. Зеньковский, впоследствии профессор богословия, автор фундаментальной «Истории русской философии», привлекший внимание юноши к украинской философской традиции.
Задавшись целью воссоздать общую канву украинской философии, Чижевский взялся за изучение творчества не только признанных классиков философии Г. Сковороды и П. Юркевича, но и великих писателей и поэтов, прежде всего Н. Гоголя и Т. Шевченко. Одновременно он углубленно изучал психологию, поставленную в Киевском университете на высокий уровень благодаря профессору Г. И. Челпанову.
В политическом плане Д. Чижевский примыкал к марксистам умеренных социал-демократических взглядов. В 1916 г. за активную пропаганду идей социализма он был арестован. От суда и наказания его спасла Февральская революция 1917 г., которую он, подобно всем молодым демократам, принял с восторгом.
Выйдя из тюрьмы в начале 1917 г., он вступил в меньшевистскую фракцию РСДРП и вскоре был избран секретарем исполкома Киевского совета рабочих депутатов. От фракции меньшевиков Чижевского избрали в Центральную Раду и он вошел в состав постоянно действующего органа Малой Рады. Он близко знакомится со многими украинскими политическими деятелями, однако от ведущих фракций Центральной Рады, украинских эсеров во главе с М. С. Грушевским и украинских социал-демократов, руководимых В. К. Винниченко и С. В. Петлюрой, держится на почтительном расстоянии.
Не чуждый украинских национально-автономистских устремлений, Чижевский как принципиальный сторонник идей федерализма 22 января 1918 г. проголосовал против принятия IV Универсала, в котором провозглашалась полная независимость Украинской Народной Республики (УНР). Одновременно он выступал против ратификации мирного договора, подписанного украинской делегацией с Германией и Австро-Венгрией в Бресте.
В период гетманства П. П. Скоропадского и при последующей смене властей Д. И. Чижевский активного участия в политической жизни не принимал. Свою дальнейшую жизнь он решил посвятить научно-философским исследованиям.
Общественную деятельность Чижевский совмещал с серьезными занятиями философией, психологией и историей литературы в Киевском университете. Осенью 1919 г. он защитил дипломную работу, посвященную философским взглядам Ф. Шиллера. Это исследование получило высокую оценку и Д. И. Чижевский был оставлен при кафедре философии «для подготовки к профессорскому званию». Тогда же он начал читать лекции по философии. В 1920 г. был избран сначала доцентом Высших женских курсов, а затем и Киевского университета.
Однако большевистская власть создавала невыносимые условия для творческой и педагогической жизни. Д. И. Чижевский как «меньшевик» и бывший член Центральной Рады в 1921 г. оказался уже в советской, более жуткой по сравнению с царской, тюрьме и лишь счастливый случай спас его от смерти. Не желая более искушать судьбу, Д. И. Чижевский с женой летом 1921 г. нелегально перебрался в Польшу и уже оттуда выехал в Германию. В Гейдельбергском университете он слушал лекции известного в то время в качестве психолога К. Ясперса, а во Фрейбургском — светил тогдашней немецкой философии Э. Гуссерля, М. Хайдеггера, Г. Риккерта, Г. Когена и Р. Кронера.
В 1925 г. Чижевский переехал в Прагу. К этому времени в столице Чехословакии образовался центр украинской культурно-научной жизни, ведущую роль в котором играл авторитетный искусствовед и историк изобразительного искусства, в молодости известный участник украинского социал-демократического движения Дмитрий Антонович, с которым Чижевский был хорошо знаком еще в Киеве.
В 1924 г. в Праге Д. И. Чижевский защитил докторскую диссертацию, посвященную проблемам восприятия гегелевской философии в России и ее влияния на русскую культуру. Будучи доцентом, он читал философские курсы в Украинском высшем педагогическом институте, в 1929 г. стал профессором Пражского украинского института, а в следующем году — Украинского научного института в Берлине. В эти годы он часто выступал с докладами в украинских и русских высших учебных заведениях и научных обществах многих стран Центральной и Западной Европы.
В десятилетие, последовавшее после Первой мировой войны, определился его доминирующий интерес к изучению истории философской мысли в Украине. Этой тематике посвящен ряд его научных исследований, среди которых особого внимания заслуживают «Философия на Украине» (1926) и «Очерки по истории философии на Украине» (1931). В них Чижевский впервые выделил своеобразные черты украинской философской мысли и представил ее системный обзор от истоков до начала XX в. В Праге он издал курс лекций по логике (1924) и первый том хрестоматии по истории философии (1926). Диапазон его исследовательских интересов весьма велик: И. Кант и Ф. Шиллер, Ф. Ницше и Г. Сковорода, Н. Гоголь и Т. Шевченко. Чижевский органически вписался в европейскую философскую жизнь, стал членом Гегелевского союза и Кантовского общества, печатался в издаваемом Н. А. Бердяевым в Париже религиозно-философском журнале «Путь», поддерживая дружеские отношения со многими философами-эмигрантами, группировавшимися вокруг бердяевского издания.
Незадолго до прихода к власти нацистов, явно не ожидая такого поворота событий, Чижевский переехал в Германию для чтения лекционных курсов по проблемам славистики, философии и литературы восточнославянских народов. К концу 30-х годов со стороны нацистского режима начались притеснения ученого, и он намеревался покинуть страну, однако разразившаяся 1 сентября 1939 г. Вторая мировая война перечеркнула эти планы. В августе 1941 г. Чижевскому было запрещено покидать город Галле без специального разрешения гестапо.
Несмотря на трудные материальные условия и ограничения личной свободы, Д. И. Чижевский не прекращал творческой работы. Среди его трудов 30-х — первой половины 40-х годов прежде всего следует назвать «Философию Г. С. Сковороды» (1934), «Гегель в России» (1939), «Украинское литературное барокко» в трех томах (1941–1944), большие разделы в капитальном труде «Украинская культура», изданном в 1940 г. под редакцией Д. Антоновича.
В 1945–1949 годах Чижевский преподавал славянскую филологию в университете западногерманского города Марбурга, известном своими философскими традициями. Постепенно восстанавливались прерванные войной связи со старыми друзьями, многие из которых к тому времени перебрались в США. Чижевский становится одним из основателей Украинской свободной Академии наук в Аугсбурге, а также профессором Украинского свободного университета в Мюнхене. По приглашению Гарвардского университета в 1949 г. он переехал в США. Там он опубликовал свою фундаментальную «Историю украинской литературы». В 1956 г. Чижевский вернулся в Германию и возглавил кафедру славистики в Гейдельбергском университете, а также основанный при нем Славянский институт. 18 апреля 1977 г. скончался в Гейдельберге, где и был похоронен.
Д. И. Чижевский является одной из ведущих фигур отечественной культуры XX в. в области философии и литературоведения. Именно он впервые целостно, с позиций научной методологии XX в., осмыслил историю украинской духовной культуры. Пристальное внимание уделял он и проблемам становления и развития русской философии. К сожалению, о нем и его трудах в советский период не принято было говорить, но в наши дни вклад Чижевского в историю отечественной философии и литературы оценен по достоинству.
Дмитрий Ревуцкий. Полтава, 1904 г.
Уже первое сравнение основных параметров деятельности этих двух выдающихся личностей украинской культуры позволяет говорить об уникальном явлении — феномене братьев Ревуцких (в документах НКВД — неизменно именованных «украинскими буржуазными националистами»). Явление это во многом определило развитие украинского искусства, в частности музыкального, в XX ст.
Братья Ревуцкие происходили из старой казацкой шляхты. О первом известном их предке — легендарном казаке Петре Ревухе — поется в народной песне. По материнской линии они принадлежали еще к одному казацкому шляхетскому роду — Стороженко, таким образом, являясь потомками сразу двух гетманов: Богдана Хмельницкого — по его дочери Марии Богдановне, состоявшей в браке Иваном Стороженко, и Павла Полуботка (правнучка которого Феодосия была прабабушкой братьев Ревуцких). Родились они в славном селе Иржавце на Черниговщине: Дмитрий — 5 апреля 1881-го, Лев — 20 февраля 1889 года. Крещены были перед воспетой Тарасом Шевченко Иржавецкой чудотворной иконой Матери Божьей, заступницы казацкой, которую запорожцы возили с собою в Задунайскую Сечь, а потом тайными путями доставили в Иржавец — в родовое имение Марии Хмельницкой. С того времени хотя бы один из каждого поколения Ревуцких становился священником Иржавецкой Свято-Троицкой церкви. Священником был и дед — Гавриил Романович Ревуцкий. Отец — Николай Гаврилович — «потомственный именитый гражданин» — хорошо играл на скрипке, неплохо пел (хотя и не так, как его старший брат Александр, артист Петербургской итальянской оперы). Мать — Александра Дмитриевна Каневская, дочь предводителя прилукского дворянства, была прекрасной пианисткой. Для нее существовали два кумира: ее родной дядя — украинский писатель, народовед (и, одновременно, «лучший Шерлок Холмс» Российской империи) — и Лев Толстой, с которым она переписывалась, обсуждая вопросы морали и народного образования. Дети в семье росли, осознавая родовые традиции и высочайшие моральные ценности, присущие благородному человеку.
Первой наукой для братьев Ревуцких стала музыка, а первой учительницей — мать. Поэтому естественно, что, поступив по окончании Прилукской гимназии в Киевский университет, Дмитрий Ревуцкий начал посещать пения студенческого хора. Там на него обратил внимание сам Николай Витальевич Лысенко (с которым, кстати, Ревуцкие были в далеком родстве по линии Стороженко). Вскоре мы видим Дмитрия Ревуцкого не просто учеником Лысенко, помощником старосты хора, а человеком из самого узкого круга его приверженцев и сотрудников. Он же со временем убедил родителей перевести младшего брата Льва из Прилукской гимназии в Киев, чтобы тот мог обучаться параллельно у Николая Витальевича в музыкальнодраматической школе.
Счастливо избежав судьбы студентов-участников бунта 1900 года, большинство которых было исключено из университета и отдано в солдаты, Дмитрий в 1906 году заканчивает историко-филологический факультет. Однако из-за своих откровенных патриотических украинских настроений, найти работу в Киеве он не может. Пришлось ехать на преподавательскую работу в Ревель (ныне Таллинн). Только через три года, благодаря хлопотам своего старшего коллеги — авторитетного киевского педагога В. И. Науменко — Дмитрий Ревуцкий получает место учителя словесности в Киеве, в классической гимназии. Трое из его учеников позже станут академиками: Максим Рыльский, Михаил Алексеев, Константин Паустовский…
Максим Рыльский, с которым Дмитрий Николаевич встречался у Лысенко, оставил прекрасные воспоминания о своем любимом учителе и искреннем друге.
«К Дмитрию Николаевичу в гости непреодолимо влекла меня атмосфера настоящего, хорошего искусства — слова, песни, музыки, — которой напоена была всегда его квартира. Энтузиаст, глубокий знаток и интересный интерпретатор песни, Дмитрий Николаевич исполнял нам на вечеринках у себя и украинские и русские песни, думы, былины, и образцы западноевропейского вокального искусства: вещи Чайковского, Глинки, Мусоргского, Даргомыжского, Бетховена, Шуберта, Лысенко. А к роялю иногда после долгих уговоров брата и гостей садился скромный, ясноокий студент Лев Ревуцкий. Он аккомпанировал брату и певцам-гостям, аккомпанировал прекрасно, но в глазах его вроде бы что-то говорило, что кроме исполняемой музыки он слышит музыку глубоко в себе».
С первых дней Украинской Народной Республики Дмитрий Ревуцкий приступает к желанной работе — развитию национальной музыкальной культуры. Мы видим его среди первых профессоров Музыкально-драматического института им. Н. В. Лысенко, в который была реорганизована его Школа. Вместе с Климентом Квиткой (мужем Леси Украинки) Дмитрий Ревуцкий становится основателем Этнографического кабинета ВУАН (на базе которого позже будет создан академический Институт искусствоведения, фольклористики и етнологии). Во время постоянных смен власти в Украине он готовит и издает фундаментальный труд «Украинские думы и песни исторические» (1919), адресованный новой украинский школе. Нотный материал для книги готовит Лев Ревуцкий — это первое совместное издание братьев. Со временем будут изданы два выпуска «Казацких песен» и «Галицкие песни» в обработке Льва с комментариями Дмитрия Ревуцких. Следующий фольклористический труд Дмитрия Николаевича (1926–1929) — три выпуска по 125 украинских народных песен с академическими комментариями. Название этого издания — «Золотые ключи» — предложил Максим Рыльский, очарованный народной песней «Ой глубокий колодец, золотые ключи» (напомним, что мелодия этой же песни стала лейтмотивом Первой фортепьянной рапсодии Н. В. Лысенко). Изъятые в 30-х–40-х годах из библиотек «Золотые ключи» были переизданы (хотя и со значительными сокращениями) под редакцией М. Гордийчука в 1964 году.
Блестящий интерпретатор прозаических и поэтических произведений, он создает первый украинский театральный учебник — «Живое слово. Теория выразительного чтения…» (1920). В 20-е годы Дмитрий Ревуцкий приступает еще к одному принципиальному делу: переводу на украинский язык мировой оперной и вокальной классики. Кое-что переводит сам, к примеру, знаменитое ахматовское: «Господи, благослови мою боль, — умер вчера сероглазый король…».
Соратниками Д. Ревуцкого в этом деле становятся ведущие украинские представители Расстрелянного Возрождения — Л. Старицкая-Черняховская, М. Зеров, П. Филипович, Борис Тен (Н. Хомичевский), М. Рыльский. За пятилетку планировалось осуществить перевод на украинский язык 15 тысяч вокальных произведений со!!! всего мира. Антиукраинские репрессии 30-х годов прервали осуществление этого грандиозного проекта: в 1932 году Дмитрия Николаевича, обвиненного в буржуазном национализме и «петлюровщине», увольняют из Муздрамина, а вскоре репрессируют и сам институт…
Особое место в творчестве Дмитрия Ревуцкого занимало шевченковедение. С детства влюбленный, как и вся семья Ревуцких, в творчество Тараса Шевченко, он пишет ряд выдающихся научных статей о Кобзаре и публикует книгу «Шевченко и народная песня» (1939). Музыковедческие исследования Д. Н. Ревуцкого касались различных эпох и тем, каждый раз принося новые факты и открытия. И все же наиболее значительной и любимой сферой научной деятельности Дмитрия Ревуцкого стало лысенковедение. Начиная с 1927 года, он поэтапно в подробных статьях освещает разные направления деятельности Лысенко, анализирует отдельные произведения, усердно работает над комментариями к «Автобиографиям» Николая Витальевича, возвращая из небытия образы его выдающихся учителей и соратников, которых вычеркивали из украинской истории, навешивая уничижительные ярлыки и фабрикуя судебные процессы…
В 30 годах братья Ревуцкие начинают многотомное Полное издание произведений Н. В. Лысенко, в котором, кроме вступительных тематических статей к каждому тому, широко прокомментированы были каждая народная песня или авторское произведение. Планировалось собрать все статьи в единой монографии. Но работать становилось все тяжелее…
Лев Николаевич Ревуцкий все годы работает рядом с братом. Экстраверт Дмитрий и интроверт Лев удачно дополняя друг друга, все больше сливались в единую мощную творческую единицу. Путь Льва Николаевича в мире музыки отличался только тем, что композиторский труд требовал большей сосредоточенности, некоторого уединения. А бурная эпоха была к этому вовсе непригодна…
По окончании консерватории, не найдя роботы в Киеве, Лев Ревуцкий уезжает в Иржавец, где хоть как-то можно было прокормиться возле земли. Некоторое время он даже работает регистратором в прилукской железнодорожной амбулатории! Когда в июне 1918 года перед командиром красного отряда предстал «пойманный классовый враг» — «офицер царской армии, к тому же помещик» Лев Ревуцкий, от расстрела его спас Дмитрий Николаевич, убедив большевиков, что брат — музыкант, и что это он «написал о Бондаривне песню», которую тут же и пришлось спеть, аккомпанируя себе на разбитом пианино…
Со временем Лев Николаевич возвращается к занятиям музыкой: дает частные уроки, участвует в создании филиала Общества им. Н. Д. Леонтовича, симфонического оркестра в Прилуках, концертирует как пианист. С большими перерывами, но все интенсивнее пишет новые симфонические и камерные произведения: работает над Первой симфонией, фортепьянными прелюдиями, хорами и романсами на тексты украинских композиторов. Именно в 20-е годы написано одно из лучших произведений Л. Н. Ревуцкого — поэма для хора, солистов и симфонического оркестра на текст Т. Шевченко «ХустинаТак» в московской Музыкальной Энциклопедии!!!
Переломным для Льва Николаевича становится 1924 год, когда его приглашают в Музыкально-драматический институт им. Н. В. Лысенко, преподавать музыкально-теоретические дисциплины. Один за другим появляются в те годы его хоровые и фортепьянные произведения, мастерские обработки народных песен. В 1927 году композитор заканчивает Вторую симфонию, первое исполнение которой в Киеве летом 1928 года стало этапным для украинского симфонизма. Однако дальнейший творческий порыв композитора сдерживают все более сложные обстоятельства жизни советского общества.
В 30-е годы Лев Николаевич работает над «произведениями конкретного назначения»: пишет кое-что для детского хора, музыку к спектаклям и кинофильмам, песни для капеллы кобзарей, женского хорового ансамбля, самодеятельных хоров. Меньшую, но весомую часть составляют инструментальные произведения. В 1934 году Л. Н. Ревуцким был создан «Концерт фа мажор» для фортепиано с оркестром — масштабное и своеобразное по замыслу произведение. Рабочее название этого произведения было «Поэма соревнования» и последовательно оно должно было отображать: призыв к соревнованию, танцевальные и спортивные соревнования, выступления певцов, поход победителей. Со временем лишнюю конкретизацию композитор отбросил, но дух соревнования и неисчерпаемая энергия остались.
Первичная партитура этого — первого в украинской музыке — фортепьянного концерта погибла в годы Второй мировой войны.
К сожалению, творческие достижения не создавали достаточного противовеса текущей работе «на заказ», которую приходилось выполнять вопреки собственным вкусу и художественным критериям. Сын Дмитрия Николаевича, выдающийся украинский театровед Валерьян Дмитриевич Ревуцкий, рассказал о том, как советовались с его отцом в 1935 году уже признанные и почитаемые Максим Рыльский и Лев Ревуцкий, получив «предложение» написать «Песню о Сталине»: «Отец тогда посоветовал им написать ее, чтобы сохранить себе жизнь для передачи творческой эстафеты украинской культуры будущему поколению». Еще одним хранящим талисманом для Льва Николаевича и Максима Тадеевича неожиданно оказался лысенковский «Тарас Бульба». Им и Б. Н. Лятошинскому было поручено осуществить редакцию крупнейшей украинской оперы, «приблизив ее к оригиналу Н. Гоголя»: «Лысенко, дескать, не сумел написать сцену сожжения Тараса и чересчур уж много внимания уделил любви Андрея и Марыльке…».
Подвижническая и уважительная работа заняла несколько лет и в итоге превратила оперу Лысенко в одну из вершин мировой классики. А в то же время, возможно, — спасла этих «откровенных националистов» от ссылки или физического уничтожения.
Был еще один праздник для братьев Ревуцких в 30-е годы — знаменитое Республиканское совещание кобзарей весной 1939-го. Дмитрий Николаевич сделал блестящий доклад по истории кобзарства. Прямо во время совещания Лев Николаевич записывал от слепых музыкантов уникальные старинные песни и думы… Исследовательница творчества и биографий братьев Ревуцких Валентина Кузик разыскала в архивах Национальной академии наук Украины стенограмму выступления Дмитрия Ревуцкого, строки которой зафиксировали возгласы из зала: «Слава братьям Ревуцким!..»
Однако уже в сентябре 1939 года Дмитрий Николаевич уволен со всех должностей. Тяжко заболев, утратив речь, он почти год пролежал в кровати… И не успел стать на ноги, как в его квартиру подселили надзирателя из «определенных инстанций». Это заставило Дмитрия Ревуцкого принять предложение близкого друга — выдающегося художника Василия Кричевского — перебраться весной 1941 года в его жилище на улице Толстого. Несколько кварталов — от Владимирского собора к Университету несли его в кресле сын Валерьян и племянник Евгений (будущий профессор медицины).
Великая отечественноя война застала Дмитрия Ревуцкого за рабочим столом — над письмами и нотными страницами из архива Лысенко. От эвакуации пришлось отказаться. О возможной оккупации Киева речь не шла до последнего дня, да и отправляться в дорогу тяжелобольному старому человеку было крайне небезопасно… Не впервые между братьями Ревуцкими пролегла линия фронта. Но на этот раз встретиться им больше не судилось.
1 января 1942 года Киев проснулся под печальный перезвон колоколов Андреевской церкви. Здесь отпевали жестоко убитых Дмитрия и Марию Ревуцких. Приемный сын Василия Кричевского Вадим Павловский 29 декабря нашел Дмитрия Николаевича с пробитой головой над залитой кровью рукописью о Лысенко. Молоток, которым немощному человеку было нанесено 34 удара, сорвался с рукоятки и, пробив внутреннее оконное стекло, «отдыхал между рамами». Жена Ревуцкого, которая открыла убийце двери, в комнату уже не возвратилась… На полу найден было «автограф» убийцы — красноармейская буденовка; на одном из нотных листов — Записей Николая Лысенко от Ивана Франко — остался отпечаток советского армейского сапога… Более чем через полстолетия кандидат искусствоведения Валентина Кузик обнаружит в тогдашних протоколах НКВД «отчет»: «… в ноябре 1941 г. был уничтожен изменник Родины профессор Ревуцкий, перешедший на службу к немцам, выступавший в фашистской прессе с клеветой на Советский Союз…» (так были квалифицированы две статьи Дмитрия Николаевича в киевской газете «Украинское слово» — «Украинский фольклор» и «Украинский фольклор и Лысенко»). Видимо, «киллер» заранее отчитался к очередной годовщине Октября, а сам «заказ» выполнил некоторое время спустя.
До Льва Николаевича Ревуцкого трагическая весть дошла значительно позже. Он жил в Ташкенте, где кроме прочего выполнял функции одновременно всего Секретариата Союза композиторов Украины и фактически несуществующего Музфонда УССР. На адрес «Ташкент, Первомайская, 20» шли письма от разбросанных войной по всему государству украинских музыкантов. Он писал в ответ подробные письма с советами, связывал одного с другим, сообщал о состоянии дел в Музфонде СССР и т. д. В это же время был тяжко ранен на фронте его единственный сын Евгений. Боль заглушала работа: Лев Николаевич преподавал в Ташкентской консерватории. Вдобавок Лев Николаевич успевал инструментовать произведения других композиторов, писать что-то свое, как правило, на военную тематику. Тоска по родному краю выливается в обращение к украинскому фольклору. Лев Николаевич пишет обработки для голоса с фортепиано девяти украинских песен. Новая обработка галицкой (стрелецкой) песни, которую любили петь они с братом, «Слышишь, брат ты мой…» становится реквиемом памяти Дмитрия Ревуцкого.
В 1943 году Лев Николаевич получает звание народного артиста СССР…
Лев Ревуцкий.
Возвратившись в мае 1944-го в Киев, он сразу же включается в восстановление культурной жизни страны: работает в консерватории, в Союзе композиторов Украины (который возглавляет в 1944–1948 годах), а также членом правления Союза композиторов СССР. С 1947 по 1963-й он является депутатом Верховного Совета УССР четырех созывов. Многолетняя депутатская деятельность принесла немало пользы людям, ибо Лев Николаевич ни одного обращения не проигнорировал, старался в каждом случае помочь, лично ответить на все письма…
Кроме произведений агитационного характера, типичных для послевоенного периода, работает композитор над восстановлением по черновикам и по памяти утраченных в войну фундаментальных партитур своей Второй симфонии (1957–1964) и Фортепьянного концерта.
Возвращается Л. Н. Ревуцкий с друзьями и к монументальному «Тарасу Бульбе», осуществляя окончательную (третью) редакцию, в которой опера Лысенко известна теперь всему миру. Окончательный вид приобретает увертюра к опере, отныне занимающая одно из почетных мест в золотом фонде украинской симфонической музыки еще и как самостоятельное произведение.
Более всего сердце Льва Николаевича согревает работа со студентами, среди которых мы видим будущую элиту украинской музыка второй половины XX века. Многим из них в бедственные послевоенные годы профессор Ревуцкий тайком «назначал стипендии» из собственных заработков. Много времени отдает он работе в Институте искусствоведения, фольклора и этнографии АН УССР, выступая оппонентом и научным руководителем ряда диссертаций. В 1957 году Л. Н. Ревуцкий был избран действительным членом Академии наук УССР.
Значительный вклад в украинскую музыкальную культуру представляет его редакторский труд над энциклопедическими изданиями и академическим 20-томным изданием произведений Н. В. Лысенко.
В последние годы жизни награды и отличия (вплоть до звания Героя Социалистического Труда) сыплются на Льва Николаевича, будто советская власть дает их ему одному за двух братьев. В то же время преданный друг, директор ИМФЕ АН Максим Рыльский заменяет на каталожных карточках институтских фондов «Д. Н. Ревуцкий» на «Л. Н. Ревуцкий», спасая таким, способом остатки архива своего учителя…
Льву Николаевичу не суждено было дожить до возвращения в украинскую историю имени его старшего брата: Он умер 30 марта 1977 года. Возвращение это стало возможно только после 110-летнего юбилея Дмитрия Николаевича Ревуцкого. И оказалось, что чудом сохранившееся его творческое наследие чрезвычайно необходимо именно сейчас — в эпоху нового возрождения украинской культуры.
Лесь Курбас с братом Нестором.
Александр-Зенон Степанович Курбас (таково было полное имя великого реформатора украинского театра) родился 25 февраля 1887 года в городе Самборе, теперь Львовской области, в актерской семье Ванды и Степана Яновичей (Янович — семейный сценический псевдоним).
Дед, прадед и дядя Леся Курбаса были священниками. Предок рода, будучи по происхождению из католической Литвы, сына своего воспитал, тем не менее, как православного украинца. Степан Янович, вопреки бытовавшей в роду традиции, выбрал для себя театр: играл в труппе галицийского общества «Руська бесіда». Со временем, став режиссером, создал постановки произведений И. Франко «Рябина», «Учитель», «Каменная душа», «Украденное счастье» (в последнем сыграв роль Михайла Гурмана), а также пьесу «Саламейский алькальд» П. Кальдерона (в переводе И. Франко под названием «Войт Заламейский»).
Лесь также ездил с родителями и с их странствующим театром. Изучив весь его репертуар, мальчик устроил собственный театр вместе с другими актерскими детьми. Некоторое время спустя в связи с нервной болезнью С. Янович вынужден был покинуть сцену и уехать с детьми к своему отцу в село Старый Скалат. У деда была прекрасная библиотека, Лесь много читал, кроме того, увлекся музыкой, играл на фортепиано, готовился к вступлению в гимназию. Став гимназистом, начал писать художественные произведения. В 1906 году в журнале «Літературно-науковий вістник» было напечатано одно из них под названием «В горячке». Он хорошо владел польским, немецким, русским, английским и норвежским языками, много книг читал в оригиналах. После окончания гимназии хотел учиться в драматической школе, но поскольку ему не дали стипендии, в 1907 году он поступает на филологический факультет Венского университета. В 1908-м умирает его отец. Лесь возвращается домой. В 1908–1910 годах он продолжает свое образование — теперь уже на философском факультете Львовского университета. Увлекается искусством, принимает участие в любительских театрах, ставит «Арсена Яворенко» Б. Гринченко, «Ночь под Ивана Купала» М. Старицкого, водевиль «Проказник» А. Коцебу. Курбас создает собственный театр при Украинском студенческом союзе Львовского университета, готовит постановки, переводит произведения с немецкого и польского языков на украинский. Борется за преподавание на украинском языке во Львовском университете, за что его оттуда вскоре увольняют. В 1911 году Курбас получает приглашение стать режиссером Гуцульского театра, на сцене которого вскоре ставит «Гуцульский год», «Непростое», «Довбуш», ездит с гастролями по Галиции. Работая в труппе театра «Руська бесіда» с такими партнерами, как К. Рубчакова и В. Юрчак, он имеет огромный успех в спектаклях «Украденное счастье», «Осенняя буря», «Ой, не ходи, Грицю…», «Маруся Богуславка», «Дядя Ваня».
Если верить некоторым его современникам, Курбас был влюблен в К. Рубчакову — талантливую актрису и красивую женщину, значительно старше его и замужнюю. Однажды он чуть не покончил жизнь самоубийством. Подлечившись во Львовском госпитале, через несколько месяцев он возвращается к работе со своими партнерами. Занимается преимущественно режиссурой. Курбас стремится создать театр из молодых интеллигентных единомышленников. Ими становятся Н. Бенцаль, А. Мединцева, С. Семдор, Г. Юра. Кроме того, Курбас приглашает молодых актеров из других театров. В 1914 году они собираются в Старом Скалате, готовят пьесу «Батраки» Ф. Костенко. Но начинается война, и Курбаса призывают в австро-венгерскую армию. В 1915 году, оказавшись в Тернополе, он организовывает «Тернопольские театральные вечера», пригласив Н. Бенцаля, Т. Бенцалеву, Н. Горленко, Ф. Лопатинскую, М. Чернявскую-Костеву, Г. Юрчакову, талантливую молодежь. Здесь Курбас поставил около 30 спектаклей, среди которых — «Наталка Полтавка», «Сватанье на Гончаровке», «Суета», «Назар Стодоля», «Бесталанная», «Эдип-царь», «Макбет». Он обучал актеров игре, движению, театральной культуре, дикции. Именно в это время он получил приглашение от М. Садовского, возглавлявшего Киевский украинский театр. Работая в его труппе, режиссер продолжает следить за своим тернопольским театром, помогать ему своими советами.
Лесь Курбас в период организации Молодого театра.
Лесь Курбас изучает репертуар киевских сцен, осваивается в нем, читает много художественной литературы, а также трудов по искусству, избегая при этом актерских компаний и застолья. Он был наделен выразительными физическими данными, артистичной внешностью — экстравагантно одетый, стройный, красивый, с большими одухотворенными глазами, громким баритоном, импульсивными движениями. На сцене создавал яркие, экзотические образы, неповторимые индивидуальности. Все, кто знал и видел Курбаса-актера, отмечали его интеллигентность, интеллектуальность, чрезвычайные темперамент и эмоциональность, которые были результатом мастерства.
Но не успел еще в достаточной степени раскрыться его актерский талант, как он уже ушел из театра и организовал молодежную студию, (превратившуюся вскоре в «Молодой театр»). Несколько лет Курбас играл в спектаклях «Молодого театра», Первого государственного драматического театра имени Т. Г. Шевченко, «Кийдрамте», но все же преимущественно он занимался режиссерской деятельностью.
В «Молодом театре» собрались незаурядные актеры-энтузиасты: С. Бондарчук, П. Самойленко, С. Мануйлович, И. Шевченко, а со временем — Г. Юра, В. Василько, П. Нятко, В. Васильев, С. Семдор. Работали они в частных помещениях. Руководство студией и театром Лесь Курбас передал художественному совету, который утверждал репертуар, избирал режиссера, учитывал заявки актеров на роли.
Там же, в «Молодом театре», читались лекции по истории театра и драматическому искусству, проводились занятия по акробатике, фехтованию, сценическому движению.
Через два года, осенью 1917-го, в помещении театра Бергонье (сейчас оно принадлежит Театру имени Леси Украинки) Молодой театр открыл свой первый сезон. Были показаны «Черная Пантера и Белый Медведь» В. Винниченко, «Молодость» М. Гальбе, «Вечер этюдов» А. Олеся, «Эдип-царь» Софокла в переводе И. Франко, спектакль на одно действие «Зиля Королевич» С. Васильченко, «Базар» В. Винниченко, «В горной дубраве» Г. Запольской. Критика отмечала удивительную трудоспособность труппы, одобрительно откликалась о работе «Молодого театра». После установления в Киеве советской власти молодотеатровцы проводят культурно-просветительскую работу среди красноармейских частей, стараются найти свой художественный и гражданский путь.
Лесь Курбас инициирует создание журналов «Театральні вісті», «Барикади театру», «Радянський театр» («Советский театр»), в которых помещает статьи, рецензии, дает обозрения театральной жизни, полемизирует о политических позициях. Он привлекает внимание общественности и, прежде всего, молодежи к новейшему репертуару и актуальности формы, поднимает теоретические проблемы театра, переводит статьи европейских режиссеров и литераторов об искусстве. В собственных выступлениях Курбас подчеркивает, что драму следует рассматривать как интегральную часть самостоятельного искусства театра. Он рассуждает об искусстве будущего, о перспективах его развития, формулирует идеи эстетичного театра, подвергает критике шаблоны, акцентирует на правах и обязанностях театра относительно его самобытности среди жанров искусства, обосновывает самодостаточность творчества актера и режиссера, опираясь на высокохудожественную драматургию, отстаивая идею умного и просвещенного мастера-актера.
Лесь Курбас опубликовал книгу «Пути украинского театра и „Березиль“» (1927), статьи «Молодой театр. Генезис — задания — пути», «Театральное письмо», «Новая немецкая драма», «На грани (О Молодом театре)» и др. Кроме того, он перевел с немецкого книгу «Искусство умирает» В. Обюртена, написав к ней предисловие. Среди его художественных переводов — пьесы: с немецкого языка — «Молодость» М. Гальбе, «Войцек» Г. Бюхнера, «Горе лжецу» Ф. Грильпарцера; с польского — «Йоля» Ю. Жулавского; с французского — «Последнее письмо» В. Сарду. А еще — с норвежского — стихотворение «Березиль» («Март») Б. Бьернсона. Лесь Курбас поддерживал переписку с И. Франко. На вечере по случаю 40-летия творческой деятельности Ивана Яковлевича он читал стихотворения из сборника «Увядшие листья». Состоял в переписке с Г. Хоткевичем, дружил с художниками, музыкантами, писателями — А. Петрицким, Г. Нарбутом, П. Козицким, П. Тычиной, проявляя осведомленность в изобразительном искусстве, музыке, литературе. Он увлекается литераторами новой волны, их новаторством, в частности экспрессионизмом.
«Молодой театр» живет в это время в поисках репертуара, оригинального режиссерского замысла. Курбас занимается также педагогической деятельностью. В своих публикациях он разрабатывает студийные программы актерского искусства, технику актера, размышляет о путях развития и выразительных средствах творчества. Ставит оперы «Зима и Весна», «Коза-Дереза» Н. Лысенко, спектакли «Горе лжецу», «Рождественский вертеп», стараясь возвратить театральному искусству его народные основы. Он обращается к творчеству Т. Г. Шевченко, создает инсценировки лирических стихов и поэм, ставит «Ромео и Джульетту» У. Шекспира. Но ощущается дефицит средств. Из-за этого Молодому театру приходится слиться с Театром имени Т. Г. Шевченко (бывшим Государственным драматическим). Хотя фактически каждая из трупп работает и дальше по своему собственному репертуару. Курбасу предлагают войти в руководство Музыкальной драмы. Там он встречает девятнадцатилетнюю балерину Валентину Чистякову, дочь известного русского оперного певца. Она стала Курбасовой Джульеттой, романтической пани Лилли, к которой он обращался в своем «Театральном письме». Весной 1919 года они вступили в брак. Это была счастливая любовь.
Лесь Курбас с головой погрузился в музыкальное искусство: он ставит «Утопленную» Н. Лысенко. Работает в содружестве с А. Петрицким, М. Литвиненко-Вольгемут, С. Бутовским. Готовит оперу С. Монюшко «Галька» вместе с художником А. Хвостенко-Хвостовым, балетмейстером М. Мордкиным и дирижером П. Гончаровым, занимается также балетным спектаклем «Мечты» на музыку Ф. Шопена, балетом на одно действие «Азиаде» И. Гютеля, сам пишет либретто и выступает в спектакле; работает над оперой «Тарас Бульба» Н. Лысенко. Но этим замыслам не суждено было осуществиться. В конце августа 1919 года в Киев вступают войска А. Деникина. Работа театров прекращается. Театр имени Т. Г. Шевченко возобновил работу только несколько месяцев спустя. Курбас поставил пьесу «Танец чиновников» Р. Биринского, создал инсценировку «Гайдамак» Т. Шевченко. Спектакль имел чрезвычайный успех. В театрах Украины и Канады состоялось более 150 его премьер.
В 1920 году Курбас основал Киевский драматический театр («Кийдрамте»), где поставил «Попали впросак» М. Кропивницкого, а со временем — и другие произведения: «Гайдамаки», «Молодость», «Горе лжецу», «Невольник» М. Кропивницкого, «Макбет» У. Шекспира. В мае 1921-го «Кийдрамте» был переведен в Харьков.
Курбас считал, что театр надо строить, а руководство Наркомпроса УССР хотело иметь театр немедленно. В связи с этим, по недоразумению ему уже в который раз было отказано в деньгах. Курбас уехал в Белую Церковь, а спустя некоторое время — возвратился в Киев. В 1922–1926 годах он преподавал в Музыкально-драматическом институте имени Н. В. Лысенко, возглавлял драматический факультет. В конце марта 1922 года — организовал студию «Березиль». Готовил со студийцами представления: «Сверчок за печкой» по Ч. Диккенсу, «Мирандолина» К. Гольдони, спектакль-плакат «Октябрь» и др.
Театр «Березиль» подготовил композицию «Рур», поставил «Газ II» Г. Кайзера — агитационную пьесу, своеобразный гимн индустриализации.
«Березиль» снова сплотил бывших молодотеатровцев. В нем оказались И. Василько, С. Бондарчук, Г. Игнатович, П. Долина, Л. Гаккебуш, Р. Нещадименко, И. Шевченко. Из других театров перешли И. Марьяненко, С. Каргальский, Д. Антонович, А. Сердюк, А. Бучма, Г. Бабиивна. Приходила также молодежь. Вскоре Художественное объединение «Березиль» (ХОБ) уже насчитывало 250 человек. Для молодых были устроены подготовительные курсы. Учились и старшие. Была также макетная мастерская для театральных художников. Режиссерскую лабораторию возглавил Лесь Курбас.
Был поставлен «Джимми Хиггинс» по Э. Синклеру, воссозданы «Гайдамаки», подготовлен «Макбет». Новаторский театр столкнулся с проблемой репертуара, нужно было перерабатывать и приспосабливать пьесы согласно веяниям того времени, готовить собственные композиции и инсценировки. Выли поставлены «Коммуна в степях» и «Маклена Граса» М. Кулиша, «Секретарь профсоюза» Л. Скотта, «За двумя зайцами» М. Старицкого, «Диктатура» И. Микитенко.
В 1924–1925 годах Лесь Курбас делает попытки овладеть спецификой кинематографического творчества. Его приглашают на Одесскую кинофабрику для постановки фильмов «Шведская спичка», «Вендетта», «Приключения Мак-Дональда», «Арсенальцы».
В 1925 году Лесь Курбас был удостоен звания народного артиста Республики. А в 1926-м «Березиль» как центральный украинский драматический театр был переведен в Харьков — ее столицу.
На новом месте состоялось представление «Пролога» (переработанного спектакля «Накануне»), были поставлены «Савва Чалый» И. Карпенко-Карого, «Король развлекается» В. Гюго, оперетта «Микадо» А. Салливена и У. Ш. Джилберта, «Яблоневый плен» И. Днепровского, «Бронепоезд 14–69» Вс. Иванова, «Народный Малахий» М. Кулиша. За одиннадцать лет «Березиль» под руководством Леся Курбаса поставил сорок пять спектаклей, половина из них — это его собственные композиции, инсценировки, переработки, переводы. Театральные композиции готовили также М. Кулиш, Ю. Смолич, М. Иогансен, О. Вишня, Ю. Яновский, М. Ирчан, О. Копыленко и др. писатели.
Критика сопоставляла творчество Курбаса с наследием известнейших режиссеров Европы, а сам он не без горечи отмечал, что украинцам, к сожалению, нужны рекомендации от чужих культур для того, чтобы признать свое собственное духовное богатство.
Лесь Степанович был отдан делу театра настолько, что не оставлял его даже после ареста (1933). Даже будучи узником Соловецкого концлагеря, он поставил в 1936–1937 годах пьесы «Свадьба Кречинского» А. Сухово-Кобылина, «Аристократы» М. Погодина, «Интервенция» Л. Славина, «Ученик дьявола» Б. Шоу.
Театр «Березиль» в 1935 году был переименован в Харьковский украинский драматический театр имени Т. Г. Шевченко. Воспитанники и соратники Леся Курбаса продолжали воплощать в жизнь его науку, художественный вкус, острую образность, масштабность художественного мышления, профессионализм, стиль монументальности, актерскую культуру с ее графической четкостью рисунка. Курбасовские традиции и художественные принципы, уроки новаторского искусства развивали А. Бучма, Д. Милютенко, Н. Ужвий, А. Сердюк, П. Куманченко, В. Василько, В. Скляренко, Д. Козачковский, С. Бондарчук, Г. Игнатович, Я. Бортник и множество других ярких личностей в разных театрах Украины.
Писатели-соратники Курбаса (Ю. Смолич, П. Тычина, М. Бажан, А. Дейч и др.) в своих воспоминаниях сохранили образ талантливого творца, акцентируя на безосновательности обвинений и клеветы в адрес его самого и его театра. Тем не менее, накануне двадцатилетнего юбилея советской власти, 3 ноября 1937 года, он был расстрелян. Реабилитировали Леся Курбаса еще через 20 лет — в 1957-м. Творчество Леся Курбаса исследуют театроведы Ю. Бобошко, Н. Лабинский («Режиссёр Лесь Курбас», 1987; «Лесь Курбас. Березиль. Из творческого наследия», 1988, и др.). В 1987 году в селе Старый Скалат Подволочисского района Тернопольской области была открыта его мемориальная усадьба-музей.
Имя Леся Курбаса — навсегда среди плеяды славных имен мирового театрального искусства — К. Станиславского, В. Мейерхольда, К. Марджанишвили, С. Михоэлса, Е. Вахтангова, С. Ахметели.
Игорь Иванович Сикорский родился 6 июня (25 мая по новому стилю) 1889 г. в Киеве.
Отец, Иван Алексеевич Сикорский (1842–1919), известный психиатр, психолог и педагог, профессор Киевского университета св. Владимира (ныне им. Тараса Шевченко), был одним из основателей в Украине нового направления исследований в области детской, психологии и психопатологии. В 1912 г. он создал в Киеве первый в мире Институт детской психологии, возглавлял научное общество психиатров. Автор многочисленных трудов по психиатрии, психологии и неврологии.
Мать, Мария Стефановна (в девичестве Темрюк-Черкасова), кроме медицинского, получила широкое общее образование, прекрасно знала музыку, литературу, искусство.
Игорь был пятым ребенком в семье, где очень любили детей, уделяя много внимания их росту, развитию и становлению.
Иван Алексеевич воспитывал Игоря по собственной методике, вырабатывая в нем сильную волю, умение ставить перед собой содержательные и благородные цели и достигать их. Он прививал сыну честность, порядочность, выдержку и трудолюбие. Краеугольным камнем воспитательных принципов была преданность Церкви, Престолу и Отечеству.
Мать знакомила сына с миром прекрасного и романтичного, читала вслух жизнеописания выдающихся личностей — писателей, ученых, художников. Особенно мальчика поразила биография Леонардо да Винчи, гениального художника и не менее гениального ученого. Он с пристальным вниманием рассматривал зарисовки Леонардо: крылья в различных стадиях полета, спуск птицы, летящей против ветра, и т. д. Художник угадал многое из того, чего еще не знали люди. Он знал, например, что человек полетит. А этой его уверенности предшествовали бесконечные наблюдения за полетами насекомых и птиц. На рисунках художника изображено то, что теперь мы назвали бы дельтапланом, самолетом, вертолетом, парашютом. Роман Жюля Верна «Робур-завоеватель», в котором описывался невероятный по размерам и оборудованию воздушный корабль, надолго стал самой любимой книгой Игоря.
Учебу мальчик начинал в Первой киевской гимназии, в которой учились академики Е. Тарле и А. Богомолец, писатели М. Булгаков и К. Паустовский, также многие другие, ставшие впоследствии художниками, музыкантами, учеными. Далее Игорь поступает в Морской кадетский корпус в Петербурге. Ему нравились традиции этого учебного заведения, его преподаватели, импонировала среда морских офицеров, их выправка, форма, манеры, умение держаться. Учился мальчик хорошо. И вдруг — крутой поворот. Воспитанное отцом умение осознанно подходить к желаниям, искушениям, стремлениям позволило не по годам серьезному кадету понять, что его стихия не море, а… небо. По окончании общеобразовательных классов Игорь оставляет корпус, твердо решив получить высшее техническое образование. Он едет в Париж, центр Европы, его восхищают успехи Луи Блерио, который с 1900 г. строил орнитоптеры (аппараты с машущими крыльями) и планеры, с 1906 г. — самолеты (позже, в 1909 г., Луи на самолете собственной конструкции впервые в мире перелетит пролив Ла-Манш). Для получения желаемого образования Игорь Сикорский определился в Техническую школу Дювиньо де Лано. Но проучившись всего год, он возвращается домой и поступает в Киевский политехнический институт. Он мог бы стать преуспевающим студентом. Но самолетостроение и все, что с ним связано, настолько его увлекли, что Игорь начинает пропускать лекции. Однако приобретенные к этому времени знания, помноженные на уникальную одаренность, позволяют ему уже в июле 1909 г. построить вертолет (первую модель такого летательного аппарата он сконструировал еще в 12 лет). Но тяга несущих винтов оказалась недостаточной. Неудача не остановила, а только раззадорила молодого изобретателя. Весной 1910 г. он строит новую модель, при испытании которой было установлено, что подъемная сила равна весу пустой машины. Фактически это был первый отечественный натурный вертолет, способный оторваться от земли, но без летчика на борту. Интересно, что эта машина до 50-х годов XX в. хранилась в чулане бывшего дома Сикорских в Киеве.
Семья поддерживала упрямого и настойчивого конструктора во всех его начинаниях, понимая, что Игорь идет по неизведанному пути, который, как у многих изобретателей, не всегда усыпан розами. Но в 1910 г. И. Сикорский внезапно прекращает заниматься вертолетами. Сам он объяснял это так: «Количество денег, времени и хлопот, необходимых для решения вертолетной проблемы, было больше, чем я имел в своем распоряжении». Никаких жалоб и причитаний, просто поставил точку до поры, и только.
Игорь Сикорский переключается на строительство самолетов. Одна за другой появляются модели бипланов, самолетов с двумя крыльями, размещенными одно под другим на некотором расстоянии: С-1, С-2 и т. д. Успех пришел с постройкой пятого самолета — С-5, превосходящего предыдущие по размерам, мощности и надежности силовой установки. На нем Сикорский выдержал экзамен на звание пилота, установил 4 всероссийских рекорда, совершал показательные полеты и даже катал пассажиров. В том же 1911 году он строит свой шестой самолет — С-6, на котором 29 декабря 1911 г. устанавливает мировой рекорд скорости в полете с двумя пассажирами на борту — 111 км/час. Модернизированный вариант этого аппарата получает Большую золотую медаль Московской воздухоплавательной выставки 1912 г. И. Сикорский относился к числу авиаконструкторов, понимавших преимущества большого размаха крыльев. Если в 1910 г. этот размах составлял 10 м, то уже в 1912 г. его С-10, продемонстрировавший на конкурсе военных самолетов наибольшую грузоподъемность, имел размах крыльев около 16 м. Причем ширина крыла оставалась неизменной.
Весной 1912 г. в Петербурге был организован Авиационный отдел Русско-Балтийского вагонного завода (РБВЗ). Фактически же это был один из первых авиационных заводов страны. Быстрому развитию его материальной базы, оборудованию цехов новейшими станками способствовали заказы двух влиятельных ведомств — Военного и Морского.
Производство самолетов начиналось с нуля, задачи ставились новые, также необходимо было решать проблему кадров. Должность главного конструктора предложили… недоучившемуся студенту КПИ И. Сикорскому. Одновременно он получает приглашение на должность главного инженера учреждаемой в этот же период военно-морской авиации. Подумав, И. Сикорский принял… оба предложения. Так появился особый род войск — авиация русского военно-морского флота. Игорь Сикорский может по праву считаться ее основателем.
Благоприятные для работы условия, хорошо оснащенные мастерские, квалифицированный технический состав и денежные средства, предоставленные в распоряжение Сикорского, позволили в кратчайшие сроки построить целую серию новых типов аэропланов.
В конце 1912 г. Сикорский разработал и представил проект «большого аппарата» — «Гранд». Уже весной 1913 г. новый аэроплан совершал многочисленные полеты, а летом на нем были установлены в один ряд все четыре двигателя. 25 августа этот четырехмоторный гигант, получивший название «Русский витязь», летал в Красное Село, где проходил смотр войск Петербургского военного округа. «Русский витязь» установил ряд мировых рекордов по грузоподъемности, продолжительности полета и высоте. Дальнейшее развитие этой конструкции привело к созданию четырехмоторного «Ильи Муромца», поднявшегося в воздух в декабре 1913 г.
Многомоторные воздушные корабли принесли Сикорскому мировую славу. В России авиаконструктор стал национальным героем.
В 1914 году за выдающиеся достижения в области самолетостроения И. Сикорский получает диплом «Honoris Causa» в Петербургском политехническом институте. Высокая честь и, вместе с тем, благополучное разрешение проблемы получения официального документа о высшем образовании.
В годы Первой мировой войны «Муромцы» эффективно использовались на фронте, всего их было построено 85 шести модификаций. Помимо тяжелых самолетов, И. Сикорский на протяжении 1914–1917 гг. создает легкие истребители, морской разведчик, двухмоторный истребитель-бомбардировщик, штурмовик, — практически все типы самолетов, применявшихся на фронте.
В 25 лет И. Сикорский — кавалер ордена Св. Владимира IV степени, очень высокой награды империи.
Но с середины 1917 г. работы на РБВЗ практически прекратились, конструкторские и чертежные службы обезлюдели, замерли цеха: сказывалось отсутствие средств и революционная неразбериха. К тому же, полученное И. Сикорским воспитание не позволяло ему просто махнуть на все рукой и плыть по волнам новых революционно-политических страстей. Он твердо сохраняет преданность престолу. Все складывается так, что И. Сикорский вынужден покинуть Россию. Воспользовавшись приглашением французского правительства, планировавшего развернуть военное самолетостроение для борьбы с Германией, в марте 1818 г. авиаконструктор из Мурманска отплывает за границу. Это не было бегство. Скорее, это были надежды профессионала. Но надежды не оправдались: приглашение оказалось пустыми словами, работы не было.
В 1919 г. И. Сикорский переезжает в США. За океаном его тоже никто не ждал. Четыре года он вынужден перебиваться случайными заработками. Только в 1923 г. ему удалось сколотить компанию русских эмигрантов, в той или иной мере причастных к авиации. Они составили костяк самолетостроительной фирмы «Сикорский Аэроинжениринг Корпорейшн». Первый самолет S-29 удалось собрать уже через год в помещении… бывшего курятника. Посильную помощь фирме оказывали земляки. Замечательный русский композитор и пианист С. Рахманинов одно время был даже вице-президентом корпорации.
Жизнь постепенно налаживалась. Игорь Иванович второй раз женился на Е. Семеновой (первая жена отказалась уехать из России). Брак был счастливым, у супругов родилось четверо сыновей — Игорь, Георгий, Николай и Сергей. Семейные традиции Сикорских — большая семья — были реализованы На американской земле.
Шли годы. Фирма, переименованная в «Сикорский Авиэйшн Корпорейшн», окрепла, получая много заказов. Штат ее увеличивался. Но творческий костяк продолжали составлять выходцы из России — братья Глухаревы, Б. Сергиевский, В. Кудрявцев, барон Николай Соловьев и многие другие. Игорь Иванович старался предоставлять работу русским эмигрантам, даже если они не имели ни малейшего отношения к авиации, но оказались на чужбине без средств к существованию. Кадровые офицеры царского флота были у него рабочими и чертежниками, в простых рабочих ходил адмирал Б. Блохин. Генерала С. Денисова, впоследствии известного историографа белого движения, Игорь Иванович взял ночным сторожем. Очень многим такая поддержка помогла встать на ноги, а затем приобрести известность в других сферах деятельности. Об отношениях Сикорского со, своими друзьями и сподвижниками лучше всего говорят слова самого Игоря Ивановича: «Они готовы умереть за меня! Так же, как и я за них».
В июне 1929 г. фирма Сикорского вошла в мощную корпорацию «Юнайтед Эйркрафт энд Транспорт» (ныне «Юнайтед Текнолоджиз»). Это позволило ей избежать последствий так называемой великой депрессии, поразившей экономику США. Сикорский был талантливым предпринимателем, определявшим стратегию фирмы, тонко чувствовавшим конъюнктуру рынка.
В 30-е годы XX ст. машинами «широкого спроса» стали амфибии Сикорского. Именно на этих «летающих лодках» произошло становление всемирно известной сегодня компании «Пан Америкэн».
Последний самолет Сикорского — S-44, большая четырехмоторная «летающая лодка», был создан в 1937 году. После этого конструктор вдруг вернулся к юношеской страсти — вертолетам. Видимо, считая, что за прошедшие тридцать лет (с 1910 г.) уже создана достаточно прочная материально-техническая база «для решения вертолетной проблемы». Первый вертолет он сам поднял в воздух 14 сентября 1939 г. Через три года в серийное производство пошел двухместный вертолет S-47. Это чудо техники было единственным вертолетом, применявшимся антигитлеровской коалицией на фронтах Второй мировой войны. Самым лучшим вертолетом И. Сикорского считается S-58, впервые поднявшийся в воздух в 1954 г. По своим летным характеристикам он превосходил все вертолеты своего времени.
В 1958 г., когда серийно выпускалось уже по 400 S-58 в год, Сикорский вышел на пенсию, сохранив за собой должность советника фирмы.
Всего в Соединенных Штатах Америки Сикорским было создано 17 базовых типов самолетов и 18 — вертолетов.
Скончался Игорь Иванович Сикорский 26 октября 1972 г.
Его сын Сергей ныне вице-президент «Сикорский Эйркрафт». Другие сыновья также достойны имени своего отца. Игорь Игоревич Сикорский — сенатор штата Коннектикут, Георгий Игоревич — инженер-электронищик, Николай Игоревич — известный скрипач.
Основатель мирового вертолетостроения, даже будучи гражданином США, до конца своих дней оставался патриотом своей Родины.
«Ну, а как тебя зовут?» — «Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин, — отвечает веско пятилетний Макс. — Но, если это вам кажется слишком длинно, можете звать меня просто Макс», — снисходительно добавляет он.
«…Все чуть не с первого дня переходили с ним на „ты“. Какая-нибудь девчонка, едва оперившаяся в вольере поэтесс, окликала его, уже седеющего: „Макс, ну, Макс же!“».
Однако в объяснении по поводу «губернаторских столбов» года: «…считаю нужным обратить внимание г. исправника, что зовут меня Максимилианом Волошиным-Кириенко, а имя Макс является именем ласкательным и уменьшительным, и употреблять его в официальных документах и отношениях не подобает». В одной из «автобиографий»:
«Я родился 16 мая 1877 года, в Духов день, „когда земля — изменница“. Отсюда, вероятно, моя склонность к духовно-религиозному восприятию мира и любовь к цветению плоти и вещества во всех его формах и ликах… Родился я в Киеве и корнями рода связан с Украиной. Мое родовое имя Кириенко-Волошин и идет оно из Запорожья. Я знаю из Костомарова, что в XVI веке был на Украине слепой бандурист Матвей Волошин, с которого была содрана кожа поляками за политические песни, а (…) фамилия того кишиневского молодого человека, который водил Пушкина в цыганский табор, была Кириенко-Волошин. Я бы ничего не имел против того, чтобы они были моими предками». В письме к Маргарите Васильевне Сабашниковой, ставшей его женой, Волошин пишет: «Отец мой никогда предводителем дворянства не был. А был сперва мировым посредником, а потом членом суда в Киеве. У деда было большое имение в Киевской губернии, а кто он был, не знаю, и вообще родственников моего отца не знаю».
Дед — Максим Яковлев Кириенко-Волошин и бабушка с материнской стороны Надежда Григорьевна Глазер (урожденная Зоммер) были восприемниками при крещении, по метрической книге старокиевской Иоанно-Златоустовской церкви.
Об отце — Александре Максимовиче (1838–1881) сохранилось только единственное воспоминание: «Я очень любил читать вслух стихи и декламировать. Это была моя страсть с детства. Я помню, очень смутно, правда, как декламировал стихи мой отец». По рассказам матери, Макс знал о предках-казаках, о том, что отец был человеком доброй души и в юности писал стихи.
Мать — Елена Оттобальдовна, урожденная Глазер, из семьи обрусевших немцев. («Прапрадед — Зоммер, лейб-медик, приехал в Россию при Анне Иоанновне»). После смерти мужа она переезжает с сыном в Москву, где он поступает в частную гимназию Поливанова, а затем переходит в Первую казенную. Вскоре он начинает писать стихи. «Мечтаю о юге и молюсь о том, чтобы стать поэтом».
Внезапное решение Елены Оттобальдовны о переезде из Москвы в Крым было «выполнением сокровеннейших желаний». Тем не менее Коктебель, где была куплена земля и построен дом, разочаровал. Лишь к концу лета он открыл для себя «фантастический и романтический Коктебель», который позднее будет открывать и дарить всем. Но для этого «понадобились долгие годы моей юности, посвященные искусству и странствиям, чтобы открыть оригинальность и красоту Коктебеля».
«Вот я впервые в Коктебеле, так не схожим с теперешним людным курортом. Пустынно. Пробираюсь зарослями колючек к дому Волошина. У колодца, вытягивая ведро, стоит кто-то, одетый точь-в-точь, как он, с седыми, ветром взлохмаченными волосами… Мать! Но под суровой внешностью Елена Оттобальдовна была на редкость благожелательна, терпима, чужда мелочности… Нам было тогда не до житейских корней… по признанию Макса, ласки материнской он не знал. Мать ему — приятель, старый холостяк, и в общем покладистый, не без ворчбы», — вспоминала Евгения Герцык, сестре которой, Аделаиде, Волошин «подарил» Марину Цветаеву. «Живое в живом» — так назовет свои воспоминания Цветаева. «Писала, как всегда, одна против всех, к счастью, на этот раз только против всей эмигрантской прессы, не могшей простить М. Волошину его отсутствия ненависти к советской России». В дневнике Волошина еще в 1904 г. появляется запись: «Область воспоминаний — область тайная и интимная. Написать перечувствованное, пережитое — невозможно. Пережитое, описанное — всегда слабый пересказ, но не сама действительность». В словах Цветаевой, написанных, когда она только оправилась «после естественного удара смерти», месяц «усиленной, пожалуй, даже — сверх силы — работы, а именно галопом, спины не разгибая, писала…», отдана щедрая дань Волошину и Коктебелю, и матери поэта, ставшей в 1912 г. крестной матерью Ариадны, дочери М. Цветаевой и С. Эфрона. «Моя мать и по типу, и по складу характера принадлежала к поколению русских женщин 70-х годов и до старости сохранила этот тип, всегда у последней черты, всегда переступающий запретные границы». С 1893 г. Волошин учится в Феодосийской гимназии. «Когда я стал расспрашивать товарищей из других классов об их преподавателях, то многие из них мне указали на самого интересного и талантливого учителя русского языка Галабутского. Я взял тетрадку своих стихов и пошел ему показывать… У меня осталось в памяти благообразное молодое лицо с мягкой украинской усмешкой, его ласковый прием». Директором Феодосийской гимназии был Василий Ксенофонтович Виноградов. Он «оставил по себе память у всех, его знавших, как прекрасного, гуманного человека и мудрого директора». В. К. Виноградов скончался в 1894 г. «Я написал небольшое стихотворение, которое прочел на его могиле. Это фактически было первое мое напечатанное стихотворение — в маленьком сборничке, составленном феодосийскими преподавателями и посвященном памяти В. К. Виноградова», Завершалось стихотворение словами:
Вместе с одноклассником Александром Пешковским Волошин поселился на квартире Петровых. «Глава ее был полковник Михаил Митрофанович Петров. Он служил полковником пограничной стражи, был старожилом этих побережий восточного Крыма. Он был мастер, очень разносторонний и талантливый. Он ставил любительские спектакли, превосходно играл, декламировал, был хорошим художником, в Феодосии не было ни одного старого дома, где бы не висело его акварельных видов на стенах… Кроме того, у него была слесарная мастерская, он изобретал летательный аппарат, строил крылья, сам изобрел велосипед».
С дочерью «маленького феодосийского Леонардо да Винчи», Александрой Михайловной Петровой, Волошин дружил всю жизнь. «…Она оказалась моим очень верным спутником во всевозможных путях и перепутьях моих духовных исканий…»
В 1897 г. Волошин по окончании гимназии поступает на юридический факультет в Москве. «Ни гимназии, ни университету я не обязан ни единым знанием, ни единой мыслью. 10 драгоценнейших лет, начисто вычеркнутых из жизни» (в «Автобиографии по семилетьям»). 4-е семилетье Волошин называет в своей «Автобиографии» (1925 г.) «Годы странствий»; «Уже через год я был исключен из университета за студенческие беспорядки и выслан в Феодосию. Высылки и поездки за границу чередуются и завершаются ссылкой в Ташкент в 1900 году.
Перед этим я уже успел побывать в Париже и Берлине, в Италии и Греции, путешествуя на гроши пешком, ночуя в ночлежных домах. 1900 год, стык двух столетий, был годом моего духовного рождения. Я ходил с караванами по пустыне… Отсюда пути ведут меня на запад — в Париж, на много лет, учиться… В эти годы — я только впитывающая губка, я весь — глаза, весь — уши. Странствую по странам, музеям, библиотекам… Кроме техники слова, овладеваю техникой кисти и карандаша.
В 1900 году первая моя критическая статья печатается в „Русской мысли“. В 1903 году встречаюсь с русскими поэтами моего поколения: старшими — Бальмонтом, Вяч. Ивановым — и со сверстниками — Белым, Блоком».
В начале 1903 г. в Москве Волошин знакомится с Маргаритой Васильевной Сабашниковой. «Он был радостный человек, для России непривычно радостный. Ему уже минуло 29 лет, но детскость, искрящаяся детскость оставалась сутью, основой его личности… Он говорки, что не страдал никогда и не знает, что это такое… Странник… „Близкий всем, всему чужой“ — это из его стихотворения, это он сам…» — вспоминала М. Сабашникова. Ее ровное, совершенно дружеское отношение причиняло страдание, переплавлявшееся в стихи:
В том же 1903 г. поэт строит в Коктебеле дом по собственному проекту. «…Блуждания духа: буддизм, католичество, магия, масонство, оккультизм, теософия… Период больших личных переживаний романтического и мистического характера», — подводит он итоги 5-го семилетия. «9 января 1905 года судьба привела меня в Петербург и дала почувствовать все грядущие перспективы русской революции». Волошин уезжает в Париж. «…И первая русская революция прошла мимо меня. За ее событиями я прозевал смуту наших дней». 12 апреля 1906 г. в Москве Волошин обвенчался с Сабашниковой. Поселились они в Петербурге, в одном доме с Вяч. Ивановым. Супруги активно участвуют в его знаменитых «средах» на «башне», знакомятся с Бердяевым, Городецким, Ремизовым, Рябушинским, Сологубом, Шервашидзе. В марте 1907 г. осложняются отношения с Вяч. Ивановым и Маргаритой Васильевной (с весны 1904 г. Волошин ведет дневник, позднее названный им «История моей души», где записывает все то, что потом претворяется в стихи. Последняя запись в тетради датирована июнем 1931 г.).
В 1909 г. в мае приезжают в Коктебель Алексей Толстой с женой, а потом Елизавета Дмитриева и Николай Гумилев. Здесь и начинается история с «Черубиной де Габриак», из-за которой в ноябре того же года у Волошина с Гумилевым состоялась дуэль. «Окружной суд приговорил обоих дуэлянтов к домашнему аресту: Гумилева на 7 дней, Волошина — на 1 день», — писали газеты.
Первая книга стихов М. Волошина вышла в 1910 г. В конце года произошло знакомство с Мариной Цветаевой, о котором она подробно пишет в воспоминаниях «Живое о живом».
«Не могу больше выносить Петербурга, литераторов, литературы, журналов, поэтов, редакций газет, честолюбий и т. д. Хочу замкнуться надолго в серьезной и большой работе… Думаю надолго, совсем надолго уединиться в Киммерию…» (из письма Л. Петровой). В обиходе волошинского дома летом 1911 г. появляется слово «обормотство», определяющее стиль жизни его обитателей. Постоянные маскарады, мистификации, несоблюдения «приличия» в одежде и поведении навлекали на «обормотов» нападки «нормальных дачников». Волошин пишет статьи о художниках (его герои — Богаевский, Сарьян, Суриков, Репин). К дому пристраивается мастерская, поэт пишет пейзажи с натуры, участвует в росписях кафе «Бубны» в Коктебеле. «В 1913 году моя публичная лекция о Репине вызывает против меня такую газетную травлю, что все редакции для моих статей закрываются, а книжные магазины объявляют бойкот моим книгам». Последнюю в XX в. мирную летнюю неделю Волошин тратит на дорогу в Дорнах, где по приглашению М. В. Сабашниковой принимает участие в строительстве антропософского «храма» Гатенаум. По пути из России он всюду попадал на последние поезда. «Все двери захлопывались за мной, я, словно последний зверек, спасшийся в Ноев ковчег». Из Швейцарии Волошин уезжает в начале 1915 г. в Париж. «Мы и не предполагали, что больше уже не встретимся», — напишет в воспоминаниях М. В. Сабашникова. Осенью 1916 г., уже в России, Волошин был призван в армию (как ратник ополчения 2-го разряда). В письме на имя военного министра он высказал свой отказ от военной службы: «Я отказываюсь быть солдатом как европеец, как художник, как поэт; как европеец, несущий в себе сознание единства и неразделимости христианской культуры, я не могу принять участие в братоубийственной и междоусобной войне, каковы бы ни были ее причины. Ответственен не тот, кто начинает, а тот, кто продолжает. Наивным же формулам, что это война за уничтожение войны, я не верю.
Как художник, работа которого есть создание форм, я не могу принять участие в деле разрушения форм и в том числе самой совершенной — храма человеческого тела. Как поэт, я не имею права поднимать меч, раз мне дано Слово, и принимать участие в раздоре, раз мой долг — понимание. Тот, кто убежден, что лучше быть убитым, чем убивать, и что лучше быть побежденным, чем победителем, так как поражение на физическом плане есть победа на духовном, — не может быть солдатом». Волошин был освобожден из-за повреждения правой руки (при падении с велосипеда в 1910 г.). Первый том статей о культуре «Лики творчества» появился в 1914 г., последующие тома из печати вышли только 74 года спустя. А. Флоренский в начале 1917 г. надписал на одной из своих книг, подаренных поэту: «Глубокоуважаемому Максимилиану Александровичу Волошину с чувством признательности и за лики творчества, и за лики земли — Свящ. Павел Флоренский». Вернувшись весной 1917 г. в Крым, Волошин уже более не покидает его: «Ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую — и все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой. Стих остается для меня единственной возможностью выражения мыслей о совершающемся. Но в 17-ом году я не смог написать ни одного стихотворения: дар речи мне возвращается только после Октября, и в 1918 году я заканчиваю книгу о революции „Демоны глухонемые“ и поэму „Протопоп Аввакум“». Книга «Демоны глухонемые» была издана в Харькове в начале 1919 г.; поэма «Протопоп Аввакум» вошла в эту книгу. «7-е семилетье» Волошин называет одним словом: «Революция» (1919–1926). Пишет свои семилетья поэт в 1925 г., в год 30-летия литературной деятельности, в год возрождения Коктебеля, возвращения к «норме». Завершится превращение «обормотника» в «Дом Поэта», год спустя будет написано стихотворение-завещание под этим названием. «Ни война, ни революция не испугали меня и ни в чем не разочаровали: я их ожидал давно и в формах еще более жестоких. Напротив: я почувствовал себя очень приспособленным к условиям революционного бытия и действия. Принципы коммунистической экономики как нельзя лучше отвечали моему отвращению к заработной плате и купле-продаже. 19-й год толкнул меня к общественной деятельности в единственной форме, возможной при моем отрицательном отношении ко всякой политике и всякой государственности, утвердившимся и обосновавшимся за эти годы, — к борьбе с террором, независимо от его окраски. Это ставит меня в эти годы (1919–1923) лицом к лицу со всеми ликами и личинами русской усобицы и дает мне обширный и драгоценнейший революционный опыт.
…У меня есть стихи о революции, которые одинаково нравились и красным, и белым. В 1919 г, белые и красные, беря по очереди Одессу, свои прокламации к населению начинали одними и теми же словами моего стихотворения „Брестский мир“ …Поэтому же, собранные в книгу, эти стихи не пропускались ни правой, ни левой цензурой. Поэтому же они распространяются по России в тысячах списков — вне моей воли и моего ведения. Мне говорили, что в восточную Сибирь они проникают не из России, а из Америки, через Китай и Японию. Сам же я остаюсь все в том же положении писателя вне литературы, как это было до войны».
В последние годы Волошин много работал акварелью. Он принимал участие на выставках «Мир искусства» (1916) и «Жар-цвет» (1924). Рассказ «о самом себе» как о художнике, о своем «самовоспитании в живописи» он пишет в 1930 г. для каталога выставки акварелей (неосуществленной). «Главной темой моих акварелей является изображение воздуха, света, воды, расположение их по резонированым и резонирующим планам». В постскриптуме: «Я горжусь тем, что первыми ценителями моих акварелей явились геологи и планеристы, точно так же, как и тем фактом, что мой сонет „Полдень“ был в свое время перепечатан в крымском журнале виноградарства. Это указывает на их точность».
О Волошине написаны сотни страниц воспоминаний. Почти каждый из побывавших в Доме Поэта, отмечался в «Книге разлук», заведенной по совету К. Чуковского, побывавшего у Волошина в 1923 г. Иногда те, кто никогда не был в Коктебеле, отзывались очень резко о его стихах, о его акварелях, о нем самом. Эти отзывы ничуть не умаляют творений Волошина и его облика. Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев), сын профессора-математика, рассказал в книге «Начало века» о том, что стихи Волошина понравились не только ему самому, но и отцу-математику. «Волошин был необходим в эти годы Москве: без него, округлителя острых углов, я не знаю, чем кончилось бы заострение мнений меж „нами“ и нашими злопыхающими осмеятелями; в демонстрации от символизма он был — точно плакат с начертанием „ангел мира“». Или еще: «Волошину, к счастью для него, не дано сознавать своего комизма: он искренно доволен собой и счастлив. Оттого дружить с ним легко: человек он покладистый и добрый» (некто Садовский, с псевдонимом «Садовской»).
Через год после смерти Волошина, летом 1933 г., Андрей Белый вновь побывал в Коктебеле и написал статью «Дом-музей М. А. Волошина». Несколько месяцев, проведенных вместе в Швейцарии в «эпоху начала войны», открыли (для Белого) Волошина. Но лишь в 1924-м, десять лет спустя, увидел «его в диапазоне всех даров лишь в Коктебеле, где я прожил у него три с половиной месяца». Белый настаивает: «Не дом, а — музей; и музей — единственный». Ему видится «приветливая фигура Орфея — М. А. Волошина, способного одушевить и камни, его уже седеющая пышная шевелюра, стянутая цветной повязкой, с посохом в руке, в своеобразном одеянии, являющем смесь Греции со славянством. Он был вдохновителем мудрого отдыха, обогащающего и творчество, и познание…
И, как знак благодарности Волошину, дом его, ставший Домом Поэта, должен неприкосновенно сохранять память о нем. Музей Волошина есть лучший памятник, поставленный делу его жизни». Жаль, что Белый не приезжал в 1925 г., он бы непременно принял участие в грандиозном юбилее, где Волошина поздравили «лично» Шекспир, Гомер, Сафо, Симеон Полоцкий, Омар Хайям и прочие. Сам «властелин» Киммерии на одной из акварелей напишет:
Академик А. И. Белецкий еще в 30-х годах (в одном из писем к М. В. Сабашниковой) предвещал: «В недалеком будущем М. А. Волошин перестанет быть поэтом для немногих, вновь сделается, переиначивая его выражение, не тетрадкой, а книгой, и будет предметом основательных критических изучений и исследований». Эти слова оправдались…
Волошин — поэт, философ, мастер сонета, переводчик с французского, Волошин — литературный и художественный критик, Волошин — художник, мастер акварели, Волошин — мемуарист, а еще Волошин — мастер эпистолярного жанра…
Еще одна функция настоящего поэта — природоохранная. Сколько истории, сколько памятников культуры сохранили они нам одним своим именем. «Но и сколько пейзажей!.. Поэт — последний крестьянин. Хозяйство его не только цельно, — но и цело», — заметит Андрей Битов. В стихотворении «Коктебель» особенно отмечена кровная связь Волошина с этой землей:
Исаака Бабеля с полным основанием можно считать не только русским, но и украинским писателем: ведь на украинской земле он родился, здесь получил образование, именно здесь сформировался как гражданин и художник, здесь обогатился первыми и наиболее острыми жизненными впечатлениями от увиденного и услышанного.
В автобиографии И. Э. Бабель писал, что он — сын еврейского торговца, родившийся на одесской Молдаванке. Он говорил Константину Паустовскому, встречаясь с ним в Одессе: «Я не выбирал себе национальность… Иногда мне кажется, что я могу понять все. Но одного я никогда не пойму — причину того черного коварства, которое так скучно называют антисемитизмом».
И здесь Бабель прав. В те дооктябрьские годы нередкими в царской России были массовые глумления черносотенцев над еврейским населением, вошедшие в историю как еврейские погромы. Эти позорные явления не могли оставить равнодушной впечатлительную душу юноши, будущего виртуозного мастера короткого рассказа. О своем детстве среди обездоленных и гонимых евреев Бабель позже расскажет в произведениях «История моей голубятни» и «Первая любовь».
В 1915 г. Бабель переехал в Петроград. Ему пришлось сменить несколько профессий: он работал в Народном комиссариате образования, в типографии, был репортером, принимал участие в продовольственных экспедициях, служил в Конармии С. М. Буденного, получив в итоге богатейший материал для творчества. Ведь не секрет, что творческий человек должен многое увидеть и почувствовать, впитать самое характерное и наиболее интересное, или же все самое извращенное и ужасное, тщательно анализируя события и факты жизни. Лишь пережив различные ситуации, детально познакомившись с жизнью людей разных профессий, художник может создать произведение, достойное внимания и одобрения общественности. Одним словом, помимо Божьей искры, называемой талантом, нужны глубокие и обширные знания, а также умение на основании жизненных впечатлений создавать своих героев, которые по воле автора оказываются в драматических, комических и трагических ситуациях. И Бабель своим творчеством доказал, что умеет наблюдать, брать из жизни самое существенное, делать общественно значимые выводы.
О серьезном отношении к творчеству, о чрезвычайной требовательности Бабеля к себе свидетельствуют воспоминания К. Паустовского. Вот как описывает он встречу с Бабелем: «Он вытащил из стола толстую рукопись, отпечатанную на машинке. В ней было не менее двухсот страниц.
— Знаете, что это?
Я был удивлен. Неужели Бабель написал наконец большую повесть и сохранил это в тайне от всех?
Я не мог в это поверить. Все мы знали почти телеграфную сжатость его рассказов. Мы знали, что рассказ, превышающий десять страниц, он считает раздутым и водянистым.
Неужели эта повесть содержит около двухсот страниц густой бабелевской прозы? Это невероятно!
Я глянул на первую страницу, увидел название „Любка Казак“ и еще больше удивился.
— Позвольте, — сказал я. — Я слышал, что „Любка Казак“— это маленький рассказ. Еще не опубликованный. Неужели вы сделали из этого рассказа повесть?
Бабель положил руку на рукопись и посмотрел на меня улыбающимися глазами. В уголках его глаз собрались тоненькие морщинки.
— Да, — ответил он и покраснел от смущения. — Это „Любка Казак“. Рассказ. В нем не более пятнадцати страниц. Но здесь все двадцать два варианта этого рассказа… Неужели вы считаете это излишним? А вот я пока не уверен, что и двадцать третий вариант можно печатать».
Такая принципиальность, требовательность к себе и удивительная трудоспособность всегда были присущи творчеству Бабеля.
Этот разговор с Паустовским происходил в то время, когда Бабель уже публиковался в одесских изданиях, в частности в журналах «Лава», «Силуэты», «Шквал», в газетах «Моряк», «Вечерние известия». Невзрачные с виду миниатюрные сборнички писателя, которые начали издаваться со второй половины 1920-х годов, менее всего напоминали роскошные издания «великосветской» прозы. Нервная, как будто изрезанная фраза Бабеля напоминала рваную рану. Характеризуя суть рассказа, Исаак Эммануилович отмечал, что он «держится сплетением отдельных частичек. И сила этой связи такова, что ее не разорвет даже молния. Этот рассказ будут читать. И будут помнить. Над ним будут смеяться вовсе не потому, что он веселый, а потому, что всегда хочется радоваться, когда человеку везет». Себя он считал очень счастливым человеком.
Бабель гордился своими маленькими книжками. И не потому, что все в них считал одинаково ценным и удачным, а потому, что видел в них уважение к «методам работы». Он принадлежал к тем художникам, которые считали литературную деятельность крайне необходимой стране и людям работой.
О необычайной и впечатлительной душе писателя узнаем, например, из незавершенного рассказа «У бабушки» (1915): «Уроки я закончил и принялся за чтение книжки, я тогда читал „Первую любовь“ Тургенева. Мне все в ней нравилось: понятные слова, описания, беседы. Но непередаваемый трепет меня охватывал, когда я читал сцену, где отец Владимира бьет Зинаиду хлыстом по щеке. Я слышал свист хлыста, его гибкое кожаное тело остро, больно вмиг впивалось в меня». Поэтому «Первая любовь» Бабеля, пожалуй, и рассчитана на читателей, хорошо помнящих повесть Тургенева с одноименным названием. В этом парадоксальном перенесении тонких переживаний тургеневского подростка в душу еврейского мальчика — жертвы погрома — весь Бабель, вся его эстетика, то есть все то, чего он ожидает от своего читателя.
В основном писателя интересуют обычные люди — с разными характерами, вкусами, предпочтениями, способностями и т. п. Но больше всего его привлекают «дикие» люди (среди интеллигентов, сознается он в письме к Горькому, ему скучно) — это и дети, и казаки-конармейцы, и воры с Молдаванки, то есть люди, которые в силу разных причин (временно или постоянно) находятся вне своей национальной культуры, становятся «людьми вообще». Результат широкого и вдумчивого интереса писателя к разнохарактерным, не схожим по темпераменту и отношению к обязанностям людей, — умение вызывать у читателя сочувствие к каждому персонажу.
Ведущей темой в творчестве Бабеля является то, что все люди схожи, сумма различий (национальных, религиозных, психологических, материальных и т. п.) слишком мала по сравнению с суммой сходств. Об этом Бабель мастерски заявил в одном из первых своих опубликованных рассказов — «Илья Исаакович и Маргарита Прокопьевна». Описанная здесь обычная история настолько растрогала Горького, что он опубликовал рассказ в своем журнале «Летопись» в 1916 г. С благословения Горького, собственно, и начался литературный путь Бабеля.
Однако несмотря на чрезвычайное обаяние своего учителя, Бабель сумел преодолеть соблазн быть только лишь послушным учеником. В том же 1916 г. в «Журнале журналов» увидели свет несколько «странных» очерков — странных даже с точки зрения читателей и критиков того слишком погруженного в литературные химеры времени. Среди них был очерк «Одесса». В нем «малороссийские образы» Гоголя Бабель противопоставил пасмурной и туманной «петербургской» литературе, которой, по его мнению, не хватает солнца. В тогдашней литературе, считал Бабель, только Горький является «человеком, заговорившим в русской книге о солнце, заговорившим восторженно и пламенно…» Однако даже он — «не певец солнца, а глашатай истины», ведь Горький только и «знает — почему он любит солнце, почему его нужно любить…» Выходит, по Бабелю, русскому читателю следует уповать не на Петербург, а на Одессу — город «мира и солнца», «легкости и ясности». Заявление для того времени более чем смелое, к тому же сделанное тем самым юношей, которого, как позже писал И. Э. Бабель в автобиографии, гнали из всех редакций и советовали поискать себе занятие в какой-нибудь лавке.
Юный Гоголь, впервые оказавшись в Петербурге, с радостью отметил: «Здесь так захватывает всех малороссийское…» Его предшественники-земляки славно поработали здесь с «украинской темой», салонные петербургские литераторы осуществили немало «путешествий по Малороссии». То же самое случилось и с юным Чеховым: предложив читателям столичных журналов свой специфический («южный») юмор, он попал на хорошо подготовленную земляками-таганрожцами почву.
В новую эпоху юный Бабель оказался первым своеобразным пророком и предтечей знаменитой «одесской школы» в тогдашней советской литературе. Вслед за ним появились Ю. Олеша, Э. Багрицкий, В. Катаев, И. Ильф, Е. Петров.
По-настоящему Бабель вошел в литературу, заняв место в первых ее рядах, когда в 1923 г. в журналах, а в 1926-м — уже отдельным и полным изданием выходит «Конармия» — книга, до краев наполненная солнцем и простором. Впрочем автора упрекали за ограниченность бытовых описаний, характерных, скажем, для одессита С. Юркевича, представителя «другой» школы. Кстати, знания быта Первой Конной армии Буденного не хватало в этой книге многим читателям, в том числе и самому С. М. Буденному. Стоило в «Красной нови» появиться первым рассказам из «Конармии», как в «Октябре» (1924, № 3) публикуется статья Буденного с пренебрежительным названием «Бабизм Бабеля из „Красной нови“», в которой циклу Бабеля посвящены слова: «Бабские сплетни, выдумки, клевета на Конармию».
Позже Вс. Вишневский написал пьесу «Первая Конная» и в 1930 г. прислал ее Горькому со следующим пояснением: «Моя книга — книга рядового буденовца, в определенной степени — ответ Бабелю… Беда Бабеля в том, что он — не боец. Он был поражен, напуган, когда попал к нам, и это причудливо-болезненное впечатление интеллигента отразилось в „Конармии“… Не то, не то дал Бабель! Многого не увидел. Дал лишь кусочек: Конармию, изнуренную в боях на Польском фронтег Да и то не всю ее, а обломок. Поверьте бойцу — не такой была наша Конная, как показал Бабель».
Для Горького, как, собственно, и для Вс. Вишневского, вопрос о «Конармии» Бабеля был одним из принципиальных в дальнейшем развитии множества путей советской литературы. В 1928 году, в очерке «О том, как я учился писать» Горький резко ответил на упрек С. М. Буденного автору «Конармии».
Спор был перенесен на страницы «Правды», которая опубликовала открытое письмо Буденного Горькому, а затем и очередной ответ Горького, в котором он настаивал на том, что Бабель не только не «окарикатурил» бойцов Конармии (как считал Буденный), но и «приукрасил» своих героев, изобразив их «лучше, правдивее, нежели Гоголь запорожцев».
Еще раньше, в письме к Ромену Роллану Горький отмечал, что «Конармия» — это ряд «чудесно сделанных этюдов в стиле Гоголя, романтика „Тараса Бульбы“, „Ревизора“ и „Мертвых душ“. Прочитав „Первую Конную“ Вс. Вишневского, Горький пишет автору: „…никакого „ответа Бабелю“ в пьесе вашей нет, хороша она тем, что написана в приподнятом, „героическом“ тоне, так же, как „Конармия“ Бабеля, как „Тарас Бульба“ Гоголя, „Чайковский“ Гребенки… Такие вещи, как ваша „Первая Конная“ и „Конармия“, нельзя критиковать с высоты коня“.
Бойцы Первой Конной.
Пожалуй, не случайно Горький, который, без сомнения, запомнил юношеские декларации Бабеля, в частности его обещание вернуть украинское солнце в русскую литературу, на удивление настойчиво повторяет сравнения „Конармии“ с русской прозой писателей-украинцев. И дело, разумеется, не только в том, что события „Конармии“ разворачиваются в Украине, что среди конармейских „рыцарей без“ страха и упрека» встречается, например, командир полка Тарас Григорьевич Вытягайченко, а язык буденовцев, насыщенный сочными украинизмами, делает их еще более схожими с героями «Тараса Бульбы».
Дело именно в том своеобразном романтизме, освященном именами Гоголя и Гребенки, а в украинской советской литературе — именами Юрия Яновского (его «Всадников» неоднократно сравнивали с «Конармией») или Александра Довженко, который в письме к Яновскому писал: «Я весь реалист, но писать в стиле Нечуя-Левицкого я не могу. Мне ближе „Бульба“ Гоголя, стиль возвышенный, высокопоэтический, масштабный, сгущенный. Вот и получается, что я романтик-реалист».
Вполне понятна мысль И. Эренбурга, который, готовя к печати первую книгу Бабеля после его реабилитации в 1956 г., называл своего друга реалистом в самом точном смысле этого слова. Однако более метко о методе Бабеля отозвался в письме к нему Горький: «Вы, собственно, являетесь романтиком, но создается впечатление, что вы почему-то не осмеливаетесь быть таковым».
Но разве автор «Конармии» и «Одесских рассказов» не намеренно создает у читателя впечатление, что он «не осмеливается» быть романтиком до конца? Именно так вопрос ставили уже первые критики Бабеля. По-своему ответил на него в начале 1920-х гг. В. Шкловский: «Умный Бабель умеет своевременной иронией оправдать красивость своих слов. Без этого было бы стыдно читать». С исторической дистанции хорошо видим: то, что современникам казалось «умной иронией» и «очкастым юмором Бабеля», правильнее было бы соотносить с так называемой романтической иронией, то есть объективной иронией жизни, как ее понимает писатель-романтик.
Прекрасно видя самодостаточность своих рассказов и стремясь к ней всеми доступными ему средствами, Бабель на протяжении всего своего писательского пути создает циклы. Так, в 1931 г. он пишет рассказы «В подвале» и «Пробуждение», публикуя их в журналах с подзаголовком: «Из книги „История моей голубятни“». Уже после смерти Бабеля увидел свет написанный в 1934 году «Фроим Грач», относящийся к циклу «Одесские рассказы». В том же 1934 году Бабель издает сборник «Рассказы», в который вошли все его основные произведения, включая пьесу «Падение».
Написанная в 1926 г., эта пьеса завершала цикл, хотя посвящена она предыстории Бени Крика и тому, как закатилась звезда Менделя Крика, — того самого, что слыл среди биндюжников грубияном. О том, как «делалась» пьеса, узнаем из писем Бабеля к Т. Ивановой. «Живу в совхозе за 40 верст от Киева, неподалеку от станции Ворзель, — пишет он 19 августа 1926 г. — Хотя надежды мои относительно лошадей и тишины оказались напрасными, но думаю, что смогу здесь поработать». Уже 26 августа он сообщает: «В Ворзеле за 9 дней я написал пьесу. Это значит, что за девять дней жизни в условиях, которые я выбрал, я успел больше, чем за полтора года. Этот опыт окончательно убедил меня в том, что я себя знаю больше, чем кто-либо. На меня возложена большая ответственность. Я должен сделать все, чтобы иметь возможность нести эту ответственность».
Дав пьесе время «отлежаться» (для Бабеля это означало мучительно отвергать все новые и новые варианты), 25 марта 1927 г. он представляет ее в своеобразном моноспектакле в Киевском домкомпросе. В киевских газетах появились первые рецензии на пьесу Бабеля. «Пьеса звучит пламенно», — говорится в одной из них, что, пожалуй, в равной мере относится как к манере письма, так и к манере авторского исполнения. Но наряду с комплиментами Бабелю — мастеру художественного письма и художественного чтения — первые (киевские) критики высказали характерные для тех времен замечания, которые в следующем году, после постановок пьесы в Москве и Одессе, подхватят московские критики. Но тогда уже они прозвучат как приговор пьесе: «…сейчас нужны вещи, связанные с нашей эпохой, или по крайней мере стоящие в ней одной ногой. В отсутствии этой неопровержимой необходимости — главный грех пьесы Бабеля… В таком понимании нужно выровнять путь Бабеля, и тогда его отличный и первоклассный талант станет по-настоящему неоспорим».
Наивных своих критиков, веривших в возможность «выровнять путь», отделив его от «таланта», наверное, и вспоминал Бабель, когда писал один из поздних своих рассказов — «Фроим Грач». В этом произведении одесский чекист Владислав Симен, приехавший из Москвы, приказывает схватить и расстрелять «истинного главаря тысяч одесских воров», Фроима Грача, который сам пришел к нему откровенно поговорить, как когда-то Беня Крик с приставом в рассказе «Новый веник». Фроима расстреливали два красноармейца. Один из них был в восторге: «В нем десять зарядов сидит, а он все лезет…» Другой упорно твердит: «У меня они все одинакие, все на одно лицо, я их не разбираю…» Этот «сухарь», возможно, лирик в душе, не может убивать людей, он предпочитает расстреливать «одинаковых» врагов.
Еще более интересен разговор, состоявшийся после расстрела Фроима Грача между руководителем чекистов и следователем Боровым: «Симен подошел к нему после собрания и взял за руку.
— Ты сердишься на меня, я знаю, — сказал он, — но только мы власть, Саша, мы — государственная власть, это надо помнить…
— Я не сержусь, — ответил Боровой и отвернулся, — вы не одессит, вы не можете этого знать, здесь целая история с этим стариком…
Они сели рядом, председатель, которому исполнилось двадцать три года, со своим подчиненным. Симен держал руку Борового в своей руке и пожимал ее.
— Ответь мне как чекист, — сказал он после молчания, — ответь мне как революционер — зачем нужен этот человек в будущем обществе?
— Не знаю, — Боровой не двигался и смотрел прямо перед собой, — наверное, не нужен…»
До 1934 года, когда был написан это рассказ, миллионы «одинаковых» людей уже были ликвидированы «как класс». И хотя пламенные гуманисты продолжали твердить о любви к человеку, теперь они все больше хотели любить одного человека.
В том же 1934 году участники Съезда писателей горячо приветствовали Горького, против чего Алексей Максимович долго и гневно протестовал, подчеркивая опасность для народа культа одной личности. Эту тему в своем выступлении на съезде подхватил Бабель: «Иногда вдруг какой-нибудь человек — в сущности, глубоко хмурая личность — зарядит о своей радости, начнет талдычить и нудить, противно смотреть на тех, кто радуется. Этот человек становится еще страшнее, когда испытает потребность признаться в любви (смех). Нестерпимо громко говорят у нас о любви… Если так и дальше будет продолжаться, у нас скоро будут признаваться в любви через рупор, как судьи на футбольных матчах, и дошло уже до того, что объекты любви начинают протестовать, вот как Горький вчера».
«Учитель всех народов», «великий и мудрый» Иосиф Сталин не стал, как Горький, протестовать, но критики «Культа» не спустил никому. В приговоре по делу «члена шпионской троцкистской группы» Бабеля не забыли вспомнить и о творчестве «шпиона»: «описал все жестокости и нескладности гражданской войны, подчеркнув изображение только кричащих и резких эпизодов». Но когда через пятнадцать лет судили уже тех, кто сфабриковал «дело Бабеля», на вопрос судьи: «Вы прочитали хоть одну его строку?» — они отвечали: «Зачем?» Пожалуй, правы были критики 20–30-х: далеко не все читатели тех лет ощутили «бесспорную необходимость» книжек Бабеля.
И только в наши дни мы осознали, что произведения Бабеля нам очень нужны. Они учат думать, отстаивать собственное мнение, помогают различать правду и ложь о гражданской войне. И их нужно издавать оптимальными тиражами.
Теперь уже точно установлено: Бабель умер не от «паралича сердца». 17 марта 1940 года, в неполные 46 лет, он был расстрелян. Жена писателя А. Н. Пирожкова добилась реабилитации мужа еще в декабре 1954-го. Ни трусливая расправа, ни инсинуации вокруг имени писателя, цинично сочиненные в лабиринтах управленческих коридоров, ни сверхнадежные спецхраны не смогли умертвить жизнестойкое творчество Бабеля. И мы уверены, что люди, совсем недавно узнавшие об ужасных днях 29–31 мая 1939 года, когда трое суток подряд в сталинских казематах пытали автора «Конармии», будут читать и перечитывать высокую бабелевскую прозу.
Настоящая фамилия Анны Андреевны Ахматовой — Горенко, по первому мужу — Гумилева.
Ахматова сердилась, когда ее называли «поэтессой». Она была Поэтом — даже в прозе. «У каждого поэта своя трагедия. Иначе он не поэт. Меня — не знают», — вырвалось однажды с ее уст.
В день летнего солнцестояния на Большом Фонтане под Одессой в семье отставного капитана второго ранга, инженера-механика Андрея Антоновича Горенко родился третий ребенок. Анна была средней среди братьев и сестер (Инна и Андрей появились раньше, Ирина, Ия и Виктор — позже нее). Дача Саракини на 11-й станции Большого Фонтана, откуда «годовалым ребенком я была перевезена на север — в Царское Село», — отзовется в самом, пожалуй, запрещенном ахматовском произведении — «Реквием».
Род Горенко — из казачьей старшины. Потомственное дворянство получил Антон Андреевич Горенко, защитник Севастополя, военный моряк, женившийся на крымчанке полугреческого происхождения. Предки ее по семейному преданию были корсарами. Ахматовский нос с горбинкой — от бабушки-гречанки. Имя Анна девочка получила по желанию матери, Инны Эразмовны Стоговой, в честь евангельской пророчицы, а также в честь бабушки Анны Егоровны Стоговой, урожденной Мотовиловой. Псевдоним — Анна Ахматова возник благодаря прабабушке Прасковье Федосеевне Мотовиловой, урожденной Ахматовой, ведущей свой род от ордынского хана Ахмата, о котором писал Н. Карамзин. Стоговы — из новгородских бояр, были в родстве с Денисом Давыдовым, с первой русской поэтессой Анной Буниной и писательницей Елизаветой Ахматовой.
Но в «Поэме без героя» Анна Ахматова скажи о себе:
Зимой 1894 г., в судьбу Ахматовой впервые вошел Киев. Тут на одной из дорожек Царского сада, куда пятилетнюю Аню водили гулять, девочка нашла необычную булавку в форме лиры. Неосторожное высказывание бонны: «Это значит, ты будешь поэтом», — оказалось провидческим.
Спустя два года в семью пришло горе: умерла Рика (так звали маленькую Ирину). «Эта смерть пролегла тенью через все детство», — записала со слов Анны Андреевны ее биограф Аманда Хейт.
О детстве Ахматова скажет в написанной незадолго до смерти, в 1965 г., автобиографической заметке: «Каждое лето я проводила под Севастополем, на берегу Стрелецкой бухты, и там подружилась с морем. Самое сильное впечатление этих лет — древний Херсонес, около которого мы жили».
Однажды девочка нашла среди херсонесских камней небольшой кусок мраморной плиты с древнегреческой надписью. Аню умыли, одели, обули и повели с этой находкой в музей.
«… Я получила прозвище „дикая девочка“, потому что ходила босиком, без шляпы и т. д., бросалась с лодки в открытое море, купалась во время шторма и загорала до того, что сходила кожа, и всем этим шокировала провинциальных севастопольских барышень». Когда стриженая дикарка отпустила волосы — черные, длинные, густые и прямые, — они казались водорослями. А глаза — серые, с зеленоватым отливом.
«Читать я училась по азбуке Льва Толстого, а потом всю жизнь „воевала“ с ним, считая, что писатель несправедлив к Анне Карениной. Первое стихотворение я написала, когда мне было одиннадцать лет. Стихи начались для меня не с Пушкина и Лермонтова, а с Державина („На рождение порфирородного отрока“) и Некрасова („Мороз, Красный нос“). Эти вещи знала наизусть моя мама», в «Первой северной элегии» —
«В 1905 году мои родители расстались, и мама с детьми уехала на юг. Мы целый год прожили в Евпатории, где я дома проходила курс предпоследнего класса гимназии, тосковала по Царскому Селу и писала великое множество беспомощных стихов». (Отец, заметив увлечение дочери новомодной поэзией, поддразнивал ее «декадентской поэтессой». Стихи в тетрадке она сожжет, сохранив в памяти и на бумаге лишь несколько текстов «доахматовского» периода).
Теперь надолго ее жизнь будет связана с Киевом: она будет учится в Фундуклеевской гимназии (1906–07) и на юридическом отделении Высших женских курсов (1908–1909).
С Киевом связана и жизнь двух дорогих для нее людей, чьи имена «…вызывали нечто в ее душе, что порождало это чудесное, нежное, слегка отрешенное выражение лица. Мне почему-то казалось, что в основе лежало особое чувство преклонения, которым она больше никого не почтила» — вспоминает мемуарист. Это были Иннокентий Анненский и Михаил Булгаков. И. Ф. Анненский в 1891–1893 гг. был в Киеве директором Коллегии Павла Галагана, расположенной почти напротив Фундуклеевськой гимназии, а в 1896–1905 гг. — директором Николаевской гимназии в Царском Селе. Среди его учеников был Николай Гумильов, с судьбой которого навечно переплелась судьба Анны Ахматовой.
В воспоминаниях В. Срезневской, которая по выражению Ахматовой, рядом с поэтессой —
читаем: «С Николаем Гумильовим, тогда еще гимназистом седьмого класса, Аня познакомилась 1903 года, в сочельник… Аня никогда не писала о любви к Гумильову, но часто вспоминала о его настойчивой привязанности, о неоднократных предложениях брака, своих легкомысленных отказах и равнодушии к этим проектам». В одном из писем он напишет: «Я понял, что в мире меня интересует и волнует только то, что имеет отношение к Вам».
Они венчались 25 апреля 1910 г. в Николаевской церкви на Никольской Слободке — на одном из днепровских островов, через который пролетают теперь поезда киевского метро.
Весну 1910 г. супруги Гумилевы проводят в Париже. Здесь было много встреч, одна из важнейших — с А. Модильяни, сделавшим несколько карандашных набросков-портретов Ахматовой. Весна 1911 г. — снова Париж (который она увидит еще раз только в конце жизни, в 1965 г.).
Осенью 1911 г. М. Гумилев и С. М. Городецкий организовали Цех поэтов, и Ахматова была избрана его секретарем. К началу 1912 г. относится недолговременная дружба с М. Кузминым, который в предисловии к ее первому сборнику «Вечер» писал, что обостренная восприимчивость («широко раскрытые глаза на весь милый, радостный и горестный мир») наполняет ее стихи предощущением трагедии. Сборник имел неожиданную для автора популярность.
«В 1912 году проехала по Северной Италии (Генуя, Пиза, Флоренция, Болонья, Падуя, Венеция). Впечатление от итальянской живописи и архитектуры огромно: оно похоже на сновидение, которое помнишь всю жизнь».
В живописи она знала все, все оценила, все любимое пронесла через всю жизнь. Она хранила в себе поистине огромное богатство. Жизнь подарила ей встречи с великим множеством художников. Для многих она сама стала объектом художественного воплощения. Ахматова отразилась, как в зеркалах, в творчестве многих художников и поэтов. Одним из первых было стихотворение:
Николай Степанович Гумилев написал это в 1911 г. В том же году она пишет:
что очень задело Николая Степановича. «Ведь я, подумайте, из-за этих строк прослыл садистом… Ведь читатели все принимают за правду и создают биографию поэта по его стихам… Но я ничего не мог поделать с ее украинским упрямством».
В марте 1914 г. вышла вторая книга Ахматовой — «Четки». Жизни ей было отпущено примерно шесть недель. В начале мая петербургский сезон начинал замирать, все понемногу разъезжались. На этот раз расставание с Петербургом оказалось вечным. «Мы вернулись не в Петербург, а в Петроград, из XIX в. сразу попали в XX, все стало иным, начиная с облика города».
В круговерти всеобщего смятения, военных действий, патриотических лозунгов и горьких реалий военного времени распался непрочный брак. Зимой 1916 г. Гумилев приезжал с фронта в Слепнево. У них был трудный разговор. «… Когда я жалела, что все так странно сложилось, он сказал: „Нет, ты научила меня верить в Бога и любить Россию“».
Вспоминая тот отрезок жизни, Ахматова в 1918 г. напишет одно из самых известных своих стихотворений, от которого отнимет надолго два первые строфы:
В августе 1921 г., на похоронах Блока, она узнала об аресте Гумилева. Напрасно Ахматова обратилась за помощью к Горькому. Гумилев был казнен «как активный участник контрреволюционного заговора». В предсмертных стихах он скажет: «Вы знаете, что я не красный, но и не белый — я поэт!»
Но эти строки услышат лишь через семьдесят лет, а реабилитирован он будет уже после смерти Ахматовой.
Не многим посчастливится читать и произведения самой Ахматовой: после «Белой стаи» (1917) и «Подорожника» (1921) выйдет в 1922 г. сборник «Anno Domini». Ac 1925 г. будет действовать негласное постановление: «не арестовывать, но не печатать». Анна Ахматова постепенно превратится в некий тайный символ высокой русской поэзии, во что-то такое, о чем все слышали, но что знают лишь посвященные.
Вынужденную изоляцию скрашивали лишь два безмерных увлечения — Петербург и Пушкин. «Люблю архитектуру больше всех искусств», — говорила Ахматова. Она знала автора каждого здания города Петра, знала историю его перестроек — с той культурой знания и той дотошностью, которую она, при кажущемся отсутствии педантизма, вносила во все, чем увлекалась.
«Примерно с середины 20-х годов я начала очень усердно и с большим интересом заниматься архитектурой старого Петербурга и изучением жизни и творчества Пушкина. Результатом моих пушкинских штудий были три работы — о „Золотом петушке“, об „Адольфе“ Бенжамена Константа и о „Каменном госте“». Все они в свое время были напечатаны.
В 1940 г. все же выйдет ее сборник «Из шести книг», но реальных изменений к лучшему в жизни Анны Ахматовой не произойдет.
«Отечественная война 1941 года застала меня в Ленинграде. В конце сентября, уже во время блокады, я вылетела на самолете в Москву.
До мая 1944 года я жила в Ташкенте, жадно ловила вести о Ленинграде, о фронте. Как и другие поэты, часто выступала в госпиталях, читала стихи раненым бойцам. В Ташкенте я впервые узнала, что такое в палящий жар, древесная тень и звук воды. А еще я узнала, что такое человеческая доброта: в Ташкенте я много и тяжело болела.
В мае 1944 года я прилетела в весеннюю Москву, уже полную радостных надежд и ожидания близкой победы. В июне вернулась в Ленинград.
Страшный призрак, притворяющийся моим городом, так поразил меня, что я описала эту мою с ним встречу в прозе… Проза всегда казалась мне и тайной, и соблазном. Я с самого начала все знала про стихи — я никогда ничего не знала о прозе».
— напишет гораздо позже — в 1961 г. — Ахматова об этих страшных годах в «Реквиеме».
В 1945 г. непроницаемую стену вынужденной изоляции самой выдающейся русской поэтессы XX ст. пробьет визит сэра Исайи Берлина, который станет одним из прототипов «Гостя из Будущего» в «Поэме без героя». Они говорили не только о Достоевском, Джойсе и Кафке, но и о гибели Гумилева и Мандельштама, о расстрелах в лагерях. Перед отъездом из СССР Берлин еще раз навестил Ахматову. Анна Андреевна словно очнулась от мертвого сна. Появилась обманчивая надежда на публикацию стихов, написанных в последние годы…
В апреле 1946 г. в Москве в Колонном зале Дома Союзов Ахматова выступала на поэтическом вечере вместе с Борисом Пастернаком. «Когда она вышла на эстраду, публика, поднявшись с мест, встретила ее громом аплодисментов и в течение 15 минут не давала ей начать выступление», — вспоминали очевидцы. Это событие вызвало приступ раздражения у Сталина. Как рассказал позднее Анне Андреевне один осведомленный литературный чиновник, когда Сталину доложили о триумфальном вечере в Колонном зале, он спросил: «Кто организовал вставание?».
Подготовленные и набранные сборники читатель не увидел. В августе появилось «Постановление ЦК ВКП(б), направленное против журналов „Звезда“ и „Ленинград“ и лично против писателей Михаила Зощенко и Анны Ахматовой». Шофер такси, в котором ехала Анна Андреевна в один из осенних дней 1946 г., сообщил ей последнюю столичную новость: «Эта самая Ахматова покончила с собой».
Той осенью Ахматова долго и тяжело болела. Друзья организовали тайный фонд помощи, поскольку писательский союз лишил ее хлебных и продовольственных карточек. После звонка «сверху», ей вернули карточки и разрешили занимться переводами. А через два года Б. Пастернаку удалось выхлопотать ей пособие в Литфонде.
В 1949-м, в ноябре, был вновь арестован единственный сын — Лев Николаевич Гумилев.
Доведенная до отчаяния, Ахматова пишет «Славу мира». Но эта жертва оказалась напрасной. Льва Гумилева не освободили. Он вернется лишь в 1956-м. Четырежды арестовывали его и в целом в лагерях провел он четырнадцать лет… Ахматова помнила 5 марта — день смерти Сталина — и всегда отмечала этот день как праздник.
Отепель 60-х годов явила миру творчество выдающегося поэта, пламенные строки которого запечатлели словом высшей пробы трагедию российского народа и преданной ему русской интеллигенции.
12 декабря 1964 г. Ахматовой была торжественно вручена Международная литературная премия Этна Таормина. В поездке на Сицилию, на вручение Премии, Ахматову сопровождали литераторы и поэты. Среди них был Микола Бажан, которому Ахматова говорила о своих украинских корнях и переводе сборника И. Франко «Увядшие листья», о «киевских стихотворениях».
Когда ехали из палаццо Урбино в отель, Ахматова обратилась к своей спутнице: «Слышишь, какой роскошный колокольный звон? Как в моем детстве…»
При вручении Премии, она читала «Музу»:
В старости единственным ее жильем была «Будка» — так называла Ахматова предоставленную Литфондом дачу на берегу Финского залива в Комарове. В Москве она останавливалась у друзей, меняла места проживания, переезжала, когда чувствовала, что хозяева уже не могут вынести не ее пребывание, а «ахматовку», по выражению Пастернака, — поток посетителей, почитателей, торопившихся выразить свое восхищение. На Ордынке, в квартире Ардовых, в крошечной комнатке, она принимала их по-королевски, заводя «пластинки», как сама называла свои воспоминания. Она понимала, что уже создаются «Разговоры с Ахматовой», и относилась к этому спокойно.
А самая близкая Ахматовой женщина, называвшая ее «Рабби», — Фаина Раневская воспоминаний не написала. Один из разговоров двух удивительных женщин записан мемуаристом: «Шведы требуют для меня Нобелевку, — сказала Ахматова Раневской и достала из сумочки газетную вырезку.
— Вот, в Стокгольме напечатали». «Стокгольм, — произнесла Раневская. — Как провинциально!» Ахматова засмеялась: «Могу показать то же самое из Парижа, если вам больше нравится». «Париж, Нью-Йорк, — продолжала та печально. — Все, все провинция». «Что же не провинция, Фаина?» — тон вопроса был насмешливый: она насмехалась и над Парижем, и над серьезностью собеседницы. «Провинциально все, — отозвалась Раневская, не поддаваясь на приглашение пошутить. — Все провинциально, кроме Библии». Это был ответ, достойный Ахматовой. Анна Андреевна оценила.
Вопреки фактическому отсутствию человеческих условий существования, бедствиям и болезням, Анна Ахматова не выпускала из рук перо. В автобиографии она отметит: «В 1962 году я закончила „Поэму без героя“, которую писала двадцать два года».
Лирическая героиня Анны Ахматовой много раз умирала от любви.
Реальная поэтесса умерла после нескольких инфарктов, после бесконечных приступов тяжелой стенокардии, которые переносила мужественно, как все в своей «жестокой жизни». Когда-то она распрашивала доктора о причинах смерти отца, умершего молодым — от первого приступа грудной жабы. Врач сказал: «Вам эта болезнь не грозит. Во-первых, она не передается по наследству, а во-вторых, она почти никогда не бывает у женщин. Это болезнь служебных неприятностей». Судьба, однако, рассудила иначе.
Корней Иванович Чуковский записал тогда в дневнике: «Сегодня 5 марта. Анна Ахматова умерла от пятого инфаркта в Домодедово. С Ахматовой я был знаком с 1912 г. — стоит передо мной тоненькая, кокетливая, горбоносая девушка, в которую я больше верю, чем в эту рыхлую, распухшую, с болезненным лицом старуху. Наши слабоумные устроили тайный вынос ее тела: ни в одной газете не сообщили ни звука о ее похоронах…»
Похоронена А. Ахматова в Комарово, около Санкт-Петербурга.
А. Тарковский откликнулся на ее смерть горестной тирадой: «Жизнь для нее закончилась. Наступило бессмертие. Изумительно не то, что она умерла, а то, что она так долго могла жить после всех испытаний — светлая, величавая, гордая. Нужно теперь же начать составление ее монументальной биографии. Это будет поучительная книга».
Корни Булгакова — в Орловской губернии. Когда-то Орел входил в состав Киевской губернии. Оба деда писателя, Михаил Васильевич Покровский (который сам совершил обряд венчания Варвары Михайловны с Афанасием Ивановичем Булгаковым) и Иван Авраамович Булгаков, родились в 1830 г. Оба были священниками, оба в один год (1894) скончались. Один из прадедов, отец Анфисы Ивановны Покровской, носил фамилию Турбин. В Киеве семья доцента Киевской духовной академии Булгакова поселилась на Воздвиженской улице, в доме Матвея Бутовского, священника Крестовоздвиженской церкви. Первенец появился на свет 3(15) мая 1891 г. Две недели он был «Богданом» (по обычаю так звали некрещеных младенцев). Матвей Бутовский крестил мальчика именем Михаила. Преемниками были Николай Иванович Петров, профессор КДА, один из первых академиков ВУАН (Всеукраинской академии наук) и Олимпиада Ферапонтовна Булгакова, бабушка. Афанасий Иванович тоже был первенцем в огромной семье (11 детей), его тоже крестила бабушка. Совпали, к сожалению, не только «начала», но и «концы» — Михаил Булгаков скончался от той же болезни, что и отец, — нефросклероза, почти в том же возрасте, в том же месяце — марте. «Если мать мне служила стимулом для создания романа „Белая гвардия“, то по моим замыслам образ отца должен быть отправным пунктом для другого замышляемого мной произведения», — через десять лет после событий, описанных в первом романе, запишет со слов писателя его друг о романе, ставшем «закатным», «Мастер и Маргарита». Этот роман при подведении итогов века и тысячелетия занял ведущие места в «десятках» во многих странах мира.
Первый рассказ «Похождения Светлана» был написан, когда автору исполнилось семь лет. В тот год в семье появился еще один мальчик — Николай (1898), а до него — три сестры: Вера (1892), Надежда (1893) и Варвара (1895). В 1900-м родился Иван, а спустя два года — Елена, или Леля.
Семья часто меняла адреса в поисках более удобных квартир: Госпитальная, Волошская, Дионисьевский переулок, Кудрявская улица… «Особое значение для меня имеет образ лампы с абажуром зеленого цвета. Это для меня очень важный образ. Возник он из детских впечатлений — образ моего отца, пишущего за столом», — признавался Михаил Булгаков другу. «Моя любовь — зеленая лампа и книги в моем кабинете», — так он напишет в «Необыкновенных приключениях доктора».
На рубеже веков произошло два события — Михаил поступил в гимназию и семья приобрела две десятины земли в поселке Буча. Был построен дом из пяти комнат и двух веранд. «Роскошь была в цветнике, который развела мать, очень любившая цветы», — вспоминала Надежда Афанасьевна Булгакова. Профессорские дети к полному своему удовольствию и удивлению соседей бегали по даче босиком. Сюда часто приезжали друзья и родственники, близкие и дальние. В Буче был театр, где на подмостках выступали старшие — Миша и Вера — под псевдонимами «Агарин» и «Неверова». По сценариям Миши разыгрывались домашние интермедии и спектакли. Еще одно увлечение старшего (при участии младших) — энтомология. Михаил собрал хорошую коллекцию бабочек, где были редкие экземпляры, которую в 1919 г. отдал Киевскому университету. Единственный собственный — бучанский — дом сгорел в 1918 г.
В 1906 г. семья Булгаковых переезжает в дом № 13 по Андреевскому спуску. Здесь прошли последние дни «беспечального» детства, здесь пришлось пережить перевороты власти в городе, здесь, в доме № 13, но по Андреевскому спуску, в романе «Белая гвардия» писатель поселит своих героев — Турбиных.
До 1919 г. жизнь семьи будет связана с этим домом, менявшим владельцев, но не обитателей второго этажа, семью профессора Булгакова. А началась жизнь здесь, с печального — болезни и смерти отца.
О деятельности доцента, экстраординарного и в последние дни жизни ординарного профессора Киевской духовной академии Афанасия Ивановича Булгакова сохранились воспоминания его коллег, друзей, учеников. За пять лет до старшего брата место на Байковом кладбище занял самый младший — Сергей Иванович Булгаков, учитель пения и регент во 2-й киевской гимназии (в подготовительном классе этой гимназии учился Михаил, потом он поступит в I гимназию, которую закончили все братья, включая «японских» кузенов, отец которых, Петр Иванович, был священником в Токио).
Эти несколько строчек из «Белой гвардии» тоже имеют отношение к отцу, увлеченному садоводу: «Целых лет двадцать человек занимается каким-нибудь делом, например, читает римское право, а на двадцать первом — вдруг оказывается, что римское право ни при чем, а на самом деле он тонкий садовод и горит любовью к цветам. Происходит это, надо полагать, от несовершенства нашего социального строя, при котором люди сплошь и рядом попадают на свое место только к концу жизни». В прощальном слове Дмитрий Иванович Богдашевский скажет об А. И. Булгакове: «Ты весь жил для семьи, и о себе мало думал. Не послал тебе Господь богатства материального, но дал тебе то, что бесконечно выше и превосходнее такого рода приобретения, — послал тебе счастливейшую семейную жизнь. Хорошая семья всегда, а особенно в настоящее время — это истинная святыня».
В. М. Булгакова через две недели после кончины мужа напишет: «Я сейчас переживаю состояние полной душевной усталости, когда хотелось бы уйти куда-нибудь от жизни и ни о чем не думать. Но жизнь уже дает себя знать самой тяжелой стороной — материальной: надо заботиться о детях, удовлетворять их нужды. И я не смею уклоняться от этих обязанностей, раз волею Господа этот тяжелый крест возложен на одни мои плечи. Я стараюсь подчиниться Божьей воле, стараюсь молиться, говела на этой неделе, но к ужасу своему замечаю, что и религиозное чувство притупилось во мне. Буду надеяться, что Господь, покарав меня, не оставит детей своей милостью. Надеюсь и на добрых людей, что если не меня, то детей моих пожалеют».
Если мама, «светлая королева», пишет в письме священнику Андреевской церкви Ф. И. Титову о «притуплении религиозного чувства», стоит ли удивляться тому, что чуть позже говорили ее дети, когда начиналась эпоха неверия, до 1917-го г. В дневнике Надежды Афанасьевны: «…я ответила Мише на его вопрос „Христос — Бог по-твоему?“ — „Нет!“». И дальше в дневнике 17-летней сестры: «Я не знаю… Боже! Дайте мне веру! Дайте, дайте мне душу живую, которой бы я все рассказала». Спустя 13 лет — в 1923-м старший брат напишет в дневнике: «В минуты нездоровья и одиночества предаюсь печальным и завистливым мыслям. Горько раскаиваюсь, что бросил медицину и обрек себя на неверное существование. Но, видит Бог, одна только любовь к литературе и была причиной этого. Литература теперь трудное дело. Мне с моими взглядами, волей-неволей выливающимися в произведениях, трудно печататься и жить. Но не будем унывать».
«Добрые люди» не оставили осиротевшую семью — это прежде всего Александр Александрович Глаголев, профессор КДА, священник церкви Николы Доброго на Подоле, который венчал Михаила Булгакова с Татьяной Лаппа и отпевал Варвару Михайловну Булгакову. В роман «Белая гвардия» он вошел под своим именем — отца Александра. С нами был и друг семьи Василий Ильич Экземплярский, профессор нравственного богословия, основатель журнала «Христианская жизнь». Огромную коллекцию изображений Христа, собранную им, помогала разбирать ослепшему профессору Леля Булгакова. Старший брат, по мнению булгаковедов, видел эту коллекцию, и наряду со знаменитой панорамой «Голгофа» на Владимирской горке, росписями киевских храмов это помогало ему, когда он писал свой последний роман.
…Гимназия окончена. «О, восемь лет учения! Сколько в них было нелепого, грустного и отчаянного для мальчишеской души, но сколько было радостного… и, главное, вечный маяк впереди — университет; значит, жизнь свободная, — понимаете ли вы, что значит университет? Закаты на Днепре, воля, деньги, сила, слава». Профессия врача была выбрана вполне осознанно. Из шести братьев матери трое (Василий, Михаил, Николай) были врачами, а со стороны отца врачом был Ферапонт Иванович Булгаков. Другом семьи был доктор Иван Павлович Воскресенский (за него через несколько лет вышла замуж Варвара Афанасьевна). В автобиографии 1924 г. Булгаков напишет: «Учился в Киеве, в 1916 году окончил университет по медицинскому факультету, получив звание лекаря с отличием. Судьба сложилась так, что ни званием, ни отличием не пришлось воспользоваться долго». После сдачи выпускных экзаменов «лекарь с отличием» пишет прошение с просьбой «предоставить мне место врача в одном из лечебных учреждений Красного Креста». Булгаков работает в военных госпиталях в Каменец-Подольске и Черновцах, затем, после призыва «ратник ополчения II разряда» получает назначение в Смоленскую губернию. Менее чем за год юный врач амбулаторно принял 15 361 человека. В рассказе «Пропавший глаз» он отразит эту цифру почти зеркально — 15 613, а в другом рассказе из цикла «Записки юного врача» («Вьюга») напишет: «…прославился настолько, что под тяжестью своей славы чуть не погиб. Ко мне на прием по накатанному санному пути стали ездить сто человек крестьян в день».
В марте 1918 г. Булгаков с женой возвращается в Киев. На Андреевском спуске, 13, он переживет те «перевороты», повлиявшие впоследствии на его судьбу и творчество. «По счету киевлян, у них было 18 переворотов… Я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил», — напишет Булгаков в очерке «Киев-город». Каждая «новая» власть, задержавшаяся в Киеве на какое-то время, вывесив свой флаг на Думе, на Крещатике, объявляла «свою» мобилизацию. «За что ты гонишь меня, судьба?! Почему я не родился сто лет тому назад? Или еще лучше: через сто лет. А еще лучше, если бы я совсем не родился… Погасла зеленая лампа… Стреляют в переулке. Меня мобилизовала пятая по счету власть», — в «Необыкновенных приключениях доктора». Булгаковеды долго спорили, когда именно — в августе или сентябре (при белых или при красных) покинул Киев писатель. Когда была установлена дата (30 августа по старому или 12 сентября по новому стилю 1919 г.), вопрос этот уже не был актуальным. В 1921 г., после двух лет работы в газетах и театрах Грозного и Владикавказа, Булгаков на несколько дней приезжает в Киев, на Андреевский спуск, но уже не в дом № 13, ав№ 38, в дом к И. П. Воскресенскому, где когда-то снимал комнату с юной женой. Отсюда он уезжает в Москву и через полтора месяца напишет в письме: «Путь поисков труда и специальность, намеченные мной еще в Киеве, оказались совершенно правильными. В другой специальности работать нельзя. Это означало бы в лучшем случае голодовку… В числе погибших быть не желаю». А в постскриптуме добавит: «Самым моим приятным воспоминанием за последнее время является — угадайте, что? Как я спал у Вас на диване и пил чай с французскими булками. Дорого бы дал, чтобы хоть на два дня опять так лечь, напившись чаю, и ни о чем не думать. Так сильно устал». Он как будто забыл (или старался забыть) написанные и напечатанные два года тому назад слова в «Грядущих перспективах»: «Те, кто жалуется на „усталость“, увы, разочаруются. Ибо им придется „устать“ еще больше. Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном и в буквальном смысле слова».
Булгаков писал в «Автобиографии» о своем дебюте: «Как-то ночью в 1919 году, глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ». Такое лирическое описание надолго затушевывало дату публикации рассказа в газете «Грозный» с подписью «М. Б.».
1 февраля 1922 г. умерла Варвара Михайловна Булгакова (от тифа, который за два года до этого преградил писателю путь в эмиграцию). Среди записей сестры Надежды — ее комментарий к письму брата из Москвы: «М. А. смертью матери был потрясен. Письмо это — вылитая в словах скорбь: обращаясь к матери на Ты (с большой буквы), он пишет ей о том, чем она была в жизни детей, пишет о необходимости сохранить дружбу всех детей во имя памяти матери…». За несколько месяцев до того, как первые 13 глав романа «Белая гвардия» будут напечатаны в журнале «Россия», писатель признается: «Год писал роман „Белая гвардия“. Роман этот я люблю больше всех других моих вещей» (полностью роман был напечатан в 1966 г., когда вышел в свет в журнале «Москва» последний роман «Мастер и Маргарита»).
Роман был замечен, но критики обрушились не на роман, а на пьесу по роману, названную не по воле автора «Дни Турбиных», поставленную в Московском художественном театре. Очень недолго на сцене идет не только спектакль «Дни Турбиных», но и «Зойкина квартира» в разных театрах (в том числе и киевском), а А. Я. Таиров поставил «Багровый остров» в Камерном театре в Москве. В год «великого перелома» все пьесы Булгакова сняты со сцены (не печатают его уже два года). Писатель обращается с письмом к правительству СССР в конце марта 1930 г.: «все мои произведения были запрещены» и напророчит, поскольку ему не суждено будет увидеть своих книг и поставленных пьес. «Бег» начинали репетировать несколько раз. «Мольер» («Кабала святош») после пяти лет репетиций и семи представлений был снят и запрещен. Это запрещение касалось театров СССР, а за границей пьесы ставились и шли с большим успехом (в Париже, например, шла «Зойкина квартира», а в Англии дважды ставили «Белую гвардию» и «Дни Турбиных», как и в США). В альбоме критических вырезок, составленных писателем, было 298 враждебно-ругательных и только 3 — похвальных. Количество отрицательных отзывов увеличилось даже после смерти автора, а похвалы были часто устными, понимания же не было ни со стороны белых, ни со стороны красных. По-настоящему оценил «Белую гвардию» лишь М. А. Волошин: «…как дебют начинающего писателя ее можно сравнить только с дебютами Достоевского и Толстого».
В эпистолярном наследии писателя (до сих пор еще не собранном полностью), среди трех десятков адресатов следует выделить три особенных — письма брату Николаю, оказавшемуся вместе с младшим — Иваном — в Париже. В них старший, кроме всего прочего, как бы «проигрывал», примерял для себя судьбу младших в эмиграции. После ареста рукописи «Собачьего сердца» и дневника, озаглавленного «Под пятой», писатель записей не вел (дневник он смог заполучить обратно и сжег; копии были найдены в архивах КГБ и обнародованы после публикации «самого запрещенного» произведения — «третьей повести» — «Собачьего сердца»). В одном из писем в Париж брату: «Вывороченные мои глаза на прилагаемой фотографии покажут тебе, что снимал нас уличный, очень симпатичный фотограф. Мы в зелени. Это зелень моей родины. Это мы в Киеве, на Владимирской горке, в августе 1934 года».
Дом по Андреевскому спуску, 13, где Булгаковы жили в 1906–1919 годах.
Письма другу и биографу Павлу Сергеевичу Попову представляют иногда дневниковые записи:
«Что за наказание! Шесть дней пишется письмо! Дьявол какой-то меня заколдовал. Продолжаю: так вот, в дружелюбные руки примите часть душевного бремени, которое мне уже трудно нести одному. Это, собственно, не письма, а заметки о днях…».
Через полтора года — в сентябре 1933-го — начала вести записи Елена Сергеевна Булгакова, хранительница и первый публикатор наследия писателя, «Маргарита» в представлении первого поколения читателей романа… Ей Булгаков посвятил повесть «Тайному другу», из которой потом стал вырисовываться «Театральный роман» («Записки покойника»). Елена Сергеевна рассказывала, что во второй, ненаписанной, но рассказанной ей части романа, действие должно было происходить в Киеве и что «М. А.» (так она его обычно звала в своем дневнике) даже руки потирал от удовольствия, что будет писать о родном городе.
И еще один адресат, от которого ответа Булгаков не дождался, хотя один раз говорил с ним по телефону, — Сталин сам позвонил. 15 раз (по записям, которые вели в театре) он смотрел «Дни Турбиных». Последняя пьеса драматурга «Батум», посвященная юности Сталина, разделила участь предыдущих — она никогда не была поставлена на сцене. Единственная попытка была во МХАТе (им. Горького, уже после «раздела» театра), но прошла только генеральная репетиция.
М. Булгаков сам поставил себе диагноз. Как врач, он понимал, что дни его сочтены. И до последних дней он диктовал жене правки романа. «…Полный сил, и светлых замыслов, и воли, Как будто бы вчера со мною говорил, Скрывая дрожь предсмертной боли…» — откликнется в марте 1940 г. в Фонтанном доме Анна Ахматова. Драматической была судьба творений Булгакова. Но он «как никто, шутил» и радость бытия, вопреки всему, передается его читателям. Непростым было возвращение Булгакова к читателям, непростым было и открытие музея в Киеве, первого и пока еще единственного в мире. В Дом Турбиных, «открытый» Виктором Некрасовым на Андреевском спуске, приезжают те, кто изучает, переводит, читает Булгакова, из разных городов и стран. Родители приводят сюда детей, а дети — родителей. Родной город отдал дань писателю… «Киев у Булгакова не в изображении родного города, не в названии киевских реалий… Его модель мира была киевоцентричной. Он, если можно так выразиться, мыслил Киевом», — скажет в книге «Мастер и Город» Мирон Петровский.
«Ах, какие звезды в Украине. Вот семь лет почти живу в Москве, а все-таки тянет меня на родину. Сердце щемит, хочется иногда мучительно в поезд… и туда. Опять увидеть обрывы, занесенные снегом, Днепр… Нет кра сивее города на свете, чем Киев», — скажет в рассказе «Я убил» доктор Яшвин, в котором просвечивается булгаковское alter ego (если прочесть его фамилию по-украински: «Я-ш(ж) — він» — «Я же он»).
Но самым главным «вторым „я“» для писателя был, несомненно, Мольер. «Кабалу святош» Булгаков начинает французским эпиграфом: «Для его славы ничего не нужно. Он нужен для нашей славы».
«Искать новые, еще не выявленные возможности украинского слова, искать и находить их после Шевченковых шедевров, когда, казалось, достигнуты были уже все поэтические вершины, — для этого должен был появиться художник особенный, поэт способностей уникальных. И разве не таким пришел в нашу литературу Павло Тычина, чьими устами в новейшей поэзии, может, точнее всего высказал себя этот преисполненный величия и драматизма XX век?» (Олесь Гончар).
Стихи лирические и публицистические, поэмы (поэмы-циклы, поэмы-симфонии), рассказы, драматические произведения, повесть-дневник, переводы, статьи и исследования по вопросам литературоведческим, музыкальным, фольклористическим, языковедческим, записи языковедческие, фольклорные, рисунки — это далеко не полный спектр творческого наследия П. Г. Тычины. И вдобавок сохранилась огромное эпистолярное наследие П. Тычины-поэта, ученого, общественного деятеля и просто неординарной личности. Все это в общих чертах отражает хотя бы частично оригинальный творческо-философский мир одного из талантливых украинцев XX ст.
Родился Павло Тычина в семье сельского дьяка и регента Григория Тимофеевича Тычины. Мать — Мария Васильевна, также из семьи священнослужителей, родила тринадцать детей, из которых живыми остались девять — четыре брата и пять сестер. Павло Григорьевич был седьмым ребенком. Мальчик рос очень любознательным, с малых лет тянулся к книгам, к рисованию. От матери, которая прекрасно пела, унаследовал абсолютный слух и красивого тембра голос, сызмальства пел в школьном хоре. На его одаренность обратила внимание учительница Песковской земской школы Серафима Николаевна Морачевская, благодарность к которой поэт хранил до последних дней жизни, ибо как раз она посоветовала родителям учить Павлуся дальше.
Первым учебным заведением была бурса в Чернигове, где Тычина пел в архиерейском хоре Елецкого монастыря, а потом в Троицком хоре. По окончании бурсы в 1907 г. он поступает в духовную семинарию, которую заканчивает в 1913 г. В стенах семинарии, благодаря высокому уровню преподавания, Тычина начинает формироваться как поэт, художник, музыкант.
Первое известное стихотворение Павла Тычины — «Синева мою душу обвеяла…» появляется где-то в году 1907. Последней строкой его «Доброе утро тебе, Украина!» 16-летний поэт словно объявляет о своем появлении в национальной культуре. Сердце его, влюбленное в красоту родной природы, вслушается в музыку вселенной, пламенеет любовью к людям…
Даже в самых первых его произведениях не видим прямого, этнографического следования народной песне, хотя все его новаторское творчество выросло как раз из синтеза народно-песенной стихии с самыми лучшими достижениями мировой поэзии.
Большое влияние на формирование мировоззрения и творческих принципов юноши имело знакомство с Михаилом Коцюбинским и его семьей. Услышав стихи Тычины, в частности «Расскажи, расскажи ты мне, поле…», М. М. Коцюбинский сказал: «Среди нас — поэт!»
Именно благодаря М. Коцюбинскому, лирические стихи Тычины начинают с 1912 г. появляться в периодических изданиях («Літературно-науковий вістник», «Рідний край», «Українська хата»).
Еще один удивительно талантливый человек встретился Тычине в начале пути — семинарский учитель рисования Михаил Иванович Жук. С тех времён сохранилось несколько его рисунков-портретов поэта. Был он не только талантливым художником, но и поэтом. Учился в Краковской академии красных искусств у художника-символиста и писателя С. Выспянского, влияние которого на украинского ученика было довольно велико. Это особенно заметно в серии портретов, созданных М. И. Жуком в начале XX ст. Есть среди них и портрет Павла Тычины и большой холст «Белое и черное» (1912–1914 г.), в котором молодой Павло Тычина позировал для изображения черного ангела. Павло Григорьевич до самой смерти не терял с художником связь: переписывался, помогал материально, поддерживал морально в нелегкой жизни.
Уже в семинарии Тычина научился играть на нескольких музыкальных инструментах, но излюбленным был кларнет, на котором он играл в духовом оркестре. Юноша прекрасно пел, некоторое время руководил семинарским хором — ему пророчили карьеру музыканта. Тогда же он познакомился с Григорием Веревкой (будущим фольклористом и композитором, основателем и руководителем Украинского народного хора, который носит теперь его имя). Дружба эта тоже будет длиться долгие годы. Позже Г. Веревка напишет несколько романсов и песен на стихи своего друга.
Музыка вошла в его жизнь навсегда. Однако профессиональным музыкантом Павло Григорьевич так и не стал, лишь в кругу близких играл на бандуре, на рояле. Позднее, прекрасно зная музыку, он будет писать о музыкантах и композиторах, переводить либретто опер (А. Бородина «Князь Игорь», Р. Вагнера «Лоэнгрин», А. Пароняна «Восточный дантист», В. Крылова «Сын мандарина» и пр.), редактировать многотомное собрание сочинений украинского композитора К. Стеценко…
По окончании семинарии П. Тычина поступил на экономический факультет Киевского коммерческого института, но спустя некоторое время вынужден был оставить учебу из-за недостатка средств и возвратиться в Чернигов, где работал разъездным инструктором и учетчиком — статистом Черниговского губернского земства. Некоторое время жил Тычина у известного украинского поэта В. И. Самийленко, который подтолкнул его к изучению языков и литературным переводам.
В 1913 году в киевской периодике печатаются первые рассказы П. Тычины («Искушение», «Богословие», «На реках вавилонских») антиклерикального содержания. А уже в 1914–1917 г. он пишет и публикует стихи «Леса шумят — я слушаю…», «Расскажи, расскажи ты мне, поле!…», «Душа моя — послушай!», «Есть на дне в моем сердце…», «Молодой я, молодой…» и пр., которые привлекли внимание к молодому поэту.
После смерти матери 5 октября 1915 г. (отец умер в 1906 г.), П. Тычина приезжает в Киев, где работает помощником хормейстера в театре Николая Садовского, заведует отделом хроники газеты «Нова рада», печатает в периодике стихи.
В это же время им создан цикл «Панихидные песни», который, однако, впервые был опубликован в Одессе лишь в 1993 году с автографов П. Тычины. (Все годы сборник пролежал в архиве М. И. Жука, умершего в Одессе в 1964 г.).
Цикл этот — дань первой безответной любви Тычины к Полине Коновал. Вершина лирики раннего Тычины, стихотворение 1915 года, — «О панна Инна, панна Инна…», посвящено ее сестре и опубликовано во втором издании «Солнечных кларнетов» в 1920 году. Инна Коновал умерла от туберкулеза в 1920 г. А удивительно мелодичное, щемяще-нежное стихотворение в конце XX века возродилось в прекрасном романсе, который поет молодежь уже третьего тысячелетия.
Сборник «Солнечные кларнеты», опубликованный в 1918 г., стал новым словом в украинской литературе. После его появления о поэте заговорили как о выдающемся мастере. Благоприятные отзывы появились на родине и заграницей. Удивительно музыкальные стихи наполнены теплой интонацией, нежными аккордами; в них воспеты украинская природа, любовь, устремление в будущее. Светлые чувства переплелись с тревогой: «Не Зевс, не Бог, не Голубь-дух…», «Арфами, арфами…», «Леса шумят — я слушаю…», а рядом — «Отворяйте двери…», трагичная «Скорбная мать»… Трепетный, тревожный Тычина проникался прошлым Украины, переживал за ее будущее. Уже в этом сборнике он представал выдающимся мастером слова. Первыми, кто откликнулся на «Солнечные кларнеты», были критики, признанные знатоки литературы и искусства А. Никовский и Ю. Меженко.
В 1920 г. выходят второе издание «Солнечных кларнетов», новый сборник «Плуг» — талантливый, яркий, но уже совсем иного содержания. Настоящее властно входило в жизнь поэта, который в те бурные годы чувствует себя «двести раз распятым», болеет за будущее Украины.
В стихах того времени Тычина славил огромный плуг, миллионы мускулистых рук, а в душе его жили идеалы красоты, правды и добра. Но вместе с тем стихи эти полны предощущением трагедии. «Одни в любовь, а кто-то в мистику…» столь же актуален сегодня, как и в 1919 г.: «Ужель устала наша нация, иль вправду будущего нет — и торжествует профанация, когда безмолвствует поэт?…»
Теми же мыслями, болью за Украину преисполнен и сборник «Взамен сонетов и октав», который вышел тогда же в 1920 году. Написанный почти ритмичной прозой, он состоит преимущественно из строф и антистроф, часто афористических. (В советское время сборник этот не переиздавался).
В сентябре — ноябре 1920 г. П. Тычина принимает участие в качестве летописца в путешествии по Правобережной Украине Странствующей капеллы под руководством Кирилла Стеценко, но его книга-дневник «Путешествие с капеллой К. Г. Стеценко» опубликована была уже посмертно — в 1971 г.). «Можно лишь пожалеть, что это произведение публикуется только сейчас, через полстолетия после того, как оно был написано», — писал в предисловии Олесь Гончар. Это касается, увы, весомой части наследия Павла Тычины, и не только раннего периода творчества. Должно благодарить Судьбу, что они все же доходят к читателю, хотя бы и через полвека…
Во время путешествия с капеллой Тычина знакомится с выдающимся украинским хоровым дирижером и композитором Николаем Леонтовичем, убийство которого в 1921 г. стало огромным потрясением для поэта. Павло Тычина становится одним из основателей Музыкального общества имени Н. Д. Леонтовича — организации, которая на несколько лет берет на себя практически всю культурно-организаторскую работу в Украине. В то же время поэт руководит хором капеллы-студии им. Н. Леонтовича, а также хором железнодорожного театра станции Киев II.
Именно Музыкальное общество им. Н. Леонтовича в июне 1922 г. проводит первый авторский вечер Павла Тычины, в котором приняли участие актеры театра «Березиль» Леся Курбаса и хор под руководством Г. Г. Веревки: звучали произведения поэта, романсы и песни на его стихи. Доклад о творчестве П. Тычины сделал Н. Зеров.
С 1923 г. по 1934 г. П. Тычина живет в Харькове, тогдашней столице Украины. Он находится в водовороте современных литературных процессов, становится членом союза пролетарских писателей «Гарт», со временем — в «ВАПЛИТЕ», возглавляет отдел поэзии журнала «Червоний шлях». В 1929 г. он становится академиком АН Украины. Он представляет Украину в Париже на Международном конгрессе в защиту культуры (1935).
По-детски чистый сердцем, старается он говорить с читателем его языком, писать о его проблемах… Но после политического процесса так называемого СВУ началась ломка П. Тычины как художника: исчезали в лагерях или кончали самоубийством его учителя и лучшие друзья — элита украинской интеллигенции: С. Ефремов, Л. Курбас, Н. Зеров, М. Хвылёвой, Е. Плужник, А. Казка и пр. Уже с того времени творческая дорога поэта словно раздваивается: он находит свое место среди бурных событий, происходящих в стране, и вместе с тем, отзываясь на события окружающей жизни, скрывает часть своих произведений…
Человек трепетной душевной организации, неповторимый лирик и вместе с тем поэт глубокой гражданской боли, Тычина внезапно издает сборник «Партия ведет» (1934), что на первый взгляд декларировало его позицию как выразителя идей партии (правда, в партию поэт вступает только в 1944 г. в связи с назначением на пост Наркома просвещения Украины).
Из-под пера Павла Тычины начинают появляться стихи с примитивной ритмикой, лишенные истинной поэтичности, образности, лиризма…
Но Тычина, несмотря ни на что, был и оставался Поэтом. В трудные для страны годы он откликнется на все животрепещущие проблемы времени. В начале войны — в 1941 г. П. Тычина эвакуируется вместе женой Лидией Петровной и ее матерью в Уфу. Отсюда на всю страну звучит его призыв «Побеждать и жить!» Он выступает в прессе со стихами, статьями, разоблачающими фашизм, участвует в антифашистских митингах. Произведения этого периода преисполнены героическими и трагическими мотивами, верой в победу над врагом. В годы войны выходят его сборники «Мы идем на бой», «Побеждать и жить!», поэма «Похороны друга», «Слово о родной матери» и пр.
В 1944 г., сразу по возвращении из эвакуации, Павел Григорьевич снова в водовороте общественной жизни. Он становится Наркомом просвещения, и в этой должности много делает для восстановления школ и вузов, разрушенных в годы войны, а также вообще для сохранения украиноязычных школ в Украине. Заместитель председателя правления Союза писателей Украины, Тычина не только помогает коллегам-писателям, но много ездит по Украине, встречается с крестьянами, рабочими, интеллигенцией, бывает в Болгарии, Польше, Чехословакии, Англии, Финляндии.
Он организовывает в Ирпене под Киевом семинары молодых поэтов и руководит ими. Под его редакцией выходят книги украинских поэтов новых поколений… Тычина-академик выступает с докладами на научных сессиях, пишет статьи, редактирует многочисленные украинские издания и переводы произведений зарубежной литературы. Значительную часть его наследия составляют переводы с различных языков (а знал он их 18, в том числе и восточные).
Его стихи постоянно печатаются в периодических изданиях, большими тиражами издаются его поэтические сборники, а также произведения в нескольких томах на украинском языке и в переводах.
В 1961–1963 г. вышло шеститомное издание произведений П. Тычины, а в 1964 г. — последний прижизненный сборник «Серебряной ночью».
В 1962 г. П. Г. Тычина, О. Гончар и П. Майборода становятся первыми лауреатами Государственной премии УССР имени Т. Г. Шевченко.
Скончался Павло Григорьевич Тычина 16 сентября 1967 г., похоронен на центральной аллее Байкового кладбищаю. На могиле поставлен памятник работы скульптора В. Бородая.
В 1980 г. в Киеве на основе сохраненного женой Павла Григорьевича — Лидией Петровной архива поэта был открыт Литературно-мемориальный музей-квартира. Как и при жизни Павла Григорьевича, в его доме проходят встречи с писателями, деятелями культуры и искусства, звучит музыка, художники и народные мастера показывают свои произведения.
Велика заслуга Музея и в деле возвращения истинного Поэта.
Впервые за годы советской власти вслух о трагедии Тычины в 1970-х гг. сказал другой великий украинский поэт Василий Стус в своём исследовании «Феномен эпохи (восхождение на Голгофу славы)»: «Ему была предназначенная судьба гения […] Его трагедия отразила трагедию его родного народа».
Еще и после смерти длительное время многие произведения Тычины были недоступны читателю, а школьная программа насаждала от его имени примитивные куплеты, прямолинейные просоветские агитки и помпезные послевоенные опусы. Поэт часто был мишенью антиукраинизма: дескать, какая там украинская культура, если ваш самый лучший поэт пишет такое…
Сегодня почти все те «популярные» стихи стали всего лишь фактом историко-литературного процесса. Конец XX ст. вернул читателю раннего, не переиздававшегося Тычину, открыл для нас неопубликованные произведения, в которых поэт отразил трагедию голодомора, иные события сталинской эпохи…
Так, через 30 лет после смерти перед — независимой Украиной и миром встал Поэт, с именем которого, по словам Олеся Гончара, «связаны в нашей литературе открытия эпохальные, он принес нам образность нового времени, поэтику, способную воссоздать музыку космических оркестров, нежнейшую красоту человеческого чувства и грозовую, крайне наэлектризованную атмосферу созидания нового мира».
В подлинной жизни этой легендарной личности многое до сих пор покрыто тайнами, загадками, неясностями. Да и сам он, чтобы уцелеть и запутать следы, сотворил их немало.
С полным на то основанием уже можно утверждать: в истории науки XX столетия эта судьба поистине уникальна. В ее трагическом изломе явилось лицо власти, которую мы называем тоталитарной. Человек, совершивший мирового значения открытия, главным делом своей жизни вынужден был заниматься тайно, скрываясь под чужим именем, а родина уготовила ему роль изгоя. Да, извечна эта проблема — «творец и власть», трагична роль обстоятельств, в которых ему довелось жить, творить и погибнуть безвестным.
Все это вместила судьба нашего земляка Юрия Кондратюка. Именно это имя золотом начертано в США, в Аламагордо, в зале славы Космического музея НАСА. Им названа в мировой науке и трасса, по которой первый человек высадился на Луне, и кратер на обратной ее стороне. Но настоящее-то имя было другое…
Помним по экранам своих телевизоров волнующий миг истории человечества: американский астронавт Нил Армстронг ступает на поверхность Луны. И кадры: бурлящая, восторженная Америка встречает из космоса своих национальных героев.
А в Москве новость произвела настоящий переполох. Когда же один из авторов проекта «Аполлон» признался, что их полет осуществлен по «улиточной трассе», заимствованной из книжицы механика элеватора Юрия Кондратюка, переполох перерос в скандал. Поскольку в СССР в глубокой тайне готовился свой лунный проект — ракета Н-1 С. П. Королева.
КГБ тут же начало расследование: кто помог Америке опередить Советский Союз? Расследование приведет на Украину, в Полтаву, к старому гимназическому учителю В. Оголевцу. Когда ему предъявят фото Ю. Кондратюка, он без колебаний заявит: «Это же наш гимназист — Саша Шаргей!».
Так и окажется: на имя того самого механика элеватора, в один миг ставшего знаменитым, претендуют две фотографии, две биографии, две человеческие судьбы.
А Саша Шаргей первый раз побывал в тюрьме… во чреве матери. Учительницу Киево-Подольской женской гимназии бросили в тюрьму за организацию в Киеве антиправительственной студенческой демонстрации.
Мать происходила из старинного баронского рода фон Шлиппенбахов. Это ее предка пленил в Полтавской битве Петр I, и молодой шведский генерал перешел на службу к российскому самодержцу. Из Лукьяновской тюрьмы мать выйдет с тяжелым психическим заболеванием. Отец, студент университета святого Владимира, спасаясь от преследований за ту же демонстрацию, без конца доучивался — то в Германии, то в Петербурге.
Сашу, сироту при живых родителях, в Полтаве, где он и родился в 1897 году, воспитывают бабка Екатерина Кирилловна и неродной дед, ее второй муж Аким Никитич Даценко. В городе он человек известный — бывший земский врач, а теперь произведен в статские советники, служит в казначействе. Мать уже никогда не выйдет из психиатрической лечебницы. Отец же, из категории «вечных студентов», скоро умрет, но перед тем вторично сочетается браком. Гражданским.
А подлинный Юрий Кондратюк к космическим теориям не имел ни малейшего отношения. Но, сам того не ведая, отдаст им свое имя. Все, поведанное мировой науке под именем Юрия Кондратюка, на самом деле принадлежало полтавскому гимназисту Саше Шаргею.
В Полтаве было две мужских гимназии. Первая — гуманитарного профиля. Точные же науки усиленно преподавали во второй. Но туда принимали детей дворян, а он из мещан. Дед-барон не в счет: мать смолоду порвала со своим аристократическим родом. Однако на вступительных экзаменах знания у Саши таковы, что его приняли сразу в третий класс.
Но это будет видимой стороной жизни полтавского гимназиста. Другая, настоящая, сокрыта тайной, словно обратная сторона Луны.
Еще не начав бриться, он заведет особую тетрадь. В ней тайно, дабы не прослыть городским сумасшедшим, зафиксирует основы того, что позднее станет прорывом в новой науке XX века — космонавтике.
В Полтаве на Конно-Ярмарочной площади знаменитый Уточкин изумлял публику полетами на деревянных еще этажерках, а гимназист Шаргей в мыслях уже отправлял в межзвездные пространства собственной конструкции термохимическую ракету.
Наука знает случаи великих открытий в раннем возрасте. Принципиальную схему отделения, а после посещения Луны и стыковки посадочно-взлетного модуля с кораблем-маткой Саша Шаргей придумал семнадцатилетним, в 1914 году. Поистине загадочны главные озарения юноши. Он совершил их самостоятельно, оригинальным путем, будучи тогда даже не знаком с работами Циолковского.
В это же время к обделенному судьбой юноше приходит первая любовь. Очаровательная гимназистка, соседка по двору на Сретенской, 4, была дочерью заводчика из Германии, развернувшего в Полтаве собственное дело. С приходом революции Гартманы добьются разрешения вернуться на родину, в Ашафенбург, и Вика позовет любимого за собой: образование можно продолжить и там.
Саша откажется. И этим, сам того не ведая, выберет свою судьбу…
В прощальном письме Вика оставит для истории полную отчаяния строчку:
«Неужели между нами, дорогой Сашенька, все-все кончено?!».
Он выбрал Санкт-Петербург. Из Полтавы в Политехнический институт императора Петра Великого он отправляется с прощальным поцелуем Вики на щеке, серебряной медалью за гимназические успехи и — с заветной космической тетрадью.
1916 год. В разгаре первая мировая война. Как студенту ему положена отсрочка от мобилизации до окончания учебы. И прошение о ней уходит в Полтаву.
Гении не нужны ни одной власти — неудобны, непокорны. Власти нужны не звезды, а звездочки на погонах.
Отсрочка опоздает всего на несколько дней. Студента Шаргея уже успеют мобилизовать. Вместо высшей математики постигает «науку» у унтеров — в ускоренной школе подготовки прапорщиков.
Перед отправкой на фронт в квартире мачехи на Четырнадцатой линии Васильевского острова будущий офицер по ночам срочно дополняет свои заветные космические тетради. В Полтаве в разработках космической энергетики он остановился на начальных этапах. В Питере углубляет: близ космического аппарата разворачиваются зеркала с приемниками концентрированного солнечного тепла, они раскаляются, и вода разлагается на кислород и водород — вот вам и топливо.
В походном ранце он увезет с собой в действующую армию не маршальский жезл — четыре школьные тетрадки, сшитые вместе грубыми мужскими стежками. 104 страницы, о которых когда-то еще узнает человечество.
Но мировая история, в которую он собирался вмешаться молодым, острым умом, сперва грубо, беспощадно вмешается в его судьбу.
На Закавказском фронте за Карсом теоретик космонавтики становится командиром пулеметного взвода. В стране тем временем революция, гражданская война. Мир вокруг сперва затрещал, а потом раскололся на белых и красных.
Фронт развалился, и прапорщика Шаргея демобилизуют. Однако по дороге домой, в Полтаву, на кубанской станции:
— Господа офицеры!..
В комендатуре гамлетовское «Быть или не быть?» однозначно, словно ружейный выстрел: или к генералу Корнилову, в офицерский полк, или…
Для наглядности передернули винтовочным затвором.
Позже в Киеве мобилизуют вторично. И тоже насильно. К Деникину. Оба раза Шаргей бежит. Но для новой власти он все равно классовый враг, деникинский офицер, златопогонник.
Окна их флигелька на Сретенской накрест забиты досками. Бабушка скончалась два года назад, дед Аким тяжело захворал и подался в село, к сестре, помирать. Дома оставаться опасно: в Полтаве немцы.
Он долго скрывается. Хлеб насущный добывает на самых черных работах — смазчиком и сцепщиком вагонов на станциях, пилит дрова, разгружает вагоны.
Судьба забрасывает его в заштатный городишко Малая Виска. Он наймется кочегарить на местный сахарный завод. Кому стукнет в голову в чумазом котельщике искать их благородие?..
За одним из будущих отцов космонавтики закрепят котел № 16 фирмы «Ферберн». В дневные смены, спасаясь от голода, он приспособился ловить силками воробьев для еды. О его бедности местная жительница Варвара Шпак, видевшая Кондратюка девчонкой, успела поведать нам перед смертью:
— Он очень бедный був. Ходил в одном чоботе и в одном ботинке.
Впрочем, погруженный в иные миры, Кондратюк никогда не обращал внимания на лишения, словно их не существовало.
Прячась от чужих взоров в погребе, на основе давних тетрадей он пишет рукопись, где конкретизирует свои идеи. Не просто ракета, а многоступенчатая… Вот скафандр, положение космонавта перед стартом… Система управления ракетой — при помощи гироскопа…
Написанному не отмывающимися от машинного масла пальцами и суждено попасть в Библиотеку Конгресса США, оттуда — в проект «Аполлон» и открыть человечеству путь на Луну.
Но ему самому путь к высшему образованию в стране большевиков закрыт. И он решает нелегально перейти границу. Чтобы продолжить образование в Германии.
Беспаспортного бродягу задержат у самой польской границы. Порывшись в нищенской суме, махнут рукой — и по этапу в Киев. Пускай там разбираются.
Но в киевском ДОПРе его надолго не задержат. Тюремщики заметили: он заболевает. И взашей — под расписку прибыть к месту жительства.
Выхаживала его от тифа Ольга Латинская. В беспамятстве он будет признаваться ей в любви. Он давно влюблен в Ольгу, безнадежно, безответно. Она же предпочла другого. Семейная жизнь не сложилась, Ольга вернулась в Малую Виску к престарелому отцу. С крохотной дочуркой на руках и — туберкулезом.
По ночам Юрий, Лидочкин крестный, принимал тогда на себя все заботы. Бегал от малышки то к больной, то столу, где разложена космическая рукопись. Девочка называла Кондратюка папой. Семнадцати лет гитлеровцы с тысячами рабов вывезут ее на каторгу в рейх.
Через полвека Лидия Блэк, профессор в США, на Аляске, в письме к нам вспоминает, как в 33-м Кондратюк спасал их от голодной смерти, таскал судки со своим обедом из академической столовки, позже покупал путевки на море. «Последнюю сумму денег от Юры мы получили буквально перед занятием Киева немцами. Когда мама умирала, она много о нем вспоминала».
Позже в отношениях с женщинами Кондратюк установит правило: он не должен заводить семью, дабы не подвергать опасности другого человека. Он отчетливо понимает: у него нет иного выхода, как исчезнуть.
Через верного человека мачеха, Кареева, передает ему из Киева томик Шиллера. Между страниц вложено метрическое свидетельство Волынской духовной консистории — на имя какого-то Георгия Васильевича Кондратюка, родившегося в Луцке 8 сентября 1900 г. Чтобы обезопасить пасынка от красного террора (а заодно и себя с дочкой, Сашиной сводной сестрой Ниной Шаргей), она уговорила его сменить фамилию, словно надеть на себя жизнь другого человека.
Но легенду она подготовит плохо. О Кондратюке Шаргей так ничего толком и не узнает, в анкетах будет указывать даже без имен: «отец — чиновник, мать — учительница». А Юру привезли с Волыни в Киев в коллегию Павла Галагана на Фундуклеевской. Здесь способных молодых людей, не имеющих средств, готовили к поступлению в университет святого Владимира. В 19-м году настоящий Кондратюк и поступит туда на юрфак. Однако к занятиям не приступит — заразится туберкулезом и 1 марта 1921 г. умрет от чахотки.
Бог с ней, с легендой, достигнуто главное — на вопрос анкет: «Служили ли в армии Колчака и других белых армиях?» он сможет смело отвечать: «Нет»!
Когда после успеха американцев КГБ заведет свое «дело», к Кареевой придут два сотрудника. Но женщина, смертельно больная раком, повторит луцкую легенду пасынка. И дочери завещает хранить семейную тайну. Только перед самой смертью Нина Шаргей в 1977 г. даст письменные показания комиссии ЦК КПУ:
«Я считаю, что причиной изменения фамилии братом А. И. Шаргеем было желание избежать серьезных последствий, связанных с его службой в белой армии».
И в октябре 1921 г. А. И. Шаргей исчезает из этого мира. В военкомате деникинский прапорщик становится на учет как «рядовой необученный» 10. В. Кондратюк.
В Западной Сибири, как принято считать, лже-Кондратюк объявится в 27-м. После смены фамилии ему необходимо спрятаться подальше от мест, где знают его настоящее имя.
Отосланная в Москву еще с Украины космическая рукопись безвестного механика элеватора получила блистательную рецензию крупного авторитета профессора Ветчинкина как новое, исключительное слово в мировой науке о космонавтике.
Но после двух лет волокиты ГИЗ, государственное издательство, отказывается публиковать за казенный кошт это «наиболее полное из всех писавшихся исследование». Совбюрократы так и не поняли, что держат в руках нечто…
И тогда книгу своей жизни он решает издать сам. А деньги на это заработает изобретениями в элеваторном деле!
В типографии Сибкрайсоюза старики-метранпажи привыкли уже, что всклокоченный бородатый чудак каждый божий день у них допоздна. Жуя на ужин хлебную корку, держит корректуру, правит, дописывает на колене. В заштатной типографии нет шрифта с математическими символами? Он покупает его за свои и туже затягивает ремень.
До него элеваторы строили в Сибири по заморским проектам. За них нищая страна платит золотом. Но проекты предполагают строить из высококачественных пиломатериалов. А где их взять, когда простые гвозди в дефиците?!
Новатор во всем, к чему бы ни прикоснулся, Кондратюк проектирует по принципу «русской избы» и строит без гвоздей самый большой в мире деревянный элеватор на 10 тысяч тонн зерна. Он прослужит людям более полувека. Стоял бы и до сих пор, если бы его не сожгли бомжи.
Безвестного механика из «Сибхлебстроя», всколыхнувшего московские научные круги дерзкой книжкой о космонавтике, ищут известные ученые. Но напрасно стучится почтальон в бревенчатый домик на улице Державина, 7, где Кондратюк снимал комнатушку. С ордером на арест за № 895 «черный ворон», локомотив сталинской истории, уже доставил его во внутреннюю тюрьму ОГПУ.
Новаторство обернется двумя томами уголовного дела. Обвинение Новосибирского ОГПУ стандартное: вредительство. Статья 58–7.
«Болит голова. Казенного до сих пор ничего не ем, дают три раза кипяток, 200 гр. хлеба и чашку супа. Первые дни сидел в одиночке без прогулок, затем перевели в другую камеру в 3 кровати для четверых, и первое время я спал на полу. Теперь устроился лучше, если не считать миллиона клопов, с которыми борюсь, но ничего поделать не могу…».
Это из перехваченной охраной записки, ее адресовал жене подельник Кондратюка, районный инженер Горчаков. Кондратюку же писать на волю некому, не от кого ждать передач.
Каждую ночь — многочасовые допросы. Копали широко — под москвичей, под союзное правление «Хлебостроя». Продукт горячечного мозга опера Кузнецова — «Схема контрреволюционной организации». От Москвы в конце цепочки: «пом. районного инженера Кондратюк».
Ах, строил без гвоздей? Это чтобы быстрее развалился социализм!!
Позже станут загонять иголки под ногти. Из камеры он выйдет без одиннадцати зубов, но сфабрикованных обвинений не подпишет.
Приговор коллегии ОГПУ: три года концлагерей.
При таких трагических обстоятельствах всплывает еще одно женское имя. И тоже Ольга. Ольга Горчакова — супруга его подельника. Их связывают многолетние симпатии. Кондратюк как-то полушутя даже предлагал ей оставить мужа.
После приговора Ольга бросится в Москву — спасать и мужа, и Юрича. И добьется, что концлагерь им заменят так называемой шарашкой.
Остриженный «под ноль» тюремным парикмахером, на нужды первой сталинской пятилетки Кондратюк будет пахать за решеткой, в проектном бюро ОГПУ № 14.
В «шарашке», прознав каким-то образом о конкурсе, осужденный Кондратюк всего за два месяца выполнит совершенно необычный эскизный проект. Он победит на конкурсе два специализированных научных института.
Невиданным проектом зека заинтересовался лично нарком тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе. Он предсказывал большое будущее ветроэнергетике, и вызвал Кондратюка для беседы в Москву. А позже добился, казалось бы, невозможного:
«Выписка из заседания Коллегии ОГПУ от 27 апреля 1933.
КОНДРАТЮКА Юрия Васильевича — ДОСРОЧНО ОСВОБОДИТЬ».
Проездом из заключения в Харьков, куда Серго направил его в Институт промэнергетики для составления рабочего проекта, Кондратюк побывал в Москве. И здесь произошла знаменательная встреча, которая могла перевернуть всю его жизнь.
С. П. Королев, руководитель ГИРДа, будущей колыбели советской космонавтики, предложил автору нашумевшей книги занять вакантное место главного теоретика. Только что успешно взлетела их самая первая ракета «09», и открывались перспективы большой работы.
Но когда зав. отделом кадров Радашкевич положил перед ним толстенную анкету…
Кондратюк с тоской смотрел в окно. Человека просвечивали в ней до десятого колена.
ГИРД стал уже учреждением закрытым, его подчинили военным. И подобные встречи происходили не в засекреченном полуподвале на Садовом кольце, по Садово-Спасской,19. Для них предоставили легальное помещение на Ильинке — в доме Осоавиахима. А отсюда за окном во всей своей неистребимости красовалась Лубянка. И Кондратюк мгновенно понял: уж на сей раз особисты докопаются до его прошлого.
И — к изумлению москвичей — отказался.
Отказался от самого себя, от возможности заниматься, наконец, легально делом своей жизни.
Это были поистине мирового значения открытия инженера-самоучки в альтернативном источнике энергии. Мощность в 12 тысяч киловатт, заложенная в его проекте, — такого не умели ни Америка, ни Германия, там не превышали и сотню киловатт. Подобной ветростанции в мире нет и теперь. 165-метровую мачту для Крымской ВЭС Кондратюк собирался построить из железобетона. Такого в мире тоже еще не делали.
Много лет спустя в Москве поставят знаменитую Останкинскую телебашню. За ее создание Н. Никитина увенчают Ленинской премией. Давний сотрудник Кондратюка, он не станет скрывать, что использовал идеи и расчеты его ай-петринского проекта.
Харьков строился. Но новоиспеченный научный руководитель ветросекции Б, поджав длинные ноги, ночует в конторе, на письменном столе. По-прежнему у него нет ни своей квартиры, ни комнатушки в коммуналке. Вечный квартирант на планете Земля…
Старые сотрудники вспоминают: седая борода, седая, вечно всклокоченная шевелюра — от привычки ерошить волосы логарифмической линейкой, ни один артист не загримировался бы лучше под Дон-Кихота.
На «недоучку» без образования ополчилась вся академическая рать. У института свой проект А, инженера Алексапольского. Мощность там в несколько раз ниже, но шеф института академик Проскура, туз аэродинамики, естественно, поддерживает своих. И всячески нападает на вариант Кондратюка.
Но тот выиграет интеллектуальное сражение с академиком! Строительство не виданной доселе ВЭС началось. В Крыму, на плато Бедене-Кир над Ялтой (1324 м над уровнем моря), и доныне сохранился «стакан» — фундамент могучей ВЭС, которая должна была вылавливать дармовые киловатты из приморского воздуха.
Но в кровавой вакханалии после тридцать седьмого застрелился (то ли застрелен) нарком Орджоникидзе. И недруги тут же обвинили Кондратюка в гигантомании, авантюризме. Строительство на Ай-Петри закрыли. Его самого отозвали в Москву и, как бы в насмешку, поручили проектировать крохотные ветродвигатели для колхозных ферм.
Чтобы спасти его для науки, проф. Ветчинкин с группой видных ученых будет ходатайствовать о присвоении Кондратюку honoris causa степени доктора технических наук. ВАК затребует характеристику, и младший брат наркома Цюрупы, заправлявший трестом «Теплоэнергострой», настрочит нечто, смахивающее более на донос:
«Мы не знаем никаких его научных заслуг, заслуживающих такой высокой степени… В общественной жизни треста участия не принимал. Политическое лицо не выявлено».
21 июня сорок первого — наедине — он в последний раз отметил свой день рождении. Сорок четыре. А наутро…
Нет, он не добивался брони, не отлынивал от мобилизации. 6-го июля в грохоте первых недель войны уходит в народное ополчение. Добровольцем. Складывается впечатление, что, вконец затравленный, он искал смерти.
Да, на той войне первооткрыватель лунной трассы стал простым теле фонистом. В разгар боя, перебирая дубеющими на морозе пальцами теле фонный провод, ушел в метель искать обрыв связи. И — не вернулся. Словно растворился в космическом пространстве.
Во взводе день-другой делили его наркомовские сто грамм, а потом в учетных документах под жизнью телефониста взвода связи 1281-го стрелкового полка 60-й стрелковой дивизии подвели черту: «Пропал без вести».
Долгое время считалось: это произошло 3 октября в первом же бою, едва Гитлер начал наступление на Москву. Но в 88-м неутомимый искатель Б. И. Романенко обнаруживает две открытки Кондратюка с фронта к еще одной любимой женщине, Галине Плетнёвой. Одна от 5 декабря, а вторая — от 2 января. Значит, в начале 42-го он еще жив!
Позже в архиве Минобороны отыскал «Раздаточную ведомость денежного довольствия за январь» с подписью Кондратюка. А два года спустя однополчанин С. К. Дергунов приплюсует еще несколько недель: с Кондратюком он воевал до 22-го февраля, когда попал в медсанбат.
Для КГБ даже эта, загадочная его гибель породит массу кривотолков, версий. Вплоть до такой: Кондратюк остался жив, и это никто иной, как… Вернер фон Браун, создатель ФАУ. Еще версия: набитый таинственными рукописями желтый складной портфель подобран подле убитого Кондратюка и передан в Абвер. Даже журнал «Лайф», признав, что программа «Лунер орбит рандеву» не что иное, как «лунная трасса Кондратюка», добавил в мифотворчество: «Его мечты наткнулись на скептические уши. Советское правительство игнорировало его, и Кондратюк умер в 1952 году».
Версии проверялись КГБ одна за другой. Годами. А тем временем творческое наследие гения было упрятано от собственного народа, а цензура многие годы вымарывала даже упоминание его имени.
И все же настанет звездный час, триумф его мятежной мысли: когда первый из землян ступит на пыльную поверхность вечного спутника Земли. А полтавский гимназист так мечтал, что этим человеком будет именно он…
…Киев переживал на рубеже ХIХ-XX веков мощный социально-культурный подъем. Удивительно, но в то же время на протяжении буквально нескольких лет в нем родилось множество талантливых и знаменитых людей: Михаил Булгаков, Владимир Горовиц, Александр Вертинский, Михаил Кольцов, Вячеслав Левандовский, Илья Оренбург, Мария Литвиненко-Вольгемут, Григорий Козинцев, Анатолий Петрицкий, братья Покрасс, Алексей Каплер, Борис Ефимов… И, разумеется, Голда Меир (факт, который до недавнего времени был неизвестен большинству киевлян).
Голда Меир родилась в Киеве 21 апреля (3 мая) 1898 г. До сих пор сохранился дом № 5-а по ул. Бассейной, в котором жила ее семья. Вся левая сторона улицы поныне имеет практически тот же вид, что и во времена маленькой Голды Мабович (Голдой Меир она стала значительно позже).
«Мы жили тогда в Киеве, в маленьком доме, на первом этаже, — вспоминала Г. Меир семь десятилетий спустя. — Ясно помню разговор о погроме, который вот-вот должен обрушиться на нас… И еще я помню, слишком даже хорошо, до чего мы были бедны. Никогда у нас ничего не было вдоволь — ни еды, ни теплой одежды, ни дров. Я всегда немножко мерзла и всегда у меня в животе было пустовато».
Моше Ицхак Мабович, отец Голды, был плотником. Видимо, он был настоящим мастером своего дела, если ему удалось пройти специальный конкурс (изготовил изумительной красоты шахматный столик) и получить право на жительство в Киеве, не входившем, как известно, в черту оседлости. Поселившись на Бассейной улице, он быстро нашел заказ на изготовление мебели для школьных библиотек. На полученный аванс, а также взятые в долг деньги он открыл столярную мастерскую — пусть маленькое, но все же собственное дело. Казалось, семье наконец-то удастся уйти от нищеты и вечной нужды…
Родители (мать, как и большинство женщин в те времена, была домохозяйкой — кроме Голды в семье были еще две сестры, старшая и младшая) были по природе своей оптимистами, к тому же весьма общительными людьми, так что, несмотря на невзгоды, семья жила весело. «По вечерам в пятницу, — с удовольствием вспоминала Г. Меир атмосферу киевского дома, — у нас было полно народу, как правило, родственников: двоюродных и троюродных братьев и сестер, теток, дядей. До сих пор вижу, как все они сидят вокруг кухонного стола, пьют чай из стаканов, и, если это суббота или праздник, — поют, целыми часами поют, и нежные голоса моих родителей выделяются на общем фоне» (вся многочисленная киевская родня Голды Меир погибла в сентябре 1941 г. в Бабьем Яру — из нескольких десятков человек в живых не осталось никого).
Надеждам вырваться из нищеты не суждено было сбыться — фортуна отвернулась от этой семьи. Заказы на мебель иссякли, мастерскую пришлось закрыть, денег не было, были лишь долги, которые надо отдавать. «В моей памяти ничуть не потускнела одна картина: я сижу на кухне и плачу, глядя, как мама скармливает моей сестре Ципке несколько ложек каши — моей каши, принадлежащей мне по праву! Каша была для нас настоящей роскошью в те дни, и мне обидно было делиться ею даже с младенцем. Спустя годы я узнала, что это значит, когда голодают собственные дети, и каково матери решать, который должен получить больше; но тогда, на кухне в Киеве, я знала только, что жизнь тяжела и что справедливости на свете не существует». Нищета сменилась голодом, пищу варить было не из чего, питались хлебом и селедкой. Старшая сестра Шейна лишь спустя много лет призналась Голде, что часто, уходя в школу, она падала в обморок от голода…
В 1903 г. семья покинула Киев и перебралась в Пинск — к маминой родне. Но и там у отца не сложилось с работой. Тогда им завладела новая идея: поехать в Америку и разбогатеть (евреи называли Америку «а голдене медине» — золотая страна). Оставив семью на попечение родственников и с огромным трудом найдя деньги на дорогу, отец отправился в неизвестность — на поиски лучшей доли.
В Америке все сложилось совсем не так, как представлял себе Моше Ицхак. Отчаявшись устроиться в Нью-Йорке, он переехал в Милуоки, где еле-еле сводил концы с концами в бедном еврейском квартале. Так длилось три года. И только найдя, наконец, работу (в железнодорожных мастерских), он прислал в Пинск долгожданную весточку о том, что может оплатить дорогу жене и дочерям. Прочитав письмо, мама заплакала и принялась собирать чемоданы… Так 8-летняя Голда оказалась в Америке.
За 15 лет пребывания в США вчерашняя первоклассница успела окончить школу и поступить в Учительский колледж, выйти замуж за эмигранта из Литвы Моррисона Меерсона, а также — событие, определившее всю ее дальнейшую жизнь! — познакомиться с Давидом Бен-Гурионом и Ицхаком Бен-Цви. Будущие отцы-основатели Израиля приехали из Палестины в Милуоки вербовать солдат для Еврейского легиона и остановились в доме ее родителей (спустя три десятилетия именно Бен-Гурион зачитает в Тель-Авиве Декларацию Независимости и станет первым премьер-министром Израиля, а Бен-Цви — вторым президентом). Оба с таким чувством рассказывали о необходимости защиты маленькой еврейской общины в Палестине от преследований деспотичного турецкого губернатора Джемаль-Паши, что Голда немедленно решила записаться в Еврейский легион. Ее ждал отказ — девушек не принимали. Тогда она вступила в еврейскую рабочую партию «Поалей Цион» — и это стало первым шагом на пути к земле обетованной. Спустя пять лет (май 1921 г.), поднявшись вместе с мужем и старшей сестрой на борт старенького парохода «Покахонтас», 23-летняя Голда Меир навсегда отправилась в Палестину.
Ко времени создания государства Израиль (1948 г.) Голда Меир уже не только мать двоих детей — 26-летнего Менахема и 22-летней Сары, — но и известный общественный деятель: активистка в профсоюзном объединении «Гистадрут», представитель Женского рабочего совета в США, член исполкома «Гистадрута». Возглавив в 1946 г. Политический отдел Еврейского Агентства, она становится вторым лицом в этой авторитетной организации (возглавлявший Агентство доктор Х. Вейцман вскоре стал первым президентом Израиля).
В ноябре 1947 г., когда ООН приняла резолюцию о разделе Палестины, Ближний Восток все явственнее напоминал бочку с порохом, а к январю 1948 г. арабы перешли к военному разрешению конфликта. В состоянии войны провозглашение Израиля, намеченное на май 1948 г., могло бы и не состояться. Нормализовать обстановку можно было лишь с помощью оружия, но оружия не было. Более того, не было денег на его закупку. И тогда Голда Меир совершает свой первый поступок, ставший легендарным (впоследствии их будет немало) — едет в Америку и всего за шесть недель собирает в качестве пожертвований… $50 млн. (!). Эти деньги, по сути, и решили судьбу Израиля. Потрясенный Бен-Гурион сказал ей тогда: «Когда-нибудь, когда будет написана история, там будет рассказано о еврейской женщине, доставшей деньги, необходимые для создания государства».
14 мая 1948 г. Голда Меир в числе 200 наиболее влиятельных еврейских политиков приняла участие в исторической церемонии провозглашения государства Израиль — ее подпись стоит под Декларацией Независимости.
На следующий день Египет, Сирия, Ливан, Иордания и Ирак вторглись в Израиль, заявив, что уничтожат новое государство за десять дней. Их намерения вполне могли стать реальностью — в тот момент Израиль располагал всего несколькими тысячами винтовок, сотней пулеметов и девятью самолетами (из которых лишь один был двухмоторным), и при этом у израильтян не было ни одной пушки, ни единого танка. И Голда Меир вновь спасает положение — на сей раз она собрала в Америке за несколько недель $150 млн.! Эти деньги позволили выиграть войну и на деле отстоять независимость страны.
В начале июня 1948 г. только что созданное МИД Израиля назначает Голду Меир послом в Советском Союзе. Посольство разместилось в московской гостинице «Метрополь». «Это была гостиница для иностранцев, — вспоминала Голда Меир. — Огромные комнаты со стеклянными подсвечниками, длинные бархатные шторы, тяжелые плюшевые кресла и даже рояль в одной из комнат… Мы так и не обнаружили микрофонов, хотя периодически их искали, но старые аккредитованные в Москве дипломаты не сомневались, что каждое слово, сказанное в наших комнатах, было записано». Питание в «Метрополе» оказалось настолько дорогим, что госпожа израильский посол лично приобрела электроплитки для 26 своих сотрудников и дважды в неделю, несмотря на занятость, отправлялась на рынок за продуктами для всего персонала. По субботам она готовила завтрак для посольских холостяков.
Ей довелось принимать Илью Эренбурга (единственный из ее сверстников-земляков, с которым довелось встретиться). Шел 1949 год, в СССР в самом разгаре была кампания по «борьбе с космополитами». Эренбург активно проводил в жизнь официальный курс тогдашнего руководства страны против евреев. Голда Меир была возмущена позорной ролью Эренбурга в этой кампании, поэтому аудиенция получилась короткой и более чем прохладной.
Спустя семь месяцев по просьбе Бен-Гуриона Г. Меир возвращается в Израиль, чтобы занять пост министра труда. Через две недели после этого она внесла на рассмотрение парламента мощный план домостроительства (на 30 тыс. единиц) и добилась его принятия, несмотря на возражения. Благодаря этому плану сотни тысяч репатриантов (ежедневно прибывало более 1000 человек) получили крышу над головой (в то же время министр труда, в чьем ведении находятся все жилищные вопросы, сама живет в небольшой чердачной комнате…). Другой крупный проект Голды Меир на этом посту — решение строить по всей стране дороги. И хотя она не была ни экономистом, ни инженером-строителем, сотни километров каменистой, неудобной земли были очищены, пересыпаны и обсажены лесом вручную (в народе эти дороги прозвали «золотыми», Голда на идиш — «золотая»).
Летом 1956 г. Голда Меир назначена министром иностранных дел Израиля. Именно тогда Бен-Гурион велел ей, представляющей страну за рубежом, принять ивритское имя, и, подобрав схожее по звучанию слово, г-жа Голда Меерсон стала г-жой Голдой Меир (на иврите — «озаряющая»). Интересы своей страны она отстаивала настолько жестко, что к ней приклеилось прозвище «неуступчивая». Однажды она и сама призналась, что склонна к компромиссам лишь в вопросах, не касающихся государственных интересов.
В 1966 г. ее избирают генеральным секретарем Рабочей партии «Мапай». На этом посту Голде удалось совершить чудо — она добилась объединения трех родственных по духу партий, годами враждовавших между собой («Мапай», РАФИ и «Ахдут ха-Авода»), в единую рабочую партию. В январе 1968 г. долгожданное объединение состоялось и 70-летняя Голда Меир стала генеральным секретарем этой объединенной Лейбористской партии.
Пик ее политической карьеры наступил в марте 1969 г., когда Г. Меир стала премьер-министром — четвертым премьером Израиля, первой в стране женщиной, занявшей этот пост, и третьей в мире женщиной, достигшей положения главы правительства (до нее лишь на Цейлоне и в Индии правительства возглавляли женщины — Сиримаво Бандаранаике и Индира Ганди).
«Я переехала, — вспоминала она, — в обширную, не слишком уютную резиденцию премьер-министра в Иерусалиме… и стала приучать себя к постоянному присутствию полицейских и телохранителей, к шестнадцатичасовому рабочему дню, к почти полной невозможности уединения. Конечно, выпадали дни полегче, покороче, посвободнее — я вовсе не хочу, чтобы думали, что все пять лет моего премьерства я была какой-то великомученицей и что у меня не было радостей».
Ее премьерство, как уже сказано, длилось всего пять лет, но это целая эпоха. Главной заботой Голды Меир как премьера стало улучшение жизни сограждан, особенно малоимущих. В стране с вынужденно огромным военным бюджетом ей удалось снизить налоги с бедных (а в отдельных случаях — отменить их вовсе), широко развернуть строительство жилья для низкооплачиваемых. Она добилась пусть временного, но все же ослабления военного противостояния с арабами — во всяком случае, ни в 1971-м, ни в 1972-м годах войны не было.
Голда Меир стала первым израильским премьером, принятым папой Павлом VI. Высоко оценив ее государственные заслуги, понтифик подарил ей серебряного голубя мира с надписью: «Премьер-министру Израиля от Папы».
Войну Судного Дня (октябрь 1973 г.) она восприняла как личную трагедию. Провал израильской разведки, не сумевшей распознать признаки готовящегося египетско-сирийского вторжения, она восприняла не как упущение министерства обороны, но как свою собственную вину. И хотя война была выиграна (причем блестяще — за 16 дней), Голда Меир не сочла себя вправе продолжать руководить страной. Можно было, конечно, все упреки адресовать министру обороны, отправить его в отставку и продолжать премьерствовать. Ее просили остаться — редкий, кстати, случай в мировой политике. «Мое решение окончательно и бесповоротно, — сказала она в прощальной речи. — Пожалуйста, не старайтесь уговаривать меня, чтобы я его изменила, не ищите аргументов — они не помогут». Но прежде чем уйти, она добилась еще одного чуда — ей удалось заставить египтян и сирийцев (впервые за четверть века!) сесть за стол переговоров с Израилем и подписать договор о прекращении огня.
Вообще-то, премьер-министры по собственной инициативе не часто покидают свои посты, а уж по моральным причинам — еще реже. Выйдя в отставку, Голда Меир не пряталась от правосудия, не искала убежища в других странах, напротив — жила открыто, была до конца своих дней уважаема и любима. К ней ехали со всего Израиля за советом, просто побеседовать. Она принимала всех, разговаривала со всеми и выслушивала всех, кто имел что сказать. Даже будучи в отставке, она считалась национальной героиней. В 1975 г. американцы выбрали ее «Женщиной года», а в следующем году Социалистический интернационал избрал ее своим почетным президентом. «Что касается меня, то жизнь моя была очень счастливой», — писала она незадолго до смерти.
Голда Меир умерла 8 декабря 1978 г. и похоронена на горе Герцля в Иерусалиме.
Не забыта Голда Меир и в Киеве — городе, в котором она родилась. Дом № 5-а по Бассейной отмечен мемориальной доской с горельефом Голды Меир.
Отец Миколы Бажана — Платон Артемьевич — был военным топографом. Выходец из крестьянской семьи с Полтавщины. П. Бажан был человеком редкого ума, нравственной чистоты и строгих жизненных правил.
Полк, в котором он служил, размещался в Каменец-Подольском. Здесь он встретил гимназистку Галину Аркадьевну Поржецкую (училась в Киевской гимназии, позже была учительницей). Ее род — из украинской шляхты. Один из предков, Тимош Поржецкий, член Вильненской академии, был поэтом. Его стихи на латинском языке, датированные 1639 годом, сохранились в библиотеке Вильнюса. Другой предок был униатским священником и получил от Папы Римского икону-горельеф и индульгенцию — свидетельство об отпущении грехов всему их роду.
Женихом и невестой они были пять лет, поскольку для брака нужно было внести в офицерскую казну определенную сумму, гарантирующую семье офицера достойный образ жизни. Поженились в 1902 г., прожив вместе 53 года. В 1904-м у них родился сын Николай. В 1907 г. — второй сын Валентин, потом — дочь Алла.
Когда полк перевели в Умань, туда же переехала вся семья. В доме Бажанов собиралась уманская интеллигенция, хозяева и гости играли на пианино, читали и обсуждали прочитанное, ставили домашние спектакли. Так, в инсценировке пушкинской «Полтавы» роль Кочубея исполнял Микола, он же был режиссером; в спектакле «Морозко» текст, постановка и музыкальное сопровождение — тоже его.
Николай начал писать и неплохо рисовать, когда ему не было и пяти лет. В школе увлекался историей, археологией, помогал учителю истории в раскопках курганов.
Из Киева в Умань проникают новые веяния, новые имена поэтов — П. Тычины, В. Маяковского, В. Блакитного (Элланского). Писал стихи и Микола, некоторые из них были напечатаны в газете «Вести революционной Уманщины» (1920 г.). Первый сборник своих стихов «Контрасты настроения» (33 стихотворения) 16-летний Микола подарил матери в день рождения с посвящением — «Моей маме». Мать хранила его всю жизнь.
В 1920 г. в Умань приехал театр «Кийдрамте», руководимый Лесем Курбасом. М. Бажан стал статистом и студийцем в театре, участвовал в массовках, играл эпизодические роли, исполнял роль деда в спектакле «Гайдамаки» по Т. Шевченко. По предложению Леся Курбаса М. Бажан поставил в 1921 г. инсценизацию «Мартовский раздор» (на стихи В. Блакитного из сборника «Удары молота и сердца» и на отдельные поэзии П. Тычины, В. Чумака). Когда театр уехал, экспериментальная театральная студия продолжала работать, и в ней режиссером, главным организатором, автором, музыкантом и художником был М. Бажан. В студии преобладала молодежь, знакомые и студенты Софиевской сельхозшколы.
Закончив кооперативный техникум, М. Бажан уезжает в Киев поступать в институт. Экзамены он сдал, но заболел тифом и вернулся домой. В 1923–1925 гг. учится в Киевском институте внешних отношений и в кооперативном институте. Совершенствуется в различных гуманитарных сферах — истории, социологии, философии, искусства, литературы. Он на удивление быстро и много читал, хорошо помнил прочитанное, был преисполнен желания действовать и творить.
Первые статьи, посвященные театральному искусству («Лесь Курбас и Всеволод Мейерхольд», «Ураган»), опубликованы в 1923 г. Также М. Бажан печатает стихи. К концу 20-х годов он был уже известным поэтом — вышли поэтические сборники «17-й патруль», «Резная тень», поэмы и памфлеты «Беседа сердец», «Гетто в Умани», «Слепцы», «Гофманова ночь», в которых доминируют тема гражданской войны, урбанистические мотивы, романтические образы прошлого Украины.
В 1929–1932 гг. работал редактором и сценаристом Киевской кинофабрики, был инициатором теоретических дискуссий по проблемам киноискусства, возглавлял журнал «Кино», направляя его деятельность на решения вопросов национальной киноиндустрии, также выступал за творческий обмен с кинематографистами других республик и зарубежья. М. Бажана считают основателем украинской кинокритики. Много писал о заслугах А. Довженко в истории украинской культуры, советского и мирового кино.
В 30-е годы М. Бажан пишет поэмы «Число», «Смерть Гамлета», «Трилогия страстей», «И солнце такое прозрачное», «Бессмертие», циклы «Грузинские поэзии», «Узбекские поэзии», «Бориславские рассказы», сборник «Ямбы», поэмы «Мать», «Отцы и сыновья». В 1938 г. в Киеве, на вечере В. Качалова в Доме Красной армии, М. Бажан познакомился с Ниной Владимировной Лауэр, женщиной редкостной красоты. У него была жена и дочь, у нее — муж. У обоих семьях личные отношения не сложились. И в 1939 г. они были уже вместе. В 1944 г. Бажаны поселились в Киеве на улице Репина, 5 (теперь — Терещенковская). В их доме всегда жила любовь, благородные и теплые отношения, которые они сохранили до глубокой старости.
В письмах жене Микола писал, как тяжело быть одному, каким бы он был несчастным, сухим, одиноким, если бы не было их любви: «Давай друг друга еще больше беречь. Ничто не приглушилось, не прошло, все с нами… Я горжусь тобой, твоей и своей любовью, ибо она залог, знак лучшего, что во мне и в тебе есть». И еще: «Столько лет живем вместе, столько пережили, но я, видимо, недооценил, кто ты для меня… Мама, Украина и ты — что есть для меня более родное, кроме этих трех святынь?».
А. С. Малышко, М. Ф. Рыльский, М. П. Бажан, А. Е. Корнейчук, П. Г. Тычина. 1952 г.
В годы Великой Отечественной войны М. Бажан — главный редактор газеты «За Советскую Украину». Основной мотив поэзии военного периода — подвиг, идея душевного слияния личности и народа-борца. В те дни написаны «Клятва» (стихотворение-девиз), сборник «Сталинградская тетрадь», «Баллада о подвиге». Цикл стихотворений «Киевские этюды» посвящен освобожденному Киеву. В исторической поэме-фреске «Даниил Галицкий» показано победное сопротивление восточнославянских дружин немецкой агрессии в XIII веке.
С 1945 г. М. Бажан часто бывал за границей — в Польше, Англии. На заседании III Комитета ООН в Лондоне выступил с докладом о репатриации беженцев. Под влиянием этих поездок написал цикл стихотворений «Английские впечатления». Была поездка и в Веймар на празднование 200-летия со дня рождения Гете, был в США, принимал участие в работе Генеральной Ассамблеи ООН.
В 1960–1972 гг. Бажан был вице-президентом Общества европейских писателей, центр которого находился в Италии, где у него со временем появились многочисленные друзья — писатели Анджелетти, Пьевене, Бутитто, художники Карло Леви, Ренато Гуттузо и др. Он перевел несколько сонетов Микеланджело, потом собрал под одной обложкой все наиболее совершенное из написанного о гении Возрождения, объединил с другими переводами, обогатил репродукциями. Так появилась уникальная книга. Благодаря склонности поэта к образной философии искусства, появился триптих «Перед статуями Микеланджело», «Встречи», «Ирис Флоренции», где показано величие разума над хаосом.
Тематической широтой и философской глубиной отмечены сборники 60-х годов «Итальянские встречи», «Четыре рассказа о надежде» и «Уманские воспоминания».
Для поэтического вдохновения М. Бажану была необходима музыка, под влиянием которой он претворял в словесные образы свои ассоциации. Поэт создал цикл стихотворений «Ночные концерты» (1978) — оригинальное воплощение в слове впечатлений от музыки Н. Леонтовича, Д. Шостаковича, Ф. Шуберта, Я. Сибелиуса, от песен французской певицы Э. Пиаф.
М. Бажан, кроме всего, — талантливый мастер художественного перевода. Когда он, двадцатишестилетним, впервые приехал в Грузию, то безгранично влюбился в эту страну. Подружился там со многими деятелями культуры: с Марикой и Симоном Чиковани, Ираклием Абашидзе, К. Гамсахурдия, семьей Асатиани, Натой Вачнадзе, сыгравшей главную роль в кинофильме, снятом по сценарию М. Бажана, с Карло Каладзе и Тамарой Абакелия, автором памятника Лесе Украинке и иллюстратором первого издания перевода Бажана на украинский язык поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре».
Также в его переводе в Киевском драматическом театре им. И. Франко шел спектакль по пьесе польского драматурга А. Тарна «Обыкновенное дело» (1954). Бажан — автор переводов либретто многих опер. То, что запало в душу поэта в молодые годы, с непреодолимым упорством реализовалось в зрелом творчестве. В частности, его увлечения немецкой литературой — И.-В. Гете, Р.-М. Рильке. М. Бажан много переводил из И. Гельдерлина, Ц. Норвида, А. Данте, Г. Гейне, А. Мицкевича, А. Навои, А. Пушкина, В. Маяковского и др.
Однажды М. Бажан получил письмо, в котором его извещали, что профессор Емельян Прицак, возглавляющий отдел украинской литературы Гарвардского университета, выдвинул кандидатуру М. Бажана на соискание Нобелевской премии 1970 г. М. Бажан поблагодарил профессора за внимание и честь, но одновременно выразил свое сомнение в своевременности предложения: «Я хорошо понимаю — Вы вкладываете в эту инициативу более широкое, глубокое и важное значение, нежели моя скромная особа, желая этой акцией привлечь внимание западноевропейской и американской общественности к украинской культуре. Но не без основания боюсь, что моя кандидатура для этого не годится…».
Несмотря на широкий круг интересов и многогранную деятельность, М. Бажан был прежде всего писателем, в котором жило чувство ответственности за литературный процесс в целом. Как секретарь Союза писателей СССР (1954–1959), уделял много внимания работе в союзах, особенно творчеству молодых. Любил Ивана Драча, радовался успехам Дмитрия Павлычко (считал его одним из лучших украинских лириков и блестящим переводчиком), Дмитрия Павлычко, В. Коротича, Л. Костенко, Б. Олийныка, Р. Чилачавы, М. Фишбейна (называл их молодыми классиками).
А своим учителем и покровителем считал Леся Курбаса и посвятил ему поэтический цикл — вариацию на тему Р.-М. Рильке «Надежду я разыскиваю свою…».
Идея издания различных энциклопедических словарей и многотомной Украинской Советской Энциклопедии возникала неоднократно. Но тяжелые последствия войны отодвинули создание технической базы и редакционного коллектива УСЭ до конца 50-х годов. Этому славному делу и будучи его инициатором, не прерывая литературной и общественной деятельности, М. Бажан отдаст последние 26 лет жизни.
Результатом напряженной работы (1957–1966) Главной редакции Энциклопедии, бессменным главным редактором которой был М. Бажан, стало 17-томное издание первой Украинской Советской Энциклопедии. Со временем увидело свет второе — 12-томное издание УСЭ на украинском и русском языках, также 6-томная «Историей украинского искусства», 2-томная «История АН УССР», первая в СССР «Энциклопедия кибернетики», 2-томный «Шевченковский словарь». Большое внимание редакция уделяла 26-томному изданию «Истории городов и сел Украины». В архивах УСЭ хранятся материалы с правками М. Бажана. Ни одна статья не шла в печать без его непосредственной редакции.
В письме из больницы 16 декабря 1977 г. он писал: «Видно, без Энциклопедии, если все у меня будет в порядке, мне сейчас не обойтись, даже не в связи с внешними причинами, а из-за внутренней потребности. Жду первый том…» (2-го издания УСЭ — авт.).
В середине 70-х годов проявились первые тревожные симптомы заболеваний, терзающих М. Бажана до последнего дня жизни. Друзья поэта, и прежде всего жена Нина Владимировна, все чаще стали говорить о необходимости оставить работу в Энциклопедии, поберечь силы. Но он с головой был погружен в свои дела, думать о здоровье было просто некогда.
Он был в расцвете творческих сил. Стихотворения конца 70-х годов ознаменовали новый взлет поэтического таланта М. Бажана, появилось 4-томное собрание его сочинений.
Тяжелобольной М. Бажан и в больнице работал над переводами И. Гельдерлина. Они вышли отдельной книжкой (1982 г.) в серии «Жемчужины мировой лирики»: «Я передаю музыку — музыку двадцатого столетия, массивную, диссонансную; такова и мелодика стиха, где ведет не скрипка, а барабан. Это Шостакович, Шенберг. Песня мне не дается. Хоть я и переводил либретто опер… И я всегда стремился писать массивно, густо, конкретно».
Он, как всегда, был подтянут, собран. Похудел, но был элегантным. Утонченное грустное лицо было живым, с огоньками глаз за толстыми стеклами очков. Микола Платонович драматически переживал свою малоподвижность, невозможность путешествовать, встречаться с людьми. Бесчисленные болезни день ото дня изматывали его тело, но не сломили железную волю. В последние годы жизни эта героическая борьба могучего духа со смертельно больным телом не могла не потрясать. Тот героический характер, который утверждала его поэзия, прежде всего воплощал сам поэт. Болезни не парализовали его внутренний эмоциональный мир. Наоборот, в нем стало еще больше трогательного тепла, сердечности. Он был интеллектуалом, Мастером слова, великим Книжником.
Несмотря на запреты врачей, писал, работал в Энциклопедии. С неослабевающим вниманием следил за новинками литературы, искусства, событиями общественной жизни. Осенью 1983 г. М. Бажан провел Всесоюзное совещание работников энциклопедической отрасли в Киеве. А в ноябре его не стало.
Журнал «Всесвит» напечатал: «Безусловно, он был одним из. авторитетнейших литераторов и редакторов не только Советского Союза, но и мира. Отредактированные и подготовленные академиком Бажаном энциклопедические издания станут источником знаний для многих грядущих поколений, которые придут вслед за нами и будут стремиться познать мир».
С 1988 г. Главная редакция «Украинской советской энциклопедии» (теперь — издательство «Украинская энциклопедия») носит имя Миколы Бажана.
Александр Петрович Довженко родился на ок раине уездного городка Сосница на Черниговщине. Он написал удивительно романтическую, пронизанную солнцем и музыкой, печалью и юмором, беззаветной влюбленностью и высоким патриотизмом картину своего сельского детства в киноповести «Зачарованная Десна».
Отец — хлебороб Петр Семенович Довженко — был неграмотным, как и мать, бабушка и прабабушка. Грамотным был дед, и отец не мог ему до смерти простить своей темноты.
Мать, «родившаяся для песен… проплакала всю жизнь, провожая навсегда», имела 14 четырнадцать детей, из которых до трудоспособного возраста дожило двое — Александр и одна дочь.
Дед Семен Тарасович, бывший чумак, стал прообразом Деда в довженковском фильме «Земля». «Деды мои — это что-то подобное призме времени», — напишет со временем А. Довженко.
Александр рос мечтательным мальчиком, которому чрезвычайно легко давалась учеба в Сосницкой начальной, а затем — высшей начальной школе. «Мне казалось, что учителя сами что-то не совсем понимают и потому им кажется, что я отличник», — вспоминал Довженко.
В 1911 г., неполных 16-ти лет, Александр поступает в Глуховский учительский институт, потому, «что имел право сдавать туда экзамены», а еще потому, что там платили стипендию 120 руб. в год. Среди студентов Александр был самым молодым, здесь учились даже те, кто имел не один год учительского стажа. Юноше было тяжело найти с ними хоть что-то общее, да и подготовка его оказалась недостаточной. Учиться было сложно, стипендии первые два года он не получал. Отцу, который очень хотел «выучить своего сына на пана…», пришлось даже продать десятину земли.
Славная некогда гетманская столица, известная в Европе своей музыкальной академией, Глухов начала XX ст. был заштатным «обывательским» городком, единственный Институт которого воспитывал для Малороссии «добронравных, политически неграмотных, наивных учителей», которым со временем, по словам Довженко, «полагалась надбавка, кажется, восемнадцать рублей, за обрусение края». Довженко и здесь находил возможность читать «Літературно-науковий вістник» и другую украинскую литературу, которые доставал у старших товарищей.
Единственным либеральным человеком среди преподавателей был законоучитель, которому Довженко признался на исповеди, что перестал верить в Бога из-за ханжества и рутины, обязательного посещения институтской церкви.
Окончив в 1914 г. институт «с умением учить школьников, Политически безграмотным и темным юношей девятнадцати с половиной лет», Довженко получил назначение в Житомирское смешанное высшее начальное училище. Преподавал физику, природоведение, географию, историю, гимнастику… От предложенной на второй учебный год должности инспектора отказался, мечтая втайне учиться дальше. Он хотел стать художником, брал частные уроки рисования и мечтал «когда-нибудь попасть в Академию художеств хоть вольнослушателем».
Пройдя за годы Первой мировой войны нелегкую дорогу духовного взросления от наивного «ура-патриотизма» к осознанию трагедии народа, втянутого в бессмысленную войну за чужие интересы, чиновник 9 класса Александр Довженко встретил февральскую революцию 1917 г. с большой радостью.
«Я выкрикивал на митингах общие фразы и радовался, как пес, который сорвался с цепи, действительно веря, что уже все люди братья, что уже все вполне ясно, что земля у крестьян, фабрики у рабочих, школы у учителей, больницы у врачей, Украина у украинцев, Россия у россиян, что завтра об этом узнает весь мир и, пораженный умом, который осиял нас, сделает то же самое у себя», — напишет Довженко в 1939 г. в Автобиографии. И через несколько абзацев сокрушенно добавит: «…я вошел в революцию не теми дверьми».
Следующие 10 лет жизни его похожи на приключенческий роман.
В 1917 г. Довженко учительствует в Киеве и поступает в Киевский коммерческий институт на экономический факультет. Это был единственный способ получить общее высшее образование, ибо его аттестат не давал права поступления в другие вузы. В 1918 г. он был председателем общины института, организовал общестуденческий митинг против призыва в гетманскую армию и большую демонстрацию на улице Владимирской, расстрелянную гетманскими офицерами.
В годы Центральной Рады в Киеве организовывается Академия художеств и Довженко некоторое время учится и там.
В начале 1920 г. Довженко вступает в КП(б)У и его назначают заведовать Житомирской партшколой. Прорыв белополяков прекращает эту деятельность. Довженко направляют в подполье в Коровинецкий район, где его взял в плен польский конный разъезд. «Чтобы принудить рассказать о расположении наших частей, меня подвергли условному расстрелу», — вспоминал Довженко. Спас его прорыв красного отряда, во время которого белополяки заставили Довженко стоять живой мишенью… Перебыв до освобождения Киева в подполье, Довженко около года работает одновременно секретарем губернского отдела Наробраза, заведующим отделом искусств, комиссаром драматического театра имени Т. Шевченко, в порядке особой партнагрузки разъезжает по селам Киевщины «для организации власти на местах».
Бросив Коммерческий институт, Довженко много рисует, надеясь перейти в Архитектурный институт, но его направляют в Харьков в распоряжение Наркомата заграничных дел. Вначале он работает в Варшаве при русско-польско-украинской репатриационной комиссии, а с весны 1922 г. — в Берлине секретарем генерального консульства УССР в Германии. Через несколько месяцев, получив от Наркомоса стипендию, Довженко поступает в частное художественное училище, планируя с осени учиться в Академии художеств в Берлине или Париже. Возвратившись летом 1923 г. в Киев, он получает неожиданное назначение дипкурьером в Кабул, но из-за семейных обстоятельств вместо Афганистана попал в Харьков, где он становится художником-иллюстратором газеты «BicTi ВУЦВК». Из партии его исключают за непредоставление документов на «чистку»; присланные из Берлина, они найдутся случайно через несколько лет в партийном архиве… Но в партии А. Довженко уже восстанавливаться не станет.
Зарабатывая в Харькове иллюстрированием книг и периодических изданий, Довженко близко знакомится с кругом харьковских литераторов, которые группируются вокруг редакций «Вістей» и «Селянської правди», становится членом «Гарта», литературной организации ВАПЛИТЕ. Тогда же начинает рисовать плакаты для украинской киноорганизации ВУФКУ и все больше увлекается перспективами кинематографии как «самого массового, самого демократичного искусства».
«В июне 1926 года я просидел ночь в своей мастерской, подвел итоги своей неустроенной тридцатилетней жизни, поутру ушел из дома и больше не возвратился. Я выехал в Одессу и устроился на работу на кинофабрику…»
То, что делалось в 20 годы на некогда знаменитой Одесской кинофабрике, было столь беспомощным и безнадежным, что Довженко, который ни дня не работал в театре ни режиссером, ни даже актером, который редко бывал в кинотеатрах и совсем не был осведомлен с теоретическими и практическими, творческими и производственными сторонами кинопроизводства, сразу начинает работать режиссером. «Я подумал: если я вижу, что это плохо, и знаю, что именно плохо, значит не такой уже я беспомощный. Больше того, я просто возьму и сделаю лучше».
Начиная работу в кино, Довженко был намерен работать исключительно в комедийном жанре. Он пишет комедийный сценарий «Вася-реформатор», снимает по собственному сценарию 500-метровую «пробную» ленту «Ягодка любви». Мечтая об обновлении жанра, отмечает: «У нас комедийных персонажей почему-то лишают ума, а нужно совсем наоборот. Комедийный характер ничего общего с умственной отсталостью не имеет». Но первым его фильмом становится в 1927 г. приключенческая лента «Сумка дипкурьера».
1928 год благодаря А. П. Довженко можно считать годом рождения украинского национального поэтического кинематографа: на экраны вышел его фильм «Звенигора» — киноэпопея об исторической судьбе украинского народа. «Картину я не сделал, а спел, как птица», — напишет он в Автобиографии.
Сделанный на одном дыхании, за сто дней, фильм, чрезвычайно сложный по своему строению, сразу показал широкий диапазон творческих возможностей А. Довженко. Не ориентируясь на существующие уже к тому времени определенные правила киноискусства, ибо просто не знал их, он сразу попробовал «раздвинуть рамки экрана, отойти от шаблонного рассказа и заговорить, так сказать, языком больших обобщений». И был горько поражен, что зрители, в отличие от художественной общественности, ленту не приняли.
Сценарий М. Йогансена Довженко переработал настолько, что писатель «демонстративно снял своё имя». Это становится началом расхождения Довженко с харьковскими писателями, вследствие чего он дальше будет снимать картины лишь по собственным сценариям. С кинематографа А. Довженко начинается авторский кинематограф Украины.
В основу сюжета следующего фильма «Арсенал» (1929) он положил события Киевского январского вооруженного восстания 1918 г. Это было сугубо политическое задание, исполняя которое Довженко чувствовал себя политработником. Он сознательно суживает кинематографические рамки и все еще оперирует «не типами, а классовыми категориями, стискивая материал под давлением многих атмосфер». Патетическое восприятие действительности, присущее мастеру, превращает «Арсенал», при всей его политической заангажированности, в почти документально правдивый фильм о трагической попытке построения Украинского государства, раздавленного красными рабочими и матросами, обманутыми, как он сам прежде, революционными лозунгами.
Результат снова был неожиданным для художника — «Арсенал» не восприняла писательская общественность…
В 1930 г. А. Довженко переходит на Киевскую киностудию, где ставит фильм «Земля» — восторженный гимн человеческому героизму, человеческому труду, глубине и силе человеческих мыслей, чувств, страстей. Рисуя средствами черно-белого немого кино отчаянную классовую борьбу, новейшие преобразования на селе, художник создает один из непревзойденных шедевров мирового кинематографа. О Довженко начинают говорить как о классике. И в то же время появляется сокрушительный фельетон Демьяна Бедного «Философы», после которого Довженко «буквально поседел и постарел за несколько дней». Ошеломленный начатой травлей тридцативосьмилетний художник не только седеет, но и всерьез думает о самоубийстве. Безнадежность усиливают все более частые чистки, политические процессы, «изобличения» и уничтожение деятелей культуры… А он продолжает, поднимаясь над ужасами настоящего, мечтать, писать, говорить с экрана о будущем и прошлом Украины, о ее людях.
На несколько месяцев Довженко удается выехать в заграничную командировку, откуда он возвращается с намерением снять фильм об Арктике. И ему велено написать «что-нибудь такое» о современной украинской жизни к очередной годовщине Октября. Находясь все еще под влиянием фельетона, за двенадцать дней он пишет сценарий (как сам считал — неудачный) и начинает съемки своего первого звукового фильма «Иван» (1932). Чтобы сдать фильм к дате, ему приходится просидеть за монтажным столом без сна 85 часов подряд. Фильм, отмеченный эпической трактовкой темы, увлекающий утверждением духовного величия человека, вышел, с точки зрения автора, «сыроватым и рыхлым». Некачественная аппаратура и необученность работников сказались на низком качестве звука; фильм цензура изрезала и фактически запретила.
«Занесенный в лагерь биологистов, пантеистов, переверзенцев, спинозистов…. отнесенный в лагерь бесплодной буржуазии как ограниченный обыватель-попутчик», лишенной возможности преподавать в Киноинституте, где его студенты были объявлены контрреволюционерами в кино, Довженко уезжает в Москву, «чтобы не жить в украинском окружении, не быть одиозной фигурой» в среде, где «пролетарское течение в кинематографе закрепили за собой члены партии режиссеры Курдюм и Капчинский»…
В Москве доведенный до отчаяния А. П. Довженко, пытаясь спастись от планомерной травли, пишет письмо Сталину.
Наивная попытка самосохранения оказалась действенной. Довженко зачислен в творческий состав «Мосфильма» и в скором времени с женой — известной актрисой кино («Аэлита») и ассистентом Юлией Солнцевой и писателем А. Фадеевым выезжает на Дальний Восток. Воодушевленный безграничными пространствами и монументальным размахом строек, к которым всегда тяготела его «архитектурная ипостась», Довженко создает за два с половиной месяца литературный сценарий «Аэроград» и обращается с прошением лично прочитать его Сталину.
Фильм, который раздвигает границы обыденности, в котором объединены элементы фантастики, утопии и горькая, беспощадная правда о людях, был закончен в 1935 г. Специалисты мирового кинематографа считают ленту выдающейся, одним из самых высоких достижений художника, который, относясь с детской доверчивостью к лживым обещаниям «светлого будущего», словно не замечал страшной трагедии реальных строителей «аэроградов», днепрэльстанов, бамов, гулагов… (Чего стоит лишь одна довженковская фраза из статьи 1935 г. «Почему я создал „Аэроград“? Построили же Магадан на побережьи Охотского моря удивительно быстро, и всем нравится, и все рады…»).
Одновременно с напряженной сценарной и режиссерской деятельностью, Довженко занимается общественной работой: председательствует во Всесоюзной творческой секции работников кино; организовывает Дом кино в Москве. Представив проект реконструкции Брест-Литовского шоссе и еще нескольких киевских улиц и площадей, вводится в состав правительственной комиссии по реконструкции Киева.
По личному указанию Сталина в 1936–39 г. А. Довженко работал над героической киноэпопеей «Щорс», что для художника в страшные годы репрессий было своего рода индульгенцией. Спорная, до сих пор окончательно не понятная личность коммуниста-фельдшера, который возглавил на короткое время 44-ю стрелковую дивизию, предал народного героя комдива Василия Боженко, душным летом 1919 г. погиб странной смертью будто бы на Волыни и был почему-то похоронен аж в Саратове, стала в воплощении А. Довженко украинской версией легендарного «Чапаева». И все же, объявив в написанной в 1939 г. Автобиографии «Щорса» лучшим своим фильмом, Довженко пишет, что ему «образ Боженко было легче создавать, чем образ Щорса»….
Автобиография А. Довженко — страшный документ эпохи, написанный как будто бы легко, откровенно, даже с юмором, вместе с тем звучит, как хрип передушенного горла. Это словно какое-то полумистическое покаяние — одновременно и перед партией (Сталиным), и перед собой, и перед будущим…
«Мне сейчас сорок пять лет. Признаюсь, я очень устал и потому не совсем здоров. Я перестаю быть быстрым», — горько сознается художник в конце Автобиографии. А жизнь продолжает закручивать свою пружину все туже… Патетическое восприятие действительности оборачивается в свою беспросветную противоположность, все глубже становится разрыв между лозунгами и действиями советской идеологии.
Получив в 1939 г. звание заслуженного деятеля искусств УССР, А. Довженко перед войной возглавляет Киевскую киностудию.
Воссоединение Западной Украины с УССР застанет «политработника Александра Довженко» в Галиции, где он около двух месяцев возглавляет операторскую группу. Из собранных материалов он создает документальный фильм «Освобождение» (1940), отмеченный Сталинской премией в 1941 г. Но это его произведение так и не увидел широкий зритель. Сценарий «Тараса Бульбы» пришлось отложить до лучших времен: началась Великая Отечественная война.
В годы войны А. П. Довженко работает военным корреспондентом на фронте. Саратовская радиостанция имени Тараса Шевченко, ведущая трансляцию на оккупированную Украину, передает 30 августа 1942 г. его пламенное выступление на антифашистском митинге представителей украинского народа. Огромные фронтовые впечатления выливаются не только ii статьи, часть которых так и не была опубликована, но и в пламенные патриотические рассказы («Мать», «На колючем проводе» и др.), киноповести «Украина в огне», «Повесть пламенных лет».
Документальные фильмы «Битва за нашу Советскую Украину» (1943) и «Победа на Правобережной Украине и изгнание немецких захватчиков за пределы украинских советских земель» (1945), как это ни странно на первый взгляд, на экраны выпущены не были…
Послевоенный период внешне благополучного, признанного, награжденного орденом Ленина и другими государственными наградами, титулованного метра советского кинематографа спрятан в очень осторожных дневниковых записях и в безнадежно романтических мечтах о величии и расцвете родной Украины, куда ему не дают возвратиться. Он пишет автобиографическую повесть «Зачарованная Десна», пьесы «Потомки запорожцев» и «Жизнь в цвету», по которой на студии «Мосфильм» в 1948 г. создает цветной фильм «Мичурин», удостоенный государственной премии в 1949 г.
В последние годы жизни Довженко некоторое время преподает (1949–51; с 1955 — профессор) во Всесоюзном государственном институте кинематографии (ВГИК, среди учеников — Н. Винграновский, О. Иоселиани, Л. Шепитько и др.), работает над сценарием фильма «Поэма о море» (1956), который посвятил «героическим строителям Каховской ГЭС и преобразованию природы Украины».
Воскресая душой над родным Днепром, снова, как не раз прежде, мечтает Довженко об обновлении зрительного — архитектурного — образа родной земли. В статьях «К вопросу о строительстве новых сел на берегах днепровских водохранилищ и будущего Южного канала» и «О художественном оформлении будущего Каховского моря» он задумывает монументальное оформление гидротехнических сооружений памятниками выдающимся деятелям украинской истории — князю Святославу, Кривоносу и Сирку, а на Каховской плотине видит «на необъятном пространстве на башнях вводных ворот шлюза две запорожские чайки из камня, а еще лучше из нержавеющей стали, а на них запорожцы с веслами и мачтами»… Патетическое восприятие действительности, увлеченный гимн человеческому героизму, человеческому труду, глубине и силе человеческих мыслей, чувств, страстей, по его собственному признанию, до конца остаются определяющими чертами Довженковского творчества.
Александра Петровича Довженко не стало 25 ноября 1956 г. За два месяца до смерти, 28 сентября 1956 г. он записал в заметках к будущему сценарию о полете в космос: «Один из трех пассажиров межпланетного корабля не верит в существование жизни на других планетах. Он, этот неверивший, и погиб. Достигли верившие. Победили верящие».
Полстолетия спустя, пережив неизмеримые духовные потрясения и коренное переосмысление эпохи, постигнув умом историческую ошибочность большинства идеологических основ довженковского романтического символизма, мы все так же не можем освободиться из плена его искусства, его увлеченной, всепобеждающей веры в торжество разума и добра на Земле.
Выдающиеся итальянские неореалисты, провозгласившие, что всё их искусство выросло на довженковской «Земле», законченной кинорежиссером Юлией Солнцевой «Поэме о море» сказали, что она высится над всем твор чеством Довженко, как руины Парфенона над всем античным Акрополем.
Женой А. П. Довженко, и его постоянным ассистентом Ю. Солнцевой по сценариям А. Довженко поставлены фильмы: «Поэма о море» (1958; Ленинская премия, 1959), «Повесть пламенных лет» (1961), «Зачарованная Десна» (1965).
В Киеве, на Киностудии художественных фильмов, носящей имя Александра Довженко, растет большой фруктовый сад, посаженный мастером более полувека тому назад. Посеянные им зерна творчества проросли в новом украинском кинематографе, в новых очертаниях городов и сел Украины, в самом факте украинской государственности.
Екатерина Билокур родилась в селе Богдановка Пырятинского уезда Полтавской губернии (теперь Яготинского района Киевской области). Когда именно — не совсем ясно. Сама художница называла и 23, и 24 ноября, и 1900, и 1901 год. Официальной датой её рождения было, в конце концов, признано 25 ноября (7 декабря) 1900 года. Это было всего логичнее: 25 ноября — день Святой великомученицы Екатерины.
Билокуры были не бедными крестьянами, держали скотину, имели дом, крытый железом, а главное — землю. Отец художницы, Василий Иосифович, владел двумя с половиной десятинами, дед был, по-видимому, ещё зажиточнее. Кроме Екатерины, в семье были два сына — Григорий и Павел.
К 6–7 годам Екатерина Билокур научилась читать. Отец и дед на первых порах пытались помогать ей в этом, но сами были удивлены собственными успехами девочки. В итоге, на семейном совете было решено — в школу Катрю не отдавать, поскольку читать она и так умеет, а экономия одежды и особенно обуви — большая. Зато посадить ребёнка за прялку — давно пора. Впрочем, это занятие позволено было совмещать с чтением специально для этой цели купленного букваря.
Когда будущая художница начала рисовать — сказать сложно, но, по-видимому, это произошло не в раннем детстве, а ближе к отрочеству. Рисовала углём на кусочках полотна. В 14 лет Екатерину Билокур застали за этим нелепым, по всеобщему мнению, занятием. Были приняты немедленные меры — порка и строжайший запрет, который не подействовал, хотя отныне девочка предпочитала рисовать тайком.
Сохранилось, однако, предание, свидетельствующее об определённой известности опытов 15–17-летней Екатерины и даже их признании. Сосед и родственник Билокуров, Никита Тонконог, владевший водяной мельницей (которую односельчане называли «паровой машиной»), был страстным театралом, и вместе с несколькими единомышленниками он организовал что-то ироде студии. Поставленные Тонконогом пьесы имели немалый местный успех. Зная, что Екатерина Билокур «умеет рисовать», творческий мельник попросил её помочь с декорациями. Девушка с удовольствием рисовала, смотрела, а позднее, кстати, и играла на сцене этого уникально «театра на воде».
Однако в отношении односельчан к увлечению Екатерины Билокур превалировала точка зрения её матери, Акилины Павловны: «Вот уж наказал нас Господь такой дочерью! У людей дочки в таких летах уже замуж повыходили, ихние матери зятьёв имеют, а наша (не при хате поминать!) чертей рисует!»
В 1922 или в 1923 году Екатерина Билокур (по одной версии, в календаре, по другой — в журнале «Советское село») наткнулась на заметку о Миргородском техникуме художественной керамики. Слово «керамика» оказалось ей незнакомо, зато слово «художественный» было понятно. Раз техникум «художественный», то в нём не иначе как обучают художников! Впервые покинув Богдановку, Екатерина Билокур отправляется в Миргород. Её багаж состоял из двух рисунков, выполненных уже не на полотне, а на специально для этого случая раздобытой бумаге: «копия с какой-то картинки» и набросок дедовской хаты с натуры. Рисунки должны были свидетельствовать, что девушка действительно обладает талантом, достаточным для поступления в техникум.
Но разговор в Миргородском техникуме начался и закончился, по сути, одним вопросом — есть ли документ об окончании семилетки? Такого документа у Екатерины Билокур не было, и на её рисунки даже не взглянули.
Разочарование было болезненным. Девушка делает отчаянную попытку — перебрасывает свои рисунки через забор в сад техникума, вдруг «студенты» их поднимут, оценят — и окликнут, предложат остаться? Уходя, Екатерина долго оглядывалась и всё не верила, что её так и не позвали. Потрясенная, она идёт домой из Миргорода пешком.
От катастрофы её спасло творчество — несмотря ни на что, рисовать она не перестала, а начала посещать драмкружок, организованный богдановскими супругами-учителями Иваном Григорьевичем и Ниной Васильевной Калитой. Родители Екатерины Билокур согласились на участие дочери в спектаклях, но при одном условии — драмкружок не должен мешать работе по хозяйству. Изучение ролей приходилось совмещать с работой в огороде.
В драмкружке собралась талантливая, а главное — увлеченная молодёжь. Ставили «Наталку Полтавку» Котляревского, «Сватанье на Гончаровке» Квитки-Основьяненко, «Наймичку» и «Бесталанную» Карпенко-Карого, «Мать-наймичку» Тогобочного — инсценировку «Наймички» Шевченко и многое другое. Екатерина Билокур играла самозабвенно. Правда, свой возраст (24–26 лет) она считала неподходящим для ролей девушек и предпочитала играть «молодиц».
Среди юношей и девушек, собравшихся в богдановском драмкружке, был и Александр Кравченко. Его несколько загадочно называют «несостоявшимся возлюбленным» Екатерины Билокур. Возможно, именно о нём идёт речь в знаменитом предании: будущая создательница «Колхозного поля» и «Буйны» возмущенно отвергла подаренный ей букет со словами: «Если ты к цветам жестокий, то на какую ласку мне надеяться от тебя?» Потому что цветы — живые. Все свои картины она будет создавать только с натуры.
В 1928 году Екатерина Билокур узнаёт о наборе студентов в Киевский театральный техникум и решает ещё раз попробовать свои силы. Почему именно театральный техникум — не совсем ясно. Возможно, сыграл свою роль богдановский драмкружок, а возможно — хотелось любым способом вырваться из заколдованного круга и получить профессиональное художественное образование. Ведь в Киеве наверняка есть и художники, и художественные школы. Поступив в театральный техникум, можно будет продолжать рисовать, а там — её работы наверняка заметят и помогут перевестись в какую-нибудь художественную школу. Так рассуждала Екатерина Билокур. К поездке в Киев она готовилась основательно — взяла метрику и справку о состоянии здоровья. Но и в Театральном техникуме разговор начался с вопроса об окончании семилетки — и этим вопросом, в общем, закончился.
Наступает, вероятно, самый тяжелый период в жизни Екатерины Билокур. Особенно мучительно для неё полное отсутствие духовной поддержки. В это же время она совершает не поездку, а подлинное паломничество в Канев, на могилу Шевченко. Отчаяние временами было так велико, что глубоко верующая женщина готова свести счеты с жизнью. Её больные ноги — память о попытке утопиться поздней осенью 1934 года в ледяной воде Чугмака. Но в том же 1934 году принято важнейшее и бесповоротное решение: «Я буду художником». Раз научиться этому нигде не удаётся, Екатерина Билокур решает учиться самостоятельно. Василий Иосифович резюмировал своё отношение к сообщению дочери словами: «Ну, рисуй, будь ты проклята! Ругни и доброго слова ты не слушаешь. А бить — я уже устал с тобою биться!» Акилина Павловна была, по-видимому, того же мнения.
Итак, Екатерина Билокур начинает овладевать непростым ремеслом художника сама. Именно ремеслом, иными словами — технической стороной искусства. Рисунки углём на кусочках полотна остались позади. Позади и картины, созданные красками собственного изготовления на картоне и фанере. Акварелью и карандашом она всегда работала мало и неохотно. Художницу всё больше привлекают масляные краски. Они кажутся ей ослепительными, даже их названия звучат сказочно: киноварь светло- и тёмно-красная, кобальт тёмно-синий, ультрамарин, кадмий красный, краплак тёмно-розовый… Это её любимые краски. Кисти она делает сама — выбирает из кошачьего хвоста волоски одинаковой длины: 9, 12 или 36. Для каждой краски — своя кисточка.
Какие-то наставники в овладении масляной живописью у Екатерины Билокур, по-видимому, были. Кто-то научил её грунтовать полотно, потому что сначала она пыталась писать непосредственно на холсте, но картины быстро темнели и жухли. Может быть, ей снова помог учитель Иван Григорьевич Калита, тоже художник-любитель, а возможно, иконописец из Смотриков, единственный художник, пользовавшийся уважением её отца. Но уже в том же поворотном 1934 году Екатерина Билокур создаёт «Берёзку» — одну из трёх картин, принесших ей всемирную известность. Через год она пишет «Цветы над тыном» — другой свой прославленный шедевр.
Наступает 1939 год. Екатерине Билокур 39 лет. По деревенским понятиям, она — почти старуха, и к тому же чудачка, «одержимая», которая все цветочки малюет. Но, кажется, именно в 1939 году время испытаний для неё, наконец-то, миновало. Вмешался случай. Или судьба. Или Бог.
Художница навестила двоюродную сестру, Любовь Тонконог, жившую через реку — и там, в гостях, услышала по радио песню «Чи я в лузі не калина була?» («Я ли в поле не калиною была?») в исполнении прославленной Оксаны Петрусенко. Песня ли, голос ли, а может быть, и то, и другое настолько потрясли Екатерину Билокур, что она всю ночь просидела над письмом — и утром отправила его по довольно необычному адресу: «Киев, академический театр, Оксане Петрусенко».
Однако слава певицы была так велика, что письмо не затерялось и дошло до адресата. Вложенный в конверт вместе с письмом, рисунок на кусочке полотна — калина, поразил Оксану Петрусенко. Она советуется с друзьями — Касияном, Тычиной, идёт в Центр народного творчества, излагает суть дела. В Полтаву поступает распоряжение — съездить в Богдановку, найти Екатерину Билокур, поинтересоваться её работами.
И вот — в Богдановку приезжает Владимир Хитько, возглавлявший тогда художественно-методический совет областного Дома народного творчества. Он потрясён, несколько картин увозит с собой в Полтаву, показывает коллеге и другу, художнику Матвею Донцову. Решение однозначное — немедленно устроить выставку. И в 1940 году в Полтавском доме народного творчества открывается персональная выставка художницы-самоучки из Богдановки Екатерины Билокур. Выставка состояла всего из 11 картин.
Успех величайший. Екатерину Билокур премируют поездкой в Москву. Её сопровождает Владимир Хитько. Художница посещает Третьяковскую галерею, Пушкинский музей, музей Ленина. Главное впечатление — «малые голландцы», художники-передвижники и французские импрессионисты. Впрочем, прославленные картины Екатерину Билокур одновременно и восхитили, и ошеломили. Какое-то время после этого она даже не могла работать: «Мне ли быть художником? Я — ничто! Моя мазня никудышняя! Я там такое видела! Всё такое прекрасное, недостижимое для меня! Куда мне, дурной деревенской девке, и думать о каком-то умении! Да разве я могу что-то путное сделать?!» Но успокоившись, она снова и снова пишет цветы, которые не может не писать, потому что прекраснее их нет ничего на свете. В 1941 году Екатерина Билокур создаёт «Полевые цветы».
Потом — война. А в 1944 году в Богдановку приезжает директор Киевского музея украинского народного декоративного искусства Украины Василий Нагай — предложить выставку и закупить картины. Кстати, именно благодаря стараниям этого человека Музей украинского народного декоративного искусства обладает лучшей коллекцией работ Екатерины Билокур.
Одну за другой создаёт художница свои прославленные картины — «Декоративные цветы» (1945), «Привет урожаю» (1946), «Колхозное поле» (1948–1949), «Царь-колос» (1949), «Завтрак» (1950), «Цветы и берёзка вечером» (1950), «Арбуз, морковь, цветы» (1951), «Цветы и виноград» (1953–1958), «В Богдановке на Загребле» (1955), «Хата в Богдановке» (1955), «Георгины» (1957), «Пионы» (1958), «Натюрморт с колосками и кувшином» (1958–1959), «Букет цветов» (1959). Цветы писала всегда живые, с натуры, нередко объединяя в одной картине весенние и осенние — такая картина и создавалась, естественно, с весны до осени. Работала самозабвенно, но не спеша. Шесть георгин на картине «Колхозное поле» рисовала три недели, но зато осталась ими довольна. Любила, рисовала, воспевала в первую очередь цветы, но не только. Екатерина Билокур — автор пейзажей и портретов (насколько, разумеется, применима к её уникальному творчеству старая и строгая система жанров). Долго и, по-видимому, очень сильно хотела она нарисовать «картину-сказку» — аисты принесли ребёнка. Несколько раз обращалась она к этому сюжету, но непонимание окружающих, ожидавших от неё только новых «цветочных композиций», было так велико, что художница унесла свою «картину-сказку» в свою комнату-мастерскую, где работала и куда никого не пускала, и никогда её больше оттуда не выносила.
«Официальная» послевоенная биография богдановской художницы выглядит вполне благополучно. В 1949 году она была принята в Союз художников Украины, в 1951 году — награждена орденом «Знак почёта», получила звание сначала заслуженного деятеля искусств Украины, а позднее, в 1956 году, — и народного художника Украины. Её творчество изучают, о ней пишут. Наконец, произведения Екатерины Билокур регулярно экспонируются на выставках — в Полтаве, Киеве, Москве, в других городах. Опальный искусствовед Стефан Таранущенко видит её работы в далёком Курске — и именно после этого, потрясённый «Царём-Колосом», начнёт с художницей долголетнюю переписку.
Три картины Екатерины Билокур — «Царь-колос», «Берёзка» и «Колхозное поле» были включены в экспозицию советского искусства на Международной выставке в Париже в 1954 году. Здесь их увидел Пабло Пикассо. Весь мир облетели его слова: «Если бы у нас была художница такого уровня мастерства, мы заставили бы заговорить о ней весь мир!» «Гражданку села Богдановка» он сравнил с другой великой художницей-самоучкой — Серафин Луиз из Санли. Это звучало поразительно, тем более, что о современном искусстве Пикассо обычно отзывался предельно конкретно и совершенно иначе: «Я тону в дерьме». А Екатерину Билокур назвал «гениальной».
Сама же Екатерина Билокур, если позволяет здоровье и чуть меньше напоминают о себе больные ноги, отправляется в Полтаву и в Киев. У неё появляются многочисленные друзья, в первую очередь художники и искусствоведы, в кругу которых гениальная самоучка чувствует себя оцененной и понятой. Помимо встреч, она ведёт с ними обширную переписку из Богдановки. Многочисленные письма Екатерины Билокур свидетельствуют о том, что её литературный талант не уступал художественному. Среди её корреспондентов — поэт Павел Григорьевич Тычина и его жена Лидия Петровна, искусствовед Стефан Андреевич Таранушенко, директор Музея украинского народного декоративного искусства Василий Григорьевич Нагай, прославленная художница Елена Львовна Кульчицкая, полтавский художник Матвей Алексеевич Донцов и его жена Юлия Ивановна, художница Эмма Ильинична Гурович и многие другие. Художница рассказывает им о своих замыслах и своей работе, делится воспоминаниями, мыслями и впечатлениями. И в самой Богдановке у художницы появляются ученики или, точнее, ученицы, увлеченные, как и она когда-то, рисованием — Ольга Бинчук, Тамара Ганжа, Анна Самарская.
Мысль перебраться в Киев возникала у Екатерины Билокур не раз, но всегда оставалась только мечтой. Возможность регулярного общения с друзьями, музеи, концерты — всё это было так прекрасно! Восхищали и повседневные блага городской жизни, вроде электричества и газовой плиты — деревенский быт всегда казался художнице проклятьем. Однако, за исключением наездов в Киев и Полтаву по делам выставок и двухмесячного отдыха в Доме творчества художников на хуторе Шевченковском в 1955 году, Екатерина Билокур из Богдановки не выезжает.
Кроме того, в семье Билокуров начинаются серьёзные «внутренние проблемы».
До войны Билокуры не состояли в колхозе и вели собственное хозяйство. Василий Иосифович знал плотницкое ремесло и подрабатывал в строительной бригаде. Григорий Васильевич, брат художницы, тоже был мастером на все руки — столярничал, плотничал, умел чинить и музыкальные инструменты. Но после войны Билокуры становятся колхозниками. Василий Иосифович уже стар и слаб, в 1948 году он умирает. Какое-то время Екатерина Билокур живёт одна с больной матерью. В 1951 году, по решению Акилины Павловны, к ним переезжает Григорий Васильевич со своей женой, Христей Яковлевной, и пятью детьми.
Акилина Павловна изначально недолюбливала свою невестку, происходившую из бедной, многодетной семьи. Христина Яковлевна, «баба с перцем», со своей стороны, хорошо должна была помнить, как пришла когда-то к Билокурам с первым ребёнком на руках — отстаивать свои права — и в конце концов одержала победу, стала женой Григория. Теперь же свекровь и невестка очутились лицом к лицу. Начались отвратительные, жуткие сцены. Доставалось и «блаженной» золовке — Христина Яковлевна, работавшая в колхозе и тянувшая весь дом, не могла простить ей непонятного «рисования».
Екатерина Билокур снова оказалась в замкнутом кругу. Оставить старую больную мать одну в Богдановке, откровенно говоря, опасалась. Увезти её с собой, понимала, не сможет — нигде, кроме родного села, Акилина Павловна не прижилась бы. Да и ехать было, по большому счёту, некуда. В общем, забивалась в свою келью-«мастерскую» и писала очередной «Натюрморт» (1960). Как оказалось — последний.
Весна 1961 года, со всеми её цветами, не принесла обычного облегчения. К боли в ногах прибавилась мучительная боль в желудке. Домашние средства, которыми обычно спасалась Екатерина Билокур и которые она так щедро раздавала в письмах своим друзьям, не помогали. В последнем своём письме Ю. А. Биляковой, директору Центрального дома народного творчества, художница пишет: «Дорогая Юлия Александровна, обращаюсь к вам с просьбой — помогите — пришлите мне пачечки три-четыре бесалола. Ой, это чудодейственное лекарство! Потом она бодро и даже не без юмора объясняет, что в богдановской аптеке этого лекарства нет, а есть только тансал, ничем не отличающийся от коровьего кизяка, а в конце вдруг как-то робко, трогательно добавляет: „Ну, а если будете посылать бесалол, то положите и два лимончика“». Это было написано в середине мая.
В начале июня 1961 года умерла 94-летняя Акилина Павловна. Екатерину Билокур, совершенно измученную болями, отвезли в Яготинскую районную больницу. 10 июня ей была сделана операция, то ли неудачная, то ли уже бесполезная. В тот же день художницы не стало.
Хата Билокур в Богдановке — давно уже Музей-усадьба Екатерины Билокур. Здесь же и она сама, с розами — скульптура работы Ивана Билокура, племянника художницы, сына её брата Григория Васильевича. Перед этой скульптурой спустя четверть века после того, как великая «одержимая» успокоилась навеки, у Христины Яковлевны вырвалось: «Наконец, Катерина, ты навсегда в своём доме!» И, возможно, при этом она имела в виду не только хату в Богдановке.
Р. Глиэр был отнюдь не первым представителем своего рода, связанным с музыкой. Несколько поколений его предков как по линии; отца, так и матери, были мастерами музыкальных инструментов, известными во многих странах Европы — Германии, Чехии, Франции, откуда, по преданию, и шел род Глиэров (существует даже плато Глиэр во французских Альпах). Отец будущего композитора — Эрнст Мориц Глиэр (1834–1896) родом из саксонского города Клингенталя, поселился в Киеве в 60-е годы XIX ст., где стал работать мастером по изготовлению валторн в мастерской музыкальных инструментов Викентия Корчака. Там он познакомился с его дочерью Жозефиной Викентьевной, полькой по происхождению, после женитьбы на которой стал совладельцем мастерской. Мастерская Корчака была отнюдь не «рядовой»: именно ей суждено было стать главным поставщиком духовых музыкальных инструментов для Киевского музыкального училища и его влиятельного патрона — местного отделения Императорского русского музыкального общества. В пору своего расцвета мастерская порой даже фигурировала под громогласным названием «фабрика музыкальных инструментов».
В этой киевской семье 30 декабря 1874 г. (11 января 1875 по н. ст.) и родился сын Рейнгольд, которому при крещении дали еще одно имя — Эрнест. Едва ли не с малолетства родители ориентировали всех сыновей (у Рейнгольда было еще двое братьев — Карл и Мориц) на продолжение родовой профессиональной традиции. Но Рейнгольд оказался особым ребенком, с невероятно тонкой, ранимой душевной организацией и неистовым влечением к игре на музыкальных инструментах, а вскоре — и к сочинительству. Единственным человеком в семье Глиэров, который разделил тайные мечты маленького Гольдика стать музыкантом, была его старшая сестра Цецилия (Цеся), сама хорошо игравшая на фортепиано и пристрастившая к этому брата. Как отмечал позже Глиэр в своих воспоминаниях, «тяжело было учиться, когда родные были против того, чтобы я сделался музыкантом, и когда не было ни учителей хороших, ни средств брать уроки даже у посредственных музыкантов».
Эта атмосфера непонимания, приумноженная отнюдь не благородными нравами известной киевской Бессарабки, близ которой, на улице Бассейной, 6, жили Глиэры, отразилась на психике будущего композитора, в котором объединились замкнутость, острая потребность в одиночестве, стремление во всех проблемах разобраться самостоятельно, и вместе с тем неутолимая жажда самореализации, самоутверждения, будь то искусство, общественная работа или семейная жизнь. «Чтобы стать хорошим, нужно стараться стать идеально хорошим», — напишет Глиэр в зрелые годы.
Будучи гимназистом (с 1885 г.), Рейнгольд сам ищет себе учителей музыки. Первыми из них были престарелый скрипач-любитель и студент Киевского музучилища. В 14 лет появляются и первые музыкальные пробы — небольшие пьески для фортепиано, скрипки и виолончели. В итоге упорство юноши взяло верх и в 1891 г. он поступает в Киевское музучилише в класс скрипки Отакара Шевчика — знаменитого чешского скрипача, многие годы работавшего в Киеве. Преподавателем теории музыки был другой авторитетный киевский педагог — Евгений Августович Рыб, в прошлом ученик классика русской музыки Н. А. Римского-Корсакова. В годы учебы Рейнгольд проявил себя не только образцовым учеником, но и организатором, создав с соучениками струнный квартет. Следует отметить, что двое участников квартета — Иван Крыжановский и Леонид Николаев также стали в будущем известными композиторами, а Николаев, к тому же, — одним из крупнейших в СССР фортепианных педагогов. Узы дружбы связали Глиэра с еще одним будущим светилом, а тогдашним киевским студентом — музыкантом-теоретиком Болеславом Яворским.
Гастроли в Киеве великого П. И. Чайковского, состоявшиеся 21–22 декабря 1891 года, все перевернули в душе юноши. Если прежде он мечтал о карьере скрипача, то отныне твердо решил стать профессиональным композитором. «Первый раз в жизни я был свидетелем таких оваций, такого триумфа… Этот сложный комплекс впечатлений и оказался последним толчком, решившим мою судьбу».
Глиэр с головой окунулся в музыку, в сочинительство, посещал концерты и оперные спектакли. Будь он просто увлеченным, эмоциональным юношей, не исключено, что попросту заблудился бы в этой густой чащобе впитываемой им информации. Но у Глиэра формируется еще одна особенность, без которой он бы не состоялся как Глиэр. «Если хочешь глубокие чувства передать в искусстве, нужно иметь сильный ум. Чем сильнее ум, тем ярче можно передать то, что делается в душе». Вправду, не часто у человека искусства встретишь подобное признание! Не очень-то оно укладывается в расхожее мнение о художнике как «сгустке обнаженных эмоций и оголенных нервов».
Наряду с музыкой, юноша взахлеб читает классическую литературу, учит французский язык (немецким и польским он уже владел, благодаря родителям).
Потребность как можно скорее достичь поставленной цели, жить как бы «наперегонки с судьбою», подвигла молодого музыканта к поступлению в Московскую консерваторию, не дожидаясь окончания музучилища (после третьего курса). Произведя благоприятное впечатление на ректора консерватории В. И. Сафонова исполнением скрипичного концерта Л. Шпора, в 1894 г. Глиэр был зачислен в класс скрипки Н. Н. Соколовского, но вскоре переходит к знаменитому Я. Гржимали. По классу гармонии ему посчастливилось заниматься у известнейшего музыковеда Г. Э. Конюса. Вновь проявляются организаторские наклонности — и его усилиями рождается новый струнный квартет, двое представителей которого (помимо Глиэра) — тоже с Украины: киевлянин Илья Сац и Александр Сулержицкий, родом из Житомира.
Характерно, что на вступительных экзаменах будущий студент не показывал собственных сочинений: считал, что поскольку в комиссии не было ни С. И. Танеева, ни А. С. Аренского, то и сочинения показывать некому. Но в 1895 г. сбывается его «композиторская» мечта: начались занятия в классе Танеева (пока что только по полифонии)! Параллельно он обучался по классу свободного сочинения (так тогда называлась дисциплина, ныне именуемая в консерваториях «композицией») в классе М. М. Ипполитова-Иванова — бывшего воспитанника Н. Римского-Корсакова. Так в Глиэре соединились две главнейшие композиторские школы тогдашней России — танеевская и корсаковская. В студенческие годы завязывается и дружба Глиэра еще с двумя учащимися танеевского класса — будущими классиками русской музыки С. В. Рахманиновым и А. Н. Скрябиным.
Отъезд на учебу в Москву отнюдь не означал для Глиэра полного растворения в ее культурной стихии, каждое лето Глиэр-студент проводит в Киеве, главным образом, на даче в Святошино, не мысля своего отдыха без вечерних лодочных прогулок по Днепру. О том, какую роль сыграла в его творческой судьбе Украина, как нельзя более красноречиво свидетельствовал он сам: «Ежегодные летние выезды семьи в деревню под Киевом, где, казалось, сам воздух звенел песнями, сдружили меня с богатейшим фольклором Украины, обогатили глубокими, незабываемыми впечатлениями. Это была стихийная сила народного искусства, которая непроизвольно овладевала моим сознанием, формировала мои музыкальные представления».
В годы студенчества из-под пера Р. Глиэра выходит и первое произведение, принесшее ему признание как композитору — Струнный секстет с-moll. В этой композиции отчетливо проступили главные черты, присущие всему последующему творчеству Глиэра: сочетание лирической проникновенности, задушевности и эпического размаха (финал Секстета написан в «богатырских» традициях русских композиторов); в стилистике — удивительная преданность позднему романтизму с его широкими переливами мелодий, цельности звуковой и композиционной ткани произведения.
В 1900 г. Р. Глиэр оканчивает консерваторию с золотой медалью. Его дипломной работой была одноактная оратория «Земля и небо» на стихи Дж. Байрона.
Со студенческих лет композитор начал пробовать себя и на педагогическом поприще, а с 1901 г. он — преподаватель гармонии в Музыкальной школе сестер Гнесиных (ныне — Музыкально-педагогический институт имени Гнесиных). В 1904 г. он вступает в брак со своей ученицей Марией Робертовной Ренквист (шведкой по происхождению), от которой впоследствии имел пятерых детей.
Знаменательным событием в жизни музыканта стали и его занятия с юным Сережей Прокофьевым в имении Сонцовка в Украине (в 1902–1903 годах), где отец юного гения служил управляющим имения. Вероятно, Прокофьев был первым земляком Глиэра, ставшим знаменитым, которого он сознательно «вывел в люди». Впоследствии Глиэр будет считать это своим глубоко осознанным долгом.
После окончания консерватории начинается «золотое десятилетие» творческого взлета Глиэра-композитора. Одно за другим приходят известия об исполнении его произведений как на родине, так и за рубежом (включая США). Произведения композитора везде охотно издают («Юргенсон печатает все, что бы я ни написал»), они звучат на престижных «Беляевских пятницах» и «Рубинштейновских обедах». Глиэру присуждают целых три (!) Глинкинских премии — в 1903-м, 1912-м и 1914-м годах, присуждавшихся тогда за лучшие новые произведения русской музыки. А премьера его третьей симфонии «Илья Муромец», состоявшаяся в 1912 г. в Большом зале Московской консерватории, стала одной из музыкальных сенсаций того времени.
«Я страстно спешу, так как боюсь, что скоро начнется (кончится?) весна моей жизни, а я буду говорить в своей музыке вовсе не то, что делается в душе», — писал в то время Глиэр.
Не обрывались и связи с Киевом, где в 1903 г. решил «тряхнуть стариной» былой квартет во главе со специально приехавшим Глиэром. Невзирая на явное неудовольствие руководства киевского отделения РМО, за спиной которого которого был организован концерт, успех был немалый. О нем сохранился восторженный отзыв киевского музыкального критика В. Чечотта в одной из киевских газет. В июле 1909 г. родной город стал свидетелем рождения Глиэра как дирижера: на эстраде Городского сада под его руководством прозвучала его 1-я симфония. А в 1912 году, прибыв на гастроли в Одессу, Глиэр увидел в витринах магазинов… собственные портреты!..
В 1913 г. в Киеве открывается первая в Украине консерватория. И Глиэр с удовольствием принимает предложение стать ее профессором. Еще через год 40-летний мэтр русской музыки становится директором консерватории. За последующие шесть лет директорства Глиэр развернул свою организаторскую деятельность с такой завидной мощью, что даже сегодня, при нынешних технических и информационных возможностях диву даешься, как ему удалось столько успеть. К тому же время директорства Глиэра пришлось на эпоху, однажды справедливо названную «ломкой государственного хребта» — две войны, две революции, дьявольский калейдоскоп смены властей, всеобщие нищета и разбой. Стоило ему принять директорский пост, как было объявлено о вовлечении России в войну и всеобщей мобилизации мужского населения. Несмотря ни на что, учебный год начался вовремя. В августе 1915 г. получен приказ об эвакуации Киевской консерватории в Ростов-на-Дону. Несмотря на это, учебный процесс идет, «как часы». В 1918 г. — штурм Киева войсками генерала Муравьева, по разрушительным последствием сравнимый разве что со штурмом древнего Рима вандалами. «В наш дом каменный попало несколько снарядов, и три квартиры на 4-м и 3-м этажах все выворочены, причем одна женщина убита… В консерватории в семи классах окна совершенно выбиты, а в зал попал снаряд и совершенно разрушил стенку». Несмотря ни на что, консерватория продолжает работу…
Глиэр — прежде всего человек искусства и живущий во имя искусства. Он, как и многие интеллигенты его времени, убежден, что достаточно только дать обществу необходимый запас знаний и культуры, привить чувство красоты и добра, как оно непременно преобразится. Этой задаче он и подчинил свою деятельность.
По инициативе Глиэра в консерватории формируется Художественный совет, фактически управляющий ее научно-методической деятельностью. Разрабатывается собственная программа обучения, в основе своей опирающаяся на лучшие достижения петербургской и московской консерваторий. Вводятся новые дисциплины, в частности, создается оркестровый класс и класс камерного ансамбля. Расширяется класс сольного пения — Глиэр убежден, что специфика Украины прежде всего «певческая», следовательно, киевская консерватория призвана стать «фабрикой» оперных голосов. Открывается оперная студия, создается студенческий симфонический оркестр (возглавляемый самим Глиэром). Благодаря обаянию и энергии директора, профессорско-преподавательский состав консерватории пополняется музыкантами всероссийской и мировой известности — пианистами Г. Г. Нейгаузом и Ф. М. Блуменфельдом, скрипачем М. Г. Эрденко, виолончелистом С. М. Козолуповым, музыковедом Б. Л. Яворским. Кроме деятелей русской культуры, к преподаванию в консерватории привлечены и поляки — пианист Юзеф Турчиньски (уроженец Житомира) и скрипач Павел Коханьски. Глиэр вел также переговоры с получившим к тому времени широкую известность польским композитором Каролем Шимановским (уроженцем Украины), но, к немалому огорчению Глиэра, сотрудничать так и не пришлось.
В 1916 г. Глиэр учреждает в Киевской консерватории стипендию имени Скрябина для поддержки лучших студентов композиторского класса. С этой целью он объявляет общественный сбор пожертвований, дает благотворительный авторский концерт в Москве (с участием С. Кусевицкого и А. Неждановой).
Отдельно следует сказать и о киевских учениках Глиэра. Сам композитор нередко сетовал на то, что директорская и педагогическая деятельность оказались настолько изнурительными, что едва не приостановили деятельность творческую. Однако, с почти столетней временной дистанции, можно смело утверждать, что лучшими произведениями Глиэра этой поры являются не его музыка, а сама Киевская консерватория и его ученики по классу композиции — будущие классики украинской национальной музыки Лев Николаевич Ревуцкий и Борис Николаевич Лятошинский. «Безо всякого преувеличения можно сказать, что разносторонняя и неутомимая деятельность Глиэра в консерватории сыграла громадную роль в музыкальной жизни страны. Он завоевал огромный авторитет в Украине как композитор, дирижер, педагог и общественный деятель, как талантливый, чуткий музыкант, советами которого впоследствии пользовались многие», — напишет позже Б. Н. Лятошинский.
Впрочем, консерватория была не единственным полем деятельности Глиэра в Киеве. Его «вторым фронтом» была организация концертов по линии РМО, членом Дирекции которого он стал сразу после своего «повышения» в консерватории. Положение музыкальной жизни города к моменту приезда Глиэра не вызывало оптимизма. Осенью 1912 года музыкальный Киев потрясли две, последовавшие друг за другом, утраты — кончина Николая Витальевича Лысенко и популярного в Киеве дирижера Александра Николаевича Виноградского. Достойно принять их эстафету смог только Р. М. Глиэр. Сам композитор, невзирая ни на какие обстоятельства, регулярно принимал участие в ежевоскресных камерных утренниках в Большом зале Купеческого собрания (ныне Колонный зал имени Н. В. Лысенко). А среди гастролеров, выступивших в Киеве, благодаря авторитету Глиэра, такие имена, что дух захватывает, — композиторы С. Рахманинов, А. Глазунов, С. Прокофьев и А. Гречанинов, дирижеры С. Кусевицкий и Э. Купер, скрипачи Л. Ауэр и Я. Хейфец…
В те же годы Р. Глиэр — профессор Музыкально-драматического института имени Н. В. Лысенко, преподает и в училище, которое является в то время младшим отделением консерватории, а ныне носит имя Р. Глиэра.
О чем еще невозможно умолчать, говоря о киевском периоде жизни Р. М. Глиэра, так это о его вкладе в развитие украинской национальной музыки. При всей своей перегруженности организационными хлопотами, композитор создает симфоническую поэму «Подражание Иезекиилю», навеянную мотивами одноименного стихотворения Т. Г. Шевченко (1918 г.), пишет музыку к спектаклям «Иван Гус», «Гайдамаки» по мотивам шевченковских произведений, к драматической мистерии «Подземелье». В Киеве Глиэр начинает работу над симфонической картиной-балетом «Запорожцы», навеянной картиной И. Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Примечательно, что первое исполнение этого произведения (к сожалению, без его сценической части) осуществилось в Украине, в зале бывшей Одесской биржи, 23 декабря 1925 г.
Тема Украины не сходит со страниц партитур Глиэра и впоследствии, после его переезда в Москву (с 1920 г. он — профессор Московской консерватории и других музыкальных учебных заведений Москвы). Особенно оживляется интерес композитора к этой теме на исходе 30-х годов, вызнанный 125-летним юбилеем Т. Г. Шевченко. Рождается симфоническая поэма «Завещание» по мотивам одноименного стихотворения Великого Кобзаря (1941 г.). Украинские мелодии, наряду с мелодиями других народов страны, звучат в Торжественной увертюре и Концерте для арфы с оркестром. К слову, концерт этот — одно из вершин творчества Глиэра — был посвящен уроженке Украины, арфистке с мировым именем Ксении Эрдели. Под конец жизни композитор вновь обращается к украинской теме. На сей раз — к произведениям Н. В. Гоголя, написав музыку к балету «Тарас Бульба»(1949–50).
Не прекращались и живые контакты композитора с Украиной. В 1923 г. он организовывает в Киеве большой концерт из произведений своих учеников-киевлян, а также бывших сокурсников по Киевскому музучилищу. В 1935 г. гастролирует в Харькове и Одессе.
Р. М. Глиэр оказался в советской музыке баловнем судьбы, в отличие от большинства других деятелей отечественной культуры «переходного времени». Столкновение неприемлющих друг друга эпох порождало жертвы. Глиэра сия чаша миновала. Композитор становится одним из первых в СССР заслуженных артистов Республики, в 1927 г. — заслуженным деятелем искусств РСФСР, а в 1938-м — народным артистом СССР. С 1941 г. Глиэр — доктор искусствоведения. Балет «Красный мак» еще при жизни композитора объявлен классикой советской музыки. Участвовал он и в конкурсе (в годы войны участвовали очень многие!) на Гимн Советского Союза (хотя победителем, как известно, вышел другой композитор — А. В. Александров (Александрову Сталин поручил скомпоновать из наиболее удачных предложений окончательный вариант Гимна, в частности, мелодическая основа запева принадлежит украинскому композитору М. А. Скорульскому).
Р. М. Глиэр прожил большую, до краев переполненную событиями и свершениями, жизнь. Скончался он 23 июня 1956 года в Москве, в возрасте неполных 82-х лет. В Киеве его имя носит музыкальное училище, в стенах которого началась его блистательная творческая биография.
Творческий путь Иван Семенович Козловский начал в хоре А. Кошица, откуда «беспаспортным юношей» в 1915 г. пришел по приглашению Ивана Марьяненко в театральную труппу «Товарищества П. Саксаганского и М. Заньковецкой». С 1917 г. учился пению у профессора Е. Муравьёвой (в 1920 г. закончил по ее классу Музыкально-драматический институт имени Н. В. Лысенко в Киеве).
Дебютировал в 1918 г. в Полтавском передвижном музыкально-драматическом театре в роли Петра («Наталка Полтавка» Н. Лысенко). Среди других ролей с успехом играл бурсака Хому Брут в спектакле по «Вию» Н. Гоголя. На всю жизнь запомнил, как ходили на Рождество колядовать к В. Короленко. Выдающийся писатель поразил молодых артистов своей непосредственностью, гостеприимностью и искренностью. Он выделил Ивана Козловского из остальных, приглашал приходить побеседовать, просил петь…
Водоворот гражданской войны подхватил юношу — в Красной армии он оказался в 22 Полтавской бригаде инженерных войск. Когда командиры услышали, как поет бравый всадник (все же казацкого рода был!), запретили рисковать жизнью. Понимали, что песня — лучшее оружие, так как поднимает боевой дух войска.
А когда в 1922 г. в Полтаве был создан оперный театр, на гастроли приехал известный украинский бас Платон Цесевич. Он искал тенора для постановки оперы «Фауст». Ему рассказали о «красноармейском соловушке».
Учась у Е. Муравьёвой, Козловский разучивал с ней фрагменты этой оперы. Арии знал, волновался за ансамбли, поскольку привык петь или в хоре, или исполнять соло. Успех спектакля превзошел ожидания. Так впервые исполнил он Фауста — одну из главных партий мирового тенорового репертуара, над которой потом еще долго работал. С легкой руки П. Цесевича молодой певец окончательно перешел на сцену. В Полтаве успел еще спеть Ленского («Евгений Онегин» П. Чайковского) и Йонтека («Галька» С. Монюшко) — партии, которые составили основу его дальнейшего репертуара.
Сезон 1924–25 гг. пел в Харькове, который был тогда столицей Украины; сезон 1925–26 гг. — в лучшем провинциальном оперном театре СССР — в Свердловске.
С 1926 г. И. Козловский — солист Большого театра СССР. Он будет работать здесь до 1954 г. И это даст повод во многих энциклопедиях и справочниках называть его «русским советским артистом оперы». Хотя сам Иван Семенович до последнего дыхания оставался искренним украинцем, осознающим свою миссию «посланца украинской песни». И был, как человек глубоко верующий, убежден, что именно Господь дает ему возможность петь даже в глубокой старости. Собственно, «старым» Иван Козловский так и не стал, хотя дожил почти до ста лет, был удостоен высоких званий и наград: народный артист СССР (1940), лауреат Государственных премий СССР (1941, 1949), Государственной премии Украины имени Т. Шевченко (1990), Герой социалистического труда (1980), народный артист Украины (1993).
Родился И. С. Козловский 11 (24) марта 1900 г. в селе Марьяновка, теперь Васильковского района Киевской области. Детство его окружено ароматом глубокого исторического прошлого. Близ Марьяновки, которая живописно раскинулась вдоль небольшой речки Протоки, стоит курган Перепятиха. Возраст его уходит в 6 в. до н. э. Упоминания об этом кургане имеются даже в киевских летописях. История кургана связана и с именем Тараса Шевченко, Кобзарь принимал участие в раскопках Перепятихи, делал здесь рисунки, написал стихотворение «В Киеве на базаре…»
Обо всем этом услышал маленький Иван от своего первого учителя Сысоя Григорьевича Саенко, который сумел увидеть в своем шестилетнем ученике необычайное музыкальное дарование, интерес к знаниям, цепкую память и непреодолимое желание учиться.
Маленький сельский мальчик с ангельским голосом попал в Киев, где начал учиться в церковной школе, а с 12 лет — в Духовном училище и петь, петь на клиросе. Ему было где-то около 10 лет, когда в Китаевской пустыни под Киевом он пел со своими одноклассниками и встретил степенного седого человека, который внимательно прислушивался к их пению. Незнакомец поблагодарил ребят за песни, а потом стал подробно расспрашивать Ивана — кто, откуда, где учится. Посоветовал точно петь тексты народных песен, обращая внимание на произношение, и обязательно учиться не только пению. Ведь настоящий художник должен быть образованным человеком. «„Учись, парень, держись с достоинством, и дай тебе, Бог, петь долгие годы людям на радость!“ — так благословил меня маленького сам Николай Витальевич Лысенко»,— вспоминал всю жизнь И. С. Козловский. Благословение исполнилось — последнее выступление Козловского состоялось, когда певцу было далеко за 80 лет.
Голос И. С. Козловского — большого диапазона со свободным верхним регистром (до МИ 2-й октавы), отличался неповторимой серебристой окраской. В молодости несколько резковатый на верхних нотах тембр голоса Козловского (возможно, из-за необходимости все время заполнять звуком пространство самого большого театрального зала Москвы), с годами все более приобретал теплую глубину и мягкость. Мало кто мог сравниться с ним и в искусстве сценического перевоплощения. Он не понимал и осуждал певцов, которые считали оперу просто «костюмированным вокалом», и заботились лишь о том, чтобы голос звучал чисто и не сорвался на верхней ноте… Владея в совершенстве не только вокальной техникой, но и искусством перевоплощения, И. С. Козловский создал незабываемые образы Ленского («Евгений Онегин» П. Чайковского), Лоэнгрина («Лоэнгрин» Р. Вагнера), Берендея («Снегурочка» Н. Римского-Корсакова), Хозе («Кармен» Ж. Бизе) и немало других. Оперный репертуар певца насчитывает около 30 ведущих партий мирового репертуара. Не говоря о том, что все его герои различны по характеру, «живут» в разных эпохах; вокальный диапазон его тоже уникален: от драматического тенора (Хозе), до тенора-альтино (Звездочет в «Золотом петушке» Н. Римского-Корсакова).
Работая над партиями мирового репертуара, актер использовал каждый раз другую тембровую окраску голоса, другую пластику. И всегда исполнял на полную вокальную и эмоциональную силу. С годами перед ответственными спектаклями или концертами молчал по несколько дней, чтобы сэкономить силы, но пел на полный голос. Говорил: «Люди пришли слушать Козловского и они должны услышать пение, а не немощный шепот…».
В воспоминаниях о своем педагоге Елене Александровне Муравьёвой Козловский писал: «…не каждый певец имеет право учить других. Для этого надо иметь особое дарование». В себе такого дарования И. Козловский не ощущал, зато само выступление с ним в оперных спектаклях уже было уроком. Мастер требовал от партнеров по спектаклю не только безупречного вокального исполнения партий, но и естественности мизансцен, совершенного актерского перевоплощения.
Начав актерский путь в передвижных украинских театрах, И. С. Козловский знал, какой признательный зритель ждет артиста за стенами оперных театров… Поставив себе цель как можно шире пропагандировать оперное искусство, он в 1938 г. создал в Москве и до 1941 г. руководил Государственным ансамблем оперы. Это давало возможность исполнять основные виднейшие произведения отечественного и мирового оперного репертуара в городах, где не было больших театральных помещений, прямо в цехах и сельских клубах. Причем руководствовался художник отнюдь не желанием заработать легкую популярность или деньги. Он мечтал об опере-концерте, в котором сохранилось бы напряжение сценического действия и сюжетного развития, где можно было бы достичь синтеза пения и драматической игры (что, собственно, присуще самой природе украинского театра). В Ансамбле оперы Козловский осуществил собственные постановки некоторых классических опер («Вертер» Ж. Массне, «Орфей и Эвридика» П. Глюка, «Паяцы» Р. Леонкавалло), а в 1939 г. поставил к 125-летию со дня рождения Кобзаря оперу Н. Аркаса «Катерина» по одноименной поэме Т. Шевченко. Партию Андрея в «Катерине» И. Козловский впервые спел еще 1918 г. в Полтаве, а со временем исполнял ее и в Харьковской опере и в Украинском народном театре в Харькове (1924).
Видное место в оперном репертуаре певца занимала «Наталка Полтавка». В 1925 г. в Полтаве в спектакле в честь 100-летия «Наталки Полтавки» он исполнял Петра в ансамбле с М. Литвиненко-Вольгемут и П. Саксаганским. А в 1935 г. на юбилей Панаса Карповича, которого искренне любил и уважал как первого своего учителя сценического искусства, был уже в ореоле славы первого тенора Большого театра СССР. В 1951 г. И. С. Козловский осуществляет собственную постановку «Наталки Полтавки», с которой много гастролирует; долгие годы он выступает в роли Петра (а с годами — Возного) в спектаклях украинских оперных и музыкально-драматических театров, принимает участие почти во всех юбилейных спектаклях любимой народом оперы.
В годы Великой Отечественной войны И. С. Козловского слышали в составе фронтовых бригад бойцы многих фронтов и раненные в госпиталях. А он стремился в Украину: давал концерты в фонд обороны, выступал в только что освобожденных городах.
Этапной в его творчестве была партия Юродивого в опере М. Мусоргского «Борис Годунов» (1949). Исполняя ее с известнейшими басами отечественной сцены, Иван Семенович в глубине души жалел, что не пришлось спеть Юродивого с Шаляпиным в роли Бориса Годунова. Действительно, они бы составили актерский и вокальный дуэт, в котором бы оба партнера были достойны друг друга… Говорят, в Козловском было что-то от Юродивого… Это так, если понимать Юродивого как олицетворение народной мудрости, откровенности и правды…
Козловский, как человек глубоко и искренне верующий, даже в самые тяжелые советские времена пел в церковных службах. Так было и в Москве, так бывало и во время его приездов в Киев. Литургии во Владимирском кафедральном соборе пел вместе с ним и товарищ его молодых лет, прекрасный бас Е. Цинёв. Слух о том, что Козловский с Цинёвим будут петь в соборе, распространялся из уст в уста и храм наполнялся цветом киевской интеллигенции…
Лишь И. С. Козловский решился в годы воинствующего советского атеизма и гражданского бесправия первым исполнить в 1960-е гг. в открытом концерте романс С. Рахманинова на стихи:
Зал аплодировал стоя: и непревзойденному певцу, и мужественному гражданину.
Осознанием себя как творческого посла Украины продиктовано было легендарное выступление И. С. Козловского на одном из торжественных собраний по случаю 200-летия Большого театра СССР, где певец представил собранию 200 имен выдающихся украинских певцов, которые создавали славу русской оперы. Опекая позднее создающийся Мемориальный музей Николая Витальевича Лысенко в Киеве, Козловский категорически настаивал представить в экспозиции фотографии выдающихся певцов — солистов императорской сцены, которые исполняли произведения Лысенко во времена почти постоянного запрета украинского языка и украинского искусства. «Без них Лысенко был бы нем!» — горячо убеждал художник музейных научных сотрудников.
Действенное участие художника в создании мемориальных музеев Николая Лысенко и Марии Заньковецкой в Киеве был еще одним его неоценимым вкладом в сохранение художественных ценностей Украины.
Многолетняя дружба связывала Ивана Семеновича с выдающимся украинским басом Борисом Романовичем Гмырей. Певцов объединяли близкие взгляды на определяющие принципы оперного и вокального искусства и искренняя любовь к Украине. К сожалению, живым свидетельством их побратимства осталась всего лишь одна запись в золотом фонде Украинского радио — дуэт Николая Лысенко на стихи Генриха Гейне в украинском переводе Максима Славинского «Когда расстаются двое» (1957)…
Выдающийся камерный певец (концертные выступления начал в 1919 г.), Иван Семенович Козловский тонко интерпретировал романсы русских и западноевропейских композиторов. Его исполнение всегда отличалось чрезвычайным вниманием к слову, тонкой, филигранной нюансировкой, глубоким проникновением в авторский замысел. Он, как никто, ощущал музыкальную природу слова, придавал незаурядное значение музыкальной декламации. Значительную часть концертного репертуара И. Козловского составляли украинские народные песни (22 записаны им на грампластинки), романсы Н. Лысенко и других украинских композиторов, большей частью на стихи Т. Шевченко. Собственное свое кредо И. С. Козловский провозгласил на весь мир, осуществив уникальную запись вокального монолога Н. Лысенко на текст Т. Шевченко «Мне все равно…» в сопровождении оркестра Большого театра СССР (1976), — одну из самых лучших записей всей музыкальной Шевченкианы. Канев, музей на Тарасовой горе, собственно, могила Шевченко — были местом почти ежегодных паломничеств И. С. Козловского, в особенности на закате своих дней. Он приезжал сюда с детским хором родной Марьяновки, привозил с собой кинодокументалистов и телевидение. Приглашал певцов не только из Киева, но и из московского Большого театра. Пел на могиле Тараса, в музеях в Черкассах, Каменке, в шевченковских селах. Представителям Черкасской администрации, которые с большими почестями встречали знаменитого гостя из Москвы, говорил, саркастически улыбаясь: «Ну что вы со мной по-русски говорите? Я родной язык не забыл!» Говорил, что «приехал прощаться с моей милой Украиной». К счастью, эти прощания повторялись неоднократно…
Всю жизнь И. С. Козловский поддерживал отношения со многими деятелями украинской культуры разных поколений. Были среди них певцы, дирижеры, актеры, писатели. Но ближайшим по духу, по эрудиции, по влюбленности в природу и музыку был Максим Рыльский. И до сих пор растут в Марьяновке два дубка, посаженные И. Козловским и М. Рыльским.
В Украину, в родную Марьяновку он приезжал почти каждый год, в последний раз — года за 4 года до смерти.
Завещание И. С. Козловского знали все близкие и друзья, но письменно певец его не оформил. Поэтому и до сих пор не осуществлена его мечта — быть похороненным в Марьяновке. Здесь он сам спланировал парк возле дома, в котором родился: с аллеями в форме креста, в центре которого хотел быть погребен… Парк этот заложен певцом в 1970 г., тогда же, когда он основал и оборудовал на собственные средства в родном селе музыкальную школу: приобрел Электроорган, два рояля (на одном из которых играл в свое время С. Рахманинов), полный комплект инструментов для духового и симфонического оркестров. Сам подбирал преподавателей, настаивая на необходимости общего художественного образования и приоритете ансамблевого пения.
С хором марьяновских школьников певец дал не один концерт в Киеве, Каневе, Черкассах, Москве и других городах. Теперь в Марьяновке, в хате, где родился И. С. Козловский, открыт Мемориальный музей выдающегося певца.
Павел Вирский — выдающийся украинский хореограф, реформатор украинского сценического танца, создатель (1937) и многолетний руководитель Государственного академического ансамбля народного танца Украины (с 1977 — имени П. Вирского). Народный артист СССР (1960), лауреат Государственной премии СССР (1950, 1970) и Государственной премии Украины им. Т. Г. Шевченко (1965).
Он родился 25 февраля 1905 года в Одессе. Одесская балетная труппа, основанная в 1910-х гг., с окончанием гражданской войны быстро восстанавливала свою былую славу. С 1923 — под руководством балетмейстера Р. И. Баланотти один за другим ставились лучшие классические балеты: «Лебединое озеро», «Конек-Горбунок», «Копелия», «Корсар»… Когда темпераментный, впечатлительный мальчик из издерганной годами гражданской войны и голодовкой городской жизни однажды попал на балетный спектакль, — попал в театре в другой мир — мир прекрасных дам и благородных рыцарей, мир, в котором принц всегда побеждал злого волшебника, — это решило его судьбу.
Совсем юным, Вирский поступает в Одесское музыкально-драматическое училище, где хореографическое отделение возглавлял В. И. Пресняков (ранее — великолепный характерный танцовщик Мариинского театра в Петербурге, участник Русских сезонов в Париже, пропагандист ритмической гимнастики Далькроза и «свободной пластики» Айседоры Дункан).
В 1923 году юноша уже был зачислен артистом балета и танцевал как в спектаклях Р. Баланотти, так и в новаторской постановке «Иосифа Прекрасного», поставленного в Одессе знаменитым русским хореографом Касьяном Голейзовским. Ученик М. Фокина, Голейзовский в тот период призывал «сдать в архив старую классику» и неустанно искал новые для хореографии формы. Одесский театр стал первой экспериментальной хореографической лабораторией на Украине. «Одесса — балетный Голливуд, современная фабрика нового танца! Именно отсюда должен распространиться по всей Украине новый балет!» — ликовало местное издание «Театр, клуб, кино» в 1927 году.
В такой атмосфере начинался творческий путь Павла Вирского. Общение с К. Голейзовским пробудило в молодом танцовщике интерес к изучению хореографического фольклора, утвердило в нем веру в безграничные и выразительные возможности хореографии, в плодотворность творческого поиска.
Окончив учебу в Одессе в 1927 году, он затем год (1927–28) стажировался в Московском театральном техникуме у знаменитого Асафа Мессерера (кстати — родного дяди Майи Плисецкой). Вновь педагогом П. Вирского стал талантливый танцовщик, сочетавший в своем исполнительском творчестве благородную мужественную манеру, виртуозную технику и актерское мастерство. В репертуар А. Мессерера входили романтические, лирико-комедийные, героические, характерные и гротесковые партии классических балетов. Но в то же время он прославился как исполнитель хореографических миниатюр, в том числе и собственных постановок («Футболист» и др.). Таким образом, Вирский формировался как хореограф в сфере смелого эксперимента, сочетавшегося с уважительным и одновременно новаторским освоением классического наследия.
Работать Вирский поехал домой — в Одесский оперный театр. Первые годы его самостоятельной творческой жизни были типичными для каждого танцовщика — ежедневная многочасовая работа у балетного станка, новые — в основном характерные — партии в классических балетах. Однако Вирский почти сразу начинает заниматься и постановочной работой. В содружестве с выпускником Одесского музыкально — драматического училища Николаем Болотовым они в 1928 году показывают оригинальную, самобытную по сценическому решению постановку балета Р. Глиера «Красный мак» (где в искрометном матросском массовом танце «Яблочко» П. Вирский танцевал виртуозную партию Вестового, а Н. Болотов мужественного Капитана). А в 1929 году ставят «Эсмеральду» Ц. Пуни, в которой Вирский танцует партию Клода Фролло.
Ученики одних и тех же педагогов, Вирский и Болотов органично дополняли друг друга: если Болотов тяготел к режиссуре и оригинальным пантомимическим мизансценам, то Вирский мыслил яркими танцевальными образами, легко создавал интересные танцы, обладал тонким ощущением современных пластических интонаций. В балетах Н. Болотова и П. Вирского («Лебединое озеро», «Корсар», «Дон Кихот» и названных выше) гармонически сочетались танец и пантомима, в единое целое сливались элементы классической и народной хореографии.
В 1930 году постановку первого героико-революционного балета В. Фемилиди «Карманьола» в Одессе осуществил М. Моисеев.
П. Вирский и Н. Болотов представят свое, во многом более удачное, прочтение «Карманьолы» — в Московском художественном театре балета, руководимом Викториной Кригер.
В 1931–33 годах П. Вирский и Н. Болотов — балетмейстеры Одесского театра. В 1933–34 возглавляют труппу Харьковского театра им. Н. Лысенко, где ставят «Раймонду» и «Эсмеральду». В 1934–35 годах они руководят балетной труппой в Днепропетровске, где впервые ставят блистательный комедийный балет на материале «Декамерона» — «Мещанин из Тосканы» (муз. В. Нахабина). Это, пожалуй, наиболее интересный балетный спектакль 30–40-х годов в Украине, прошедший почти по всем балетным сценам республики. Кстати, сам П. Вирский выступил в этом балете в партии распутного аббата Чапелетто.
Однако все это творческое многообразие явится лишь преамбулой к деятельности, которая изменит творческое лицо Павла Павловича Вирского и определит его место в истории украинской культуры.
Начинать эту деятельность ему пришлось почти с нуля: украинский сценический танец существовал до той поры лишь в виде вставных номеров в спектаклях украинского музыкально-драматического театра да единичных украинских операх. Правда, существовал уже, хотя и небольшой по объему, тем не менее фундаментальный, труд В. Верховинца «Теория украинского народного танца». Как постановщик, Василий Верховинец стремился представить на сцене лишь этнографически точную копию народного танца, что не всегда соответствовало остальному спектаклю и музыкальному материалу — когда речь шла об опере.
Первым шагом Павла Вирского на новом пути была постановка в Одессе в конце 20-х танцев в опере Н. Лысенко «Тарас Бульба». Исполненный эмоционального вдохновения и могучей силы «Казачок», — яркая театрализация народного танца, обогащенного виртуозной техникой с видоизмененными акробатическими трюками — был первым противопоставлением прямому перенесению на сцену фольклорно-танцевальных образцов в их изначальном виде. Предложенное П. Вирским развитие национальной танцевальной лексики на основе классического балета сразу встретило признание среди танцовщиков и хореографов.
Следующим этапом стала декада украинской литературы и искусства в Москве, для которой П. Вирский и Н. Болотов поставили танцы в опере С. Гулака-Артемовского «Запорожец за Дунаем», опубликовав в программке специальное историко-теоретическое обоснование постановки. Газета «Правда» (от 13 марта 1936 года) писала: «Надо прямо сказать, что танцы — лучшее, что было показано в спектакле. Гопак в четвертом акте „поставил на ноги“ буквально весь театр!». Взлетающие высоко в воздух танцовщики с саблями наголо в руках, умопомрачительные вращения, мастерское фехтование в танце, стремительные прыжки и разнообразные «присядки», выполненные к тому же с сохранением технических канонов классической хореографии (выворотность, вытянутый подъем, четкие позиции рук и ног и т. д.), — потрясли не только обычную московскую публику, но и самого К. С. Станиславского, восторженно оценившего гастроли киевлян.
Всесоюзный фестиваль народного танца в Москве в 1936 году, фестивали и конкурсы народных ансамблей и большие успехи украинской народно-сценической хореографии вызвали интерес к народному танцу и зрителей, часто становившихся исполнителями в самодеятельных коллективах, и специалистов балетного искусства. Все чаще поднимается вопрос о необходимости создания профессионального ансамбля.
На Киевской городской хореографической конференции в феврале 1937 года П. Вирский делает глубоко обоснованный и убедительный доклад об украинском народном танце, и перспективах его развития: от первоисточника — бытового танца-примитива, фольклорного обряда, народных игрищ — до создания профессиональной украинской народной хореографической школы.
Созданный весной того же года Государственный ансамбль народного танца Украины возглавляют П. Вирский с Н. Болотовым. В первой же программе они предлагают яркую театрализацию фольклорных танцев, смело обогащая традиционную лексику украинского танца элементами классической хореографии. Обращаясь к истории народа и его современности, балетмейстеры создают колоритные сюжетные картины — своеобразные украинские балеты-миниатюры, такие как «Украинская сюита», «Запорожцы» и др. В то же время Ансамбль становится фольклорно-этнографической лабораторией, занимающейся поиском, фиксированием и переосмыслением сокровищ народного танца и народной танцевальной музыки.
Огромный успех национального украинского коллектива вызвал далеко не однозначную реакцию советских идеологических органов. В эпоху повсеместного уничтожения всего, что хоть отдаленно можно было обвинить в украинском национализме, Ансамбль создавался как своего рода противовес репрессиям. Действительный результат оказался прямо противоположным: бессмертная мощь героического народа вырвалась на самые большие сцены страны.
Вскоре Н. В. Болотов уезжает из Киева и, поскитавшись с отдельными постановками по Союзу, в 1948 году создает еще один блистательный Ансамбль народного танца — «Жок» (Молдова).
П. Вирского в 1939 году назначают балетмейстером Ансамбля песни и танца Киевского военного округа: отныне ему предписано ставить солдатские пляски с элементами народных танцев всего многонационального состава Советской армии. Делает это он столь успешно, что с 1943 по 1955 год ему «оказана честь» работать в Государственном ансамбле песни и пляски Советской Армии им. А. Александрова в Москве. Изредка Павел Павлович пытается найти отдушину в постановке балетных спектаклей. В частности, в марте 1944 года он пишет из Москвы композитору Михаилу Скорульскому, автору балета «Лесная песня»: «Прочел еще раз „Лесную песню“ и еще больше уверился в том, что этот сюжет для балета просто идеален. У меня большое желание к работе над этим спектаклем». А в 1948 году пытается все же поставить «Лесную песню» — уже в Ленинграде. Однако единственным театральным спектаклем, который ему дали поставить после войны, был балет «Черное золото» В. Гомоляки. Созданный специально для очередной московской Декады украинского искусства, балет этот не давал материала для творческой работы ни балетмейстеру, ни артистам. Огромные финансовые и творческие силы были израсходованы на спектакль, прошедший едва ли десяток раз.
Переломным в судьбе Павла Вирского и украинского народного танца становится 1955 год. Снова на сцену в неудержимом стремлении вырвался украинский народный танец, чтобы отныне триумфально шествовать по сценам всего мира.
Именно в стихии украинского танца в полной мере проявился уникальный талант Вирского-хореографа. За годы работы в Ансамбле народного танца Украины он поставил около ста отдельных номеров. Причем, если его коллега, знаменитый руководитель московского Ансамбля народного танца СССР Игорь Моисеев прославился тем, что «коллекционировал» танцы всей страны и всего мира, то Павел Вирский интерпретировал только украинский фольклор и только на его основе создавал как массовые и красочные хореографические полотна, так и проникновенные лирические, героические или юмористические танцевальные миниатюры. Даже такие, казалось бы, сиюминутные номера, как «Моряки флотилии „Советская Украина“», «Кукуруза» или «Мы помним» и «Бухенвальдский набат», — оставались безусловно украинскими по музыке, по хореографической лексике, по мировосприятию, в конце концов. Почти полвека не сходят со сцены искрометный «Ползунец», лубочные «Куклы», до слез трогательные «Чумацкие радости», «Одна пара сапог на восемь ног» и др. Финальный «Гопак», ставший визитной карточкой ансамбля — полвека вызывает бурные овации в наибольших концертных залах планеты.
В последние годы жизни, стремясь расширить «региональную географию» концертных программ, Вирский приглашает на постановку отдельных номеров талантливых балетмейстеров из других украинских ансамблей. Так, в репертуаре Ансамбля появляется великолепная «Березнянка» в постановке балетмейстера Закарпатского ансамбля Клары Балог, также некоторые другие номера.
Творчество П. Вирского синтезировало достижения нескольких поколений украинских хореографов в сфере сценической интерпретации народного танца. Он всегда опирался на традиции. Но традиции воспринимал творчески, обогащая их опытом профессионального классического танцовщика и талантливого многопланового хореографа.
Необходимо отметить, что «Пал-Палыч» воспитал целую плеяду исполнителей — соратников и учеников-последователей, для которых украинский танец тоже стал делом жизни. Многие из артистов ансамбля не только владели великолепной техникой исполнения самых сложных технических трюков, не только были прекрасными драматическими актерами, чего требовало исполнение сюжетных миниатюр, но и собирали по всей Украине народные танцы, полузабытые движения боевого гопака, обряды, танцевальные мелодии… Словно сама собой возникла при Ансамбле студия, сегодня ставшая, благодаря талантливому последователю П. Вирского — Мирославу Вантуху — Академией украинского танца.
Несмотря на поистине всемирную славу и огромный авторитет, до последних дней жизни П. Вирский вынужден был соотносить свои творческие планы с точкой зрения «культурных руководителей», подчиняться в формировании концертных программ их «валютным интересам», ибо Ансамбль упорно пытались превратить из творческого коллектива в предмет экспорта. Трудно было выносить и постоянное присутствие в коллективе, особенно во время зарубежных гастролей, посторонних смотрителей, доносивших в соответствующие инстанции о каждой зарубежной встрече, о каждом слове…
Павел Павлович Вирский умер 5 июля 1975 года, едва отметив свое 70-летие, полный творческих сил и планов. И еще два года потребовалось, чтобы Ансамбль, который — едва ли не с момента создания в 1937 году — называли «ансамблем Вирского», получил право официально носить имя своего создателя.
Строгий черный лабрадорный монолит, прочерченный стремительным гордым профилем величайшего подвижника украинского народного танца, иенчает его могилу на Байковом кладбище в Киеве. Имя его и дело его продолжают свое триумфальное шествие по планете.
Серж (Сергей Михайлович) Лифарь родился в Киеве. Имя его — звезды первой величины в мировом балетном искусстве — на протяжении десятилетий было полностью забыто и в Росси, и в Украине. Об этом человеке чрезвычайной судьбы не было издано на родине ни одной книги, а его собственные, написанные русским и французским языками и широко издаваемые в разных странах, — пребывали в так называемых спецхранилищах.
Знаменит и известен за границей как «французский хореограф», Серж Лифарь лишь в последнее время на родине начинает восприниматься как выдающийся сын Украины.
Лифарь по происхождению украинец. В его семье сохранялись не только предания о прошлом Украины, о чубатых запорожцах и их боевых делах, но и «пожелтевшие, выцветшие грамоты с восковыми печатями, данные Лифарям украинскими гетманами и кошевыми атаманами большого Войска Запорожского».
На закате своих дней ностальгически вспоминал Сергей Михайлович сельскую жизнь в Украине, неподалеку от Канева, в имении своего деда по матери: «Слушая народные песни и наблюдая цветастые обряды-празднования, подолгу живя в усадьбе рядом с крестьянами, я притрагивался к чистому источнику древней вековой культуры и, сам того еще не зная, вбирал в себя древнейшую правду, трепетно прикасался к живому прошлому и привыкал любить и уважать народ». Сохранялись в семье Лифарей и легенды об очень далеких предках — всадниках — из народа, который пришел не из сказочной ли Индии. «От этих неизвестных всадников, говорит наша семейная легенда, — вспоминал Серж, — и ведут свой род Лифари, осевшие в Запорожской Сечи».
Сергей родился в зажиточной киевской семье чиновника департамента водного и лесного хозяйства Михаила Лифаря и его жены Софьи — дочери собственника имения в Каневском уезде Киевской губернии. В архиве Лифаря сохранилась фотография его родителей 1900 года, на которой отец — в мундире чиновника, а мать — в украинской народной одежде. Могила родителей, ни которой в 1961 г. побывал Сергей Михайлович с женой, находится на Байковом кладбище в Киеве.
Лифарь теплыми словами вспоминает своего отца, который любил красивые вещи и придавал большое значение внешнему виду, форме и страдавшему от всякой фальшивой ноты и от всякой безвкусицы и неопрятности. «Я не помню случая, — пишет Лифарь, — чтобы он когда-нибудь кричал на нас, своих детей, с которыми он разговаривал скорее как с младшими друзьями, чем с маленькими детьми. У него было драгоценное, редчайшее свойство: он умел уважать юность. Но воспитанием нашим мало занимался».
Более всего Сергей любил мать, «дорогую мамочку».
Как и все дети, из детства мальчик вынес множество разнообразных впечатлений. «Мне выпала судьба быть представителем того поколения огромного славянского края, которое вырастало в голоде и потоках крови, — крови, что с ней унесено сотни тысяч моих ровесников, побежденных жестокой необходимостью». Учился Сергей в восьмой киевской гимназии, вместе с тем успешно занимаясь в киевской балетной студии (1915–1921 гг.) Брониславы Нижинской, что поглощало все свободное время и требовало немало сил. Сестра танцовщика Вацлава Нижинского (заменить которого в труппе С. Дягилева со временем судилось Сергею Лифарю) выехала в 1921 г. по приглашению Дягилева в его «Русский балет». По окончании гимназии Сергей тоже поехал в Европу и вступил в его труппу, где продолжал совершенствовать мастерство под руководством Б. Нижинской и некоторое время — у педагога труппы, известного танцовщика и балетмейстера Энрике Чекетти.
В антрепризе «Русский балет С. Дягилева» Лифарь проходит путь от артиста кордебалета до первого солиста и балетмейстера. Он выполняет главные партии в балетах: «Жар-птица», «Аполлон Мусагет», «Петрушка» (роль Арапа), «Блудный сын». Танцовщик классической школы, владеющий прекрасной техникой, драматической экспрессией и лирическим даром, Лифарь, тем не менее, со временем ограничит свой репертуар главными партиями в собственных постановках. В своих воспоминаниях «Дягилев и с Дягилевым» (1939, Париж) Сергей подробно рассказывает о шести годах своего пребывания в труппе.
После смерти маэстро в 1929 г. Серж Лифарь переходит в парижскую «Гранд-Оперу», где почти без перерыва с 1930 по 1977 гг. был солистом (до 1956 г.), балетмейстером и педагогом.
Сейчас признано, что деятельность Лифаря в период между двумя мировыми войнами имела огромнейшее значение для возрождения французского балета. Под его руководством балетная труппа французской «Гранд-Оперы» становится одной из лучших в Европе.
Как балетмейстер он дебютировал 1929 г: («Басня о Лисице», музыка И. Стравинского, «Русский балет Дягилева»). Он поставил свыше 200 балетов, дивертисментов (в оперных спектаклях) и отдельных концертных номеров.
Сюжеты или идеи балетов Лифаря почерпнуты обычно из античной и библейской мифологии, классической литературы и поэзии. Для его постановок характерны точное отображение характера музыкального материала и гонкое ощущение стиля, временами абстрактность аллегорического замысла, утонченная стилизация и статичность, патетика и мелодраматизм. Пластический язык Лифаря отличается пространственной и скульптурно-художественной выразительностью.
Старательно разрабатывая партии солистов, противопоставляя их кордебалету, Лифарь придал особое звучание мужской танцевальной партии в балете. Блестящий знаток академического танца, он достойно продолжал и развивал его традиции, разработал принцип так называемых «трех хореографических планов» (хореографическая драма как целостность; сквозной «пластический лейтмотив»; детально разработанная техника рук, шеи, торса танцовщика), требовал от артиста актерской выразительности, гармоничного единства мимики и жестов с музыкой. Кроме того, С. Лифарь — автор многих работ по вопросам истории и теории балета, в которых выдвинул термин «неоклассицизм» для определения собственного творчества. Первую из них — «Манифест хореографа»(Le Manifeste du choregraphe) — публикует в Париже в 1935 г., последнюю — «История балета»(Histoir du ballet) — в 1966 г.
В годы Второй мировой войны, когда Париж был захвачен гитлеровцами, С. Лифарь по просьбе парижской власти возглавил «Гранд-Оперу», согласившись только потому, что Франция стала его второй родиной. Лифарь пишет об этих временах: «В годы Второй мировой войны моя общественная деятельность была направлена главным образом на спасение от разгрома немцами, временными оккупантами Франции, парижской Оперы (французского национального достояния), музея и библиотеки шведского магната Rolf de Маге, русской консерватории им. Рахманинова, русских балетных школ и, в конце концов, моей личной библиотеки и коллекции».
Фашисты хотели привлечь Лифаря к сотрудничеству, но он уклонился от личной встречи с Гитлером, когда тот посетил дворец Гарнье, в котором находится «Гранд-Опера», а также решительно отказался передать Геббельсу из коллекции парижской Оперы портрет знаменитого немецкого композитора Р. Вагнера работы О. Ренуара (работу намеревались подарить фюреру). Серж Лифарь заявил, что эта картина, написанная французским мастером, принадлежит Франции и потому выдачи не подлежит.
Вопреки фактам, по окончании оккупации завистники стали распространять слухи о том, что С. Лифарь якобы был коллаборационистом, сотрудничал с гитлеровцами и даже принимал самого Гитлера. На основании этих слухов он был осужден французским Движением сопротивления к смертной казни. Серж вынужден был бежать из Франции. В 1944–1947 гг. он возглавляет труппу «Нуво бале ле Монте-Карло».
После войны Национальный французский комитет по вопросам «чистки» отменил обвинения в адрес Лифаря.
Возвратившись в 1947 г. в Париж, С. Лифарь открывает Институт хореографии, а с 1955-го — ведет в Сорбонне курс истории и теории танца. Опубликованная французским журналом «Спектакль мира» (1969 г.) статья «Важнейшее в Лифаре» отмечает, что Серж создал целую плеяду французских балерин, коих парижская Опера до сих пор никогда не имела. За 26 лет работы в «Опере» Лифарь воспитал одиннадцать звезд балета. В этом созвездии Лиссет Дарсонваль, Соланж Шварц и Иветт Шовире лучше чем другие прочувствовали стиль Лифаря. Тем не менее в 1958 г. его отстранили от работы в «Гранд-Опере» по причине «необходимости создания более современного репертуара».
Нина Тихонова, хорошо знавшая Лифаря, вспоминала: «Конец его случился внезапно. Вчерашнего кумира, воскресившего славу французского балета, творца хореографических спектаклей, многие из которых останутся в истории, автора двух десятков книг о балете, человека, для которого в Сорбонне была создана кафедра и благодаря которой университет принял балет в свое лоно, иностранного члена Французской Академии, — забыли буквально сразу». Его приглашали ставить спектакли в Берлине, Лондоне, Загребе, но он вынужден был отказываться, поскольку его балеты были собственностью «Гранд-Оперы».
Даже при постановке балетов Лифаря в «Опере» не считали нужным приглашать его на репетиции. «Факт невероятный, — рассказывает последний ученик Сергея Михайловича, звезда парижской сцены профессор консерватории Сирил Атанасов. — „Опера“ ставит спектакль хореографа, живущего практически рядом с театром. У коллектива — трудности с хореографическим текстом. Тем не менее амбиции заставляют администрацию воздержаться от приглашения автора. Ну и реалии театра!».
Во время первых гастролей в Москве парижской «Гранд-Оперы» в 1958 г. был показан ряд балетов Лифаря. Тем не менее его, к тому времени еще главного балетмейстера театра, в СССР не пригласили… Лишь в 1961 г. он впервые приезжает на родину в качестве туриста. Во время неофициальных встреч с деятелями культуры Сергей Михайлович неоднократно говорил, что передаст России свою — одну из лучших в мире — коллекцию писем и автографов А. С. Пушкина за разрешение осуществить постановку хотя бы одного балета в Москве или Киеве. Ответа на его предложение не поступило. Ситуация не изменяется и во время приезда парижской Оперы в СССР в 1969–70 гг. Лишь в связи с будущими гастролями в 1977 г. «Гранд-Опера» приглашает Лифаря восстановить его постановки и отработать их с коллективом, привыкшим к другой хореографической лексике.
Украинские корни отразились на формировании характера художника, уважении к традициям, к природе, простым людям. Когда ему впервые, в 1961 г., удалось побывать в СССР (правда, лишь в статусе туриста), то, посетив родной Киев, он с волнением и трепетом осматривал знакомые нему места, о чем и написал в книге «Моя заграничная Пушкиниана» (Париж, 1966 г.).
Сергей Лифарь никогда не забывал родного города. Прожив более десяти лет за рубежом, он писал: «Только тот, кто был в Киеве, кто смотрел из Царской площадки на широкий, торжественно-величавый, спокойно сияющий своим серебром на солнце Днепр и на безграничное, необъятное пространство зеленой заречной дали, кто бывал в Выдубицком монастыре, на высоком, крутом зеленом берегу и оттуда смотрел на поля и леса, которым нет конца и края, — только тот поймет, почему для киевлянина нет ничего дороже за Киев с его Днепром, который с детства входит во все твое естество». В автобиографической книге «Страдные годы» С. Лифарь ярко описывает жизнь Киева в годы революции, гражданской войны и первых лет после ее окончания. Описания его перекликаются с теми, что оставил нам другой выдающийся киевлянин, — Михаил Булгаков, разве что Лифарь более лояльный в своих политических оценках и страстях.
Уже во Франции, вспоминая и цитируя знаменитые гоголевские строки о Днепре, Лифарь отмечал: «…и мы, киевляне, в нашем „прекрасном далеком“, в прекрасном Париже, который не может заставить меня забыть мой Киев и мой Днепр, — повторяем эти описания Гоголя». Г. Тютюнник, который общался с Сержем в Париже в шестидесятых годах, вспоминал, что Лифарь говорил и на украинском языке, даже как-то встретил своих гостей в украинском народном костюме…
Высшей наградой Мастеру (кроме ордена Почетного Легиона Франции) стало учреждение Национальной Академией хореографии Украины с 1994 г. ежегодного Международного конкурса артистов балета имени Сержа Лифаря и Международного фестиваля «Серж Лифарь де ля данс» в Киеве.
Выполняя завещание Сержа Лифаря, его жена шведская графиня Лиллан Аллефельд-Лаурвиг передала Росси бесценную пушкинскую коллекцию и много других раритетов российской культуры. Значительная часть его архива находится и в Киевской библиотеке им. Леси Украинки, и в Музее частных коллекций.
XX век, озаренный звездой Сержа Лифаря, завершилось в 2000 г. премьерой в Киеве его «Ромео и Джульетты» — балета на музыку П. Чайковского. Это стало возможным благодаря добродетельной акции Лиллан, которая не только передала авторское право на постановки балетов С. Лифаря балетной труппе Национальной оперы Украины, но и финансировала приезд на IV Международный фестиваль «Серж Лифарь де ля данс» его любимых учеников — президента Французской академии танца Клода Бесси и звезд балета Кристиан Власи и Аттилио Лабиса. Тогда же Лиллан Аллефельд-Лаурвиг передала Президенту Украины для Музея исторических драгоценностей семейную реликвию — золотую балетную туфельку, которой в 1955 г. Серж Лифарь был награжден как лучший танцовщик мира.
…Недалеко от Парижа на могильной плите в Сент-Женевьев-де-Буа, где похоронен великий сын украинского народа, обозначено: «Serg Lifar de Kiev» — «Серж Лифарь из Киева».
Евгений Оскарович Патон родился 20 февраля (4 марта) 1870 г. в Ницце (Франция).
Его отец, Оскар Петрович Патон, получив хорошее инженерное образование, в 1865 г. был направлен в качестве консула в Ниццу. Помимо подчинения Министерству иностранных дел, русские консулы обязаны были выполнять поручения других министерств и ведомств. В частности, от них требовалось освещать в ежегодных отчетах промышленное, торговое, финансовое и экономическое положение их консульского округа, обращать внимание на научные и технические нововведения.
Мать, Екатерина Дмитриевна Патон, урожденная Шишкова, занималась воспитанием детей, которых было семеро — пятеро сыновей и две дочери.
Родители со всей ответственностью подходили к организации жизни детей. Как вспоминал позже Евгений Оскарович, их непрестанные хлопоты были направлены на то, чтобы в чужой стране дети «не выросли иностранцами без роду, без племени». Особое внимание уделялось младшему сыну. Оскар Петрович мечтал вырастить из него инженера: рассказывал о своем учителе, одном из первых российских инженеров, ставшем академиком, — Станиславе Валериановиче Кербедзе. Именно Кербедзу принадлежит проект первого постоянного металлического моста через Неву в Петербурге, возведенному в середине XIX в. Перила для него разработал архитектор Александр Брюллов, брат знаменитого живописца Карла Брюллова. У правого берега реки был устроен разводной пролет, через который пропускали морские суда. Позже мост реконструировали, сейчас он носит имя лейтенанта П. П. Шмидта.
Увлеченные рассказы отца рано начали формировать круг интересов сына. Оскар Петрович полагал, что система образования и воспитания в Германии более строгая и лучше готовит к жизни, нежели обучение во Франции. Поэтому определил его в реальную гимназию в Штутгарте. Занятия шли по интенсивной программе — до семи уроков ежедневно, по математике, физике, химии, естественной истории и языкам. Завершил гимназическое образование Евгений в Бреславе, куда перевели отца. А далее — инженерное отделение Дрезденского политехнического института, известного тогда своей сильной мостостроительной школой. Причины выбора именно этой профессии Евгений Оскарович объяснял так: «Мне нравятся точные науки не сами по себе, а возможность их применения на практике. Абстрактные числа и формулы — не для меня. Другое дело увидеть эти формулы и ряды цифр воплощенными в строительных конструкциях. А мосты — один из самых интересных видов таких конструкций». Еще ранее, в гимназии, Евгений говорил своим товарищам: «В России, на моей родине, сейчас идет большое строительство железных дорог. Взгляните на эту карту. Тысячи больших и малых рек! К тому времени, когда я закончу институт, каждый знающий мостовик в России будет очень нужным человеком». Преподававший в институте профессор Вильгельм Френкель, специалист мирового уровня, заметил способного студента. После окончания Евгением в 1894 г. института он пригласил его к себе ассистентом на кафедру мостостроения. Одновременно Патон начал работать инженером по перестройке Дрезденского железнодорожного узла и, по его словам, «спроектировал около 62 500 пудов железных конструкций». Затем ему предложили работу в Оберхаузенде на Рейне, на крупнейшем в Германии мостостроительном заводе. Однако, несмотря на открывшиеся перспективы, Евгения Оскаровича тянуло в Россию. «Я внимательно присматривался ко всему, всюду искал то полезное, что можно почерпнуть из практики, и упорно думал все о том же — о переезде в Петербург, о русском дипломе… Мечтал горячо и видел в своем воображении далекие беспредельные просторы России, нескончаемые, уходящие к горизонту стальные нити рельсов и ажурные красавцы-мосты, соединяющие берега могучих и полноводных русских рек», — вспоминал он позже. Но без диплома русского высшего учебного заведения в России невозможно было работать по специальности. Поэтому в июле 1895 г. он подает прошение в российское Министерство путей сообщения «о допущении к проверочному испытанию». Осенью 1895 г., приехав в Петербург, Евгений Патон становится студентом Института инженеров путей сообщения. Сдав экзамены по 12 предметам, составлявшим разницу между немецким и российским вузами, он успешно защитил 5 (!) дипломных проектов, в том числе проект моста, и в мае 1896 г. получил долгожданный отечественный диплом инженера. Л. Д. Проскуряков, профессор института, ученый-мостостроитель, по проектам которого созданы мосты через реки Нарва, Волхов, Ока, Амур, Енисей и др., пожимая руку Евгению, сказал: «Ваш дипломный проект моста, господин Патон, выделяется среди других своей новизной. Я с удовольствием присутствовал при его защите в комиссии министерства».
В 1896 г. Е. О. Патон приступил к проектированию мостов и металлических перекрытий в техническом отделе службы пути Николаевской (позднее Петербургско-Московской) железной дороги, совмещая эту работу с педагогической деятельностью.
В мае 1901 г. на заседании совета Петербургского института инженеров путей сообщения Е. О. Патон защитил диссертацию на тему «Расчет ферм с жесткими соединениями».
Он — ученый и практик. Ему есть что сказать другим — коллегам, студентам, работающим специалистам. В 1902–1904 гг. выходит первое издание его фундаментального труда «Железные мосты» (в двух томах).
Но прощай, северная столица! 14 октября 1904 г. Е. О. Патон единогласно был избран инженерным факультетом Киевского политехнического института на должность профессора на кафедре мостов. Два года спустя, в 1906 г., он уже декан. Так начался киевский, самый плодотворный период жизни ученого.
В 1921–1931 гг. он возглавляет Киевскую мостостроительную станцию. По его проектам построено свыше 35 железных клепаных мостов через реки Сож, Тясмин, Днепр, Куру (Мухранский мост в Тбилиси) и др.
В 1929 г. Е. О. Патон избран действительным членом Академии наук УССР. В том же году он организовывает Электросварочную лабораторию и Электросварочный комитет при Академии наук республики для проведения научно-исследовательских работ по электросварке. Под руководством ученого осуществляется целая серия оригинальных поисковых экспериментов по исследованию прочности и надежности сварных соединений, а также сравнение их с клепаными… На долгие годы целью его научных разработок становится создание механизированного и автоматизированного сварочного оборудования, которое по производительности и качеству шва могло бы соперничать с ручной сваркой. Понимая неразрывную связь научных проблем, инженерных задач и производственных целей, Е. О. Патон всю свою энергию направляет на организацию научно-исследовательского института. И добивается своего. В 1933–1934 гг. на базе Электросварочной лаборатории Создается первый в мире Институт электросварки АН УССР. Директором и научным руководителем института утвержден академик Е. О. Патон. Думая о кадрах, в 1935 г. он открывает кафедру сварки в КПИ.
В 1939 г. он с группой учеников и сотрудников Института электросварки создает метод скоростной автоматизированной сварки под слоем флюса, названный позднее в его честь «методом Патона». В марте 1941 г. за эти разработки ученому присуждается Государственная премия СССР.
В начале 40-х годов все ладилось в жизни Евгения Оскаровича. Внедрялась в производство его автоматизированная сварка под флюсом, до июня 1941 г. метод Патона уже освоили на 18 заводах страны. Заканчивали получение высшего образования сыновья — Владимир (1917 г. рождения) и Борис (1918-го), которые должны были стать надежными помощниками и продолжателями его дела. Но внезапно мирные трудовые будни перечеркнула война.
Евгений Оскарович вместе с институтом эвакуируется на Урал. Уже в январе 1942-го прочные сварные швы скрепляли броню знаменитого танка Великой отечественной Т-34. Прямо с конвейера они шли на фронт отстаивать в боях честь и независимость родной земли. Именно «тридцатьчетверка», выпущенная на Уральском заводе, застыла на постаменте в Киеве в ознаменование освобождения столицы Украины. Все швы его башни и бронированного корпуса выполнены автоматизированной сваркой под флюсом. Метод Патона тоже громил врага!
Е. О. Патон возле танка, созданного с применением автоматического сваривания. 1944 г.
В 1943 г. Евгению Патону присваивают звание Героя Социалистического труда с формулировкой: за выдающиеся достижения, ускорившие производство танков и металлоконструкций.
Наконец освобожден Киев. Евгений Оскарович готовится в дорогу. Домой, домой! Он возвратился в июле 1944-го. Силы и энергия теперь отданы самому срочному делу, без преувеличения, второму рождению его родного Института, разграбленного и разрушенного. Параллельно нужно вести проектные работы по восстановлению взорванных гитлеровцами мостов.
В 1945 г. его избирают вице-президентом Академии наук Украины, а Институту электросварки присваивают (еще при жизни его организатора и бессменного директора!) имя Е. О. Патона.
Почти в 80 лет он предлагает идею цельносварного автодорожного моста через Днепр в Киеве. Уникальность этого, разработанного во всех деталях проекта, — в размерах сооружения. В натуре это 20 пролетов (по 58 метров между опорами) и 4 судоходных пролета на главном русле (по 87 метров). Общая длина — 1492 метра, вес — 10 тысяч тонн. 90 % заводских и монтажных сварных швов выполнены автоматической и полуавтоматической сваркой под флюсом. Строительство началось в декабре 1951 г. и было завершено в октябре 1953 г. Однако не суждено было ученому, в соответствии с давней традицией, первому пройти по мосту.
Евгений Оскарович Патон умер 12 августа 1953 г., не дожив до знаменательной даты — открытия моста — менее трех месяцев.
Но дело выдающегося ученого продолжается в трудах талантливого коллектива Института электросварки, который так и называют в народе — патоновский. Научно-инженерная школа, сформированная и выпестованная ученым, интенсивно развивается далее под руководством его сына, президента Академии наук Украины, академика Бориса Евгеньевича Патона.
Мосты — это всегда большие и неутомимые труженики, у них нет ни праздников, ни выходных. Они работают круглосуточно, при любой погоде и в любое время года. Много их оставил в наследство грядущим поколениям Евгений Оскарович Патон. Но есть среди них один — Парковый, построенный в 1904 г. в Киеве, удивительно романтичный, легкий и изысканный. Хочется назвать его ласково — мостик, такой он бесплотный, нежный и невесомый, хотя абсолютно прочный и надежный. Переброшенный через Парковую аллею, он как будто призван соединять и не разлучать, недаром в народе его называют Мостом влюбленных. А какой чудесный вид открывается с него! На Труханов остров, Дарницу и Заднепровье, на Днепр, по которому плывут корабли и снуют прогулочные речные трамвайчики. Этот воздушный мост, созданный инженерной мыслью, можно считать еще одним замечательным подарком Мастера, умевшего радоваться жизни и восхищаться непреходящей красотой вечно молодого Киева.
Без преувеличения можно утверждать, что одессит Борис Лисаневич явил нам Непал, который столетиями был закрыт от всего мира, вместе с тем приобщив эту средневековую страну, отстававшую от развитых, по крайней мере, на 500 лет, к цивилизации XX века.
Борис родился 4 октября 1905 г. в Одессе. Походил из очень давнего украинского рода. Прапрадед, генерал-лейтенант Григорий Лисаневич, отличился в Бородинской битве и его портрет находится в Военной галерее Зимнего дворца в С.-Петербурге. Еще один предок Бориса — прапорщик Павел Лисаневич — отмечен за храбрость во время штурма 14 сентября 1789 г., когда отряд черноморских казаков во главе с генерал-майором И. Дерибасом взял турецкую крепость Хаджибей, на месте которой основана Одесса. Отец Бориса, Николай Александрович, был известным собственником конного завода. И хотя Борис не любил щеголять родительскими титулами, фамильный герб всегда был при нем.
В 1914 г. мальчик был отдан в Одесское кадетское училище. Через три года началась революция с почти фантастическим изменением власти — красные, белые, союзники, украинские казаки, деникинцы, махновцы… «Баррикады засеяли город, над всеми развивались пестрые флаги. Стреляли отовсюду. В одной из таких перестрелок я был ранен», — вспоминал Борис. Семье Лисаневичей пришлось пережить все беды того времени. Их далекая родственница, руководитель балетной школы труппы Одесского театра оперы и балета мадам Гамсахурдиа, принимает Бориса в балетную школу. Стройный, сильный, музыкально одаренный юноша становится артистом балета. Он принимал участие во многих спектаклях, вместе с труппой, спасаясь от голода, гастролировал по Украине в теплушках с надписью «8 лошадей или 40 человек». «Голод, тиф и революция рано заставили меня понять условность всех ценностей, когда за золотой сервиз можно было получить буханку хлеба», — вспоминал Борис. И равнодушие к деньгам осталась у него на все жизнь. Он мог за один вечер израсходовать свои сбережения из-за своей легендарной щедрости или риска игрока.
В 1924 г. во время спектакля оперы «Пророк» Мейербеера постановщик пиротехнических эффектов превзошел самого себя: в финальном акте оперы запылали не только декорации замка, но и весь театр. Борис выезжает во Францию, в театр «Альгамбра», где получил паспорт беженца, известный как паспорт Нансена. Париж поражает юношу, в особенности русский балет Дягилева. Идет в театр Сарры Бернар. «На просмотре был сам Дягилев, никогда раньше я не выполнял двойной пируэт, но перед Дягилев я взлетел, и был принят».
Весь мир был перед ним: Лондон, Париж, Рим, Монте-Карло, Америка… Борис танцует в таких балетах, как «Петрушка», «Парад», «Карнавал», «Жар-птица» и др. Появляются друзья — Игорь Стравинский, Серж Лифарь, Жан Кокто, Андре Дерн, Анри Матисс. Молодой Лисаневич с головой погружается в парижскую творческую жизнь. 19 августа 1929 года, когда он находился в Монте-Карло, умер Дягилев. «Кончилась эра… Меня просят сообщить эту печальную весть Анне Павловой. Она теряет сознание на моих руках».
Борис гастролирует по Южной Америке, подписывает двухлетний контракт в Буэнос-Айресе. С аргентинской визой и билетом на пароход заходит в ресторан в Монте-Карло проститься со старыми друзьями из трупы Шаляпина, и знакомится с Кирой Щербачовой, солисткой балета. Лисаневич безумно влюбляется, разрывает контракт и снова, теперь уже с женой, с блеском гастролирует по Италии, выступает в Лондоне, Париже…
В 1933 году Борис принимает приглашение на гастроли в Юго-Восточную Азию (Индия, Китай, Бирма, Ява, Цейлон, Шанхай, Бомбей, остров Балле). «Я был очарован Востоком!» — со временем напишет Б. Лисаневич. В джунглях Индокитая, на охоте, Борис проводит три незабываемых месяца. На его счету 8 леопардов, 6 тигров и 40 буйволов. «Я охотился на территории дикого племени мои, которое прославилось своими воздушными ружьями с отравленными стрелами. Моим оруженосцем был зловещего вида узник, осужденный за убийство жены и тещи. Я курил опиум — подарок короля Камбоджи».
Пришло время возвращаться в Европу. Но куда, без гражданства и паспорта? В Индии была возможность получить британский паспорт. Лисаневич остается в Калькутте. С помощью своих влиятельных друзей он основывает знаменитый «Клуб 300», который открылся 1936 года в роскошном дворце. Первый оркестр состоял из двух пианистов и одного барабанщика. Из Ниццы прибыл бывший офицер царской армии, знаменитый шеф-повар Владимир Халецкий, вскоре прославивший ресторан украинским борщом, паштетом из рябчика, бефстрогановым и коронным от Бориса «Bombe a la Boris».
Это был первый англо-индийский клуб, также первый, в который допускались женщины. Принцы и дипломаты, британские офицеры и члены королевских семей, знаменитые путешественники и промышленники — все знали Бориса как гостеприимного хозяина аристократического клуба Калькутты, где пересекается Восток и Запад. Время от времени учреждение посещал будущий король Непала Трибхувана, с которым Борис познакомился и подружился. Поскольку в Непале была запрещена литература из Европы, Б. Лисаневич много рассказывал ему о западной цивилизации и ее истории, собирал книги для будущей королевской библиотеки.
1947 г. Борис организовал «Первую научную экспедицию по изучению звезд Голливуда», рассчитанную на три месяца и с фондом $70 тыс. В экспедиции принимали участие также три сказочно богатые магараджи. Тем не менее львиная доля издержек ушла по статье «Букеты», поэтому через два месяца экспедиция вынуждена была свернуть свою «работу».
В это время начинается его активная общественно-политическая деятельность. Борис знакомится со знаменитым пилотом князем Э. Голицыным, магараджей Куч-Бихаром, с непальским генералом Махабиром. В своем клубе организовывает тайные встречи Джавахарлала Неру с лишенным власти королем Трибхуваном и принимает активнейшее участие в возвращении его на трон Непала.
Владея бесценной информацией о положении в Азии, имея влиятельных друзей, Борис постоянно привлекал к себе внимание секретных служб. Индусы считали его британским агентом, американцы — русским, а россияне — американским. Сам Борис только улыбался: «Я скорее похож на Марко Поло» (венецийский путешественник XIII ст., первым побывал практически по всей южной Азии).
После второй мировой войны Борис с семьей посетил Нью-Йорк. Кира не могла жить без искусства и остается в Америке, открыв балетную школу. 1949 г. Борис вступает в брак вторично — с красавицей датчанкой Ингер Пфайфер.
1953 г. — с женой и сынами Михаилом и Александром — по личной просьбе короля прибывает в Непал, страну гор и таинственной мудрости, тигров и роз, дворцов и богов. Впечатление от Непала было самым ярким из всех: «…Катманду, город, в котором храмов больше, чем домов, и богов больше, чем людей… В первую же ночь встретил на улице леопарда… За долиной Катманду я открыл Азию Киплинга — смесь Китая и Индии, — окаймленную пейзажем, перед которым меркнет Швейцария. Экзотика и красота страны навсегда покорили мое сердце».
Лисаневич сразу оценил огромные возможности туризма в Непале. Но в 1954-ом попасть в страну было не легче, чем в Тибет: препятствовали сверхсложные формальности, отсутствие дорог, исключительное ограничение в визах. В беседах с своим непальским другом — премьер-министром — Борис старался заинтересовать перспективами туризма. В ответ тот улыбался: «Зачем иностранцам Непал? Что они будут делать в средневековой стране, где нет телефонов, небоскребов и музеев?». Тогда у Бориса появилась идея открыть отель, который смог бы привлечь будущих гостей. По просьбе Лисаневича король отдал под заведение стокомнатный дворец Рана. Но в Непале не было газа, электричества. Почти все продукты надо было ввозить из-за границы. Это заставило Бориса организовать выращивание тогда еще не известных Непалу моркови, шпината, клубники и т. п. На территории отеля было открыто пекарню с украинской печью. Надо было научить персонал носить ботинки, мыть руки и не подавать клиентам воду из «маленьких белых источников», которыми местные называли туалеты…
В августе 1954-го «Royal Hotel» — единственное такого типа учреждение в радиусе 450 миль — был открыт. Посетителей поразило не только здание, возле входа которого «караулили» чучела тигров и крокодилов с разинутыми пастями, но и сам хозяин. «Низкий голос с явным русским акцентом. Ослепительная открытая улыбка. Брови Рафаэля», — писал Мишель Пессель.
Путем огромных усилий Борис не только добился от короля виз для первых туристов, но также убедил его самому принять посетителей — 12 самых богатых американских женщин. Акция имела незаурядный успех. В марте 1955-го журнал «Life» посвящает этому событию 4 страницы: «Первые группы западных туристов посетили загадочный и далекий Непал, расположенный в самом центре Гималаев. В последние 200 лет Непал был практически закрыт для иностранцев. Но недавно Борис Лисаневич, британский подданный русского происхождения, сумел взять в аренду дворец в Катманду и переоборудовать его в „Royal Hotel“. Все оснащение — от кастрюли к смывному туалету — было доставлено самолетами. Благодаря усилиям Лисаневича было получено королевское разрешение посетить Непал нескольким группам агентства „Томас Кук“. За этими скупыми строками видим титаническую организаторскую и общественную работу одессита — уговорить враждующие и консервативные министерства, убедить короля, обустроить отель… Историческое значение деятельности Бориса — он пробил брешь в вековой политической изоляции страны, чем направил социальное развитие государства в цивилизованное русло. Жена Ингер вспоминала, что он неоднократно впадал в отчаяние, и только способность создавать невероятное и преодолевать любые трудности поддерживала его.
Король, пораженный интересом первых туристов к его стране и тем энтузиазмом, с которым они скупали сувениры и произведения искусства, прямо перед входом в заведение велел выдавать визы всем желающим. И сейчас туристы могут получить визы непосредственно в аэропорту „Трибхуван“».
После смерти в 1955 г. короля Трибхувана, друга и заместителя нашего соотечественника, Борис увидел, что существует и другой Непал, с его придворными и политическими интригами: он оказывается в тюрьме. Тем не менее Лисаневич был весьма известным лицом и вызывал уважение даже у недругов. Жена вспоминает: «Войдя к нему в камеру, хотя тяжело было назвать эту просторную комнату камерой, я увидела, что за большим столом, заставленным напитками, вместе с Борисом сидели брат короля принц Басундхара и фельдмаршал Кайзер. „Мои друзья не забывают меня, — сказал Борис. — Ингер, я здесь отдыхаю от туристов и непальской бюрократии“. „Нет, Борис, — говорит фельдмаршал, — ты выйдешь отсюда через неделю. Ведь в скором времени коронация. Король уже назначил тебя ответственным за прием почетных гостей… Изумрудная Долина уже не отпустит тебя“».
Через неделю его принял сам король и, высказав надежду, что Борис забудет этот неприятный эпизод, ознакомил его с указом: «Его Величество назначает Бориса ответственным за прием почетных гостей Его Королевского Величества по случаю коронации». Борис с блеском справился с поставленной задачей. Не обошлось и без казусов. Когда таможня задержала алкогольные напитки для 150 аккредитованных корреспондентов со всего мира, Борис пишет фельдмаршалу Кайзеру: «Ваше Высочество, мое терпение иссякло. Я снова хочу в тюрьму. Корреспонденты пьют воду, понимаете, — воду!!! Если положение не будет исправлено, коронация окажется под угрозой».
После коронации, ярко описанной писательницей Хан Сюш в романе «Горы остаются молодыми» и в которой Лисаневич сыграл одну из главных ролей, «Royal Hotel» становится центром светской туристической жизни Непала. У Бориса появляются многочисленные достопочтенные друзья со всего мира.
Почти каждый его день был наполнен встречами и событиями: Климент Ворошилов и Чжоу Эньлай, принц Акихито и Джавахарлал Неру… Посольство СССР в Непале, отдавая дань способностям и популярности Бориса (несмотря на его прошлое), попросило его организовать прием для космонавтов В. Терешковой и А. Николаева. И Борис превзошел самого себя, угощая своих соотечественников. Знаменитый прием в честь королевы Елизаветы II, на котором первая леди Великобритании назвала его «мой лучший российско-британский подданный», тоже лег на его плечи.
…Ингрид Бергман дарит нему оборудование для фермы, президент Всемирного банка Р. Макнамара, в прошлом — министр обороны США, — предоставляет ему кредит для строительства пятизвездочного отеля «Yak and Yeti». Учреждение открывается в 1977-му, но из-за интриг партнера Б. Лисаневич отказывается от него, вместе с тем организовывая ряд ресторанов «Борис», один из которых стал постоянным местом посещения короля Непала.
В 50–60-тые Катманду становится альпинистской столицей мира, а внутренним «святилищем» альпинизма — бар «Yak and Yeti» в «Royal Hotel», где начинаются и заканчиваются все экспедиции. Сам спортсмен и исследователь, Борис делился своими знаниями о стране и обычаях, помогал получить разрешение на схождение. Иногда «забывал» о неоплаченных скалолазами счета. «Я всегда терял деньги на экспедициях. Альпинисты сходят с гор изможденными, но через неделю пребывания в „Royal Hotel“ я возвращаю им нормальный вид». Его гостеприимность и легендарная щедрость заслужили благодарность многих знаменитых альпинистов и путешественников, которые навсегда стали его друзьями — писатель Агата Кристи, Ф. Саган, Э. Хиллари, Н. Тенцинг, Р. Ламбер, М. Эрцог, Ж. Франко, Дж. Робертс… В его сундучке сохранялись камни почти со всех вершин Непала. «Они дороже мне за шкуры тигров и леопардов». В его квартире, на крыше отеля, золотой Будда из Тибета стоял на рояле рядом с фотографиями королевы Великобритании Елизаветы II, короля Махендры. Здесь также хранилась огромная коллекция грампластинок — особенно много с украинскими народными танцами.
В его коллекции также была необыкновенная винтовка «Alka Seltzer», которая стреляла пулями со снотворным и предназначалась для охоты на ети — снежного человека (закон Непала запрещает его убийство). И до сих пор весь мир волнует загадка этих существ. Борис активно поддерживал знаменитые экспедиции Ральфа Изарда и техасского миллионера Тома Слика, который даже предлагал Борису возглавить экспедицию. Журнал «Life» в 1959 г. назвал Бориса Лисаневича «второй выдающейся памяткой в Непале после Эвереста».
После закрытия «Royal Hotel» в 1970 году Борис открывает знаменитый ресторан «Yak and Yeti» в другом дворце Рана — «Lai Durbar». Здесь в полной мере проявляется его талант кулинара. Ресторан становится знаменитым своей украинской и русской кухней. Борис, который изобрел оригинальные рецепты и коктейли «Хвост яка» или «Улыбка ети», говорил: «Что для меня кулинария? — Все. Я хочу сломать старые традиции». Жан-Поль Бельмондо, очарованный Катманду и восторженный Борисом, снимает о нем фильм. Также вместе снимаются в фильме О. Мнушкина «Человек из Гонконга».
Украинский историк и альпинист В. Кленов, который собирает материалы о нашем соотечественнике, разговаривал с Бельмондо, и артист сказал: «В конце концов кто-то заинтересовался Борисом и моим фильмом о нем. Я очень хочу, чтобы одесситы увидели его, и при первой же возможности передам в Одессу».
В 1985 г. Борис Лисаневич умер. Его дело продолжили его сыны — Александр, который живет в Катманду, и Михаил (живет постоянно в Индии); третий сын, Николай, живет в Копенгагене.
…Борис помнил свою Одессу, семью, которую уничтожила революция. Старший брат Григорий, участник Кронштадтского восстания, умер 1935 г. Второй брат, Михаил, погиб в Первую мировую. Третьему, Александру, удалось выехать во Францию, где его следы потерялись. Из большого рода остался только Борис, которому судьба уготовила большие дела.
«Что в вашей жизни вы любите и цените особенно?» — спросили как-то Бориса. Показывая рукой на далекие горы, джунгли и храмы Катманду, тот ответил: «Все это — игра. Только одно может быть достойным в этой жизни — насколько много людей вы сделаете счастливыми».
Сергей Павлович Королев родился 12 января 1907 г. (30 декабря 1906 г. по старому стилю) в Житомире. Его родители, Павел Яковлевич и Мария Николаевна (урожденная Москаленко), были учителями. Их семейная жизнь не сложилась, и с трех лет мальчик воспитывался в Нежине у бабушки с дедушкой, Марии Матвеевны и Николая Яковлевича Москаленко. Мать Сережи училась на Киевских высших женских курсах и там же работала в канцелярии, навещая сына в свободное время. Когда женские курсы перевели в Саратов, мальчик надолго затосковал. Единственной связующей ниточкой для него стали письма: «Милая Мама, я о тебе скучаю и прошу писать, как твое здоровье, а то ты снилась мне нехорошо. Я ел за Вас блины и съел штук восемь, а перед этим штук пять… Аэроплан склеил, очень красивый…». От отца его напрочь отгородили. Попытка Павла Яковлевича отстоять свои права через суд закончилась лишь разрешением оказывать сыну материальную помощь. И это все. Никаких контактов!
Друзей-сверстников у Сережи не было.
Жизнь его в Нежине протекала буднично, скучно и однообразно. Рано научившись читать и писать, он открыл для себя увлекательную страну чисел и действий с ними — арифметику. Давалась она ему легко, как птице пение. «У него была исключительная память, — вспоминала впоследствии Мария Николаевна, — и он хорошо учился: упорно, настойчиво, без принуждения. Он легко запоминал наизусть. Кругом у соседей не было малышей, он не знал шума и возни ребячьей ватаги.
Играя один, он поневоле должен был проявлять инициативу, изобретательность, учился мыслить самостоятельно. Силу воли закаляли неудачи. Плакать не полагалось».
В 1914 г. семья Москаленко переезжает в Киев. В октябре 1916 г. его родители официально расторгли брак. Всего через месяц мать выйдет замуж за Григория Михайловича Баланина, инженера-электрика, получившего вскоре назначение в Одессу. Здесь Сережа поступает в первый класс Третьей одесской гимназии. Учеба платная, но для детей учителей — исключение, чем не преминула воспользоваться Мария Николаевна, потребовав от бывшего мужа соответствующую справку, которая была прислана незамедлительно. Человек интеллигентный, у которого любовь к сыну была выше семейных дрязг, Павел Яковлевич попытался помочь ему при малейшей возможности. Учиться в гимназии Сергею, однако, не довелось. Началась революция, на улицах Одессы стало крайне неспокойно, часто можно было слышать стрельбу. Гимназию закрыли. Выход — учиться самостоятельно. На том и порешили. Отчим (с двумя дипломами инженера по электрическим машинам, полученными соответственно в Германии и в Киевском политехническом институте) был наставником пасынку. Григорий Михайлович записал Сергея в модельный кружок портового клуба. Мальчик загорелся идеей построить планер.
Пришла пора получать официальное образование. В те годы заканчивающих среднее учебное заведение было принято обучать рабочей профессии. В 1922 г., после сдачи экстерном всех экзаменов, Сергей поступил в предвыпускной класс Первой одесской стройпрофшколы. Но его стихия — авиация. В 1923 г. в Украине было организовано Общество авиации и воздухоплавания Украины и Крыма (ОАВУК). Мальчик сразу же стал его членом, закончил сначала курсы пропагандистов авиации, а затем — теории и практики проектирования летательных аппаратов. Знания по планеризму Сергей черпал в основном из книг на немецком языке, которым он владел свободно (не без помощи отчима), и прочитал их десятка три. В июле 1924 года президиум Одесского отделения ОАВУК утвердил проект планера семнадцатилетнего конструктора — технические расчеты, двенадцать листов чертежей и пояснительную записку. В августе проект безмоторного самолета К-5 был признан годным для постройки и переслан в Центральную спортивную секцию в Харьков. Параллельно Сергей заканчивает стройпрофшколу. 16 августа 1924 г. получает свидетельство о среднем образовании, в котором значится, что Сергей Королев «сдал зачеты по политграмоте, русскому, украинскому и немецкому языкам, математике, сопромату, физике, гигиене труда, истории культуры, черчению, практическим работам в мас терских» и, кроме того, получил специальность каменщика и черепичника.
С осени 1924 года Сергей Королев — студент механического факультета Киевского политехнического института. Институт привлек Королева своим замечательным профессорско-преподавательским составом, тем, что в его стенах учился Игорь Сикорский, один из пионеров отечественного самолетостроения, наличием планерного кружка, а факультет — предполагаемой подготовкой авиационных инженеров. Для тех, кто не засвидетельствовал свое пролетарское происхождение, обучение было платным. Почти все студенты подрабатывали, где могли, благо лекции в институте начинались с 16 часов. «Встаю рано, — писал Сергей матери, — часов в пять. Бегу в редакцию, забираю газеты, а потом — на Соломенку, разношу. Так вот и зарабатываю восемь карбованцев».
В конце лета 1926 г. ректор КПИ В. Бобров сообщил студентам, что все его попытки открыть при механическом факультете авиационное отделение потерпели неудачу. И посоветовал тем, кто твердо решил получить авиационное техническое образование, перевестись в Москву — в Высшее техническое училище или в Военно-воздушную академию. С. Королев не колебался: аэромеханический факультет МВТУ им. Баумана (позднее этот факультет выделился в самостоятельный авиаинститут), специальность — самолетостроение.
В 1930 г. С. Королев заканючил МВТУ. Его дипломной работой стал проект легкого двухместного самолета собственной конструкции, научное руководство осуществлял Андрей Николаевич Туполев. После защиты диплома проект Королева — СК-4 — перешел в производственную стадию. Сергей дневал и ночевал в цехе вплоть до завершения работ. За штурвал СК-4 в первом полете сел летчик-испытатель Дмитрий Александрович Кошиц, пассажиром был сам конструктор — Сергей Королев. Испытание прошло успешно, только при посадке было повреждено шасси.
Годы учебы в МВТУ Сергей Королев совмещал с работой на заводах авиационной промышленности. Начав техником, он стал затем инженером-конструктором, испытателем первых образцов новых самолетов. Параллельно, в период 1928–1930 гг., он оканчивает школы летчиков-планеристов, пилотов-парителей, получив одно из первых в СССР свидетельств за № 12 пилота-парителя, а также Московскую школу летчиков.
Еще в 1929 г. на летном поле Всесоюзных состязаний в Коктебеле был испытан планер конструкции Сергея Королева и Сергея Люшина, названный ими «Коктебель». Пробный полет на планере совершил Константин Арцеулов, знаменитый ас, первым в России выполнивший на самолете преднамеренный штопор. Мало кто знает, что К. Арцеулов — внук замечательного художника-мариниста И. Айвазовского. Мать Кости, Жанна Ивановна, четвертая дочь художника, мечтала, чтобы сын пошел по стопам деда. Константин же стал и художником, и летчиком. Шесть тысяч часов провел в небе, испытывал первые военные истребители. И первые портреты легендарных летчиков — Михаила Водопьянова, Валерия Чкалова — принадлежали кисти художника Арцеулова.
И все же: почему планеры? Да потому, что на заре воздухоплавания конструкторы пытались строить летательные аппараты, основанные на принципах парения птицы. Развитие авиации шло через планеризм.
В октябре 1930 г. С. Королев выступил с новым планером СК-3, названным им «Красная звезда». Конструктор сам готовился к рекордному полету, но его свалил тиф. Полет совершил начальник летной части соревнований, известный летчик-испытатель Василий Степанченок. Во время полета в ста метрах от земли планер стремительно взмыл вверх и описал петлю Нестерова. Затем набрал высоту и повторил ее дважды. Во всем мире еще не летал в небе такой безмоторный самолет, на котором оказалось возможным выполнить «мертвую петлю». Но С. Королев не знал об этом. Тиф вызвал осложнения, потребовалась трепанация черепа.
С января 1931 г. жестокий приговор врачей — инвалидность. Мучительные головные боли. Но Сергей, не теряя времени, берется за изучение работы «Реактивный аэроплан» К. Циолковского, с идеями которого был знаком еще в студенческие годы. Вернувшись после болезни в авиапромышленность, С. Королев пополняет также число энтузиастов кружка Осоавиахима (Общество содействия обороне и авиационно-химическому строительству). Члены кружка были увлечены идеями создания ракетной техники и мечтали о полетах на другие планеты.
5 октября 1931 г. на аэродроме все того же Осоавиахима состоялась встреча С. Королева с Ф. Цандером. Фридрих Артурович, один из первых изобретателей реактивных двигателей, загорелся предложением Королева переделать бесхвостый планер БИЧ-8 в ракетоплан.
Это теперь каждый школьник знает, что за короткими словами «Як», «Ил», «Ан», «Ту», стоят фамилии прославленных генеральных конструкторов Яковлева, Ильюшина, Антонова, Туполева. А тогда… От планера к самолету, от самолета к космическому кораблю — так шло развитие авиации и космонавтики. Планеры Б. Черановского, удивлявшие всех необычностью конструкции и летными качествами, пилоты ласково называли «бесхвостиками». Но тогда никто из них не мог предположить, что этот «бесхвостик» станет прообразом космических кораблей! «Мы, молодые конструкторы (что греха таить), как к чудачеству относились к работе Сергея Павловича с ракетными двигателями, — признавался позже авиаконструктор, академик Олег Константинович Антонрв. — Нам, планеристам, которые мечтали об очень маленьких, очень экономичных двигателях для наших аппаратов, казалось чудовищным ставить на планер прожорливый реактивный двигатель, который был в состоянии работать всего секунды.
Разве могли мы тогда предвидеть, во что эти работы выльются через десятилетия?!».
Между тем С. Королев вплотную подошел к убеждению, что винтомоторная авиация исчерпала себя. Он поддерживал идею К. Циолковского: «За эрой аэропланов винтовых должна следовать эра аэропланов реактивных, или аэропланов стратосферы».
Авиация нуждалась в реактивных двигателях. Поэтому в 1931 г. в Москве и Ленинграде создаются Группы изучения ракетного движения (ГИРД) при Осоавиахиме. В эти группы входили пионеры отечественного ракетостроения и космонавтики — Ф. Цандер, М. Тихонравов, Ю. Победоносцев и др. Все работали на общественных началах, называя себя в шутку «группой инженеров, работающих даром». Увлеченный перспективами летательных аппаратов ракетного типа, С. Королев с такой энергией подключается к работе «бесплатников», что в июле 1932 г. его назначают начальником ГИРДа (в 25 лет!), правда, тоже на общественных началах. Основным местом работы Королева продолжал оставаться ЦАГИ — Центральный аэрогидродинамический институт им. Н. Е. Жуковского.
С этого времени раскрывается огромный организаторский талант С. Королева. ГИРДу предоставляют помещение — заброшенный подвал на Садово-Спасской ул., № 19 (на здании теперь мемориальная доска), и гирдовцы в кратчайший срок приводят его в порядок, на площади всего 650 м2 размещают 26 подразделений — проектные, производственные, испытательные (в том числе механический, слесарно-сборочный, сварочный цехи, стендовый и монтажный залы). С. Королев добивается финансирования проводимых исследований и разработок, а с августа 1932 г. — дополнительной поддержки Управления военных изобретений РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии). Но сложности оставались. Об условиях работы ГИРДа позволяет судить сохранившаяся объяснительная записка С. Королева в финансовое управление РККА по поводу внеплановых приобретений: «Покупка пишущей машинки у частного лица была проведена с разрешения начальника Авиапрома. Покупка трансформатора (600 руб.), парового котла (2000 руб.) и воздушного компрессора была произведена потому, что на территории ГИРДа не было промышленной энергии. Мастерские работали от осветительной энергии, что недопустимо. ГИРД работает в подвале без какого бы то ни было отопления. При дровяных и электрических печах температура опускалась до 0°С». Вот в таких условиях, на энтузиазме, с человеческими потерями (в 1933 г. умирает Ф. Цандер) были созданы и запущены первые советские ракеты на гибридном («ГИРД-09», август 1933 г.) и жидком («ГИРД-10» ноябрь 1933 г.) топливе. Для расширения исследований, конечно же, усилий одной лаборатории было явно недостаточно. 21 сентября 1933 г. в Москве на базе МосГИРДа и Газодинамической лаборатории (ГДЛ) был сформирован Реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ). С. Королев назначен заместителем начальника РНИИ, начальником — И. Клейменов, руководитель ГДЛ. Позже в стенах института С. Королев возглавлял отдел крылатых ракет, а с 1937 г. стал начальником группы ракетных аппаратов.
Даты, назначения, звания, должности — много их в биографии С. Королева. Среди светлых дней 27 июня 1938 г. — черный: арест. 27 сентября — закрытое судебное заседание и приговор: 10 лет исправительно-трудовых лагерей с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества. Местом отбывания лагерного срока Сергея Павловича, как и других «врагов народа», стала печально известная Колыма. За облегчение его участи боролась семья, хлопотали прославленные летчики В. Гризодубова, М. Громов, авиаконструктор А. Туполев, хотя последний, кстати, сам находился за тюремной решеткой в стенах ЦКБ-29, созданного народным комиссариатом внутренних дел. Вместе с А. Туполевым в Москве на улице Радио, в переоборудованном под тюрьму здании ЦАГИ, находились знаменитые в авиационном мире конструкторы и инженеры В. Петляков, В. Мясищев, Р. Бартини и др.
С. Королев не сдавался. Он обращается в Верховную прокуратуру, лично к И. В. Сталину с просьбой пересмотреть его дело. 2 марта 1940 г. Сергея Павловича этапируют с Колымы в Москву и заключают в Бутырскую тюрьму. Четыре месяца томительных ожиданий и надежд на лучшее. 10 июля 1940 г. Особое совещание при НКВД под председательством Л. Берии определяет ему срок… 8 лет исправительно-трудовых лагерей. 13 июля С. Королев повторно обращается к И. В. Сталину: «Целью и мечтой моей жизни было создание впервые в СССР столь мощного оружия, как ракетные самолеты. Я могу доказать мою невиновность и хочу продолжать работу над ракетными самолетами для обороны СССР».
В сентябре 1940 г. ему изменяют меру пресечения на отбывание заключения в ЦКБ-29, которым руководил заключенный А. Туполев. С. Королев находился на грани полного физического истощения.
В годы Отечественной войны они вместе с А. Туполевым работают над проектом самолета Ту-2 все в том же ранге заключенных. Узнав, что в Казани есть такая же «шарашка», в которой работают над созданием реактивных двигателей, С. Королев хлопочет о смене места заключения поближе к реактивной технике. В этом ему поспособствовал В. Глушко, один из основоположников жидкостного ракетного двигателестроения, отбывавший срок в Особом техническом бюро (ОКБ) Наркомата внутренних дел. Он добился перевода к нему в Казань заключенного С. Королева. Начались совместные разработки реактивного двигателя для пикирующего бомбардировщика Петлякова — Пе-2. Масштаб личности С. Королева, его вклад в оборону страны вынуждают следственные органы пересмотреть его дело.
27 июля 1944 г. на заседании Президиума Верховного Совета СССР было принято решение о досрочном освобождении С. Королева из-под ареста и снятии судимости. 15 августа он получает паспорт. Но война не закончилась, освобожденные «зэки» не могут просто так разъехаться по домам. Сергей Павлович продолжает работу в КБ, одновременно атакуя Наркомат авиационной промышленности решительными письмами о необходимости разработки и строительства твердотопливных баллистических и крылатых ракет дальнего действия. Его аргументы принимаются во внимание, и в сентябре 1945 г. С. Королева командируют в Германию в составе комиссии по изучению немецкой трофейной военной техники, в первую очередь — ракетной.
Комиссия установила, что ракетные полигоны разбомблены, всю документацию (десятки вагонов!), оборудование, конструкторов и инженеров во главе с Вернером фон Брауном американцы вывезли в США. Эта акция станет серьезным толчком в развитии американской ракетной техники.
В 1946 г. С. Королева назначают Главным конструктором баллистических ракет, начальником отдела НИИ-88. Десятилетие напряженной работы, творческих мук, радостных свершений, впрочем, мало кому известных: на все наложен гриф «совершенно секретно». С августа 1956 г. С. Королев — руководитель и Главный конструктор крупнейшего в стране ракетного центра, ему подчинена деятельность многих НИИ и КБ. Научные и технические идеи Сергея Павловича требовали размаха и мощной материально-технической базы. Воплощенные в металле, эти идеи сначала поражают, а затем восхищают планету.
27 августа 1957 г. осуществлен запуск сверхдальней межконтинентальной многоступенчатой баллистической ракеты.
Человечество аплодирует сообщению о выведении 4 октября 1957 г. первого в своей истории искусственного спутника Земли.
Каждый запуск — эпохальное достижение. И, наконец, апогей, триумф ученого: 12 апреля 1961 г. первый космический полет на корабле «Восток» Ю. Гагарина. Перед самым стартом Сергей Павлович внешне спокойно инструктировал: «Юрий Алексеевич! Значит, я хочу вам просто напомнить, что после минутной готовности пройдет минуток шесть, прежде чем начнется полет. Так что вы не волнуйтесь». Деловое, четкое напутствие, вроде бы никаких эмоций. А сколько труда, волнений, бессонных ночей скрывалось за этой невозмутимостью!
12 октября 1964 г. выведен на орбиту первый многоместный корабль серии «Восход» с экипажем на борту.
18 марта 1965 г. член экипажа космического корабля «Восход-2» A. Леонов впервые в истории вышел в открытый космос.
Под руководством Главного конструктора С. Королева созданы первые космические аппараты серий «Луна», «Венера,» «Марс,» «Зонд,» некоторые спутники серии «Космос,» а также проект космического корабля «Союз». Он не ограничивал свою деятельность созданием ракет-носителей и космических аппаратов.
После старта второго спутника С. Королев сказал: «Надежный мост с Земли в Космос уже перекинут запуском искусственных спутников, и дорога к звездам открыта». Но ученый стремился к созданию принципиально новых конструкций. И так — до последнего своего дня.
14 января 1966 г. Сергей Павлович Королев, не дожив до 60 лет, скончался. Прах его захоронен в Кремлевской стене.
Академик В. Котельников так охарактеризовал роль главного конструктора: «Если Константин Циолковский был основателем теории космического полета, то Сергей Королев заложил основы практической космонавтики».
«Родился я 24 августа 1923 г. в Ростове-на-Дону в семье горного инженера Михаила Ивановича Глушкова. Отец родом из станицы Луганской, расположенной на границе между Украиной и Россией, мать, Вера Иосифовна Босова, — из станицы Каменской». Так начинает автобиографию Виктор Михайлович Глушков.
Читать будущий ученый научился рано, увлекался научной фантастикой. Еще до школы перечитал многое из произведений Жюля Верна, Герберта Уэллса. А в третьем классе его призванием, казалось, стала зоология. Окно в мир животных открыли замечательные книги немецкого зоолога и просветителя Альфреда Брема. Но все это было еще детство: на смену зоологии пришли геология и минералогия, затем, к пятому классу, — конструирование радиоприемников, причем по собственным схемам. Большую роль в развитии интереса к технике и моделированию сыграли журналы «Знание — сила», «Техника — молодежи». Именно в одном из них мальчик увидел конструкцию электропушки с тремя соленоидами и лепестками-держателями, между которыми зажимался снаряд. Он самостоятельно изготовил пушку точно по описанию, но она действовала плохо. И тогда пятиклассник изобрел систему управления полетом снаряда. Пушка вышла лучше описанной в журнале. «Это окрылило меня и подтолкнуло к мысли сделать прицельное устройство для определения угла поднятия мушки», — отметил потом он в автобиографии. И сделал для себя вывод: «Я понял, что нужны математические знания. Математика необходима Пыла и для решения другой проблемы — точного расчета силы тяги и динамики полета снаряда. Эти задачи решаются методами дифференциального и интегрального исчисления, требуют очень тонкого понимания физики твердого тела, магнетизма. Это были первые задачи, которые я сам себе поставил. Тогда я учился в пятом классе. С тех пор я приучил себя не просто перелистывать книгу и извлекать знания неизвестно для чего, а обязательно под определенную задачу. Когда вы просто читаете книгу, то вам кажется, что все поняли. А на самом деле в памяти почти ничего не отложилось. Когда читаешь под углом зрения, как это можно применить к своим задачам, тогда прочитанное запоминается на всю жизнь. Такому способу обучения я следовал всегда».
И юный изобретатель от слов перешел к делу — перед шестым классом составил себе план занятий на лето, куда вошли алгебра, геометрия, тригонометрия в объеме средней школы, основы дифференциального исчисления и аналитической геометрии. А следующим летом занимался математикой уже по университетской программе. Но не только математика входила в сферу его увлечений. Достав изданный до революции пятитомный курс физики О. Д. Хвольсона, к концу десятого класса Виктор Глушков целеустремленно его проштудировал и освоил.
В 1941 г. Виктор — студент Ростовского университета. Но все планы и мечты разрушила война. Отец оказался в эвакуации вместе с горным техникумом, где преподавал, Виктор с матерью не успели выехать и остались на оккупированной немцами территории. Осенью 1942 г. Веру Иосифовну расстреляли по доносу за то, что она была депутатом Шахтинского горсовета. Виктору пришлось совсем туго в ту голодную страшную зиму. Он выжил благодаря своему характеру и настойчивости, умению противостоять обстоятельствам, даже самым неблагоприятным, в условиях, в которых другие, более слабые, опускают руки.
После освобождения города Шахты 14 февраля 1943 г. щуплый, изможденный, плохо одетый очкарик В. Глушков, которого не взяли в армию из-за плохого зрения, продолжает учебу на теплотехническом факультете Новочеркасского индустриального института. Учился он блестяще. Из сессии в сессию — все экзамены на одни пятерки. Кроме того, он так глубоко погрузился в изучаемые сверх программы физико-математические науки, что на четвертом году обучения понял: теплотехника — не его призвание. Не теряя времени, Виктор самостоятельно готовится к ликвидации академической разницы между институтскими и университетскими курсами. И снова — характер! 45 (сорок пять!) экзаменов сдал в Ростовский университет, и был зачислен сразу на пятый (!) курс. «Это был самый героический период в моей жизни», — позже вспоминал ученый.
С отличием окончив университет, в двадцать восемь лет В. М. Глушков становится кандидатом, в тридцать два — доктором физико-математических наук, в сорок — академиком. Он избирает одну из труднейших областей математики — топологическую алгебру. На основе построенной им теории локально бикомпактных групп он первым из математиков решил обобщенную пятую проблему Гильберта, что сразу выдвинуло его в первые ряды математиков Советского Союза. «Я занимался наиболее абстрактными областями, какие только есть в математике. Подавляющее число математиков-профессоров не смогут даже точно сформулировать то, что я доказал», — писал Виктор Михайлович.
И вдруг, после такого ошеломляющего успеха, — опять крутой поворот. На этот раз — к кибернетике. Теперь уже на всю оставшуюся жизнь.
Кибернетика, занимающаяся исследованием общих закономерностей, принципов, методов преобразования информации и управления сложными системами, была тогда наукой новой и молодой. Решающую роль в ее становлении сыграло создание в 1945–1946 гг. первых электронных цифровых вычислительных машин, поскольку именно вычислительная техника является ее основным техническим средством. Официальной датой рождения кибернетики считают год опубликования книги американского ученого Норберта Винера «Кибернетика» (1947 год), где он определил кибернетику как «науку об управлении и связи в животном и машине».
Поэтому не случайно В. М. Глушков с 1957 г. — директор Вычислительного центра АН УССР. Колоссальный объем знаний во многих областях науки, заложенный еще с юности, умение выдвигать новые идеи и формулировать перспективные цели в сочетании с огромным организаторским талантом привели к тому, что в 1962 году Вычислительный центр был преобразован в Институт кибернетики АН УССР. В нежданно короткий срок молодой коллектив института под руководством умного и энергичного директора достиг выдающихся практических результатов в области отечественного электронного машиностроения, в создании систем управления, эффективных методов решения экономических задач, развертывания и проведения научных исследований по вычислительной математике и технике.
Вычислительная техника, разработанная в Институте кибернетики, отличалась оригинальностью идей и принципов, и свидетельствовала о значимости украинской научной школы. Возглавлял эти разработки В. М. Глушков. Под его руководством созданы первая в стране управляющая ЭВМ «Днепр», серия ЭВМ «Мир» и многие другие, выпускавшиеся потом серийно. Это был успех, с которым пришли признание, авторитет, награды, премии, звания. Виктор Михайлович Глушков — вице-президент АН УССР с 1962 г., Герой Социалистического Труда (1969 г.), лауреат Ленинской премии (1964 г.), Государственных премий СССР (1968, 1977 гг.), Государственной премии УССР (1970 г.), премии им. С. А. Лебедева АН УССР (1979 г.), премии им. А. Н. Крылова АН СССР (1980 г.), награжден многими орденами и медалями. Было все — и достижения, и заслуженное уважение. Но ученого влекло дальше, в сверхсложное, еще не изведанное. В первую очередь его интересовало стержневое направление в науке о компьютерах — теория проектирования ЭВМ. В. М. Глушков — автор общей теории автоматов и дискретных преобразователей. Международную известность получили работы ученого по созданию искусственного интеллекта. Исследования в этой области проводились параллельно с разработкой теории ЭВМ и служили источником для построения архитектур и программного обеспечения вычислительных машин новых поколений.
Научные интересы В. М. Глушкова охватывали многое. Из 800 печатных работ более 500 написаны им собственноручно, остальные с учениками, другими учеными, представителями различных областей знаний. В. М. Глушков сказал свое веское слово в самых разных разделах кибернетики — в теоретической (теория информации, теория автоматов, теория систем), экономической (применение математических методов в экономике), технической, в теории ЭВМ (системные принципы построения ЭВМ и их математическое обеспечение), в биологической кибернетике и т. д. Его взгляды нашли отражение в статьях первой в мире «Энциклопедии кибернетики» (1974 г.), отмеченной Государственной премией Украины (1978 г.). Его книги «Синтез цифровых автоматов», «Введение в кибернетику», «Вычислительные машины с развитыми системами интерпретации» (в соавторстве), «Алгебра. Языки. Программирование» (в соавторстве), «Автоматизация проектирования вычислительных машин» (в соавторстве) сделали украинского ученого в 60–70-е годы двадцатого столетия лидером в области кибернетики. Не случайно издательства Американской, Британской, Большой Советской энциклопедий в те годы именно к В. М. Глушкову обращались с просьбами быть автором статей об этой науке. Он пропагандировал свои идеи во многих странах, был иностранным членом Германской академии естествоиспытателей «Леопольдина», иностранным членом Польской АН, Болгарской АН.
В. М. Глушков первым предложил принципиально новый подход к решению оптимизационных задач в процессе народнохозяйственного планирования и управления. Он внес значительный вклад в создание принципов построения математических моделей, методов и методик решения различных задач управления и планирования поведения сложных экономических систем, реализованных в разработках разного уровня и назначения. Еще в 1963 году им была сформулирована концепция сети вычислительных центров для управления экономикой. Предусматривалась радикальная перестройка общегосударственной справочно-информационной экономической службы.
В семидесятые годы XX столетия мало кто видел, какую роль будет играть вычислительная техника в будущем. В. М. Глушков был исключением. Он сумел представить перспективы применения вычислительной техники и кибернетики в человеческом обществе. Ученый предложил правительству Советского Союза создать Общегосударственную автоматизированную систему управления экономикой страны (ОГАС). Конечно, его идеи, как говорится, опережали время, вычислительная техника еще не была к тому готова. Да и не только вычислительная техника, а само общество. Работа над ОГАС, безусловно, стимулировала бы создание научных и технических основ для организации у нас информационной индустрии. Той, которая так успешно теперь функционирует в Америке, Японии, странах Запада. Той индустрии, в развитии которой мы, имея все предпосылки для оптимизма, так сильно отстали, а соседи с каждым днем становятся все серьезнее, оперативнее и мощнее.
В. М. Глушков со свойственной ему настойчивой последовательностью боролся за свои идеи, предпринимал титанические усилия для их реализации, лишая себя отдыха, подрывая здоровье. В 1975 году он публикует работу «Макроэкономические модели и принципы построения ОГАС». Он пытается доказать важность своих идей для развития всего общества. Его нервная система, его мозг находятся в постоянном перенапряжении. Начались сильные головные боли. Уже будучи больным, В. М. Глушков пишет оригинальную работу — «Теория рака с позиций общей теории систем». В ней ученый, используя системный подход, рассматривает генетические причины возникновения раковых клеток, выдвигает гипотезу об иммунных механизмах борьбы организма со злокачественными клетками, дает оценки некоторых примеров этих механизмов. Что это — предчувствие? Предвидение? Ученый-математик в который раз смело ставит перед собой задачу и ищет ее решение. Задачу, оказавшуюся непосильной для специалистов-врачей.
Вскоре Виктору Михайловичу был поставлен диагноз — опухоль продолговатого мозга (астроцетома), но было слишком поздно.
30 января 1982 года сердце ученого перестало биться.
К сожалению, предупреждение, что принятие эффективных управленческих решений невозможно без анализа всей информации о событиях и факторах, способных влиять на конечный результат, было услышано не у нас, а на Западе. И за те 20 лет, что Виктор Михайлович боролся за свои идеи, и за те 20 лет, что прошли после его смерти, там реализовано многое из того, на чем настаивал украинский ученый. Оригинальные идеи В. М. Глушкова, трансформированные на современном уровне, воплотились в разветвленных телекоммуникационных сетях, включающих как персональные, так и самые мощные, способные удовлетворить любые запросы, компьютеры.
Будем надеяться, что теперь, в независимой Украине, достигнутые ранее теоретические и практические результаты повлияют на будущие успехи украинских ученых. Тем более что реализована еще одна идея В. М. Глушкова — еще в 1993 году создан Кибернетический центр. В него вошли собственно Институт кибернетики, носящий имя своего основателя и первого директора, Институт проблем математических машин и систем, другие подразделения. В центре есть музей, в котором собраны интереснейшие материалы о жизни и научном творчестве замечательного ученого.
Работают на будущее Украины ученики и соратники Виктора Михайловича. Выросли внуки — Виктор и Виктория, названные в честь деда. Жена ученого, Валентина Михайловна Глушкова, со светлой грустью поведала:
«В одном из последних разговоров вспомнил наши вечерние прогулки в молодости, когда дарил мне далекие созвездия, и, желая утешить меня, сказал: „Не расстраивайся! Ведь через подаренные мной созвездия когда-то снова будет проходить свет с нашей Земли, и на каждом мы будем появляться снова молодыми. Так и будем в вечности всегда вместе!“».
За полтора года до дня, принесшего добрую весть — отзыв собрата-писателя в советской газете, в своем «жизнеописании» Виктор Платонович Некрасов напишет:
«Отец — Платон Феодосьевич Некрасов — банковский служащий (1878–1917). Мать — Зинаида Николаевна Некрасова (до брака Мотовилова) — врач (1879–1970)». В одном из своих «маленьких портретов» — «Памяти Анны Ахматовой» — он ни словом не обмолвится о родстве с известной поэтессой. Только друзьям признается, а один из них запишет в дневнике: «Оказывается, Вика через мать, Мотовилову — дальний родственник Анны Ахматовой. Не знакомился потому, что застенчив. И с Пастернаком постеснялся знакомиться». На похоронах Ахматовой в Комарово, в марте 1966 г., была сделана фотография, где Некрасов повернулся и смотрит в противоположную от тех, кто позади него, сторону. Открыта шея, не застегнуто пальто, в черно-смоляной буйной шевелюре еще редкие белые нитки седины, заметно, что нос с горбинкой.
«Детство провел в Лозанне (мать окончила медицинский факультет Лозаннского университета) и в Париже (мать работала в военном госпитале). В 1915 году вернулись в Россию и обосновались в Киеве. Родился я в самом центре древнего Киевского княжества. И крестился. И начал расти, хотя поп из соседней Десятинной церкви, будучи не слишком трезв, чуть не утопил меня в купели. Мать говорит, пришлось применять искусственное дыхание… Я по местам своего детства часто брожу».
От отца осталось несколько писем в семейном архиве и стол. Брат Николай вдруг возник в повести «Саперлипопед, или Если б да кабы во рту росли грибы…» Некрасов вспоминает о старшем брате Николае, который в 1919 г. трагически погиб: «Ему было восемнадцать лет. Мальчик был на редкость одаренный. Почти всю свою жизнь прожил в Швейцарии и во Франции. Оказался в тот нелегкий год в Миргороде, где жил наш отдаленный родственник-врач… Правительства сменялись одно за другим. В один из приходов красных у него был проведен обыск. Нашли французские книги, решили, что он шпион, и убили, засекли шомполами, бросили в реку.
Мне было тогда восемь лет».
Кончилось золотое детство, началась учеба.
«В 1919 году меня перевели на Большую Подвальную в гимназию Науменко, которая вскоре стала 43-й Единой трудовой школой». Школа, профшкола, институт, театральная студия…
По окончании архитектурного факультета Киевского строительного института (1936) и театральной студии при Киевском театре русской драмы (1938) до начала войны некоторое время работал архитектором, потом актером и театральным художником в театрах Киева, Владивостока, Кирова (бывшей Вятки) и Ростова-на-Дону.
С августа 1941 г. служил в действующих войсках — командиром взвода, полковым инженером, заместителем командира саперного батальона по строевой части — вплоть до июля 1944 г.
Был дважды тяжело ранен. В 1944 г. после второго ранения перешел на инвалидность и был демобилизован.
С марта 1945 по июль 1947 г. работал в газете «Советское искусство» заведующим отделом. Став членом Союза писателей, перешел на творческую работу. За повесть «В окопах Сталинграда» в 1947 г. получил Государственную премию СССР. Был заместителем председателя правления Союза писателей Украины.
Повесть «В окопах Сталинграда» была опубликована в журнале «Знамя» в 1946 г. Тогда она называлась «Сталинград», роман. «Кое-кому из литературную власть предержащих столь обобщающее название показалось кощунственным, и в последующих отдельных изданиях роман превратился в повесть, а „Сталинград“, ставший символом и понятием нарицательным, — в менее обязывающее „В окопах Сталинграда“». Не искушенный еще в тонкостях социалистического реализма, автор с некоторым удивлением, но мужественно перенес первый нанесенный ему удар.
Виктор Некрасов пришел в литературу отнюдь не как литератор — он пришел как солдат, видавший будни войны и стремившийся только к тому, чтобы рассказать правду о них, об этих серых, мучительных, кровавых буднях. Между рассказчиком книги и войной нет никакой литературы. Слог некрасовской прозы дневниковый, предельно деловой, аскетичный. «Мир наоборот» — это и есть война. В нормальном мире, например, люди радуются луне, а саперам, укрепляющим оборону, она ненавистна.
Уже в эмиграции, в 1981 г., Некрасов имел полное право говорить: «О правде. Вся ли она? В основном, вся. На девяносто девять процентов. Кое о чем умолчал — один процент».
Началось все с Киевского окружного госпиталя, после ранения правой руки, которая была парализована, — пуля задела нерв. Врач посоветовал ежедневно писать правой рукой. Так Некрасов стал писать о Сталинграде на стадионе (теперь — Центральный республиканский) имени Н. С. Хрущева, который в 1963 г. обрушился на художественную интеллигенцию и избрал чуть ли не главной мишенью «не того» Некрасова.
«Меня тоже били. Сначала не очень больно, так, пошлепывали, потом все больнее и больнее, пока не перестали вообще печатать. Забавно, что первые шлепки (а они начались сразу же после выхода моей первой книги) пресек сам Сталин. Мне присудили премию его имени, и, выяснилось, присудил он ее сам: „… вас сам Сталин вставил. В последнюю ночь. Пришлось срочно переверстывать газеты“».
Книга, переведенная на 36 языков (по сведениям автора), была переиздана большинством советских издательств. Нередко автору приходилось выслушивать: «Все мы, как из гоголевской „Шинели“, вышли из твоих „Окопов“».
После «Окопов» вышла повесть «В родном городе». По ней, как и по «Окопам», были сделаны фильмы, у которых не так просто складывалась судьба. Он сделал как сценарист замечательные документальные фильмы, а в «Солдатах», где в роли Фарбера дебютировал И. Смоктуновский, сыграл в массовке пленного немца. Один из его любимых фильмов — «Жил певчий дрозд» О. Иоселиани. Даже фильм своего друга В. Шукшина он, оговариваясь, называет «Жил такой парень» (а не «живет»). Собственно, Н. Хрущев обрушился на Некрасова не столько даже за очерки «По обе стороны океана», а за то, что Некрасов посмел хвалить фильм М. Хуциева, который ему (Хрущеву) не понравился.
Судьба героя повести «В родном городе» Митясова словно предсказывает будущую жизнь самого автора — разбирательство на партийном бюро, решение исключить из партии. Все то, о чем он тогда и не подозревал.
После «Киры Георгиевны» на страницах журнала «Новый мир» появляется «Первое знакомство» — о трех неделях, проведенных в Италии в 1957-м. Подзаголовок был для того времени непривычный: «Из зарубежных впечатлений». Что было главным в его отношении к Западу? Главное — правда: «… не надо глотать аршин… Надо быть самим собой — и в Риме, и в Неаполе…»
«По обе стороны океана» — так назвал Некрасов свои новые зарубежные впечатления. «В Италии» — было напечатано в «Новом мире», во 2-м номере за 1962 г., «В Америке» — в следующем, 12-м номере. Сразу после этого в газете «Известия» появился фельетон «Турист с тросточкой»: «… и даже непонятно, как умудрился советский писатель не увидеть социальных контрастов и классовых противоречий американской жизни, военного психоза, разжигаемого империалистическими кругами. Вот уж, действительно, приехал турист с тросточкой». Тогда это не было пародией. На книгах, подаренных друзьям, он обычно пририсовывал на своей фотографии тросточку, а иногда и цилиндр.
Бабий Яр стал частью собственной жизни Некрасова — личной, общественной, гражданской и писательской. 29 сентября — в годовщину расстрела — Некрасов всегда с цветами приходил в Бабий Яр. От годовщины к годовщине людей становилось все больше. Ася Берзер — его любимый редактор из «Нового мира» — вспоминала, что «женщины целовали ему руки, а он очень стеснялся этого. Камня еще не было, ничего не было, только много цветов».
В 1966 г., как раз 29 сентября, началось новое персональное дело Некрасова. Теперь его обвиняли в том, что он организовал… «массовое сионистское сборище».
И все-таки он писал свои рассказы — «Маленькие портреты», ездил на встречи с друзьями, но при этом чернел лицом и быстро седел.
Судьба его резко и окончательно переломилась после того, как в его киевской квартире, на Крещатике, был произведен возмутительный обыск. Он длился сорок два часа. В протоколе обыска — 60 страниц с перечислением изъятых материалов. Запечатали в семь мешков рукописи, письма, альбомы живописи, журналы… Забрали книги, магнитофон, пишущую машинку, фотоаппарат…
Вся его удивительная, уникальная квартира, где ежедневно бывали друзья, дорогие гости издалека, была разрушена, вся его жизнь была осквернена и оскорблена. Потом шесть дней с утра до вечера — допросы у следователя. Ему сказали, что из «окопов Сталинграда» он перебрался в окопы врагов.
Виктор Платонович — это официально… Чаще — просто Вика, как называла его мама Зинаида Николаевна, как обращались к нему сверстники и даже те, кто был втрое моложе. Он не обижался. Лишь однажды, на приеме в честь приезда французского министра культуры Андре Мальро, который когда-то присутствовал на первом писательском съезде, Некрасов разговаривал с одним из писателей. Тот называл его «Викой». И тут к ним подошла Екатерина Алексеевна Фурцева, тогдашний министр культуры, и тоже сказала: «Вика…»
— Называйте меня Виктором Платоновичем, — сказал он. — Иначе мне придется называть вас Катей.
На это она, правда, ответила: «Пожалуйста». Они были ровесниками.
«Он был ревностный киевлянин», — вспоминает И. М. Дзюба, за которого Некрасов вступился, получив обвинение в украинском буржуазном национализме.
В августе 1974 г. Некрасова на даче у Е. Евтушенко в Переделкино москвичи провожали в дальнюю дорогу. Он уезжал в Швейцарию, к дяде Николаю Ульянову (никоим образом не родственника В. И. Ленина).
Киев.
В книге Гелия Снегирева «Роман-донос» приведен документ: «25 августа Ве-Пе повесил у себя на стене график. Листок, на нем сверху красным карандашом — крупно: 1974. Ниже разграфлено по дням недели и числам, как в календаре. С 25 августа по 14 сентября. И каждый день вычеркнут косым штрихом красным или черным карандашом. Перечеркнуто 25, 26, 27, до конца августа, перечеркнуто 1, 2, 3 сентября, 9, 10, 11, а к 12 сентября пририсована снизу черная стрелка. 12 сентября Ве-Пе уехал.
Проводили. Вика, Галка, нелепая мохнатая собака Джулька… Было много гэбистов, тайно наводили объективы, подсовывали нелепый ящик с магнитофоном…»
Некрасов обосновался в Париже, много путешествовал по миру, читал лекции, слал посылки с книгами, редко получая ответы (они не доходили).
Однажды в квартире киевского режиссера-документалиста, с которым Некрасов прежде сотрудничал, глубокой ночью раздался звонок. Не междугородный, обычный. Голос Виктора Платоновича нельзя было не узнать. «Ты? Это действительно ты? Вернулся? Вот счастье! Почему не сообщил? Я бы встретил…» В ответ горький смех: «Кого? Меня? Я же в зале для иностранцев. Сюда никого не пускают. Я в Борисполе. Транзит. Лечу в Японию. Но ведь это же безумие! Я почти в Киеве и не могу увидеть родной город. Не могу посетить могилу матери… Я в зале для иностранцев, и на дверях часовой. Извини…» И Некрасов заплакал. Это было страшно: можно ли представить себе его в слезах? И все же, сдерживая волнение, Виктор напоследок горько пошутил: «Там хоть исправно запишут то, что я сказал? Не переврут? Извини и прощай».
1-го июня 1975 г. Виктор Некрасов умирал после приговора парижских врачей, что надежды нет. И тогда Андрей Синявский сказал, что есть одно средство, крайнее средство, и что он попробует… И написал Некрасову некролог. При жизни.
Это была попытка хоть чем-то помочь, мысленно, словесно, заговорить смерть в те роковые часы… Полуплач, полузаклинание. Что-то вроде колдовства. И вместе с тем — попытка сказать самому Некрасову, что такое Некрасов, потому что всякому писателю очень важно знать, что же он написал в жизни свое, незаменимое, за что мы все и чтим, и любим, и помним его, как слово нашей эпохи. Не перечисление заслуг, а уяснение личности, стиля жизни и речи.
«Некрасов… Светскость как определяющее, как положительное начало. Все мы монахи в душе, а Некрасов — светский человек. Мы — закрытые, мы — застывшие, мы засохшие в своих помыслах и комплексах. Некрасов — открыт. Всем дядюшкам и тетушкам, всем клошарам, всем прогулкам по Парижу… Светский человек среди клерикалов…
Солдат, мушкетер, гуляка Некрасов. Божья милость, пушкинское дыхание слышались в этом вольном зеваке и веселом богохульнике…»
К утру Некрасов очнулся и вопреки всем медицинским прогнозам стал поправляться. Он выбрался из лап смерти и прожил еще двенадцать лет.
Некрасов «вешал» на радиостанции «Свобода» и не только по-русски. Сквозь глушилки долетал знакомый голос, говоривший по-украински. Виктор Платонович от передачи к передаче словно вспоминал язык и говорил все лучше, почти без киевского акцента. Способствовало этому, наверное, и то, что у него в эмиграции появилось много знакомых и друзей украинцев, что в Норвегии, например, он читал впервые стихи П. Тычины, осознав, что тот человек, с которым он успел посидеть в президиумах писательских собраний, — совсем уже «не тот», что сочинил «Солнечные кларнеты».
В Киеве, в Москве, в Париже есть «некрасовские» места. Он делал друзьям подарки, а друзьями становились его читатели с той самой книги «В окопах Сталинграда». Ему посвящали стихи поэты. Но если собрать все письма Некрасова, то они составили бы по объему куда больше страниц, чем все написанное им…
Он открыл, подарил всем читателям «Дом Турбиных», где теперь музей Михаила Булгакова — единственный пока в мире. Именно он придумал название «Замок Ричарда — Львиное сердце» для дома № 15 по Андреевскому спуску.
Умер В. П. Некрасов 3 сентября 1987 г. Его похоронили в Сен-Женевьев-де-Буа, под Парижем, где он часто бывал: «Хожу по аллеям тихого зеленого кладбища. Почти как киевское Байковое… Брожу по дорожкам среди берез и плакучих ив… Иван Шмелев, Константин Сомов, Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус… Вот мои будущие соседи».
Четверть века Некрасов прожил в пассаже, в центре Киева. Отсюда начиналась его дорога к друзьям-читателям… Последняя «человеческая», а не «организационная» телефонная книга вышла в Киеве в 1976 г., в ней обозначен абонент «Некрасов В. П., по адресу Крещатик, 15». Табличку со списком жильцов унесли в свое время поклонники писателя. После смерти Некрасова, когда начали печатать произведения, известные только на слух — читанные им по радио — в Киеве готовили экскурсию по некрасовским местам… «Железный» занавес сменился «зеленым».
А в родной город Некрасов вернулся — не только мемориальной доской, сделанной по проекту его друга скульптора Селибера на здании пассажа. Просто он этот город никогда и не покидал, даже пребывая в Париже.
Имя Сергея Параджанова почти четыре десятилетия фигурирует в списках лучших кинематографистов мира. Начало его славе положило триумфальное шествие по планете великого фильма «Тени забытых предков» (1964 г.).
Сергей Параджанов (Саркис Параджанян) родился 9 января 1924 г. в Тифлисе (Тбилиси). Его отец Иосиф, известный в городе антиквар и меценат, был весьма состоятельным человеком. С приходом советской власти его несколько раз арестовывали. Маленькому Сереже довелось пережить несколько обысков, и В 1942 г. Сергей оканчивает среднюю школу и поступает на строительный факультет Тбилисского института инженеров железнодорожного транспорта. Через год уходит и поступает сразу в два творческих вуза: Тбилисскую консерваторию (вокальный факультет) и хореографическое училище при Оперном театре. В 1945 году переводится в Московскую консерваторию (класс Нины Дорлиак), а в 1946 году поступает также на режиссерский факультет ВГИКа — в мастерскую украинского режиссера Игоря Савченко. Это была одна из лучших мастерских в истории ВГИКа. Вместе с ним учились знаменитые в будущем режиссеры А. Алов, В. Наумов, Ю. Озеров, М. Хуциев, Ф. Миронер, Г. Габай, Н. Фигуровский.
История, случившаяся во время учебы в киноинституте, оставила в его душе глубокий след. Однажды, зайдя в ЦУМ, Параджанов увидел в парфюмерном отделе симпатичную девушку. Познакомился, пригласил на свидание. Ее звали Нигяр, она была татаркой, приехавшей в Москву из Молдавии. Пылкий роман длился несколько месяцев и завершился женитьбой. Вскоре в белокаменную приехали братья Нигяр и с возмущением узнали, что их сестра без согласия родственников вышла замуж (девушка происходила из патриархальной семьи). Они потребовали выкуп — довольно большую сумму. Таких денег у студента не было. Ничего другого не оставалось, как отправить отцу письмо, умоляя поскорее выслать требуемую сумму. Но отец, мечтавший передать отпрыску свой антикварный бизнес, был обижен, что сын не пошел по его стопам. Денег в Москву он не выслал. Братья, так и не дождавшись выкупа, потребовали, чтобы сестра бросила мужа и вернулась домой. Девушка отказалась. И тогда братья бросили ее под электричку…
В декабре 1950 г. умер его учитель Игорь Савченко. Мастерскую возглавил Александр Довженко, с которым у Параджанова сложились теплые отношения. Сам Сергей Иосифович вспоминал, что именно Довженко предложил ему отправиться работать на Киевскую киностудию. Он планировал снимать новый фильм в Киеве и хотел, чтобы Параджанов был его ассистентом. Увы, этому плану не суждено было осуществиться: Довженко умер, так и не приступив к съемкам фильма.
В 1954 г. выпускник ВГИКа дебютировал на Киевской киностудии в качестве режиссера-постановщика (совместно с Я. Базеляном) фильма «Андриеш» (возможно, обращение к молдавской сказке было данью памяти Нигяр). В 1959 г. появляется кинокомедия «Первый парень», затем — экранизация произведений известных украинских писателей: «Украинской рапсодии» А. Левады и «Цветка на камне» В. Собко. И хотя ранние фильмы Параджанов впоследствии оценивал не очень лестно, следует отметить, что в «Украинской рапсодии» снимались знаменитые Наталья Ужвий и Юрий Гуляев, а музыку к фильму написал Платон Майборода.
В середине 50-х режиссер женился на киевлянке Светлане Щербатюк, родился сын Сурен. Брак оказался недолгим — в 1961 г. Светлана, взяв с собой сына, оставила мужа. Но после развода их взаимоотношения не прекратились — длились до самой смерти Сергея. Из заключения он будет слать письма именно Светлане, а в сценарии «Исповедь» один из эпизодов посвящен ее золотому локону…
В бытовом плане Параджанов был сложным человеком. Двери квартиры практически не закрывались. Иногда в день бывало до 40 гостей и больше. Однажды режиссер пригласил на свой день рождения всех, кого повстречал в тот день. Друзей, знакомых, коллег, соседей… Пришло более 100 человек. В небольшой квартирке поместилось от силы человек 20. Тогда виновник торжества, ничуть не смущаясь, раскатал ковры, дорожки по лестничной клетке со своего пятого этажа до первого. Гости расположились вдоль лестницы, сверху донизу. Каждого именинник снабдил бокалом, тарелкой, вилкой. А сам объезжал на лифте поочередно этажи, поднимая тосты и принимая поздравления…
К столетию со дня рождения Параджанову поручили снимать фильм по повести «Тени забытых предков» М. Коцюбинского. Начали искать сценариста, владеющего западноукраинскими диалектами. Выбор пал на молодого прозаика Ивана Чендея из Ужгорода. Летом 1962-го сценарий был готов. Через год, 15 июля 1963-го, появляется исторический приказ о запуске фильма в подготовительный период.
После выхода «Теней…» на экраны Параджанов стал не просто знаменитым — великим, встав в один ряд с мэтрами мирового кино. История трагической любви Ивана (И. Миколайчук) и Марички (Л. Кадочникова) потрясла мир. Началось триумфальное шествие картины по экранам мира (на Западе фильм демонстрировался под названием «Огненные кони») — двадцать восемь призов на международных фестивалях в двадцать одной стране (по этому поводу есть запись в Книге рекордов Гиннеса), восхищенные телеграммы с поздравлениями от Феллини, Антониони, Годара, Куросавы.
Успех фильма положил начало не только мировой славе его создателя. На премьере 4 сентября 1965 г. в киевском кинотеатре «Украина» на сцену поднялся Иван Дзюба и сообщил, что во Львове идут аресты интеллигенции. Началось замешательство, кто-то стал отталкивать его от микрофона, включили пожарную сирену, чтобы заглушить выступающего…
Над головой режиссера начали сгущаться тучи. История с нереализованным фильмом «Киевские фрески» тому пример. Руководители украинского Госкино отнеслись к сценарию весьма настороженно. После первых же проб дальнейшие съемки запретили. Параджанов смонтировал из кинопроб к «Киевским фрескам» минифильм. Он чудом уцелел — его нашли в 1992 г. на киностудии в коробке с другим названием…
Убедившись, что на киевской киностудии работать больше не дадут, режиссер отправился в Армению. В 1967 г. на Ереванской студии документальных фильмов он снял картину «Акоп Овнатанян», а в 1968-м на «Арменфильме» приступил к съемкам художественного фильма и снял «Саят-Нова» о средневековом армянском поэте. Госкино СССР присвоил фильму низшую категорию, что предрешило его прокатную судьбу и закрыло доступ на международный экран. Более того, режиссеру С. Юткевичу, специально приглашенному из Москвы, было поручено перемонтировать фильм, в результате чего авторский оригинал сохранился лишь в армянском варианте.
Параджанов возвращается в Киев и вскоре представляет на студию им. Довженко сценарий «Intermezzo» (тоже по М. Коцюбинскому). Фильм так и не был запущен в производство. Безвыходное положение вынуждает режиссера написать письмо секретарю ЦК КПУ по идеологии: «Прошло более 5 лет с тех пор, как вышел на экраны фильм „Тени забытых предков“. Как известно, этот фильм впервые за много лет вновь вернул международный престиж украинскому кино. Он до сих пор имеет широкую прессу во всем мире… Казалось бы, беря все это во внимание, руководство украинской кинематографии должно быть заинтересовано в том, чтоб „развить успех“ и, в частности, поручить новые работы, новые заказы режиссеру, показавшему свой профессиональный уровень и свои творческие возможности. Но на деле вышло наоборот. Я не только не получил никакого заказа, но и моя собственная инициатива — попытки поставить фильмы „Киевские фрески“, „Исповедь“, „Бахчисарайский фонтан“ — постоянно отбрасывались…».
С. Параджанов и Лиля Брик.
Параджанов продолжает писать сценарии, обдумывает новые замыслы, рисует. И — ходит по лезвию бритвы. Представляя в феврале 1970-го на съезде комсомола в Минске фильм «Саят-Нова», он говорит совершенно невероятные по тем временам вещи: «Один из секретарей ЦК по культуре — в прошлом полотер и был выдвинут на руководящую должность, — посмотрев картину, сказал, что это удивительная картина, но что в ней очень много мастики. Я долго не понимал, почему именно мастики, потом мне перевели его „переводчики“, которые его сопровождают и редактируют, что это „мистика“». В том же выступлении Сергей Иосифович признается: «Я понимаю, насколько я рискованно выступаю. Но меня вчера разозлил этот член ЦК, который грозился, дескать, вы еще шесть лет не будете работать». Резонанс был таков, что о выступлении руководитель КГБ Андропов докладывал на заседании политбюро.
В 1973-го режиссер праздновал свой последний день рождения в Киеве.
«Параджанов… любил играть с огнем, — вспоминает Р. Балаян. — Многие это считали (и считают до сих пор) эпатажем. Однако, на мой взгляд, это и есть свобода личности. Способ жизни, очень органичный для Параджанова».
Сергей Иосифович говорил, что в Киеве его хотели сделать номенклатурным режиссером, снимающим то, что прикажут. Режиссер не только не согласился на придворную роль, но и отправил, например, телеграмму тогдашнему председателю президиума Верховного Совета СССР: «Москва. Кремль. Подгорному. Поскольку я единственный безработный кинорежиссер в Советском Союзе, прошу отпустить меня в голом виде через советско-иранскую границу. Возможно, стану родоначальником иранского кино».
Друзья пытаются помочь опальному кинорежиссеру. Через Виталия Шелеста — сына первого секретаря ЦК КПУ — Параджанову устраивают встречу с руководителем Украины. Петр Шелест, симпатизировавший фильму «Тени забытых предков», предложил снять фильм о сельском хозяйстве… Уязвленный Параджанов впоследствии так рассказывал об этой аудиенции. Хозяин кабинета хмуро, не поднимая глаз, спросил: «Ну, с чем пришли?». «С нежностью», — ответил режиссер. «Что-что?» — первый секретарь оторвал глаза от государственных бумаг. «На ручке вашего кабинета изображена лира, — объяснил Параджанов. — Следовательно, вы художник в душе. А художник всегда поймет художника!». Шелест поднялся, прошел к двери, осмотрел ручку, хмыкнул, почесал затылок и восхищенно сказал: «Сколько здесь сижу, не замечал! Острый глаз, черт!». После этого, по словам Параджанова, руководитель Украины пообещал всячески поддерживать его. Но вскоре и сам П. Шелест был снят с работы.
Тем временем ни на минуту не прекращается знаменитый параджановский карнавал — гениальный рассказчик и выдумщик, он блистательно импровизирует. Люди, хорошо знавшие режиссера, могли различать его повествования по степени их правдивости, однако новички принимали все за чистую монету… Однажды в интервью датской газете Сергей Иосифович заявил, что его благосклонности добивались аж два десятка членов ЦК КПСС. Сказал в шутку, но газета эти слова напечатала и растиражировала по всему миру. Когда об этом стало известно в Кремле, была дана команда Параджанова посадить.
Уголовное дело, исход которого был предрешен заранее, готовилось в такой спешке, что исполнители заказа не сразу придумали, какое формальное обвинение предъявить. Статьи, которые инкриминировались режиссеру, все время менялись. Вначале — валютные операции. Затем, вспомнив, что он собирает иконы, решили обвинить его в ограблении церквей. Но раздумали и остановились на взяточничестве. И лишь после этого появилась версия, связанная с гомосексуализмом. В киевский КГБ срочно вызываются друзья Сергея, от них требуют письменных признаний в том, что они были изнасилованы Параджановым. Но требуемых показаний они не дали.
Один таки нашелся. И уже на следующий день, 17 декабря 1973 г., режиссер был арестован. Точнее, пропал. Вернулся из Москвы, пришел в свою квартиру, после чего бесследно исчез. Три дня бывшая жена Светлана и кинооператор Сурен Шахбазян повсюду искали его, но везде отвечали, что ничего не известно о Параджанове. Лишь через три дня в Госкино пришли люди из КГБ и сообщили: режиссер арестован, он обвиняется по шести статьям Уголовного кодекса. При аресте исчезли 17 его сценариев.
Дело вел следователь по особо важным делам республиканской прокуратуры Макашов. «Вам положен год, а я найду 5 лет», — заявил он Параджанову. Так и получилось. Его отправили сначала в зону под Луганском (тогда — Ворошиловград), затем под Винницей. После ареста на киностудии сожгли единственную копию «Теней забытых предков».
Неутомимый выдумщик, он стал собирать крышки от молочных бутылок, придумал технику гравировки фольги. Фольгу заливал смолой, и получались «талеры Параджанова» — с изображением Петра I, Хмельницкого, Пушкина, Гоголя. Пару таких «талеров» тюремные власти изъяли и отправили на психиатрическую экспертизу в Москву: хотели доказать, что их автор сумасшедший. Пришел ответ: «Талантливый, очень». Спустя десятилетие один из таких медальонов с портретом Пушкина попал к выдающемуся итальянскому кинорежиссеру Федерико Феллини, и он отлил из него серебряную медаль, которой с тех пор награждают лучший фильм на фестивале в Римини.
О тюремных годах Параджанов впоследствии написал (точнее, надиктовал) сценарий, фильм по которому, «Лебединое озеро. Зона», снял его друг и сподвижник по «Теням забытых предков» Юрий Ильенко.
Добрым гением и спасительницей режиссера стала Лиля Брик, муза и возлюбленная Владимира Маяковского. Не без ее участия за рубежом был создан международный комитет по спасению Параджанова во главе с Лукино Висконти. Членами комитета стали Пьер-Паоло Пазолини, Джон Апдайк, Тонино Гуэрра и другие всемирно известные деятели культуры. Однако их обращения к советским властям оставались без ответа. В декабре 1977 г. по просьбе Л. Брик в Москву приехал известный французский писатель Луи Арагон. На встрече с Брежневым он замолвил слово о Параджанове. И генсек сделал поистине царский подарок зарубежному гостю — уже 30 декабря 1977 г. Параджанова освободили.
Ему запретили жить в Киеве. Сергей Иосифович отправился в Тбилиси. 53-летний режиссер появился на пороге отчего дома в черном зэковском бушлате, без привычной бороды, почти не узнаваемый…
Четыре года он бездействовал как кинематографист. Лишь изредка ездил в Киев навещать сына Сурена, студента строительного факультета архитектурного института. О своем положении Параджанов рассказал в интервью французской газете «Монд»: «Теперь я свободен, но не чувствую себя в безопасности. Здесь все должны иметь прописку и работу. Но мне не дают работу. Меня могут в любое время арестовать, так как я нигде не работаю. Я не имею права существовать, я вне закона».
В октябре 1981-го, оказавшись в Москве, Параджанов по приглашению Ю. Любимова пришел на генеральный прогон спектакля «Владимир Высоцкий» в Театре на Таганке. В зале — госчиновники, представители общественности. Состоялось обсуждение. В защиту постановки выступили многие деятели науки и культуры. Взял слово и Параджанов. Он заявил, что спектакль — святой, никто его закрыть не посмеет, ибо сам Папа Римский пообещал вмешаться в это дело. Затем назвал советскую власть фашистской, поскольку лучшие люди Отечества гниют в тюрьмах, а «пыжиковые шапки с Лубянки» все не успокоятся — вот и в этот зал набились.
После этого на Параджанова завели новое уголовное дело, обвинив в даче взятки. 11 февраля 1982 г. его арестовали в Тбилиси. В ожидании суда он провел 11 месяцев в следственном изоляторе. Режиссера приговорили к пяти годам тюрьмы условно. Вначале предполагался более строгий приговор, но спасло обращение поэтессы Беллы Ахмадулиной к руководителю Грузии Эдуарду Шеварднадзе.
Не без участия Э. Шеварднадзе режиссеру удалось вернуться в кинематограф. В 1984 г. на студии «Грузия-фильм» он снимает картину «Легенда о Сурамской крепости», а в 1985 г. в тбилисском Доме кино открывается первая выставка его работ — коллажи, куклы, керамика, рисунки, ассамбляжи. В 1986 г. на Грузинской студии документальных фильмов Параджанов снимает фильм-фантазию «Арабески на тему Пиросмани», в 1988 г. на экраны выходит фильм «Ашик-Кериб».
Начало перестройки ознаменовало новый этап в жизни Параджанова. Официальная советская пресса величает вчерашнего зэка классиком, ему позволяют ездить за границу, предлагают снимать все, что он хочет.
В феврале 1988-го Параджанов был приглашен в Голландию, где его чествовали в составе двадцати лучших режиссеров мира. В 1989 году маэстро наконец-то приступил к работе над автобиографическим фильмом «Исповедь». Однако снять фильм так и не успел.
У него обнаружили рак легкого. По приглашению правительства Франции режиссер прибыл для лечения в Париж. Два месяца врачи боролись за его жизнь, однако болезнь была неизлечима. Поняв, что дни его сочтены, Параджанов попросил отвезти его в Ереван, где через три дня скончался. 25 июля 1990 г. кинорежиссер был погребен в Пантеоне столицы Армении, рядом с Арамом Хачатуряном, Вильямом Сарояном и другими великими деятелями.
В 1991 году в Ереване был открыт музей великого режиссера и художника. В Киеве на доме, где он жил, появилась мемориальная доска. На киностудии им. Довженко открыт памятник Параджанову, на котором запечатлены персонажи его фильма «Тени забытых предков».
В 1985 году Василь Стус был выдвинут на получение Нобелевской премии по литературе (представление Г. Белля), но осуществиться этим планам было не суждено. В ночь с 3 на 4 сентября он умер в карцере от сердечного приступа — на второй день «сухой» (без употребления воды) голодовки.
Василь Стус — автор шести поэтических сборников: «Круговорот» (1964), «Зимние деревья» (1968–1970), «Веселое кладбище» (1970–1971), «Время творчества — Dichtenszeit» (1972), «Палимпсесты» (1972–1980, в нескольких редакциях), а также прижизненной книги избранного из «Палимпсестов» — «Свеча в зеркале». Сделал переводы с Й.-В. Гете, P. M. Рильке, И. Бахман, П. Целана, Р. Киплинга, Ф. Г. Лорки, А. Рембо и др. Его собственные произведения переводились на английский, французский, португальский, польский, немецкий, русский и др. языки. С 1978 г. Василь Стус был почетным членом английского PEN-клуба, лауреатом Государственной премии «The Poetry International Award» (Роттердам, 1982), Государственной премии имени Т. Г. Шевченко (1989).
1972 год стал чертой, разделившей путь В. Стуса на две, зеркально противоположные половины его жизненной мистерии, между которыми оказалось «цветение» личного выбора поэта. Позади остался период сознательной самозакалки перед жизненными испытаниями, тем, что предназначено тебе Судьбой. Впереди — подтверждение, что ты — поэт — способен заплатить цену, выставленную обществом за то, что ты, наперекор всему «советскому народу», сохраняешь право на собственные мнение и поступки. Кстати, на суде 1972 года никакой политики еще не было. Вопрос стоял так: отречешься от себя и друзей или сядешь за верность себе и им. Отречься — значило утратить себя, на что поэт, даже вопреки некоторым колебаниям, нашел силы не согласиться.
Самой высокой наградой Судьбы стал счастливо найденный язык «палимпсестов», который воспринимали даже не понимая содержания. Первый стих ранних «палимпсестов» — «Звезда мне утром ныне воссияла…» (книга «Время творчества») — написан на пятый день пребывания в камере предварительного заключения киевского КГБ.
А начиналось все в таинственный сочельник — 6 января 1938 года — в живописной Рахновке Винницкой области. Именно тогда (по паспорту — 8 января, потому что мать — Илина Стус — решила не дразнить советскую власть совпадением дня рождения ребенка с великим религиозным праздником) в семье Стусов родился четвертый и последний ребенок — Василь. Помимо полнейшей враждебности к властям, пронесенной матерью поэта через всю жизнь, именно революция сделала возможным брак его родителей — дочери зажиточного крестьянина и сироты, прибившегося к селу вместе с российскими войсками.
Дед В. Стуса долго не хотел «добровольно» вступать в колхоз, предпочитая платить грабительские налоги. А когда житья «не стало совсем» — перебрался в Крым, оставив дочери и бедному зятю немалый достаток, который семья окончательно утратила в 1931–1933 годах. Несмотря на все тяготы голода, похоже, что для семьи Стусов этот период оказался не столь трагическим — в узком семейном кругу обошлось без потерь.
В 1936–1937 годах, когда гонения на зажиточных крестьян стали невыносимыми, Семен Стус (отец поэта) начал искать возможность вырваться в город, чтобы избавиться от того унизительного, «закрепощенного», беспаспортного положения украинского крестьянина, против которого государство диктатуры пролетариата повело открытую необъявленную войну. Ему удалось завербоваться на один из химзаводов г. Сталино (Донецк), и он со старшей дочерью Пелагеей выехал туда, даже не дожидаясь рождения Василя.
Где-то через полгода после появления на свет сына переехала туда и мать, оставив маленьких Марию и Василя с теткой. Забрать младших детей удалось только осенью 1940 года.
Первые впечатления маленького Василя от донецкого барака — колкости и насмешки, которым подвергалась сельская традиционность его семьи. Еще не осмыслив своих действий, он поделил мир на «своих» и «чужих» — тех, кто издевается над твоими родителями, высмеивает твой язык.
Как бы ни было тяжело, еще к началу войны семье удалось соорудить небольшую халупку, в которой она и пережила военное лихолетье. Непосильный труд подорвал здоровье старшей сестры Пелагеи, которая умерла от менингита накануне вступления немецких войск в Сталино (ее могилу после войны так и не нашли).
Новое испытание ожидало семью после «освобождения»: в 1944 году на мине подорвался 15-летний брат Иван.
Осенью того же года сестра Мария пошла в школу. За ней и шестилетний Василь. Позже в автобиографии В. Стус так охарактеризует период ученичества: «… школьное обучение претило. Одно — иноязычное, а другое — глупое».
В трудные послевоенные годы семья Стусов бедствовала — небольшой заработок и нежелание отречься от религиозности и традиционной крестьянской семейной жизни обрекали их на положение «белых ворон».
Это детское противостояние с обществом породило в сердце В. Стуса первые ростки сомнений: правда ли, что мы живем в «самой счастливой стране мира»?
Именно в эти годы происходит и первый спонтанный протест против антинародной политики: «Помню, как в 1951 г. я ездил в село, к бабушке. Собирал колосья — по стерне. За мною гнался объездчик — я убегал, но он — верхом на коне — догнал меня, начал выдирать торбочку, а я кусал его за его гадкие красные руки. И такая злость была, что отобрал торбу».
Так в 13 лет впервые проявился главный императив поведения Стуса. Готовность к сопротивлению и протесту ради своих, и равнодушие к существованию чужих, враждебных родной земле и здравому смыслу законов. Ничего, что они существуют. Ничего, что это право сильного. Я должен поступать именно так, потому что меня попросила бабушка, потому что она бедствует, потому что заработанных трудодней не хватает на человеческую жизнь, потому что, наконец, кто-то же должен оставаться мужчиной, не корясь произволу государства-монстра. И что поделаешь, ежели сохранить верность своему роду, своей земле, а следовательно, и самому себе, значит противопоставить себя существующим порядкам. Позже это отразится в строчках известного стиха:
Этот сознательный выбор доминанты традиции над законом, нарушающий утвержденный веками порядок вещей, а значит, согласно философии В. Стуса, необязательный для мужчины, постепенно кристаллизовал сознательную позицию: ты — ничто без своих родителей, семьи, земли, края… И даже когда весь мир против тебя, ты — поэт, — чтобы не утратить почву под ногами под давлением разных «современных» идей и концепций, должен всеми силами отстаивать свое, родное, национальное. И каким бы трудным ни был этот путь, он значительно легче предательства. Благодаря взглядам матери и отеческой любви Василю Стусу удалось понять это очень рано. Острая боль из-за родителей, затаившихся, чтобы не отречься от традиций и языка предков, в норке собственного дома без никаких надежд на жизненный успех, принуждала всегда жить на максимуме, чтобы отплатить этому миру за унижение твоего рода. Возможно, именно поэтому ему стала так близка ведущая идея философии экзистенциалистов: настоящая жизнь всегда на границе, всегда между жизнью и смертью.
В школьные годы поэт знакомится с мировой классической литературой, музыкой… Самостоятельно конструирует приемник.
Но было бы явным упрощением говорить, что на него совсем не повлияла мощная идеологическая обработка коммунистического воспитания. Он восхищается классикой соцреализма (роман «Мать» М. Горького, «Как закалялась сталь» Н. Островского). Но даже в этих произведениях он видит не столько конфликт между рабочим классом и его эксплуататорами, сколько конфликт между добром и злом, людьми и нелюдями, читая эти книги, он «решил, что и сам будет таким, как Павка Корчагин, как Павел Власов, чтобы людям жилось лучше».
«А когда я прочитал „Мартина Идена“ Джека Лондона (это где-то в пятом — шестом классе), мир для меня перевернулся. Как мучился человек, а смог превзойти всех, кто купался в молоке! И все тяжким трудом… и все — соленым кровавым потом», — пишет он в письме о своем детстве. И дальше: «во время каникул „отдыхал“ на железной дороге, менял там шпалы, рельсы, бил костыли, грузил щебень. Натрудившись, едва не падал. Но все же 400–500 руб. старыми деньгами к отцовским 600–700 что-то и значило, какая-то помощь».
Для В. Стуса отчужденность родителей в социальной среде денационализированного Донбасса означала неминуемый и мучительный выбор: противостояние или с родителями, или с ровесниками. И выбор в пользу родителей обрекал на одиночество, или, как определяют это сегодня, социальную неадаптацию.
К такому выводу склоняет и отсутствие всяческих свидетельств о друзьях детства, постоянных увлечений, ярких незаидеализированных воспоминаний о первой любви, переживаемых большинством из нас.
Тем не менее, если с течением времени человек находит в себе силы одолеть этот порог и адаптироваться к обществу, эта начальная «неприспособленность», кроме отрицательного, обогащает человека и положительным опытом — умением быть не таким, как все.
Довольно рано, еще в девятом классе, В. Стус постиг, что основой его школьного отдаления от товарищей есть ужасное разногласие между жизнью реального Донбасса и традиционным укладом, которого придерживалась семья.
Неожиданным спасением стала поэма И. Франко о Моисее. Как раз из нее у Стуса и начался процесс сознательного формирования из себя человека, потенциально способного на поступок. Как-то он признался: «Еще в школе я каждый день устраивал себе исповедь. Что за день сделал доброго, что — плохого». Уже в институтские годы поэт был готов к ответственности за каждое свое слово и каждый поступок.
В девятом — десятом классах он ознакомился с украинской литературой «расстрелянного возрождения», не только замалчиваемой, но и запрещенной в УССР. Готовясь в 1954 году к поступлению в институт, поэт целиком осознавал границы «допустимого», и был далек от ожидания радужного будущего. Можно сказать, что «красивое детство», как определил его сам Стус, воспитало гражданина Украины, а не Страны Советов. Гражданина, крепко связанного, несмотря на его своенравие, с пуповиной рода.
Закончив с серебряной медалью школу, Василь Стус предпринимает попытку поступить на факультет журналистики Киевского государственного университета. Но у него отказываются даже принять документы — не хватило одного года, того самого года, на который Василь Стус раньше пошел в школу. В отчаянии он возвращается в Сталино, и без экзаменов поступает на историко-филологический факультет местного пединститута.
Пришло время философских и филологических занятий. В институте, как выразился приятель поэта тех лет О. Орач, «еще витал дух И. Дзюбы», закончившего накануне этот вуз. Вместе с В. Стусом учились В. Голобородько, В. Захарченко, В. Мищенко, А. Лазаренко… Самим фактом своего существования литературная студия института (руководитель — Т. Духовный), помогала противостоять русскоязычной среде. Именно в эти годы появляются первые стихи, публикации. И хотя лучшие поэтические достижения В. Стуса были еще впереди, дебют в «Литературной газете» (теперь «Литературная Украина») с напутственным словом А. Малышко (22.11.1959), состоявшийся в год окончания вуза, казался многообещающим.
Закончив с красным дипломом институт, Василь Стус, чтобы дать возможность однокурснице остаться в Донецке (ему, мол, все равно служить), едет работать учителем украинского языка и литературы в школу села Таужного, возле Гайворона. «Там оттаял душой, освободился от студенческого отшельничества», — отмечает он в предисловии к «Зимним деревьям».
В конце октября — служба в армии. «Почетная обязанность», от которой не уйдешь. Служить ему пришлось на Южном Урале, за каких-то 400–500 км от Кучино, в котором оборвалась его земная путь.
На Урале, словно собираясь туда возвратиться, он оставил фалангу безымянного пальца, после чего уже никогда не мог играть на гитаре. Бездумная тупость и однообразие армейской жизни не сломали писателя, а еще больше укрепили в нем непринятие системы, которую он должен был «защищать». В особенности приводило в негодование (именно тогда были подписаны советско-американские документы о сокращении численности армии) переведение воинских частей подальше от цивилизации, в леса, где, то ли от стыда за плохую подготовку, то ли от американских разведчиков, эти «расформированные» части «прятали». Лейтенантское звание на «дембель» не вызывало никаких положительных эмоций.
Несмотря на декларированную тоску по настоящей, не донецкой, Украине, Василь Стус возвращается на Донбасс и идет работать преподавателем украинского языка и литературы в школу № 23 г. Горловки. Работает он там лишь один год, быстро поняв, что надо или закрыть глаза на откровенное нежелание учеников постигать этот предмет, или… протестовать, или… идти.
Он избрал последнее.
Он пишет письмо А. Малышко:
«Обращаюсь к Вам за советом. И прошу, если Вы можете это сделать, помогите, пожалуйста. Иногда, сосредотачивая внимание на однотонных впечатлениях от окружающего, ища конечных результатов очень стремительного процесса денационализации значительной части украинцев, ощущаешь, что это — сумасшествие, что это — трагедия, которой лишь временами не чувствуешь в силу присущего нам (как национальная черта) равнодушия и, может, немного — религиозной веры в то, что все идет на лучше. И тогда вспоминаешь одного поэта, кажется, Расула Гамзатова, который в рамках ортодоксальных все ж проговорился о своем тайном: если его язык исчезнет завтра, он желал бы умереть сегодня…
Иногда кажется, что деятели нашей культуры занимаются напрасным делом. Они поют, когда дерево, на котором они сидят, ритмически вздрагивает от топора… Как можно понять их покой? Как можно понять слабосильные вздохи, хлипкие заботы о судьбе хутора Надежды, слабенькие сетования, когда должен быть гнев, и гнев, и гнев!?
Ежели волна русификации — это процесс объективный и нужный для будущего (исторически справедливый), почему бы нашим деятелям культуры и не служить прогрессу? Почему бы тогда не „переквалифицироваться“, чтоб не тыкать палок в колеса той телеги, катящейся по трупам таких донкихотов, как казацкие летописцы и Капнист, и братчики, и Тарас, и… Драгоманов, и Франко…
Как можно дальше ждать? Как можно со всем этим мириться? Совсем не тяжело обнаружить факты грубейшего шовинизма, бесстыднейшего национального унижения… Почему же мы так равнодушны, откуда в нас столько покорности перед судьбой как фатумом?
Я считаю, что судьба Донбасса — это будущая судьба Украины, когда будут одни соловьиные трели».
В те же дни родилось и четверостишие, которое случайно сохранилось в одной из многочисленных папок, но как поэтически несовершенное выпало из памяти Василя Стуса:
Именно эти четыре строчки и стали в 1972-м главным основанием выписать ордер на арест В. Стуса. Не важно, что никто, кроме самого поэта, их до того не видел…
Тогда же, в 1962-м, поэт возвращается в родительский дом и начинает работать. В те годы приходит и первая большая любовь. Ее звали Александрой…
Но когда Василь привел эту девушку к матери, она «не приняла ее», вежливо, но сухо выставив из дома:
— Не наша она, разбитная какая-то…
Так во второй раз поэт оказался перед дилеммой откровенного противостояния традиционного уклада и реалий современной жизни. Не получить благословения от родителей означало предать самую высокую идею, которой перед собой обязался служить.
Следовательно, разрыв. И в скором времени — в Киев. Поэт успешно сдал вступительные экзамены в аспирантуру Института литературы имени Т. Г. Шевченко АН Украины и в августе 1963-го переехал в Киев — город, который почти не повлиял на его мировоззрение, но окончательно определил судьбу.
В первые же годы молодого поэта целиком пленяет новое, изысканное общество. Среди близких ему людей стоит выделить двух — Ивана Свитлычного и Аллу Горскую. И не потому, что они были самыми близкими. С И. Дзюбой Василь встречался отнюдь не реже, просто судьба Стуса теснейшим образом переплелась именно с их судьбами.
В 1965-му, когда больше чем на полгода был несправедливо арестован И. Свитлычный, В. Стус, присоединившись к организованному И. Дзюбой и В. Черноволом протесту против ареста в кругу украинских шестидесятников, под рев сирены, заглушавшей спокойные слова Дзюбы, воскликнул:
— Кто против тирании — встаньте!
Зал, преодолевая боязнь, все же поднялся на ноги. А через несколько дней поэт был исключен из аспирантуры. «Пусть это останется на вашей гражданской и партийной совести», — черкнул он, знакомясь с приказом об отчислении. Что еще было сказано заместителю директора С. Д. Зубкову, сказать трудно, но, вполне возможно, что-то уж слишком резкое и унизительное. По крайней мере, тот старался с чрезвычайной последовательностью, чтобы в 1966-м поэт был отстранен от должности научного сотрудника Исторического архива, где он нашел себе работу.
В декабре 1965-го, не имея постоянной работы и киевской прописки, Василь Стус вступает в брак с Валентиной Попелюх — женщиной, которая в его поэзиях выступает в образе верной берегини, которая верит в правоту каждого поступка Василя Стуса лишь потому, что его сделал он — Василь.
В литературном творчестве этого периода больше разочарований, чем достижений. Екзистенциальный сборник «Зимние деревья» — книга, вынашиваемая годами, — не получила благосклонности даже в ближайшем кругу друзей. Сложный, непублицистический текст терялся за яркой социальностью и злободневностью стихов И. Драча, В. Симоненко, М. Холодного. К тому же сразу после отчисления из аспирантуры в издательстве «Молодь» был «рассыпан» уже готовый набор «Круговорота» — сборника ранних стихов писателя.
На несколько лет В. Стус оставляет поэзию, переориентируясь на написание критических трудов («Феномен эпохи» посвящен творчеству П. Тычины, «Исчезающее расцветание» — В. Свидзинскому) и занимается подготовкой к переводу на украинский язык поэта его жизни — Й.-В. Гете. Официальная работа в Министерстве стройматериалов не приносит радости, но и не раздражает.
Но так было только до декабря 1970-го. Как гром грянула весть: убита Алла Горская. Художник, товарищ, просто чуткая и красивая женщина. Все, кто имел какие-нибудь планы на официальное будущее, были предупреждены: «На похоронах вас быть не должно». Василя Стуса никто не предупреждал.
Но то, что он говорил над могилой, некоторых напугало и заставило пожалеть о факте своего туда прихода. Официально убийц, зарубивших топором художницу, не нашли, но над могилой прозвучали слова В. Стуса: «Она убита ГБ»…
Этого ему не простили и на него, еще задолго до суда, было заведено дело.
В который раз поэту пришлось выбирать: или я, человек, сохраню верность друзьям, или стану «мудрым», не увижу чего не надо, а там, смотри, может, и получу какие-то шансы на официальный статус.
В отличие от всех предыдущих, нынешний выбор был прост и понятен. Слова лились трагически и торжественно, В. Стус уже ощущал, что ему выпало «стать голосом сопротивления и протеста».
Репрессии не заставили себя ждать. Несмотря на то, что поэт успешно выдержал творческий конкурс на московские Высшие сценарные курсы, под давлением украинского ЦК ему было отказано в приеме документов.
Барак лагеря ВС 389/36.
Но спокойное решение уверенного в себе человека возвращает В. Стуса к поэзии. На протяжении месяца пишет сборник «Веселое кладбище» — образки сюрреалистического танца на кладбище несбывшихся надежд и иллюзий.
Запущенная в действие репрессивная машина в течение года продолжала сбор информации против поэта и ожидала только повода к аресту. Приезд бельгийского студента Добоша, пойманного на границе с рукописью какого-то ненапечатанного словаря, был хорошим поводом к массовым обыскам, во время которых надеялись обнаружить предлог и для арестов.
У Стуса нашли четыре давно забытые строчки, которые совместно с недоказанным фактом рассказывания анекдотов о Ленине, потянули на пять лет заключения и три года ссылки (1972–1979).
Но именно в неволе Василь Стус ощутил, что наконец нашел новый поэтический язык, который будет влиять не на ум, а на чувства человека:
Чувствуя ценность найденного поэтического слога, Василь Стус (в 1972 г. он еще имел иллюзии относительно возможности диалога с властью) осуществил попытку объясниться с. карательными органами, ведь никакой политической деятельностью он и в самом деле не занимался. Его услышали и предложили «раскаяться», свидетельствуя против своих друзей. Он пришел в негодование, и его замкнули в Павловскую психиатрическую больницу, откуда В. Стус вышел с диагнозом «патологически честный».
Дальше необходимо было найти в себе силы быть достойным своего выбора и научиться жить в условиях тотальной физической, но только физической, несвободы.
В лагерях и на ссылке поэт написал около 1000 стихов и 400 переводов, оставил большое эпистолярное наследие, стал символом непобедимости человека, принимающего на себя ответственность за все, что происходит вокруг него. Выбор был сделан, и теперь надо было с достоинством нести свой крест.
Второе заключение — десять лет лагеря особого режима и пять ссылки — получил за председательство в 1979–1980 годах в украинской группе содействия выполнению Хельсинских соглашений по защите прав человека (1980–1985).
Через четыре года после смерти поэта — в поздние ноябрьские дни 1989-го, когда прах Василя Стуса, Юрия Литвина и Олексы Тихого (все погибли в лагере ВС-389/36 посёлка Кучино Пермской области в 1984–1985 годах), провожали в последний путь жители Киева и Украины, над траурной процессией откровенно пестрели сотни красно-черных и сине-желтых хоругвей и флагов. Морозный Киев смиренно склонялся перед человеком, дважды вытолкнутым им в лагерную неизвестность.
Александр Иванович Маринеско отличался самоотверженной храбростью, владел немалыми знаниями и чрезвычайным боевым опытом, но человеческая слабость временами очень мешала ему. Он был способен подняться к вершинам самопожертвования и, вместе с тем, не устоять перед мелкими житейскими соблазнами.
Александр Маринеско родился 13 февраля 1913 г. в Одессе. И этот морской южный город наложил свой отпечаток на характер мальчика, привив нему чрезвычайную живость, отвагу и любовь к морю. Еще в детстве он прекрасно плавал, нырял, рыбачил в штормовую погоду.
Отец Александра — Йон Маринеску — румын по национальности. Служил на румынском королевском флоте, но из-за конфликта с офицером, боярским сыном, попал под трибунал. Друзья помогли ему избежать неминуемой смерти (матроса, который поднял руку на офицера, ждала смертная казнь), и Йон вплавь через Дунай перебрался в Бесарабию. Оказавшись потом в Одессе, он даже фамилию изменил на молдавский манер — Маринеско. Со временем он женился на украинской девушке. От отца мальчик унаследовал смелость и прямолинейность, а самое главное — стремление к романтике с немалой примесью риска, способность мгновенно решать даже самые сложные проблемы. Естественно, что по окончании общеобразовательной школы в шестнадцатилетнем возрасте он поступил в школу юнг, со временем — в Одесское морское училище. В 1933 г… получив диплом штурмана дальнего плавания, идет на пароход «Красный Октябрь». Так и остался бы Александр гражданским моряком, если бы не один случай: команда корабля, на котором он служил вторым помощником капитана, принимала участие в спасении моряков торпедного катера, которым вот-вот должен был затонуть. Наблюдая за четкими действиями офицеров, мужеством и отвагой моряков-торпедников, решил однозначно: «Буду военным моряком!».
В скором времени был объявлен спецнабор штурманов в подводный флот…
А в 1937 г. А. Маринеско закончил высшие курсы командирского состава подводников и в звании старшего лейтенанта берет под командование военную подлодку-малютку «М-96». Еще во время обучения весь высший командный состав округа немало удивлялся его изобретательности и инициативности, его храбрости. Он имел многочисленные благодарности и поощрения, в частности награждение денежным фондом личного состава возглавляемой им лодки, а лично «старлея» — золотыми часами от имени наркома ВМФ. В 1940 г. на Балтийском флоте его подводная лодка по всем нормативам всегда занимала первые места. В довоенной командирской аттестации была запись: «Должности командира подводной лодки отвечает. Достоин назначения на лодку типа „С“. После кампании (то есть учений. — Ред.) 1941 г. может командовать дивизионом лодок типа „М“ XII серии». Но судьба сложилась иначе — началась война. И командование решает подводную лодку отличного военного подводника переправить… по железной дороге на Каспийское море!
«Стратегические» планы командования прервались затяжной блокадой Ленинграда: «М-96» осталась на Балтике, и А. Маринеско с головой погрузился в подготовку лодки к боевым действиям. Энергичный, нетерпеливый моряк настаивал на участии в боевых действиях. Но выход в море был запланирован лишь на июнь 1942 г., потом перенесли на август…
Наконец получен долгожданный приказ — «…на поиск и уничтожение кораблей противника». И в первом же боевом походе 14 августа 1942 г. подводники потопили немецкий транспорт «Хелене» водоизмещением 7000 тонн. Этот подвиг достоин искреннего удивления: и преследование вражескими катерами, когда лодку-малютку бросало взрывами в морских глубинах, и 20 линий подводных минных заграждений, через которые, трижды скрежеща корпусом о смертоносный барьер, прошла потрепанная в поединке субмарина, и ошибочное нападение своих, когда трагического результата удалось избежать, опять же, благодаря решительным действиям командира: внезапно возникнув лодкой между в который раз атакующими советскими катерами, ему удалось остановить азартных «охотников»…
За этот поход А. Маринеско 13 ноября 1942 г. был отмечен первой наградой во время войны — орденом Ленина. Ему присваивают звание капитана 3-го ранга и направляют… в Самарканд для повышения квалификации, куда была эвакуирована Военно-морская академия. А. Маринеско опять был лишен возможности воевать. Он тяжело переживал полтора года бездеятельности (обучение не было таким уж необходимым), в особенности угнетало то, что его «М-96» («завороженная» при его командовании) погибла.
И лишь в октябре 1944-го, через полгода после назначения на новую подводную лодку «С-13», Александр Иванович снова вышел в море.
… Поединок с «Зигфридом», мощным немецким транспортником, был продолжительным и изнурительным. Его командир оказался опытным моряком: уклонившись от четырех торпед из «С-13», пошел на таран подводной лодки. А. Маринеско скомандовал немедленно всплыть и огнем своих пушки и пулемета субмарина сумела пустить фашистский корабль на дно. За этот поединок А. Маринеско был награжден орденом Боевого Красного Знамени.
Возвратившись на базу в финский порт Турку, А. Маринеско с группой товарищей-офицеров зашел в местный ресторан. В тот вечер, хорошо выпив, Маринеско остался ночевать у хозяйки ресторана, белокурой шведки Элизабет…
На базе он появился только на третий день. Это был скандал: на время боевых действий военным категорически запрещалось иметь любые отношения с женщинами из иностранных государств. Были наказания, вызовы в НКВД и другие органы «контроля». У высшего командования даже была мысль отстранить А. Маринеско от командования субмариной, несмотря на два боевых ордена. Но все же решили: пускай воюет! Подводника взял «на поруки» командир дивизиона капитан 1-го ранга А. Орел. 13 января 1945 г. «штрафники» вышли в море, чтобы осуществить подвиг, названный в анналах мировой истории «атакой века». Логически, лодка из этого вояжа не должна была возвратиться, ведь приказ «смыть кровью» истолковывался в те времена прежде всего как «погибнуть геройской смертью», а не как «выполнить задание».
Драматические события разыгрались в районе Данцигской бухты. Ночью 30 января бушевал шторм: даже на глубине 20 метров субмарину качало со стороны в сторону. Уже 15 дней экипаж находился в море в поисках врага. Через очень плохую видимость в перископ субмарина всплывает на поверхность. На пятнадцатиградусном морозе корпус лодки, вахтенные на мостике и командир мгновенно покрываются льдом. Тем не менее ждут немецкий конвой. Наконец зафиксирован шум двухвинтового корабля в сопровождении катеров, их скорость значительно выше от возможной на «С-13»… Дизеля работают на пределе, дымят: чтобы не «стреляли» предохранительные клапаны, между пружин забивают проволоку и вставляют отвертки. Постепенно, на параллельном курсе, лодка настигает загадочного великана. В 23 часа с минутами субмарина дает залп в четыре торпеды, которые попали в носовую, среднюю части и в машинное отделение. Транспорт медленно зарывается носом в штормовые волны. Но в торпедном отсеке «С-13» застряла четвертая ракета, а это сотни килограммов взрывчатки! Еле втащив ее в корпус, подводная лодка погружается и направляется в район гибели транспорта. Там, по расчетом А. Маринеско, никому не придет в голову их искать.
Был потоплен немецкий лайнер «Вильгельм Густлов» водоизмещением 25 480 тонн — длиной 208 м, шириной 23 м. На его борту было свыше семи тысяч солдат и офицеров, из которых 3700 — специально выученные подводники для укомплектования семидесяти субмарин. Залп А. Маринеско нанес непоправимые потери военно-морским силам фашистов. А потопление «Вильгельма Густлова», учитывая характеристики плавсредства и количество людей, можно приравнять к… пяти «Титаникам».
Немецкий лайнер «Вильгельм Густлов».
Со временем субмарина под командованием А. Маринеско отправила на дно еще несколько мощных кораблей, в частности, военного «Генерала Штойбена» водоизмещением 14 660 тонн, на борту которого было 3600 вышколенных солдат и офицеров вермахта. Германия — три дня в трауре, А. Гитлер объявил А. Маринеско личным врагом. В то же время У. Черчилль (за срыв блокады Великой Британии) сооружает подводнику памятник (прижизненно!) в музее военно-морского флота в Портсмуте.
Веселый характер, честность, правдивость, принципиальность и независимость, а также много других добродетелей героя, к сожалению, стали помехой истинному признанию его заслуг. Вместо звезды Героя (положенной награды за такие подвиги), ему вручили только очередной орден Боевого Красного Знамени.
После множества драматических, почти трагических ситуаций, в которых побывала «С-13», она (кстати, таких субмарин в советском флоте было 13) возвратилась на базу из последнего боевого рейда 13 мая 1945 г. Успех подводной лодки зависел не только от смелости и решительности командира, от умелого маневрирования, но и от точного и своевременного выполнения своих обязанностей всем экипажем. Всегда спокойный, уверенный, А. Маринеско был довольно настойчив в достижении своих целей. Командуя субмариной, никогда не повышал голос на подчиненных. Однако, был весьма самолюбивым, обидчивым, чем иногда себе же и вредил.
Мирная жизнь героя не сложилось. Его понижают в звании и назначают командиром… тральщика. В отчаянии А. Маринеско подает в отставку и идет в торговый флот — вторым помощником капитана. Как-то в немецком порту работник, просматривая документы, в крайнем удивлении спросил: «Как, знаменитый Маринеско — и лишь второй помощник?!»
Из-за ухудшения зрения Александр Иванович вынужден был покинуть флот навсегда (1949), и пошел работать завхозом. Не привыкнув к некоторым «законам» гражданской жизни, стал жертвой махинаций, из-за чего был осужден на три года лишения свободы, из которых отбыл полтора. Затем устроился на ленинградский завод «Мезон», где и работал последнее время.
Но народ помнил подвиги выдающегося героя. Реагируя на неудовольствие общественности, министр обороны СССР восстанавливает его в звании капитана 3-го ранга.
25 ноября 1963 г. после тяжелой и продолжительной болезни Александр Маринеско умер. Похоронили его в Ленинграде (теперь — Санкт-Петербург), на его могиле заводчане на собственные средства поставили памятник.
Прошло еще немало времени, пока А. Маринеско (хотя и посмертно) получил заслуженное признание: 5 мая 1990 г. ему присвоено звание Героя Советского Союза. Награда вручена его дочери — Леоноре. В Одессе и Санкт-Петербурге его именем названы улицы, а 17 июня 1992 г. имя А. Маринеско присвоено кораблю. Таким образом герой смог возвратиться на родину — в Одессу.