Один из ведущих мастеров британского нуара Дэвид Пис признает, что его интерес к криминальной беллетристике был вызван зловещими событиями, происходившими в его родном Йоркшире — с 1975 до 1981 г. местное население жило в страхе перед неуловимым серийным убийцей — Йоркширским Потрошителем. Именно эти события послужили поводом для создания тетралогии «Йоркширский квартет», или «Красный райдинг» (райдинг — единица административно-территориального деления графства Йоркшир), принесшей Пису всемирную славу.
«1974» — первый том тетралогии «Йоркширский квартет».
1974 год. Ирландская республиканская армия совершает серию взрывов в Лондоне. Иэн Болл предпринимает неудачную попытку похищения принцессы Анны. Ультраправые из «Национального фронта» проходят маршем через Уэст-Энд. В моде песни группы «Бэй Сити Роллерз». На экраны выходят девятый фильм бондианы «Человек с золотым пистолетом» с Роджером Муром и «Убийство в Восточном экспрессе» по роману Агаты Кристи.
Графство Йоркшир, Англия. Корреспондент криминальной хроники газеты «Йоркшир пост» Эдвард Данфорд получает задание написать о расследовании таинственного исчезновения десятилетней девочки. Когда ее находят зверски убитой, Данфорд предпринимает собственное расследование зловещих преступлений, произошедших в Йоркшире. Чем больше вопросов он задает, тем глубже погружается в кошмарные тайны человеческих извращений и пороков, которые простираются до высших эшелонов власти и уходят в самое «сердце тьмы» английской глубинки.
1.0 — XtraVert
— Как всегда — у нас новый лорд Лукан[1] мать его, да чертовы вороны, — улыбнулся Джилман так, будто это был лучший день нашей жизни.
Пятница, 13 декабря 1974 года.
Предвкушаю свою первую в жизни передовицу. Свершилось наконец: Эдвард Данфорд, североанглийский корреспондент по уголовным делам. С опозданием на два дня, блин.
Я посмотрел на отцовские часы.
Девять утра — и ни одна сволочь еще не ложилась; прямиком из Пресс-клуба, все еще воняя пивом, в эту преисподнюю.
Конференц-зал полицейского отделения, Милгарт, город Лидс.
Вся чертова компания сидит в ожидании гвоздя программы, ручки наготове, диктофоны на паузе; комната без окон светится от жарких телевизионных софитов и сигаретного дыма, как городской боксерский ринг во время Ночи Ночных Боев; газетчики клянут телевизор, парни с радио сидят смирно и как будто ничего не слышат:
— Футбольная ассоциация — супер.
— Спорю, что она — труп, раз они отдали это Джорджу.
Сзади Халид Азиз, Джека не видать.
Я чувствую, как меня толкают в бок. Опять Джилман, Джилман из «Манчестер ивнинг ньюс» — и из прошлого.
— Слышал про твоего старика, Эдди. Мне очень жаль.
— Да, спасибо, — сказал я, подумав, что новость распространилась чертовски быстро.
— Когда похороны?
Я снова посмотрел на отцовские часы.
— Через пару часов.
— Господи Иисусе. Хадден-таки получит свой фунт кровавого мяса.
— Да, — сказал я, зная, что похороны не похороны, а я эту сволочь Джека Уайтхеда к этому и близко не подпущу.
— Ну, в общем, мои соболезнования.
— Угу.
Чуть позже.
Открывается боковая дверь, все стихает, все замедляется. Сначала детектив и отец жертвы, затем начальник отдела уголовных расследований Джордж Олдман, наконец, женщина-инспектор и мать.
Включаю карманный диктофон «Филипс покет мемо», пока они рассаживаются по местам за пластиковыми столами у двери в комнату, шуршат бумагами, касаются стаканов с водой, смотрят по сторонам, но не на нас.
В синем углу.
Начальник отдела уголовных расследований Джордж Олдман, лицо из прошлого, крупный мужик, густые черные волосы зачесаны назад, чтобы не казались слишком густыми, на бледном лице узор лопнувших сосудов, лиловые паучьи лапки бегут по выбеленным щекам к крыльям его пьяного носа.
Я думаю: его лицо, его люди, его время.
В красном углу.
Мать и отец в мятой одежде, с немытыми головами, он стряхивает перхоть с воротника, она теребит обручальное кольцо, обоих передергивает от воя включаемого микрофона, они гораздо больше похожи на преступников, а не на потерпевших.
Я думаю: а может, вы сами свою дочь убили?
Инспектор прикасается к руке матери, мать оборачивается, смотрит на нее в упор до тех пор, пока та не отводит глаза.
Первый раунд.
Олдман стучит по микрофону и прокашливается:
— Спасибо, господа, за то, что пришли. Ночь сегодня выдалась длинная для всех, в особенности для мистера и миссис Кемплей. День тоже будет длинный, так что говорить мы будем кратко.
Олдман делает глоток воды.
— Вчера, 12 декабря, около четырех часов пополудни, Клер Кемплей пропала, возвращаясь домой из школы Морли Гранж для младших и средних классов. Клер покинула школу без четверти четыре в компании двух одноклассников. На перекрестке улиц Румс и Виктория Клер попрощалась с друзьями. Последний раз ее видели около четырех, она шла по Виктория-роуд в направлении своего дома. Это был последний раз, когда видели Клер.
Отец смотрит на Олдмана.
— Клер так и не вернулась домой, и поэтому вчера ранним вечером полицейское управление Морли начало поиски, в которых участвовали мистер и миссис Кемплей, их друзья и соседи, однако никаких улик, которые могли бы пролить свет на исчезновение Клер, до сих пор не найдено. Клер никогда раньше не пропадала, и мы, разумеется, беспокоимся о ее местонахождении и безопасности.
Олдман снова взял стакан, но сразу отставил.
— Возраст Клер — десять лет. У нее светлые длинные прямые волосы и голубые глаза. Прошлым вечером она была одета в оранжевый непромокаемый плащ, темно-синюю водолазку, светлые джинсы с ярким рисунком в виде орла на левом заднем кармане и красные резиновые ботинки фирмы «Веллингтон». Когда Клер уходила из школы, при ней был полиэтиленовый пакет с эмблемой «Ко-оп» с черными кедами.
Олдман поднял над головой увеличенную фотографию улыбающейся девочки:
— Копии этого недавнего школьного снимка мы раздадим вам после пресс-конференции.
Олдман глотнул воды.
Скрип стульев, шелест бумаг, всхлип матери, остановившийся взгляд отца.
— А сейчас миссис Кемплей хотела бы сделать краткое сообщение в надежде, что кто-нибудь, кто видел Клер вчера после четырех часов дня или располагает какой-либо информацией о ее местонахождении или исчезновении, сообщит о себе и поможет расследованию. Спасибо.
Начальник отдела уголовных расследований Олдман мягко подвинул микрофон к миссис Кемплей.
Конференц-зал взорвался фотовспышками, мать, испуганно моргая, смотрела на нас.
Я уставился на свой блокнот и колесики, мотающие пленку во чреве диктофона.
— Я прошу всех, кто знает, где моя Клер, или кто видел ее вчера вечером: пожалуйста, позвоните в полицию. Клер — очень счастливая девочка, она не стала бы убегать, не предупредив меня. Пожалуйста, если вы знаете, где она, если вы видели ее, пожалуйста, позвоните в полицию.
Сдавленный кашель, потом тишина.
Я поднял глаза.
Миссис Кемплей сидела, закрыв рот руками, закрыв глаза.
Мистер Кемплей встал, потом опять сел, когда Олдман снова заговорил:
— Господа, это вся информация, которой мы располагаем на данный момент, и боюсь, что у нас не остается времени на вопросы. Мы назначили еще одну пресс-конференцию на пять, если до тех пор не будет никаких новостей. Спасибо, господа.
Скрип стульев, шорох бумаг, бормотание превращается в гул голосов, шепот — в слова.
— Спасибо, господа. Пока это все.
Начальник отдела уголовных расследований Олдман встал и собрался было идти, но никто из сидящих за столом не шелохнулся. Он снова повернулся к свету прожекторов, кивая журналистам, чьих лиц не мог разглядеть.
— Спасибо, ребята.
Я снова уставился на блокнот, на крутящиеся колесики, так и видя, как новость в оранжевом непромокаемом плаще лежит в канаве вниз лицом.
Я опять поднял глаза, один из детективов помогал мистеру Кемплею встать, придерживая его за локоть, Олдман открывал боковую дверь для миссис Кемплей, что-то шепча ей на ухо, от чего она продолжала моргать.
— Вот, возьмите. — Толстый детектив в дорогом костюме раздавал фотографии.
Я почувствовал, как меня толкнули в бок. Снова Джилман.
— Говняное дело, а?
— Ну, — сказал я, глядя на улыбающуюся Клер.
— Бедная курица. Нелегко ей, наверное, пришлось, а?
— Угу. — Я посмотрел на отцовские часы, запястьем чувствуя холод.
— Тебе, похоже, уже хочется свалить.
— Угу.
Шоссе M1, магистраль номер один, на юг из Лидса в Оссетт.
Разгоняю отцовскую «виву» до шестидесяти с лишним под дождем, радио выдает роллеровскую «Шэнг-а-лэнг».
Семь с лишним миль, я повторяю, как мантру:
Мать сделала эмоциональное заявление.
Мать десятилетней девочки выступила с эмоциональным заявлением.
Миссис Сандра Кемплей сделала эмоциональное заявление, опасения нарастали.
Эмоциональное заявление, растущие опасения.
Я остановился у дома моей матери на Уэсли-стрит, в Оссетте, без десяти десять, удивляясь тому, что «Роллеры» так и не обновили аранжировку «Маленького барабанщика», думая, ну давай же, сделай это, и как следует.
По телефону:
— Да, извините. Повторите первый абзац, и готово. Ну хорошо: миссис Сандра Кемплей сделала эмоциональное заявление сегодня утром о возвращении своей дочери Клер на фоне растущих опасений за жизнь этой десятилетней жительницы Морли.
— Следующий абзац: Клер исчезла по дороге домой из школы в Морли вчера ранним вечером, однако продолжавшиеся всю ночь поиски не принесли никаких сведений, касающихся местонахождения девочки.
— Ладно, значит, раньше так и было…
— Спасибо, милая…
— Да нет, я тогда уже закончу, смогу хоть немного отвлечься…
— До встречи, Кэт, пока.
Я положил трубку и глянул на отцовские часы.
Десять минут одиннадцатого.
Я прошел по коридору к задней комнате, думая, что теперь это сделано, и сделано как следует.
Сьюзан, моя сестра, стояла у окна с чашкой чая в руке и смотрела на сад, на моросящий дождь. Моя тетушка Маргарет сидела у стола, перед ней стояла чайная чашка. Тетушка Мадж сидела в кресле-качалке, держа на коленях чашку. В кресле моего отца у буфета не сидел никто.
— Ну что, ты готов? — сказала Сьюзан, не оборачиваясь.
— Угу. Где мама?
— Она наверху, дорогой, собирается, — сказала тетя Маргарет, вставая и забирая со стола свою чашку с блюдцем. — Может, тебе чашечку свеженького налить?
— Да нет, спасибо, не надо.
— Машины скоро придут, — сказала тетушка Мадж, ни к кому не обращаясь.
Я сказал:
— Тогда я пойду соберусь.
— Хорошо, дорогой. Иди тогда. Я тебе чайку приготовлю, когда ты спустишься.
Тетя Маргарет вышла в кухню.
— Как ты думаешь, маме еще нужна ванная?
— У нее спроси, — ответила моя сестра саду и дождю.
Вверх по лестнице, через две ступеньки, как раньше; посрать, принять душ, побриться — и я готов, но лучше бы подрочить по-быстрому и ополоснуться. Вдруг думаю: интересно, читает ли сейчас отец мои мысли?
Дверь в ванную открыта, дверь в материнскую спальню закрыта. На моей кровати — чистая свежевыглаженная рубашка, рядом — черный отцовский галстук. Я включил приемник в виде кораблика — Дэвид Эссекс [2] тут же пообещал сделать меня звездой.
Я посмотрел на свое отражение в зеркале на дверце шкафа и увидел, что на пороге комнаты стоит мать в розовой комбинации.
— Я тебе чистую рубашку и галстук приготовила.
— Да, мам, спасибо.
— Ну, как все прошло утром?
— Да ты знаешь, нормально.
— Спозаранку уже по радио передавали.
— Да? — сказал я, пытаясь избежать потока вопросов.
— Похоже, ничего хорошего, а?
— Ага, — ответил я, борясь с желанием соврать.
— Ты видел ее маму?
— Да.
— Бедняга, — сказала мать, закрывая за собой дверь.
Я сел на кровать, прямо на рубашку, и уставился на приклеенный к двери плакат Питера Лоримера [3].
Мои мысли неслись со скоростью девяносто миль в час.
Процессия, состоявшая из трех машин, тащилась по Дюйсбери-Каттинг, сквозь негорящие рождественские огни в центре города, потом, повернув, медленно поползла по другой стороне долины.
Отец ехал в первой машине. Мать, сестра и я — в следующей. Последняя была битком набита тетушками, родными и неродными. В первых двух молчали.
Когда мы добрались до крематория, дождь уже начал стихать, зато ветер хлестал наотмашь. Я стоял в дверях, принимая рукопожатия и одновременно пытаясь прикурить сигарету, которая, как последняя сволочь, никак не хотела зажигаться.
Внутри дежурный служитель произнес поминальную речь. Наш семейный священник был занят — он боролся с собственным раком в той самой палате, которую в среду утром освободил мой отец. Так что его начальник-заместитель проводил в последний путь не понятно кого, так как моего отца-портного он перепутал с каким-то плотником. Я был в бешенстве от абсурдности происходящего. Подумать только: эти придурки думали о плотниках.
Я сверлил глазами ящик, стоявший в трех шагах от меня, и представлял себе другой, поменьше. Белая коробка, Кемплей в черном. Интересно, когда они ее в конце концов найдут, священник тоже облажается с панихидой?
Я посмотрел на свои руки, вцепившиеся в холодные деревянные перила, на побелевшие костяшки, на отцовские часы, выглядывающие из-под манжета, и вдруг почувствовал, как кто-то коснулся моего рукава.
В тишине крематория глаза моей матери просили хранить спокойствие, как бы говоря, что человек все-таки старается как может и что детали не всегда имеют значение. Рядом с ней — сестра с размазанной, почти совсем исчезнувшей тушью.
А потом и он исчез.
Я наклонился, чтобы положить молитвенник на пол. Я думал о Кэтрин: может быть, приглашу ее выпить, когда закончу материал по дневной пресс-конференции. Может быть, потом мы снова пойдем к ней. Ко мне мы пойти не могли, во всяком случае сегодня. Нет, бля, все-таки мертвецы не могут читать наши мысли.
Снаружи мои руки опять оказались заняты рукопожатиями и сигаретой. Параллельно я объяснял всем водителям, как ехать обратно к матери.
Я сел в последнюю машину и всю обратную дорогу просидел в тишине, не узнавая ни имен, ни лиц. Наш водитель поехал в Оссетт другой дорогой, и на какой-то момент меня охватила паника: я подумал, что сел не в ту чертову машину. Но потом мы вырулили на Дюйсбери-Каттинг, и я поймал на себе взгляды остальных пассажиров, которые улыбались мне так, будто думали о том же, что и я.
Снова дома. Первым делом звоню в офис.
Ничего.
Ничего — это плохие новости для Кемплеев и Клер, но хорошие для меня.
Двадцать четыре часа истекают, тик-так.
Двадцать четыре часа означают, что Клер мертва.
Я положил трубку, посмотрел на отцовские часы и прикинул, сколько времени мне придется провести с его родней.
Скажем, час.
Обратно но коридору. Я все-таки стал спецкором. И я несу смерть в дом мертвеца.
— Ну так вот, этот чувак с юга. У него, значит, сломалась машина на Мурсе. Он идет на ближайшую ферму, стучит в дверь. Ему открывает старик фермер.
Южанин спрашивает, где тут поблизости гараж. Старик говорит, что не знает. А телефон где? Старик тоже не знает. Южанин говорит: «Слушай, ты чего, вообще, что ли, ничего не знаешь?» — «Может, и не знаю, — говорит старик. — Но ведь не я же заблудился».
Дядя Эрик в центре внимания. Он гордится тем, что выезжал за пределы Йоркшира лишь однажды, и то только для того, чтобы убивать немцев. Когда мне было десять, я видел, как дядя Эрик убил заступом лису.
Я сел на подлокотник пустого отцовского кресла, думая о брайтонских квартирах с видом на море и южных девушках по имени Анна или Софи, а также об утраченном чувстве сыновнего долга, востребованном теперь лишь наполовину.
— Рад, что вернулся, а? — подмигнула мне тетя Маргарет, сунув в руки очередную чашку чая.
Я сидел в центре битком набитой комнаты, пытаясь языком сдвинуть с нёба прилипший к нему кусочек белого хлеба, с удовольствием запивая чаем вкус теплой соленой ветчины, мечтая о виски и в очередной раз думая об отце. О человеке, в восемнадцать лет давшем зарок не пить только потому, что его попросили.
— Вот это да — ну-ка, посмотрите!
Я был так далеко отсюда и вдруг почувствовал: мой час пробил. Почувствовал на себе их взгляды.
Тетя Мадж размахивала газетой, словно пытаясь перебить всех мух в комнате.
Сижу на подлокотнике кресла и чувствую себя мухой.
Мои младшие двоюродные братья ходили за десертом и заодно купили газету. Мою газету.
Мать выхватила ее у тети Мадж и стала листать, пока не нашла раздел объявлений о рождениях и смертях.
Черт, черт, черт.
— Про папу есть? — спросила Сьюзан.
— Нет. Завтра, наверное, будет, — ответила мать, глядя на меня грустными-прегрустными глазами.
—
К черту долбаные эмоциональные обращения.
—
— Я читал все статьи, которые ты написал про этого Крысолова, — сказал дядя Эрик. — Странный все-таки парень.
Крысолов, далеко не первая полоса, подачка с барского стола Джека, мать его, Уайтхеда.
— Угу, — улыбнулся я, кивая во все стороны, представляя, что мой отец сидит в этом пустом кресле у серванта и читает газету с последней страницы.
Меня одобрительно похлопывали по плечу. В какой-то момент газета вдруг оказалась у меня. Я взглянул.
Газета снова пошла по рукам. Я взглянул на сестру, она сидела в другом конце комнаты на подоконнике, закрыв глаза и прижав руки ко рту.
Она открыла глаза и посмотрела на меня в упор. Я собрался было подняться, хотел подойти к ней, но она вскочила и вышла из комнаты. Я хотел пойти за ней, хотел сказать, что мне жаль, очень жаль, что все это случилось именно сегодня.
— Скоро мы все будем просить у него автограф, а? — со смехом сказала тетя Мадж, подавая мне чашку свежезаваренного чая.
— А для меня он всегда будет маленьким Эдди, — умилялась тетя Эди из Алтринчама.
— Спасибо.
— А вообще-то история, похоже, мерзкая, — сказала тетя Мадж.
— Да, — соврал я.
— Это уже вроде не первая? — спросила тетя Эди, держа одной рукой чашку, другой — мою руку.
— Ой да это уже давно тянется. Помните, была еще эта девчонка из Кастлфорда? — сказала тетя Мадж.
— Ну, ты вспомнила. Тут вот совсем недавно случай был, и, кстати, недалеко от нас, — сказала тетя Эди, глотая чай.
— А, ну да, в Рочдейле. Как же, помню, — сказала тетя Мадж, сжимая блюдце.
— Ее ведь так и не нашли, — вздохнула тетя Эди.
— Правда? — спросил я.
— И никого не поймали.
— Да они никогда никого поймать не могут, — сказала тетя Мадж, обращаясь ко всем присутствующим.
— А я вот помню времена, когда такого вообще не было.
— Первый случай был в Манчестере.
— Угу, — буркнула тетя Эди, отпуская мою руку.
— Исчадие зла, самое настоящее, — прошептала тетя Мадж.
— Подумать только, а ведь люди-то так и ходят себе, как будто ничего не случилось.
— Да, бестолковый все-таки народ.
— Память-то короткая, — сказала тетя Эди, глядя в окно на сад и дождь.
Эдвард Данфорд, спецкорреспондент по криминальной хронике Северной Англии, выскочил из комнаты.
Чертов ливень, как из ведра.
Шоссе M1 обратно в Лидс, движение затруднено из-за грузовиков. Выжимаю шестьдесят пять под дождем. На лучшее моя «вива» не способна.
Местная радиостанция:
—
Взгляд на часы, хотя я уже и так знаю: четыре часа, то есть время работает против меня, то есть время работает против нее, то есть времени не остается, чтобы посмотреть материалы по пропавшим детям, то есть на пресс-конференции в пять вопросов не будет.
Черт, черт, черт.
Я свернул с шоссе, не снижая скорости, прикидывая, стоит ли задавать вопросы наугад, здесь и сейчас, без подготовки, исходя лишь из болтовни двух старых теток.
Двое пропавших детей, Кастлфорд и Рочдейл, даты не известны, есть лишь предположения.
Маловероятные предположения.
Нажимаю на кнопку — национальная радиостанция:
—
Эдвард Данфорд, провинциальный журналист.
Маловероятные предположения накроются медным тазом.
Я представил себе лицо начальника угрозыска Олдмана и лицо моего редактора, представил, как южная красавица по имени Анна или Софи закрывает дверь квартиры в Челси.
Я припарковался за полицейским отделением Милгарта. Рынок сворачивался, канавы были завалены капустными листами и гнилыми фруктами. Ну так что, рискнуть или не стоит?
Я сжал руль и стал молиться:
ГОСПОДИ, ХОТЬ БЫ ТОЛЬКО НИ ОДИН МУДАК НЕ ЗАДАЛ ВОПРОС.
И, поверите или нет, это была настоящая молитва. Двигатель заглох. Еще одна молитва, не выходя из машины:
ТОЛЬКО БЫ НЕ ОБЛАЖАТЬСЯ.
Вверх по лестнице, через двойные двери, снова в отделение Милгарта.
Грязный пол, желтый свет, пьяные песни и короткие запалы.
Я предъявил свое журналистское удостоверение сидящему на вахте сержанту, он ответил мне кислой улыбкой:
— Отменили. Пресс-служба всех обзвонила.
— Шутишь. Почему?
— Никаких новостей. Завтра будет, в девять утра.
— Ладно. — Я улыбался, радуясь тому, что вопросов не будет.
Сержант ухмыльнулся.
Оглядевшись, я достал бумажник:
— Как насчет спецданных?
Он взял бумажник, вытащил пятифунтовую купюру и вернул его мне:
— Этого вполне хватит, сэр.
— Ну и?
— Ничего.
— Ты, мать твою, у меня пятерку взял!
— Пятерка говорит, что она мертва.
— Первая полоса за мной, — сказал я, выходя на улицу.
— Джеку привет.
— Отвали.
— Я ж любя.
17:30
Редакция.
Барри Гэннон сидит за своими коробками, Джордж Гривз спит, уткнувшись носом в стол, Гэз из спортивного несет какую-то херню.
Никаких следов Джека, мать его, Уайтхеда.
И слава тебе господи.
Черт, где же эта сволочь?
Паранойя:
Я — Эдвард Данфорд, спецкорреспондент по криминальной хронике Северной Англии, и это написано в каждом долбаном номере газеты «Ивнинг пост».
— Ну как все прошло? — Кэтрин Тейлор — свежезавитые локоны, уродливый бежевый свитер — встала из-за стола и тут же снова села.
— Лучше не бывает.
— Лучше не бывает?
— Да. Просто супер. — Я не смог сдержать улыбки.
Она не улыбалась:
— Что случилось?
— Ничего.
— Ничего? — Она была совершенно ошарашена.
— Все отменилось. Они еще ищут. Пока ничего.
Я вывернул карманы и выложил их содержимое на ее стол.
— Я имела в виду похороны.
— А-а.
Я взял со стола сигареты.
Вокруг звонили телефоны, стучали машинки.
Кэтрин смотрела на мой блокнот, лежащий на ее столе:
— И что они думают?
Я одним движением снял пиджак, взял ее кружку с кофе и закурил:
— Она мертва. Слушай, у начальника что, совещание?
— Не знаю. По-моему, нет. А что?
— Хочу, чтобы он пробил мне интервью с Олдманом. Завтра утром, до пресс-конференции.
Кэтрин крутила в руках мой блокнот.
— Размечтался.
— А может, ты с Хадденом поговоришь? Ты ему нравишься, — сказал я, забирая у нее блокнот.
— Смеешься, что ли?
Мне нужны были факты, голые чертовы факты.
— Барри! — крикнул я поверх головы Кэтрин, пытаясь перекричать телефоны и пишущие машинки. — Можно тебя на минутку, когда освободишься?
Барри Гэннон из-за кипы папок:
— Можно, если нужно.
— Спасибо.
Я вдруг почувствовал на себе взгляд Кэтрин. Похоже, она была в бешенстве.
— Она мертва?
— Кровавое тело — важное дело, — сказал я, пробираясь к столу Барри и ненавидя самого себя.
Я обернулся:
— Кэт, не надо, а?
Она встала и вышла из комнаты.
Твою мать.
Я прикурил новую сигарету от старой.
Барри Гэннон, костлявый, холостой, одержимый, завалившийся листами исписанной бумаги. Я присел на корточки у его стола. Он жевал карандаш:
— Ну?
— Нераскрытые дела по пропавшим детям? Один случай в Кастлфорде, другой в Рочдейле. А вдруг…
— Да, были такие. Рочдейл мне надо проверить, а Кастлфорд — это тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Первый человек на Луне. Жанетт Гарланд.
Отлично.
— И ее так и не нашли?
— Нет. — Барри вытащил карандаш изо рта и уставился на меня.
— У полиции могут быть какие-то данные?
— Сомневаюсь.
— Ну, пора за дело. Спасибо тебе.
— Есть за что, — подмигнул он.
Я встал.
— Как Доусонгейт?
— Да хрен его знает, — ответил Барри, уже уткнувшись с серьезным видом в свои бумажки с цифрами и жуя карандаш.
Черт. Намек понят.
— Спасибо, Барри.
Я был уже почти у своего стола, когда Кэтрин вошла в комнату, пряча улыбку, а Барри крикнул мне:
— Ты сегодня в Пресс-клуб собираешься?
— Если справлюсь со всем этим.
— Я тебя там найду, если вдруг мне что-нибудь еще на ум придет.
Я — больше удивлен, чем благодарен:
— Спасибо, Барри. Я ценю.
Кэтрин Тейлор — ни тени улыбки:
— Мистер Хадден назначил своему корреспонденту по криминальной хронике Северной Англии встречу ровно в семь.
— А ты назначишь встречу своему корреспонденту по криминальной хронике Северной Англии?
— В Пресс-клубе, если это необходимо, — улыбнулась она.
— Необходимо, — подмигнул я.
Прямо по коридору — в архив.
Вчерашние новости.
Железные круглые коробки.
Тысяча «Руби Тьюздей».[5]
Я взял бобины и сел к экрану, перебирая микрофильмы.
Июль, 1969.
Я быстро прокрутил запись.
Спецподразделение «Б»,[6] Бернадетт Девлин,[7] Уоллес Лоулер[8] и дело Касл.[9]
Уилсон, Уилсон, Уилсон.[10] Как будто никакого Теда[11] не было и в помине.
Сплошной Джек, мать его, Уайтхед, куда ни плюнь.
Я в Брайтоне, на расстоянии двух тысяч световых лет от дома.
Есть.
Я начал писать.
— Итак, я просмотрел все файлы, поговорил с людьми, позвонил в Манчестер и думаю, что у нас кое-что есть. — Мне хотелось, чтобы редактор оторвался наконец от пачки чертовых футбольных фотографий, лежавших на его столе. Билл Хадден взял в руки лупу и спросил:
— Ты поговорил с Джеком?
— Его сегодня не было, — сказал я, мысленно благодаря Бога.
Я сел поудобнее и уставился в окно; с десятого этажа Лидс казался черным пятном.
— Ну так и что у тебя есть? — Хадден разглядывал фотографии в лупу, поглаживая серебристую бороду.
— Три весьма сходных случая…
— Короче?
— Три пропавшие девочки. Одной восемь лет, двум другим — по десять. 1969-й, 1972-й, вчера. Все они пропали в двух шагах от дома и в нескольких милях друг от друга. Похоже на новый Кэннок [12].
— Надеюсь, ты прав.
— Я тоже.
— Я пошутил. Извини.
— А-а. — Я снова сменил позу.
Хадден продолжал пялиться на черно-белые фотографии.
Я взглянул на отцовские часы: восемь, бля, тридцать.
— Ну, что скажете? — Я не скрывал раздражения.
Хадден держал в руке черно-белый снимок с какими-то футболистами, одного я узнал: Гордон Маккуин завис в прыжке, как бы пытаясь взять пас головой. Мяча не было.
— Ты тоже этим занимаешься?
— Нет, — соврал я. Мне не нравилась игра, в которую мы играли.
— «Найди мяч», — сказал Билл Хадден, главный редактор. — Вот ради чего тридцать девять процентов рабочих мужского пола покупают эту газету. Что ты на это скажешь?
Скажу что хочешь, только отвяжись.
— Интересно. — Я снова соврал, подумав совершенно другое: тридцать девять процентов рабочих мужского пола просто посмеялись над теми, кто проводил твое долбаное маркетинговое исследование.
— А что ты на самом деле думаешь? — Хадден снова разглядывал фотографии, лежащие на его столе.
Застал врасплох.
— О чем? — тупо спросил я.
Хадден посмотрел на меня:
— Ты серьезно считаешь, что это может быть один и тот же человек?
— Да. Думаю, что да.
— Ладно. — Хадден положил свою лупу.
— Начальник угрозыска Олдман примет тебя завтра. И он таким разговорам не обрадуется. История с маньяком-детоубийцей нужна ему меньше всего. Он попросит тебя не писать эту статью. Ты согласишься и увидишь, как он будет тебе благодарен. А благодарный начальник угрозыска не помешает ни одному криминальному корреспонденту Северной Англии.
— Но… — Моя рука неловко застыла в воздухе.
— Но ты все равно займешься этим делом и подготовишь материал по жертвам в Рочдейле и Кастлфорде. Возьми интервью у родителей, если они захотят с тобой встретиться.
— Но зачем, если…
Билл Хадден улыбнулся:
— Человеческий интерес, взгляд в прошлое пять лет спустя, и все такое. И тогда, если ты прав, мы обойдем всех уже на старте.
— Ясно. — Я чувствовал себя так, как будто мне вручили долгожданный рождественский подарок, но не того цвета и размера.
— Ты завтра на Джорджа Олдмана не дави, — сказал Хадден, поправляя очки на носу. — У редакции прекрасные отношения с нашей новой городской полицией Западного Йоркшира. Я бы хотел, чтобы такими они и оставались. Особенно сейчас.
— Разумеется.
Билл Хадден откинулся в большом кожаном кресле, закинув руки за голову.
— Ты не хуже меня знаешь, что вся эта история может закончиться завтра. Во всяком случае к Рождеству все это уже точно травой порастет.
Я встал, понимая, что мне пора. Я думал: как же ты не прав.
Редактор снова взял в руки лупу.
— Нам все еще приходят письма по Крысолову. Молодец.
— Спасибо, мистер Хадден. — Я открыл дверь.
— Обязательно попробуй как-нибудь на досуге, — сказал Хадден, постукивая по одной из фотографий. — Тебе понравится.
— Спасибо, я попробую, — я закрыл дверь.
Уже из-за двери:
— И не забудь поговорить с Джеком.
Раз, два, три, четыре, пять — вышел мальчик погулять.
Пресс-клуб, под надзором двух каменных львов, в самом центре Лидса.
Пресс-клуб, двенадцатый час ночи, народу много — рождественский сезон.
Пресс-клуб, вход только для своих.
Эдвард Данфорд — свой. Вниз по лестнице — и внутрь. Кэтрин — у стойки, рядом с ней — пьяный незнакомец, она смотрит на меня.
У пьяного заплетается язык:
— Ну, и первый лев говорит второму: «…Тишина-то какая, мать твою!»
Я перевел глаза на настоящую сцену, где женщина в платье из перьев во всю глотку выдавала «Мы только начали». Два шага вправо, два шага влево, по самой маленькой сцене на свете.
От волнения сводит желудок, перехватывает дыхание, в руке — виски с водой, над головой — мишура и фонарики, в кармане — какие-то бумажки. Я чувствую: ЭТО ОНО.
Барри Гэннон помахал мне, выставив руку с сигаретой из клубов тяжелого дыма. Взяв коктейль и оставив Кэтрин, я подошел к его столу.
Барри Гэннон ведет собрание:
— Сначала обокрали Уилсона, а через два дня исчез Джон, блин, Стоунхаус.[13]
— Ты еще про Счастливчика не забудь, — ухмыльнулся старожил Джордж Гривз.
— А как насчет этого чертова Уотергейта? [14] — засмеялся Гэз из спортивного; Барри явно нагонял на него тоску.
Я сел на чей-то стул. Кивки со всех сторон: Барри, Джордж, Гэз и Пол Келли. За соседним столом — толстяк Бернард и Том из Брэдфорда. Приятели Джека. Барри допил свою пинту:
— Все в этом мире взаимосвязано. Покажи мне две вещи, не имеющие никакого отношения друг к другу.
— «Стоук Сити»[15] и чемпионат Лиги, мать его, — снова заржал Гэз, наш спорт-гуру, прикуривая очередную.
— Ну что, завтра — большая игра? — сказал я, футбольный болельщик средней активности.
Гэз, с нешуточной яростью во взгляде:
— Если дело пойдет, как на прошлой неделе, мясорубка будет та еще.
Барри встал:
— Кому еще чего-нибудь из бара принести?
Со всех сторон кивки и одобрительное похрюкивание. Гэз и Джордж, похоже, решили всю ночь напролет трепаться про «Лидс юнайтед». Пол Келли поглядывал на часы, качая головой.
Я встал, одним глотком допил виски:
— Давай подсоблю.
У дальнего конца стойки Кэтрин болтает с барменом и машинисткой Стеф.
Откуда ни возьмись — Барри Гэннон:
— Ну, и что у тебя за план?
— Хадден пробил мне интервью с Джорджем Олдманом. Завтра утром.
— Так что же ты не радуешься?
— Он не хочет, чтобы я давил на Олдмана по части нераскрытых дел. Сказал мне, чтобы я собирал пока всякое предварительное дерьмо и поговорил с родственниками, если они согласятся.
— Поздравляю вас с Рождеством, дорогие родители пропавшего, скорее всего, мертвого ребенка. Санта-Эдди с удовольствием напомнит вам об этом кошмаре.
Мой ход:
— Да ладно, они все равно будут следить за делом Клер Кемплей, так что воспоминаний и без меня будет достаточно.
— Да, ты им только поможешь. Катарсис. — Барри улыбнулся и окинул взглядом клуб.
— Они все как-то связаны. Я знаю.
— С чем связаны? Три пива и…
Я отвлекся, спохватился:
— И виски с водой.
— …и виски с водой.
Барри Гэннон смотрел на Кэтрин.
— Везет же тебе, Данфорд.
Мне, оглушенному чувством вины и волнением, — слишком много виски, слишком мало виски — весь этот разговор казался странным.
— Что ты хочешь этим сказать? Что ты имеешь в виду?
— Сколько у тебя времени?
— Пошел ты на хер, я устал и не хочу играть в эту игру.
— A-а. Я понял, что ты имеешь в виду.
Но Барри уже повернулся к какому-то лохматому рыжему пацану, тощему, как карандаш, в толстом бордовом костюме; нервные черные глаза стрельнули в мою сторону из-за плеча Барри.
Боуи хренов.
Я попытался прислушаться к их разговору, но пернатое платье на крошечной сцене урезало «Не забудь же помнить».
Я взглянул вверх, вниз, снова на стойку.
— Ну как, развлекаешься? — У Кэтрин был усталый взгляд.
Я подумал: начинается.
— Ты же знаешь Барри. Грубиян, — сказал я шепотом.
— Грубиян? Кто бы говорил.
Игнорируя одну наживку, бросаюсь на другую:
— А ты как?
— Что — как?
— Не скучаешь?
— О да, я просто обожаю стоять у барной стойки в полном одиночестве за двенадцать дней до Рождества.
— Ты не одна.
— Была, пока Стеф не пришла.
— Могла бы подойти к нам.
— А меня не позвали.
— Бедная деточка, — улыбнулся я.
— Ну, давай, раз уж спрашиваешь. Я буду водку.
— Я, пожалуй, тоже.
От холодного воздуха лучше не стало.
— Я тебя люблю, — говорил я, не в силах удержать равновесие.
— Давай, любовь моя, садись в такси, — женский голос, голос Кэтрин.
От дезодоранта с запахом сосны в салоне мне стало еще хуже.
— Я тебя люблю, — говорил я.
— Смотри только, чтобы он мне там не блеванул, — крикнул через плечо водитель-пакистанец.
Сквозь сосну пробивался запах его пота.
— Я тебя люблю, — говорил я.
Ее мать спала, отец храпел, а я стоял на коленях в туалете.
Кэтрин открыла дверь, включила свет — я снова чуть не сдох.
Рвота, поднимаясь по горлу, обжигала и причиняла мне боль, но я не хотел, чтобы это кончалось. А когда фонтан наконец иссяк, я надолго замер, тупо уставившись на виски, на кусочки ветчины, плавающие в унитазе, на кусочки, лежащие на полу.
Кэтрин положила руки мне на плечи.
Я пытался определить, кому принадлежал голос, звучавший у меня в голове:
Кэтрин сунула руки мне под мышки.
А я совсем не хотел вставать. Когда я наконец поднялся на ноги, то заплакал.
— Ну что ты, родной, — прошептала она.
Три раза за ночь я просыпался от одного и того же сна.
Каждый раз я говорил себе, что я в безопасности, что мне ничего не грозит, что надо снова заснуть.
Каждый раз я видел один и тот же сон: на улице, среди частных домов, стоит женщина, кутается в красную кофту и выкрикивает десятилетнюю ярость мне прямо в лицо.
Каждый раз большая черная птица, кажется ворона, спускается с неба, отливающего тысячами оттенков серого, и вцепляется в ее красивые светлые волосы.
Каждый раз она гонит ее по улице, норовя выцарапать ей глаза.
Каждый раз я просыпался в ледяном оцепенении, вся подушка в слезах.
И каждый раз лицо Клер Кемплей улыбалось мне в темноте с потолка.
07:55
Суббота, 14 декабря 1974 года.
Я сидел в полицейском отделении Милгарта в кабинете начальника уголовного розыска Джорджа Олдмана и чувствовал себя полным ничтожеством.
Комната была какой-то пустой. Ни фотографий, ни лицензий в рамочках, ни наград.
Дверь открылась. Черные волосы, белое лицо, протянутая ладонь, крепкое рукопожатие.
— Рад познакомиться, мистер Данфорд. Как поживает Джек Уайтхед и этот ваш начальник?
— Спасибо, хорошо, — сказал я, снова садясь.
Ни тени улыбки.
— Садись, сынок. Чаю?
Я сглотнул и сказал:
— Пожалуйста. Спасибо.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман сел, повернул какой-то выключатель на рабочем столе и с придыханием проговорил в микрофон:
— Джули, милая. Две чашки чая, как освободишься.
Это лицо, эти волосы так близко, совсем рядом: черный полиэтиленовый мешок, расплавленный, наплывший на миску с салом и мукой.
Я крепко стиснул зубы.
Из-за его спины сквозь серые окна полицейского управления блеснуло слабое солнце и бросило блик на его сальные волосы.
Меня затошнило.
— Господин… — Я снова сглотнул. — …главный следователь…
Олдман обшарил меня с головы до ног крохотными акульими глазками.
— Ну-ну, сынок, продолжай, — подмигнул он мне.
— Я бы хотел узнать, нет ли каких-нибудь новостей?
— Никаких, — прогремел он. — Тридцать шесть часов псу под хвост. Сотня долбаных полицейских, куча родственников и местных жителей. Результат нулевой.
— А какое ваше личное…
— Мертва, мистер Данфорд. Бедняжка мертва.
— А не скажете ли, что вы…
— Нам, сынок, выпало жить в жестокие времена, будь они не ладны.
— Да, — сказал я, чувствуя слабость и думая: что же вы тогда задерживаете одних только цыган, педиков и ирландцев?
— Теперь уже я буду рад, если нам вообще удастся найти труп.
Мои кишки выворачивает наизнанку.
— И что вы думаете…
— Нам ведь без трупа ни хрена не сделать. Да и родным будет полегче в конечном-то счете.
— Значит…
— Проверим помойки, посмотрим, кто брал отгулы в тот день. — Он почти улыбался, снова собираясь подмигнуть мне.
Я с трудом перевел дыхание:
— А как насчет Жанетт Гарланд и Сьюзан Ридьярд?
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман приоткрыл рот и облизал тонкую нижнюю губу жирным мокрым лилово-желтым языком.
Я подумал, что меня вырвет прямо в кресле, а потом еще посреди кабинета.
Джордж Олдман закатал свой язык обратно и закрыл рот. Крошечные черные глазки смотрели прямо мне в глаза.
В дверь мягко постучали, и Джули вошла, неся две чашки чая на дешевом цветастом подносе.
Джордж Олдман улыбнулся, не отрывая от меня взгляда, и сказал:
— Спасибо, Джули, милая.
Джули закрыла за собой дверь.
Не будучи до конца уверен, что по-прежнему обладаю даром речи, я начал бубнить:
— И Жанетт Гарланд, и Сьюзан Ридьярд — обе пошли…
— Я в курсе, мистер Данстон.
— Ну и вот, я подумал, возвращаясь к случаю в Кэнноке…
— Да что ты, мать твою, знаешь о случае в Кэнноке?
— Сходство…
Олдман треснул кулаком по столу:
— Рэймонд Моррис сидит под замком с тысяча девятьсот шестьдесят восьмого, мать твою так.
Я смотрел, как на столе все еще тряслись две маленькие белые чашки. Изо всех сил стараясь говорить ровно и спокойно я произнес:
— Прошу прощения. Я просто хочу сказать, что в том конкретном случае три маленькие девочки были убиты, и, как выяснилось, это было дело рук одного и того же человека.
Джордж Олдман наклонился вперед, держа руки на столе, и сказал с ехидной усмешкой:
— Те три бедняжки были изнасилованы и убиты, помоги им господь. И тела их были найдены.
— Но вы же сказали…
— У меня нет ни одного трупа, мистер Данфилд.
Я снова сглотнул и сказал:
— Но Жанетт Гарланд и Сьюзан Ридьярд числятся без вести пропавшими уже…
— А ты, сволочь, думаешь, что ты один до этого додумался, тщеславный ты сукин сын? — тихо проговорил Олдман и сделал глоток из чашки, не сводя с меня глаз. — Моя дряхлая мамаша и то бы догадалась, черт ее побери.
— Я просто хотел бы узнать, что вы думаете…
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман хлопнул себя по ляжкам и откинулся в кресле.
— Ну так, значит, что мы, по-твоему, имеем? — улыбнулся он. — Три пропавшие без вести девчонки. Один возраст, более или менее. Тела не найдены. Кастлфорд и…
— Рочдейл, — прошептал я.
— Рочдейл, и теперь вот Морли. Перерыв между убийствами три года, так? — Он взглянул на меня, подняв тонкую бровь.
Я кивнул. Олдман взял со стола лист бумаги.
— Ну, а как насчет этих? — Он швырнул лист через стол мне под ноги и начал перечислять наизусть: — Хелен Шор, Саманта Дэвис, Джеки Моррис, Лиза Лэнгли, Никола Хэйл, Луиз Уолкер, Карен Андерсон.
Я поднял с пола список.
— Пропавшие без вести. Целая куча, мать твою. И это только с начала семьдесят третьего, — сказал Олдман. — Согласен, они все немного старше. Но не старше пятнадцати на момент исчезновения.
— Простите, — пробормотал я, протягивая ему бумагу.
— Оставь себе. Напиши о них какую-нибудь статью, мать твою.
На столе зазвенел телефон, загорелась лампочка. Олдман вздохнул и подтолкнул ко мне одну из чашек:
— Допивай, а то остынет.
Я сделал, как мне велели, взял чашку и проглотил чай одним длинным холодным глотком.
— Если честно, сынок, я не терплю газеты с их враньем. Но у тебя такая работа…
Эдвард Данфорд, криминальный спецкорреспондент по Северной Англии, обрел равновесие и второе дыхание:
— Я не думаю, что вы найдете тело.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман улыбнулся. Я опустил глаза на дно своей пустой чашки.
Олдман встал, рассмеявшись:
— По заварке нагадал, что ли?
Я поставил чашку и блюдце на стол, свернул лист со списком имен.
Телефон зазвонил снова. Олдман подошел к двери, открыл ее.
— Ты копайся сам, а я — сам.
Я стоял, чувствуя слабость в ногах и желудке.
— Спасибо, что уделили мне время.
На пороге он крепко схватил меня за плечо.
— Знаешь, Бисмарк как-то сказал, что журналист — это человек, пропустивший свое призвание в жизни. Может, тебе надо было стать полицейским, Данстон.
— Спасибо, — ответил я собравшись с духом, думая: тогда бы здесь стоял хотя бы один полицейский. Олдман внезапно усилил хватку, словно читая мои мысли.
— А мы с тобой, сынок, раньше нигде не встречались?
— Было дело, — сказал я, освободив наконец плечо.
На столе снова зазвонил и замигал телефон — долго и настойчиво.
— Ни слова, — сказал Олдман, провожая меня из кабинета. — Ни единого слова, мать твою.
— Они ему крылья отрубили на фиг. Бедняга лебедь типа был еще жив, — сказал Джилман из «Манчестер ивнинг ньюс», улыбнувшись мне, когда я вошел в зал на первом этаже и сел.
— Да ты шутишь, мать твою! — Сидевший сзади нас Том из Брэдфорда подался вперед.
— Серьезно. Отрезали крылья начисто и оставили беднягу подыхать.
— Ни хрена себе, — присвистнул Том из Брэдфорда.
Я оглядел конференц-зал, у меня снова возникли ассоциации с боксерским поединком, но на этот раз тут не было ни радио, ни телевизионщиков. Жаркие софиты были выключены. Вход свободный.
Собрались одни газетчики.
Я почувствовал толчок под ребро. Опять Джилман.
— Ну, как вчера все было?
— Да ты знаешь…
— Да, бля.
Я посмотрел на отцовские часы, подумав о Генри Купере[16] и Дейве, муже моей тети Энн, который был похож на Генри, и о том, что Дейва вчера с нами не было, а еще — о чудном запахе брюта.
— Видал статью, которую Барри написал про этого ребенка из Дюйсбери? — Том из Брэдфорда дохнул перегаром мне в ухо. Надеюсь, что от меня не так ужасно воняет.
Ушки на макушке:
— Про какого ребенка?
— Про ребенка-урода? — заржал Джилман.
— Да нет, про ту девчонку, которая в Оксфорд поступила. В восемь лет типа.
— Ну да, — засмеялся я.
— Похоже, умница та еще.
— Барри говорит, ее папаша еще хлеще. — Я смеюсь, и все смеются вместе со мною.
— Папаша, короче, с ней поедет, — сказал Джилман. Какой-то новый журналюга, сидящий сзади, рядом с Томом, тоже смеется:
— Повезло чуваку. Молоденькие студенточки, и все такое.
— Не думаю, — шепотом сказал я. — Барри говорит, папочка все время только и думает, что о своей ненаглядной малышке. О своей Рути.
— И о девочках-целочках, — сказали двое одновременно. Все засмеялись.
— Шутники, мать вашу. — Том из Брэдфорда смеялся меньше всех. — А он пошляк, этот Барри.
— Пошляк Барри, — засмеялся я.
— А кто такой Барри? — спросил новичок.
— Барри — Черный Ход. Педик долбаный, — сплюнул Джилман.
— Барри Гэннон. Он работает в «Пост» вместе с Эдди, — объяснил новичку Том из Брэдфорда. — Тот мужик, про которого я тебе рассказывал.
— A-а, который с Джоном Доусоном? — сказал новичок, глядя на часы.
— Ага. Кстати, о пошляках, слышали про Келли? — теперь шепотом говорил Том. — Я вчера вечером видел Гэза, он сказал, что Келли пропустил прошлую тренировку и завтра не будет играть.
— Келли? — снова новичок. Сразу видно — не местный. Скорее всего, из какой-нибудь центральной газеты. Везет же придуркам. Я начал нервничать: история уходит в национальную прессу, моя история.
— Регби, — сказал Том из Брэдфорда.
— Союз или Лига? — спросил новичок, с Флит-стрит [17], как пить дать, мать его.
— Иди на хрен, — сказал Том. — Келли — Великая Белая Надежда Уэйкфилдовской команды!
— Я вчера видел его Пола. Он ничего не сказал, — вставил я.
— Гэз сказал, что он просто встал и ушел, сволочь такая.
— Да, наверное, опять какая-нибудь сучка подвернулась, — равнодушно сказал Джилман.
— Начинается, — прошептал новичок.
Второй раунд:
Дверь открывается, все снова стихает и замедляется.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман, несколько людей в штатском, один в форме.
Родственников нет.
Свора чует: Клер мертва.
Свора думает: тело не нашли.
Свора думает: новостей нет.
Свора чует: информационный повод сдох.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман с ненавистью смотрит мне в глаза, берет на понт.
Я чую чудный запах брюта и думаю: давай, РАЗЛЕЙ ЕГО ПОВСЮДУ.
Первые капли сильного дождя.
Я полз из Лидса на запад, по направлению к Рочдейлу, держа блокнот на коленях, глядя на темные заводские стены и притихшие фабрики:
Предвыборные плакаты, размокшая бумага и клей.
Цирк приехал, цирк уехал; нынче здесь — завтра там.
Большой Брат наблюдает за тобой.
Не останавливаясь, я включил диктофон, прослушал еще раз пресс-конференцию, пытаясь уловить детали.
Все присутствующие напрасно потратили время. Все, но не я. Никаких новостей — хорошие новости для Эвдварда Данфорда, спецкорреспондента по криминальной хронике Северной Англии, играющего вслепую, идущего на поводу у своей интуиции.
«
Олдман держался своей версии: ни хрена не нашли, несмотря на огромные усилия его самых лучших людей. Народ обращается в полицию, граждане готовы давать показания, но на данный момент лучшие люди не располагают никакими уликами.
Затем последовал ряд напрасных вопросов и ответов.
Я держал рот на замке.
Олдман, адресуя каждый ответ мне лично, смотрел застывшим взглядом, не моргая.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман поднялся со стула и нарочито хитро подмигнул в мою сторону.
Голос Джилмана в самом конце записи:
Утопив педаль газа в пол и оставив Лидс позади, я выключил диктофон, включил печку и радио и стал слушать: опасения продолжали возрастать на местных станциях, да и национальные уделяли этой истории все больше внимания. Она не давала себя замять и забыть. Все взяли наживку, каждая сволочь.
Если тело не будет найдено, я дам им еще день. Потом на второй полосе пойдет статья. В следующую пятницу я дам результаты следственного эксперимента и тем самым отмечу неделю с момента исчезновения. Затем на первой полосе снова появится краткая заметка.
После этого, в субботу днем, будет сплошной спорт.
Держа одну руку на руле, я вырубил радио и просмотрел аккуратно отпечатанные листы формата А4, которые приготовила для меня Кэтрин. Я поставил диктофон на запись и начал наговаривать:
— Сьюзан Луиз Ридьярд. Пропала 20 марта 1972 года, возраст 10 лет. Последний раз ее видели у начальной школы Святой Троицы в Рочдейле в 15 часов 55 минут. Продолжительные поиски полиции и объявления в национальных средствах массовой информации не дали ничего, абсолютно никаких результатов, ноль. Джордж Олдман вел следствие лично, несмотря на то что оно подпадало под юрисдикцию Ланкашира. Напросился сам.
—
— Рочдейл.
Лживый подлец.
— Официально дело до сих пор не закрыто. Родители — приличные люди, у них еще двое детей. Они продолжают регулярно распространять плакаты по всей стране. Расходы на это покрываются за счет заложенного дома.
Я выключил диктофон и со злорадной улыбкой мысленно послал Барри Гэннона на хер, думая, что Ридьярды ни о чем не забыли и я не дам им ничего нового, кроме свежей рекламы.
Я припарковался на окраине Рочдейла у ярко-красной свежевыкрашенной телефонной будки.
Пятнадцать минут спустя я въехал задом во двор типового многоквартирного дома мистера и миссис Ридьярд, расположенного в тихой части Рочдейла.
Моросило.
Мистер Ридьярд стоял в дверях.
Я вышел из машины и сказал:
— Доброе утро.
— Хорошая погодка для уток, — ответил мистер Ридьярд. Мы обменялись рукопожатиями, и он проводил меня через крохотную прихожую в темную гостиную.
Миссис Ридьярд сидела в тапочках на диване, обнимая сидящих справа и слева от нее подростков, мальчика и девочку. Взглянув на меня, она прошептала, чуть прижав их к себе, прежде чем отпустить:
— Идите-ка приберитесь у себя в комнатах.
Дети вышли, глядя в пол, застеленный ковролином.
— Пожалуйста, садитесь, — сказал мистер Ридьярд. — Кто-нибудь хочет чаю?
— Спасибо, — сказал я.
— Родная? — Он повернулся к жене, затем вышел из комнаты.
Миссис Ридьярд была далеко.
Я сел напротив дивана и сказал:
— Замечательный у вас дом.
Миссис Ридьярд моргала в полумраке, теребя щеки.
— Похоже, и район хороший, — добавил я, чувствуя, что слова повисают в воздухе.
Миссис Ридьярд сидела на краю дивана, не отрывая глаз от школьной фотографии, стоящей на телевизоре в противоположном конце комнаты; из-за двух рождественских открыток выглядывала маленькая девочка.
— У нас был такой хороший вид из окна, пока эти новые дома не понастроили.
Я посмотрел в окно через дорогу, на новые дома, испортившие вид и выглядевшие уже далеко не новыми.
Мистер Ридьярд принес поднос с чаем. Я достал блокнот. Он сел на диван рядом с женой и сказал:
— Ну что, поухаживать за вами?
Миссис Ридьярд перевела взгляд с фотографии на мой блокнот.
Я чуть наклонился вперед:
— Как я уже сказал по телефону, мой редактор и я считаем, что сейчас было бы хорошо… было бы интересно опубликовать материал в продолжение…
— Продолжение? — сказала миссис Ридьярд, сверля глазами мой блокнот.
Мистер Ридьярд подал мне чашку чая.
— Это как-то связано с девочкой из Морли?
— Нет. То есть не совсем, не напрямую. — Карандаш не слушался и казался горячим, блокнот — слишком большим и неуклюжим.
— Это касается Сьюзан? — Миссис Ридьярд уронила слезу на подол юбки. Я собрался с духом.
— Я понимаю, это очень тяжело, но мы знаем, как много времени вы потратили…
Мистер Ридьярд поставил чашку на стол.
— Много времени?
— Вы оба так много сделали для того, чтобы люди не забывали о Сьюзан, чтобы следствие продолжалось благополучно.
Мистер и миссис Ридьярд молчали.
— И я знаю, как вы себя чувствовали…
— Чувствовали? — переспросила миссис Ридьярд.
— Чувствуете…
— Простите, но вы понятия не имеете, как мы себя чувствуем. — Миссис Ридьярд качала головой, ее губы еще шевелились после того, как слова слетели с них, слезы катились градом.
Мистер Ридьярд посмотрел на меня смущенным, извиняющимся взглядом.
— У нас до этого случая дело шло на поправку, правда ведь?
Ему никто не ответил. Я посмотрел в окно через дорогу на новые дома; в них еще горел свет, несмотря на то что время шло к обеду.
— Она сейчас уже пришла бы из школы, — тихо произнесла миссис Ридьярд, втирая слезы в юбку.
Я встал.
— Простите, — сказал мистер Ридьярд, провожая меня до двери. — У нас все шло на поправку. Правда. Просто этот случай в Морли нас совсем выбил из колеи.
В дверях я обернулся:
— Я прошу прощения, но, судя по прессе и по моим собственным наблюдениям, полиция, похоже, так ни до чего толком не смогла докопаться. Как вы считаете, может быть, они должны были предпринять что-то еще, но не предприняли?
— Что-то еще? — сказал мистер Ридьярд, почти улыбаясь.
— Ну, может быть, проверить еще какую-нибудь версию, которая…
— Они просидели в нашем доме две недели, Джордж Олдман и вся его компания. Они пользовались телефоном…
— И ничего…
— Какой-то белый микроавтобус — это все, о чем они говорили, черт их побери.
— Белый микроавтобус?
— Да, мол, если они найдут его, то смогут найти и Сьюзан.
— А счет они так и не оплатили. — Миссис Ридьярд с покрасневшим лицом стояла в дальнем конце коридора. — У нас чуть телефон не отключили.
Мне было видно, что с площадки второго этажа выглядывают их дети, свесив головы через перила.
— Спасибо, — сказал я, пожимая руку мистера Ридьярда.
— Спасибо, мистер Данфорд.
Я сел в «виву», думая: господи, мать твою, Иисусе.
— Счастливого Рождества, — крикнула миссис Ридьярд.
Я наклонился к блокноту и нацарапал всего два слова:
В голове было только одно: позвонить Кэтрин.
— Это был просто кошмар. — Я снова стоял в ярко-красной телефонной будке, бросая очередную монету, прыгая с ноги на ногу, отмораживая яйца. — Ну так вот, потом он сказал, что типа был какой-то белый микроавтобус, но я что-то не помню, чтобы в газетах об этом упоминалось, а ты?
Кэтрин листала свои записи на другом конце провода, соглашаясь.
— Этого не было ни в одном объявлении.
— Нет, я тоже такого не помню, — сказала Кэтрин. В трубку мне был слышен шум редакции. Мне казалось, что я слишком далеко. Я хотел туда, к ним.
— Звонил кто-нибудь? — спросил я, жонглируя трубкой, блокнотом, ручкой и сигаретой.
— Двое. Барри и…
— Барри? Что хотел? Он сейчас там?
— Нет, нет. И сержант Крейвен.
— Какой сержант?
— Крейвен.
— Черт, понятия не имею. Крейвен? Сообщение оставил?
— Нет, но сказал, что по срочному делу. — Кэтрин казалась рассерженной.
— Если бы по срочному, то я бы знал, кто он такой, мать его. Будет звонить, попроси, чтобы оставил сообщение, ладно? — Я уронил сигарету в лужу на полу телефонной будки.
— Ты сейчас куда?
— В паб, куда же еще. Немного местного колорита. Потом сразу обратно. Пока.
Я повесил трубку, чувствуя себя так, как будто меня послали далеко и надолго.
Она смотрела на меня через весь «Охотничий бар».
Я замер, потом взял пивную кружку и пошел к ней, притягиваемый ее глазами, глядящими от туалетов, со стены над сигаретным автоматом, из-за дальнего конца барной стойки.
Сьюзан Луиз Ридьярд улыбалась во весь рот со школьной фотографии, но глаза ее щурились из-за слишком длинной челки, отчего она казалась смущенной и печальной,
Вверху красными чернилами, крупным шрифтом: РАЗЫСКИВАЕТСЯ.
Внизу: биография и описание ее последнего дня — очень кратко.
Наконец, просьба обращаться с любой информацией и три телефонных номера.
— Еще одну?
Меня качнуло. Я увидел, что кружка моя пуста.
— Да. Только одну.
— Вы репортер, да? — спросил бармен, наливая мне пинту.
— А что, заметно?
— Да у нас тут вашего брата полным-полно перебывало.
Я дал ему тридцать шесть пенсов без сдачи.
— Спасибо.
— Где работаете?
— В «Пост».
— Что-нибудь новое появилось?
— Да нет, просто пытаемся поддерживать внимание общественности к этому случаю. Нельзя, чтобы люди забывали.
— Это похвально.
— Я только что ходил к мистеру и миссис Ридьярд, — сказал я по-дружески.
— Ясно. Дерек заходит время от времени. Говорят, ей вряд ли уже повезет.
— Да уж, — кивнул я. — У полиции вроде маловато было данных для следствия.
— Многие из них приходили сюда ужинать, пока тут все это крутилось. — Бармен, который, похоже, был хозяином заведения, повернулся к посетителю.
Я пошел с единственной имевшейся у меня карты:
— Правда, был разговор про какой-то микроавтобус. Белый микроавтобус.
Бармен медленно задвинул поддон пивного крана и нахмурился.
— Белый микроавтобус?
— Да. Полицейские сказали Ридьярдам, что ищут белый микроавтобус.
— Я ничего такого не помню, — сказал он, наливая очередную пинту. Была суббота, обеденное время, и народу в пабе прибавлялось. Он пробил чек и сказал:
— Я так понял, все грешили на цыган.
— На цыган, — пробормотал я, думая: ну вот, так я и знал.
— Ага. Они тут ошивались в наших местах за неделю до случая, праздновали чего-то. Может, у кого-то из них и был белый микроавтобус.
— Может быть.
— Еще одну?
Я повернулся к плакату и к глазам, которые знали.
— Да нет, хватит.
— А вы-то сами что думаете?
Я не обернулся. У меня в груди и в животе все болело, и от пива стало еще хуже. Надо было что-то съесть.
— Я думаю, что тело они никогда не найдут, — прошептал я. Мне хотелось вернуться к Ридьярдам и извиниться. Я думал о Кэтрин.
— А? — переспросил бармен.
— У вас есть телефон?
— Вот, — улыбнулся жирный бармен, показывая на аппарат, стоящий на стойке рядом с моим локтем. Мне было насрать. Я снова отвернулся.
Она сняла трубку после второго гудка.
— Слушай, вчера вечером я…
— Эдди, слава богу! В три часа в полицейском отделении Уэйкфилда будет пресс-конференция.
— Е-мое, ты шутишь? Почему?
— Они ее нашли.
— Черт.
— Хадден искал…
— Твою мать!
Эдвард Данфорд, криминальный спецкорреспондент по Северной Англии, — пулей из «Охотничьего».
Полицейское отделение Уэйкфилда, Вуд-стрит.
14:59
Одна минута до старта.
Я — вверх по лестнице и через порог, начальник уголовного розыска Олдман — через другой.
В конференц-зале тишина, как на просмотре фильма ужасов.
Олдман в сопровождении двоих в штатском сел за стол перед микрофоном.
В первом ряду: Джилман, Том, новичок и ДЖЕК, МАТЬ ЕГО, УАЙТХЕД. Эдди Данфорд, спецкорреспондент по криминальной хронике Северной Англии, — в самом конце зала, за софитами и камерами, за спинами техников, шепчущихся о своих чертовых кабелях.
Джек, мать его, Уайтхед занимается моей, мать ее, историей.
Вспышки фотоаппаратов.
Начальник уголовного розыска Олдман выглядит потерянным; в этом здании, в этом времени он — чужой.
Он сглотнул и начал:
— Господа, сегодня приблизительно в девять тридцать утра на местной, уэйкфилдской свалке Дьявольский Ров рабочие обнаружили труп девочки.
Он сделал глоток воды.
— Личность потерпевшей опознана. Это Клер Кемплей, которая пропала по дороге домой из школы в Морли вечером в прошлый четверг.
Записывай, мать твою, записывай.
— В настоящий момент причина смерти не установлена. Однако по этому уголовному делу начато полномасштабное следствие. Оно будет вестись отсюда, с Вуд-стрит. Следственную группу возглавляю я.
Еще глоток воды.
— Была проведена предварительная судмедэкспертиза, и сегодня вечером доктор Алан Куттс, патологоанатом Министерства внутренних дел, проведет вскрытие в Пиндерфилдской больнице.
Народ заглядывает друг к другу в блокноты, проверяет написание имен.
— Это все, что я могу сообщить вам на данной стадии расследования. Однако от имени семьи Кемплей и городской полиции Западного Йоркшира я хотел бы еще раз обратиться с просьбой ко всем гражданам, которые могут располагать какой-либо информацией по этому делу. Пожалуйста, свяжитесь с ближайшим полицейским участком. В первую очередь мы хотели бы поговорить с теми, кто находился в районе Дьявольского Рва между полуночью пятницы и шестью часами утра сегодня и кто заметил что-либо необычное, в частности припаркованные автомобили. Мы также установили горячую линию, чтобы граждане могли звонить прямо в отдел убийств полицейского управления Уэйкфилда по прямому телефону 3838. Все звонки будут приниматься в строго конфиденциальном порядке. Благодарю вас, господа.
Олдман встал и поднял руки, как бы защищаясь от лавины вопросов и фотовспышек. Медленно качая головой, принося неискренние извинения и бесполезные оправдания, он стоял, загнанный в тупик, как чертов Кинг-Конг на крыше небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг.
С колотящимся сердцем и ноющим желудком я наблюдал за ним, наблюдал, как он рыщет глазами по залу, и читал в его глазах:
НАДО ПОГОВОРИТЬ.
Удар по плечу, сигаретный дым в лицо:
— Рад, что к нам смогла присоединиться Акула Пера. Начальник хочет тебя видеть, причем срочно.
Лицом к лицу с зализанной крысой моих ночных кошмаров, с Джеком, мать его, Уайтхедом, с улыбкой на его роже и запахом виски изо рта. Свора проталкивается мимо нас к выходу, торопится к телефонам и машинам, кляня недостаток времени.
Джек, мать его, Уайтхед нарочито подмигивает мне, пародируя удар в челюсть.
— Ранняя пташка, и все такое.
Черт.
Черт. Черт. Черт.
Шоссе М1 обратно в Лидс.
Черт. Черт. Черт.
Вокруг меня жирные серые куски субботнего послеобеденного неба превращаются в ночь.
Черт. Черт. Черт.
Я настороже: не пропустить «ровер» Джека, мать его, Уайтхеда.
Черт. Черт. Черт.
Настраиваю приемник на «Радио Лидс»:
Черт.
— Кто-то до тебя добрался. Ой, добрался, мать твою!
— Ты сильно заблуждаешься, и я был бы тебе признателен, если бы ты выбирал выражения.
— Извини, но ты же знаешь, как близко я…
Тут я опять не смог расслышать слов и перестал пытаться. Дверь в кабинет Хаддена была толще, чем казалась, к тому же мне мешал стрекот печатной машинки Жирной Стеф, секретарши.
Я посмотрел на отцовские часы.
Любимое дитя Барри Гэннона, его пламенная страсть.
Жирная Стеф снова оторвалась от своей работы и сочувственно улыбнулась, думая: ты следующий.
Я ответил улыбкой на улыбку, пытаясь угадать, действительно ли ей нравилось, как Джек трахал ее в задницу.
Барри Гэннон снова повысил голос из недр хадденовского кабинета.
— Я просто хочу съездить к этому дому. Она бы не перезвонила, мать ее, если бы не хотела поговорить.
— Она не в себе, ты же знаешь. Это неэтично. Это неправильно.
— Этично!
Черт. Это будет длиться всю ночь.
Я встал, закурил новую сигарету и снова начал ходить по комнате, бормоча:
— Черт. Черт. Черт.
Жирная Стеф снова оторвалась от машинки, она злилась, но далеко не так сильно, как я. Наши глаза встретились. Она снова принялась за работу.
Я снова посмотрел на отцовские часы.
Гэннон с пеной у рта спорил с Хадденом о чертовом Доусонгейте, об этом говне, которое никому, кроме самого Барри, на фиг не интересно, в то время как внизу Джек, мать его, Уайтхед писал статью о самой важной истории года.
Историю, которая была интересна всем.
Мою историю.
Внезапно дверь открылась, и из нее вышел улыбающийся Барри Гэннон. Он тихо закрыл дверь за собой и подмигнул мне:
— Ты мой должник.
Я открыл было рот, но он поднес палец к губам и исчез в глубине коридора, насвистывая.
Дверь снова открылась.
— Прости, что заставил ждать. Заходи, — сказал Хадден. Он был без пиджака, кожа под его серебристой бородой была пунцовой. Я прошел за ним, закрыл дверь и сказал, садясь:
— Вы хотели меня видеть?
Билл Хадден уселся за стол и заулыбался, как хренов Дедушка Мороз.
— Я хотел убедиться, что ты не держишь никаких обид по поводу сегодняшнего. — Он продемонстрировал мне выпуск «Сандей пост», как бы подчеркивая сказанное.
УБИТА.
Я взглянул на жирный черный заголовок и уставился на следующую строчку, еще более жирную и черную:
ДЖЕК УАЙТХЕД, СПЕЦКОРРЕСПОНДЕНТ ГОДА ПО КРИМИНАЛЬНОЙ ХРОНИКЕ.
— Каких обид? — переспросил я, не в состоянии сообразить, подстегивают меня или успокаивают, травят или ласкают.
— Ну, я надеюсь, ты не думаешь, что тебя каким-то образом отодвинули в сторону, — тускло улыбнулся Хадден.
Мне казалось, что я схожу с ума, как будто после Барри бациллы его паранойи облепили стены этого проклятого кабинета. Я понятия не имел, к чему весь этот разговор.
— Значит, я отстранен от дела?
— Нет, вовсе нет.
— Ясно. Тогда я не понимаю, что сегодня произошло.
Хадден перестал улыбаться.
— Тебя не было на месте.
— Кэтрин Тейлор знала, где я.
— Я не мог с тобой поговорить. Поэтому я послал Джека.
— Я понимаю. И теперь, значит, это его история.
Хадден снова заулыбался.
— Нет. Вы оба будете об этом писать. Не забывай, что Джек работал в этой газете…
— …спецкорреспондентом по криминальной хронике Северной Англии в течение двадцати лет. Я знаю. Он напоминает мне об этом через день, черт побери.
Я чувствовал, что отчаяние и страх тянут меня на дно.
Хадден встал, повернулся ко мне спиной и стал смотреть на черный Лидс.
— Может быть, тебе стоит прислушаться к тому, что говорит Джек.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, в конце концов, Джек смог наладить прекрасные рабочие отношения с неким начальником уголовного розыска.
— Ну, раз уж речь зашла об этом, может быть, нам вообще, бля, назначить Джека главным редактором, а? — сказал я, раздражаясь все больше и больше.
Хадден отвернулся от окна и улыбнулся, почти проигнорировав реплику.
— Похоже, тебе мало с кем удалось выстроить здоровые отношения, не правда ли?
Грудь сдавило, я чувствовал, как колотится сердце.
— С вами Джордж Олдман разговаривал?
— Нет. Но я говорил с Джеком.
— Ясно. Все понятно, — сказал я, чувствуя, как ситуация проясняется, от чего мне стало только хуже.
Хадден снова сел.
— Слушай, давай забудем об этом, а? Я сам виноват не меньше других. Я хочу, чтобы ты занялся кое-какими другими вещами.
— Но…
Хадден поднял руку.
— Послушай, я думаю, мы оба понимаем, что твоя маленькая теория была в определенном смысле опровергнута событиями сегодняшнего дня, поэтому…
Прощай Жанетт. Прощай Сьюзан.
— Но… — пробормотал я.
— Прошу тебя, — улыбнулся Хадден, снова подняв руку. — Мы вполне можем оставить это дело в покое.
— Согласен. Но что вы на это скажете? — сказал я, показывая на заголовок. — Как насчет Клер?
Хадден покачал головой, уставившись на газету.
— Просто ужас.
Я кивнул, понимая, что проиграл.
— Но сейчас канун Рождества, так что дело будет раскрыто либо завтра, либо никогда. В любом случае рано или поздно оно будет похоронено.
— Похоронено?
— Так что пусть Джек возьмет на себя основную часть работы.
— Но…
Улыбка медленно сползала с лица Хаддена.
— А я хочу, чтобы ты занялся другими делами. Сделай мне одолжение, поезжай завтра в Кастлфорд с Барри Гэнноном.
— В Кастлфорд?
В желудке пустота, ноги пытаются нащупать пол, не в состоянии ощутить, насколько он далеко.
— Барри с чего-то взял, что Марджори Доусон, жена Джона Доусона, наконец собирается с ним встретиться и подтвердить те данные, которые он накопал против ее мужа. Я считаю, что это маловероятно, учитывая психическое состояние женщины. Но он все равно к ней поедет, и поэтому я попросил его взять тебя с собой.
— Почему меня? — сказал я, прикидываясь полным дураком, думая: Барри был прав, и если ты сходишь с ума, это еще не значит, что у тебя нет для этого оснований.
— Ну, если из этого всего действительно что-нибудь получится, то начнутся аресты, судебные расследования и прочее, так что ты как корреспондент этой газеты по криминальной хронике Северной Англии… — Хадден улыбнулся, — …будешь по уши занят этим делом. И еще, моя личная просьба: смотри, чтобы Барри не перегнул палку.
— Перегнул палку?
Хадден со вздохом посмотрел на часы.
— Что ты знаешь о том, чем занимается Барри?
— В плане Доусонгейта? Да, в общем, то, что знают все остальные.
— И что ты думаешь? Между нами, а? — Он явно к чему-то клонил, но я понятия не имел, к чему и зачем. Я решил поддаться.
— Между нами? Я думаю, что здесь точно есть повод для статьи. Но мне кажется, что этот материал скорее подойдет для «Строительного еженедельника», чем для нас.
— В таком случае мы придерживаемся одного и того же мнения, — улыбнулся Хадден, подавая мне через стол большой желтый конверт. — На данный момент это — все его наработки. Барри представил их в юридический отдел.
— Юридический отдел? — Я чувствовал себя чертовым попугаем.
— Ага. И честно говоря, юристы считают, что из всего этого мы в лучшем случае сможем напечатать одно предложение.
— Ясно:
— Я не прошу тебя читать все, что здесь есть, но Барри не терпит дураков, так что…
— Я понял, — сказал я, поглаживая толстый конверт, лежащий на моем колене, готовый прогнуться, если это обещало…
— И последнее: раз уж ты будешь в тех краях, я хочу, чтобы ты написал еще одну статью о Крысолове.
Черт.
— Еще одну статью? — Сердце снова упало, пол начал уходить из-под ног.
— Первая пользовалась огромной популярностью. Твоя лучшая статья. Нас завалили письмами. И еще эта соседка…
— Миссис Шеард, — невольно подсказал я.
— Ага, она самая. Миссис Энид Шеард. Она звонила и сказала, что хочет поговорить.
— За деньги?
Хадден нахмурился.
— Ну да.
— Жалкая сучка.
Хадден казался слегка раздраженным, но продолжал:
— Так вот, я подумал, что после того, как ты съездишь в Кастлфорд, ты мог бы заехать и повидаться с ней. Получится отличный материал для приложения, которое пойдет во вторник.
— Ладно, хорошо. Но, прошу прощения, что же все-таки с Клер Кемплей? — Это был утробный голое отчаяния, голос человека, не видевшего ничего, кроме крыс и стройплощадок.
Жалостливый тон моего вопроса, казалось, на какую-то секунду застал Билла Хаддена врасплох, но он тут же спохватился, встал и сказал:
— Не переживай. Как я уже сказал, Джек возьмет это на себя. И он пообещал мне, что будет работать с тобой в тандеме. Поговори с ним.
— Он меня ненавидит, — сказал я, отказываясь играть в поддавки.
— Джек Уайтхед ненавидит абсолютно всех, — сказал Билл Хадден, открывая дверь.
Суббота, время вечернего чая. На первом этаже офиса, слава богу, тихо. Джека, мать его, Уайтхеда, к счастью, и след простыл. Воскресный выпуск «Пост» уже вышел в тираж.
«Лидс юнайтед», похоже, сегодня выиграл, но мне насрать.
Я проиграл.
— Ты Джека не видела?
Кэтрин в одиночестве сидит за своим столом, ждет.
— Мне кажется, он поехал в Пиндерфилдскую больницу. На вскрытие.
— Черт.
История ушла из моих рук. Мне мерещатся тысячи и тысячи крыс. Волна за волной они заполняют стройплощадки.
Я плюхнулся на свой стул.
Кто-то оставил на моей машинке копию свежего выпуска воскресного «Пост». Не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы угадать кто.
УБИТА.
ДЖЕК УАЙТХЕД,
ЛУЧШИЙ КРИМИНАЛЬНЫЙ СПЕЦКОРРЕСПОНДЕНТ ГОДА.
Я взял газету в руки.
Кровавое тело — важное дело.
— Как все прошло с Хадденом? — Кэтрин стояла над моим столом.
— А ты как думаешь? — рявкнул я, протирая глаза и желая более непринужденной компании.
Кэтрин с трудом сдерживала слезы.
— Барри сказал, что заедет за тобой завтра в десять. К твоей маме.
— Завтра воскресенье, черт побери!
— Вот сам об этом Барри и скажи. Я, в конце концов, тебе не секретарша. Я тоже журналист, мать твою.
Я встал и вышел из офиса, опасаясь, что кто-то войдет.
В передней — отцовская пластинка Бетховена, на полную катушку.
Мать в глубине дома, телевизор перекрывает музыку. Бальный шаг и прыжки.
Долбаные лошади.
У соседей — собачий лай во всю глотку.
Долбаные собаки.
Я вылил остатки виски в стакан и вспомнил то время, когда я действительно хотел стать полицейским, но боялся, как сыкун.
Долбаные легавые.
Я осушил полстакана и вспомнил все романы, которые я хотел бы написать, но боялся, как сыкун.
Долбаный зануда.
Я стряхнул кошачью шерсть со штанов, которые сшил мой отец, штанов, которые еще нас всех переживут. Я снял со штанины последний волосок.
Долбаные кошки.
Я проглотил последние капли виски, расшнуровал ботинки и встал. Я снял штаны, затем рубашку, скомкал их и швырнул через всю комнату в долбаного Людвига. Оставшись в белых трусах и майке, я снова сел и закрыл глаза, боясь, как сыкун, встречи с Джеком, мать его, Уайтхедом.
Боясь бороться за свою историю.
Боясь даже попробовать.
Долбаный сыкун.
Я не слышал, как мать вошла в комнату.
— Тебя к телефону, родной, — сказала она, закрывая занавески.
— Эдвард Данфорд слушает, — сказал я в трубку, стоя у телефона в коридоре, застегивая штаны и глядя на отцовские часы.
23:35
Мужской голос:
— Субботний вечер — все на танцы?
— Кто это?
Тишина.
— Кто это?
Сдавленный смешок:
— Зачем тебе знать?
— Что вам нужно?
— Цыгане интересуют?
— Что?
— Белые микроавтобусы и все такое?
— Где?
— Выезд с М1 на Ханслет-Бистон.
— Когда?
— Уже опаздываешь.
На том конце бросили трубку.
Первый час ночи, воскресенье, 15 декабря 1974 года.
Поворот с М1 на Ханслет-Бистон.
Оно вырвалось из темноты прямо на меня, и мне показалось, что всю жизнь до этого мига я спал.
Сполохи — высокие желтые, странные рыжие, сияющие синие, яркие красные — освещали ночь слева от шоссе.
Ханслет Карр горел.
Я быстро съехал на обочину и включил аварийный свет, думая, что пожар, должно быть, видно из самого Лидса, черт бы его побрал.
Я схватил блокнот, выскочил из машины и стал карабкаться по придорожной насыпи, пробираясь через грязь и кустарник в сторону огня, шума, рева двигателей и громоподобного монотонного грохота, пульсацией отмерявшего секунды.
На вершине насыпи я подтянулся на локтях и лег на живот, глядя вниз, в преисподнюю. Там внизу, на дне Ханслет Карр, всего в пятистах ярдах от меня лежала моя Англия. Ранним утром, в воскресенье, 15 декабря 1974 года от Рождества Христова она казалась на тысячу лет моложе, но ничуть не лучше.
Цыганский табор горел. Около двадцати фургонов и прицепов, каждый охвачен пламенем, и ни один уже не спасти. Ханслетский табор, который я видел краем глаза каждый раз по дороге на работу, превратился теперь в огромную чашу, полную огня и ненависти.
Ненависти. Горящий табор был окружен сплошной бурлящей, кипящей металлической рекой. Десять голубых фургонов мчались по кругу со скоростью семьдесят миль в час, как на чертовых ночных гонках в Бель Вю, удерживая в плену ревущих колес пять десятков мужчин, женщин и детей — одну большую семью, — цеплявшихся друг за друга, пытавшихся выжить. Пламя обжигало и освещало их лица, перекошенные первобытным животным ужасом. Детский плач и женский вой прорывались сквозь бесконечные слои грохота и жара.
Ковбои и краснокожие, 1974.
Я смотрел, как отцы, сыновья, братья, братья отцов отделялись от своих семей и пытались прорваться между фургонами, пытались рвать, бить, пинать металлическую реку, крича в ночь, падая в грязь, на старые автомобильные покрышки.
И тут пламя поднялось еще выше, и я увидел, на кого так отчаянно бросались цыгане, за чьи сердца они готовы были отдать свои.
Вокруг всего табора в тени, ниже моего укрытия было еще одно, внешнее кольцо, оцепившее фургоны в два ряда, колотившее дубинками по щитам.
Новая городская полиция Западного Йоркшира работала на износ.
И тут фургоны остановились.
Цыгане застыли и в свете пламени стали медленно пятиться в сторону своих семей, оставшихся в центре круга, волоча за собой по грязи раненых.
И тогда грохот дубинок усилился, и внешнее кольцо полицейских начало наступать. Сплошной шеренгой, похожей на большую жирную черную змею, они скользили между фургонами, пока внешний круг не превратился во внутренний, и змея не оказалась прямо перед семьями и огнем.
Зулусы йоркширского розлива.
И тогда грохот прекратился.
Все стихло, кроме треска пламени и детского плача.
Ничто не шевелилось, кроме сердца в моей грудной клетке.
И тогда я увидел свет фар. Он появился из ночной темноты, откуда-то слева, и, подпрыгивая, пополз через пустырь к табору. Внезапно фургон, вроде белый, резко затормозил, и из него выскочили трое или четверо мужчин. До меня донеслись крики. Я увидел, как от шеренги отделилось несколько полицейских.
Мужчины попытались снова забраться в машину. Фургон, определенно белый, начал сдавать задом.
Ближайшая к нему полицейская машина ожила, дернулась, меся колесами грязь, на тридцати метрах разогналась до семидесяти миль и со всей силы ударила белый фургон в бок. Фургон остановился и заглох, полицейские набросились на него, выволакивая мужчин наружу через разбитые окна, задирая им рубашки, обнажая белые бока.
Дубинки и камни обрушились на кости.
Внутри кольца из толпы вышел мужчина без рубашки. Он наклонил голову и с криком пошел на таран.
В ту же секунду змея бросилась вперед, к центру круга, и семьи захлебнулись в море черных полицейских курток и дубинок.
Я встал слишком резко и побежал, падая, вниз по насыпи, к машине, к дороге, прочь. У подножия насыпи я остановился, и меня вырвало.
Эдди Данфорд, спецкорреспондент по криминальной хронике Северной Англии, стоял, держась за дверь «вивы», и смотрел, как в стекле отражаются языки пламени.
Я побежал по обочине к телефону, моля Бога, чтобы он работал. Когда мне ответили, я стал заклинать оператора, чтобы она послала все имеющиеся в ее распоряжении спасательные службы к повороту с М1 на Ханслет-Бистон. Задыхаясь, я уверял ее, что там произошла авария — десять автомобилей врезались друг в друга, куча продолжает расти, у одной из машин горит бензобак.
После этого я побежал обратно по шоссе и поднялся вверх по насыпи, глядя на обреченную битву и победу, наполнившую все мое тело бешенством, бессильным и всепоглощающим.
Сотрудники городской полиции Западного Йоркшира открыли задние двери своих фургонов и стали забрасывать в кузов избитых окровавленных мужчин.
Внутри большого огненного кольца офицеры сдирали с женщин и детей одежду, швыряли отрепья в огонь и наобум колотили дубинками по белой женской коже.
Весь этот кошмар прерывали внезапные оглушительные выстрелы, взрывались бензобаки машин, полицейские стреляли в цыганских собак, полицейские стреляли во все, что до сих пор чудом уцелело.
Посреди этого ада я увидел крохотную цыганскую девочку лет десяти, не больше. Голая и одинокая, с короткими темными кудрями и окровавленным лицом, она безмолвно и неподвижно стояла в кругу ненависти, держа во рту палец.
Ну и где же, мать их, пожарные машины и скорая помощь?
Мое бешенство вылилось в слезы. Лежа на вершине насыпи, я начал рыться в карманах, ища авторучку, как будто, если бы я что-то написал, неважно что, все стало бы лучше или хотя бы менее реально. Мои замерзшие пальцы никак не могли ухватить эту чертову ручку. Я царапал по грязной бумаге красными чернилами, прячась в редких кустах. Легче не стало.
И тогда появился некто. Он шел ко мне.
Стерев слезы вместе с грязью, я увидел его красно-черное лоснящееся лицо, вырвавшееся прямо из преисподней и несущееся по насыпи в мою сторону.
Я приподнялся, чтобы заговорить с ним, но тут же снова рухнул на землю: три чернокрылых полицейских схватили мужчину за ноги и жадно утащили обратно, под удары своих дубинок и ботинок.
И тогда я увидел ЕГО, в отдалении, на заднем плане.
Главный следователь, начальник уголовного розыска Джордж Олдман стоял там, на фоне тел и палок, освещенный пламенем, как наскальная роспись на фоне ходящего ходуном полицейского фургона. Он курил и выпивал с какими-то полицейскими.
Джордж Олдман и его друзья запрокинули лица к небу и смеялись громко и долго, пока Джордж не замолчал вдруг и не уставился прямо туда, где в пятистах ярдах от них лежал я.
Я зарылся лицом в грязь, почувствовал, как она забилась мне в рот, как гравий впился в кожу. Внезапно меня оторвали от земли за волосы. Я не видел ничего, кроме темного ночного неба над головой, но тут надо мной нависла жирная белая лунообразная физиономия полицейского.
Кожаный кулак с силой врезался мне в лицо: два пальца воткнулись в рот, два — ослепили глаза.
— Закрой глаза и молчи, мать твою.
Я сделал, как мне велели.
— Кивни, если знаешь кафе «Редбек» на Донкастер-роуд, — злобный шепот обжег мое ухо.
Я кивнул.
— Хочешь статью — будь там сегодня, в пять утра.
Перчатка исчезла, и я открыл глаза навстречу черному небу и тысяче орущих сирен.
Добро пожаловать домой, Эдди.
Четыре часа подряд за рулем, убегая от детских видений.
Четырехчасовая экскурсия по местному аду: Падей, Тингли, Хэнгин Хитон, Шоу Кросс, Бэтли, Дьюсберри, Чикенли, Эрлсхитон, Готорп, Хорбери, Кастл-форд, Понтефракт, Нормантон, Хемсворт, Фитцуильям, Шарлстон и Стритхаус.
Крутые города для крутых мужиков.
Я не крутой; мне слабо проехать через Морли, где жила Клер, или взглянуть на Дьявольский Ров, мне страшно вернуться к цыганскому табору или даже домой, в Оссетт.
Где-то по дороге (сон уже наглухо застилал мне глаза) меня занесло в мотель «Клекхитон», где мне снились южные девушки по имени Анна или Софи и прежняя жизнь. Я проснулся, у меня стояло, в ушах звенела последняя присказка отца:
Проснувшись, вижу лицо темноволосой девочки, окруженной кольцом огня и ненависти, и школьные фотографии девочек, которых больше нет.
Страх повернул ключ в замке, я протер глаза и уехал сквозь серый свет, везде просыпалось зеленое и коричневое, мокрое и грязное, везде — холмы и поля, дома и фабрики, все наполняет меня страхом, покрывает слоем глины.
Страх — везде и всюду.
Рассвет на Донкастер-роуд.
Я въехал на стоянку за кафе и мотелем «Редбек», поставил «виву» между двумя грузовиками и остался сидеть, слушая Тома Джонса по «Радио-2». Без десяти пять я пересек незаасфальтированный пустырь и пошел к туалету.
В туалете воняло, кафельный пол был залит мочой, смешанной с грязью. Грязь и глина коркой засохли на моем покрасневшем лице. Я открыл кран с горячей водой и сунул руки под струю ледяной воды. Закрыв глаза, я плеснул воду на лицо и провел мокрыми ладонями по волосам. Коричневая вода струйками стекала по щекам на куртку и рубашку. Я еще раз ополоснул лицо и закрыл глаза.
Я услышал, как дверь открылась, и почувствовал порыв холодного воздуха.
Я начал открывать глаза.
Меня пнули по ногам, и я потерял равновесие.
Моя голова ударилась о край раковины, рот наполнился желчью.
Мои колени ткнулись в пол, подбородок — в раковину.
Кто-то схватил меня за волосы, толкая мое лицо обратно в грязную воду.
— Даже не пытайся на меня посмотреть. — Снова этот злобный шепот. Он вытащил меня из воды на дюйм.
Думаю: твою мать, твою мать, твою мать. Говорю:
— Что вам нужно?
— Молчи, говнюк.
Я ждал, мое горло было придавлено к краю раковины.
Всплеск. Я прищурился и разглядел какой-то тонкий желтый конверт, лежащий рядом с раковиной.
Рука, держащая меня за волосы, ослабила хватку, потом вдруг резко оттянула мою голову назад и небрежно треснула ею о край раковины.
Я зашатался, вытянул руки вперед и упал на задницу. В голове пульсировала боль, штаны начали промокать.
Я подтянулся, держась за раковину, встал, повернулся и вывалился из дверей на стоянку.
Ничего.
Два водилы, выходившие из кафе, громко заржали, показывая на меня.
Я прислонился к двери туалета и снова ввалился туда; водилы согнулись пополам от смеха.
Желтый почтовый конверт формата А4 лежал в луже воды рядом с раковиной. Я взял его и стряхнул бурые капли, закрывая и открывая глаза, чтобы унять головную боль.
Я открыл дверь в кабинку и, потянув за цепочку, смыл кусок бледно-желтого дерьма, плавающего в унитазе. Закрыв треснутую пластмассовую крышку над шумящей водой, я сел и вскрыл конверт.
Свежая порция ада.
Я вытащил два отпечатанных листа, три увеличенных фотоснимка.
Это была копия медицинского заключения по результатам вскрытия тела Клер Кемплей.
Еще один фильм ужасов.
Я не смог, не посмел, не стал смотреть фотографии, я просто начал читать текст, все больше холодея от ужаса.
Вскрытие было проведено в 19:00 14 декабря 1974 года в Пиндерфилдской больнице города Уэйкфилда доктором Аланом Куттсом в присутсвии начальника уголовного розыска Джорджа Олдмана и старшего полицейского инспектора Ноубла.
Длина тела — четыре фута семь дюймов, вес — семьдесят два фунта.
Ссадины, возможно, следы укусов были обнаружены на правой скуле, а также на подбородке и на задней и передней стороне шеи. Протяженные синяки и ссадины на шее указывают на то, что смерть наступила в результате удушения.
Задыхаясь, она прокусила себе язык. Было сделано предположение, что она, по всей вероятности, находилась в сознании до самой смерти.
На груди у жертвы бритвой было вырезано ЛЮБОВЬ. Опять-таки предполагалось, что эта надпись была сделана до наступления смерти.
Протяженные синяки были также обнаружены на обоих запястьях и щиколотках. Все эти раны сопровождались глубокими кровоподтеками, указывающими на то, что жертва довольно долго боролась с нападавшим. Более того, каждая ладонь проколота насквозь, возможно, гвоздем или похожим металлическим орудием. Подобная рана была обнаружена на левой ступне. Можно было предположить, что преступник также предпринял неудачную попытку нанести аналогичную рану на правую ступню, что привело к ее частичному проколу.
Требовалось проведение дальнейших анализов, однако даже поверхностное изучение соскобов, взятых с кожи и из-под ногтей жертвы, выявило наличие угольной пыли.
Ясглотнул.
Внешние и внутренние разрывы и кровоподтеки были обнаружены в области влагалища и ануса. Внутренние разрывы влагалища были сделаны стеблем и шипами розы, введенной во влагалище и оставленной там. Подавляющее большинство этих ран, опять же, было нанесено до наступления смерти.
Кошмар за кошмаром.
Я с трудом перевел дыхание.
Затем ее, видимо, перевернули на живот.
Спина Клер Кемплей — отдельная история.
Другая провинция ада:
Два лебединых крыла были вшиты в ее кожу.
«ОТРЕЗАЛИ КРЫЛЬЯ НАЧИСТО И ОСТАВИЛИ БЕДНЯГУ ПОДЫХАТЬ».
Стежки, сделанные тонким вощеным шнурком, были неровными. В некоторых местах кожный покров и мышечная ткань были полностью разможжены, и шнурок болтался. Правое крыло было совсем оторвано. Кожа и мышечная ткань не выдержали его веса. Это привело к длинному разрыву вдоль всей правой лопатки жертвы.
«ОНИ ЕМУ КРЫЛЬЯ ОТРУБИЛИ НА ФИГ. БЕДНЯГА ЛЕБЕДЬ БЫЛ ЕЩЕ ЖИВ».
В заключение отчета патологоанатом напечатал:
Причина смерти: АСФИКСИЯ ВСЛЕДСТВИЕ УДУШЕНИЯ.
Сквозь тонкую белую бумагу я видел очертания и тени черно-белого ада.
Я сунул все это обратно в конверт, так и не взглянув на снимки, борясь с рвотными позывами, борясь с защелкой на двери кабинки.
Выломав дверь, я поскользнулся и упал прямо на очередного чертова водилу; его горячая моча попала мне на ногу.
— Пошел на хрен, пидор чертов!
Я вырвался наружу, вдыхая йоркширский воздух, размазывая по лицу слезы и желчь.
Все раны нанесены до наступления смерти.
— Слышь, пидор, я тебе говорю!
Мать сидела в кресле-качалке в дальней комнате, глядя на сад, на моросящий дождь.
Я принес ей чай.
— Посмотри на себя. В каком ты виде, — сказала она, не глядя на меня.
— Кто бы говорил! Ты сама еще не одета, а уже поздно. Это на тебя не похоже.
Я сделал большой глоток горячего сладкого чая.
— Нет, родной. Не сегодня, — прошептала она.
На кухне по радио начались шестичасовые новости:
Мать сидела, уставившись на сад, чай остывал.
Я положил конверт на комод, лег на кровать и попытался заснуть, но не смог. Сигареты совсем не помогали, как, впрочем, и виски, который не мог или не хотел оставаться в желудке. Вскорости мне стали мерещиться крысы с маленькими крыльями, они были больше похожи на белок с мохнатыми мордочками, говорящих добрые слова, но внезапно превращающихся в крыс, шепчущих мне на ухо ругательства, обзывающих меня, ломающих мне кости лучше всяких камней и палок. Это продолжалось до тех пор, пока я не вскочил и не включил свет, хотя, впрочем, уже был день и светло, но потом опять стемнело, и так далее, смена дня и ночи — сигналы, которые не получал никто, а уж тем более господин Сон.
— Не тереби член!
Черт.
— Здесь кто-нибудь пострадал?
Я открыл глаза.
— Похоже, ночка у тебя выдалась еще та, — сказал Барри Гэннон, осматривая кавардак в моей комнате. В руках у него была чашка.
— Черт побери, — пробормотал я. Выхода не было.
— О, да он жив!
— Господи Иисусе.
— Спасибо. И доброе утро.
Через десять минут мы были в пути.
Двадцать минут спустя (головная боль отдавалась в пустом желудке) я закончил свой рассказ.
— Ну так вот, этого лебедя нашли в Бреттоне.
Барри ехал огородами.
— В Бреттонском парке?
— Мой отец дружит с Арнольдом Фаулером, тот ему рассказывал.
Привет из прошлого номер девяносто девять: я сижу, скрестив ноги, на деревянном школьном полу и слушаю, как мистер Фаулер рассказывает о птицах. Он был одержимый, создавал орнитологические клубы в каждой школе Западного округа, вел колонку в каждой местной газете.
— Он еще жив?
— И все еще пишет в «Оссетт обзервер». Я смотрю, ты его в последнее время не читал.
Почти смеясь, я спросил:
— А как Арнольд-то узнал?
— Ты же знаешь Арнольда. Если в мире пернатых что-то происходит — он первый в курсе дела.
— Серьезно?
Барри, похоже, было скучно.
— Ну ладно, Шерлок, я полагаю, что ему об этом рассказали его приятели из Бреттонского парка. Он же там постоянно тусуется.
Я посмотрел в окно — еще одно воскресенье бесшумно пролетало мимо. Казалось, что Барри не шокировали и даже не заинтересовали мои рассказы о цыганском таборе и вскрытии.
— У Олдмана пунктик насчет цыган, — сказал он и добавил: — И ирландцев.
Вскрытие вызвало еще менее оживленную реакцию, поэтому я жалел, что не показал ему фотографии или по крайней мере не набрался смелости посмотреть на них сам. Я сказал только:
— Фотки, наверное, жуткие.
Барри Гэннон промолчал.
— В «Редбеке», скорее всего, был легавый, — сказал я.
— Угу.
— Не понятно только зачем?
— Это — игры, Эдди, — ответил он. — Они играют с тобой в какие-то дурацкие игры. Ты смотри, осторожно.
— Я — большой мальчик.
— Да уж, я слышал, — улыбнулся он.
— Общеизвестный факт в этих краях.
— Чьих краях?
— Не твоих.
Он перестал смеяться.
— Ты все еще думаешь, что тут есть связь с другими пропавшими девочками?
— Не знаю. То есть да. Может быть.
— Хорошо.
Потом Барри снова начал трепаться о чертовом Джоне Келли, главном плохише Лиги регби, о том, что он сегодня не будет играть, и о том, что никто не знал, где, к чертовой матери, его искать.
Я смотрел в окно и думал: да кому он на хер нужен, твой Келли?
На окраине Кастлфорда Барри съехал на обочину.
— Что, уже приехали? — Я представлял себе район Доусона намного более шикарным.
— Ты — да.
Я крутил головой во все стороны, пытаясь сообразить, что происходит.
— Брант-стрит — там, сзади нас, первая слева.
— А? — оглядываюсь по сторонам, ничего не понимая.
Барри Гэннон засмеялся:
— Ну, кто у нас живет в Кастлфорде, в одиннадцатом доме по Брант-стрит, а, Шерлок?
Мне был знаком этот адрес. Я рылся в своем ноющем мозгу, пока до меня наконец не дошло:
— Гарланды, что ли?
— Приз в студию.
— Пошел ты.
Барри посмотрел на часы.
— Встречаемся через два часа в «Лебеде», через дорогу. Будем пересказывать ужастики.
Я вышел из машины, злой и раздраженный. Барри наклонился, чтобы закрыть дверь.
— Я же сказал, что ты мой должник.
— Ага. Спасибо, друг.
Смеясь, Барри уехал.
Брант-стрит, Кастлфорд.
По одной стороне — довоенные дома с террасами, по другой — относительно новые многоэтажки.
Номер 11 — на стороне террас, с ярко-красной дверью.
Я три раза прошелся взад-вперед по улице, жалея, что у меня не было с собой никаких записей, жалея, что я приехал без звонка, жалея, что от меня несет перегаром. Потом я один раз тихо постучался в красную дверь.
Я постоял на этой тихой улице, подождал, затем повернулся, чтобы уйти.
Дверь распахнулась.
— Послушайте, я не знаю, где он, мать вашу. Так что проваливайте!
Женщина замолчала, готовясь захлопнуть дверь. Она провела рукой по грязным желтым волосам и плотнее закутала свое худощавое тело в красную кофту.
— Кто вы? — шепотом спросила она.
— Эдвард Данфорд. — Моя маленькая красная обезьянка отчаянно билась в клетке.
— Вы по поводу Джонни?
— Нет.
— А по какому?
— По поводу Жанетт.
Она поднесла три тонких пальца к бледным губам и закрыла голубые глаза. Там, перед дверью смерти, под декабрьской синевой, разливающейся в небе, я достал ручку, какие-то бумажки и сказал:
— Я журналист. Из «Пост».
— Ну тогда заходите.
Я закрыл за собой красную дверь.
— Садитесь. Я поставлю чайник.
Я сел в кремовое кожаное кресло в маленькой, но хорошо обставленной гостиной. Почти все там было новым и дорогим, кое-какие вещи были еще завернуты в полиэтилен. Цветной телевизор работал, но звук был выключен. Начиналась обучающая чтению передача для взрослых. Ее название
Я на секунду закрыл глаза, пытаясь избавиться от похмелья.
Когда я открыл глаза, она стояла передо мной.
На телевизоре была фотография: тот самый школьный портрет, которого я боялся.
Жанетт Гарланд, младше и светлее Сьюзан и Клер, улыбалась мне самой счастливой улыбкой, которую я когда-либо видел.
Жанетт Гарланд была умственно отсталой.
На кухне завопил чайник, тут же резко смолк.
Я отвел глаза от фотографии и взглянул на сервант, набитый призами и кубками.
— Ну вот, — сказала миссис Гарланд, ставя поднос на журнальный столик передо мной. — Пусть настоится немного.
— Мистер Гарланд, видать, большой спортсмен, — улыбнулся я, кивнув на сервант.
Миссис Гарланд снова затянула потуже свою красную кофту и села на кремовый кожаный диван.
— Это — награды моего брата.
— А-а, — сказал я, пытаясь определить ее возраст. В 1969 году Жанетт было восемь лет, матери тогда могло быть двадцать шесть — двадцать семь, значит, сейчас ей чуть за тридцать.
Она выглядела так, будто не спала несколько дней.
Она поймала на себе мой взгляд.
— Чем могу вам помочь, мистер Данфорд?
— Я пишу статью о родителях пропавших детей.
Миссис Гарланд теребила пятнышко на юбке.
Я продолжал:
— Сначала пресса всегда много пишет о подобных случаях, но потом внимание ослабевает.
— Ослабевает?
— Ну да. Эта статья будет о том, как родители пережили утрату, о том, что было после того, как улеглась шумиха, и…
— Как я пережила утрату?
— Да. Например, оглядываясь назад, вы, возможно, считаете, что полиция могла бы сделать что-то еще, чтобы вам помочь, но не сделала?
— Да, они могли бы сделать одну вещь. — Миссис Гарланд смотрела прямо на меня, выжидая.
— Какую?
— Найти мою дочь, вот какую, бесчувственный, бессердечный ты ублюдок! — Она закрыла глаза, содрогаясь всем телом.
Я встал, у меня пересохло во рту.
— Простите, я не…
— Убирайся!
— Мне очень жаль.
Миссис Гарланд открыла глаза и посмотрела на меня снизу вверх.
— Нет, тебе не жаль. Если бы ты был способен на жалость, тебя бы тут не было.
Я стоял в центре ее гостиной, застряв между журнальным столом и креслом. Внезапно я подумал о своей матери. Мне захотелось подойти к этой женщине и обнять ее. Я неловко попытался переступить через стол, через чайник, не зная, что сказать:
— Прошу вас…
Миссис Гарланд встала мне навстречу, ее бледно-голубые глаза были полны слез и ненависти. Она сильно толкнула меня к красной двери.
— Чертовы журналюги. Вы приходите в мой дом и говорите со мной о том, о чем вы не имеете ни малейшего понятия, так, как будто речь идет о погоде или о войне в какой-то далекой стране, мать вашу. — Слезы катились градом. Она пыталась открыть входную дверь.
С горящим лицом я попятился через порог.
—
Я стоял на улице перед красной дверью и мечтал оказаться где угодно, только не на Брант-стрит в Кастлфорде.
— Ну, как все прошло?
— Отвяжись.
Я просидел целый час над тремя пинтами пива к тому моменту, как появился Барри. Бар закрывался, и подавляющее большинство посетителей уже отвалило домой, чтобы съесть свои воскресные обеды.
Он взял пинту, сел и вытащил сигарету из моей пачки.
— Ты там Джонни случайно под кроватью не нашел?
У меня было хреновое настроение.
— Чего?
Барри заговорил медленно:
— Джонни Келли. Великая Белая Надежда?
— А что с ним? — сказал я, видя, что он вот-вот помрет от смеха.
— Господи, мать твою, Иисусе, Эдди!
Кубки и призы. Черт.
— Он что, Гарландам родня?
— Еще один приз в студию, черт тебя побери. Он — брат Полы Гарланд, мать твою так. Живет там с тех пор, как умер ее муж, а его бросила эта фотомодель.
Меня снова кинуло в жар, кровь закипала.
— У нее умер муж?
— Е-мое, Данфорд. Тебе следовало бы знать такие вещи.
— Черт.
— Так и не оправился после Жанетт. Заглотнул ствол два-три года тому назад.
— И ты об этом знал? Что ж ты мне-то не сказал?
— Отвали. Делай свою долбаную работу сам или спрашивай, чтобы тебе подсказали. — Барри сделал большой глоток из кружки, чтобы спрятать свою чертову улыбку.
— Хорошо. Я спрашиваю.
— Ее муж покончил с собой примерно в то время, когда их Джонни начал делать себе имя как на поле, так и вне поля.
— Он типа такой Добрыня Никитич?
— Ну да, первый парень на деревне. Женился на Мисс Суперкобыле Всея Уэстона — в 1971-м, кажись. Но, увы, не долго музыка играла. Так что, когда она собрала манатки, он переехал жить к старшей сестренке.
— Джорджи Бест от Лиги регби?
— Не думаю, чтобы ты особенно внимательно следил за Лигой, пока был на юге.
Собрав остатки гордости, я сказал:
— Да, там о ней на первой полосе не писали, это уж точно.
— Ну, здесь-то писали, и тебе, мать твою, было бы полезно быть в курсе.
Я закурил очередную сигарету, ненавидя его улыбающуюся варежку и его самого за то, что он намеренно наступал на мою любимую мозоль.
Но к черту гордость и поражение. Я сказал:
— Значит, Пол Келли у нас в отделении — он кто ему?
— Двоюродный брат, что ли. Спроси сам.
Я сглотнул, клянясь себе, что это — в последний раз.
— И Келли сегодня не пришел на игру, так?
— Не знаю. Придется тебе это выяснить, не правда ли?
— Ага, — буркнул я, молясь, чтобы глаза мои не наполнились слезами.
Чей-то голос прогрохотал:
— Время, господа. Мы закрываемся.
Мы допили пиво.
— Ну, а как у тебя прошло с миссис Доусон? — спросил я.
— Она сказала, что моя жизнь в опасности, — улыбнулся Барри, вставая из-за стола.
— Шутишь? Почему?
— А почему бы и нет? Я слишком много знаю.
Мы вместе вышли на парковку.
— Ты ей веришь?
— У них есть данные на каждого из нас. Вопрос только в том, когда они ими воспользуются. — Барри затушил сигарету в гравии.
— А кто это — они?
Барри рылся в карманах, ища ключи от машины.
— У них нет имен.
— Да ладно, — засмеялся я. Три пинты и свежий воздух прибавили мне смелости.
— Есть же отряды палачей. Так почему бы одному из них не заняться Барри Гэнноном?
— Отряды палачей?
— А ты думаешь, это говно только к индийцам и желтым относится? Отряды палачей есть в каждом городе, в каждой стране.
— Ты совсем рехнулся. — Я повернулся и пошел прочь.
Барри поймал меня за руку.
— Их готовят в Северной Ирландии. Им там дают кой-чего для затравки, а потом отправляют домой голодными.
— Отстань ты от меня, — сказал я, вырывая руку.
— А что? Ты действительно веришь, что все эти пабы взрывают ирландские хулиганы в спецовках, которые тусуются за мешками, бля, с удобрениями?
— Ну да, — улыбнулся я.
Барри посмотрел на землю, взъерошил себе волосы и сказал:
— К тебе на улице подходит человек и спрашивает, где найти такой-то адрес. Как ты думаешь, он потерялся или он тебя допрашивает?
Я улыбнулся:
— Большой Брат?
— Он наблюдает за тобой.
Я взглянул на сереющее небо и сказал:
— Если ты ей правда поверил, то надо кому-то об этом сообщить.
— А кому я могу сообщить? Слугам закона? Эти люди и есть закон, мать их ети. Жизнь каждого в опасности.
— Ну так зачем тогда жить? Почему бы не покончить с собой, как Гарланд?
— Потому что я верю в добро и зло. Я верю, что предстану перед судом и судить меня будут не они. Так что пошли они все на хер, вот что я тебе скажу.
Я посмотрел на гравий под ногами, мне хотелось отлить.
— Ну, ты едешь или нет, придурок? — сказал Барри, поворачивая ключ в замке.
— Мне в другую сторону.
Барри открыл дверь.
— Ну, тогда до встречи.
— Ага, увидимся. — Я повернулся и пошел по парковке.
— Эдди!
Я повернулся и прищурился на бледнеющее зимнее солнце.
— Значит, у тебя никогда не возникало непреодолимое желание спасти нас всех от зла?
— Нет, — крикнул я через пустую парковку.
— Врешь, — засмеялся Барри, закрывая дверь машины и заводя двигатель.
15:00, воскресенье, Кастлфорд, в ожидании автобуса на Понтефракт и, слава богу, вдали от безумств Барри Гэннона. Три с половиной пинты — и я почти рад вернуться к своим крысам.
Крысолов: история, тронувшая сердца йоркширского народа.
На дороге показался автобус — я выставил большой палец.
Крысолов: Грэм Голдторп, опустившийся учитель музыки, ставший официальным городским крысоловом, задушивший чулком свою сестру Мэри и повесивший ее в камине в прошлый Хэллоуин.
Я заплатил водителю и пошел в самый конец одноэтажного автобуса — покурить.
Крысолов: Грэм Голдторп, унявший с помощью дробовика свое неспокойное сознание, в котором роились видения бесконечных нашествий грязных бурых крыс.
Крысолов: история, близкая сердцу Эдварда Данфорда, спецкорреспондента по криминальной хронике Северной Англии, бывшего писаки с Флит-стрит, блудным сыном вернувшегося на родной Север и потрясшего страну этим жутким рассказом и видениями бесконечных нашествий грязных бурых крыс.
Крысолов: моя первая история в «Пост»; спасибо божьему провидению, отправившему одновременно отца и Джека, мать его, Уайтхеда в больницу.
Я попросил водителя остановиться, желая, чтобы Джек Уайтхед сдох.
Я вышел из автобуса в конец понтефрактского дня. Я загородил сигарету полой старого отцовского пальто и лишь с третьей попытки победил порывы зимнего ветра.
Обитель Крысолова.
Чтобы дойти от остановки до тупика Уиллман-Клоуз, нужно ровно столько времени, сколько требуется, чтобы выкурить одну сигарету. Туша бычок об асфальт, я чуть было не наступил на собачье дерьмо.
Собачье дерьмо на Уиллман-Клоуз — это очень сильно разозлило бы Грэма Голдторпа.
Было уже темно, и почти у каждого дома стояла елка, украшенная рождественскими огнями. Но только не у Энид Шеард, этой жалкой сучки.
И не у Голдторпов.
Проклиная свою жизнь, я постучался в стеклянную дверь бунгало, прислушиваясь к лаю огромной эльзасской овчарки по кличке Гамлет.
Во время моего весьма короткого ангажемента на Флит-стрит я видел такое сотни раз. Родственники, друзья, коллеги и соседи умерших или обвиняемых — те самые люди, которых якобы обижало, ужасало, оскорбляло и даже приводило в ярость само упоминание о деньгах в обмен на информацию, — звонили месяц спустя с такой неожиданной готовностью, с таким внезапным желанием помочь и с такой, мать их, невероятной жадностью. Родственники, друзья, коллеги и соседи умерших или обвиняемых звонили и просили денег в обмен на информацию.
— Кто там? Кто там? — Жалкая сука даже не включила свет в прихожей, не говоря уже о том, чтобы открыть дверь.
— Это Эдвард Данфорд, миссис Шеард. Из «Пост», помните? — прокричал я из-за двери.
— Конечно, помню. Сегодня воскресенье, мистер Данфорд! — Она пыталась перекричать лай своего эльзасца.
— Мой редактор, мистер Хадден, сказал, что вы звонили и хотели поговорить с одним из его репортеров, — крикнул я через рифленое стекло.
— Я звонила в прошлый понедельник, мистер Данфорд. Я занимаюсь делами в рабочее время, а не в божье воскресенье. Я была бы благодарна вам и вашему начальству, если вы поступали бы так же, молодой человек.
— Прошу прощения, миссис Шеард. Мы были очень заняты. Я приехал издалека, и обычно я не работаю… — Бормотал я, пытаясь понять, наврал мне Хадден или просто перепутал дни.
— Ну, что я могу сказать, надеюсь, вы захватили для меня деньги, мистер Данфорд, — проговорила миссис Энид Шеард, открывая дверь.
Не имея при себе ни гроша, я вошел в темный узкий коридор, насквозь провонявший эльзасцем Гамлетом. А я-то надеялся, что мне никогда больше не придется терпеть эту вонь.
Вдова Шеард (как минимум семьдесят лет раздражения) проводила меня в гостиную, и я снова оказался с ней в полумраке, в компании ее памяти и лжи; снаружи Гамлет скреб стеклянную дверь, ведущую в кухню.
Я сел на край дивана и произнес:
— Мистер Хадден сказал, что вы хотели поговорить…
— Я с этим вашим мистером Хадденом вообще не разговаривала…
— Но ведь вам есть что рассказать нам о событиях, произошедших в соседнем доме? — Я пялился на пустой экран телевизора и видел там мертвые глаза Жанетт Гарланд, Сьюзан Ридьярд и Клер Кемплей.
— Я была бы благодарна вам, мистер Данфорд, если бы вы не перебивали меня, когда я говорю.
— Прошу прощения, — сказал я; желудок мой отзывался на каждую мысль о миссис Гарланд.
— Мне кажется, от вас пахнет алкоголем, мистер Данфорд. Я предпочла бы встретиться с этим вашим милым мистером Уайтхедом. И прошу заметить, не в воскресный день.
— Вы говорили с Джеком Уайтхедом?
Она улыбнулась тонкими губами.
— Я говорила с неким Уайтхедом. Он не назвал мне своего имени, и я не стала спрашивать.
Внезапно мне стало жарко в ее холодной черной каморке.
— Что он вам сказал?
— Он сказал, что мне надо поговорить с вами, мистер Данфорд. Что он лично не занимается этим делом.
— Что еще? Что он еще сказал? — У меня перехватило дыхание.
— Если вы позволите мне закончить…
Я придвинулся ближе к стулу вдовы.
— Что еще?
— Право, мистер Данфорд. Он сказал, чтобы я дала вам ключ, но я ответила…
— Ключ? Какой ключ? — Я почти перебрался с дивана к вдове на колени.
— Ключ от соседнего дома, — гордо объявила она.
Внезапно дверь на кухню распахнулась с грохотом и громоподобным лаем Гамлета, ворвавшегося в комнату и принявшего прыгать между нами, облизывая наши лица мягким горячим и мокрым языком.
— Право, Гамлет, этого достаточно.
На дворе уже была ночь, и миссис Энид Шеард никак не могла разобраться с ключами от бунгало Голдторпов. Наконец она повернула ключ в замке, и я вошел.
Месяц назад полиция отвечала категорическим отказом на все просьбы осмотреть место трагедии, а Энид Шеард даже не попыталась намекнуть, что имеет туда прямой доступ, но вот я оказался в кухне Голдторпа, в логовище Крысолова.
Свет не включался.
— Наверное, все отрезали, — прошептала миссис Шеард с порога.
Я еще раз щелкнул выключателем.
— Да, похоже, так оно и есть.
— Не хотела бы я заходить туда в темноте. Я, даже когда тут стою, покрываюсь гусиной кожей.
Я заглянул в кухню, пытаясь представить себе, когда в последний раз Энид Шеард доводилось щупать гуся. В доме стоял затхлый воздух, как будто мы вернулись туда после месячного отсутствия.
— Вам все-таки придется вернуться днем. Я же сказала вам, не стоит работать в воскресенье.
— Точно, так вы и сказали, — пробормотал я из-под кухонной раковины, пытаясь угадать, много ли удовольствия получила Энид Шеард от своего последнего гуся и скучала ли она по нему, так как это многое бы объяснило.
— Что вы там делаете, мистер Данфорд?
— Аллилуйя! — закричал я, вылезая из-под раковины со свечой в руке, думая: слава богу, черт возьми, и за это, и за трехдневную рабочую неделю.
— Ну, если вы настаиваете на том, чтобы осматривать дом в полной темноте, я попытаюсь найти для вас один из старых карманных фонарей мистера Шеарда. Мистер Шеард всегда имел запас фонарей и свечей. Будь готов, говорил он. С этими забастовками кто знает… — Она продолжала что-то бормотать по дороге к своему бунгало.
Я закрыл заднюю дверь, взял из шкафчика сковородку, зажег фитиль и накапал немного воска на дно, чтобы прикрепить свечу.
Ногам было холодно.
Свеча осветила стены кухни красными и желтыми сполохами, красные и желтые сполохи вырвали меня отсюда и перенесли на вершину холма над горящим цыганским табором, лицо маленькой девочки с темными кудрями кричало в ночь, в то время как другая маленькая девочка лежала на столе в морге с крыльями, вшитыми в спину. Я тяжело сглотнул, спросил себя, что, к чертовой матери, я здесь делаю, и открыл стеклянную дверь кухни.
Планировка тут была точно такой же, как у миссис Шеард. Слабый свет, пробивавшийся сквозь стекло входной двери в противоположном конце прихожей, смешался со светом свечи и осветил узкий коридор, пару блеклых шотландских пейзажей и гравюру с изображением птицы. В коридор выходило еще пять дверей, все они были закрыты. Я поставил свечу на телефонный столик и полез в карман за бумагой.
Ялегко продам это в национальную прессу. Несколько фотографий — и дело сделано. В конце концов, может, и книжонку какую напишу. Как сказала Кэтрин, сюжет так и просится на бумагу:
Стоя в коридоре Крысолова, я достал авторучку и выбрал дверь.
Дальняя спальня принадлежала Мэри. Энид Шеард уже сказала мне, что Грэм сам настоял на этом — хотел, чтобы у его старшей сестры была большая спальня, пространство для личной жизни. Полиция также подтвердила, что в течение двенадцати месяцев, предшествовавших событиям 4 ноября, Грэм дважды звонил им с жалобами на то, что кто-то подглядывает за сестрой в окно. Полицейские не смогли — или не захотели — подтвердить реальность оснований его жалоб. Я пощупал тяжелые темные гардины. Возможно, они были новыми, возможно, Грэм купил их для Мэри, чтобы отвадить того, кто за ней подглядывал, чтобы уберечь ее от глаз, которые видел он.
Гардины и мебель казались чересчур тяжелыми для этой комнаты, но то же самое можно было сказать и о комнатах Энид Шеард в соседнем доме, и о доме моей матери. Односпальная кровать, шкаф, трюмо — все громоздкое, из дерева. Я поставил свечу у зеркала рядом с двумя расческами, щеткой для одежды, гребешком и фотографией матери Голдторпов.
В левом верхнем ящике лежала косметика и несколько баночек с кремом. В правом я нашел белье Мэри Голдторп. Шелковое. Порядок был нарушен при полицейском обыске. Я прикоснулся к белым трусикам, вспоминая опубликованную у нас фотографию простой, но привлекательной женщины. Ей было сорок, когда она погибла. Ни полиция, ни я не нашли намеков на существование любовников. Но белье было слишком дорогим для одинокой женщины. Напрасная трата денег.
Туалет и ванная были совмещенные, там стоял запах холодной сосны. Я встал на розовый коврик и быстро помочился в унитаз Грэма Голдторпа, все еще думая о его сестре. Звук спускаемой воды наполнил бунгало.
—
Спальня Грэма — маленькая, забитая все той же тяжелой, доставшейся по наследству мебелью — была расположена рядом с туалетом, в передней части дома. Над изголовьем его односпальной кровати висели три картины в рамах. Я оперся коленом о постель Грэма и поднес свечу к стене — три гравюры с изображением птиц, похожие на ту, что висела в коридоре. Пижама Грэма все еще лежала под подушкой.
У кровати лежали стопки журналов и папок. Я поставил свечу на тумбочку и взял в руки охапку журналов. Это были журналы о транспорте: о поездах и автобусах. Я оставил их на покрывале и подошел к письменному столу, на котором стоял большой катушечный магнитофон. Одна из полок книжного шкафа была пустой — полиция забрала все бобины.
Черт.
Пленки Крысолова пропали, и не к добру.
—
Явытащил из шкафа пухлое старое расписание поездов, поражаясь абсолютной бесполезности этой вещи. На титульный лист Грэм Голдторп приклеил рисунок, изображающий сову в очках, и написал: ЭТА КНИГА ПРИНАДЛЕЖИТ ГРЭМУ И МЭРИ ГОЛДТОРПАМ. ЕСЛИ ВЫ ЕЕ УКРАДЕТЕ, ВАС ВЫСЛЕДЯТ И УБЬЮТ.
Черт.
Я взял с полки другую книгу и обнаружил в ней то же самое послание, и в третьей то же, и в следующей, и в следующей.
Чертов придурок.
Я стал убирать книги обратно на полку, но остановился, заметив экземпляр «Путеводителя по северным каналам» в твердом переплете; книга не закрывалась до конца.
Я открыл «Путеводитель по северным каналам» и снова угодил в ад.
Между фотографиями северных каналов лежали десять — двенадцать фотографий маленьких девочек.
Школьные фотографии.
Глаза и улыбки сияли мне в лицо.
Во рту пересохло, сердце колотилось, я захлопнул книгу.
Через секунду я снова открыл ее, поднес ближе к свече, перебрал снимки.
Жанетт не было.
Сьюзан не было.
Клер не было.
Десяток школьных портретов, шесть на четыре, девочки десяти — двенадцати лет.
Ни имен.
Ни адресов.
Ни дат.
Десять пар голубых глаз и десять белозубых улыбок на одном и том же небесно-голубом фоне.
Мысли неслись в голове, кровь по жилам, я взял с полки еще одну книгу, и еще, и еще.
По нулям.
Я стоял в центре спальни Грэма Голдторпа, сжимая в руках «Путеводитель». Его комната была в моем распоряжении.
— Я не понимаю, что за важность такая, почему вы не можете вернуться в другой день. О боже! Какой беспорядок. — Энид Шеард светила фонариком то в один угол, то в другой, качая головой. — Мистер Голдторп пришел бы в бешенство, если бы увидел свою комнату в таком состоянии.
— Вы случайно не знаете, что отсюда взяли полицейские?
Она направила луч мне в глаза.
— Я интересуюсь исключительно своими делами, мистер Данфорд. И вы это знаете.
— Я знаю.
— Они поклялись, слышите, поклялись мне, что оставят тут все, как было. Вы только посмотрите на этот бардак. Другие комнаты в таком же виде?
— Нет. Только эта, — ответил я.
— Ну, полагаю, именно она интересовала их больше всего, — сказала Энид Шеард, прочесывая комнату из угла в угол своим фонарем, как тюремным прожектором.
— А вы можете сказать, чего здесь не хватает?
— Мистер Данфорд! До сегодняшнего вечера нога моя не ступала в спальню мистера Голдторпа. Ой, журналисты. Голова у вашего брата — что канализация.
— Простите. Я вовсе не это имел в виду.
— Они забрали все его рисунки и пленки, это я знаю. — Луч белого света остановился на магнитофоне. — Сама видела, как они это добро выносили.
— Мистер Голдторп никогда не говорил, что было записано на пленках?
— Пару лет назад Мэри сказала мне, что он ведет дневник. Я еще, помню, спросила тогда: «Значит, мистер Голдторп любит писать?» А Мэри ответила, что он не пишет свой дневник от руки, а наговаривает на магнитофон.
— А она не сказала, какого рода вещи он…
Луч яркого света ударил мне прямо в глаза.
— Мистер Данфорд, сколько можно! Она не сказала, и я не спросила. Я…
— Вы интересуетесь только своими делами, я знаю. — С «Путеводителем по северным каналам», засунутым в штаны под рубашкой, я неловко нагнулся и поднял свечу. — Спасибо, миссис Шеард.
В коридоре Энид Шеард задержалась перед дверью в гостиную:
— Значит, вы и там были?
Я уставился на дверь.
— Нет.
— Но ведь там как раз…
— Я знаю, — прошептал я, представляя себе Мэри Голдторп, висящую в камине на собственном чулке, и мозги ее брата, разбрызганные по трем стенам. В той же комнате мне привиделся муж Полы Гарланд.
— По-моему, вы только зря время потратили, — пробормотала Энид Шеард.
В кухне я открыл дверь на задний двор и задул свечу, оставив сковородку на мойке.
— Зашли бы ко мне чаю попить, — сказала Энид Шеард, запирая дверь на двор и пряча ключ в карман своего передника.
— Нет, спасибо. Я и так у вас отнял много времени, да еще и в воскресный день.
Крупная книга упиралась мне в живот.
— Мистер Данфорд, вы, как я погляжу, готовы ваши дела решать прямо на улице, но я нет.
Я улыбнулся:
— Простите, я вас не совсем понял.
— Мои деньги, мистер Данфорд.
— Да, да, конечно. Извините. Мне придется вернуться сюда завтра с фотографом. Вот я вам тогда чек и привезу.
— Наличные, мистер Данфорд. Мистер Шеард никогда не доверял банкам, а я тем более. Так что будьте добры — сто фунтов наличными.
Я пошел по садовой дорожке.
— Как скажете, миссис Шеард, сто фунтов наличными.
— И я уверена, что на сей раз у вас достанет приличия, чтобы позвонить и узнать, удобен ли ваш визит, — крикнула вслед Энид Шеард.
— Естественно, миссис Шеард. О чем разговор! — прокричал я уже на бегу. «Путеводитель по северным каналам» впивался мне в ребра, по главной улице шел автобус.
— Сто фунтов наличными, мистер Данфорд!
— Развлекаешься?
20:00. Пресс-клуб под надзором двух каменных львов, в самом центре Лидса.
Кэтрин заказала полпинты, я сидел над целой.
— Ты здесь давно?
— С открытия.
Барменша улыбнулась Кэтрин и спросила шесть пенсов, подавая ей сидр.
— Сколько ты уже выпил?
— Еще недостаточно.
Барменша показала четыре пальца. Я нахмурился и сказал:
— Давай-ка пересядем за столик.
Кэтрин заказала еще две кружки и прошла за мной в самый темный угол Пресс-клуба.
— Ты неважно выглядишь, родной. Чем занимался?
Я вздохнул и вытащил сигарету из ее пачки.
— Даже не знаю, с чего начать.
Музыкальный автомат заиграл «Жизнь на Марсе» Дэвида Боуи.
— Давай по-порядку. Я не тороплюсь, — сказала Кэтрин, кладя свою руку на мою.
Я освободил руку.
— Ты сегодня в офисе была?
— Часа два, не больше.
— Кто там был?
— Хадден, Джек, Гэз…
Джек, мать его, Уайтхед. Плечи и шея у меня ныли от усталости.
— Он-то что там делал в воскресенье?
— Джек? Результаты вскрытия. Похоже, результаты были очень страшные. Очень… — Ее слова растворялись в воздухе.
— Я знаю.
— Ты говорил с Джеком?
— Нет. — Я взял у нее еще одну сигарету, прикурил от предыдущей.
Боуи уступил место Элтону.
Кэтрин встала и снова пошла к бару.
За соседним столом Джордж Гривз поднял сигарету в мою сторону, я кивнул. Клуб заполнялся народом.
Я откинулся назад и стал разглядывать мишуру и гирлянды.
— Мистер Гэннон не появлялся?
Я слишком быстро наклонился вперед, меня затошнило, закружилась голова.
— Что?
— Барри не появлялся?
— Нет, — сказал я.
Тощий парень в бордовом костюме повернулся и отошел.
— Кто это был? — спросила Кэтрин, ставя на стол стаканы.
— Хер его знает. Приятель Барри. Значит, вскрытие пойдет как передовица?
Она снова положила свою руку на мою.
— Ну да.
Я отодвинул руку.
— Черт. Хорошо написано?
— Да. — Кэтрин потянулась за сигаретами, но ее пачка была пуста.
Я вытащил из кармана свои.
— Еще есть что-нибудь существенное?
— Пожар в доме престарелых, восемнадцать жертв.
— И это не передовица?
— Нет. Передовица про Клер.
— Черт. Что еще?
— Кембриджский насильник. Жеребьевка для чемпионата. Победа Лидса над Кардифом.
— О цыганском таборе что-нибудь есть? Который на подъезде к городу у М1?
— Нет. По крайней мере, я не слышала. А что?
— Ничего. Слышал, там какой-то пожар был, вот и все.
Я зажег еще одну сигарету и отпил из своего стакана. Кэтрин взяла еще одну сигарету из моей пачки.
— А как насчет белого фургона? Ничего не прояснилось? — спросил я, убирая сигареты в карман, пытаясь вспомнить, на какой машине ездил Грэм Голдторп.
— Прости, родной. Не успела проверить. Если честно, я сомневаюсь, что это верный путь. Полиция бы сообщила, да и в отчетах он вроде не мелькал.
— Мистер Ридьярд был уверен, черт побери.
— Ну, может быть, они просто пошутили.
— Если так — гореть им в аду, мать их ети.
В полумраке глаза Кэтрин блестели, полные слез.
Я сказал:
— Извини.
— Ничего. Ты встретился с Барри? — Голос ее дрожал.
— He-а. Результаты вскрытия — насколько подробно он все описал?
Кэтрин допила свой сидр.
— Никаких подробностей там нет. А ты, что думал, на фиг?
— Кстати, ты не знаешь, Джонни Келли играл сегодня за «Тринити»?
— Нет, не играл.
— Гэз не говорил, почему?
— Никто не знает. — Кэтрин подняла свой пустой стакан и снова поставила его обратно.
— Пресс-конференция завтра?
Кэтрин взяла со стола свою пустую сигаретную пачку.
— Конечно.
— Во сколько?
— По-моему, говорили, что в десять. Но я не уверена. — Она вытащила из пачки серебристую обертку.
— А что Хадден сказал про вскрытие?
— Я не знаю, Эдди. Не знаю, черт побери. — Ее глаза снова наполнились слезами, лицо покраснело. — Эдвард, дай мне, пожалуйста, сигарету.
Я вытащил пачку:
— Одна осталась.
Кэтрин громко шмыгнула.
— Ладно, не надо. Я куплю.
— Не дури. Возьми.
— В Кастлфорд ездил? — Она рылась в своей сумке.
— Ага.
— Значит, видел Марджори Доусон? Как она из себя?
Я закурил свою последнюю сигарету:
— Я ее не видел.
— А? — Кэтрин считала мелочь, чтобы купить сигареты в автомате.
— Я видел Полу Гарланд.
Господи, ну ты даешь. Охренеть можно.
Ее мать спала, ее отец храпел, а я стоял на коленях в ее спальне.
Кэтрин подняла меня, притягивая мой рот к своему, и мы рухнули навзничь, на ее кровать.
Я думал о южных девушках по имени Софи или Анна.
Ее язык настойчиво прижимался к моему, вкус собственной щелки подстегивал ее все сильнее. Левой ногой я освободил ее ноги от трусиков.
Я думал о Мэри Голдторп.
Она взяла мой член в правую руку и направила его внутрь себя. Я отстранился, взял головку правой рукой и стал водить ею по часовой стрелке по губам ее вагины.
Я думал о Поле Гарланд.
Она впилась ногтями мне в задницу, желая, чтобы я был глубоко внутри.
Я резко вошел в нее, внезапно почувствовав тошноту и голод.
Я думал о Клер Кемплей.
— Эдди, — прошептала она.
Я страстно целовал ее, двигаясь от губ к подбородку, к шее.
— Эдди? — Голос ее изменился.
Я страстно целовал ее, двигаясь от шеи к подбородку и обратно к губам.
— Эдди! — Перемена не к добру.
Я перестал целовать ее.
— Я беременна.
— Что ты имеешь в виду? — сказал я, прекрасно зная, что она, мать ее, имела в виду.
— Я беременна.
Я вышел из нее и лег на спину.
— Что нам теперь делать? — прошептала она, прижимаясь ухом к моей груди.
— Избавиться от этого.
Черт, я все еще чувствовал себя пьяным.
Было почти два часа ночи, когда я вышел из такси. Черт, думал я, открывая дверь со двора. В задней комнате горел свет.
Черт, мне нужно выпить чашку чаю и съесть бутерброд.
Я включил свет на кухне и начал рыться в холодильнике в поисках ветчины.
Черт, надо хотя бы поздороваться.
Мать сидела в кресле-качалке, уставившись в черный экран телевизора.
— Мам, чаю хочешь?
— Твой друг Барри…
— Ну?
— Он мертв, родной.
— Черт, — машинально сказал я. — Ты шутишь.
— Нет, я не шучу.
— Как? Что случилось?
— Авария.
— Где?
— В Морли.
— В Морли?
— Полицейские сказали, в Морли.
— Полицейские?
— Они звонили пару часов назад.
— Они звонили сюда?
— Они нашли в машине твой адрес и имя.
— Мой адрес и имя?
Ее била дрожь.
— Я так беспокоилась за тебя, Эдди, чуть с ума не сошла. — Она куталась в халат и терла локоть.
— Прости.
— Где ты был все это время? — закричала она. Я не помнил, когда она последний раз повышала голос.
— Прости. — Я шагнул к ней, чтобы обнять. На кухне засвистел чайник.
Я пошел на кухню и выключил электроплиту. Вернулся в комнату с двумя кружками чая.
— Давай, тебе от этого полегчает.
— Это тот парень, который был у нас сегодня утром, да?
— Угу.
— Такой славный.
— Угу.
— Тормоза отказали. Он въехал прямо в зад этому фургону. Бац! — Джилман треснул кулаком о ладонь.
— По-моему, в фургоне везли оконное стекло, — прошептал новичок, сидевший рядом с Томом.
— Ага. Я слышал, ему одним осколком голову отрезало к чертовой матери, — сказал еще один новенький, сидевший сзади нас.
Мы — хором:
— Твою мать!
16 декабря 1974 года.
Полицейское отделение Уэйкфилда, Вуд-стрит.
Дела как обычно:
Мертвый приятель и мертвая девочка.
Я посмотрел на отцовские часы; это был самый плохой, самый дождливый, самый мерзкий понедельник на свете.
Было почти десять.
Мы встретились в Парфеноне, в самом начале Уэстгейта, выпили кофе, съели по тосту и смотрели на запотевающие стекла и проливной дождь.
Говорили о Барри.
В девять тридцать мы побежали под дождем, укрывая головы газетами-конкурентами, в направлении полицейского отделения на Вуд-стрит, в ожидании третьего раунда.
Джилман, Том и я; на два ряда дальше, и нам на все насрать. Национальная пресса впереди. Знакомые лица из прошлой жизни здороваются прохладно. А я положил на них. И того не стоит, кстати сказать.
— И какого хера он делал в Морли? — снова подал голос Джилман, качая головой.
— Ты же знаешь Барри. Наверное, искал Счастливчика Лукана, — улыбнулся Том из Брэдфорда.
Сильный удар по плечу.
— Бухой в стельку, насколько я слышал.
Все обернулись. Джек, мать его, Уайтхед сидел прямо сзади меня.
— Отвали, — промямлил я не оборачиваясь.
— И тебе доброе утро, Акула Пера. — Перегар ударил мне сзади в шею.
— Привет, Джек, — сказал Том из Брэдфорда.
— Вы сегодня с утра такие дифирамбы пропустили. Когда Билл закончил, весь офис прослезился. Так трогательно.
Том:
— Правда? Это же…
Джек Уайтхед наклонился вперед, к моему уху, но не понизил голоса:
— И тебе, Акула Пера, два раза не пришлось бы ездить.
Я, глядя прямо перед собой:
— Что?
— Мистер Хадден хочет видеть свою Акулу Пера на базе. Типа пронто, то есть срочно, и тому подобное.
Я чувствовал, что Джек улыбается за моей спиной, эта улыбка буравила мой затылок. Я встал, не глядя на Джилмана и Тома.
— Пойду позвоню ему.
— Давай-давай. Да, кстати, Акула Пера…
Я обернулся, посмотрел сверху вниз на сидящего Джека.
— Тебя полиция разыскивает.
— Что?
— Ты же пил с Барри, как я слышал.
— Отстань от меня.
— Ты — ключевой свидетель. И сколько вы выпили?
— Отвали.
— Ну да. — Джек оглядел битком набитый зал, подмигивая. — Похоже, ты оказался в нужном месте в нужное время. Хоть раз в жизни.
Я оттолкнул с дороги Тома, как можно быстрее пробираясь в конец ряда.
— Кстати, Акула Пера…
Я не хотел оборачиваться. Я не хотел снова увидеть эту похабную ухмылку. Я не хотел говорить «Что?».
— Поздравляю.
— Что? — снова сказал я, застряв между стульями и ногами журналистов.
— То, что Господь берет одной рукой, он дает другой.
Я был единственным человеком в зале, кроме техников и полицейских, который стоял; я один говорил «Что?».
— Маленькие ножки шагают по дорожке и все такое?
— Что ты несешь, мать твою?
Весь зал переводил взгляд с меня на Джека и обратно.
Джек закинул руки за голову и изобразил для публики свой самый эффектный хохот:
— Ой, неужели я раскусил Акулу Пера!
Весь зал улыбался вместе с Джеком.
— Твоя девушка, Данстон…
— Данфорд, — невольно поправил я.
— Неважно, — сказал Джек.
— В чем дело?
— Сказала Стефани, что ее с утра тошнит. И что придется, видимо, к этому привыкать.
— Да ты шутишь, мать твою, — сказал Том из Брэдфорда. Джилман уставился в пол, качая головой.
Я стоял посреди зала, я — Эдвард Данфорд, Красная Рожа Северной Англии, а они все — и национальные, и местные — смотрели на меня.
— Ну и? — выдавил я.
— Надеюсь, ты женишься на ней, как порядочный парень?
— Порядочный? Да что ты, мать твою, знаешь о порядочности?
— Спокойно, спокойно.
— Пошел ты на хер. — Я начал пробираться вдоль ряда. Чтобы добраться до выхода, понадобилась вечность. Джеку хватило времени, чтобы еще раз меня поддеть.
— Ну и молодежь пошла, я прямо не знаю.
Весь зал ухмылялся и посмеивался вместе с ним.
— Я думаю, миссис Уайтхаус [18] права.
Весь зал хихикал вместе с Джеком.
— Вот оно, мать его, либеральное общество. А я лично согласен с Китом Джозефом.[19] Всех стерилизовать — и дело с концом!
Зал хохотал в открытую.
Сто лет спустя я добрался до конца ряда и вышел в проход. Джек Уайтхед крикнул мне вслед:
— Не забудь записаться!
Зал взорвался.
Я растолкал подмигивавших полицейских и подначивавших техников и прошел в самый конец зала.
Мне хотелось свернуться калачиком и умереть.
Я услышал стук.
Зал замер.
Боковая дверь в начале зала с грохотом закрылась.
Я обернулся.
В зал вошел начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман и еще два человека.
Я повернул свое пунцовое лицо, чтобы еще раз взглянуть.
Олдман постарел еще на сто лет.
— Спасибо, что пришли, господа. Мы постараемся быть краткими, поскольку вы все прекрасно понимаете, что мы предпочли бы находиться сейчас в другом месте. Господин, сидящий справа от меня, — доктор Куттс, патологоанатом из Министерства внутренних дел, который проводил вскрытие. Слева от меня — старший полицейский инспектор Ноубл, который вместе со мной будет вести поиски преступника всех преступников — убийцы маленькой Клер Кемплей.
Старший полицейский инспектор Ноубл смотрел прямо на меня.
Я знал, что за этим последует, я уже был сыт этим по горло.
Я повернулся и вышел через двойные двери.
— Говорят, Барри был пьян?
Дождь заливал внутрь телефонной будки, у моих ног собиралась лужа. Я смотрел через грязное стекло на противоположную сторону дороги, на желтые огни полицейского отделения на Вуд-стрит.
Зычный голос Хаддена на другом конце провода:
— Да, так говорит полиция.
Я рылся в карманах.
— Джек тоже так говорит.
Я стоял в луже, ботинки мои промокали. Я пытался жонглировать спичечным коробком, сигаретой и телефонной трубкой.
— Когда ты вернешься в офис?
Я закурил.
— Сегодня после обеда.
Пауза, затем:
— Мне надо с тобой поговорить.
— Разумеется.
Длинная пауза, затем наконец:
— Что вчера произошло, Эдди?
— Я встречался с Энид Шеард. У нее есть ключ от дома Голдторпов, больше ничего.
Хадден, дальше, чем в десяти милях от меня:
— Правда?
— Да. Мне нужны фотографии. Вы не могли бы попросить Ричарда или Нормана встретиться со мной прямо там?
— Когда?
Я посмотрел на отцовские часы.
— Около двенадцати. Может быть, они бы и деньги привезли?
— Сколько?
Я уставился в конец Вуд-стрит, за здание полиции, туда, где черные тучи превращали утро в вечер.
Я глубоко вдохнул, в груди кольнуло.
— Эта жадная сука просит двести.
Тишина.
Затем:
— Эдди, что вчера произошло?
— А что?
— Миссис Доусон? Как все было?
— Я ее не видел.
Хадден, со злобой в голосе:
— Но я же тебя специально попросил…
— Я сидел в машине.
— Но я же просил…
— Я знаю, но Барри решил, что она будет нервничать, если я войду. — Я уронил сигарету под ноги, в лужу, и почти поверил сам себе.
Хадден на другом конце провода, подозрительно:
— Правда?
Сигарета зашипела в грязной воде.
— Ну да.
— Во сколько ты вернешься?
— Где-то между двумя и тремя.
— Я должен с тобой поговорить.
— Да, я знаю.
Я повесил трубку.
Я смотрел, как Джилли, Том и вся остальная свора выбегали из здания полиции, натянув пиджаки на головы, торопясь к своим машинам и офисам с теплым желтым светом.
Я натянул пиджак на голову и приготовился бежать.
Тридцать минут спустя «вива» провоняла беконом.
Я опустил стекло и уставился на Брант-стрит, Кастлфорд.
Пальцы измазались от бутерброда.
В передней дома номер 11 горел свет, отражаясь в мокром черном асфальте.
Я сделал глоток горячего сладкого чая.
Свет погас, и красная дверь отворилась.
Пола Гарланд вышла из дома под цветастым зонтом. Она закрыла дверь и пошла по улице в сторону «вивы».
Я закрыл окно и сполз на спину. Я слышал, как к машине приближались ее высокие коричневые сапоги. Я закрыл глаза, сглотнул и стал думать, что, к чертовой матери, я ей скажу.
Сапоги подошли и стали удаляться по другой стороне улицы.
Я сел и посмотрел в заднее стекло.
Коричневые сапоги, бежевый плащ, цветастый зонт свернули за угол и исчезли.
Барри Гэннон однажды сказал такую фразу: «Все великие строения похожи на преступления».
Если следовать записям, которые передал мне Хадден, в 1970 году Джон Доусон спроектировал и построил «Шангри-Ла» — проект, который вызвал восторг как в архитектурной среде, так и среди публики. Телевидение и пресса были приглашены внутрь с тем, чтобы собственными глазами увидеть шикарные интерьеры и должным образом отразить их красоту. Стоимость огромного бунгало была оценена в полмиллиона фунтов с лишним. Это был подарок, который самый успешный британский архитектор послевоенного времени сделал своей жене на серебряную свадьбу. Названная в честь мистического города из любимого фильма Марджори Доусон «Потерянный горизонт»,[20] вилла «Шангри-Ла» покорила воображение Великого Британского Народа.
Но ненадолго.
Мой отец всегда говорил: «Если хочешь узнать художника — взляни на его произведение».
Обычно он имел в виду Стэнли Мэттьюса или Дона Брэдмана.
Я смутно припоминаю, что мои родители однажды в воскресенье специально ездили в Кастлфорд на «виве». Я представил себе, как они ехали, почти не разговаривая, в основном слушая радио. Скорее всего, они припарковались в начале подъездной аллеи и рассматривали «Шангри-Ла» из машины. Взяли ли они с собой бутерброды и фляжку? Я очень надеялся, что нет. Нет, скорее всего, они заехали в Ламбс, чтобы съесть по мороженому на обратном пути в Оссетт. Я представил себе своих родителей, сидящих в автомобиле, припаркованном на Барнсли-роуд, и поедающих мороженое в полной тишине.
Когда они вернулись, отец, наверное, сел и написал мне письмо о вилле. Скорее всего, днем раньше он ездил поболеть за свою любимую «Таун», если, конечно, они играли дома. Тогда он сначала написал бы мне об этом, а уж потом высказался бы по поводу «Шангри-Ла» и мистера Доусона.
В 1970-м, за год до Флит-стрит, я сидел в своей брайтонской квартире с видом на море, просматривал наискосок еженедельные письма с Севера, которые казались такими милыми южным девушкам по имени Анна или Софи. Я швырял их недочитанными в мусорную корзину, благодаря чертову бабушку, что «Битлз» были из Ливерпуля, а не из Ламбета.
В 1974-м я сидел в той же самой машине в начале той же самой подъездной аллеи, пялясь сквозь дождь на то же самое выбеленное бунгало, изо всех сил жалея, что я не прочел отцовское мнение о «Шангри-Ла» и мистере Джоне Доусоне.
Я открыл дверь, натянул пиджак на голову и спросил себя, какого хера я вообще сюда приперся.
У дома стояли две машины: «ровер» и «ягуар», но дверь мне никто не открыл.
Я снова нажал на кнопку звонка и посмотрел через дождь на сад, на пруд, на «виву», припаркованную на дороге. Мне казалось, я разглядел в пруду две или три гигантские золотые рыбки. Я пытался понять, нравится ли им дождь, чувствуют ли они его и имеет ли он для них какое-нибудь значение.
Я повернулся, чтобы в последний раз нажать на звонок, и оказался лицом к лицу с полным мужчиной, и это загорелое лицо было недобрым. Он был одет в костюм для гольфа.
— Миссис Доусон случайно нет дома?
— Нет, — сказал мужчина.
— А вы не знаете, когда она вернется?
С грехом пополам я вспомнил имя.
— Что ж, не буду вас задерживать, мистер Фостер. Спасибо за помощь.
Я повернулся и пошел прочь.
На полпути я обернулся и заметил, как в окне дернулась занавеска. Я свернул на газон и пошел по мягкой траве прямо к пруду. От дождя на его поверхности появлялись сказочные узоры. Ярко-оранжевые рыбы в глубине не двигались.
Я повернулся и стал разглядывать «Шангри-Ла» под дождем. Ее изогнутые белые ярусы напоминали гору устричных раковин и одновременно Сиднейский оперный театр. Я вспомнил высказывание моего отца о мистере Джоне Доусоне и его вилле:
«Шангри-Ла» была похожа на спящего лебедя.
Полдень.
Уилман Клоуз, Понтефракт.
Костяшки пальцев пробарабанили по запотевшему стеклу «вивы». Спустившись с неба на землю — жесткая посадка, — я открыл окно.
Пол Келли заглянул в машину:
— Барри-то, а? Ни хрена себе попал. — Он запыхался и был без зонта.
— Да уж, — сказал я.
— Я слышал, ему голову отрезало.
— Да, говорят.
— Ну и конец. Да еще и в этом гребаном Морли.
— Не говори.
Пол Келли ухмыльнулся:
— Ну и вонь у тебя, приятель. Чем это ты занимался, а?
— Ел бутерброд с беконом. На себя посмотри. — Я поднял стекло, но не до конца, и вышел из машины.
Черт.
Пол Келли, фотограф. Троюродный брат более знаменитого Джона и его сестры Полы.
Дождь усилился, а с ним и моя параноидальная подозрительность:
Почему Келли, а не Дикки или не Норм?
Почему сегодня?
Совпадение?
— Ну, куда?
— А? — переспросил я, закрывая дверь машины и натягивая пиджак на голову.
Келли разглядывал бунгало.
— В котором жили Голдторпы?
— Номер шесть. — Мы пересекли Клоуз и пошли к домам в самом конце тупика.
Келли вытащил из сумки японский фотоаппарат, огромный, сволочь.
— А старая развалина, значит, в пятом?
— Ага. Хадден тебе денег дал для нее?
— Дал, — сказал Келли, запихивая фотоаппарат под куртку.
— Сколько?
— Две сотни.
— Наличкой?
— Ага, — ухмыльнулся Келли, похлопывая себя по карману.
— Ну что, пополам? — предложил я, постучавшись в стеклянную дверь.
— Премного благодарен, сэр, — ответил Келли. Дверь открылась.
— Доброе утро, миссис Шеард.
— Добрый день, мистер Данфорд и…
— Мистер Келли, — сказал мистер Келли.
— Гораздо более уместное время, вам не кажется, мистер Данфорд? — Энид Шеард улыбалась Полу Келли.
— Разумеется. — Келли улыбнулся ей в ответ.
— Как насчет чашки чаю, господа?
— Спасибо, но боюсь, у нас мало времени, — быстро ответил я.
Энид Шеард скривила губы.
— В таком случае идите со мной, господа.
Она повела нас по дорожке между бунгало. Когда мы дошли до задней двери дома номер шесть, Келли подскочил от внезапного лая.
— Гамлет, — сказал я.
— Деньги, мистер Данфорд, — сказала Энид Шеард, держа в руках ключ. Пол Келли вручил ей коричневый конверт:
— Сто фунтов наличными.
— Спасибо, мистер Келли, — сказала Энид Шеард и засунула деньги в карман передника.
— Не за что, — ответил я.
Она отперла заднюю дверь дома номер шесть.
— Я пойду поставлю чайник, а вы, господа, постучитесь, когда закончите.
— Спасибо. Вы очень любезны, — сказал Келли. Мы вошли в дом.
Я закрыл дверь прямо перед ее носом.
— Смотри, осторожно. Лучше не заводи ее, красавчик, если не знаешь, как остановить, — засмеялся я.
— Ну, ты скажешь, — со смехом ответил Пол, но улыбка тут же сползла с его лица.
Я перестал смеяться и уставился на свечу, оставленную на мойке, пытаясь вспомнить, где я, черт побери, оставил «Путеводитель по северным каналам».
У Кэтрин.
— Логово Крысолова, — прошептал Келли.
— Ага. А так вроде ничего особенного, да?
— Сколько тебе нужно? — Келли прикреплял вспышку к одному из своих фотоаппаратов.
— Думаю, по нескольку с каждой комнаты и столько же в передней.
— С каждой комнаты?
— Между нами: я собираюсь книжку об этом случае написать, поэтому мне нужно приличное количество снимков. Могу тебя в долю взять, если хочешь.
— Да ты что? Ну, спасибо, Эдди.
Я старался не загораживать свет. Келли перешел из кухни в коридор, затем к дверям спальни Мэри Голдторп.
— Это, значит, ее комната?
— Ага, — сказал я и протиснулся мимо Келли.
Я подошел к комоду и открыл правый верхний ящик. Порывшись в куче трусиков, я нашел, что искал. Я повесил непарный чулок на край ящика и почувствовал приступ отвращения к самому себе.
— Улыбочку! — сказал Келли, и я быстро отошел. Я уставился на сад позади дома и на дождь, думая о собственной сестре.
— Думаешь, они трахались?
— Возможно. — Я положил чулок обратно и закрыл бельевой ящик.
— Вот твари.
Я повел его в комнату Грэма, взял с полки книгу и открыл ее.
— Постарайся, чтобы вот это хорошо получилось, — сказал я, показывая на наклейку с совой и словесную угрозу.
— ЭТА КНИГА ПРИНАДЛЕЖИТ ГРЭМУ И МЭРИ ГОЛДТОРПАМ. ЕСЛИ ВЫ ЕЕ УКРАДЕТЕ, ВАС ВЫСЛЕДЯТ И УБЬЮТ, — прочитал Келли. — Твою мать.
— Сфотографируй еще всю полку.
— Прямо бестселлеры, — засмеялся Келли.
Я прошел через маленькую темную прихожую и открыл дверь в переднюю.
Первое, что я увидел, был камин.
Келли встал за моей спиной, вспышки его фотоаппарата взорвали полумрак комнаты.
— Он, значит, здесь все сотворил?
— Да.
— В камине, да?
— Да.
— Таких несколько сделать, да?
— Да.
— У меня аж мурашки по коже, честное слово.
— Да, — сказал я в пустое пространство над очагом.
— А зачем он это сделал?
— Хер его знает.
Келли фыркнул:
— Ну какие-то у тебя должны быть соображения, черт возьми. Ты же этой историей живешь уже бог знает сколько.
— Следователи говорят, что он ненавидел шум. Хотел тишины.
— Да уж, тишины-то ему теперь достаточно.
— Ага.
Я смотрел, как Келли щелкал фотоаппаратом. По комнате прыгали белые звездочки.
Муж Полы тоже застрелился.
— Непонятно, зачем люди возятся с этими каминами в наше время, — сказал Келли, не переставая щелкать.
— В них есть свой смысл.
— Ну, если ты — Санта-Клаус, то да.
— Стиль? — предположил я.
— Да уж, стиль в них, конечно, есть. Помнишь ажиотаж вокруг них?
— Вокруг чего?
— Вокруг этих бунгало.
— Нет.
Келли принялся менять пленку.
— Ой, что тут творилось! Я-то помню, мы бабушку с дедушкой хотели в такое поселить.
— Не понял.
— Предполагалось, что это будут дома престарелых, поэтому они и построены как бунгало. Но эти сволочи в горсовете взяли и распродали их. Я тебе вот что скажу, у этих Голдторпов, должно быть, деньжата водились.
— А почем они шли?
— Не помню. Но недешево, это уж точно. Спроектированы Джоном, мать его, Доусоном. Спроси эту бабу, соседку их. Готов поспорить, что она тебе точно скажет, сколько они стоят.
— Эти бунгало сделаны по проекту Джона Доусона?
— Ага, приятеля нашего Барри. Мой отец считает, что это и навело горсовет на мысль толкнуть их — вся эта суета вокруг его произведений.
— Черт.
— Барри, в частности, именно об этом и говорил все время. Это же было незаконно, и в то время все об этом знали.
— Я не знал.
— Ну здесь-то это была не новость, а на юге, думаю, об этом вообще не говорили.
— Да, кажется, не говорили. А когда их построили?
— Пять-шесть лет тому — назад. Примерно в то же время… — Келли замолчал. Я знал, что он собирался сказать.
Мы стояли в темной холодной комнате среди резких вспышек света и не говорили ни слова, пока он не закончил.
— Ну вот, заказ готов, если, конечно, у тебя больше нет никаких пожеланий, — сказал Келли, роясь в сумке из-под фотоаппарата.
— Может, снаружи парочку, как ты считаешь? — сказал я, глядя в окно на дождь.
В тупик заворачивала машина.
Келли выглянул в окно, выходящее на улицу.
— Возможно, придется приехать еще раз, в погожий день, но я попробую.
Машина остановилась перед домом.
— Черт, — сказал я.
— Твою мать, — сказал Келли.
— Ага, — сказал я, глядя, как из сине-белой машины вышли двое полицейских.
Когда мы вышли из дома, полицейские уже шагали по дорожке. Один был высокий, с бородой, другой — коротенький, с большим носом. Они могли бы сойти за дуэт комиков, но только никто не смеялся, и рожи у них были злые-презлые.
В соседнем доме Гамлет зашелся лаем, низкорослый выматерился. Келли закрыл за собой дверь. Энид Шеард и след простыл. Шел дождь, и деваться нам было некуда.
— В чем дело, мужики? — спросил длинный бородатый.
— Мы из «Пост», — сказал я, глядя на Келли. Короткий ухмыльнулся:
— Ну и что, е-мое?
Я начал рыться в карманах в поисках удостоверения.
— Мы делаем материал.
— Да пошли вы на хер, — снова выступил короткий, доставая блокнот и глядя на небо.
— Это правда, — сказал Келли, первым вытаскивая свою журналистскую карточку.
Длинный взял удостоверения и держал их, пока короткий списывал данные.
— А как вы в дом попали?
Короткий не дал мне ответить.
— Слушай, открой дверь, — сказал он. — Я не собираюсь стоять тут под этой мочой.
Он вырвал из блокнота насквозь промокший листок, на котором пытался что-то написать, и скомкал его.
— Я не могу, — сказал я.
Длинный перестал улыбаться.
— Сможешь, мать твою, и откроешь.
— Замок захлопнулся, а у нас нет ключа.
— Ты что, Дедушка Мороз, что ли? Как ты, мать твою, туда вошел?
Я рискнул:
— Нас впустили.
— Ты перестань жопой-то вертеть. Кто вас туда впустил?
— Адвокат семьи Голдторп, — сказал Келли.
— Какой еще адвокат?
Я старался выглядеть раздраженным:
— Эдвард Клэй и Сын, Таунгейт, Понтефракт.
— Умник гребаный. — Длинный сплюнул.
— Эй, ты случайно не родственник Джонни Келли, а? — спросил короткий, возвращая удостоверения.
— Он мой троюродный брат.
— Вы, ирландцы гребаные, плодитесь как кролики, мать вашу.
— Я слышал, он смылся? Сделал ноги?
— Не знаю, — просто сказал Келли.
Длинный кивнул в сторону дороги:
— Давай вали к чертям собачьим и смотри, чтоб он нашелся к следующему воскресенью.
— А ты стой тут, Санта, — сказал короткий, ткнув меня в грудь.
Келли обернулся. Я бросил ему ключи от «вивы». Он втянул голову в плечи в побежал трусцой к машине, оставив нас троих стоять у задней двери под проливным дождем. С крыши бунгало потоком лилась вода. Мы слушали лай Гамлета и ждали, кто первый заговорит.
Короткий не торопясь убрал свой блокнот. Длинный снял перчатки, размял пальцы, щелкнул костяшками и надел перчатки снова. Я покачивался на каблуках, держа руки в карманах. Капли дождя стекали у меня с носа.
Прошла еще пара таких дерьмовых минут, и я сказал:
— Ну так в чем дело-то?
Внезапно длинный выкинул руки вперед и толкнул меня к двери. Одной рукой в перчатке он схватил меня за горло, другой вмял мое лицо в краску. Ноги мои не доставали до земли.
— Не беспокой тех, кто не желает беспокоиться, — прошептал он мне в ухо.
— Это невежливо, — зашипел короткий, стоя на цыпочках в дюйме от моего лица.
Я ждал, напрягши живот и приготовившись к удару.
Чья-то рука накрыла мои яйца, нежно их поглаживая.
— Тебе надо бы найти себе какое-нибудь хобби.
Короткий сжал руку на моих яйцах.
— Можно, например, за птицами наблюдать. А что — хорошее, тихое занятие.
Палец надавил через ткань моих брюк и воткнулся в задний проход.
Мне захотелось блевануть.
— Или увлечься фотографией. — Он отпустил мои яйца, поцеловал меня в щеку и пошел прочь, насвистывая рождественскую песенку.
Гамлет снова принялся лаять. Длинный еще сильнее придавил мое лицо к двери.
— И помни: Большой Брат наблюдает за тобой.
Машина посигналила. Он уронил меня на землю.
— Всегда.
Еще один гудок. Я, стоя на коленях под дождем и кашляя, смотрел, как ботинки со стальными носами спустились по дорожке и забрались в полицейскую машину.
Покрышки повернулись, затем и ботинки и машина скрылись из виду.
Я услышал, как открылась дверь, и лай Гамлета стал громче.
Я поднялся на ноги и побежал через Клоуз, держась за яйца и растирая шею.
— Мистер Данфорд, мистер Данфорд! — закричала Энид Шеард.
Келли уже завел двигатель «вивы». Я открыл пассажирскую дверь и прыгнул внутрь.
— Е-мое, — сказал Келли, нажимая на газ.
Я обернулся — шея и яйца все еще горели — и увидел Энид Шеард, вопящую, как черт, на весь Уилман Клоуз.
— «Не беспокой тех, кто не желает беспокоиться».
Келли смотрел на шоссе.
— Знаешь, а это не такой плохой совет.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я, зная, что он имел в виду.
— Я вчера вечером с Полой разговаривал. Она, знаешь ли, не очень хорошо себя чувствует.
— Я знаю. Мне очень жаль, — сказал я, держа взгляд на машине, едущей впереди, думая, почему он ждал до сих пор.
— Мог бы меня сначала спросить.
— Я не знал. Это была идея Барри, а не моя.
— Не говори так, Эдди. Это неправда.
— Нет, правда. Я и понятия не имел, что вы родственники, я…
— Ты делал свою работу, я знаю. Просто, понимаешь, дело в том, что никто из нас после этого толком не оправился. И тут еще эта история с другой девочкой. Как напоминание.
— Я знаю.
— Плюс еще эта хрень с нашим Джонни. Похоже, конца всему этому не будет.
— От него, значит, никаких новостей?
— Ничего.
Я сказал:
— Извини, Пол.
— Я знаю, все думают, что он с какой-нибудь бабой или в очередном запое, понимаешь, а я вот не знаю. Надеюсь, что так.
— Но ты так не думаешь?
— Знаешь, Джонни тяжелее всего пришлось, когда все это случилось с Полой и Джефом. Он так любит детей. Да он сам большой ребенок, мать его. Он просто обожал нашу Дженни.
— Извини.
— Я знаю. Я не хотел об этом говорить, но…
А я не хотел об этом слышать.
— А ты как думаешь, где он?
Келли посмотрел на меня.
— Если бы я знал, то не катал бы тебя сейчас по району как долбаный шофер. — Он попытался улыбнуться, но улыбка не вышла.
— Извини, — сказал я в тысячный раз.
Я уставился в окно на коричневые поля с одиноко торчащими коричневыми деревьями и кусками коричневой изгороди. Мы подъезжали к цыганскому табору.
Келли включил радио, «Бэй Сити Роллерс» исполнили «Я весь, я всю тебя люблю», и он снова выключил приемник. Я смотрел поверх его головы на пролетавшие мимо остовы фургонов и думал, что бы сказать.
До самого Лидса никто из нас не проронил ни слова. Мы припарковались под аркой, недалеко от здания, где находилась редакция «Пост». Келли заглушил двигатель и вытащил бумажник.
— А с этим что будем делать?
— Пятьдесят на пятьдесят?
— Ладно, — ответил Келли, пересчитывая десятки. Он протянул мне пять купюр.
— Спасибо, — сказал я. — А что с твоей машиной?
— Хадден сказал, чтобы я ехал на автобусе. Сказал, что тебе потом все равно сюда возвращаться, так что ты сможешь меня подвезти.
Черт, скорее всего, так он и сказал.
— А что?
— Да так, ничего. Просто спросил.
— Мы живем в Век журналистских расследований, и Барри Гэннон был одним из тех, кому мы этим обязаны. Там, где он видел несправедливость, он требовал справедливости. Там, где он видел ложь, он требовал правды. Барри Гэннон задавал важные вопросы важным людям, потому что он верил, что Великий Британский Народ имеет право быть в курсе дела. Барри Гэннон сказал однажды, что правда может сделать нас только богаче. Его преждевременный уход сделал всех, кто ищет эту правду, намного беднее.
Билл Хадден выглядел маленьким и измотанным за своим письменным столом. Он снял очки и поднял глаза. Я кивнул, думая, сколько разных вещей Барри Гэннон говорил за столькими кружками пива. Одну из своих поговорок он привез из Индии — про слона, трех слепцов и истину.
Выдержав вежливую паузу, я спросил:
— Это пойдет сегодня?
— Нет. Подождем результатов дознания.
— Почему?
— Ну ты же знаешь, как это бывает. Оно может показать все, что угодно. Ну как тебе?
— Очень хорошо.
— Тебе не кажется, что это слишком уж похоже на панегирик?
— Совсем нет, — ответил я, понятия не имея, что такое «панегирик».
— Ну ладно, — сказал Хадден и отложил отпечатанный лист в сторону. — Вы, значит, с Полом Келли встретились, все нормально?
— Ага.
— И вы заплатили миссис Шеард?
— Да, — очень осторожно ответил я, пытаясь понять, не могла ли эта жалкая сука позвонить Хаддену, чтобы рассказать про полицию, а заодно упомянуть и о бабках.
— Он сделал фотографии и все такое?
— Ага.
— Статью закончил?
— Почти, — соврал я.
— Что еще у тебя есть?
— Да практически ничего, — снова соврал я, думая о Жанетт Гарланд, Сьюзан Ридьярд, Клер Кемплей, горящих цыганских таборах, «Северных каналах», Арнольде Фаулере и его бескрылых лебедях, о Твидл-Дам и Твидл-Ди в полицейской форме и последних словах Барри Гэннона.
— М-м, — сказал Хадден, город за его спиной уже потемнел.
— Я говорил с родителями Сьюзан Ридьярд в субботу, как мы с вами решили. Помните человеческий интерес?
— Забудь об этом, — сказал Хадден, вставая и собираясь пройтись по кабинету. — Я хочу, чтобы ты сосредоточился на истории Клер Кемплей.
— Но я думал…
Хадден поднял руку:
— Если мы собираемся поддерживать интерес к этой истории, то нам придется собрать гораздо больше материала.
— Но я думал, вы сказали, что теперь это дело будет вести Джек. — В моем голосе снова появилась жалостливая нотка.
— А я думал, мы договорились, что вы будете вести его вместе.
Я поднажал еще:
— Но пока «вместе» у нас что-то не очень получается.
— М-м, — сказал Хадден, беря в руки некролог Барри. — Это очень сложный период для всех нас.
У тебя, несомненно, были на то свои причины, но ты не всегда был на месте тогда, когда был нам нужен.
— Извините, — сказал я, думая: какое же ты все-таки говно.
Хадден снова сел.
— Как я уже сказал, я знаю, что ты переживал свои собственные утраты и проблемы. Так вот, Джек будет вести хронику расследования, а ты будешь заниматься подготовкой фонового материала.
— Фонового материала?
— У тебя это очень хорошо получается. Джек как раз сегодня говорил, что из тебя может получиться отличный писатель. — Хадден улыбался. Я представил себе эту сцену.
— Это что — комплимент, что ли?
Хадден рассмеялся:
— От Джека Уайтхеда — да.
— Да? — Я улыбнулся и начал считать от ста до единицы.
— В любом случае ты будешь, в восторге. Я хочу, чтобы ты встретился с этим медиумом…
Восемьдесят шесть, восемьдесят пять.
— Медиумом?
— Да, медиумом, гадалкой, — сказал Хадден, роясь в одном из ящиков письменного стола.
— Она утверждает, что привела полицию к телу Клер и что теперь ее попросили помочь найти убийцу.
— И вы хотите, чтобы я взял у нее интервью? — вздохнул я. Тридцать девять, тридцать восемь.
— Да. Вот: Уэйкфилд, Бленхайм-роуд, дом двадцать восемь, квартира пять. За начальной школой.
По волнам моей памяти. Двадцать четыре, двадцать три.
— Как ее зовут?
— Мэнди Уаймер. Представляется как Мистическая Мэнди.
Я сдался.
— Мы ей и ручку, значит, позолотим?
— Общение с такой разносторонне одаренной женщиной, как Мэнди, — увы, удовольствие не из дешевых.
— Когда?
— Завтра. Я записал тебя к ней на час.
— Спасибо, — сказал я, добравшись до шести, и встал. Хадден встал вместе со мной.
— Знаешь, завтра — дознание.
— О ком?
— О Барри.
— Завтра?
— Да. С тобой хочет поговорить сержант Фрейзер. — Он взглянул на часы. — Минут через пятнадцать, в фойе.
Опять полицейские. Я почувствовал, как у меня сжимаются яйца.
— Ладно. — Я открыл дверь, думая, что могло быть и хуже, что он мог бы начать говорить о миссис Доусон, о стычке с двумя полицейскими в Понти и даже о Кэтрин, мать ее, Тейлор.
— И не забудь про Мистическую Мэнди.
— Про такое разве забудешь! — Я закрыл дверь.
— Это как раз в твоем стиле.
— Мне очень неловко беспокоить вас, мистер Данфорд, особенно в такое время, но я пытаюсь составить точную картину перемещений мистера Гэннона в течение вчерашнего дня. — Сержант оказался молодым приветливым блондином.
Я решил, что он меня парит.
— Он заехал за мной, кажется, около десяти…
— Простите, сэр. Куда именно он за вами заехал?
— Дом десять по Уэсли-стрит, Оссетт.
— Спасибо. — Он сделал пометку в блокноте и снова поднял глаза на меня.
— Мы поехали в Кастлфорд в машине Барри, э-э, то есть мистера Гэннона. Я взял интервью у миссис Гарланд, проживающей в Кастлфорде по адресу Брант-стрит, дом одиннадцать, и…
— У Полы Гарланд?
— Ну да.
Сержант Фрейзер перестал писать.
— Матери Жанетт Гарланд?
— Ну да.
— Ясно. И мистер Гэннон был в это время с вами?
— Нет. Мистер Гэннон встречался с миссис Марджори Доусон у нее дома. Адрес — «Шангри-Ла», Кастлфорд. Это — жена Джона Доусона.
— Спасибо. Значит, он вас высадил?
— Ага.
— И это был последний раз, когда вы его видели?
Я помолчал, потом сказал:
— Нет. Я еще встречался с Барри Гэнноном в кастлфордском баре «Лебедь», где-то между часом и двумя дня. Точное время назвать затрудняюсь.
— Мистер Гэннон употреблял спиртное?
— По-моему, он выпил полпинты. Максимум пинту.
— А потом?
— Потом мы разошлись в разные стороны. Он не сказал мне, куда поехал.
— А ВЫ?
— Я поехал в Понтефракт на автобусе. У меня было еще одно интервью.
— Значит, по-вашему, в котором часу вы видели мистера Гэннона в последний раз?
— Должно быть, не позднее трех, без четверти, — ответил я, вспоминая, как он рассказывал мне про Марджори Доусон, которая предупреждала, что его жизнь в опасности. Тогда я не придал этому значения и теперь не собирался никому об этом рассказывать.
— Значит, у вас нет никаких соображений о том, куда он мог поехать?
— Нет. Я думал, что он вернулся сюда.
— Почему вы так думали?
— Да просто. Предположил, что он вернется в офис. Обработает интервью.
— Вы не знаете, зачем он мог ездить в Морли?
— Понятия не имею.
— Ясно. Спасибо. Вы в курсе, что вы обязаны явиться завтра на дознание?
Я кивнул.
— Как-то это все по-быстрому, а?
— Мы уже собрали почти все данные, и, между нами говоря, мне кажется, родственники хотят, чтобы, ну, вы понимаете… Рождество все-таки и так далее.
— А где?
— В горсовете, в Морли.
— Ладно, — сказал я. Я думал о Клер Кемплей. Сержант Фрейзер закрыл блокнот.
— Вам зададут примерно те же вопросы. Про спиртное, наверное, будут чуть больше расспрашивать, так что имейте в виду. Вы же знаете, как это бывает.
— Он что, перевернулся?
— Вроде бы.
— А что с тормозами?
Фрейзер пожал плечами:
— Отказали.
— А другой автомобиль?
— Стоял у обочины.
— Правда, что в нем перевозили стекло?
— Да.
— И что одно из них пробило лобовое стекло? — Да.
— И что…
— Да.
— Значит, все произошло мгновенно?
— Я бы сказал, что да.
— Черт.
— Ага.
Мы оба побледнели. Я смотрел из окна фойе на машины, которые ехали домой под дождем. В темноте светились то фары, то габариты, желтые — красные, желтые — красные. Сержант Фрейзер листал свой блокнот. Через некоторое время он встал.
— Вы случайно не знаете, как я могу связаться с Кэтрин Тейлор?
— Если ее здесь нет, то она, скорее всего, пошла домой.
— Нет. Я не могу застать ее ни здесь, ни дома.
— Вряд ли она что-нибудь знает. Она почти весь вечер была со мной.
— Да, я слышал. Но мало ли, всякое бывает.
Я промолчал. Сержант надел фуражку.
— Если будете говорить с мисс Тейлор, попросите ее, пожалуйста, связаться со мной. Это можно сделать в любой момент через полицейское отделение Морли.
— Ага.
— Спасибо, что уделили мне время, мистер Данфорд.
— Спасибо вам.
— Тогда до завтра.
— Ага.
Я смотрел, как он прошел в приемную, что-то сказал Лизе, сидевшей за столом, и вышел через крутящиеся двери.
Я закурил. Сердце колотилось со скоростью девяносто миль в час.
Три часа подряд я просидел за работой.
В редакции единственной региональной газеты, выходящей дважды в день, никогда не бывает тихо. Но сегодня здесь было тихо как в могиле — все сматывались с работы как можно раньше. Пока-пока, мы вечером собираемся в Пресс-клубе, и ты заходи, если хочешь.
Нет Барри Гэннона.
Так что я печатал и печатал. Я ведь не работал как следует с тех пор, как умер отец и пропала Клер Кемплей. Я пытался вспомнить, когда я последний раз сидел за этим столом и просто печатал. По-моему, когда делал материал про малолетних угонщиков — да, точно. Но я не помнил, был ли тогда мой отец еще в больнице или его уже перевезли домой.
Нет Рональда Данфорда.
Около шести Келли принес фотографии из лаборатории, и мы рассортировали их, отложив лучшие снимки в ящик. Келли отнес мою рукопись и свои фотографии редактору, потом на верстку. В процессе я потерял пятьдесят слов, что в хороший день могло бы стать поводом для серьезных возлияний в Пресс-клубе в компании Кэтрин.
Но сегодняшний день не был хорошим.
Нет Кэтрин Тейлор.
Я сходил к Жирной Стеф и попросил ее держать варежку на замке, но она ни хрена не поняла и сказала только, что Джек Уайтхед был прав насчет меня. Типа кому сейчас легко, но якобы мне надо взять себя в руки. Джек был прав насчет меня — Стефани повторяла это без конца и мне, и всем остальным в радиусе десяти миль.
Нет Джека, мать его, Уайтхеда?
Нет такого счастья.
На каждом столе лежали экземпляры сегодняшнего вечернего выпуска.
ПОЙМАТЬ ЭТОГО ИЗВЕРГА.
Заголовок крупным шрифтом через всю первую полосу «Ивнинг пост».
ДЖЕК УАЙТХЕД, ВЕДУЩИЙ КОРРЕСПОНДЕНТ ПО КРИМИНАЛЬНОЙ ХРОНИКЕ И ЛУЧШИЙ КОРРЕСПОНДЕНТ 1968 И 1971 ГОДОВ.
Черт.
Статью сопровождали две фотографии: школьный портрет Клер, которым было проиллюстрировано мое первое сообщение об ее исчезновении, и менее четкий снимок, изображающий полицейских, прочесывающих Дьявольский Ров в Уэйкфилде, где было найдено тело Клер.
Все снимают шляпы, Джек.
Я вырвал первую страницу, запихал ее в карман пиджака и подошел к столу Барри Гэннона. Я открыл нижний ящик, достал верную подружку Барри — бутылку виски «Беллз» и налил в недопитый кофе на три пальца.
За тебя, Барри Гэннон.
На вкус коктейль мой оказался жутким дерьмом, таким дерьмом, что я нашел на чужом столе еще одну чашку остывшего кофе и повторил.
За тебя, Рональд Данфорд.
Через пять минут я положил голову на стол. От рукавов моей рубашки пахло деревом, виски и работой. Я подумал, что надо бы позвонить Кэтрин домой, но виски, должно быть, взял верх над кофе, и я заснул мерзким тяжелым сном под яркими офисными лампами.
— Эй, Акула Пера, подъем.
Я открыл один глаз.
— Просыпайся, господин Засоня. Твой приятель на проводе.
Я открыл второй.
Джек Уайтхед восседал на стуле Барри за столом Барри в другом конце офиса и махал мне телефонной трубкой. Редакция больше не казалась мертвой — она готовилась к следующему выпуску. Я выпрямился и кивнул Джеку. Он подмигнул мне, на моем столе зазвонил телефон.
Я снял трубку:
— Да?
Молодой мужской голос:
— Эдвард Данфорд?
— Да?
Пауза, щелчок — это Джек, бля, не сразу повесил трубку. Я уставился на него через весь офис. Джек Уайтхед поднял пустые руки, изображая капитуляцию.
Все засмеялись.
Я чувствовал свое несвежее дыхание на телефонной трубке.
— Кто это?
— Друг Барри. Знаешь паб «Радость» на Раундхей-роуд?
— Да.
— Снаружи стоит телефонная будка — будь там в десять.
Связь прервалась. Я сказал:
— Извините, но сначала мне надо посоветоваться с редактором. Если же вы хотите перезвонить мне завтра… Я понимаю, спасибо, до свидания.
— Еще одно свидание, а, Акула Пера?
— Крысолов, мать его. Я скоро от этого сдохну.
Все засмеялись.
Даже Джек.
21:30, понедельник, 16 декабря 1974 года.
Я въехал на стоянку перед гостиницей «Радость», Раундхей-роуд, в Лидсе, и решил никуда не дергаться в течение получаса. Я заглушил двигатель, выключил фары и сидел в темной «виве», глядя на «Радость» через стоянку. И телефонная будка, и сам паб были хорошо освещены.
«Радость» — это уродливый современный паб со всеми уродливыми старыми причиндалами, которыми отличался любой паб в этом районе, на границе между Хейрхиллз и Чапелтаун. Ресторан без еды и гостиница без коек — вот что такое «Радость».
Я закурил, приоткрыл окно и откинул голову на подголовник.
Почти четыре месяца тому назад, почти сразу после того, как я вернулся на Север, я просиживал в «Радости» днями и ночами, нажираясь до поросячьего визга с Джорджем Гривзом, Гэзом из спорта и Барри.
Почти четыре месяца тому назад, когда я еще не успел снова привыкнуть к Северу, тусовки в «Радости» были для меня развлечением и, в некотором смысле, откровением.
Почти четыре месяца тому назад, когда Рональд Данфорд, Клер Кемплей и Барри Гэннон были еще живы.
Те сходки, длившиеся сутками, на самом деле развлечением не были — скорее полезным способом внедрения в новую среду для совсем еще зеленого спецкорреспондента по криминальной хронике Северной Англии.
— Это — царство Джека Уайтхеда, — шепнул мне Джордж Гривз. Мы открыли двойные двери и вошли. Было около одиннадцати утра.
Часов через пять я захотел домой, но «Радость» не подчинялась местным законам и торговала спиртным с одиннадцати утра до трех ночи, поскольку, несмотря на отсутствие еды, коек и танцзала, являлась одновременно и рестораном, и гостиницей, и дискотекой — смотря у какого полицейского спросить. К тому же в отличие, скажем, от «Куинс отеля» в центре города «Радость» предлагала своим постоянным дневным посетителям обеденный стриптиз. Более того, вместо ассортимента горячих блюд «Радость» давала постоянным клиентам уникальную возможность сделать минет любой участнице обеденного стриптиза за весьма умеренную плату. Гэз из спортивного уверял меня, что эта закуска стоила пяти фунтов и пришлась бы по вкусу любому посетителю.
— В Мюнхене наш Гэз стал олимпийским чемпионом-пи. доедом, — смеялся Джордж Гривз.
— Имей в виду, что педики этого оценить не могут, — добавил Гэз.
Первый раз меня стошнило в шесть, но, глядя на лобковые волоски, крутившиеся в разбитом унитазе, я решил, что чувствую себя достаточно хорошо, чтобы продолжать.
Дневная и вечерняя клиентура Гайети практически не отличалась, разве что менялись пропорции ее составляющих. В течение дня было больше проституток и таксистов-пакистанцев, в то время как вечером наблюдался сдвиг в пользу работяг и бизнесменов. Бухие журналисты, выходные легавые и угрюмые выходцы из Вест-Индии тусовались тут днем и ночью, изо дня в день.
—
Последнее, что я помнил об этом дне: я снова блевал, но уже на автостоянке, думал: «Это царство Джека, а не мое».
Я достал из «вивы» пепельницу и вытряхнул ее в окно; игровой автомат в «Радости» разразился жетонами под радостные возгласы и очередной запуск пластинки «Израэлитов». Я поднял стекло. Интересно, сколько раз я слышал эту чертову пластинку в тот день, почти четыре месяца тому назад? Она им что, так и не обрыдла?
Без пяти десять, как раз когда в очередной раз запели «Молодые черные гении», я покинул «виву» и Волну Моей Памяти, пошел к телефонной будке и стал ждать.
Ровно в десять я снял трубку после второго звонка:
— Алло?
— Кто это?
— Эдвард Данфорд.
— Ты один?
— Да.
— Зеленая «Воксхолл-вива» — твоя?
— Да.
— Езжай по переулку Хейрхиллз-лейн, туда, где он выходит на Чапелтаун-роуд, и паркуйся у больницы.
Отбой.
В десять минут одиннадцатого я стоял у больницы «Чапел Аллертон», там, где переулок Хейрхиллз-лейн пересекает Чапелтаун-роуд и переходит в более значительную Хэррогейт-роуд.
В одиннадцать минут одиннадцатого кто-то подергал ручку двери с пассажирской стороны и постучал по стеклу. Я наклонился через сиденье и открыл дверь.
— Разворачивайся и поезжай обратно в сторону Лидса, — сказал бордовый костюм с оранжевой шевелюрой, садясь в машину. — Кто-нибудь знает, что ты здесь?
— Нет, — ответил я, разворачиваясь, думая: тоже мне, Боуи, мать его.
— А твоя девушка?
— Что — моя девушка?
— Она знает, что ты здесь?
— Нет.
Бордовый костюм громко шмыгал носом и вертел своей оранжевой головой из стороны в сторону.
— У парка направо.
— Здесь?
— Да. Езжай по этой дороге прямо до церкви.
У церкви на перекрестке бордовый костюм снова громко шмыгнул и сказал:
— Паркуйся здесь и посиди десять минут, потом иди по Спенсер Плейс. Минут через пять дойдешь до Спенсер Маунт, это пятая или шестая улица слева. На правой стороне — дом три. В дверь не звони, поднимайся прямо в пятую квартиру.
Я повторил:
— Пятая квартира, дом три, Спенсер Маунт…
Но бордового костюма и его оранжевой шевелюры уже и след простыл.
Примерно в десять тридцать я шел по Спенсер Плейс, мысленно посылая его на хер со всеми его казаками-разбойниками. Катился бы он к едрене-фене за то, что заставил меня шагать в половине одиннадцатого по Спенсер Плейс, как будто я был участником теста на промокаемость.
— Просто смотришь, дорогой?
Ежедневно с десяти вечера до трех часов ночи Спенсер Плейс была самой бойкой улицей в Йоркшире за исключением, пожалуй, Манингем-роуд в Брэдфорде. Несмотря на холод сегодняшний вечер не был исключением. Машины ползли по улице в обоих направлениях, красные огни габаритов светились в темноте — все это выглядело как предпраздничная пробка.
— Ну как, я тебе нравлюсь?
Женщины постарше сидели на низком парапете перед неосвещенными верандами, а малолетки прохаживались по улице взад и вперед, притопывая, чтобы не замерзнуть.
— Прошу прощения, господин офицер…
Кроме меня единственными мужчинами на этой улице были выходцы из Вест-Индии, которые то и дело подсаживались в припаркованные машины. За ними неслись клубы тяжелого дыма и музыка, они предлагали свой собственный товар и приглядывали за своими белыми подружками.
— Ах ты жлоб вонючий!
Смех преследовал меня до самой Спенсер Маунт. Я перешел дорогу и поднялся по трем каменным ступеням дома номер три. На сером стекле над дверью была нарисована звезда Давида. Рисунок был старый, и краска облезла.
За сколько лет город жидов превратился в город свиноедов?
Я толкнул дверь и поднялся по лестнице.
— Милый райончик, — сказал я.
— Заткнись, — прошипел бордовый костюм, открывая мне дверь в квартиру номер пять.
Однокомнатная хата, перебор с мебелью, большие окна, вонь бесчисленных северных зим. С каждой стены глядела Карен Карпентер,[21] из крохотного проигрывателя неслись гитарные аккорды альбома Боуи «Зигги». Горела новогодняя гирлянда, елки не было.
Бордовый костюм убрал одежду с одного из кресел и сказал:
— Пожалуйста, Эдди, садись.
— С кем имею честь? — улыбнулся я.
— Барри Джеймс Андерсон, — гордо ответил Барри Джеймс Андерсон.
— Еще один Барри? — Кресло пахло старостью и сыростью.
— Ага, но ты можешь звать меня Би-Джей,[22] — хихикнул он. — Меня все так зовут.
Я сохранял хладнокровие.
— Ладно.
— Да-да, я, так сказать, профессиональный Би-Джей. — Он перестал смеяться и метнулся в угол к старому шкафу.
— Откуда ты знал Барри? — спросил я. Интересно, был ли Барри голубым?
— Да так, знаешь, пересекались, общались.
— Где пересекались?
— В разных местах. Чаю хочешь? — спросил он, копаясь в недрах шкафа.
— Нет, спасибо.
— Как хочешь.
Я закурил, используя грязную тарелку вместо пепельницы.
— Вот, — сказал Би-Джей и подал мне из шкафа целлофановый пакет с логотипом магазина «Хиллардс». — Он хотел, чтобы это было у тебя, если с ним что-нибудь случится.
— Если с ним что-нибудь случится? — повторил я, открывая мешок. Он был набит картонными папками и желтыми конвертами. — Что это?
— Дело всей его жизни.
Я затушил сигарету в засохшем томатном соусе.
— Но почему? То есть почему он оставил это здесь?
— Да говори уж как есть — почему мне? — шмыгнул Барри. — Он заходил сюда прошлой ночью. Сказал, что ищет укромное местечко, чтобы припрятать все это добро. И что, если с ним что-нибудь случится, я должен отдать это тебе.
— Прошлой ночью?
Би-Джей сел на кровать и снял куртку.
— Ну да.
— Постой-ка, я же тебя видел прошлой ночью, да? В Пресс-клубе?
— Да, и ты был со мной не слишком-то любезен, правда? — Его рубашка была покрыта тысячами маленьких звездочек.
— Я был бухой.
— А, ну тогда — другое дело, — ухмыльнулся он.
Я снова закурил. Меня дико раздражал вид этого мелкого педика и его звездной рубашки.
— Так что у тебя за дела такие были с Барри?
— Понимаешь, я видел кое-какие вещи.
— Не сомневаюсь, — сказал я, глядя на отцовские часы. Он вскочил с кровати.
— Слушай, я совсем не хочу тебя задерживать.
Я встал.
— Извини. Садись, бога ради. Извини.
Би-Джей снова сел, вид у него был все еще обиженный.
— Я знаю
— Конечно, знаешь.
Он снова вскочил и затопал ногами.
— Да нет же, мать твою, знаменитых людей!
Я встал, замахал на него руками.
— Я знаю, я знаю…
— Послушай, мне доводилось сосать члены и лизать яйца у самых могущественных людей в этой стране.
— Например?
— Ну уж нет. За просто так я не скажу.
— Ладно. За что?
— За деньги. А ты как думал? Ты думаешь, мне нравится быть таким? Жить в этом теле? Посмотри на меня! Это — не я. — Он стоял на коленях и мял свою звездную рубашку. — Я не педик. Здесь, внутри, я — девушка, — закричал он, вскакивая на ноги, сдирая со стены один из плакатов Карен Карпентер и швыряя его мне в лицо. — Она знает, каково это. Он знает. — Он повернулся и пнул проигрыватель. Песня Зигги со скрежетом оборвалась.
Барри Джеймс Андерсон повалился на пол рядом с проигрывателем. Он лежал, зарывшись головой в свое барахло, его била дрожь.
— Барри знал.
Я сел, потом снова встал. Я подошел к скомканному юноше в рубашке с серебряными звездами и бордовых штанах, поднял его с пола и осторожно положил на кровать.
— Барри знал, — снова прохлюпал он.
Я подошел к проигрывателю и опустил иглу на пластинку, но песня была грустной, и пластинка заедала, поэтому я выключил музыку и снова сел в затхлое кресло.
— Тебе нравился Барри? — Он вытер лицо, сел и уставился на меня.
— Да, но я не особенно хорошо его знал.
Глаза Би-Джея снова наполнились слезами.
— Ты ему нравился.
— А почему он считал, что с ним что-то должно было случиться?
— Ну ты даешь! — Би-Джей вскочил. — Это же было очевидно, е-мое.
— И почему это было очевидно?
— Это не могло так дальше продолжаться. Он же столько всего накопал на стольких людей.
Я подался вперед.
— Джон Доусон?
— Джон Доусон — всего лишь вершина этого айсберга. Ты что, ничего этого не читал? — Он махнул рукой в сторону целлофанового пакета, лежавшего у моих ног.
— Только то, что он отдал в «Пост», — соврал я. Он улыбнулся:
— Ну так вот, все шила — в этом мешке.
Я ненавидел этого мелкого содомита, его игры, его квартиру.
— Куда он поехал от тебя прошлой ночью?
— Он сказал, что собирается тебе помочь.
— Мне?
— Он сказал, что да. Что-то насчет той маленькой девочки в Морли и того, что он мог связать все это вместе.
Я вскочил.
— Что ты имеешь в виду? Что насчет той девочки?
— Больше он ничего не сказал…
У меня в голове смешались крылья, вшитые в ее спину и два мячика вместо груди у него под рубашкой. Вне себя я кинулся через всю комнату на Барри Джеймса Андерсона.
— Думай!
— Я не знаю. Он ничего не сказал.
Я вцепился в звезды на рубашке и вдавил его в кровать.
— Он еще что-нибудь говорил насчет Клер?
Его дыхание было таким же затхлым, как его комната, он дышал мне прямо в лицо.
— Какой Клер?
— Погибшей девочке.
— Только то, что он собирался ехать в Морли и что это должно было тебе помочь.
— И как же, твою мать, это должно было мне помочь?
— Он не сказал. Сколько раз повторять?
— Больше ничего?
— Ничего. А теперь отпусти меня.
Я сгреб рукой его рот и сжал.
— Ни хрена. Говори, зачем Барри тебе про это рассказывал, — сказал я, сжимая его лицо изо всех сил, прежде чем отпустить.
— Может быть, потому что у меня глаза открыты. Потому что я вижу, что происходит, и помню. — Его нижняя губа кровоточила.
Я посмотрел на серебряные звезды, которые все еще сжимала моя вторая рука, и бросил их на пол.
— Все ты знаешь.
— Как хочешь, так и думай.
Я встал и подошел к мешку.
— Так и сделаю.
Я взял мешок и пошел к дверям. Открыв дверь, я снова обернулся на эту адскую квартиру еще с одним, последним вопросом:
— Он был пьяный?
— Нет, но выпивши.
— Сильно?
— От него пахло спиртным. — По его щекам текли слезы.
Я опустил мешок.
— Как ты думаешь, что с ним случилось?
— Я думаю, что его убили, — шмыгнул он.
— Кто?
— Я не знаю имен и знать не хочу.
В голове крутилось:
— Кто? Доусон? Полиция?
— Не знаю.
— А почему?
— Из-за денег, конечно. Чтобы утаить шило вот в этом самом мешке. Похоронить его.
Я смотрел через всю комнату на плакат, где Карен Карпентер сидела в обнимку с огромным Микки-Маусом.
Я взял мешок.
— Как с тобой связаться?
Барри Джеймс Андерсон улыбнулся:
— 442 189. Скажи, что звонил Эдди, мне передадут.
Я записал номер.
— Спасибо.
— Есть за что.
Обратно по Спенсер Плейс бегом, на полном газу до Лидса и по шоссе М1 в надежде, что я никогда больше его не увижу.
Дождь на лобовом стекле, луна сгинула.
Ближе к делу:
Я знал человека, который знал человека.
Ангелы как дьяволы, дьяволы как ангелы.
Главное:
ДЕЛАЙ ВИД, ЧТО ВСЕ В ПОРЯДКЕ.
Я смотрел на мать, спящую в кресле, и пытался связать все это вместе.
Не здесь.
Вверх по лестнице, папки и фотографии из пакетов и конвертов — на кровать.
Не здесь.
Я сгреб все чертово барахло в большой черный мешок для мусора, набил карманы отцовскими иголками и булавками.
Не здесь.
Вниз по лестнице, поцелуй в материнский лоб, вон из дома.
Не здесь.
Педаль в пол, с визгом через утреннюю зарю над Оссеттом.
Не здесь.
Рассвет в кафе и мотеле «Редбек», вторник, 17 декабря 1974 года.
Я проездил всю ночь и снова вернулся в это место, как будто сюда вели все дороги.
Я заплатил за две недели вперед и получил то, за что заплатил.
Комната 27, вход со двора, два байкера с одной стороны, женщина с четырьмя детьми — с другой. Здесь не было ни телефона, ни туалета, ни телевизора. Но за два фунта в день мне достались: вид на автостоянку, двуспальная кровать, шкаф, стол, раковина, и — никаких вопросов.
Я запер дверь на два оборота и задернул отсыревшие занавески. Я снял с кровати постельное белье, задрапировал самую плотную простынь поверх занавесок и придавил ее матрасом, прислонив его к окну. Я поднял с пола использованный презерватив и сунул его в недоеденный пакет чипсов.
Я снова спустился к машине, по дороге зайдя отлить в
Я стоял там и мочился, не зная точно, был сегодня вторник или среда, но зная, что я подобрался очень-очень близко. Я стряхнул, затем пинком открыл дверь в кабинку, точно зная, что там нет ничего, кроме тающего желтого дерьма и граффитти.
Я обошел здание, зашел в кафе и купил два больших черных кофе с сахаром в грязных одноразовых стаканах. Из багажника «вивы» я вытащил черный мусорный мешок, отнес его и кофе в комнату 27.
Снова закрыв замок на два оборота, я выпил один кофе, после чего вывалил содержимое мусорного мешка на деревянный каркас кровати и начал работать.
Папки и конверты Барри Гэннона были подписаны. Я разложил их по алфавиту на одной половине кровати, затем перебрал содержимое желтого конверта, который дал мне Хадден, и распределил страницы по соответствующим папкам.
Некоторые имена сопровождались титулами, некоторые — званиями, но в основном это были обычные «мистеры». Некоторые из них были мне хорошо известны, некоторые — казались знакомыми, но основная масса имен мне ни о чем не говорила.
На другой половине кровати я разложил свои папки — три маленькие стопки, одна большая: Жанетт, Сьюзан, Клер — и справа — Грэм Голдторп, Крысолов.
В глубине шкафа я нашел рулон обоев. Взяв горсть отцовских булавок, я приколол обои к стене над столом обратной стороной вверх. Жирным красным фломастером я разделил бумажную полосу на пять больших колонок. Над каждой колонкой я написал пять имен красными заглавными печатными буквами: ЖАНЕТТ, СЬЮЗАН, КЛЕР, ГРЭМ и БАРРИ.
Рядом с таблицей я прикрепил карту Западного Йоркшира, взятую из «вивы». Красным фломастером я поставил четыре крестика и нарисовал стрелку в направлении Рочдейла.
Выпив второй стакан кофе, я собрался с духом.
Дрожащими руками я взял конверт, лежавший сверху в стопке Клер. Мысленно прося прощения, я разорвал его и вытащил три больших черно-белых фотографии. С пустым желудком и полным ртом булавок я подошел к своей таблице и аккуратно приколол три фотографии над тремя именами.
В слезах, я сделал шаг назад и взглянул на свои новые обои, на бледную кожу, на светлые волосы, на белые крылья.
Ангел, ч/б.
Три часа спустя с глазами, заплаканными оттого, что им пришлось прочитать, я поднялся с пола комнаты 27.
История Барри: три богатых мужчины — Джон Доусон, Дональд Фостер и третий человек, имени которого Барри не знал или не хотел называть.
Моя история: три мертвых девочки — Жанетт, Сьюзан и Клер.
Моя история, его история — две истории: те же даты, те же места, разные имена, разные лица.
Мистерия, история.
Связующее звено?
Я положил небольшой столбик монет на телефон-автомат в фойе «Редбека».
— Сержанта Фрейзера.
Фойе было желто-коричневым, прокуренным. Через двойные стеклянные двери я смотрел, как какие-то малолетки играли в бильярд и курили.
— Сержант Фрейзер слушает.
— Эдвард Данфорд говорит. До меня дошла новая информация о воскресном вечере, связанная с Барри…
— Какого рода информация?
Я зажал трубку между шеей и подбородком и чиркнул спичкой.
— Это был анонимный звонок. Мне сообщили, что Барри ездил в Морли в связи с Клер Кемплей, — сказал я с сигаретой в зубах.
— Что-нибудь еще?
— Не по телефону.
Рядом с аппаратом шариковой ручкой были нацарапаны слова «Молодой Хер» и шесть телефонных номеров.
— Нам надо встретиться до дознания, — сказал сержант Фрейзер.
На улице снова пошел дождь, и водители грузовиков побежали к кафе и сортиру, натянув пиджаки на головы.
— Где? — спросил я.
— В кафе «Анджело», через час? Напротив ратуши в Морли.
— Хорошо. Но я хочу попросить вас об одолжении. — Я поискал пепельницу, но не нашел и затушил сигарету о стену.
— О каком? — прошептал Фрейзер в трубку. В автомате запикало, и я бросил еще одну монету.
— Мне нужны имена и адреса рабочих, которые нашли труп.
— Какой труп?
— Клер Кемплей. — Я начал считать нарисованные вокруг телефона сердца, пронзенные стрелами.
— Ну я не знаю…
— Пожалуйста, — сказал я.
В одном из сердец кто-то красными чернилами написал
— Почему я? — спросил Фрейзер.
— Потому что я думаю, что ты — порядочный парень, а мне нужна помощь, и я больше не знаю, кого попросить.
Молчание, потом:
— Чем смогу помогу.
— Тогда — через час, — сказал я и положил трубку, тут же снял ее, опустил еще одну монету и набрал номер.
— Да?
— Скажите Би-Джею, что звонил Эдди, и запишите номер: 276 578. Пусть спросит Рональда Гэннона, комната 27.
Яположил трубку, снова снял, бросил еще одну монету, набрал номер.
— Питер Тейлор у аппарата.
— Здравствуйте. Кэтрин дома?
— Она еще спит.
Я посмотрел на отцовские часы.
— Когда она проснется, передайте ей, что Эдвард звонил, — сказал я.
— Ладно, — ответил ее отец так, как будто делал мне хрен знает какое одолжение.
— До свидания. — Я положил трубку, снова снял, опустил свою последнюю монету и набрал номер. В фойе из кафе вошла пожилая женщина, от нее пахло беконом.
— Оссетт, 256 199.
— Мам, это я.
— У тебя все в порядке, родной? Ты где?
Один мальчишка гонялся за другим вокруг бильярдного стола, размахивая кием.
— Да, все нормально. Я по работе.
Пожилая женщина села в одно из коричневых кресел напротив телефона-автомата и стала смотреть на грузовики и дождь.
— Мне, наверное, придется уехать на пару дней.
— Куда?
Парень с кием прижал второго мальчишку к сукну.
— На юг, — сказал я.
— Ты звони мне, ладно?
Женщина громко пернула, мальчишки в бильярдной перестали драться и прибежали в фойе.
— Конечно…
— Эдвард, я тебя люблю.
Мальчишки закатали рукава, приставили губы к рукам и начали ставить себе засосы.
— Я тебя тоже.
Пожилая женщина глядела на грузовики и на дождь, мальчишки плясали вокруг нее.
Я положил трубку.
Кафе «Анджело», напротив здания администрации Морли, время завтрака — много народу.
Я сидел над второй чашкой кофе, состояние мое было далеко за пределами усталости.
— Тебе что-нибудь взять? — Сержант Фрейзер стоял у стойки.
— Чашку кофе, пожалуйста. Без молока, и две порции сахара.
Я огляделся. Каждый столик охранял забор из заголовков и рекламок: «Торговый дефицит 534 миллиона фунтов стерлингов», «Газ подорожал на 12 %», «Рождественское перемирие ИРА»[23], фотография нового Джеймса Бонда. И Клер.
— Доброе утро, — сказал Фрейзер, ставя передо мной чашку кофе.
— Спасибо. — Я допил холодный кофе и глотнул горячего.
— Я сегодня с утра со следователем разговаривал. Он сказал, что дознание придется отложить.
— Неудивительно. Они дали себе слишком мало времени на подготовку.
Официантка принесла комплексный завтрак и поставила его перед сержантом.
— Ну да, ради родственников было бы неплохо закончить все к Рождеству.
— Черт, и правда. Родственники.
Фрейзер нагреб на вилку половину своего завтрака.
— Ты их знаешь?
— Нет.
— Милейшие люди, — вздохнул Фрейзер, подтирая куском хлеба желток и томатный соус.
— Да? — спросил я. Интересно, сколько Фрейзеру лет?
— Тело им отдадут, так что они хоть похоронить его смогут по-человечески.
— Похоронить — и дело с концом.
Фрейзер положил вилку и нож и отодвинул в сторону идеально чистую тарелку.
— Они вроде сказали — в четверг.
— Ясно. В четверг. — Я не мог вспомнить, когда мы кремировали отца: то ли в прошлый четверг, то ли в пятницу.
Сержант Фрейзер откинулся на спинку стула.
— Так что там насчет анонимного звонка?
Я наклонился вперед, понизил голос:
— Ну, как я уже сказал: посреди ночи, черт побери…
— Да ладно тебе, Эдди.
Я поднял глаза на сержанта Фрейзера: светлые волосы, водянистые голубые глаза, опухшее красное лицо, легкий ливерпульский акцент, простое обручальное кольцо. Он был похож на парня, с которым я сидел за одной партой на химии.
— Я могу говорить с тобой откровенно?
— По-моему, у тебя просто нет другого выхода, — сказал Фрейзер, предлагая мне сигарету.
— У Барри был источник, понимаешь? — Я прикурил.
— Ты хочешь сказать — осведомитель?
— Источник.
Фрейзер пожал плечами:
— Ну и?
— Вчера вечером мне позвонили на работу. Не представились. Просто — приезжай в «Радость» на Раундхей-роуд. Знаешь это место?
— Нет! — со смехом сказал Фрейзер. — Ну конечно, блин, знаю. А вот откуда ты, интересно, знал, что это не подстава?
— У Барри было много связей. Широкий круг общения.
— Во сколько это было?
— Около десяти. Так вот, я поехал и встретился с этим парнем…
Фрейзер сидел, наклонившись вперед, положив руки на стол, и улыбался.
— И кто это был?
— Черный парень, имени своего не назвал. Сказал, что был с Барри в воскресенье вечером.
— Как он выглядел?
— Как обычный негр. — Я затушил сигарету и достал еще одну — из своей пачки.
— Молодой? Старый? Высокий? Маленький?
— Черный. Курчавые волосы, большой нос, толстые губы. Что ты еще хочешь от меня услышать?
Сержант Фрейзер улыбнулся.
— Он не сказал, употреблял ли Барри Гэннон спиртное?
— Я спросил его — он сказал, что Барри был выпивши, но не в стельку.
— Где это было?
Я помолчал, думая, что вот здесь-то я и проколюсь к чертовой матери, потом ответил:
— В «Радости».
— Значит, были свидетели? — Фрейзер достал блокнот и стал записывать.
— Ну да — посетители.
— Я полагаю, ты не стал убеждать нашу темную лошадку обратиться со своей информацией к представителям местных правоохранительных органов?
— Нет.
— Дальше?
— Он сказал, что около одиннадцати Барри собрался в Морли. И что это было как-то связано с убийством Клер Кемплей.
Сержант Фрейзер не отрываясь смотрел через мое плечо на дождь и здание городской администрации городской ратуши через дорогу.
— Каким образом?
— Этого он не знал.
— И ты ему поверил?
— Почему бы и нет?
— Да он же тебе голову морочил, черт тебя побери. Барри поехал в Морли по поводу убийства Кемплей в воскресенье, в одиннадцать часов вечера, после косяка в Гайети?
— Да, так он сказал.
— Ну хорошо, как ты считаешь, о чем таком мог знать Гэннон, из-за чего стоило бы приезжать сюда издалека в воскресенье в столь поздний час?
— Понятия не имею. Я тебе просто пересказываю то, что сказал мне этот парень, вот и все.
— И все? — Сержант Фрейзер смеялся. — Хрена с два. Ты же журналист. Я уверен, что ты расспросил его поподробнее.
Я закурил еще одну чертову сигарету.
— Угу. Но я говорю тебе, этот парень в курсе дела, мать его.
— Ну хорошо. Так что, по-твоему, смог выяснить Гэннон?
— Я же тебе сказал: я не знаю. Но это было причиной его поездки в Морли.
— Начальство будет в восторге, — вздохнул Фрейзер.
Официантка унесла чашки и тарелку. Мужчина за соседним столом слушал наш разговор, рассматривая фоторобот кембриджского насильника, которому мог соответствовать кто угодно.
— Ты узнал имена? — спросил я.
Сержант Фрейзер закурил и наклонился вперед:
— Между нами?
— Разумеется, — сказал я и вытащил ручку и лист бумаги из кармана пиджака.
— Два строителя: Терри Джонс и Джеймс Ашворт. Строят новые дома за Уэйкфилдской тюрьмой. По-моему, подрядчик — «Фостерс Констракшн».
— «Фостерс Констракшн», — повторил я, думая: Дональд Фостер, Барри Гэннон, связующее звено.
— Адресов у меня нет, и даже если б были, я их все равно бы тебе не дал. Так что это — все.
— Спасибо. Еще один момент.
Фрейзер встал.
— Ну?
— У кого есть доступ к результатам вскрытия и посмертным фотографиям Клер Кемплей?
Фрейзер сел.
— А что?
— Да просто интересно. То есть я хочу знать, может ли любой полицейский, работающий над делом, посмотреть эти материалы?
— Да, в принципе может.
— А ты их видел?
— Я не работаю над этим делом.
— Но ты же принимал участие в поисках?
Фрейзер посмотрел на часы.
— Да, но штаб по расследованию убийства Клер Кемплей находится в Уэйкфилде.
— Значит, ты не знаешь, с какого момента этот материал стал доступен для любого полицейского?
— А что такое?
— Я всего лишь хочу знать, какие у вас порядки. Мне просто любопытно.
Фрейзер снова встал.
— Нехорошие ты вопросы задаешь, Эдди.
Потом он улыбнулся, подмигнул мне и сказал:
— Мне пора. Увидимся там, через дорогу.
— Ага, — ответил я.
Сержант Фрейзер открыл дверь и обернулся.
— Будем на связи?
— Да. Конечно.
— И никому ни слова, так? — Он почти смеялся.
— Ни слова, — пробормотал я, складывая лист бумаги.
Гэз из спортивного поднимался по ступенькам здания городской администрации.
Я докуривал последнюю сигарету, сидя на ступеньках.
— А ты какого хрена тут делаешь?
— Вот это вежливость, — ответил Гэз, улыбаясь мне своей беззубой улыбкой. — Я, между прочим, свидетель.
— Да?
Улыбка исчезла.
— Без дураков. Я должен был встретиться с Базом в воскресенье вечером, но он не пришел.
— А ты знаешь, что дознание отложено?
— Да ты шутишь? Почему?
— Полиция до сих пор не знает, что он делал в воскресенье вечером. — Я предложил Гэзу сигарету и закурил сам. Гэз торжественно принял сигарету и прикурил.
— Но они, по крайней мере, знают, что он погиб.
Я кивнул.
— Похороны в четверг.
— Ни хрена себе. Так быстро?
— Ага.
Гэз отхаркался и сплюнул на каменные ступеньки.
— Начальника видел?
— Я еще внутрь не заходил.
Он затушил сигарету и стал подниматься по лестнице.
— Надо двигать.
Я сказал:
— Давай, а я тут подожду. Если я им понадоблюсь, они знают, где меня искать.
— Я тебя понимаю.
— Слушай-ка, — крикнул я ему вслед. — Ты о Джонни Келли ничего не слышал?
— Да я полностью в курсе дела, — ответил Гэз. — Какой-то мужик вчера вечером в пабе сказал, что на этот раз он Фостера окончательно достал.
— Фостера?
— Дона Фостера. Председателя «Тринити».
Я встал.
— Дон Фостер — председатель «Уэйкфилд Тринити»?
— Ну да. Ты что с луны свалился?
— Только время потеряли, едрит твою.
Тридцать минут спустя Гэз спускался с Биллом Хадденом по ступенькам здания городской администрации.
— В таких делах торопиться нельзя, Гарет, — сказал Хадден. Без своего письменного стола он выглядел нелепо.
Я встал со своей холодной ступеньки, чтобы поздороваться:
— Ну, по крайней мере, его теперь хоть хоронить можно.
— Доброе утро, Эдвард, — сказал Хадден.
— Доброе утро. Можно вас на минуту?
— Родственники вроде держатся. Я думал, будет хуже, — сказал Гэз, понизив голос и оглядываясь назад, на лестницу.
— Я слышал, — ответил я.
— Очень мужественные люди. Ты хочешь со мной поговорить? — Хадден положил мне руку на плечо.
— Увидимся позже. — Гэз побежал вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки и приплясывая.
— А что насчет «Кардиф Сити»? — крикнул Хадден ему вслед.
— Мы их прикончим, босс! — крикнул в ответ Гэз.
Хадден улыбался:
— Да, такой энтузиазм не купишь.
— Правда ваша, — ответил я.
— Ну, что у тебя? — спросил Хадден, скрещивая руки на груди, чтобы согреться.
— Я тут подумал, может, мне стоит встретиться с теми двумя рабочими, которые нашли труп, связать все это с гадалкой и добавить небольшую историческую справку о Дьявольском Рве? — Я проговорил это слишком быстро, как человек, у которого было полчаса, чтобы все хорошо обдумать.
Хадден начал поглаживать свою бороду, а это всегда не к добру.
— Интересно. Очень интересно.
— Вы считаете?
— Хм-м. Да, вот только тон меня немного настораживает.
— Тон?
— Хм-м. Этот медиум, эта гадалка — это скорее побочный материал. Приложение. А вот люди, которые нашли труп, — тут я не знаю…
— Но вы же сами сказали, что она знает имя убийцы. Это не приложение, это — материал для передовицы, — бросил я ему в лицо.
— Значит, ты с ними сегодня собирался поговорить? — спросил Хадден, не поддаваясь на мою провокацию.
— Я планировал съездить к ним сейчас, раз уж мне все равно надо в Уэйкфилд.
— Ну ладно, — ответил Хадден и направился к своему «роверу». — Приноси мне все это к пяти, завтра вместе посмотрим.
— Будет сделано, — крикнул я, глядя на отцовские часы.
С атласом «Лидс — Брэдфорд от А до Я» на коленях, с блокнотом на пассажирском сиденье, я объезжал мелкие улочки и переулки Морли.
Я свернул на Виктория-роуд, медленно поехал вперед, остановился перед перекрестком Румз-лейн и Черч-стрит.
Скорее всего, Барри ехал в обратном направлении, в сторону Уэйкфилд-роуд или шоссе М62. Грузовик, наверное, стоял именно здесь, у светофора на перекрестке с Виктория-роуд, и собирался поворачивать направо, на Румз-лейн.
Я стал листать свой блокнот — быстрее, быстрее, назад, на первую страницу.
Вот оно.
Я включил зажигание, выехал на проезжую часть, остановился у светофора. Слева от меня, на другой стороне перекрестка — черная церковь, рядом с ней — школа для младших и средних классов Морли Грандж.
Загорелся зеленый — я продолжал читать.
«На перекрестке Румз-лейн и Виктория-роуд Клер попрощалась с друзьями. Последний раз ее видели, когда она шла по Виктория-роуд в сторону своего дома…»
Клер Кемплей.
Видели последний раз.
До свидания.
Я проехал перекресток; фургон компании «Ко-оп» собирался поворачивать направо, на Румз-лейн.
Грузовик Барри тоже, наверное, стоял здесь, у светофора, на перекрестке с Виктория-роуд, и собирался поворачивать направо, на Румз-лейн.
Барри Гэннон.
Видели последний раз.
До свидания.
Я медленно пополз вдоль Виктория-роуд, сзади сигналили машины, рядом по тротуару скакала Клер в своей оранжевой куртке и красных резиновых сапожках.
Спортивная площадка, тупик Сандмид Клоуз, Уинтерборн-авеню.
Клер стояла на углу Уинтерборн-авеню и махала рукой.
Я включил левый поворотник и свернул на Уинтерборн-авеню.
Это был тупик, в котором находились шесть старых многоквартирных и три новых отдельных дома.
У дома номер три под дождем стоял полицейский.
Я сдал задом к одному из новых, отдельностоящих домов, чтобы развернуться.
Я внимательно посмотрел через дорогу на дом три по Уинтерборн-авеню.
Занавески были задернуты.
«Вива» заглохла.
Занавеска дрогнула.
В окне, скрестив на груди руки, стояла миссис Кемплей.
Полицейский посмотрел на часы.
Я поехал прочь.
Строительная компания «Фостерс Констракшн».
Стройплощадка была расположена за Уэйкфилдской тюрьмой, в нескольких метрах от Дьявольского Рва.
Декабрь, промозглый вторник, обеденное время — тишина как на кладбище.
В сыром воздухе еле слышен какой-то мотив.
Я пошел на звук.
— Эй, есть тут кто? — сказал я, оттягивая брезентовый занавес на дверях недостроенного дома.
Четыре мужика жевали бутерброды, прихлебывая чай из фляжек.
— Тебе чего?
— Потерялся, что ли?
— Вообще-то, мне нужны…
— О таких не слыхали, — сказал один.
— Ты журналист, что ли? — спросил другой.
— А что, видно?
— Ага, — сказали все четверо.
— А может быть, вы знаете, где мне найти Терри Джонса и Джеймса Ашворта?
Крупный мужик в спецовке встал, проглотив полбуханки хлеба.
— Ну я Терри Джонс.
Я протянул руку:
— Эдди Данфорд. «Йоркшир пост». Можно с вами поговорить?
Он не заметил мою руку.
— А ты мне заплатить не собираешься?
Все засмеялись в свои фляжки.
— Мы, разумеется, можем это обсудить.
— Если нет, то, разумеется, можешь идти на хер, — сказал Терри Джонс под всеобщий хохот.
— Я серьезно, — запротестовал я. Терри Джонс вздохнул и покачал головой.
— Смелый какой, смотри-ка, — сказал один из них.
— Этот хоть местный, мать его ети, — сказал другой.
— Ну пошли тогда. — Терри Джонс зевнул и прополоскал рот остатками чая.
— Смотри только, чтобы он у тебя раскошелился, — крикнул третий нам вслед.
— Много у вас тут газетчиков побывало? — спросил я, предлагая Терри Джонсу сигарету.
— Парни говорили, что приезжал фотограф из «Сан»,[24] но мы в то время были в кутузке на Вуд-стрит.
На улице сильно моросило. Я показал на соседний недостроенный дом. Терри Джонс кивнул и повел меня туда.
— Полиция долго вас держала?
— Да нет вообще-то. Хотя в таких случаях они ведь никогда не рискуют.
— А как насчет Джеймса Ашворта?
Мы стояли в дверях, дождь чуть-чуть не доставал до нас.
— А что насчет него?
— Его долго держали?
— Да так же.
— А он сейчас здесь?
— Он болеет.
— Да?
— Зараза какая-то ходит.
— Да?
— Ага. — Терри Джонс бросил сигарету, растоптал ее ботинком и добавил: — Прораб на больничном с четверга, Джимми — вчера и сегодня, да еще пара ребят на прошлой неделе.
Я спросил:
— А кто ее нашел, вы или Джимми?
— Джимми.
— И где она была? — спросил я, глядя на грязь и морось. Терри Джонс отхаркнул массивный комок и сказал:
— Пойдем покажу.
Мы молча пересекли стройплощадку и пошли по тропинке, которая тянулась через свалку параллельно Уэйкфилд-Дюйсбери-роуд. Вдоль края свалки была натянута бело-голубая полицейская лента. Двое полицейских сидели в патрульной машине на другом конце свалки, на стороне дороги. Один из них посмотрел на нас и кивнул Терри Джонсу. Он махнул в ответ.
— Интересно, долго они будут тут нас караулить?
— Понятия не имею.
— До вчерашнего вечера тут везде палатки стояли. Я смотрел вниз, в Дьявольский Ров, на ржавые детские коляски и велосипеды, на плиты и холодильники. Между ними — опавшие листья и консервные банки, они были везде, они тащили всё вниз, в пасть ямы, которая казалась бездонной.
— Вы ее видели?
— Да.
— Черт.
— Она лежала на коляске, на полдороги до дна.
— На коляске?
Он смотрел куда-то вдаль.
— Коляску полицейские забрали. У нее были… ах, мать твою ети…
— Я знаю. — Я закрыл глаза.
— Полицейские сказали, что нам нельзя никому рассказывать.
— Знаю, знаю.
— Но, черт побери… — Он пытался проглотить комок в горле, на глазах у него были слезы. Я подал ему еще одну сигарету.
— Я знаю. Я видел фотографии со вскрытия.
Он показал незажженной сигаретой на отдельно оцепленный участок:
— Одно крыло валялось там, у края ямы.
— Черт.
— Господи Иисусе, как бы я хотел, чтобы мне никогда не доводилось этого видеть.
Я внимательно осматривал Дьявольский Ров. В голове моей крутились фотографии, висевшие на стене в мотеле «Редбек».
— Если бы мне только не пришлось этого видеть, — прошептал он.
— А где живет Джимми Ашворт?
Терри Джонс посмотрел на меня.
— Не думаю, что это хорошая идея.
— Пожалуйста.
— Он все это принял очень близко к сердцу. Он же еще мальчишка.
— Может быть, ему станет легче, если он с кем-то об этом поговорит, — сказал я, глядя на грязную голубую коляску, наполовину сползшую в яму.
— Чушь собачья, — фыркнул он.
— Ну пожалуйста.
— В Фитцвильяме, — сказал Терри Джонс, повернулся и пошел прочь.
Я нырнул под голубую полицейскую ленту и, уцепившись за корень мертвого дерева, повис над Дьявольским Рвом. Я снял с куста белое перышко.
Надо убить час времени.
Я проехал мимо средней школы имени королевы Елизаветы, припарковался и побежал трусцой под дождем обратно в Уэйкфилд, прибавляя ходу вдоль школьного двора.
Надо убить пятьдесят минут.
Был вторник — я пошел гулять по блошиному рынку, куря и промокая до костей, разглядывая детские коляски, велосипеды и выставленное на распродажу имущество умерших людей.
Крытый рынок вонял отсыревшим тряпьем; на месте книжной лавки Джо все еще стояла книжная палатка.
Я посмотрел на отцовские часы, пролистал стопку старых комиксов про супергероев.
Надо убить сорок минут.
В течение трех лет каждым субботним утром в семь тридцать мы с отцом садились в сто двадцать шестой автобус на Оссеттском автовокзале. Отец сидел, держа на коленях пустые сумки, читал «Пост», рассуждал о футболе или крикете, а я мечтал о стопке комиксов, которые всегда получал в награду за то, что помогал Джо.
Так было каждым субботним утром до того субботнего утра, когда Старый Джо не пришел открывать свою лавку. Я стоял и ждал до тех пор, пока отец не вернулся с двумя сумками продуктов, в одной из которых сверху лежал кусок сыра, завернутый в бумагу.
Надо убить тридцать пять минут.
В Акрополисе, в начале Уэстгейта, где мне когда-то нравилась одна из официанток, я заставил себя съесть тарелку йоркширского пуддинга с луковой подливой, которым меня тут же вырвало в маленьком туалете в глубине ресторана, где я всегда мечтал оттрахать ту официантку по имени Джейн.
Надо убить двадцать пять минут.
Я вышел на улицу под дождь и направился к Бул-рингу мимо «Стрэффорд Арме»,
Надо убить двадцать минут.
В «Сильвио», любимом кафе моей матери, где я когда-то в тайне от всех встречался после школы с Рейчел Лайонс, я заказал шоколадный эклер.
Достав промокший блокнот, я начал читать свои скудные записи о Мистической Мэнди.
Ясидел у окна и смотрел на Уэйкфилд.
Теперь дождь шел так сильно, что весь город, казалось, стоял под водой. Ямолился Богу, чтобы это произошло на самом деле, чтобы дождь утопил людей и смыл все к чертовой бабушке.
Я убил все время, которое у меня было.
Я допил сладкий горячий чай, оставил эклер и пошел обратно, к Сент-Джонсу, с листиком заварки на губе и перышком в кармане.
Бленхайм-роуд — одна из самых красивых улиц Уэйкфилда. Здесь росли большие мощные деревья и просторные дома стояли в глубине своих собственных маленьких участков.
Номер двадцать восемь не был исключением — большой старый дом, разделенный на несколько квартир.
Избегая луж, я пересек площадку, ведущую ко входу, и вошел внутрь. В окна парадного были вставлены витражные стекла. Во всем доме пахло, как в старых церквях зимой.
Дверь с номером пять находилась на втором этаже, направо.
Я посмотрел на отцовские часы и позвонил. Звонок издал мелодию «Тубьюлар Беллз» Майка Олдфилда, и, когда дверь отворилась, я думал об «Экзорцисте»[25].
Женщина средних лет протянула мне руку. Она была одета в деревенскую блузу и деревенскую юбку и, казалось, сошла прямо со страниц «Йоркшир лайф».
— Мэнди Уаймер, — сказала она. Мы обменялись коротким рукопожатием.
— Эдвард Данфорд из «Йоркшир пост».
— Пожалуйста, проходите. — Она вжалась в стену, когда я проходил мимо, затем, оставив входную дверь приоткрытой, пошла за мной по мрачному коридору, на стенах которого висели мрачные картины, в просторную мрачную комнату с большими окнами, за которыми стояли огромные деревья. В углу стоял кошачий туалет с песком, которым пропахла вся комната.
— Пожалуйста, садитесь, — сказала дама, указывая на дальний угол большого дивана, на который было наброшено разноцветное покрывало.
Консервативная внешность этой женщины никак не вязалась ни с восточно-хипповым интерьером, ни с ее профессией.
Очевидно, мне не удалось скрыть свои мысли.
— Мой муж был турок, — сказала она вдруг.
— Был? — переспросил я, включая в кармане диктофон «Филипс».
— Он уехал обратно в Стамбул.
Я не смог сдержаться:
— И вы это не предвидели?
— Я — не гадалка, мистер Данфорд, я — медиум.
Я сел в дальний угол дивана, чувствуя себя полным кретином и не в состоянии придумать, что бы еще сказать.
В конце концов я нашелся:
— Кажется, я не произвел на вас хорошее впечатление.
Мисс Уаймер быстро встала со стула.
— Чаю выпьете?
— С удовольствием, если вам не сложно.
Женщина почти выбежала из комнаты, внезапно остановившись в дверях, как будто на ее пути выросла стеклянная стена.
— От вас так сильно пахнет тяжелыми воспоминаниями, — тихо сказала она, стоя ко мне спиной.
— Простите?
— Смертью. — Она стояла в дверях, ухватившись за дверной косяк, бледная и дрожащая. Я встал.
— С вами все в порядке?
— Я думаю, вам лучше уйти, — прошептала она, сползая по косяку на пол.
— Мисс Уаймер… — Я пошел к ней через комнату.
— Пожалуйста! Нет!
Я протянул руку, пытаясь поднять ее.
— Мисс Уаймер…
— Не трогайте меня!
Я отпрянул. Женщина свернулась калачиком.
— Извините, — сказал я.
— Ой как сильно, — простонала она.
— Что — сильно?
— Ты ведь весь увяз в этом.
— В чем? — закричал я, рассердившись, думая о Би-Джее, о всех днях и ночах, проведенных в наемных квартирах в обществе психически нездоровых людей. — В чем, скажите мне?
— В ее смерти.
Воздух внезапно стал густым и смертельно ядовитым.
— Да что вы такое несете, мать вашу? — Я снова пошел на нее, в ушах у меня стучала кровь.
— Нет! — завопила она, отползая от меня на заднице по коридору, растопырив руки и ноги. Ее деревенская юбка задралась вверх. — О господи, нет!
— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — закричал я, бросаясь по коридору за ней вслед. Она с трудом поднялась на ноги, умоляя:
— Пожалуйста, пожалуйста, оставьте меня в покое.
— Подождите!
Она вбежала в комнату и захлопнула дверь перед моим носом, прищемив на секунду в петле пальцы моей левой руки.
— Старая сука! — заорал я, пиная и колотя закрытую дверь. — Чокнутая сука!
Я остановился, сунул ноющие пальцы в рот и начал сосать их.
В квартире воцарилась тишина.
Я прислонился головой к двери и тихо сказал:
— Мисс Уаймер, пожалуйста…
Из-за двери доносились испуганные рыдания.
— Пожалуйста, мисс Уаймер. Мне нужно с вами поговорить.
Я услышал звуки передвигаемой мебели — она пыталась забаррикадировать дверь шкафами и комодами.
— Мисс Уаймер?
И тут через множество слоев дерева до меня донесся слабый голос, голос ребенка, шепчущегося под одеялом со своим другом.
— Расскажи им о других…
— Простите?
— Пожалуйста, расскажи им и о других.
Я прислонился к дверям, почувствовал вкус лака на губах.
— О каких других?
— О других.
— Каких таких других, мать твою? — закричал я, дергая и выворачивая дверную ручку.
— О тех, кто лежит под этими красивыми новыми коврами.
— Заткнись!
— Под травой, которая проросла в трещинах и между камнями.
— Заткнись! — Кулаки — в дверь, руки — в кровь.
— Скажи им. Пожалуйста, скажи им, где они.
— Заткнись! Заткнись, мать твою!
Голова у двери. Волна шума откатилась. В квартире — тишина и темнота.
— Мисс Уаймер? — прошептал я.
Тишина, темная тишина.
Я вышел из квартиры, облизывая и обсасывая костяшки пальцев, и заметил, что дверь квартиры напротив чуть приоткрылась.
— Не суй свой чертов нос, куда не надо! — заорал я, побежав вниз по лестнице. — Если не хочешь, чтобы тебе его оттяпали к чертовой матери!
Девяносто миль в час — как будто за мной гонится привидение.
Газ в пол по шоссе М1, изгоняя Духов Прошлого и Настоящего города Уэйкфилда.
В зеркале заднего обзора — зеленый «ровер», плотно присевший мне на хвост. Я, сходя с ума от страха, вижу в нем «штатскую» полицейскую машину.
Глаза — высоко в небо, еду в жирном брюхе кита, небо — цвета его серой плоти, голые черные деревья — его мощные кости, сырая тюрьма.
Взгляд в зеркало — «ровер» нагоняет.
У обугленных останков цыганского табора сворачиваю с шоссе в сторону Лидса, черные остовы выгоревших фургонов — снова кости — стоят в языческом кругу над своими мертвецами.
Взгляд в зеркало — зеленый «ровер» поехал на север.
Паркую «виву» под вокзальными арками, две черные вороны едят из черных мусорных мешков, раскидывая выброшенное мясо; их вопли эхом отзываются из темноты. Эра чумы.
Через десять минут я сидел за своим рабочим столом.
Я набрал номер справочной, потом Джеймса Ашворта, потом Би-Джея. Никого. Все бегают по магазинам, покупают рождественские подарки.
— Ты ужасно выглядишь. — Стефани с папками в руках, жирная, как еж твою мать.
— Я в порядке.
Стефани стояла передо мной и ждала.
Я уставился на единственную рождественскую открытку на моем столе, пытаясь отделаться от видения Джека Уайтхеда, трахающего ее в задницу, чувствуя, что у меня самого начинает вставать.
— Я вчера вечером разговаривала с Кэтрин.
— Ну и?
— Тебе что, совсем плевать, мать твою? — Она уже разозлилась.
Как, впрочем, и я.
— Не твоего ума дело — плевать мне или нет.
Она не шевелилась, просто стояла, переступая с ноги на ногу, глаза ее наполнялись слезами.
Мне стало неловко, и я сказал:
— Извини, Стеф.
— Ты — свинья. Грубая свинья.
— Прости. Как она?
Она кивала своим жирным лицом, соглашаясь со своими собственными жирными мыслями.
— Это ведь уже не в первый раз?
— Что сказала Кэтрин?
— Уже ведь были и другие, да?
Другие, всегда эти чертовы другие.
— Я тебя знаю, Эдди Данфорд, — продолжала она, наклонившись через стол. Руки у нее были как ляжки. — Я тебя знаю.
— Заткнись, — тихо сказал я.
— Сколько их было, других, а?
— Не суй свой говняный нос не в свой вопрос, ты, жирная сука.
Волна аплодисментов и одобрительных возгласов прокатилась по офису, кулаки застучали по столам, каблуки затопали.
Я уставился на рождественскую открытку от Кэтрин.
— Ты — свинья, — бросила она.
Я оторвал взгляд от открытки, но ее уже не было — она рыдала за дверью.
С другого конца офиса Джордж Гривз и Гэз отдали мне честь, подняв вверх свои сигареты и большие пальцы.
Я тоже поднял палец. На моих костяшках выступила свежая кровь.
Пять часов.
— Мне все еще нужно поговорить со вторым, с Джеймсом Ашвортом. Именно он и нашел тело.
Хадден оторвался от стопки рождественских открыток. Одну большую открытку он переложил в самый низ стопки и сказал:
— Все это как-то слабовато.
— С ней случился припадок, к черту.
— А ты не попытался взять прямую речь у полицейских?
— Нет.
— А может, и надо было, — вздохнул он, продолжая просматривать открытки.
Я устал так сильно, что не хотел спать, был так голоден, что не мог есть, в комнате стояла запредельная жара, и все это было слишком реально.
Хадден перевел взгляд с открыток на меня.
— Есть сегодня что-нибудь новое? — спросил я, мой рот внезапно наполнился желчной слюной.
— Ничего, что могло бы пойти в печать. Джек уехал на одно из своих…
Я сглотнул:
— Одно из своих?
— Он не торопится раскрывать свои карты, скажем так.
— Уверен, что он поступает как лучше.
Хадден вернул мой черновик. Я открыл папку на колене, убрал одну статью, достал другую.
— Вот еще кое-что.
Хадден взял у меня листок и поправил очки на переносице. Я уставился в окно за его спиной, на отражение желтого офисного света на поверхности мокрого ночного Лидса.
— Изуродованные лебеди, значит?
— Я уверен, вам известно о всплеске издевательств над животными.
Хадден вздохнул, щеки его покраснели.
— Я не дурак. Джек показывал мне отчет о вскрытии.
Из другого конца здания доносился чей-то смех.
— Извините, — сказал я.
Хадден снял очки и потер переносицу.
— Ты слишком стараешься.
— Извините, — снова сказал я.
— Ты как Барри. Он тоже был такой, вечно…
— Я не собирался упоминать о вскрытии или о Клер.
Хадден встал, начал ходить из угла в угол.
— Нельзя написать что-то и выдавать за правду только потому, что тебе это кажется правдой.
— Я так никогда не делаю.
— Я не знаю. — Он обращался к ночи. — Ты как будто обстреливаешь весь лес просто наобум, а вдруг там есть какая-нибудь дичь, которую стоит подстрелить.
— Мне жаль, что вы так думаете, — сказал я.
— Знаешь, есть много способов снять с кошки шкуру.
— Знаю.
Хадден повернулся.
— Арнольд Фаулер работал у нас много лет.
— Я знаю.
— Не стоит ходить к нему и пугать бедного старикана кошмарными историями.
— Я и не собирался.
Хадден снова сел и громко вздохнул.
— Набери несколько цитат. Придай статье отеческий тон и вообще не упоминай этого проклятого дела Клер Кемплей.
Я встал, комната вдруг потемнела, потом снова стало светло.
— Спасибо.
— Напечатаем в четверг. Издевательство над животными — просто и без затей.
— Разумеется. — Я открыл дверь в поисках воздуха, поддержки и выхода.
— В духе статей о пит-пони в рудниках.
Я побежал в сортир, кишки стояли у меня в глотке.
— Алло, Кэтрин дома?
— Нет.
В офисе было тихо, и я почти закончил с работой.
— А вы не знаете, когда она вернется?
— Нет.
Я рисовал крылья и розы на промокашке. Я положил ручку.
— А вы не могли бы ей передать, что Эдвард звонил?
На другом конце бросили трубку.
Сверху, над началом статьи, я нацарапал ручкой: «Медиум и послание», потом добавил знак вопроса и закурил.
После нескольких затяжек я вырвал из блокнота страницу, затушил сигарету и составил два списка. Внизу страницы я написал «Доусон» и подчеркнул.
Я был голодный, уставший и совершенно потерянный.
Я закрыл глаза, спасаясь от жесткого яркого офисного света и белого шума, которым были наполнены мои мысли.
Я не сразу услышал телефон.
— Эдвард Данфорд слушает.
— Это Пола Гарланд.
Я наклонился вперед, опираясь локтями на стол, поддерживая вес телефоной трубки и своей головы. — Да?
— Я слышала, что вы были сегодня у Мэнди Уаймер.
— Ну да, в некотором роде. А откуда вы знаете?
— Наш Пол сказал.
— Ясно. — Я понятия не имел, что говорить дальше.
Долгая пауза, затем:
— Мне нужно знать, что она вам сказала.
Я выпрямился на стуле, переложил трубку в другую руку и вытер пот о штанину.
— Мистер Данфорд?
— Ну, сказала она не так уж и много.
— Пожалуйста, мистер Данфорд. Ну хоть что-нибудь.
Я зажал трубку между ухом и подбородком, посмотрел на отцовские часы и запихал «Медиум и послание» в конверт.
— Я могу встретиться с вами в «Лебеде». Где-то через час. Устроит?
— Спасибо.
Прямо по коридору — в архив.
Папка за папкой, перекрестный индекс — сорвать, проверить.
На отцовских часах 20:05.
Время — назад.
Июль 1969 года: первый человек на Луне, маленькие шаги и огромные прыжки.
12 июля 1969 года: Жанетт Гарланд, 8 лет, пропала без вести.
13 июля:
14 июля: выступление главного следователя Джорджа Олдмана.
15 июля: полиция восстанавливает последние маленькие шаги Жанетт.
16 июля: полиция расширяет поиски.
17 июля: полиция заходит в тупик.
18 июля: полиция прекращает поиски.
19 июля:
Маленькие шаги и огромные прыжки.
17 декабря 1974 года: блокнот исписан каракулями вдоль и поперек.
На отцовских часах 20:30.
Время вышло.
«Лебедь», Кастлфорд.
Я сидел у барной стойки, заказывал пинту пива и виски.
Предрождественская суета, народу полно, все подпевают музыкальному автомату.
Чья-то рука на моем локте.
— Это — мне?
— Выбирайте.
Миссис Пола Гарланд взяла виски, прошла через толпу к сигаретному автомату, поставила на него стакан и сумку.
— Вы сюда часто ходите, мистер Данфорд? — улыбнулась она.
— Пожалуйста, зовите меня просто Эдвард. — Я тоже поставил свою пинту на автомат. — Нет, не особо часто.
Она засмеялась и предложила мне сигарету.
— Значит, первый раз?
— Второй, — ответил я, вспомнив предыдущий раз. Она прикурила от моей зажигалки.
— Обычно здесь не так много народу.
— А вы здесь часто бываете?
Она засмеялась:
— Вы меня клеить, что ли, пытаетесь, мистер Данфорд?
Я выпустил дым вверх, над ее головой, и улыбнулся.
— Раньше — часто, — ответила она, внезапно перестав смеяться.
Я не знал, что сказать, поэтому промямлил:
— Похоже, приятное заведение.
— Было. — Она взяла свой стакан.
Я изо всех сил старался не пялиться на нее, но ее лицо было пугающе бледным на фоне красного свитера. Ее головка над объемным воротом казалась маленькой, детской. Пока она пила свой виски, на щеках ее проступили красные пятна, и она стала выглядеть так, как будто ее отхлестали по лицу.
Пола Гарланд осушила свой стакан одним глотком.
— Насчет воскресенья, я…
— Забудьте об этом. Я сам поступил некрасиво. Еще хотите? — Я проговорил все это чуть быстрее, чем следовало.
— Нет пока, спасибо.
— Ну, скажите, когда захотите.
Гилберт О’ Салливан уступил место Элтону Джону.
Мы оба неловко оглядывали пивную, улыбаясь людям в маскарадных колпаках с веточками омелы.
— Значит, вы встречались с Мэнди Уаймер? — сказала Пола Гарланд. Я снова закурил, у меня засосало под ложечкой.
— Да.
— Зачем вы к ней ходили?
— Она утверждала, что подсказала полицейским, где найти тело Клер Кемплей.
— А вы ей не верите?
— Тело нашли двое рабочих.
— Что она сказала?
— Вообще-то, у меня не было возможности расспросить ее как следует, — ответил я.
Пола Гарланд глубоко затянулась и спросила:
— Она знает, кто это сделал?
— Говорит, что знает.
— Но она не сказала?
— Нет.
Она теребила свой пустой стакан, крутила его на крышке сигаретного автомата.
— А про Жанетт она ничего не говорила?
— Я не знаю.
— Вы не знаете? — В глазах у нее стояли слезы.
— Она говорила что-то о «других».
— Что? Что она говорила?
Я оглядел пивную. Мы разговаривали почти шепотом, но я не слышал ничего, кроме нашего разговора, как будто в мире отключили все остальные звуки.
— Она сказала, что я должен «рассказать им о других», а потом начала бормотать какую-то ерунду о каких-то гребаных коврах и траве между камнями.
Пола Гарланд повернулась ко мне спиной, плечи ее дрожали.
Я положил руку ей на плечо.
— Простите.
— Нет, это вы меня простите, мистер Данфорд, — сказала она стене, оклеенной красными бархатными обоями. — Я очень благодарна вам за то, что вы сюда приехали, но мне сейчас надо побыть одной.
Пола Гарланд взяла свою сумку и сигареты. Когда она обернулась, ее лицо было расчерчено от глаз к губам бледными черными линиями.
Я выставил ладони, преграждая ей путь:
— По-моему, это не очень хорошая мысль.
— Пожалуйста, — настаивала она.
— Давайте я вас хотя бы до дому подброшу.
— Нет, спасибо.
Она оттолкнула меня, пробралась через толпу и вышла на улицу.
Я допил пиво и взял свои сиги.
Брант-стрит, темный контур террасы напротив многоквартирных домов с белыми фасадами, несколько фонарей по обеим сторонам.
Я припарковался на стороне домов, напротив дальнего конца дома номер 11, и стал считать новогодние елки.
В доме номер 11 была елка, но не было света.
Девять елок — и пять минут спустя я услышал шаги ее высоких коричневых сапог. Из глубины своего сиденья я смотрел, как Пола Гарланд открыла красную дверь и вошла в дом.
В доме номер 11 свет не зажегся.
Я сидел в «виве» и просто наблюдал, спрашивая себя, что я сказал бы ей, если бы посмел постучаться в красную дверь.
Десять минут спустя мужчина в кепке вышел с собакой из дома и перешел дорогу. Его собака присела посрать на стороне террасы, а он обернулся и стал разглядывать мою машину. Свет в доме номер 11 так и не зажегся. Я завел «виву».
С жирными губами после тарелки мерзкой гостиничной жареной картошки, я сложил столбиком монеты на телефоне-автомате и набрал номер.
— Да?
— Вы передали Би-Джею, что ему Эдди звонил?
Через двойные стеклянные двери я видел тех же мальчишек, они играли в бильярд.
— Он оставил сообщение. Он позвонит вам завтра в двенадцать.
Я повесил трубку.
На отцовских часах 23:35.
Я снял трубку и снова набрал номер.
На третьем гудке я бросил трубку.
Ну ее на хер.
Я сел в коричневое кресло в фойе и стал ждать — это было то же кресло, в котором сегодня утром пердела тетка. Стук бильярдных шаров и ругань пацанов не давали мне заснуть.
Ровно в двенадцать я вскочил с кресла и бросился к телефону, прежде чем до него успели добежать мальчишки.
— Да?
— Рональд Гэннон? — спросил Би-Джей.
— Это я, Эдди. Тебе передали мое сообщение?
— Да.
— Мне нужна твоя помощь, а я хочу помочь тебе.
— Вчера вечером ты не был так уверен.
— Мне очень жаль.
— И правильно. Ручка есть?
— Ага, — сказал я, роясь в карманах.
— Возможно, тебе стоит переговорить с Марджори Доусон. Она — в доме престарелых Хартли, в Хемсворте. Она там с воскресенья, с тех пор как встретилась с Барри.
— А ты-то откуда знаешь, мать твою?
— У меня есть связи.
— Я хочу знать, кто тебе об этом сказал.
— Хочется-перехочется.
— Ядрена мать, Би-Джей. Мне надо знать.
— Я не могу тебе сказать.
— Сука.
— Но я тебе вот что скажу: я видел, как Джек Уайтхед выходил из «Радости». Похоже, был бухой в говно и злой. Тебе, дорогуша, надо быть поосторожнее.
— Ты знаешь Джека?
— Давным-давно.
— Спасибо.
— Есть за что, — засмеялся он и повесил трубку.
Три раза за ночь я просыпался на полу комнаты 27 от одного и того же сна.
Каждый раз я говорил себе, что я в безопасности, что мне ничего не грозит, что надо снова заснуть.
Каждый раз я видел один и тот же сон: Пола Гарланд на Брант-стрит ежится в красном свитере и изо всех сил кричит прямо мне в лицо.
Каждый раз большая черная ворона спускается с неба, отливающего тысячью оттенков серого, и вцепляется в ее грязные светлые волосы.
Каждый раз она гонит ее по улице, норовя выцарапать глаза.
Каждый раз я просыпался на полу в ледяном оцепенении.
Каждый раз лунный свет сочился в комнату и тени оживляли фотографии на стене.
В последний раз все окна были залиты кровью.
Среда, 18 декабря 1974 года.
7:00, я вышел из комнаты — и слава всем чертям.
Чашка чая и кусок тоста с маслом в «Редбек».
Водители грузовиков развернули газеты первой полосой наружу:
На последних страницах — Джонни Келли, уже в национальной прессе:
В кафе вошли двое полицейских, сняли фуражки, сели за стол у окна.
Мое сердце остановилось, споткнувшись о каракули в блокноте:
Три свидания.
Обратно в фойе «Редбека» с новым столбиком мелочи.
— Арнольд Фаулер слушает.
— Эдвард Данфорд из «Пост». Мне неловко беспокоить вас, но я готовлю материал о нападениях на лебедей в Бреттонском парке.
— Понятно.
— Я бы хотел встретиться с вами.
— Когда?
— Может быть, сегодня утром? Я знаю, мы не договаривались заранее.
— Вообще-то, я как раз сегодня утром буду в Бреттоне. Я веду занятие по природоведению у школьников из Хорбери, оно начнется в десять тридцать.
— Я могу приехать к половине десятого.
— Встречаемся в главном зале.
— Спасибо.
— До свидания.
По дороге в Бреттон яркое колючее зимнее солнце пронизывало лобовое стекло, печка гудела так же громко, как радио:
Ирландская республиканская армия и Стоунхаус, борьба за первое место в рождественском хит-параде, в центральной прессе в который раз погибала Клер Кемплей.
Я бросил взгляд в зеркало заднего обзора.
Одной рукой крутя ручку приемника, я нашел местный канал:
Клер еще дышала на «Радио Лидс», слушатели звонили на радиостанцию, требуя разобраться и пресечь подобные случаи, ну какое же чудовище могло сотворить такое, и, вообще, вешать их мало, этих уродов, которые способны на такие вещи.
Полиция вдруг затаилась — ни версий, ни пресс-конференций.
А я думаю: затишье перед чертовой, на фиг, бурей.
— Хорошая погода сегодня, — сказал я, расплываясь в улыбке.
— Наконец-то, — ответил Арнольд Фаулер, шестьдесят пять лет, одет с иголочки.
Главный зал был большим и холодным, стены покрыты детскими рисунками и картинами с изображением птиц и деревьев.
Высоко вверху со стеклянного купола свисал огромный лебедь из папье-маше.
В зале стоял знакомый запах зимней церкви, и я вспомнил о Мэнди Уаймер.
— Я знал вашего отца, — сказал Арнольд Фаулер, провожая меня в маленькую кухню, где стояли два стула и стол с бледно-голубой пластиковой столешницей.
— Правда?
— О да. Превосходный портной. — Он расстегнул твидовый пиджак, чтобы показать мне ярлык, который я видел каждый день, всю свою жизнь:
— Мир тесен, — сказал я.
— Да-а. Но уже не так, как раньше.
— Ему бы это очень польстило.
— Не думаю. Я хорошо помню Рональда Данфорда.
— Тут вы правы, — улыбнулся я, думая, ведь прошла всего неделя.
— Я очень расстроился, когда узнал, что его не стало, — сказал Арнольд Фаулер.
— Спасибо.
— А как ваша мама?
— Вы знаете, справляется. Она у меня очень сильная.
— Да-а, йоркширская девушка до мозга костей.
— А знаете, вы работали в школе Святой Троицы, когда я там учился.
— Неудивительно. По-моему, в разное время мне довелось поработать в каждой школе Западного округа. А вам нравилось учиться?
— Ага. Я очень хорошо помню школу. Но я никак не мог научиться рисовать, даже под дулом пистолета.
Арнольд Фаулер улыбнулся:
— Значит, вы не были в моем Клубе юннатов?
— К сожалению, нет. Я был в Бригаде мальчиков.
— Это те, что в футбол играли?
— Ага. — Впервые за долгое время я засмеялся.
— Мы до сих пор в меньшинстве. — Он протянул мне кружку чая. — Сахар сами положите.
Я положил две большие ложки и долго размешивал их.
Когда я поднял глаза, Арнольд Фаулер смотрел на меня в упор.
— А с чего это вдруг у Билла Хаддена проснулся интерес к лебедям?
— Мистер Хадден тут ни при чем. Просто я написал статью о несчастных пони в Невертоне, а потом услышал о лебедях.
— Откуда услышали?
— Народ говорил в редакции. Барри Гэннон, он…
Арнольд Фаулер покачал головой:
— Ужасное, ужасное дело. Я его отца тоже знаю. Очень хорошо знаю.
— Правда? — спросил я, притворяясь фантиком, притворяясь полным дураком.
— Да-а. Какая жалость. Такой талантливый молодой человек был этот Барри.
Я сделал глоток обжигающего сладкого чая и сказал:
— Я не знаю подробностей.
— Простите?
— О лебедях.
— А, понятно.
Я достал блокнот.
— Сколько всего случаев имело место?
— В этом году — два.
— Когда это было?
— Один где-то в августе. Другой — чуть больше недели тому назад.
— Вы сказали, в этом году?
— Да. Такие случаи происходят постоянно.
— Правда?
— Да. Это омерзительно.
— Одинаковые случаи?
— Нет, что вы. То, что произошло в этом году, — чистое варварство.
— Что вы имеете в виду?
— Над ними издевались.
— Издевались?
— Отрубили крылья к чертовой матери. Живому.
Во рту у меня стало сухо, как в пустыне.
— А что обычно бывает?
— Из лука стреляют, из пневматических винтовок, дротики бросают.
— А полиция? Вы всегда сообщаете о таких случаях?
— Да. Конечно.
— И что они сказали?
— На прошлой неделе?
— Ну да, — кивнул Я.
— Ничего. То есть, а что они такого могут сказать? — Арнольд Фаулер вдруг засуетился, стал крутить в руках чайную ложку.
— Значит, полицейские с прошлой недели к вам больше не приходили?
Арнольд Фаулер смотрел из окна кухни на озеро.
— Мистер Фаулер?
— Что за статью вы пишите, мистер Данфорд?
— Правдивую статью.
— Так вот, меня попросили держать мои правдивые истории при себе.
— Что вы хотите сказать?
— Есть некоторые вещи, которые меня просили никому не рассказывать. — Он посмотрел на меня, как на дебила. Я взял кружку и допил свой чай.
— У вас есть время показать мне, где вы их нашли? — спросил я.
— Да.
Мы прошли через главный зал под висящим лебедем.
У больших дверей я спросил его:
— А Клер Кемплей сюда никогда не приходила?
Арнольд Фаулер подошел к карандашному рисунку с закрученными краями. Рисунок висел на стене над ярко раскрашенной батареей. На нем было изображено озеро с двумя целующимися лебедями. Фаулер расправил один из краев.
— В каком все-таки проклятом мире мы живем.
Я открыл дверь и вышел на плоский солнечный свет.
Мы спустились от главного зала к мосту через Лебединое озеро.
На другой стороне озера облака неслись, закрывая солнце, бросая тени на подножье Мурского холма — лиловые, коричневые, — делая его похожим на лицо в синяках.
Я думал о Поле Гарланд.
На мосту Арнольд Фаулер остановился.
— Похоже, что последнего они бросили обратно в озеро с этого моста.
— А где именно ему отрезали крылья?
— Не знаю. Честно говоря, место экзекуции никто не пытался найти.
— А другой случай, который в августе?
— Его подвесили за шею, вон на том дереве. — Он указал на большой дуб на другом берегу озера. — Сначала распяли, а потом отрезали крылья.
— Вы шутите?
— Какие тут могут быть шутки?
— И никто ничего не видел?
— Нет.
— А кто их нашел?
— Того лебедя, который был на дубе, нашли ребятишки, а второго — один из смотрителей парка.
— И полиция ничего не предприняла?
— Мистер Данфорд, мы создали мир, в котором распятие лебедя воспринимается как шалость, а не как преступление.
Мы молча поднялись на вершину холма.
На стоянке из автобуса высаживался класс. Дети толкались и тянули друг друга за куртки, спускаясь по ступенькам.
Я открыл дверь машины.
Арнольд Фаулер протянул руку.
— Будьте здоровы, мистер Данфорд.
— Вы тоже, — ответил я, пожимая его руку. — Было очень приятно снова вас увидеть.
— Да уж. Жаль только, что это произошло при таких обстоятельствах.
— Это точно.
— И удачи вам, — сказал Арнольд Фаулер, направляясь к детям.
— Спасибо.
Я поставил машину на пустую стоянку у пивной, где-то между Бреттоном и Невертоном.
В телефонной будке были выбиты все стекла и содрана почти вся красная краска; набирая номер, я чувствовал, как порывы ветра пронизывают меня насквозь.
— Полицейское отделение Морли.
— Сержанта Фрейзера, будьте добры.
— Представьтесь, пожалуйста.
— Эдвард Данфорд.
Я ждал, считая проезжающие мимо машины, представляя себе жирные пальцы на телефонной трубке и шумное полицейское отделение Морли.
— Сержант Фрейзер слушает.
— Привет. Эдвард Данфорд.
— А я думал, ты на юге.
— Почему?
— Твоя мать сказала.
— Черт. — Считаю машины, считаю обманы. — Значит, ты пытался со мной связаться?
— Вообще-то, есть одна ерунда по поводу нашего вчерашнего разговора. Мое начальство очень хочет, чтобы я взял у тебя показания.
— Извини.
— А ты-то по какому поводу звонишь?
— Мне снова нужна твоя помощь.
— Ты шутишь, черт тебя побери.
— Я с тобой рассчитаюсь.
— Что? Ты что, снова наслушался тамтамов?
— Ты допрашивал Марджори Доусон по поводу прошлого воскресенья?
— Нет.
— А почему?
— Потому что она уехала куда-то на юг навестить свою мать, которая лежит при смерти.
— Не думаю.
— Ну а где же она тогда, Шерлок?
— Недалеко.
— Не будь жопой, Данфорд.
— Я же сказал, я с тобой рассчитаюсь.
— Да так я тебе и поверил. — Он говорил шепотом, почти шипел. — Или ты мне скажешь, где она, или мне придется тебя задержать.
— Да ладно тебе. Я всего лишь хочу знать, что у них есть по делу о мертвых лебедях из Бреттонского парка.
— Ты что обдолбался, что ли? Каких мертвых лебедях?
— На прошлой неделе в Бреттоне были найдены лебеди с отрезанными крыльями. Я просто хочу знать, что полиция думает по этому поводу, вот и все.
Фрейзер тяжело дышал.
— Отрезанными?
— Ну да, отрезанными. — Я подумал, что он, скорее всего, слышал сплетни.
— А их нашли? — спросил Фрейзер.
— Кого?
— Крылья.
— Ты же сам знаешь, что нашли.
Тишина, потом:
— Ну ладно.
— Что — ладно?
— Ладно, я попытаюсь что-нибудь разузнать.
— Спасибо.
— Ну, и где же прячется Марджори Доусон?
— Дом престарелых Хартли в Хемсворте.
— И откуда же ты, мать твою, знаешь?
— Там-тамы настучали.
Я оставил телефонную трубку болтаться на проводе.
Я — газ в пол.
Сержант Фрейзер — ботинки сорок пятого размера несутся по зданию.
Я — в десяти минутах езды от дома престарелых Хартли.
Сержант Фрейзер — застегивает куртку, хватает фуражку.
Я — окно чуть приоткрыто, сигарета прикурена, Вивальди на всю катушку.
Сержант Фрейзер — сидит напротив кабинета начальника, глядит на дешевые часы, которые жена подарила ему на прошлое Рождество.
Я — улыбаюсь, у меня как минимум час форы.
С букетом свежих цветов в руках я позвонил в дверь дома престарелых Хартли.
Я никогда не носил цветы в больницу Св. Джеймса.
Ни разу не принес отцу ни единого цветочка.
Здание, похожее на старый помпезный частный дом или отель, отбрасывало густую холодную тень на прилегающий к нему запущенный участок. Две старухи пялились на меня через окно оранжереи. Одна из них массировала свою левую грудь, сжимая сосок между пальцами.
Интересно, когда моя мать перестала носить отцу цветы?
Дверь открыла краснолицая женщина средних лет в белом халате.
— Я могу вам чем-нибудь помочь?
— Надеюсь. Я приехал навестить мою тетушку Марджори. Миссис Марджори Доусон.
— Правда? Понятно. Проходите, — сказала женщина, придерживая дверь.
Я не мог вспомнить, когда я последний раз навещал отца, в понедельник или во вторник.
— Как она?
— Ну, нам пришлось дать ей кое-что от нервов. Просто чтобы ее немного успокоить. — Она провела меня в просторный холл, где красовалась огромная лестница.
— Мне очень жаль это слышать, — сказал я.
— Я слышала, она была не совсем в себе, когда ее привезли обратно.
— Когда вы в последний раз навещали свою тетю, мистер…?
— Данстон. Эрик Данстон, — сказал я, улыбаясь и протягивая ей руку.
— Миссис Уайт, — сказала миссис Уайт, пожимая мою руку. — Хартли на этой неделе нет, они уехали.
— Очень приятно с вами познакомиться, — сказал я, от души радуясь тому, что мне повезло избежать знакомства с Хартли.
— Она наверху. Палата сто два. Отдельная, разумеется.
Мой отец тоже в конце концов оказался в одноместной, без цветов — кучка костей в коричневом кожаном мешке.
Миссис Уайт в обтягивающем белом халате повела меня вверх по лестнице.
Отопление работало на полную мощность, в коридоре был слышен тихий гул телевизора или радио. Запах еды из столовки плыл за нами до второго этажа так же, как тот, что преследовал меня по дороге из больницы Святого Джеймса до самого дома.
Поднявшись по лестнице, мы прошли по душному коридору, забитому большими чугунными батареями, и оказались у сто второй палаты.
С бешено колотящимся сердцем я сказал:
— Спасибо, миссис Уайт, дальше я сам. А то я вас задерживаю.
— Ой, не говорите глупостей, — улыбнулась миссис Уайт, стуча в дверь и открывая ее. — Мне совсем не сложно.
Красивая комната была залита зимним солнечным светом и заставлена цветами. По «Радио-2» передавали легкую музыку.
Миссис Марджори Доусон лежала с закрытыми глазами на двух объемных подушках. Из-под покрывал выглядывал воротник халата. Лицо ее было покрыто испариной. Пот разгладил химическую завивку, отчего она выглядела моложе, чем, скорее всего, была на самом деле.
Она была похожа на мою мать.
Я уставился на бутылочки с энергетической «Люкозейда» и робинзоновской перловой настойкой, уловив в стекле отражение истощенного отцовского лица.
Миссис Уайт подошла к подушкам и нежно коснулась руки миссис Марджори Доусон.
— Марджори, дорогая. К тебе пришли.
Миссис Доусон медленно открыла глаза и огляделась.
— Хотите, я чаю принесу? — спросила меня миссис Уайт, пристраивая букет на столик возле кровати.
— Нет, спасибо, — ответил я, не отрывая глаз от миссис Доусон.
Миссис Уайт схватила цветы и пошла к раковине в углу.
— Ну, тогда я поставлю букет в воду и пойду. Не буду вам мешать.
— Спасибо, — сказал я, думая: «Вот черт».
Миссис Доусон в упор смотрела на меня, сквозь меня. Миссис Уайт наполнила вазу водой.
— Это — Эрик, дорогая. Твой племянник, — сказала она, затем обернулась ко мне и добавила шепотом: — Не беспокойтесь. Иногда она медленно приходит в себя. Вчера вечером она вашего дядю и его друзей тоже не сразу признала.
Миссис Уайт поставила вазу со свежими цветами на столик у кровати.
— Ну вот и всё. Если вам что-нибудь понадобится, я — в оранжерее. До скорого. — Она улыбнулась и подмигнула мне, закрывая дверь.
Внезапно звук радио стал невыносимо назойливым.
Комната — невыносимо жаркой.
У меня больше нет отца.
Я подошел к окну. Задвижка была закрашена. Я провел пальцем по краске.
— Оно заперто.
Я обернулся. Миссис Доусон выпрямившись сидела в кровати.
— Ясно, — сказал я.
Я стоял у окна, все мое тело под одеждой было мокрым. Миссис Доусон потянулась к столику у кровати и выключила радио.
— Кто вы?
— Эдвард Данфорд.
— А что вы здесь делаете, мистер Эдвард Данфорд?
— Я журналист.
— Значит, вы обманули милую миссис Уайт?
— Это — прерогатива нашей профессии.
— Откуда вы узнали, что я здесь?
— Анонимный звонок.
— Наверное, я должна быть польщена, что стала героиней анонимного звонка, — сказала миссис Доусон, заправляя волосы за уши. — Это звучит интригующе, вам не кажется?
— Закачаешься, — ответил я, думая о Би-Джее.
Миссис Марджори Доусон улыбнулась и сказала:
— Итак, мистер Эдвард Данфорд, чем же вас заинтересовала такая старая кляча, как я?
— Мой коллега Барри Гэннон приезжал к вам в прошлое воскресенье. Вы помните?
— Я помню.
— Вы сказали ему, что его жизнь в опасности.
— Правда? Я много всякого болтаю. — Миссис Доусон наклонилась и понюхала цветы, которые я ей принес.
— В воскресенье вечером его убили.
Миссис Доусон оторвала взгляд от цветов. Глаза ее были влажными и увядшими.
— И вы пришли, чтобы сказать мне об этом?
— А вы не знали?
— Кто теперь скажет, что я должна знать, а что — нет.
Я посмотрел на голые деревья в дальнем конце участка, их холодные тени растворялись в солнечном свете.
— Почему вы сказали ему, что его жизнь в опасности?
— Он задавал опрометчивые вопросы об опрометчивых людях.
— Что за вопросы? О вашем муже?
Миссис Доусон печально улыбнулась:
— Мистер Данфорд, о моем муже можно сказать очень многое, но опрометчивым его никак не назовешь.
— Так о чем же вы тогда говорили?
— Об общих друзьях, об архитектуре, о спорте и прочих вещах. — Слеза скатилась по ее щеке и упала на шею.
— О спорте?
— О Лиге регби, представляете?
— А что именно?
— Ну, я не фанат, так что разговор у нас получился несколько односторонним.
— Дональд Фостер — фанат, не так ли?
— Правда? А я думала, что скорее — его жена. — Еще одна слеза.
— Его жена?
— Ну право, мистер Данфорд, вот опять вы начинаете. Неосторожные разговоры могут стоить жизни.
Я снова повернулся к окну.
Сине-белая полицейская машина подъезжала по гравиевой дорожке ко входу.
— Черт.
Фрейзер?
Я взглянул на отцовские часы.
После моего звонка прошло чуть больше сорока минут.
Не Фрейзер?
Я пошел к дверям.
— Уже уходите?
— Боюсь, что приехала полиция. Они, наверное, захотят поговорить с вами о Барри Гэнноне.
— Опять? — вздохнула миссис Доусон.
— Опять? Что значит — опять?
С лестницы донесся грохот ботинок и крики.
— Я думаю, вам действительно пора идти, — сказала миссис Доусон. Дверь распахнулась.
— Да, я думаю, тебе действительно пора идти, — сказал первый легавый, вошедший в палату.
Бородатый.
Не Фрейзер.
К черту Фрейзера.
— Я думал, мы тебе ясно сказали, что не надо беспокоить тех, кто не хочет беспокоиться, — сказал второй, тот, что ниже ростом.
Их было всего двое, но мне казалось, что комната была забита мужчинами в черных униформах, в ботинках с железными носами, с дубинками в руках.
Короткий шагнул в мою сторону.
— Вот легавый идет — тебе башку оторвет.
Острая боль от пинка в голеностопный сустав заставила меня упасть.
Я растянулся на ковре, моргая сквозь обжигающие красные слезы, пытаясь встать.
Ко мне подошла пара белых колготок.
— Ах ты, лживый ублюдок, — прошипела миссис Уайт.
Пара больших ног увела ее прочь.
— Ты — труп, — прошептал бородатый, хватая меня за волосы и выволакивая из палаты.
Я обернулся, посмотрел на кровать. Мой скальп был разодран до крови.
Миссис Доусон лежала на боку, спиной к двери. Радио играло на полную катушку.
Дверь закрылась.
Палата исчезла.
Большие обезьяньи руки больно ущипнули меня за подмышки, маленькие когти все еще держали меня за волосы.
Я увидел огромную батарею, с которой кусками слезала краска.
Потом я был на верхней лестничной площадке, ботинки с трудом удерживались у меня на ногах.
Потом я цеплялся за перила на полпути вниз.
Потом я оказался у подножья лестницы, пытаясь встать, держась одной рукой за нижнюю ступеньку, другой — за грудь.
Потом тепло исчезло, остался только холодный воздух и гравий под моими ладонями.
Потом мы все вместе бежали по дорожке.
Потом они щупали мой член и совали руки в карманы, заставляя извиваться и хихикать.
Потом они открыли дверь моей машины, вытянули мою руку.
Потом все почернело.
Желтый свет.
Снова желтый свет.
— Ну, слава богу.
Розовое лицо моей матери качалось из стороны в сторону.
— Что случилось, родной?
Две высокие черные фигуры за ее спиной — как гигантские вороны.
— Эдди, родной!
Желтая комната, полная синего и черного.
— Вы находитесь в травмпункте Пиндерфилдской больницы, — сказал низкий мужской голос из черноты.
Я почувствовал слабое прикосновение там, где кончалась моя рука.
— Вы что-нибудь чувствуете?
Моя рука кончалась большущей перевязанной кистью.
— Осторожно, родной, — сказала мать, коснувшись моей щеки нежной коричневой рукой.
Желтый свет, черные вспышки.
— Они знают, кто я! Они знают, где мы живем!
— Пусть лучше он пока полежит, — сказал другой мужчина.
Черная вспышка.
— Мам, прости меня.
— Ты обо мне не переживай, родной.
Такси, пакистанская болтовня по рации, запах сосны. Я уставился на свою белую правую руку.
— Сколько времени?
— Четвертый час.
— Среда?
— Да, родной. Среда.
За окном проплывал центр Уэйкфилда.
— Мам, а что случилось?
— Я не знаю, родной.
— Кто тебе позвонил?
— Позвонил? Это же я тебя нашла.
— Где?
Мать отвернулась к окну, шмыгнула носом.
— У входа в дом.
— А что с машиной?
— Ты был в машине. На заднем сиденье.
— Мама…
— Весь в крови.
— Мама…
— Валялся там.
— Пожалуйста…
— Я думала, ты умер. — Она заплакала.
Я смотрел на свою белую правую руку. Запах бинтов был сильнее запаха такси.
— А полиция?
— Им позвонил водитель скорой. Он как только тебя увидел — сразу решил заявить.
Мать положила руку на мое здоровое предплечье, глядя мне прямо в глаза.
— Кто это с тобой сделал, родной?
Моя холодная правая рука пульсировала под повязкой.
— Я не знаю.
Снова дома, в Оссетте, на Уэсли-стрит.
Дверь такси захлопнулась за моей спиной.
Я подпрыгнул.
На пассажирской двери «вивы» были коричневые разводы.
Мать шла за мной, закрывая сумку.
Я сунул левую руку в правый карман.
— Что ты делаешь?
— Мне надо ехать.
— Не глупи, мальчик.
— Мама, ну пожалуйста.
— Ты нездоров.
— Мам, прекрати.
— Нет, это ты прекрати. Не смей так со мной поступать.
Она попыталась выхватить у меня ключи.
— Мама!
— Ненавижу тебя за это, Эдвард.
Я сдал задом на дорогу, в глазах — слезы и черные вспышки.
Мать стояла перед домом и смотрела, как я уезжаю.
Однорукий водитель.
Красный свет, зеленый свет, желтый свет, красный.
Плачет на стоянке «Редбека».
Черная боль, белая боль, желтая боль, снова и снова.
Комната 27 — нетронута.
Одна рука льет холодную воду на затылок.
С лица в зеркале стекает старая коричневая кровь.
Комната 27 — вся в крови.
Двадцать минут спустя: проселочная дорога в Фитцвильям.
Еду, держась одной рукой за зеркало заднего обзора, зубами сдираю крышку с пузырька парацетамола, глотаю шесть штук, чтобы унять боль.
Фитцвильям на горизонте: грязно-бурый шахтерский поселок.
Моя пухлая белая правая рука на руле, левая шарит по карманам. Здоровой рукой и зубами разворачиваю вырванную из редбекского справочника страницу.
Ашворт, Д., Ньюстед-Вью, дом номер 69, Фитцвильям.
Обведено и подчеркнуто.
На железном мосту, ведущем в поселок было написано: НАХЕР ИРА!
— Эй, пацаны! Где тут Ньюстед-Вью?
На автобусной остановке три подростка в больших зеленых штанах курили одну сигарету на троих и харкали розовой слизью.
— Чего те? — переспросили они.
— Ньюстед-Вью.
— У ларька направо, потом налево.
— Спасибо большое.
— Еще бы.
Я с трудом поднял стекло, отъехал и заглох. Три пары больших зеленых штанов разразились большим розовым фонтаном и замахали мне растопыренными пальцами.
Под повязкой четыре пальца слиплись в один.
У ларька направо, затем налево, на Ньюстед-Вью.
Я припарковался и заглушил двигатель.
Ньюстед-Вью представляла собой один длинный ряд террас, выходящих на грязный, заросший вереском пустырь. Между ржавеющими тракторами и кучами металлолома паслись пони. Свора собак бегала по улице, гоняя целлофановый пакет. Откуда-то доносился детский плач.
Я ощупал карманы куртки. Вытащил ручку. В животе у меня было пусто, в глазах стояли слезы.
Я смотрел на белую правую руку, которая никак не хотела сгибаться, на белую правую руку, которая никак не хотела писать.
Ручка медленно скатилась с повязки и упала на пол машины.
Дом шестьдесят девять по Ньюстед-Вью — аккуратный садик и давно не крашенные оконные рамы.
Внутри светился телевизор.
Тук-тук.
Левой рукой я включил диктофон, лежавший в правом кармане пиджака.
— Здравствуйте. Меня зовут Эдвард Данфорд.
— Чего вам надо? — спросила не по годам седая женщина сквозь кривые зубы и ирландский акцент.
— Джеймс дома?
Засунув руки глубоко в карманы голубого халата, она сказала:
— Вы ведь из «Пост», да?
— Да.
— И вы — тот человек, который говорил с Терри Джонсом?
— Да.
— Чего вы хотите от нашего Джимми?
— Я просто хочу с ним переговорить, вот и все.
— Он уже досыта наговорился с полицейскими. Хватит ему уже обсуждать это. Особенно с такими, как…
Я схватился за дверную раму, стараясь не выйти из себя.
— С вами что, какая беда приключилась?
— Да.
Она вздохнула и пробормотала:
— Ну, заходите, посидите. Выглядите вы что-то совсем неважно.
Миссис Ашворт повела меня в гостиную и усадила в кресло, стоявшее слишком близко к камину.
— Джимми! Тут пришел этот господин из «Пост», хочет тебя видеть.
Левая щека у меня уже горела; со второго этажа донеслись два глухих удара. Миссис Ашворт выключила телевизор — комната погрузилась в оранжевую мглу.
— Жаль, что вы раньше не приехали.
— Почему?
— Ну, я-то сама не видела, а люди говорят, что к нам тут полицейских понаехало — пруд пруди.
— Когда?
— Около пяти утра.
— Куда? — спросил я, глядя через полумрак на школьную фотографию на телевизоре. Мне ухмылялся длиноволосый юноша, узел его галстука был размером с его лицо.
— Сюда. На нашу улицу.
— Сегодня, в пять утра?
— Да, в пять. Никто не знает, почему, но люди думают, что это…
— Мам, заткнись!
Джимми Ашворт стоял в дверях в старой школьной рубашке и лиловых трениках.
— А, ты уже встал. Чайку? — спросила его мать.
— Пожалуйста, — ответил я.
— Ага, — ответил парень.
Миссис Ашворт вышла из комнаты пятясь и бормоча что-то себе под нос.
Пацан сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и откинул с лица длинные пряди прямых тусклых волос.
— Джимми Ашворт?
Он кивнул.
— А вы — тот мужик, который разговаривал с Терри?
— Да, это я.
— Терри сказал, что мы можем расчитывать на бабки.
— Возможно. — Я отчаянно хотел пересесть в другое кресло.
Джимми Ашворт потянулся к пачке сигарет, лежавшей сзади него на подлокотнике дивана. Пачка упала на ковер. Он вытащил сигарету. Я наклонился вперед и тихо сказал:
— Может, расскажешь мне, что произошло?
— А что у вас с рукой? — спросил Джимми, закуривая.
— Дверью машины прищемило. А что с твоим глазом?
— А что, видно?
— Только когда зажигалку к лицу подносишь. Легавые?
— Возможно.
— Сильно тебя доставали?
— Можно сказать и так.
— Так ты хоть денег на этом заработай. Расскажи нам, что случилось.
Джимми Ашворт глубоко затянулся и медленно выдохнул в оранжевое зарево камина.
— Мы ждали прораба, но он не приехал, да еще и дождь шел, так что мы просто болтались, типа чай пили, и все такое. Я пошел ко Рву, чтобы поссать. Ну, тут я ее и увидел.
— Где она была?
— Во Рву, недалеко от края. Она, похоже, скатилась вниз. А потом я увидел эти, эти…
В кухне засвистел чайник.
— Крылья?
— Так вы уже знаете?
— Ага.
— Терри рассказал?
— Да.
Джимми Ашворт откинул волосы с лица, случайно подпалив их концом сигареты.
— Ай, черт.
Комната наполнилась запахом горелых волос. Джимми Ашворт посмотрел на меня.
— Оно там застряло.
— И что ты сделал? — спросил я, как можно дальше отворачиваясь от огня.
— Да ничего. Я просто, бля, остолбенел. Я не мог поверить, что это она. Она выглядела совсем по-другому, прямо белая-белая.
Миссис Ашворт вернулась с чайным подносом и поставила его на стол.
— Они всё говорили, какая она была славная, — прошептала она.
Мне казалось, что кровь перестала циркулировать во всей моей правой руке.
— И ты был один? — спросил я.
— Ага.
Рука снова начала пульсировать, бинт пропотел и начал чесаться.
— А Терри Джонс?
— Что — Терри Джонс?
— Спасибо, — сказал я, беря чашку у миссис Ашворт. — Когда Терри ее увидел?
— Ну, сначала я пошел обратно к ребятам.
— Когда это было?
— В смысле?
— Ты только что сказал, что остолбенел. Мне просто интересно, сколько ты там простоял, прежде чем пойти рассказать другим.
— Да не знаю я, на хер.
— Джимми, пожалуйста. Не ругайся в доме, — тихо сказала его мать.
— Да он такой же, как эти чертовы легавые. Не знаю я, сколько я там простоял.
— Извини, Джимми, — сказал я, ставя чашку на каминную полку, чтобы почесать перебинтованную руку.
— Я пошел обратно во времянку. Я надеялся застать там прораба, но…
— Мистера Фостера?
— He-а, мистер Фостер — босс, а прораб — это мистер Марш.
— Джордж Марш. Очень хороший человек, — сказала миссис Ашворт.
Джимми Ашворт посмотрел на мать, вздохнул и сказал:
— Короче, прораба там не было. Только Терри.
— А остальные?
— Они свалили куда-то на машине.
— Значит, ты сказал Терри Джонсу, и вы вместе пошли обратно ко Рву?
— Нет, нет. Я пошел звонить в полицию. Мне одного раза хватило.
— Значит, Терри пошел посмотреть, пока ты звонил в полицию?
— Ага.
— Один?
— Ага, сам. Я же так и сказал.
— И?
Джимми Ашворт отвернулся к оранжевому зареву.
— И полиция приехала и забрала нас в кутузку на Вуд-стрит.
— Понимаете, они думали, что это сделал он. — Миссис Ашворт промокнула глаза.
— Мам, заткнись, а?
— А Терри Джонс? — спросил я; моя пульсирующая рука внезапно онемела, мне ее как будто не хватало.
— Нехороший он человек.
— Мам, да заткнись ты!
Мне было жарко, я устал и ничего больше не чувствовал.
— Его полицейские допрашивали? — спросил я.
— Ага.
Я потел, у меня все чесалось, я мечтал выбраться из этой духовки.
— Но они не думали, что это сделал он?
— Не знаю. Спросите у них.
— Джимми, а почему они думали, что это сделал ты?
— Я же сказал: спросите у них.
Я встал.
— Ты умный парень, Джимми.
Он удивленно посмотрел на меня снизу вверх.
— В смысле?
— Держишь рот на замке.
— Он — хороший мальчик, мистер Данфорд. Он ничего плохого не сделал, — сказала миссис Ашворт, вставая.
— Спасибо, что разрешили мне войти, миссис Ашворт.
— Что вы собираетесь о нем написать? — Она стояла в дверях, глубоко засунув руки в голубые карманы.
— Ничего.
— Ничего? — Босой Джимми Ашворт встал с пола.
— Ничего, — сказал я, подняв свою толстую белую правую руку.
Я медленно ехал в темноте обратно в «Редбек», глотая таблетки, роняя их на пол. Фары грузовиков и новогодние елки — как привидения из мрака.
На щеках моих были слезы, но плакал я не от боли.
Детей убивают, и это никого не колеблет. Царь Ирод навсегда.
В ярко-желтом фойе я взял еще один столбик монет, набрал номер на Уэсли-стрит и пять минут слушал гудки.
Япозвонил было сестре, но передумал.
Я купил «Ивнинг пост» и выпил чашку кофе в «Редбеке».
Газета кишела сообщениями о растущих ценах и Ирландской республиканской армии. Маленькая заметка без подзаголовка о расследовании по делу Клер Кемплей с вежливыми цитатами старшего полицейского инспектора Ноубла затесалась на вторую полосу.
Чем же Джек занимается?
На последних страницах царил «Лидс юнайтед» — футбол отфутболил Лигу регби.
Ни Джонни Келли, ни «Уэйкфилд Тринити», только «Святая Елена» на семь очков впереди.
Ярисовал круги высохшей кофейной ложкой:
Пропавшая девочка: Клер Кемплей —
Тело Клер Кемплей нашел Джеймс Ашворт —
Джеймс Ашворт работает на «Фостерс Констракшн» —
«Фостерс Констракшн» принадлежит Дональду Фостеру —
Дональд Фостер — председатель Клуба лиги регби в «Уэйкфилд Тринити» —
Звезда, лучший игрок «Уэйкфилд Тринити» — Джонни Келли —
Джонни Келли — брат Полы Гарланд —
Пола Гарланд — мать Жанетт Гарланд —
Жанетт Гарланд — пропавшая девочка.
Барри Гэннон словно сидел рядом со мной.
Обратно в ярко-желтое фойе. Седьмой час. С остервенением листаю телефонный справочник.
— Это Эдвард Данфорд.
— Что вам угодно?
— Мне надо с вами встретиться.
— Вам лучше войти. — Миссис Пола Гарланд стояла в дверях дома номер 11 по Брант-стрит в Кастл-форде.
— Спасибо.
Я оказался в очередной теплой комнате, окна которой выходили на террасу. По телевизору начинался сериал «Коронейшн-стрит». Я держал правую руку в кармане.
Из кухни вышла низкорослая толстая рыжая женщина.
— Здрасьте, мистер Данфорд.
— Это — шотландка Клер, моя соседка. Она как раз собиралась уходить, да, Клер?
— Ага. Приятно было познакомиться, — сказала женщина, пожимая мне левую руку.
— Надеюсь, вы не из-за меня уходите? — ответил я ложью на ложь.
— Ух ты, смотри, какой вежливый, а? — засмеялась шотландка Клер, подходя к ярко-красной двери.
Пола Гарланд все еще держала дверь открытой.
— До завтра, дорогуша.
— Ага. Приятно познакомиться, мистер Данфорд. Может, зайдете к нам еще — пропустим по стаканчику в честь Рождества, а?
— Пожалуйста, зовите меня Эдди. С удовольствием, — улыбнулся я.
— Ну, тогда до встречи, Эдди. С Рождеством тебя, — улыбнулась Клер.
Пола Гарланд проводила Клер на улицу.
— Счастливо, — сказала она хихикая.
На какой-то момент я остался в гостиной один. Я разглядывал фотографию на телевизоре.
Пола Гарланд вернулась в дом и закрыла красную дверь.
— Извините.
— Да нет, что вы, это я должен просить прощения, что так вот напросился…
— Не говорите глупостей. Да садитесь же вы наконец.
— Спасибо, — сказал я и сел на бежевый кожаный диван.
— Насчет вчерашнего вечера… — начала было она, но я поднял руки.
— Забудьте об этом.
— Что у вас с рукой? — Пола Гарланд поднесла собственную руку ко рту, глядя на посеревший комок бинтов на месте моей кисти.
— Кто-то прищемил мне ее дверью моей машины.
— Шутите.
— Нет.
— А кто?
— Двое полицейских.
— Шутите.
— Нет.
— А почему?
Я поднял на нее глаза и попытался улыбнуться.
— Я подумал, может, вы мне расскажете, почему.
— Я?
С ее коричневой расклешенной юбки свисала красная нитка. Я захотел прекратить то, что начал, и сказать ей про красную нитку.
Но вместо этого я сказал:
— Это были те же полицейские, которые пытались припугнуть меня после того, как я побывал у вас в воскресенье.
— В воскресенье?
— Когда я был здесь в первый раз.
— Я ничего полицейским об этом не рассказывала.
— А кому вы рассказывали?
— Только нашему Полу.
— Кому еще?
— Больше никому.
— Пожалуйста, скажите мне.
Пола Гарланд стояла посреди мебели, призов, фотографий и рождественских открыток, кутаясь в полосатую желто-зелено-коричневую кофту.
— Миссис Гарланд, ну пожалуйста…
— Пола, — прошептала она.
Я хотел прекратить, хотел протянуть руку, снять красную нитку и обнять ее крепко-крепко, как саму жизнь.
Но вместо этого я сказал:
— Пола, пожалуйста, я должен знать.
Она вздохнула и села напротив меня в бежевое кожаное кресло.
— Когда вы ушли, я была очень расстроена и…
— Пожалуйста.
— Ну, ко мне пришли Фостеры…
— Дональд Фостер?
— И его жена.
— Зачем они сюда приходили?
Вспышка холодного света в голубых глазах Полы Гарланд.
— Видите ли, они — мои друзья.
— Извините. Я не это имел в виду.
Она вздохнула.
— Они пришли узнать, не слышала ли я чего от Джонни.
— Когда это было?
— Минут через десять — пятнадцать после вашего ухода. Я еще плакала и…
— Простите.
— Дело не только в вас. Мне все выходные звонили, хотели поговорить с Джонни.
— Кто звонил?
— Журналисты. Ваши приятели. — Она говорила, глядя в пол.
— И вы сказали Фостеру про меня?
— Я не называла вашего имени.
— Что именно вы ему сказали?
— Только то, что какой-то журналюга приходил и спрашивал про Жанетт. — Пола Гарланд подняла глаза и посмотрела на мою правую руку.
— Расскажите мне про него, — попросил я; моя мертвая рука снова проснулась.
— Про кого?
Боль росла, пульсировала.
— Про Дональда Фостера.
— А что вы хотите знать? — Красивые светлые волосы Полы Гарланд были убраны назад.
— Все.
Пола Гарланд сглотнула.
— Он богатый, ему нравится Джонни.
— Что еще?
Пола Гарланд, быстро моргая, шепотом добавила:
— И он сочувствовал нам, когда пропала Жанетт.
Во рту у меня пересохло, рука горела, я не мог оторвать глаз от красной хлопчатобумажной нитки.
— Что еще?
— Он может быть настоящей сволочью, если кто-то перейдет ему дорогу.
Я поднял свою белую правую руку:
— Как вы думаете, он мог бы такое сделать?
— Нет.
— Нет?
— Не знаю.
— Не знаете?
— Нет, не знаю, потому что не представляю, зачем ему это нужно.
— Затем, что мне кое-что известно.
— Что вы имеете в виду?
— Я знаю, что он — та ниточка, которой все связано.
— Связано? Что вы пытаетесь сказать? — Пола Гарланд почесывала свои предплечья.
— Дональд Фостер знает вас и Джонни, а труп Клер Кемплей был найден на одной из его стройплощадок в Уэйкфилде.
— И это — все?
— Он — связь между Жанетт и Клер.
Пола Гарланд была бледная, ее бил озноб, она расчесывала кожу на своих руках.
— Вы считаете, что Дональд Фостер убил ту девочку и отнял у меня мою Жанетт?
— Я этого не говорил. Но он знает.
— Что знает?
Я вскочил, бинты мои размотались, я закричал:
— Какой-то мужик крадет, насилует и убивает маленьких девочек и будет продолжать красть, насиловать и убивать, и никто его не остановит, потому что всем, на фиг, все равно!
— Мне не все равно.
— Вам не все равно, а им — насрать. Все, что их волнует, — это их мелкое вранье и деньги.
Пола Гарланд сорвалась с кресла и начала целовать мои губы, мои глаза, мои уши, крепко прижимая меня к себе и повторяя снова и снова:
— Спасибо тебе, спасибо тебе, спасибо тебе.
Моя левая рука стиснула ее позвоночник, правая безвольно болталась, цепляясь за юбку. Красная нитка пристала к моим бинтам.
— Не здесь, — сказала Пола, нежно взяла меня за правую кисть и повела наверх по крутой-прекрутой лестнице.
Наверху были три двери: две закрыты, одна приоткрыта — в ванную. Две пластмассовые таблички:
Мы ввалились в
— Ты переживаешь, ты веришь. Ты не представляешь, как много это для меня значит. Обо мне уже так давно никто не переживал.
Мы оказались на кровати; от света с лестничной площадки на шкафу и туалетном столике лежали теплые тени.
— Ты знаешь, как часто я просыпаюсь и думаю: мне надо готовить Жанетт завтрак, надо ее будить?
Я был сверху, отвечал поцелуями на поцелуи. Звук туфлей, упавших на пол.
— Я просто хочу засыпать и просыпаться, как все нормальные люди.
Она села и сняла свою желто-зелено-коричневую полосатую кофту. Я попытался облокотиться на правую руку, теребя левой маленькие пуговки-цветочки на ее блузке.
— Понимаешь, раньше мне было очень важно, чтобы никто никогда не забыл ее, чтобы никто никогда не говорил о ней, как о мертвой, в прошедшем времени.
Моя левая рука расстегивала молнию ее юбки, ее рука была на моей ширинке.
— Понимаешь, мы с Джефом не были счастливы. Но когда у нас появилась Жанетт, все это как будто приобрело смысл.
Во рту у меня был вкус соленой воды, ее слез и мощного, непрекращающегося ливня слов.
— Но уже тогда, когда она была совсем крохотной, я иногда лежала по ночам и думала, что я буду делать, если с ней что-то случиться; я видела ее мертвой, лежала без сна и видела ее мертвой.
Она слишком крепко сжимала мой член, моя рука была у нее в трусах.
— Чаще всего мне виделось, что она попала под машину или под грузовик, что она лежит на дороге в своем маленьком красном пальтишке.
Я целовал ее грудь, спускался по животу, бежал от ее слов и поцелуев вниз, к ней между ног.
— Но иногда я видела ее задушенной, изнасилованной и убитой. Я бежала к ней в комнату, будила ее и обнимала, обнимала, обнимала.
Ее пальцы путались в моих волосах, сдирали болячки, моя кровь была у нее под ногтями.
— И когда она не пришла домой, все эти кошмары, которые я себе представляла, весь этот ужас, все — сбылось.
Моя рука горела, ее голос — белый шум.
— Все сбылось.
Я — жесткий быстрый член в ее мертвой комнате.
Она — крики и шепот в темноте.
— Мы хороним своих мертвецов заживо.
Я тянул ее за сосок.
— Под камнями, под травой.
Кусал мочку ее уха.
— Мы слышим их каждый день.
Сосал ее нижнюю губу.
— Они говорят с нами.
Сжимал ее бедра.
— Они спрашивают нас: почему? почему? почему?
Я — все быстрее и быстрее.
— Я слышу ее каждый день.
Быстрее.
— Она спрашивает: почему?
Быстрее.
— Почему?
Сухая болезненная кожа на сухой болезненной коже.
— Почему?
Я думал о Мэри Голдторп, о ее шелковых трусах и чулках.
— Она стучит в эту дверь и хочет знать почему.
Быстрее.
— Она хочет знать почему.
Мой сухой край о ее сухой край.
— Я слышу, как она говорит: «Мамочка, почему?»
Я думал о Мэнди Уаймер, о ее задравшейся деревенской юбке.
— Почему?
Быстро.
Сухо.
В голове — другой Гарланд.
Конец.
— Я больше не могу одна.
Чувствуя свой сухой раздраженный член, я слушал, как она говорила сквозь темноту.
— Они отобрали ее у меня. А потом Джеф, он…
Лежа с открытыми глазами, я думал о двуствольных винтовках, о Джефе Гарланде, Грэме Голдторпе, о чертовом круговороте.
— Он был трус.
Фары проезжающей мимо машины проволокли по потолку тени. Интересно, Джеф выбил себе мозги здесь, в этом доме, в этой комнате, или где-то в другом месте?
— Все равно кольцо всегда болталось на пальце.
Я лежал в постели вдовы и матери и думал о Кэтрин Тейлор. Я зажмурил глаза, как будто меня здесь не было.
— А теперь вот Джонни.
Я насчитал только две спальни и ванную. Интересно, где спал брат Полы Гарланд? Джонни спал в спальне Жанетт?
— Я не могу так больше жить.
Я нежно гладил свою правую руку, ее шепот плескался вокруг меня, качая на краю сна.
— Что это было? — Сна ни в одном глазу.
Пола Гарланд вставала с кровати.
— Телефон.
Она взяла свою желто-зелено-коричневую кофту, надела ее на ходу и спустилась вниз, сверкая голой задницей. Цвета эти ей совсем не шли.
Я лежал в постели, слушая, как под крышей шебуршали мыши или птицы.
Минуты через две я сел в кровати, потом встал, оделся и спустился вниз.
Миссис Пола Гарланд сидела в бежевом кожаном кресле, качаясь взад-вперед и сжимая в руках школьную фотографию Жанетт.
— Что такое? Что случилось?
— Звонил наш Пол…
— Что? Что произошло? — Я думал: черт, черт, черт. Перед глазами — разбитые машины и окровавленые лобовые стекла.
— Полиция…
Я упал на колени, тряся ее:
— Что?
— Они его поймали.
— Кого? Пола?
— Какого-то мальчишку из Фитцвильяма.
— Что?
— Они говорят, что это сделал он.
— Что сделал?
— Они говорят, что он убил Клер Кемплей и…
— И что?
— Он сказал, что он убил и других.
Внезапно все стало красным, ослепляюще-кровавым.
Она продолжала:
— Он сказал, что он убил Жанетт.
— Жанетт?
Ее рот и глаза были открыты, но ни звука, ни слез не было.
Я бегом поднялся на второй этаж. Рука горела.
Обратно вниз по ступенькам с туфлями в одной руке.
— Ты куда?
— В офис.
— Пожалуйста, не уходи.
— Я должен.
— Я не могу остаться одна.
— Мне надо идти.
— Возвращайся.
— Конечно.
— Клянешься сердцем и жизнью?
— Клянусь сердцем и жизнью.
22:00, среда, 18 декабря 1974 года.
Шоссе — гладкое, черное, мокрое.
Одна рука на руле, весь вес на педали, ледяной ветер с визгом пронизывает «виву» насквозь, все мысли — о Джеймсе Ашворте.
Я бросил взгляд в зеркало заднего обзора: на шоссе никого, кроме грузовиков, любовников и Джимми Джеймса Ашворта.
Я съехал с главной дороги у цыганского табора — черное на черном скрывало потери — тряся правой рукой, пытаясь ее отогреть, думая о Джимми Джеймсе Ашворте.
Через рождественские гирлянды в центре Лидса, составляя в голове текст статьи, думая о Джимми Джеймсе Ашворте.
Здание
Большая елка в фойе, на двойных стеклянных дверях — белой аэрозольной краской: С НОВЫМ ГОДОМ! Я вызвал лифт, думая о Джимми Джеймсе Ашворте.
Двери лифта открылись. Я вошел и нажал кнопку десятого этажа. Сердце колотилось, я думал о Джимми Джеймсе Ашворте.
Двери лифта открылись на десятом этаже. В офисе бурлила жизнь, везде стоял гул. На каждом лице — крупными буквами: ПОПАЛСЯ!
Я стиснул левой рукой карманный диктофон «Филипс», думая о Джимми Джеймсе Ашворте, благодаря Джимми Джеймсу Ашворту.
Думая: Акула Пера.
В кабинет Хаддена — без стука.
В комнате спокойно, как в центре урагана.
Джек Уайтхед поднял лицо — двухдневная щетина и глаза огромные, как тарелки.
— Эдвард… — начал Хадден, очки на кончике носа.
— Я взял у него интервью сегодня после обеда. Я взял у него интервью, мать его! — Хадден скривился.
— У кого?
— Ничего ты у него не брал, — улыбнулся Джек. В воздухе висел запах перегара.
— Я сидел у него в гостиной. Он мне практически сам все рассказал.
— Правда, что ли? — снова Джек, с издевкой.
— Да, правда.
— А о ком хоть речь-то идет, а, Акула Пера?
— О Джеймсе Ашворте.
Джек Уайтхед с улыбкой посмотрел на Билла Хаддена.
— Присядь-ка, — сказал Хадден, указывая на стул рядом с Джеком.
— А в чем дело?
— Эдвард, никакого Джеймса Ашворта никто не арестовывал, — сказал он со всей добротой, на которую только был способен.
Джек Уайтхед притворялся, что просматривает какие-то записи, подняв бровь выше обычного, не в состоянии устоять перед соблазном:
— Если, конечно, он не является также Майклом Джоном Мышкиным.
— Кем?
— Майкл Джон Мышкин, — повторил Хадден.
— Родители — поляки. По-английски — ни гугу, — засмеялся Джек, как будто это было смешно.
— Ну, здорово, — сказал я.
— Вот, Акула Пера, возьми-ка, почитай. — Джек Уайтхед бросил мне первую корректуру утреннего выпуска. Газета отскочила от меня и упала на пол. Я наклонился, чтобы поднять ее.
— Что у тебя такое с рукой? — спросил Хадден.
— В дверях прищемило.
— Надеюсь, это не скажется на твоем стиле, а, Акула Пера?
Я неловко пытался развернуть газету левой рукой.
— Помочь? — со смехом сказал Джек.
— Не надо.
— Первая полоса, — улыбнулся он.
ПОЙМАН! — кричал заголовок.
ДЖЕК УАЙТХЕД, СПЕЦКОРРЕСПОНДЕНТ ГОДА ПО КРИМИНАЛЬНОЙ ХРОНИКЕ, — хвасталась подпись.
Я начал читать.
Я уронил газету на пол.
— Я был прав.
— Думаешь? — сказал Джек. Я повернулся к Хаддену.
— Вы же знаете, что я был прав. Я же говорил, что все они связаны между собой.
— О каких других случаях идет речь, Джек? — спросил Хадден.
— О Жанетт Гарланд и Сьюзан Ридьярд, — сказал я со слезами на глазах.
— Для начала, — добавил Джек.
— Я же говорил вам, мать вашу!
— Эдвард, выбирай выражения, — пробормотал Хадден.
— Я сидел в этом самом кабинете, я сидел у Олдмана в кабинете, и я говорил вам обоим, — сказал я.
Но я знал, что все кончено.
Я сидел с Хадденом и Джеком Уайтхедом и понимал, что это конец. Рука моя застыла от боли. Я переводил взгляд с одно на другого: Джек улыбался, Хадден теребил очки. Кабинет, редакция, прилегающие улицы — все вдруг погрузилось в тишину. На секунду мне показалось, что там, снаружи, идет снег.
Только на секунду, а потом все пошло по-новой.
— У вас есть его адрес? — спросил я Хаддена.
— Джек?
— Ньюстед-Вью, пятьдесят четыре.
— Ньюстед-Вью! Та же самая улица, мать ее.
— Что? — переспросил Хадден, теряя терпение.
— Джеймс Ашворт, тот парень, который нашел ее тело, он живет на той же самой улице, что и этот ваш мужик.
— Ну и что? — улыбнулся Джек.
— Иди ты в жопу, Джек!
— Будь так любезен, следи за своими выражениями у меня в кабинете.
Джек Уайтхед поднял руки, шутливо изображая капитуляцию. У меня в глазах покраснело, голова снова налилась болью.
— Они живут в одном городе, на одной и той же улице, в десяти милях от того места, где был найден труп.
— Совпадение, — сказал Джек.
— Думаешь?
— Думаю.
Я откинулся на спинку стула. Правая рука отяжелела от застоявшейся крови. Я чувствовал, как этой тяжестью наливается все вокруг, как будто снег шел здесь, в кабинете, здесь, у меня в мозгу.
Джек Уайтхед сказал:
— Он же сам сознался. Чего ты еще хочешь?
— Правды, мать ее.
Джек засмеялся, громко, от души, низким грудным смехом. Я чувствовал, что мы довели Хаддена до предела.
— А как они его задержали? — тихо спросил я.
— Ехал с неисправными габаритами.
— Шутишь?
Джек перестал смеяться.
— Не остановился по требованию полицейских. Те — за ним. Его задержали, и он вдруг ни с того ни с сего во всем сознался.
— А что у него за машина?
— Грузовой фургон, — сказал Джек, стараясь не смотреть мне в глаза.
— Какого цвета?
— Белого, — улыбнулся Джек, предлагая мне сигарету. Я взял ее, думая о миссис Ридьярд с ее плакатами и аккуратной гостиной с испорченным видом.
— Сколько ему лет?
Джек закурил.
— Двадцать два.
— Двадцать два? Значит, в шестьдесят девятом ему было лет шестнадцать-семнадцать.
— Ну и что?
— Кончай, Джек.
— Где он работал? — спросил Хадден Джека, глядя на меня.
— В фотолаборатории. Проявлял пленки.
В голове у меня зашумело, перед глазами поплыли школьные фотопортреты маленьких девочек.
— У тебя такое ощущение, что тут что-то не так, да?
— Да, — прошептал я.
— Я понимаю: тебе просто не хочется, чтобы это был он.
— Да.
Джек наклонился вперед.
— Я тоже был таким. Работаешь-работаешь, столько всего накопаешь, а оно все никак не складывается.
— Да, — пробормотал я, плывя в белом грузовом фургоне, покрытом фотографиями маленьких улыбающихся светловолосых мертвецов.
— Это — горькая пилюля. Но его поймали.
— Да уж.
— Ничего, привыкнешь, — подмигнул Джек и встал пошатываясь. — До завтра.
— Да, Джек, спасибо, — сказал Хадден.
— Большой день, а? — сказал Джек, закрывая за собой дверь.
— Ага, — машинально сказал я.
В комнате воцарилась тишина; здесь все еще пахло Джеком и перегаром. Через несколько секунд я сказал:
— И что же теперь?
— Я хочу, чтобы ты собрал побочный материал по этому Мышкину. В принципе дело передано в суд, но раз уж он сознался и находится под арестом, то нам ничего не мешает.
— Когда вы собираетесь опубликовать его имя?
— Завтра.
— Кто будет писать о судебном процессе?
— Джек возьмет на себя и слушания и пресс-конференцию.
— Он будет заниматься и тем и другим?
— Ну, ты тоже можешь сходить, но я думал, что из-за похорон и всего остального…
— Похорон? Каких похорон?
Хадден посмотрел на меня поверх очков.
— Завтра похороны Барри.
Я пялился на рождественскую открытку, стоявшую на его столе. На ней был нарисован теплый освещенный коттедж в заснеженном лесу.
— Черт, я совсем забыл, — прошептал я.
— Во сколько похороны?
— В одиннадцать. Крематорий Дюйсбери.
Я встал, все мои конечности ослабли под тяжестью мертвой крови. Я пошел по морскому дну к двери. Хадден поднял глаза от леса поздравительных открыток и тихо спросил:
— А почему ты был так уверен в том, что это — Джеймс Ашворт?
— Я не был в этом уверен, — сказал я и закрыл за собой дверь.
Пол Келли сидел на краю моего стола.
— Наша Пола звонила тебе уже несколько раз.
— Да?
— Эдди, что происходит?
— Ничего.
— Ничего?
— Она позвонила мне. Мол, ты рассказал ей, что я ходил к этой женщине, Мэнди Уаймер.
— Оставь ее в покое, Эдди.
Два часа непрерывной черной работы помножить на нерабочую правую руку — итого четыре. Я расшифровывал свои записи по делу Сьюзан Ридьярд для большой статьи Джека Уайтхеда, умалчивая о своих встречах с Полой Гарланд.
Яснял трубку и набрал номер.
На втором гудке:
— Алло, Эдвард?
— Да.
— Ты где?
— На работе.
— Когда ты вернешься?
— Меня снова предупредили, чтобы я держался от тебя подальше.
— Кто?
— Ваш Пол.
— Прости. Он хочет как лучше.
— Я знаю, и он прав.
— Эдвард, я…
— Я позвоню тебе завтра.
— Ты пойдешь в суд?
В офисе никого, кроме меня, не было, и я ответил:
— Да.
— Это он, да?
— Да, похоже, что он.
— Пожалуйста, приезжай.
— Я не могу.
— Ну пожалуйста.
— Я позвоню завтра, я обещаю. Мне надо идти.
Связь прервалась, мой желудок свело судорогой.
Я держал свою голову руками — здоровой и больной. Обе пахли Полой и больницей.
Я лежал в темноте на полу комнаты 27 и думал о женщинах.
На стоянке — приезжали и уезжали грузовики, от света их фар по комнате танцевали тени-скелеты.
Я лежал на животе, спиной к стене, закрыв глаза, зажав руками уши и думал о девушках.
Снаружи в ночи хлопнула дверь машины.
Я вскочил, едва не выпрыгнув из собственной кожи, с воплем.
6:00
Четверг, 19 декабря 1974 года. Мать сидела в дальней комнате в кресле-качалке и смотрела на сад и серый утренний снег с дождем.
Я подал ей чашку чая и сказал:
— Я пришел за черным костюмом.
— Я тебе чистую рубашку на кровать положила, — сказала она, не отрываясь от окна и не притрагиваясь к чаю.
— Спасибо, — ответил я.
— Что за фигня у тебя с рукой? — спросил Джилман из «Манчестер ивнинг ньюс».
— Прищемил. — Я улыбнулся и сел в первом ряду.
— И похоже, не только руку, — подмигнул Том из Брэдфорда.
Штаб-квартира городской полиции Западного Йоркшира, Вуд-стрит, Уэйкфилд.
— Эй, а как там твоя девушка поживает? — со смехом спросил Джилман.
— Закройся, — прошептал я, краснея, глядя на отцовские часы: 20:30.
— А что, кто-то умер? — спросил новичок, садясь за тремя черными костюмами.
— Ага, — ответил я, не оборачиваясь.
— Черт. Прошу прощения, — пробормотал он.
— Мудило с юга, — буркнул Джилман себе под нос.
Я обернулся на телевизионные софиты:
— Жарко.
— Ты как сюда вошел? — спросил Том из Брэдфорда.
— Через главный, — ответил новичок.
— Народу много на улице?
— Да сотни, мать их.
— Вот бля.
— Имя знаете? — шепотом спросил Джилман.
— Ага, — улыбнулся я.
— А адрес? — снова спросил Джилман, довольный собой.
— Ага, — ответили мы хором.
— Черт.
— С добрым утром, дамы, — сказал Джек Уайтхед, садясь прямо сзади меня, от души меся кулаками мои плечи.
— Доброе утро, Джек, — сказал Том из Брэдфорда.
— Что, Акула Пера, держишь руку на пульсе? — засмеялся он.
— На всякий пожарный, Джек: не дай бог ты что-нибудь прослушаешь.
— Не ссорьтесь, девочки, — подмигнул Джилман.
Боковая дверь открылась.
Три широкие улыбки в трех широких безвкусных костюмах.
Старший констебль Рональд Ангус, главный следователь Джордж Олдман, старший полицейский инспектор Питер Ноубл.
Три жирных кота, нажравшиеся сливок.
Со стуком и свистом включились микрофоны.
Старший констебль Ангус взял в руки стандартный белый лист бумаги и усмехнулся.
— Господа, доброе утро. Вчера рано утром в Уэйкфилде на Донкастер-роуд после непродолжительной погони был арестован мужчина. Сержант Боб Крейвен и констебль Боб Дуглас приказали водителю белого транспортного фургона «форд» остановиться по причине неисправности габаритных огней. Когда водитель фургона не выполнил указаний сотрудников полиции, они стали преследовать его и в конце концов заставили съехать с проезжей части.
У старшего констебля Ангуса была седая шевелюра, похожая на ореховый мусс. Он выдержал паузу, сияя как медный грош, и словно ожидая аплодисментов.
— Этот человек был доставлен сюда, на Вуд-стрит, и допрошен. В ходе предварительного допроса он дал понять, что владеет информацией о более серьезных вещах. После этого старший полицейский инспектор Ноубл допросил арестованного в связи с похищением и убийством Клер Кемплей. Вчера в восемь часов вечера этот человек признал свою вину в совершении данного преступления. Ему было предъявлено официальное обвинение. Сегодня утром он предстанет перед гражданским судом Уэйкфилда.
Ангус откинулся на стуле с видом человека, объевшегося рождественским пуддингом.
Зал взорвался шквалом вопросов и имен.
Три толстяка прикусили языки и расплылись в еще более широких улыбках.
Я смотрел на Олдмана, пялился прямо в его черные глаза.
Олдман смотрел на меня.
Главный следователь посмотрел на своего старшего констебля, они подмигнули друг другу и обменялись ухмылками.
Олдман поднял руки.
— Господа, господа. Да, арестованного также допрашивают по другим, нераскрытым преступлениям сходного характера. Однако в настоящий момент я не могу поделиться с вами никакой другой информацией. Но от имени старшего констебля и старшего инспектора Ноубла и всех полицейских, которые участвовали в этом расследовании, я хочу поблагодарить сержанта Крейвена и констебля Дугласа. Они — выдающиеся сотрудники полиции, которые заслужили нашей самой искренней благодарности.
И снова зал вспыхнул потоком имен, дат и вопросов.
Жанетт ’69 и Сьюзан ’72 остались без ответа.
Три толстяка и их ухмылки поднялись с места.
— Спасибо, господа, — крикнул Ноубл, открывая дверь для своего начальства.
— Пошел на хер! — крикнул я — в черном костюме, чистой рубашке и серых бинтах.
ПОВЕСИТЬ УБЛЮДКА,
ПОВЕСИТЬ УБЛЮДКА,
ПОВЕСИТЬ УБЛЮДКА НЕМЕДЛЯ!
Вуд-стрит, Троица Государственной Структуры Уэйкфилда:
Полиция, Суд и Городская Администрация.
Десятый час, толпа собралась.
ТРУС, ТРУС, МЫШКИН — ТРУС!
Две тысячи домохозяек и их безработные сыновья.
Джилман, Том и я — в самой гуще событий.
Две тысячи хриплых глоток и их сыновья.
Бритоголовый парень с матерью, экземпляром «Дэйли миррор» и петлей домашнего изготовления.
Все ясно.
ТРУС, ТРУС, МЫШКИН — ТРУС!
Уродливые руки толкают, пихают и тянут нас.
Туда-сюда, сюда-туда.
И вдруг — цап — меня за воротник ухватила длинная рука закона.
Сержант Фрейзер пришел на помощь.
ВЗДЕРНУТЬ ЕГО!
ВЗДЕРНУТЬ ЕГО!
ВЗДЕРНУТЬ ЧЕРТОВА УБЛЮДКА!
За мраморными стенами и толстыми дубовыми дверями гражданского суда Уэйкфилда царил недолгий покой, но не для меня.
— Мне надо с тобой поговорить, — прошептал я, крутя головой и поправляя галстук.
— Вот уж надо, так надо, мать твою, — прошипел Фрейзер. — Но только не здесь и не сейчас.
Ботинки сорок пятого размера потопали прочь по коридору.
Я толкнул дверь в зал судебных заседаний № 2. Он был забит до отказа и абсолютно тих.
Ни одного свободного места, только стоячие.
Ни одного родственника, только господа журналисты.
Джек Уайтхед — в первом ряду: облокотился на деревянный барьер и смеется с сотрудником, рассаживающим представителей прессы. Я поднял глаза на витраж, изображавший холмы, овец, мельницы и Иисуса. Света снаружи было так мало, что стекло лишь отражало свет электрических ламп, громко жужжавших над головой.
Джек Уайтхед обернулся, сощурил глаза и поприветствовал меня.
Казалось, что приглушенное скандирование уличной толпы просачивалось снизу, из-под мрамора и дуба, и сливалось с нашим шепотом. От их ритмичных криков создавалось впечатление, что мы плывем на древней галере.
— Там, снаружи — сумасшедший дом, на фиг, — задыхаясь, сказал Джилман.
— Мы-то, по крайней мере, внутрь попали, — ответил я, прислоняясь к задней стене.
— Ага. Черт знает что случилось с Томом и Джеком.
Я показал на первый ряд аудитории:
— Джек там, внизу.
— Как это он туда так быстро пробрался, мать его?
— Наверное, между кутузкой и судом есть какой-нибудь подземный тоннель.
— Ага. А у Джека есть ключ, — фыркнул Джилман.
— Да, наш Джек — парень ушлый.
Я резко повернулся к витражу — за окном какой-то черный предмет взлетел вдруг и упал, как гигантская птица.
— Это что еще такое?
— Щит какой-то, наверное. Местные нервничают.
— Не только они.
И тут точно по сигналу появился он.
Скамья подсудимых заполнилась ребятами в штатском, один из них был прикован к нему наручниками.
Майкл Джон Мышкин в грязном синем комбинезоне и черной рабочей куртке стоял впереди, большеголовый и жирный, как сволочь.
Я судорожно сглотнул, желудок обожгла поднимающаяся желчь.
Майкл Джон Мышкин моргал и пускал пузыри.
Я потянулся за ручкой, но боль прострелила руку от ногтей к плечу, и мне снова пришлось прислониться к стене.
Майкл Джон Мышкин выглядел старше двадцати двух лет; он улыбался нам детской улыбкой.
Секретарь суда встал, кашлянул и спросил:
— Вы — Майкл Джон Мышкин, проживающий по адресу Фитцвильям, Ньюстед-Вью, пятьдесят четыре?
— Да, — ответил Майкл Джон Мышкин, оглядываясь на одного из следователей, находившихся вместе с ним на скамье подсудимых.
— Вам предъявлено обвинение в том, что между двенадцатым и четырнадцатым декабря вы совершили убийство Клер Кемплей, чем потревожили покой Ее Величества Королевы. Далее, вы обвиняетесь в том, что восемнадцатого декабря в городе Уэйкфилде вы управляли транспортным средством, не соблюдая правил технической безопасности.
Майкл Джон Мышкин, Франкенштейн в наручниках, положил свободную руку на перила и вздохнул.
Секретарь суда кивнул человеку, сидящему напротив. Тот встал и объявил:
— Уильям Бэмфорт, адвокат истца. Прошу отметить, что в настоящий момент у мистера Мышкина нет адвоката. От имени городской полиции Западного Йоркшира я прошу оставить мистера Мышкина в следственном изоляторе еще на восемь дней с тем, чтобы мы могли продолжить допрашивать его о преступлениях, сходных с тем, в котором он обвиняется. Я также хотел бы напомнить присутствующим, и особенно представителям прессы, о том, что дело по-прежнему остается на рассмотрении суда. Благодарю вас.
Секретарь суда снова встал.
— Мистер Мышкин, есть ли у вас возражения против просьбы адвоката истца оставить вас в следственном изоляторе еще на восемь дней?
Майкл Джон Мышкин поднял глаза и покачал головой:
— Нет.
— Желаете ли вы, чтобы ограничения для освещения судебного процесса прессой были сняты?
Майкл Джон Мышкин оглянулся на одного из следователей. Следователь еле заметно покачал головой, и Майкл Джон Мышкин прошептал:
— Нет.
— Майкл Джон Мышкин, ваше пребывание в следственном изоляторе продлевается еще на восемь дней. Ограничения для прессы остаются в силе.
Следователь повернулся, таща Мышкина за собой.
Вся аудитория подалась вперед.
На верхней ступеньке Майкл Джон Мышкин остановился, повернулся, чтобы еще раз посмотреть на суд, чуть не поскользнулся и ухватился за одного из следователей, чтобы не упасть.
Последнее, что мы видели, была большая рука на перилах лестницы, исчезающая в утробе суда, махающая на прощанье.
Эта рука оборвала жизнь, подумал я.
Потом ублюдок-убийца пропал из виду.
— Ну, что думаешь?
— Вполне подходит на роль, — ответил я.
— Ага, сойдет, — подмигнул Джилман.
Было почти одиннадцать, когда «вива» и ехавшая за ней следом машина Джилмана свернули к крематорию Дюйсбери.
Снег с дождем сменился холодной моросью, но ветер был таким же сильным, как на прошлой неделе, так что прикурить с перевязанной рукой не было никакой возможности.
— Позже, — пробормотал в дверях сержант Фрейзер. Джилман посмотрел на меня, но не сказал ни слова.
Крематорий был забит до отказа и абсолютно тих.
Одна семья плюс пресса.
Мы сели на скамейку в конце часовни, поправляя галстуки и приглаживая волосы, кивая половине газетных редакций Северной Англии.
Джек, мать его, Уайтхед — в первом ряду, болтает с Хадденом, его женой и Гэннонами, облокотившись на спинку своей скамейки.
Я поднял глаза на ближайший витраж, изображавший холмы, овец, мельницы и Иисуса, и стал молиться, чтобы Барри повезло с панихидой больше, чем моему отцу.
Джек Уайтхед обернулся, сощурил глаза и помахал в мою сторону.
Снаружи вокруг здания свистел ветер, похожий на шум прибоя и крики чаек. Интересно, умеют ли птицы говорить?
— Ну, что они тянут кота за яйца? — прошептал Джилман.
— А где Джек? — спросил Том из Брэдфорда.
— Там, впереди, — улыбнулся я.
— Мать моя женщина! Неужели и тут — тоннель? — заржал Джилман.
— Следи за выражениями, — прошептал Том. Джилман уставился в молитвенник.
— Черт, прошу прощения.
Я резко повернулся к витражу — по проходу мимо окна шла Кэтрин Тейлор, вся в черном, под руку с Жирной Стеф и Гэзом из спортивного. Джилман сильно толкнул меня под ребро и подмигнул:
— Везет же тебе, чувак.
— Катись в жопу, — прошипел я, краснея, глядя, как белеют костяшки пальцев на здоровой руке, вцепившейся в деревянную скамейку.
И тут органист нажал вдруг на все клавиши сразу.
Все встали.
А вот и он.
Я пялился на гроб, стоявший в начале зала, и не мог вспомнить, какого цвета был гроб моего отца — темнее или светлее.
Я опустил глаза в молитвенник, лежавший на полу. Я думал о Кэтрин.
Я поднял глаза, пытаясь разглядеть, где она сидит.
Через проход жирный мужик в коричневом кашемировом пальто смотрел на меня в упор.
Мы оба отвернулись и уставились в пол.
— Где ты была?
— В Манчестере, — ответила Кэтрин.
Мы стояли снаружи, на косогоре между входом и стоянкой. Дождь и ветер были холоднее обычного, прямо ледяные. Черные костюмы и пальто цепочкой выходили из крематория, пытались прикуривать, открывать зонты, пожимать руки.
— А что ты делала в Манчестере? — спросил я, прекрасно зная, что она делала в Манчестере.
— Я не хочу об этом говорить, — сказала она и пошла к машине Жирной Стеф.
— Прости.
Кэтрин Тейлор шла не оборачиваясь.
— Можно я тебе сегодня вечером позвоню?
Стефани открыла пассажирскую дверь, и Кэтрин наклонилась, чтобы взять что-то с сиденья. Она развернулась и швырнула в меня книгой, крича:
— Вот, ты забыл это, когда трахал меня в последний раз!
«Путеводитель по северным каналам» пролетел над дорожкой, ведущей к крематорию, теряя по дороге фотографии маленьких школьниц.
— Черт, — плюнул я, неловко собирая снимки.
Маленькая белая машина Жирной Стеф развернулась и выехала со стоянки.
— Ничего, свет клином не сошелся.
Я поднял голову. Сержант Фрейзер протягивал мне фотографию десятилетней светловолосой улыбающейся девочки.
— Отвали, — сказал я.
— Ну, не стоит.
Я выхватил у него фотокарточку.
— Чего не стоит?
Хадден, Джек Уайтхед, Джилман, Гэз и Том тусовались у входа, поглядывая на нас.
— Жаль, что ты так руку повредил.
— Тебе жаль, да? Ты же меня сам и подставил.
— Я не понимаю, что ты несешь, мать твою.
— Конечно. Не понимаешь.
— Послушай-ка, — сказал Фрейзер. — Нам надо поговорить.
— Мне нечего тебе сказать.
Он сунул клочок бумаги в мой нагрудный карман.
— Позвони мне сегодня вечером.
Я пошел к машине.
— Извини, — крикнул Фрейзер против ветра.
— Катись к черту, — сказал я, доставая ключи.
Неподалеку от «вивы» у красного «ягуара» стояли и разговаривали два крупных мужика. Одной левой рукой я повернул ключ в замке, вытащил его и открыл дверь. Наклонившись, я бросил чертову книгу и фотографии на заднее сиденье и вставил ключ в замок зажигания.
— Мистер Данфорд? — обратился ко мне толстяк в коричневом кашемировом пальто.
— Да?
— Отобедать не желаете?
— Что?
Толстяк улыбнулся, потирая руки в кожаных перчатках.
— Я угощаю.
— С какой это стати?
— Хочу с вами побеседовать.
— О чем?
— Ну, скажем так: вы не будете разочарованы.
Я посмотрел на вход в крематорий.
Бил Хадден и Джек Уайтхед говорили с сержантом Фрейзером.
— Ну ладно, — сказал я, думая: черт с ними, с поминками в Пресс-клубе.
— Вы, может быть, знаете «Клуб Карачи» на Брэдфорд-роуд?
— Нет.
— Это — рядом с «Варьете», сразу перед въездом в Бэтли.
— Ясно.
— Через десять минут?
— Да я просто поеду за вами.
— Молодец!
Город пакистанцев, кроме них никого уже не осталось.
Черные кирпичи и сари, смуглые мальчишки на холоде играют в крикет.
Мечеть и завод — вот вам и весь Йоркшир образца 1974 года.
Карри и тюрбаны.
Потеряв «ягуар» из виду на последнем светофоре, я въехал на незаасфальтированную стоянку у «Клуба Варьете» в Бэтли и припарковался рядом с темно-красной машиной.
В соседнем здании репетировала группа Ширли Бэйси — они давали в «Варьете» рождественские концерты. Медленно пробираясь между лужами, полными окурков и пакетов из-под чипсов, я слышал, как они мучили тему из «Голдфингера».
«Клуб Карачи» находился в отдельно стоящем трехэтажном здании, которое когда-то было связано с комиссионной торговлей.
Я поднялся по трем каменным ступенькам ко входу в ресторан, включил свой диктофон и открыл дверь.
Изнутри «Карачи» представлял собой красную комнату, похожую на пещеру, оклеенную тяжелыми цветастыми обоями и наполненную звуками восточной флейты.
Высокий пакистанец в безукоризненно белой тунике провел меня к единственному столу, за которым сидели посетители.
Два толстяка сидели рядом, лицом к дверям. Перед ними лежали две пары кожаных перчаток.
Старший из них — тот, который пригласил меня на обед, — встал, протянул руку и представился:
— Дерек Бокс.
Я через стол пожал его руку левой рукой и сел, глядя на второго, помоложе, выглядевшего под стать своему спутнику.
— Это Пол. Мой помощник, — сказал Дерек Бокс. Пол кивнул, не говоря ни слова.
Официант принес серебряный поднос с соленьями и тонкими лепешками попадум.
— Сэмми, мы все возьмем фирменное блюдо, — сказал Дерек Бокс, ломая попадум.
— Очень хорошо, мистер Бокс.
Бокс улыбнулся мне:
— Надеюсь, вы любите острый карри?
— Я его пробовал только один раз, — ответил я.
— Ну, тогда вас ждет чертовское наслаждение.
Я оглядел огромную полутемную комнату с плотными белыми скатертями и тяжелыми серебряными приборами.
— Вот, — сказал Дерек Бокс, нагребая соленья и йогурт на попадум. — Накладывайте побольше.
Я сделал, как мне было сказано.
— Знаете, почему мне нравится это место?
— Нет, — ответил я, тут же пожалев об этом.
— Потому что оно — закрытое. Тут только австралийцы и мы.
Я взял свой промокший попадум в левую руку и сунул его в рот.
— И вообще, это — в моем вкусе, — сказал Бокс. — Частный подход.
Официант вернулся с тремя пинтами лагера.
— Да и жратва тут неплохая, а, Сэмми? — засмеялся Бокс.
— Большое спасибо, мистер Бокс, — ответил официант. Пол улыбнулся.
Дерек Бокс поднял свой бокал и сказал:
— На здоровье.
Мы с Полом присоединились к нему и выпили.
Я достал сигареты. Пол протянул мне тяжелую зажигалку «Ронсон».
— Неплохо, да? — сказал Дерек Бокс.
Я улыбнулся:
— Очень цивильно.
— Ага. Не то что это вот дерьмо, — сказал Бокс, показывая на мою руку в серых бинтах, лежавшую на белой скатерти. Я посмотрел на свою руку, затем перевел взгляд на Бокса. Он сказал:
— Я был большим поклонником вашего коллеги, мистер Данфорд.
— Вы были с ним хорошо знакомы?
— О да. Нас связывали особые отношения.
— Вот как? — сказал я и сделал глоток пива.
— М-м-м. Взаимовыгодное сотрудничество.
— В каком смысле?
— Ну, к счастью, мое положение позволяет мне время от времени делиться информацией, которая попадает ко мне в руки.
— Какой информацией?
Дерек Бокс поставил бокал и посмотрел на меня в упор.
— Я — не дятел, мистер Данфорд.
— Я знаю.
— И уж тем более не ангел. Но я — бизнесмен.
Я сделал большой глоток пива и тихо спросил:
— А что у вас за бизнес?
Он улыбнулся:
— Я занимаюсь автомобилями. Еще у меня есть кой-какие планы в отношении строительного бизнеса, о которых я буду говорить с вами начистоту.
— Какие планы?
— Расстроенные планы, — засмеялся Дерек Бокс. — На данный момент.
— Так все-таки, каким образом вы с Барри…
— Как я уже сказал, я не ангел, и никогда им не прикидывался. Однако в этой стране, в этом графстве есть люди, которые, на мой взгляд, слишком близко стоят у кормушки.
— У строительной кормушки?
— Ну да.
— Значит, вы передавали Барри информацию о неких людях, занимающихся строительным бизнесом, и об их деятельности?
— Ну да. Барри проявлял недюжинный интерес к деятельности неких людей, как вы изволили выразиться.
Официант вернулся с тремя тарелками желтого риса и тремя мисками темно-красного соуса. Он поставил по тарелке и миске перед каждым из нас.
Пол взял миску и опрокинул ее в тарелку с рисом, смешав содержимое.
— Наан не желаете, мистер Бокс? — спросил официант.
— Давай, Сэмми. И еще всем по пиву.
— Очень хорошо, мистер Бокс.
Я взял ложку и положил немного карри на рис.
— Давай, парень, принимайся за дело как следует. Мы тут не церемонимся.
Я съел ложку карри с рисом, почувствовал огонь во рту и одним глотком допил оставшееся пиво.
Через минуту я сказал:
— Да, неплохо, совсем неплохо.
— Неплохо? Да это же просто объеденье, — заржал Бокс с открытым красным ртом. Пол кивнул, ухмыляясь такой же ухмылкой цвета карри. Я съел еще одну ложку карри с рисом, глядя, как два толстяка с каждым глотком подвигались все ближе и ближе к своим тарелкам.
Я помнил Дерека Бокса или, по крайней мере, истории, которые люди рассказывали о нем и его братьях.
Я съел ложку желтого риса, глядя на дверь в кухню в ожидании следующей пинты пива.
Я помнил истории о братьях Бокс, которые отрабатывали технику побега с места преступления на улице Филд-лейн. Я помнил, как по воскресеньям с утра дети приходили посмотреть на них и как Дерек всегда был за рулем, а Реймонд и Эрик запрыгивали на ходу в машину, разгоняющуюся по Черч-стрит.
Официант вернулся с пивом и тремя лепешками наан на серебряном подносе.
Я помнил, как братьев Бокс отправили за решетку за ограбление эдинбургского почтового поезда, как они утверждали, что их подставили, как Эрик умер в тюрьме буквально за несколько недель до освобождения, как Реймонд уехал то ли в Канаду, то ли в Австралию и как Дерек пытался пойти воевать во Вьетнам добровольцем.
Дерек и Пол разорвали лепешки и дочиста вытерли ими свои миски.
— На, возьми, — сказал Дерек Бокс, швырнув мне половину своей.
Закончив с едой, он улыбнулся, закурил сигару и отодвинулся со стулом от стола. Глубоко затянувшись, он внимательно осмотрел кончик сигары, выдохнул и спросил:
— А вы были поклонником трудов Барри?
— М-м, да.
— Какая потеря!
— Да уж, — сказал я. Свет отражался в капельках пота на лбу Дерека Бокса, у корней его светлых волос.
— Досадно, если его дело не будет доведено до конца и так много материала останется неопубликованным. Как вы считаете?
— Ну да, то есть я не знаю…
Пол поднес мне зажигалку. Я глубоко затянулся и попытался сжать и разжать кисть правой руки. Она болела, как последняя дрянь.
— Позвольте поинтересоваться, над чем вы работаете в данный момент, мистер Данфорд?
— Над убийством Клер Кемплей.
— Возмутительное дело, — вздохнул Дерек Бокс. — Кошмар какой-то. Просто нет слов. А еще?
— Да, в общем, это — все.
— Правда? Значит, вы не продолжаете крестовый поход своего усопшего друга?
— А почему вы спрашиваете?
— До меня дошла информация о том, что вы унаследовали материалы этого великого человека.
— Кто вам такое сказал?
— Я — не дятел, мистер Данфорд.
— Я знаю, я этого и не говорю.
— Я слышу разные вещи и знаю людей, которые слышат разные вещи.
Я посмотрел на последнюю ложку холодного риса, лежавшую на моей тарелке.
— Кого?
— Вы выпиваете в «Стрэффорд Армс»?
— В Уэйкфилде?
— Ага, — улыбнулся Бокс.
— Нет. Вообще-то, нет.
— Ну, может, стоит начать. Видите ли, там наверху есть частный клуб, вроде вашего Пресс-клуба. Место, где такой бизнесмен, как я, может встретиться со слугами закона в более непринужденной обстановке. Оттянуться, как говорится.
Внезапно я увидел себя, лежащего на заднем сиденье собственной машины, на черной обивке, промокшей от крови; за рулем сидел высокий бородатый человек и подпевал Роду Стюарту.
— Все в порядке? — спросил Дерек Бокс.
Я покачал головой:
— Меня это не интересует.
— Заинтересует, — подмигнул Бокс, глаза у него были маленькие и без ресниц, казалось, они глядели прямо из морской пучины.
— Не думаю.
— Дай ему, Пол.
Пол потянулся под стол, вытащил тонкий желтый конверт и швырнул его через грязные тарелки и пустые бокалы.
— Открывай, — с вызовом сказал Бокс. Я взял конверт, сунул в него левую руку и нащупал знакомую гладкую поверхность увеличенных глянцевых фотоснимков.
Я посмотрел на Дерека Бокса и Пола через белую скатерть. Маленькие девочки с черными и белыми крыльями, вшитыми в кожу, поплыли перед глазами по волнам выпитого в обед пива.
— Да ты хоть взгляни, мать твою.
Я прижал конверт к груди забинтованной кистью и медленно достал фотографии левой рукой. Отодвинув тарелки и миски, я положил на стол три увеличенных черно-белых фотографии.
Два голых мужика.
Дерек Бокс ухмылялся акульей ухмылкой.
— Я слышал, вы предпочитаете слабый пол, мистер Данфорд. Так что приношу вам свои извинения за омерзительный характер этих снимков.
Я разложил фотографии в ряд.
Барри Джеймс Андерсон сосал член и лизал яйца какому-то старику.
— Кто это? — спросил я.
— Вот как низко пали сильные мира сего, — вздохнул Дерек Бокс.
— Снимки-то не особенно четкие.
— Думаю, что советник и бывший олдермен Уильям Шоу, брат еще более знаменитого Роберта Шоу, сочтет их достаточно четкими, если вы захотите презентовать ему парочку для семейного фотоальбома.
Я навел резкость на старую плоть, обвисший живот, тощие ребра, белые волоски и бородавки.
— Билл Шоу?
— Боюсь, что да, — улыбнулся Бокс.
Господи Иисусе.
Уильям Шоу, председатель новой администрации округа Уэйкфилд и управления полиции Западного Йоркшира, бывший глава местного профсоюза работников транспорта и разнорабочих и его представитель в Национальном исполнительном комитете Лейбористской партии.
Я уставился на опухшие яички, на узловатые вены его члена, на седые волосы в паху.
Уильям Шоу, брат еще более знаменитого Роберта.
Роберт Шоу, министр внутренних дел, о котором многие говорили, как о Наиболее Вероятном Преемнике.
Советник Шоу, Наиболее Вероятный Членосос.
Черт.
Советник Шоу — третий персонаж истории Барри?
— Барри знал? — спросил я.
— Ага. Но ему, скажем так, не хватало инструментов.
— Вы хотите, чтобы я шантажировал Шоу этими снимками?
— Я не имел в виду шантаж.
— А что вы имели в виду?
— Убеждение.
— И в чем же его следует убедить?
— Советника Шоу следует убедить в необходимости излить душу по части своих общественных грехов. При этом он должен быть уверен, что подобная исповедь является условием неприкосновенности его частной жизни.
— Зачем?
— Тогда Великий Британский Народ получит ту правду, которую он заслуживает.
— И?
— И мы, — ухмыльнулся Бокс. — Мы получим то, что нам нужно.
— Нет.
— Ну, тогда вы — не тот, за кого я вас принимал.
Я посмотрел на черно-белые фотографии, лежавшие на белой скатерти.
— И за кого же вы меня принимали? — спросил я.
— За смелого человека.
— Вы считаете, что это — смело? — спросил я, отодвигая фотографии серой правой рукой.
— В наши времена — да.
Я достал сигарету из своей пачки — Пол протянул мне огонь.
— Он ведь не женат? — спросил я.
— Да какая разница? — улыбнулся Бокс.
Официант вернулся с пустым подносом.
— Мороженого не желаете, мистер Бокс?
Бокс махнул сигарой в мою сторону:
— Только одну порцию для моего друга.
— Очень хорошо, мистер Бокс. — Официант составил грязные тарелки и бокалы на серебряный поднос, оставив на столе лишь пепельницу и три фотографии.
Дерек Бокс затушил сигару в пепельнице и наклонился через стол.
— Эта страна находится в состоянии войны, мистер Данфорд. Правительство и профсоюзы, левые и правые, бедные и богатые. Плюс ко всему: паки, австралийцы, черномазые, пидоры, извращенцы и даже эти чертовы бабы. Все они ищут наживы. И скоро для нормального белого труженика ничего не останется.
— Это вы о себе?
Дерек Бокс встал.
— Победителей не судят.
Официант принес мороженое в серебряной пиале. Пол помог Дереку Боксу надеть кашемировое пальто.
— Завтра в обед на втором этаже в «Стрэффорд Армс». — Он сильно сжал мое плечо и вышел.
Я сидел среди черно-белых фотографий и пялился на стоявшее передо мной мороженое.
— Приятного аппетита! — крикнул Дерек Бокс уже с порога.
Я пялился на члены и яйца, на руки и языки, на слюни и сперму.
Я отодвинул мороженое в сторону.
Одна монета, чтобы позвонить с Хэнгинг Хитон. Запах карри на телефонной трубке.
Никого нет дома.
Я вышел на улицу, пукнув по дороге.
Однорукий водитель едет в Фитцвильям, в машине тихо работает радио:
Майкл Джон Мышкин — главный герой местных двухчасовых новостей, рождественское перемирие с ИРА — солирует в национальных.
Я бросил взгляд на конверт, лежавший на пассажирском сиденье, и съехал на обочину.
Через две минуты однорукий водитель снова в пути, желтый конверт с грехами советника Уильяма Шоу спрятан под пассажирским сиденьем.
Я глянул в зеркало заднего обзора.
Почти стемнело, а еще нет трех.
Снова на Ньюстед-Вью.
Снова пони, собаки, ржавчина и целлофановые пакеты.
Я медленно поехал по темной улице.
В доме номер 69 мерцал телевизор.
Я припарковался у останков дома номер 54.
Свора уже побывала на террасе, попировала и повоевала, оставив три черных глаза на месте окон.
На фасаде, над окном белой растекающейся краской было написано:
Покореженная, с дырой по центру коричневая входная дверь лежала на крохотном газоне среди горы изрубленных горелых остатков мебели, рядом всякое барахло.
Две собаки гонялись за своими хвостами, выбегали и вбегали в жилище семьи Мышкиных.
Я осторожно пошел по садовой дорожке, переступая через обезглавленные торшеры и распоротые подушки, нервно проскользнул мимо собаки, боровшейся с гигантской плюшевой пандой, и вошел через разбитый в щепки дверной проем.
Запах дыма и звук льющейся воды.
В центре разгромленной гостинной, в море битого стекла стояло железное помойное ведро. В комнате не было ни телевизора, ни магнитофона, только пустые места, где они когда-то стояли, и согнутая пополам искусственная новогодняя елка. Ни подарков, ни открыток.
Я переступил через кучу человеческого дерьма, лежавшую на нижней ступеньке, и поднялся по пропитанной водой лестнице на второй этаж.
Все краны в ванной были открыты на полную мощность, вода лилась через край.
Туалет и раковина были разбиты вдребезги, вода залила голубой коврик. По наружной стороне ванны стекало жидкое желтое говно, над ним красной краской было выведено:
Я закрутил краны и закатал левый рукав перевязанной рукой. Сунув левую руку в ледяную коричневую воду, я попытался нащупать затычку. Рука моя коснулась какого-то твердого предмета, лежавшего на дне ванны.
На дне что-то было.
Моя здоровая рука замерла, потом я быстро вытащил ее вместе с затычкой.
Я стоял, глядя на уходившую воду, вытирая руку об штаны. Из-под бурой воды, смешанной с дерьмом, проступали очертания темного предмета.
Я сунул обе кисти себе под мышки и прищурился.
На дне ванны лежала синяя кожаная спортивная сумка фирмы «Слейзенгер».
Она лежала на боку. Молния была закрыта.
Черт с ней, оставь ее, ты не хочешь знать, что там внутри.
Во рту у меня пересохло, я сел на корточки и одним движением перевернул сумку молнией вверх.
Сумка была тяжелой.
Остатки воды вытекли из ванны, оставив в ней дерьмовый осадок, щеточку для ногтей и синюю кожаную сумку.
Черт с ней, оставь ее, ты не хочешь знать, что там внутри.
Придерживая сумку перебинтованной рукой, я начал расстегивать молнию левой.
Молнию заело.
Черт с ней.
Опять заело.
Оставь ее.
Свежий запах говна.
Ты не хочешь знать.
Мех, я разглядел мех.
Толстая мертвая полосатая кошка.
Скрученный позвоночник и открытый рот.
Голубой ошейник и бирка с именем, к которой я не смел прикоснуться.
Воспоминания о похоронах домашних животных, об Арчи и Соксе, погребенных в садике на Уэсли-стрит.
Черт с ней, оставь ее, но нет, ты же сам напросился.
На лестничную площадку выходили еще две двери.
Более просторная спальня слева, с двумя полуторными кроватями, воняла мочой и гарью. Матрасы были стянуты на пол, на них валялась одежда. По стенам тянулись подпалины.
И здесь красной краской было написано:
Я шагнул через площадку к другой дешевой пластмассовой табличке, на которой было написано:
Комната Майкла Джона Мышкина была не больше клетки.
Односпальная кровать была перевернута на бок, занавески содраны с карниза, оконное стекло разбито упавшим шкафом. Со стен сорваны плакаты вместе с кусками обоев с изображением цветов магнолии. Они валялись на полу вперемешку с американскими и английскими комиксами, блокнотами для рисования и восковыми мелками.
Я поднял с пола экземпляр «Халка». Страницы были мокрыми и воняли мочой. Я бросил журнал на пол и стал ногой разгребать стопки комиксов и бумаги.
Под книгой о кунг-фу лежал нетронутый с виду блокнот. Я наклонился и открыл его.
На меня смотрела обложка комикса величиной с целую страницу. Она была нарисована от руки фломастером и восковыми мелками.
Нарисованная детской рукой гигантская крыса с человеческими руками и ногами и с короной на голове сидела на троне в окружении полчища крыс размером поменьше.
Человек-Крыса говорил, ухмыляясь:
—
Над портретом Человека-Крысы шариковой ручкой было выведено:
Я открыл первую страницу.
В первых шести кадрах Крысиный Народ просил своего Принца Человека-Крысу выйти из-под земли и спасти планету от людей.
На второй странице Человек-Крыса был на поверхности земли, за ним гнались солдаты.
На третьей странице Человек-Крыса ушел от погони.
У него выросли крылья.
Черт, лебединые крылья.
Я запихал блокнот с комиксом под куртку и закрыл дверь
Спускаясь по лестнице, я услышал грохот и детские голоса, доносившиеся от входной двери.
Десятилетний мальчишка в зеленом свитере с тремя желтыми звездами стоял на принесенном из столовой и поставленном над порогом стуле и забивал гвоздь в притолоку над входной дверью.
Три пацана подзуживали его, один из них держал в своих грязных ручонках бельевую веревку с петлей.
— Вам чего тут? — сказал один из мальчишек, когда я спустился на первый этаж.
— Да, вы кто такой? — сказал другой.
Я напустил на себя строгий официальный вид и спросил:
— А вы сами что тут делаете?
— Ничего, — сказал мальчишка с молотком, спрыгивая со стула.
Мальчишка с петлей спросил:
— Вы из полиции?
— Нет.
— Тогда мы можем делать все, что хотим, — сказал мальчишка с молотком.
Я достал несколько монет и спросил:
— Где его семья?
— Свалила, — ответил один.
— Они не вернутся, если не дураки, — добавил мальчишка с молотком. Я потряс монетами и спросил:
— Его отец — инвалид?
— Ага, — засмеялись они, изображая спазматический хрип.
— А мать?
— Старая дура и сука, и больше никто, — сказал мальчишка с веревкой.
— Она работает?
— Она — уборщица в школе.
— В какой?
— В средней, на главной улице.
Я отодвинул стул с прохода и пошел по дорожке, глядя на темные тихие террасы справа и слева от дома.
— А мелочи вы нам не дадите, что ли? — крикнул мне вслед самый маленький.
— Нет.
Мальчишка с молотком поставил стул обратно, взял у своего приятеля веревку, встал на стул и повесил петлю на гвоздь.
— А это зачем? — спросил я, открывая «виву».
— Для извращенцев, — крикнул один из мальчишек.
— Вот, — засмеялся мальчишка с молотком, стоя на стуле. — Надеюсь, вы — не извращенец?
— Наверху в ванной лежит дохлая кошка, — сказал я, садясь в машину.
— Мы знаем, — хихикнул самый маленький. — Это мы ее прикончили.
Я сидел в машине, припаркованной через дорогу от средней и младшей школы города Фитцвильяма.
Было почти пять часов, но в школе все еще горел свет, и с улицы были видны стены, украшенные рисунками и картинами на рождественскую тему.
На плохо освещенной площадке дети играли в футбол — куча мешковатых штанов и темных шерстяных свитеров с теми же большими желтыми звездами гонялась за дешевым рыжим мячом.
Я сидел в машине, дрожа от холода, засунув перебинтованную руку подмышку и думая о холокосте. Интересно, Майкл Джон Мышкин тоже учился в этой школе?
Примерно через десять минут в некоторых окнах погас свет, и три белые толстые тетки вышли из здания вместе с худощавым мужчиной в синем комбинезоне. Женщины помахали ему на прощание. Он пошел к детям и попытался забрать у них мяч. Женщины, смеясь, вышли за школьные ворота.
Я выбрался из машины и трусцой побежал за ними через дорогу.
— Простите, пожалуйста!
Три толстые тетки обернулись и остановились.
— Миссис Мышкина?
— Шутишь? — бросила самая толстая.
— Ты из газеты, дорогуша? — ухмыльнулась самая старшая.
Я улыбнулся и ответил:
— Из «Йоркшир пост».
— Что-то ты припозднился, — сказала самая толстая.
— Я слышал, она здесь работала?
— Ага, до вчерашнего дня, — сказала самая старшая.
— А где она теперь? — спросил я женщину в очках в стальной оправе, которая до сих пор молчала.
— Ты на меня не смотри. Я новенькая, — ответила она.
Самая старшая сказала:
— Наш Кевин говорит, что ваши поселили их в какую-то шикарную гостиницу в Скорборо.
— Да неправда это, — сказала новенькая.
Я стоял и думал: черт, черт, черт.
С площадки доносились крики и топот тяжелых ботинок.
— Разобьют ведь они это чертово окно, — вздохнула самая толстая.
— Значит, вы вдвоем работали с миссис Мышкиной, так? — спросил я.
— Ага, больше пяти лет, — ответила самая старшая.
— А что она за человек?
— Она в своей жизни хлебнула лиха, это точно.
— В каком смысле?
— Ну, супружник был на инвалидности из-за пыли…
— Ее муж работал на руднике?
— Ага, вместе с нашим Пэтом, — сказала самая толстая.
— А Майкл?
Женщины переглянулись гримасничая.
— У него не все дома, — прошептала новенькая.
— Это как?
— Я слышала, он немного отсталый.
— А друзья у него были?
— Друзья? — одновременно переспросили две женщины.
— Ну, он вроде играл с соседской малышней, — сказала самая старшая, пожимая плечами. — Но друзьями их не назовешь.
— Фу, противно так все это, да? — сказала новенькая.
— Ну с кем-то он должен был дружить?
— Да нет, я не слышала, чтобы он с кем-то дружил.
Другие две женщины кивнули соглашаясь.
— А как насчет ребят на работе?
Самая толстая отрицательно покачала головой:
— Да он вроде здесь и не работал. Может, в Кастлфорде?
— Ага, наш Кевин говорит, что он работал в какой-то фотографии.
— Я вроде слышала, в книжном «Маки Букс», — сказала новенькая.
— Да ну, не рассказывай, — сказала самая старшая.
— За что купила, за то и продаю.
Мужчина в синем комбинезоне стоял у школьных ворот, держа в руках цепь и навесной замок, и кричал на детей.
— Что за дети пошли, черт их дери, — сказала самая толстая.
— Нервов на них не хватает.
— Спасибо, что уделили мне минутку, — сказал я.
— На здоровье, дорогуша, — улыбнулась самая старшая.
— Сколько угодно, — сказала самая толстая.
Они, хихикая, пошли прочь. Новенькая обернулась и помахала мне рукой.
— С Рождеством вас! — крикнула она.
— Вас также!
Я достал сигарету и начал рыться в карманах в поисках спичек, но вместо них нашел тяжелую ронсоновскую зажигалку Пола.
Я взвесил зажигалку в левой руке, затем прикурил, пытаясь вспомнить, когда я успел ее прихватить.
Свора детей пробежала мимо меня по тротуару, пиная свой дешевый рыжий мяч и матеря дворника.
Я вернулся к школьным воротам.
Дворник в комбинезоне шел через спортплощадку обратно к главному корпусу.
— Извините, — крикнул я через ворота, выкрашенные красной краской.
Мужчина продолжал идти.
— Извините!
У входа в школу он обернулся и посмотрел прямо на меня. Я сложил руки рупором:
— Извините, можно вас на минуточку?
Мужчина отвернулся, открыл дверь и вошел в темное здание.
Я прислонился лбом к воротам.
На красной краске кто-то нацарапал слово из трех букв.
Колеса крутятся — прямо во тьму.
Прощай Фитцвильям, где рано наступает ночь и все не так, как надо, где дети убивают кошек, а взрослые — детей.
Я ехал обратно в «Редбек». Левый поворот на А655 — грузовик с криком вылетел из ночи и дал по тормозам.
Я затормозил, сигналя изо всех сил. Машину занесло, она остановилась. Грузовик — в нескольких дюймах от моей двери.
Я уставился в зеркало заднего обзора, сердце колотилось, перед глазами плясал свет фар.
Здоровый бородатый мужик в больших черных ботинках выпрыгнул из кабины и пошел к машине. В руках у него была огромная черная бита.
Я завел двигатель и утопил педаль газа, думая: Барри, Барри, Барри.
Золотое Руно, Сандал, седьмой час вечера, четверг, 19 декабря 1974 года, самый длинный день в неделе длинных дней.
Пинта — на барной стойке, виски — в моем брюхе, монета — в автомате.
— Гэз? Это Эдди.
— Ты куда это смылся?
— Знаешь, мне что-то не хотелось в Пресс-клуб.
— Ты такой концерт пропустил.
— Да ты что?
— Ну да, Джек совсем чокнулся, разрыдался…
— Слушай, ты не знаешь адрес Дональда Фостера?
— На какой хер он тебе понадобился?
— Это важно, Гэз.
— Связанное с Полом Келли и их Полой?
— Нет. Слушай, я знаю, что это — где-то в Сандале…
— Ага, Вуд-лейн.
— А номер дома?
— У них на Вуд-лейн нет никаких номеров. Дом называется Тринити Тауэрс или что-то в этом роде.
— Спасибо, Гэз, ты настоящий друг.
— Да? Смотри только — я тебе ничего не говорил.
— Так и есть, — сказал я, вешая трубку и думая: интересно, трахает ли он Кэтрин?
Еще монета — еще звонок.
— Мне надо поговорить с Би-Джеем.
Бормотание на другом конце провода, как на другом конце земного шара.
— А когда вы его увидите? Это важно.
Вздох с края света.
— Передайте ему, что Эдди звонил по срочному делу.
Я вернулся в бар и взял свою пинту.
— Ваш мешок? — спросил хозяин заведения, кивнув на пакет из универмага Хилларде, лежавший под телефоном.
— Да, спасибо, — ответил я и осушил бокал.
— Вы тут свои чертовы кульки по барам не разбрасывайте.
— Извините, — сказал я и вернулся к телефону, думая: пошел ты на хер.
— А то я думаю, может, там бомба какая.
— Да-да, извините, — пробормотал я, поднимая с пола альбом Майкла Джона Мышкина и фотографии советника Уильяма Шоу и Барри Джеймса Андерсона, думая: это и есть бомба, придурок ты …баный.
Я поставил машину на тротуаре у Тринити-Вью, Вуд-лейн, Сандал.
Засунув пакет вместе с «Путеводителем по северным каналам» обратно под водительское сиденье, я затушил сигарету, съел две таблетки и вышел из машины.
В переулке было темно и тихо.
Я прошел по длинной дорожке, ведущей ко входу в Тринити-Вью, от чего перед домом автоматически включились прожектора. У крыльца стоял «ровер». На втором этаже горел свет. Интересно, это — тоже проект Джона Доусона?
Я нажал на кнопку звонка и услышал, как звон разлился по всему дому.
— Да? Кто там? — сказала женщина из-за псевдо-антикварной двери.
— «Йоркшир пост».
Через некоторое время замок щелкнул, и дверь открылась.
— Что вам нужно?
Женщине было чуть за сорок. Темные волосы, дорогая завивка, черные брюки, с ними в тон шелковая блузка и ортопедический воротник.
Я поднял свою перевязанную правую руку:
— Похоже, мы оба побывали на поле боя.
— Что вам нужно, я вас спрашиваю?
— Джонни Келли, — сказал мистер Маловероятные-Предположения-Накрывшиеся-Медным-Тазом.
— Что — Джонни Келли? — слишком быстро спросила миссис Патриция Фостер.
— Я думал, вы или ваш муж можете располагать какой-нибудь информацией о нем.
— С какой это стати мы должны располагать такой информацией? — сказала миссис Фостер, держась одной рукой за дверь, другой — за ортопедический воротник.
— Ну, он же играет в клубе вашего мужа и…
— Это не клуб моего мужа. Он всего лишь его председатель.
— Прошу прощения. Значит, вы ничего от него не слышали?
— Нет.
— И вы не знаете, где он может находиться?
— Нет. Послушайте, мистер..?
— Гэннон.
— Гэннон? — медленно переспросила миссис Патриция Фостер. Ее темные глаза и длинный нос делали ее похожей на парящего орла. Я сглотнул и сказал:
— А нельзя ли войти и переговорить с вашим мужем?
— Нет. Его нет дома, а мне больше нечего вам сказать, — ответила миссис Фостер, закрывая дверь. Я попытался помешать ей захлопнуть дверь перед моим носом:
— Миссис Фостер, как вы думаете, что с ним могло случиться?
— Мистер Гэннон, я сейчас позвоню в полицию, а потом — своему очень хорошему другу Биллу Хаддену, вашему начальнику, — сказала она из-за двери, запирая ее на замок.
— Смотрите, не забудьте позвонить своему мужу, — крикнул я, повернувшись и побежав по залитой светом дорожке, думая: чума на оба ваши дома.
В телефонной будке на Барнсли-роуд Эдвард Данфорд, спецкорреспондент по криминальной хронике Северной Англии, бьет по земле, распугивая змей.
Дохлый номер:
— Будьте добры, телефон городской администрации Уэйкфилда.
— 361 234.
Я посмотрел на отцовские часы, думая: пятьдесят на пятьдесят.
— Советника Шоу, будьте любезны.
— К сожалению, советник Шоу на заседании.
— С его родственником произошел несчастный случай.
— Представьтесь, пожалуйста.
— Друг семьи. Это очень важно и срочно.
Я смотрел через дорогу на теплые, залитые желтым светом гостиные с новогодними елками.
Другой голос сказал:
— Советник Шоу в областной администрации. Телефон: 361 236.
— Спасибо.
— Надеюсь, ничего серьезного?
Я положил трубку, снова снял и набрал номер.
— Советника Шоу, будьте любезны.
— Мне очень жаль, но советник Шоу на заседании.
— Я знаю. Я звоню, чтобы сообщить, что с его родственником произошел несчастный случай. Этот номер мне дали в его секретариате.
В одном из домов на противоположной стороне у окна на втором этаже стоял ребенок и смотрел из темной комнаты прямо на меня. Внизу, в темной гостиной, мужчина и женщина смотрели телевизор.
— Советник Шоу слушает.
— Мистер Шоу, вы меня не знаете, но нам с вами очень нужно встретиться.
— Кто это? — спросил взволнованный и рассерженный голос.
— Нам надо поговорить, сэр.
— С какой это стати я должен с вами разговаривать? Кто вы такой?
— Мне кажется, кое-кто собирается вас шантажировать.
— Кто? — взмолился испуганный голос.
— Мистер Шоу, нам надо встретиться.
— Как?
— Вы сами знаете как.
— Нет, не знаю. — Голос дрожал.
— У вас есть шрам от аппендицита, и вы любите, чтобы его целовал наш общий рыжеволосый приятель.
— Что вам нужно?
— Какая у вас машина?
— «Ровер». А что?
— Цвет?
— Сиреневый, ну, фиолетовый.
— Будьте на долгосрочной стоянке у Уэстгейтского вокзала завтра, в девять утра. Без сопровождающих.
— Я не могу.
— Сможете.
Я повесил трубку, сердце летело со скоростью девяносто миль в час.
Я посмотрел на окно в доме напротив — ребенок исчез.
Эдвард Данфорд, спецкорреспондент по криминальной хронике Северной Англии, нес чуму во все дома, кроме одного.
— Где ты был?
— Где я только не был.
— Ты его видел?
— Можно мне войти?
Миссис Пола Гарланд пропустила меня через красную входную дверь. Она стояла, крепко обхватив себя руками.
В тяжелой стеклянной пепельнице горела сигарета, по телевизору шел попсовый хит-парад, звук был приглушен.
— Как он выглядит?
— Закрой дверь, любовь моя. Холодно.
Пола Гарланд закрыла красную входную дверь и молча уставилась на меня. По телевизору Пол да Винчи пел «Твой бэби — больше не твой». Из ее левого глаза на молочно-белую щеку скатилась слеза.
— Значит, она мертва.
Я подошел к ней и обнял, нащупав позвоночник под тонкой красной кофтой.
Я стоял спиной к телевизору и слышал аплодисменты и вступление к песенке «Дед Мороз, не тронь меня!».
Пола подняла голову, я поцеловал ее в угол глаза, чувствуя вкус соли на влажной покрасневшей коже.
Она улыбалась телевизору.
Я повернулся в пол-оборота и стал смотреть на танцующих вокруг подарков девчонок из танцевальной группы «Пэнз пипл», наряженных как сексапильные Санта-Клаусы, с новогодней мишурой в развевающихся волосах.
Я приподнял Полу, поставил ее маленькими ступнями на свои туфли, и мы стали танцевать, задевая ногами за мебель, до тех пор, пока она не засмеялась, не заплакала и не обняла меня крепко-крепко.
Я вскочил с ее постели.
В гостиной на первом этаже стояла тишина и старый запах сигарет.
Не включая свет, я, в трусах и майке, сел на диван и снял телефонную трубку.
— Би-Джея можно? Это Эдди, — прошептал я. Комната наполнилась тиканьем часов.
— Какое счастье. Давненько тебя не было слышно, — прошептал Би-Джей в ответ.
— Ты знаком с Дереком Боксом?
— К сожалению, это удовольствие мне еще только предстоит испытать.
— Он знает тебя и знал Барри.
— Мир тесен.
— Да уж, и он вовсе не сказочный. Он дал мне пару фотографий.
— Замечательно.
— Не выделывайся, Би-Джей. На этих фотографиях ты сосешь у советника Уильяма Шоу.
Тишина. Только голос Боуи доносится с другого края света.
— Советник Шоу — третий персонаж Барри, правильно? — спросил я.
— Приз в студию.
— Пошел ты на фиг.
В комнате загорелся свет.
Пола Гарланд стояла у подножия лестницы, красная кофта едва прикрывала ее тело.
Я улыбнулся и беззвучно извинился. Телефонная трубка в моей руке была мокрой.
— И что ты собираешься делать? — спросил Би-Джей на другом конце провода.
— Я задам советнику Шоу те вопросы, которые ему не успел задать Барри.
Би-Джей заговорил шепотом:
— Не лезь ты в это дело.
— Не лезть? Да я уже влез в него по уши. И ты — один из тех ублюдков, которые меня туда втянули, — сказал я, глядя в упор на Полу.
— Ни ты, ни Барри не имели дело с Дереком Боксом.
— Дерек Бокс считает иначе.
— Это его разборки с Дональдом Фостером. Их сраная война, пусть они сами ее и воюют.
— А ты сменил пластинку. С чего бы это вдруг?
Пола Гарланд смотрела на меня в упор и тянула вниз подол своей кофты.
Я виновато поднял глаза, прося прощения.
— Хер с ним, с Дереком Боксом. Сожги фотки или оставь их себе. Может, они тебе для чего другого пригодятся, — захихикал Би-Джей.
— Да пошел ты! Это серьезно.
— Конечно, серьезно, Эдди. А ты как думал? Барри мертв, и я даже не смог прийти на его похороны, потому что мне было слишком, бля, страшно.
— Ах ты, лживый щенок, — прошипел я и бросил трубку.
Пола Гарланд смотрела на меня в упор.
У меня в голове все шло кругом.
— Эдди?
Я встал, от кожаного дивана щипало голые ноги.
— Кто это был?
— Никто, — сказал я и пошел наверх, оттолкнув ее с дороги.
— Так дальше не может продолжаться, — закричала она мне вслед.
Я вошел в спальню и достал из кармана куртки таблетку парацетамола.
— Ты не имеешь права держать меня в неведении, — сказала она, поднимаясь по лестнице.
Я поднял штаны и надел их.
Пола Гарланд стояла в дверях спальни.
— Это
Я никак не мог застегнуть пуговицы рубашки.
— Ты сам решил вписаться во всю эту помойку, — прошептала она. Слезы падали на ковер спальни. Я надел куртку на незастегнутую рубашку.
— Тебя никто не заставлял.
Я ткнул ей в лицо кулак в грязных серых бинтах:
— А это что? Что это, по-твоему, такое?
— Это лучшее, что было в твоей жизни.
— Вот это ты зря сказала.
— А что? Что ты сделаешь?
Мы стояли в дверях на втором этаже, окруженные ночью и тишиной, и глядели друг на друга.
— Но тебе же ведь все равно, правда, Эдди?
— Иди ты, — выругался я, спустился по лестнице и вышел на улицу.
— Тебе ведь на самом деле все по херу, да?
Неделя Ненависти.
Рассвет, пятница, 20 декабря 1974 года.
Без сна на полу комнаты 27, под рваным снегом из сотен страниц, исписанных красными чернилами.
Списки, я составлял списки с тех пор, как уехал от Полы.
С большим жирным красным фломастером в левой руке и с туманом в голове я пишу списки неразборчивыми каракулями на обратной стороне обоев.
Списки имен.
Списки дат.
Списки мест.
Списки девочек.
Списки мальчиков.
Списки продавшихся, продающихся и продажных.
Списки полицейских.
Списки свидетелей.
Списки семей.
Списки пропавших.
Списки обвиняемых.
Списки мертвых.
Я тонул в списках, захлебывался в информации.
Чуть было не составил список журналистов, но порвал все чертовы списки на конфетти, порезав левую руку и не чувствуя правой.
И НЕ ГОВОРИ, ЧТО МНЕ ПО ХЕРУ.
Лежа на спине, думаю о списках женщин, которых я трахал.
Рассвет, пятница, 20 декабря 1974 года.
Неделя Ненависти.
Несу боль.
9:00, долгосрочная стоянка у Уэстгейтского вокзала, Уэйкфилд.
Я мерз в «виве», рядом со мной лежал желтый конверт с одной-единственной фотографией. Я наблюдал за темно-фиолетовым «ровером-2000», въезжавшим на стоянку.
«Ровер» припарковался как можно дальше от входа.
Я дал ему подождать до конца выпуска радионовостей, слушая сообщения о перемирии с ИРА, о непрекращающихся попытках Майкла Джона Мышкина оказать помощь следствию, о визите члена парламента мистера Джона Стоунхауза на Кубу, о распадающемся браке какой-то певички.
В «ровере» никто не шевелился.
Я зажег еще одну чертову сигарету и подождал, пока Петула не допела «Маленького барабанщика», просто чтобы показать ему, кто, бля, тут хозяин.
«Ровер» завелся.
Я сунул фотографию в карман пиджака, включил свой верный «Филипс» и открыл дверь.
«Ровер» заглох. Я приблизился к нему в сером утреннем свете, постучал по стеклу пассажирской двери и открыл ее.
Бросив взгляд на пустое заднее сиденье, я сел в машину и закрыл дверь.
— Смотреть вперед, советник.
В дорогой машине было тепло и пахло псиной.
— Что вам нужно? — В голосе Уильяма Шоу не было ни злобы, ни страха — одна покорность.
Я тоже уставился прямо перед собой, стараясь не смотреть на худую серую фигуру, воплощение респектабельности. Его автомобильные перчатки вяло держались за руль неподвижно стоявшего автомобиля.
— Я спросил, что вам нужно, — сказал он, взглянув на меня.
— Смотреть вперед, советник, — повторил я, доставая мятую фотографию из кармана и кладя ее на приборную доску перед ним.
Советник Уильям Шоу одной перчаткой взял снимок, на котором был изображен Би-Джей, сосущий его член.
— Извините, тут немножко помялось, — улыбнулся я. Шоу швырнул фотографию на пол, к моим ногам.
— Это ничего не доказывает.
— А кто говорит, что я пытаюсь что-то доказать? — сказал я и поднял снимок.
— Это может быть кто угодно.
— Но ведь это же не кто угодно, правда?
— Так что вам нужно?
Я наклонился вперед и нажал на прикуриватель, расположенный под приемником.
— Этот человек на фотографии — сколько раз вы с ним встречались?
— А что? Зачем вам это знать?
— Сколько раз? — повторил я. Шоу сжал руль перчатками.
— Три или четыре раза.
Прикуриватель выскочил, и Шоу вздрогнул.
— Раз десять, может, и больше.
Я взял губами сигарету, в очередной раз благодаря Бога за помощь однорукому бедняге.
— Как вы с ним познакомились?
Советник закрыл глаза и сказал:
— Он сам мне представился.
— Где? Когда?
— В баре, в Лондоне.
— В Лондоне?
— В августе, на конференции по местному самоуправлению.
Они тебя подставили, советник, подумал я, подставили, как лоха.
— А потом вы снова встретились уже здесь?
Советник Уильям Шоу кивнул.
— И он начал вас шантажировать?
Еще один кивок.
— Сколько?
— Кто вы такой?
Я глядел на долгосрочную стоянку. Над пустыми машинами разносилось эхо вокзальных объявлений.
— Сколько вы ему дали?
— Пару тысяч.
— Что он сказал?
Шоу вздохнул:
— Сказал, что это — на операцию.
Я затушил сигарету.
— Больше он ни о чем не упоминал?
— Он сказал, что есть люди, которые хотят мне навредить, и что он может меня защитить.
Я смотрел на черную приборную доску, боясь еще раз взглянуть на Шоу.
— Кто?
— Без имен.
— Он не сказал, почему они хотят вам навредить?
— В этом не было необходимости.
— Расскажите мне.
Советник отпустил руль и огляделся.
— Сначала вы скажите мне, кто вы такой, мать вашу.
Я быстро повернулся и сунул фотографию прямо ему в лицо, прижав его правую щеку к стеклу водительской двери. Не отпуская его и надавливая все сильнее, я зашептал советнику в ухо:
— Я — человек, который может навредить тебе очень даже быстро и очень даже сейчас, если ты, сука, не перестанешь выделываться и не начнешь отвечать на мои вопросы.
Советник Уильям Шоу захлопал руками по ляжкам, показывая мне, что сдается.
— Давай, рассказывай, пидор ты драный.
Я отпустил фотографию и откинулся на спинку сиденья. Шоу наклонился над рулем, растирая перчатками щеки, слезы и сосуды застили ему глаза.
Почти через минуту он сказал:
— Что вы хотите знать?
Я увидел, что далеко, по другую сторону стоянки, маленькая электричка вползла на станцию и выгрузила своих крохотных пассажиров на холодный перрон.
Я закрыл глаза и сказал:
— Я хочу знать, зачем им понадобилось вас шантажировать.
— Вы же сами знаете зачем, — шмыгнул Шоу, откидываясь на спинку сиденья. Я резко повернулся и ударил его по щеке.
— Да скажи ты, твою мать!
— Из-за сделок, которые я совершил. Из-за людей, с которыми я делал бизнес. Из-за денег, черт побери.
— Из-за денег, — засмеялся я. — Все всегда из-за денег.
— Они хотят войти в дело. Вам нужны цифры, даты? — Шоу был в истерике, он закрывал от меня лицо.
— Мне лично насрать на твои гребаные взятки, на твой дурацкий разбавленный цемент и все твои грязные делишки, но я хочу, чтобы ты проговорил это вслух.
— Что? Что вы хотите, чтобы я сказал?
— Как их зовут. Просто назови их чертовы имена.
— Фостер, Дональд Ричард Фостер. Это вы хотели услышать?
— Дальше.
— Джон Доусон.
— Всё, нет?
— Они — основные.
— А кто хочет войти в дело?
Медленно-медленно и тихо-тихо Шоу сказал:
— Вы журналист, мать вашу, вот кто вы такой.
Инстинкт, животный инстинкт.
— Тебе знаком человек по имени Барри Гэннон?
— Нет, — закричал Шоу, стучась лбом о руль.
— Не гони, мать твою. Когда вы познакомились?
Шоу лежал на руле дрожа.
Внезапно над Уэйкфилдом завыла сирена.
Я замер, сжав в комок брюхо и яйца.
Сирена затихла.
— Я не знал, что он журналист, — прошептал Шоу. Я сглотнул и сказал:
— Когда?
— Только два раза.
— Когда?
— Где-то в прошлом месяце и неделю назад, в прошлую пятницу.
— И ты сказал Фостеру.
— У меня не было выхода. Это не могло больше так продолжаться.
— И что он ответил?
Шоу поднял глаза, белки его покраснели.
— Кто?
— Фостер.
— Он сказал, что разберется.
Я смотрел через стоянку на прибывающий лондонский поезд и думал о квартирах с видом на море и южных девушках.
— Он мертв.
— Я знаю, — прошептал Шоу. — Что вы собираетесь делать?
Я снял с языка клочок собачей шерсти и открыл пассажирскую дверь.
Советник протягивал мне фотографию.
— Оставь свой портрет себе, — сказал я, выходя из машины.
— Прямо белый-белый, — сказал Уильям Шоу, сидя в одиночестве в своем дорогом автомобиле и разглядывая фотографию.
— Что ты сказал?
Шоу протянул руку, чтобы закрыть дверь.
— Ничего.
Я задержал дверь, сунул голову обратно в машину и заорал:
— Что ты сказал, мать твою?
— Я просто сказал, что он выглядит как-то по-другому, вот и все. Бледнее обычного.
Я захлопнул дверь перед его носом и помчался через стоянку, думая о Джимми Джеймсе, мать его, Ашворте.
Девяносто миль в час.
Перебинтованная рука — на руле, другая — в бардачке: таблетки, дорожные карты, тряпки, сигареты.
По радио поют «Свит».
Нервные взгляды в зеркало заднего обзора.
Вот она, мини-кассета. Я выдернул из кармана пиджака диктофон «Филипс», вырвал из него пленку, запихал другую.
Перемотал назад.
Включил:
Перемотал вперед.
Включил:
Внимание:
Стоп.
Фитцвильям.
Ньюстед-Вью, дом номер 69, телевизор включен.
Девяносто миль в час, по садовой дорожке — к дверям.
Тук-тук-тук.
— Что вам нужно? — Миссис Ашворт попыталась захлопнуть дверь перед моим носом. Нога — в щель. Я с силой оттолкнул ее назад.
— Эй, нельзя же так вламываться к людям!
— Где он? — спросил я, пихнув ее в обвислую сиську.
— Его нет. Эй, вернись сейчас же!
Вверх по лестнице, распахивая все двери.
— Я сейчас позвоню в полицию! — закричала миссис Ашворт, стоя у подножия лестницы.
— Давай, дорогая, звони, — сказал я, глядя на неубранную постель и плакат «Лидс юнайтед», чувствуя запах зимней сырости и подросткового дрочилова.
— Я тебя предупреждаю, — орала она.
— Где он? — спросил я, спускаясь вниз.
— На работе, где же еще?
— В Уэйкфилде?
— Не знаю. Он мне никогда не говорит.
Я посмотрел на отцовские часы.
— Во сколько он ушел?
— Фургон приехал за ним без четверти семь, как обычно.
— Он ведь дружит с Майклом Джоном Мышкиным, да?
Миссис Ашворт поджала губы и открыла дверь.
— Миссис Ашворт, я же знаю, что они друзья.
— Джимми всегда было его жалко, пес его возьми. Такой вот уж у него характер.
— Ой как трогательно, — сказал я, выходя на улицу.
— Это еще ничего не значит! — крикнула миссис Ашворт с крыльца.
Я дошел до калитки, открыл ее и посмотрел через дорогу на выгоревший дом пятьдесят четыре.
— Надеюсь, ваши соседи придерживаются того же мнения.
— Все вы такие, всегда раздуваете из мухи слона! — заорала она мне вслед и захлопнула входную дверь.
Прямо по Барнсли-роуд до самого Уэйкфилда, бросая взгляды в зеркало заднего вида.
Я включил радио.
Ведущий Джимми Янг и Архиепископ Кентерберийский обсуждали «Анальное изнасилование» и «Экзорциста» с британскими домохозяйками и безработными.
—
Через рождественские огни и первые капли дождя мимо зданий городской и областной администрации.
—
Япоставил машину напротив кафе «Ламбс Дэйри», у библиотеки на Друри-лейн. Холодный серый дождь шел уже вовсю.
—
Явыключил радио.
Я сидел в машине и курил, глядя, как порожние молочные фургоны возвращаются в гаражи.
11:30
Я пробежал трусцой мимо тюрьмы и вошел на стройплощадку. По щиту «Фостерс Констракшн» барабанил дождь.
Я открыл брезентовую дверь недостроенного дома, по радио играли «Тубуляр Белз».
Внутри курили три здоровых вонючих мужика.
— Никак опять ты, е, — сказал здоровяк, с бутербродом во рту и фляжкой чая в руках.
— Я ищу Джимми Ашворта, — сказал я.
— Его тут нет, — сказал другой здоровяк в спецовке, сидевший ко мне спиной.
— А Терри Джонс?
— И его нет, — ответил мужик в спецовке. Другие два ухмыльнулись.
— Вы знаете, где они?
— Нет, — сказал мужик с бутербродом.
— А ваш прораб на месте?
— Ну прямо не везет тебе сегодня, парень.
— Спасибо, — сказал я, думая: чтоб ты подавился, жирная сука.
— Не за что, — улыбнулся мужик с бутербродом.
Я вышел на улицу, поднял воротник пиджака и засунул руки и бинты поглубже в карманы. Там вместе с мелочью и ронсоновской зажигалкой лежало перышко.
Я пошел к Дьявольскому Рву мимо куч дешевого кирпича и недостроенных домов, думая о красивой взволнованной улыбке Клер на той последней школьной фотографии, прикрепленной к черно-белым снимкам на моей стене в «Редбеке».
Я посмотрел вверх, держа перышко в руке.
Ко мне через свалку бежал, спотыкаясь, Джимми Ашворт. Большие красные капли крови падали с его головы и носа на худую бледную грудь.
— Что случилось, черт побери? — закричал я. Приблизившись ко мне, он перешел на шаг и сделал вид, что все в порядке.
— Что с тобой случилось?
— Отвали от меня, понял?
Вдалеке показался Терри Джонс, он вышел из Дьявольского Рва следом за Джимми. Я схватил Джимми за руку.
— Что он тебе сказал?
Он попытался выкрутиться, крича:
— Отцепись от меня!
Я схватил второй рукав его куртки.
— Ты ведь ее и раньше видел, правда?
— Иди на хер!
Терри Джонс побежал трусцой, махая нам рукой.
— Это ведь ты рассказал про нее Майклу Мышкину, да?
— От…бись! — заорал Джимми и, выкрутившись из куртки и рубашки, побежал.
Я развернулся, преградил ему путь и повалил в грязь. Он упал под моим весом. Я положил его на лопатки, крича:
— Где ты ее видел, мать твою?
— От…бись! — вопил Джимми Ашворт, глядя мимо меня в серое небо, которое сикало дождем на его грязное окровавленное лицо.
— Скажи мне, где ты ее, блядь, видел.
— Нет!
Я наотмашь ударил его по лицу перебинтованной рукой, боль прострелила меня до самого сердца.
— Скажи мне! — закричал я.
— Отцепись от него, — сказал Терри Джонс, оттягивая меня назад за воротник пиджака.
— Иди на хер, — сказал я, размахивая руками, пытаясь дотянуться до Терри Джонса.
Джимми Ашворт выбрался из-под меня, встал на ноги и как был, без рубашки, побежал к домам. Дождь, грязь и кровь стекали по его голой спине.
— Джимми! — крикнул я, борясь с Терри Джонсом.
— Оставь его в покое, мать твою, — прошипел Джонс.
Три здоровых мужика вышли на улицу рядом с домами и заржали, увидев Джимми, пробегавшего мимо них.
— Он же, блядь, видел ее раньше.
— Оставь его!
Джимми Ашворт продолжал бежать.
Три здоровых мужика перестали ржать и пошли в нашу сторону.
Он отпустил меня и прошептал:
— Мотай отсюда, пока не поздно.
— Я тебя еще отымею, Джонс.
Терри Джонс поднял с земли рубашку и куртку Джимми Ашворта.
— Только время потеряешь.
— Да ты что?
— Ага, — грустно улыбнулся он.
Я повернулся и пошел к Дьявольскому Рву. Он поднял руки и завернул мужиков обратно, в сторону недостроенных домов.
Джимми Ашворта и след простыл.
Я встал на краю рва и посмотрел вниз на ржавые коляски и велосипеды, на плиты и холодильники, думая: здесь собираются все атрибуты современной жизни, здесь же оказалась и десятилетняя Клер Кемплей.
Черными от грязи пальцами я вытащил из кармана белое перышко.
Стоя над Дьявольским Рвом, я посмотрел в огромное черное небо и приложил перышко к бледно-розовым губам, думая: если бы только это случилось не с ней.
«Стрэффорд Армс», Булгинг, Уэйкфилд.
Мертвый центр города, пятница накануне Рождества.
Глиняный человечек поднялся по лестнице и вошел в дверь.
— Все в порядке, Грейс, он со мной, — сказал Бокс женщине за стойкой.
У стойки — Дерек Бокс и Пол с виски и сигарами в руках.
Из музыкального автомата — Элвис.
Дерек, Пол, Грейс, Элвис и я — вот и вся компания.
Бокс встал со стула и пошел в другой конец зала к столику у окна.
— Ты выглядишь как последний бомж. Что приключилось, мать твою?
Я сел напротив Бокса, спиной к Полу и к дверям, глядя на мокрый Уэйкфилд.
— Я был в Дьявольском Рву.
— Я думал, по этому делу уже кого-то повязали.
— Я тоже.
— Некоторые вещи лучше оставить в покое, — сказал Дерек Бокс, внимательно разглядывая кончик своей сигары.
— Как, например, советника Шоу?
Бокс снова зажег сигару.
— Ты с ним встречался?
— Ага.
Пол поставил передо мной виски и пинту пива. Я опрокинул виски в пинту.
— И?
— И он в данный момент, скорее всего, разговаривает с Дональдом Фостером.
— Это хорошо.
— Хорошо? Фостер приказал убрать Барри.
— Вероятно.
— Вероятно?
— У Барри появились амбиции.
— О чем вы говорите?
— Ты знаешь, о чем я говорю. У Барри был свой интерес.
— Ну и что? Фостер же чокнутый, мать его. Мы не можем допустить, чтобы все продолжалось в том же духе. Надо что-то делать.
— Он не чокнутый, — сказал Бокс. — Он заинтересованный.
— Вы что, его хорошо знаете?
— Мы вместе были в Кении.
— По делам?
— По делам Ее Величества. Мы служили в армии в горах, защищали всяких жирных мудаков, таких, каким я сам теперь стал. Мы воевали с мау-мау, мать их ети.
— Ни хрена себе.
— Да уж. Они спускались с холмов, как племя индейцев, насиловали женщин, отрезали члены у мужчин и развешивали их на заборе.
— Вы шутите?
— Я что, похож на человека, который шутит?
— Нет.
— Мы не были ангелами, мистер Данфорд. Однажды мы вместе с Доном Фостером устроили засаду на мау-мау во время их ритуальных боевых плясок. Мы прострелили им колени из винтовок 303-го калибра, чтобы потом немного с ними поразвлечься.
— Черт.
— Фостер не торопился. Он записал на пленку крики, собачий лай. Говорил, это поможет ему заснуть.
Я взял со стола зажигалку и прикурил.
Пол принес еще два виски.
— На войне как на войне, мистер Данфорд. Так же как и теперь.
Я взял стакан.
Чем больше Бокс пил, тем больше потел. Его глаза бессмысленно пялились в темноту.
— Год назад шла речь о том, чтобы снова ввести талоны на продукты. Сейчас у нас инфляция поднялась до двадцати пяти процентов.
Я глотнул виски, чувствуя, что пьянею. Мне было страшно и скучно.
— А при чем тут все-таки Дон Фостер и Барри?
Бокс закурил новую сигару и вздохнул.
— Проблема вашего поколения в том, что вы ни хрена не знаете. Как ты думаешь, почему в семидесятом году мужик с лодкой сделал мужика с трубкой?[27]
— Уилсон был слишком уверен в своих силах.
— Уверен, как моя жопа, — заржал Бокс.
— Ладно, тогда расскажите мне почему.
— Потому что такие, как Сесил Кинг, Норман Коллинз, Лорд Ренвик, Шоукросс, Пол Чемберс из «Ай-Си-Ай», Локвуд из «И-Эм-Ай», Макфадден из «Шелл» и другие ребята вроде них сели и сказали — всё, дец.
— Ну и что?
— А то, что у них есть власть, они кого угодно могут поднять и опустить.
— Ну а Фостер-то тут причем?
— Да ты меня не слушаешь! Объясняю для таких, как ты…
— Пожалуйста.
— Власть, она — как клей. Из-за нее мы держимся вместе и все — на месте.
— Вы и Фостер…
— Мы с ним — как горошины в одном стручке. Мы любим трахать баб и зашибать деньгу, и нам по большому счету все средства хороши. Но у него разыгрались аппетиты, и теперь он меня отпихивает, а мне это очень не нравится.
— И вы собирались использовать меня и Барри, чтобы шантажировать его приятелей?
— У меня был уговор с Фостером и еще с одним человеком. Тот человек мертв. Они дождались, пока он вернулся из Австралии, и взяли его, когда он выходил из квартиры своей матери в Блэкпуле. Они связали ему сзади руки полотенцем и обмотали его тело десятью метрами клейкой ленты, от плеч до бедер. Потом они запихали его в багажник и повезли на Муре. На рассвете трое мужиков поставили его на ноги и держали, а четвертый пять раз ударил его ножом в сердце.
Я смотрел в свой стакан из-под виски. Комната слегка кружилась.
— Этот человек был мой брат. Он провел дома один-единственный день.
— Мне очень жаль.
— На похороны кто-то прислал открытку. Без подписи, со следующим текстом:
— Я не хочу играть в эту игру, — тихо сказал я. Бокс кивнул Полу, сидевшему у стойки, и громко сказал:
— Похоже, мы переоценили вас, мистер Данфорд.
— Я всего лишь журналист.
Пол подошел ко мне сзади, тяжелая рука легла на мое плечо.
— Вы будете делать то, что вам говорят, мистер Данфорд. За это вы получите свой материал. Остальное предоставьте нам.
— Я не хочу в этом участвовать, — снова сказал я. Бокс щелкнул костяшками пальцев и улыбнулся:
— А кто сказал, что будет легко, на хер? Ты уже в этом участвуешь.
Пол поднял меня за шиворот.
— А теперь вали отсюда!
Глиняный человечек бежит.
Обратно по Уэстгейт.
Черт, черт, черт.
Барри и Клер.
Клер и Барри.
На пороге дома стоял полицейский, прячась от дождя. Мне вдруг страшно захотелось упасть на колени к его ногам, молясь, чтобы он оказался хорошим человеком, рассказать ему всю эту дикую печальную историю и укрыться от ненастья.
Но что я мог ему рассказать?
Что я увяз выше головы, измазался дерьмом и напился как сволочь.
Глиняный человечек — обратно в Лидс, чувствуя, как на мне трескается засохшая грязь.
Глиняный человечек — обратно в офисную трясину, покрытый толстым слоем дерьма.
В 15:00 в пятницу, 20 декабря 1974 года я сел за свой рабочий стол: чистое лицо и одна чистая рука, грязный костюм и черный бинт.
— Какой костюмчик, Эдди.
— Иди на хер, Джордж.
— И тебя с Рождеством.
Стол завален записками и открытками; сержант Фрейзер дважды звонил сегодня утром, Билл Хадден желает видеть меня как можно скорее.
Я откинулся на спинку стула. Джордж Гривз пердел под апплодисменты тех, кто уже успел вернуться с обеда.
Я улыбнулся и взял в руки открытки: три с юга плюс еще одна — мое имя и рабочий адрес выбиты на пластиковой ленте, наклеенной на конверт.
В другом конце офиса Гэз принимал ставки на матч «Ньюкасл — Лидс».
Я открыл конверт и вытащил открытку зубами и левой рукой.
— Эдди, ты участвуешь? — крикнул Гэз.
На открытке была изображена деревянная избушка в заснеженном лесу.
— Десятку на Лоримера, — сказал я, раскрывая открытку.
— Его уже Джек застолбил.
Внутри, над стандартными рождественскими пожеланиями, были приклеены еще два куска пластиковой ленты.
— Тогда давай на Йората, — тихо сказал я.
На верхнем куске было выбито: ПОСТУЧИ В ДВЕРЬ…
— Чего ты говоришь?
На нижнем: КВАРТИРЫ 405, СИТИ ХЕЙТС.
— На Йората, — повторил я, не отрывая взгляда от открытки.
— От кого это?
Я поднял глаза.
— Надеюсь, от какой-нибудь девушки, — сказал Джек Уайтхед.
— Что ты имеешь в виду?
— Я слышал, что ты затусовался с молоденькими мальчиками, — улыбнулся Джек. Я положил открытку в карман пиджака.
— Да ты что?
— Ага. С рыжеволосыми.
— И кто же тебе такое сказал, Джек?
— Слухами земля полнится.
— От тебя перегаром воняет.
— От тебя тоже.
— Рождество все-таки.
— Скоро уже кончится, — ухмыльнулся Джек. — Начальник хочет тебя видеть.
— Я знаю, — сказал я, не двигаясь с места.
— Он попросил, чтобы я разыскал тебя и проследил, чтобы ты больше не терялся.
— Будешь меня за руку держать?
— Ты не в моем вкусе.
— Фигня.
— Иди на хер, Джек. Слушай.
Я снова включил диктофон:
— Фигня, — повторил Джек. — Он имеет в виду фотографии в газетах и по телику.
— Не думаю.
— Ее же везде показывали.
— Ашворт знает что-то еще.
— Мышкин сознался.
— Да это ни хрена не значит, и ты это прекрасно знаешь.
Билл Хадден молча сидел за столом и поглаживал свою бороду, его очки сползли на середину переносицы.
— Ты бы видел все то дерьмо, которое они нашли в комнате этого извращенца.
— Например?
— Фотографии маленьких девочек. Целые коробки.
Я посмотрел на Хаддена и сказал:
— Мышкин невиновен.
— Зачем тогда делать из него козла отпущения? — медленно спросил он.
— А вы как думаете? Традиция.
— Уже тридцать лет, — сказал Джек. — Тридцать лет живу на свете и знаю, что пожарники никогда не врут, а полицейские — очень часто. Но не в этот раз.
— Они знают, что он не виноват. И ты знаешь.
— Виноват. И он сознался.
— Ну так и что?
— Ты когда-нибудь слышал такие слова, как «судебная медицина»?
— Говно на постном масле. Ничего у них нет.
— Господа, господа, — сказал Хадден, наклонившись вперед. — Мне кажется, мы уже беседовали на эту тему.
— Вот именно, — пробормотал Джек.
— Нет, раньше я думал, что Мышкин виноват, но…
Хадден поднял руки.
— Эдвард, я тебя прошу.
— Извините, — сказал я и уставился на открытки на его столе.
— Когда его снова заберут в КПЗ? — спросил он.
— В понедельник утром, — ответил Джек.
— Новые обвинения?
— Он уже раскололся насчет Жанетт Гарланд и той девчонки из Рочдейла…
— Сьюзан Ридьярд, — сказал я.
— Я слышал, скоро еще что-то должно вылезти.
— Он не сказал, где их тела?
— Закопаны у тебя в саду.
— Ну ладно, — по-отечески сказал Хадден. — Ты, Эдвард, подготовишь к понедельнику фоновый материал по Мышкину. А ты, Джек, будешь заниматься следствием.
— Будет сделано, шеф, — сказал Джек, вставая.
— Хорошая статья получилась про тех двух полицейских, — кивнул Хадден, как гордый папаша.
— Спасибо. Хорошие ребята, я их давно знаю, — ответил Джек, стоя в дверях.
— До завтрашнего вечера, Джек, — сказал Хадден.
— Ага. До встречи, Акула Пера, — со смехом сказал Джек и вышел из кабинета.
— Пока. — Я встал, не отрывая взгляда от открыток на хадденовском столе.
— Присядь-ка на минуточку, — сказал Хадден, поднимаясь со стула. Я сел.
— Эдвард, я хочу, чтобы ты взял отгул до конца месяца.
— Что?
Хадден стоял ко мне спиной и глядел из окна на темный город.
— Я не понимаю, — сказал я, прекрасно понимая. Мой взгляд остановился на одной маленькой открытке, спрятавшейся под другими.
— Я не хочу, чтобы ты приходил на работу в таком состоянии.
— В каком состоянии?
— Вот в таком состоянии, — сказал он, повернувшись и указывая на меня.
— Сегодня утром я был на стройплощадке, собирал материал.
— Какой материал?
— По Клер Кемплей.
— Все, хватит.
Я не мог оторвать глаз от его стола, от той открытки, от очередной деревянной избушки среди очередного заснеженного леса.
— Возьми отгул до конца месяца. Подлечи руку, — сказал Хадден, садясь за стол.
Я встал.
— Так вам все-таки нужен материал по Мышкину или нет?
— Да, конечно. Отпечатай его и отдай Джеку.
Я открыл дверь, заряжая последний патрон, думая — да пошли вы все на хер.
— Вы знакомы с Фостерами?
Хадден сидел, не поднимая глаз от стола.
— А с советником Уильямом Шоу?
Он посмотрел на меня.
— Мне очень жаль, Эдвард. Честное слово.
— Не стоит. Вы правы, — сказал я. — Мне нужна помощь.
В последний раз за своим письменным столом, прикидывая: а не двинуть ли все это в национальную прессу, одним махом сгребая все чертово барахло со столешницы в старый пакет «Ко-оп», и мне наплевать, кто знает, что я ухожу, а кто — нет.
Джек, мать его, Уайтхед шлепнул выпуск «Ивнинг ньюс» на пустой стол. Он весь прямо светился.
— Вот, на память о нас.
Я смотрел на Джека, считая про себя.
В офисе тишина, все глаза — на меня.
Джек Уайтхед смотрел мне в лицо не моргая.
Я глянул на свернутую газету, на крупный заголовок:
ЧЕСТЬ И ХВАЛА.
— Переверни.
В другом конце офиса звонил телефон, но никто не снимал трубку.
Я перевернул газету и увидел в нижней части страницы фотографию двух легавых в форме, пожимающих руки старшему констеблю Ангусу.
Двое полицейских: высокий с бородой, маленький — без.
Я пялился на газету, на фотографию, на подпись под фотографией:
Явзял газету, сложил ее вдвое и сунул в пакет, подмигнув:
— Спасибо, Джек.
Джек Уайтхед ничего не ответил.
Я взял мешок и пошел через весь притихший офис.
Джордж Гривз смотрел в окно, Гэз из спортивного пялился на конец карандаша.
На моем столе зазвонил телефон.
Джек Уайтхед снял трубку.
В дверях стояла Жирная Стеф с охапкой папок. Она улыбнулась и сказала:
— Мне очень жаль, дорогой.
— Тебя сержант Фрейзер, — закричал Джек из-за моего стола.
— Скажи ему, пусть идет на хер. Меня уволили.
— Его уволили, — сказал Джек и повесил трубку.
Раз, два, три, четыре, пять — вышел мальчик погулять.
Пресс-клуб, только для своих, почти пять часов.
Я — у стойки, пока еще «свой», в одной руке — виски, в другой — телефон.
— Здравствуйте. Кэтрин дома?
В музыкальном автомате играет
— А вы не знаете, когда она вернется?
К черту «Капентерс», мне дым ест глаза.
— А вы не могли бы передать ей, что звонил Эдди Данфорд?
Я положил трубку, допил виски, закурил новую сигарету.
— Давай еще один, дорогуша.
— И мне, Бет.
Я обернулся.
Джек, мать его, Уайтхед сел на соседний стул.
— Ты что за мной бегаешь, что ли?
— Нет.
— Тогда какого хрена тебе нужно?
— Нам надо поговорить.
— Зачем?
Барменша поставила перед нами два виски.
— Тебя хотят подставить.
— Да ты что? Вот это новость, Джек.
Он предложил мне сигарету.
— А может, ты даже знаешь кто?
— Ну, давай начнем с твоих приятелей, с тех двух полицейских молодцов.
Джек прикурил и спросил шепотом:
— То есть?
Я замахал правой рукой, пихая свои бинты ему в нос, кренясь вперед и крича:
— То есть? А вот это, на хер, что такое, как ты думаешь?
Джек увернулся и поймал мой перевязанный кулак.
— Это они сделали? — спросил он, толкая меня обратно на стул, не сводя глаз с черного клубка на конце моей руки.
— Да, в свободное время между поджогами цыганских таборов, кражей судебно-медицинских фотоснимков и выбиванием признаний у умственно отсталых.
— Что ты мелешь?
— Вот так несет службу новая городская полиция Западного Йоркшира при поддержке старой доброй «Йоркшир пост», друга всех легавых.
— Ты совсем свихнулся.
Я допил скотч.
— Все именно так и говорят.
— Так ты прислушайся.
— Иди на хер, Джек.
— Эдди?
— Что?
— Подумай о своей матери.
— Что ты хочешь сказать, сука?
— Может, ей уже хватит проблем, а? Еще недели не прошло, как вы похоронили отца.
Я наклонился вперед и ткнул два пальца в его костлявую грудь:
— Ты мою семью не трогай.
Я встал и достал ключи от машины.
— Тебе нельзя садиться за руль.
— Тебе нельзя садиться за печатную машинку, но ты же садишься.
Он встал, держа меня за плечи.
— Тебя подставляют точно так же, как Барри.
— Да отпусти ты меня, мать твою.
— Дерек Бокс — это полный п…ц.
— Отпусти.
Он сел.
— Ну потом не говори, что тебя не предупреждали.
— На хер, — прошипел я, поднимаясь вверх по ступенькам, ненавидя его вместе со всеми его лживыми потрохами и вонючим миром, в котором он жил.
Шоссе М1, из Лидса на юг, обычное для семи вечера плотное движение, дождь со снегом начинает мелькать в свете моих фар.
По радио — Элвис, «Ты всегда в моих мыслях».
По скоростной полосе, бросая взгляды в зеркало заднего обзора, бросая взгляды налево, цыганский табор остался позади.
Переключая станции, избегая новостей.
Внезапно из темноты появился поворот на Кастлфорд, как грузовик, слепящий дальним светом.
Я рванул через три полосы, со всех сторон гудки и проклятия рассерженных лиц-масок, попавшихся в ловушки собственных машин.
На дюйм от смерти, думая: давай.
Давай.
Давай.
«Постучи в дверь…»
— Ты пьян.
— Я просто хочу поговорить, — сказал я, стоя на пороге дома номер 11 и готовясь к тому, что большая красная дверь сейчас захлопнется у меня перед носом.
— Тебе лучше войти.
Толстая шотландка из соседнего дома сидела на диване перед теликом и смотрела на меня.
— Он немного выпил, — сказала Пола, закрывая дверь.
— Ничего страшного, — засмеялась шотландка.
— Извините, — сказал я и сел на диван рядом с ней.
— Я принесу тебе чаю, — сказала Пола.
— Спасибо.
— Тебе еще налить, Клер?
— Нет, я сейчас уже пойду, — ответила она и пошла за Полой на кухню.
Я сидел на диване перед телевизором, слушая шепот, доносившийся из другой комнаты, глядя на танцующую степ девочку, для которой были открыты дома и сердца миллионов телезрителей. Прямо над ней Жанетт улыбалась мне с телевизора своей слабоумной улыбкой.
— Пока, Эдди, — сказала шотландка Клер уже от двери. Я хотел было встать, но не двинулся с места и только пробормотал:
— Да, спокойной ночи.
— Ага, и веди себя хорошо, — сказала она, закрывая за собой большую красную дверь.
С экрана раздались аплодисменты.
Пола подала мне кружку с чаем.
— Вот, возьми.
— Извини меня за все это. И за прошлую ночь, — сказал я.
Она села на диван рядом со мной.
— Забудь.
— Всегда так выходит, и потом вся эта чушь, которую я вчера наговорил, на самом деле я не хотел.
— Все нормально, забудь об этом. Не надо ничего говорить.
В телевизоре роботы-инопланетяне ели картофельное пюре быстрого приготовления.
— Мне не все равно.
— Я знаю.
Я хотел спросить ее о Джонни, но вместо этого поставил чашку и наклонился, притянув ее лицо к своему.
— Как рука? — шепотом спросила она.
— Хорошо, — ответил я, целуя ее губы, подбородок, щеки.
— Тебе совсем не обязательно это делать, — сказала она.
— А я хочу.
— Почему?
В телевизоре обезьяна в фуражке пила чай.
— Потому что я тебя люблю.
— Пожалуйста, не говори этого просто так.
— Это не просто так.
— Тогда скажи еще раз.
— Я тебя люблю.
Пола оттолкнула меня, потом взяла за руку и, выключив телевизор, повела наверх по крутой-прекрутой лестнице.
В
Пола села на кровать и начала расстегивать кофточку. Ее голое тело покрылось гусиной кожей.
Я толкнул ее назад, на пуховое одеяло, мои туфли упали на пол с глухим стуком.
Она извивалась подо мной, пытаясь освободиться от брюк.
Я задрал ее кофточку и черный лифчик и начал сосать ее бледно-коричневые соски, легонько кусая их.
Она стала стягивать с меня пиджак и брюки.
— Ты такой грязный, — хихикнула она.
— Спасибо, — улыбнулся я, чувствуя смех в ее животе.
— Я люблю тебя, — сказала она и провела руками по моим волосам, нежно направляя мою голову вниз.
Я подчинился, расстегивая молнию на ее брюках и стаскивая вместе с ними бледно-голубые трикотажные трусики.
Пола Гарланд толкнула мою голову себе между ног и скрестила ноги у меня на спине.
Подбородок мой стал влажным. Когда он начал высыхать, его стало щипать.
Она толкнула мою голову обратно.
Я подчинился.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я тебя тоже, — пробормотал я, зарываясь лицом в ее лобок.
Она потянула меня наверх, к своим грудям.
Я целовал ее в губы, обжигая их вкусом ее собственной плоти.
Ее язык касался моего, вкус вагины на обоих.
Я подтянулся повыше, чувствуя боль в руке, и перевернул ее на живот.
Пола лежала на пуховом одеяле, уткнувшись лицом в подушку. На ней был только лифчик.
Я посмотрел на свой член.
Пола чуть приподняла задницу и снова опустила ее.
Я поднял ее волосы и стал целовать ее в шею, за ушами, стоя между ее ног и надрачивая свой член.
Она снова подняла задницу, мокрую от выделяющейся влаги и пота.
Я сел и стал тереться членом о ее вагину, мои бинты — у нее в волосах, левая ладонь — на ее талии.
Она подняла задницу еще выше, насаживаясь на мой член.
Мой член коснулся ее задницы.
Она протянула руку, отвела его от задницы и направила в вагину.
Туда-сюда, туда-сюда.
Пола сжимала и разжимала кулак.
Туда-сюда, туда-сюда.
Пола — лицом вниз, сжав кулаки.
Я резко вышел из нее.
Пола выдохнула и разжала ладони.
Мой член коснулся ее задницы.
Пола попыталась обернуться.
Забинтованная рука — на ее шее.
Пола старалась поймать мой член рукой.
Мой член на отверстии ее заднего прохода. Пола закричала в подушку.
Крепко внутрь.
Пола Гарланд кричала и кричала в подушку. Перевязанная рука прижала ее голову к постели, другая держала ее за живот.
Пола пыталась освободиться от моего члена.
Я жестко трахал ее в задницу.
Пола — вялая и содрогающаяся от рыданий. Туда-сюда, туда-сюда.
У Полы — задница в крови.
Туда-сюда, туда-сюда, кровь на моем члене.
Пола Гарланд плакала.
Кончая, кончая и снова кончая.
Пола звала Жанетт.
Я — снова кончал.
Дохлые псы, и чудовища, и крысы с маленькими крылышками.
Кто-то в больших ботинках ходил у меня в голове и светил фонариком.
Она была на улице, улыбалась мне и куталась в красную кофту.
Внезапно большая черная птица налетела на нее с неба и погнала по улице, выдирая клочья окровавленных светлых волос.
Она лежала на дороге в своих бледно-голубых трикотажных трусах, как большая сбитая грузовиком собака.
Я проснулся и снова уснул, думая: я в безопасности, теперь мне ничего не грозит, надо снова заснуть.
Дохлые псы, и чудовища, и крысы с маленькими крылышками.
Кто-то в больших ботинках ходил у меня в голове и светил фонариком.
Я сидел в деревянном доме, смотрел на новогоднюю елку. Дом был наполнен ароматом домашней стряпни.
Я взял из-под елки большую коробку, завернутую в газету, и развязал красную ленту.
Я осторожно развернул газету, я собирался потом ее почитать.
Я смотрел на маленькую коробочку, лежавшую у меня на колене поверх газеты и длинной красной ленты.
Я закрыл глаза и открыл коробку. Дом наполнился глухими ударами моего сердца.
— Что это? — спросила она, подходя ко мне сзади и касаясь моего плеча.
Я закрыл коробку перевязанной рукой и зарылся головой в красные складки ее хлопчатобумажной юбки.
Она взяла коробку у меня из рук и заглянула внутрь.
Коробка упала на пол. Дом был наполнен ароматом домашней стряпни, глухими ударами моего сердца и ее, на хер, воплями.
Я смотрел, как оно выскользнуло из коробки и покатилось по полу, оставляя на нем тонкие кровавые узоры.
— Убери его, — кричала она. — Убери его сейчас же!
Оно перевернулось на спину и улыбнулось мне.
Я проснулся и снова уснул, думая: я в безопасности, теперь мне ничего не грозит, надо снова заснуть.
Дохлые псы, и чудовища, и крысы с крылышками.
Кто-то в больших ботинках ходил у меня в голове и светил фонариком.
Я лежал без сна на полу подземелья и замерзал.
Откуда-то сверху доносился приглушенный звук телевизора.
Я смотрел в темноту у себя над головой, крошечные пятнышки света приближались.
Откуда-то сверху доносился приглушенный звон телефона и шум крыльев.
Я смотрел сквозь темноту. Крысы с маленькими крылышками были больше похожи на белок с мохнатыми мордочками, говорящих добрые слова.
Откуда-то сверху доносился приглушенный звук проигрывателя, «Маленький барабанщик».
Крысы шептали мне на ухо ругательства, обзывали меня, ломали мне кости лучше всяких камней и палок.
Рядом со мной — приглушенный детский плач.
Я вскочил, чтобы включить свет, но было уже светло.
Я лежал без сна на ковре и замерзал.
— Это что еще, на хер, такое?
Меня разбудила газета, со всей силы хлестанувшая по лицу.
Суббота, 21 декабря 1974 года.
— Ты говоришь, что любишь меня, говоришь, что тебе не все равно, а потом трахаешь меня в задницу и пишешь вот это дерьмо.
Я сел в кровати, потирая щеку перебинтованной рукой.
Да, суббота, 21 декабря 1974 года.
Миссис Пола Гарланд, в голубых расклешенных джинсах и красном шерстяном свитере, стояла над кроватью.
С пухового одеяла на меня таращился заголовок выпуска «Йоркшир пост».
11-й ДЕНЬ РОЖДЕСТВЕНСКОГО ПЕРЕМИРИЯ С ИРА.
— Что?
— Только вот этого не надо, лживый ты кусок дерьма.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Она взяла газету, открыла ее и начала читать.
Пола перестала читать.
— Ну что, продолжать?
Я сел на край кровати, прикрыв яйца простыней, пялясь на пятно белого солнечного света на тонком цветастом ковре.
— Я этого не писал.
— Автор — Эдвард Данфорд.
— Я этого не писал.
— Я этого не писал.
— Автор — Эдвард Данфорд, — повторила она.
— Я этого не писал.
— Ты лжешь! — заорала Пола Гарланд, вцепившись мне в волосы и стаскивая меня с кровати. Я, голый, упал на тонкий цветастый ковер, повторяя:
— Я этого не писал.
— Убирайся!
— Пола, пожалуйста, — сказал я, пытаясь дотянуться до штанов. Я хотел было встать, но она толкнула меня, крича:
— Убирайся! Убирайся!
— Пола, уймись ты и послушай.
— Нет! — заорала она, расцарапав мне ухо ногтями.
— Иди ты на хер, — закричал я, отшвырнул ее и стал собирать свою одежду. Она упала на пол в углу, у шкафа, свернувшись калачиком и всхлипывая:
— Я ненавижу тебя, сволочь.
Я надел штаны и рубашку, взял пиджак. С уха капала кровь.
— Я больше не хочу тебя видеть. Никогда в жизни, — прошептала она.
— Не волнуйся, не придется, — бросил я в ответ, спускаясь по лестнице и выходя на улицу.
Сука.
Часы в машине показывали почти девять. Я ехал, яркий белый зимний свет слепил мне глаза.
Проклятая сука.
На А655 — никого, как обычно по утрам; плоские коричневые поля — насколько хватало глаз.
Проклятая долбаная сука.
По радио — Лулу со своим «Маленьким барабанщиком», заднее сиденье завалено пакетами.
Глупая сраная сука.
Пропикало десять, ухо все еще саднило. А вот и новости:
Мертвая кровь застыла у меня в руках.
Плоть душила кость, прочь с дороги — на обочину.
Лоб на руле, руки у рта.
Пытаясь совладать с дверью и перебинтованной рукой, желчь — по подлокотнику, на траву.
Рехнувшаяся долбаная сука.
Вон из машины, на колени, желчь — по подбородку, на землю.
Проклятая сука.
Харкаясь и выплевывая желчь, в ушах — тот крик, она — отползающая на заднице по коридору, растопырившая руки и ноги, в задравшейся деревенской юбке.
Долбаная сука.
Гравий под ладонями, земля на лбу, взгляд на траве, растущей в трещинах на асфальте.
Сука.
Со страниц «Йоркшир лайф».
Тридцать минут спустя я стоял в фойе мотеля «Редбек» с черным от грязи лицом и запачканными травой ладонями, обнимая перевязанной рукой телефон.
— Сержанта Фрейзера, будьте любезны.
Желтое, коричневое, табачная вонь — я чувствовал себя как дома, более или менее.
— Сержант Фрейзер слушает.
Думая о воронах, сидящих на телефонных проводах, я сглотнул и сказал:
— Это Эдвард Данфорд.
Тишина, только гул проводов в ожидании слов.
Стук бильярдных шаров из-за стеклянной двери; интересно, какой сегодня день недели, интересно, сегодня рабочий или выходной; мысли о воронах на проводе; интересно, о чем сейчас думает Фрейзер.
— Ты попал, Данфорд, — сказал Фрейзер.
— Я должен с тобой увидеться.
— Иди на хер. Тебе пора сдаваться.
— Что?
— Что слышал. Тебя хотят допросить.
— По поводу?
— В связи с убийством Мэнди Уаймер.
— Да пошел ты.
— Ты где?
— Слушай…
— Нет, это ты слушай, мать твою. Я два дня пытался с тобой связаться…
— Послушай, пожалуйста…
Снова тишина, только гул проводов в ожидании моих слов.
Стук бильярдных шаров из-за стеклянной двери, интересно, это все та же игра или уже новая, интересно, ведут ли они счет, снова мысли о воронах на проводе, интересно, отслеживает ли Фрейзер этот звонок?
— Говори, — сказал Фрейзер.
— Я дам тебе имена и даты, все данные о Барри Гэнноне и все, что он накопал.
— Дальше.
— Но я должен знать все, что ты слышал о Майкле Мышкине, все, что с ним происходит, все, что он говорит о Жанетт Гарланд и Сьюзан Ридьярд. И я хочу копию его признания.
— Дальше.
— Я встречусь с тобой в двенадцать дня. Я дам тебе все, что есть у меня, ты дашь мне все, что есть у тебя. И я хочу, чтобы ты дал мне слово, что не будешь пытаться меня повязать.
— Дальше.
— Если ты меня арестуешь, я тут же втяну тебя в это дело.
— Дальше.
— Дай мне время до полуночи. Потом я приду.
Тишина, только гул в ожидании слова.
Стук бильярдных шаров из-за стеклянной двери; интересно, куда подевалась старая пердунья, интересно, может быть, она умерла в своей комнате, и никто ее не нашел; мысли о воронах на проводе; интересно, это Фрейзер меня подставил в доме престарелых Хартли?
— Где? — прошептал сержант Фрейзер.
— Заброшенная заправка на развилке А655 и Б6134, в сторону Фезерстоуна.
— В двенадцать?
— В полдень.
Связь прервалась, гул пропал, ощущения остались.
Стук бильярдных шаров из-за стеклянной двери.
На полу комнаты 27, выворачивая карманы и опорожняя мешки, глядя на крошечные кассеты, подписанные БОКС и ШОУ, включая диктофон:
—
Записывая его и мои слова своим раненым почерком.
—
Откладывая фотографию в сторону.
—
Меняя кассеты, снова включая диктофон.
—
Записывая печатными буквами.
—
Слушая ложь.
—
Переворачивая кассету.
—
Перематывая назад.
—
Нажимая: стереть.
—
На полу комнаты 27, запихивая часть материалов Барри в желтый конверт, облизывая и заклеивая, калякая на лицевой стороне имя Фрейзера.
—
Стоя в дверях моего номера, глотая таблетку и закуривая сигарету, с желтым конвертом в руке и рождественской открыткой в кармане.
—
Осталась последняя дверь.
Полдень.
Суббота, 21 декабря 1974 года.
Между грузовиком и автобусом, мимо заброшенной заправки «Шелл» на развилке шоссе А655 и Б6134.
На площадке перед заправкой была припаркована «макси» горчичного цвета. Сержант Фрейзер стоял рядом, облокотившись на капот.
Я проехал еще ярдов сто, остановился у обочины, открыл окно, включил свой диктофон и поехал обратно.
Поравнявшись с «макси» я сказал:
— Садись.
Сержант Фрейзер, одетый в плащ поверх формы, обошел «виву» сзади и сел в нее.
Я выехал с заправки и повернул налево на Б6134, в направлении Фезерстоуна. Сержант Фрейзер сидел, скрестив руки на груди, и глядел прямо перед собой.
На какую-то секунду мне показалось, что я попал в альтернативную реальность, прямо как в чертовом «Докторе Кто», где полицейским был я, а не Фрейзер, где хорошим был я, а не он.
— Куда мы едем? — спросил Фрейзер.
— Мы уже приехали. — Я въехал на площадку, примыкавшую к обочине, и встал за красным фургоном, торговавшим пирожками и чаем. Заглушив двигатель, я спросил:
— Хочешь чего-нибудь?
— Нет, все нормально.
— Нормально? Ты знаешь сержанта Крейвена и его приятеля?
— Да. Их все знают.
— Хорошо знаешь?
— Понаслышке.
Я смотрел в окно, заляпанное бурой грязью, поверх низких бурых изгородей, разделявших плоские бурые поля с одинокими голыми деревьями.
— А что? — спросил Фрейзер.
Я достал из кармана фотографию Клер Кемплей, лежавшей на операционном столе с лебединым крылом, вшитым в спину.
Я протянул снимок Фрейзеру.
— Вот это мне дал либо Крейвен, либо его напарник.
— Черт. Зачем?
— Они пытаются меня подставить.
— Почему?
Я указал на мешок, лежавший у Фрейзера в ногах:
— Там все написано.
— Да ты что?
— Расшифровки записанных разговоров, документы, фотографии. Все, что тебе необходимо.
— Расшифровки?
— Кассеты с оригиналами записей у меня, и я отдам их тебе, когда ты решишь, что они тебе нужны. Не волнуйся, все здесь.
— Надеюсь, так оно и есть, — сказал Фрейзер, заглядывая в мешок. Я достал две бумажки из внутреннего кармана пиджака и отдал одну из них Фрейзеру.
— Постучись в эту дверь.
— Чапелтаун, Спенсер Маунт, дом три, квартира пять, — прочитал он. Я положил вторую записку обратно в карман.
— Ага.
— И кто там живет?
— Барри Джеймс Андерсон, знакомый Барри Гэннона и герой ряда снимков и аудиозаписей, которые ты найдешь в этом мешке.
— Почему ты отдаешь его мне?
Я смотрел на край плоского коричнегого поля, на голубое небо, которое постепенно становилось белым.
— У меня больше ничего нет.
Фрейзер положил бумажку в карман и достал блокнот.
— А что у тебя есть для меня?
— Не так уж и много, черт побери, — ответил Фрейзер, открывая блокнот.
— Признание?
— Не дословно.
— Подробности?
— Подробностей нет.
— Что он сказал насчет Жанетт Гарланд?
— Он просто раскололся и все.
— Сьюзан Ридьярд?
— То же самое.
— Проклятье.
— Да уж, — сказал сержант Фрейзер.
— Значит, ты думаешь, это он?
— Он признает свою вину.
— Он не сказал, где он все это делал?
— В своем Подземном Царстве.
— У него не все дома.
— А у кого — все? — вздохнул Фрейзер.
Сидя в зеленой машине у бурого поля под белым небом я спросил:
— Это все?
Сержант Фрейзер опустил взгляд в свой блокнот и сказал:
— Мэнди Уаймер.
— Черт!
— Сосед нашел ее вчера около девяти часов утра. Она была изнасилована и повешена на проводе, на люстре. С нее был снят скальп.
— Снят скальп?
— Так обычно делают индейцы.
— Черт.
— Вашему брату этого не рассказывают, — улыбнулся Фрейзер.
— Снят скальп, — прошептал я.
— Там еще и кошки порезвились. Настоящий фильм ужасов.
— Черт.
— Тебя сдал твой бывший начальник, — сказал Фрейзер и закрыл блокнот.
— И они думают, что это сделал я?
— Нет.
— Почему нет?
— Ты — журналист.
— Ну и что?
— Они думают, что ты можешь знать, кто это сделал.
— Почему я?
— Потому что, выходит, ты был последним, кто видел ее в живых, вот почему, едрит твою.
— Черт.
— Она не упоминала о своем муже?
— Она ничего не говорила.
Сержант Фрейзер снова открыл блокнот.
— Соседи сообщили нам, что во вторник после обеда мисс Уаймер с кем-то ругалась. Согласно показаниям твоего бывшего работодателя, это было непосредственно до или сразу после того, как она встречалась с тобой.
— Я понятия об этом не имею.
Сержант Фрейзер посмотрел мне прямо в глаза и снова закрыл блокнот.
— Я думаю, ты врешь.
— Зачем мне врать?
— Не знаю. Может, по привычке?
Я отвернулся и уставился поверх мертвой бурой изгороди на мертвое бурое поле с мертвым бурым деревом.
— Что она сказала про Клер Кемплей? — тихо спросил сержант Фрейзер.
— Не так уж и много.
— А конкретно?
— А ты что думаешь, здесь есть какая-то связь?
— Это очевидно.
— Какая же? — спросил я, чувствуя, как хрипит мой пересохший рот и стучит мое влажное сердце.
— А ты как думаешь, на хер, какая тут может быть связь, если она участвовала в следствии?
— Ноубл и компания это отрицают.
— Ну и что? Все знают, что это правда.
— И что дальше?
— И дальше все всегда упирается в тебя.
— В меня? А я-то тут при чем?
— Ты — отсутствующее звено.
— Которое типа все соединяет?
— А вот это я у тебя должен спросить.
— Тебе надо было быть журналистом, черт побери, — сказал я.
— И тебе тоже, — прошипел Фрейзер.
— Иди ты на хер, — ответил я, заводя двигатель.
— Все взаимосвязано, — сказал сержант Фрейзер.
Я дважды посмотрел в зеркало заднего обзора и выехал с площадки. На перекрестке Б6134 и А655 Фрейзер сказал:
— В полночь?
Я кивнул и подъехал к «макси», стоявшей перед пустым гаражом.
— Давай в Морли, — сказал сержант Фрейзер, взял мешок и вышел из машины.
— А почему бы и нет?
Осталась последняя карта. Я бросил взгляд в зеркало и выехал на дорогу.
Сити Хейтс, Лидс.
Стоя под белым небом, которое становилось серым и угрожало дождем, но никогда не обещало снега, я закрыл машину и подумал, что летом здесь, должно быть, очень неплохо.
Простая высотка постройки 60-х годов: облупившаяся желтая и небесно-голубая краска, тронутые ржавчиной перила.
Я поднялся по лестнице на четвертый этаж; стук мяча о стену, детский визг на ветру; я думал о Битлз и обложках их пластинок, о чистоте, о набожности и о детях.
Поднявшись на четвертый этаж, я пошел по открытому коридору мимо запотевших кухонных окон и приглушенных радиоприемников до желтой двери с номером 405.
Я постучал в дверь квартиры 405, Сити Хейтс, Лидс, и стал ждать.
Через несколько секунд я нажал кнопку звонка.
Ничего.
Я наклонился и поднял железную крышку почтового ящика.
От теплого воздуха глаза мои заслезились, было слышно, что по телевизору идут лошадиные скачки.
— Извините! — заорал я в щель ящика.
Скачки прекратились.
— Извините!
Снова глаз в ящик: к двери приближалась пара белых махровых носков.
— Я знаю, что вы там, — сказал я, выпрямляясь.
— Что вам надо? — спросил мужской голос.
— Просто переговорить.
— О чем?
Разыгрывая единственную оставшуюся у меня в руках карту, я ответил двери:
— О вашей сестре.
Ключ повернулся в замке, и желтая дверь открылась.
— А что с моей сестрой? — спросил Джонни Келли.
— Щелк, — сказал я, поднимая перевязанную правую руку.
Джонни Келли, в свитере и голубых джинсах, со сломанным запястьем и побитым ирландским лицом, переспросил:
— Что с ней?
— Вам надо с ней связаться. Она о вас беспокоится.
— А вы кто такой, мать вашу?
— Эдвард Данфорд.
— Я вас знаю?
— Нет.
— А как вы узнали, что я тут?
Я достал из кармана рождественскую открытку и протянул ему.
— С Рождеством.
— Глупая сука, — сказал Келли, открыв ее и уставившись на два кусочка пластиковой ленты.
— Можно мне войти?
Джонни Келли повернулся и пошел внутрь, я проследовал за ним по узкому коридору мимо ванной и спальни в гостиную.
Келли сел в виниловое кресло, держась за запястье.
Я сел на такой же диван лицом к телевизору, забитому лошадьми, бесшумно прыгающими через заборы, спиной к очередному зимнему лидскому дню.
Полинезийская девушка с цветком в волосах над газовым камином улыбалась среди оранжевых и коричневых теней, и я подумал о темноволосых цыганских девочках и розах, торчащих там, где розам совсем не место.
После первого тайма под лошадьми высветился счет: «Лидс» проигрывал в Ньюкасле.
— У Полы все нормально?
— А вы как думаете? — сказал я, кивая на раскрытую газету, лежавшую на пластиковом журнальном столике. Джонни Келли наклонился вперед, взглянул на страницу.
— Так вы один из этих чертовых газетчиков, да?
— Я знаю вашего Пола.
— И это вы написали это дерьмо, да? — сказал Келли, откидываясь на спинку кресла.
— Я этого не писал.
— Но ведь вы же из этой сраной «Пост»?
— Теперь уже нет.
— Черт, — сказал Келли, качая головой.
— Послушайте, я ничего не собираюсь говорить.
— Ясное дело, — улыбнулся Келли.
— Просто расскажите, что произошло, и я обещаю, что никому ничего не скажу.
Джонни Келли встал:
— Вы — журналист, мать вашу.
— Уже нет.
— А я вам не верю, — сказал Келли.
— Ну хорошо, допустим, журналист. Значит, я в любом случае могу написать любое дерьмо.
— Как обычно.
— Ладно, тогда просто поговорите со мной.
Джонни Келли стоял за моей спиной и смотрел в огромное холодное окно на огромный холодный город.
— Если вы больше не журналист, тогда зачем пришли?
— Я пытаюсь помочь Поле.
Джонни Келли сел обратно в виниловое кресло, потирая запястье и улыбаясь.
— Еще один.
В комнате становилось темно, и огонь в газовом камине казался ярче.
— Как это случилось? — спросил я.
— Авария.
— Да?
— Да, — сказал Келли.
— Вы были за рулем?
— Она.
— Кто?
— А вы как думаете, кто?
— Миссис Патриция Фостер?
— Точно.
— И что произошло?
— Мы были за городом, возвращались обратно…
— Когда это было?
— В прошлую пятницу, вечером.
— Дальше, — сказал я, думая о ручках, бумаге, кассетах и пленках.
— Мы остановились на минутку на обратном пути, и она сказала, что поведет машину до дома, потому что я типа был за рулем дольше, чем она. Короче, мы ехали по Дюйсбери-роуд и, в общем, как бы это сказать, щупались маленько, и тут какой-то мужик просто вышел на дорогу, и — вжик! — мы его переехали.
— В каком месте?
— Ноги или грудь, не знаю.
— Нет, нет, в каком месте на Дюйсбери-роуд?
— На въезде в Уэйки, у тюряги.
— Рядом с новыми домами, которые строит Фостер?
— Ага, наверное, — улыбнулся Джонни Келли.
Думая, что все взаимосвязано, думая, что совпадений не бывает, что все идет по плану и, значит, Бог существует, я сглотнул и сказал:
— Вы знаете, что Клер Кемплей нашли там, неподалеку?
— А, да?
— Да.
Келли смотрел куда-то поверх меня.
— Я этого не знал.
— И что было дальше?
— По-моему, мы его только чуть-чуть задели, но гололед был смертельный, так что машину закружило, и она потеряла управление.
Я сидел в синтетической одежде на виниловом диване, глядел на пластиковую столешницу, в бетонной квартире, думая о резине и металле, коже и стекле.
Кровь.
— Мы, наверное, врезались в бордюр, а потом в столб или что-то в этом роде.
— А что с тем человеком, которого вы сбили?
— Не знаю. Я же говорю, мы его только слегка зацепили вроде.
— А вы хоть посмотрели? — спросил я, предлагая ему сигарету.
— Хера с два мы посмотрели, — ответил Келли, прикуривая.
— А дальше что?
— Я вытащил ее наружу, проверил, все ли в порядке. Шея у нее была не фонтан, но целая. Просто мышцы потянула. Потом мы сели обратно в машину, и я отвез ее домой.
— Значит, с машиной было все в порядке?
— Нет, но ехать-то она ехала.
— А что сказал Фостер?
Келли затушил сигарету.
— Я, бля, не стал дожидаться его реакции.
— И вы приехали сюда?
— Мне надо было ненадолго уйти на дно. Затихариться.
— А он знает, что вы здесь?
— Конечно, знает, мать его, — сказал Келли, дотрагиваясь до лица. Он взял с пластикового стола белую карточку и швырнул ее мне:
— Этот ублюдок мне даже приглашение прислал на свою рождественскую вечеринку.
— А как он вас нашел? — спросил я, сощурившись и пытаясь рассмотреть приглашение в темноте.
— Так это же одна из его квартир.
— И какой тогда смысл здесь тусоваться?
— А что он, в конце концов, может мне сказать, а?
У меня было такое чувство, что я только что упустил что-то очень страшное.
— Не понял?
— Он же трахает мою шлюху-сестру каждое воскресенье, с тех пор как мне исполнилось семнадцать лет.
Думая: нет, не то.
— Я, конечно, не жалуюсь.
Я поднял глаза.
Джонни Келли опустил глаза.
Я вспомнил, что это было.
В комнате было темно, в газовом камине ярко горел огонь.
— Не удивляйся, приятель. Ты не первый, кто хочет ей помочь, и не последний.
Я встал, кровь в моих ногах была холодной и мокрой.
— Что, на вечеринку собрался? — ухмыльнулся Келли, кивнув на приглашение в моих руках. Я повернулся и пошел по узкому коридору, думая: пошли они все на хер.
— Не забудь пожелать им счастливого Рождества от Джонни Келли, ладно?
Думая: пошла она на хер.
Здравствуй, любовь.
Затариться оптом.
Через десять секунд я стоял у какой-то пакистанской лавки, остатки наличных превратились в бутылки и мешки на полу машины, радио тараторило про бомбу в «Хэрродс», сигарета торчала в пепельнице, другая — у меня в руке, из бардачка появились таблетки.
За рулем в состоянии алкогольного опьянения.
Девяносто миль в час, вешая шотландцев, на транквилизаторах и аналептиках, расшвыривая в стороны южных девушек и морские виды, прорываясь сквозь всяких там Кэтрин и Карен и всех тех, кто был до них, гоняясь за габаритами и маленькими девочками, давя любовь под колесами, мотая ее на покрышки.
Фюрер в бункере моего собственного изготовления кричит:
Я НЕ СДЕЛАЛ НИЧЕГО ПЛОХОГО.
Шоссе М1, утопив педаль и принимая все близко к сердцу, высасывая ночь с ее бомбами и снарядами через вентиляцию в машине и зубы во рту; пробуя, рыдая, умирая за новый поцелуй, за голос, за походку, молясь, не торгуясь, любовь без плана, умоляя ее жить снова, жить еще раз, ЗДЕСЬ, ДЛЯ МЕНЯ, СЕЙЧАС.
Слабые слезы и жесткий член, крича через шесть полос дерьма:
Я В ЖИЗНИ НЕ СДЕЛАЛ НИЧЕГО ХОРОШЕГО, НА ХЕР!
«Радио-2» внезапно смолкло, белые полосы дороги стали золотыми, люди в отрепьях, люди в коронах, кое-кто с крыльями, кое-кто без, изо всех сил по тормозам — не наехать бы на колыбельку из дерева и соломы.
На жесткой обочине, включив аварийный свет.
Прощай, любовь.
Брант-стрит, дом номер 11, черным-черно.
Визг тормозов такой, что мертвого подымет, выскакиваю из зеленой «вивы» и изо всех сил пинаю проклятую красную дверь.
Брант-стрит, дом номер 11, с черного входа.
Вокруг домов, через забор, на крышку помойного бака — через кухонное окно, намотав куртку на руку, вытаскивая осколки, забираясь внутрь.
Дорогая, я дома.
Брант-стрит, дом номер 11, тихо как в могиле.
Внутри, думая: вот приду к тебе домой и покажу, кто я такой, доставая нож из ящика в кухонном столе (так я и знал, что он там).
Этого ты хотела, да?
Наверх по крутой-прекрутой лестнице, в
Отдавая тебе все, о чем ты просила.
Я пересек лестничную площадку и вошел в комнату Жанетт.
В комнате было холодно и тихо, как в церкви. Я сел на маленькое розовое покрывало рядом с коллекцией кукол и медвежат, уронив голову на руки, уронив нож на пол; кровь на руках и слезы на лице замерзали прежде, чем успевали коснуться ножа.
Впервые я молился не за себя, а за других, я просил, чтобы все записи во всех моих блокнотах, на всех моих кассетах, во всех конвертах и пакетах моей комнаты оказались вымыслом, чтобы мертвые ожили, пропавшие нашлись, чтобы все эти жизни могли быть прожиты заново. Потом я стал молиться за мать и сестру, за тетушек и дядюшек, за друзей — хороших и плохих, и, наконец, за отца, где бы он ни был. Аминь.
Некоторое время я сидел так, опустив голову и сложив руки, слушая звуки дома и стук своего сердца, пытаясь отделить одно от другого.
Потом я встал с кровати Жанетт и, закрыв за собой дверь, вернулся в
Я спустился на первый этаж и вошел в кухню, поднял крышку помойного бака, закрыл шкафчики и двери, благодаря Бога, что никто не вызвал легавых. Я поставил чайник и, когда он закипел, заварил себе чай с молоком и пятью большими ложками сахара. Я пошел с чашкой в гостиную, врубил телик и стал смотреть на белые кареты скорой помощи, рвавшиеся сквозь сырую черную ночь, унося в разных направлениях жертв взрыва, в то время как чертов Санта и какой-то полицейский чин недоумевали, как можно было сотворить такое, да еще и прямо под Рождество.
Я закурил, глядя на футбольные таблицы и проклиная «Лидс юнайтед». Интересно, какая игра будет сегодня на Матче Дня и кого пригласят на ток-шоу Паркинсона.
Я замер, услышав, как кто-то постучал в окно, затем в дверь. Я вспомнил, где я и что я наделал.
— Кто там? — спросил я, стоя посреди комнаты.
— Клер. А вы кто?
— Клер??? — Я повернул задвижку и открыл дверь, сердце мое колотилось со скоростью девяносто миль в час.
— А, это ты, Эдди.
Сердце замерло.
— Ага.
— А Пола дома? — спросила шотландка Клер.
— Нет.
— А, ясно. Я увидела, что свет горит, и подумала, что она вернулась. Извини, — улыбнулась шотландка Клер, щурясь на свет.
— Нет, она еще не вернулась, извини.
— Да ничего, я к ней завтра зайду.
— Ага. Я ей передам.
— Дорогуша, а у тебя все нормально?
— Да, отлично.
— Ну ладно, тогда пока.
— Спокойной ночи, — ответил я, мелко и часто дыша, и закрыл дверь. Шотландка Клер сказала что-то, но я не расслышал. Затем шаги ее стали удаляться по улице.
Я сел обратно на диван и уставился на школьную фотографию Жанетт на телевизоре. Рядом с ней стояли две открытки: одна с избушкой в заснеженном лесу, другая просто белая.
Я вынул из кармана простое белое приглашение Джонни Келли на вечеринку Дональда Фостера и подошел к телевизору.
Я выключил Макса Уолла[28] и гонки и вышел в тихую ночь.
Щелк.
Обратно к большим домам.
Вуд-лейн, Сандал, Уэйкфилд.
Переулок был заставлен машинами. Я осторожно пробирался между «ягуарами» и «роверами», «мерсами» и БМВ.
Тринити-Вью — в свете прожекторов и в праздничных украшениях.
Огромная елка стояла на газоне перед домом, увешанная белыми огнями и мишурой.
Я пошел по подъездной дорожке в направлении вечеринки, ориентируясь на вопли перекрикивавших друг друга Джонни Матиса и Рода Стюарта.
На этот раз входная дверь была открыта. Я постоял на пороге некоторое время, наблюдая за женщинами в длинных платьях, носивших бумажные тарелки с едой из одной комнаты в другую, создававших на лестнице очередь в туалет. Мужчины в бархатных пиджаках стояли, держа в руках стаканы с виски и пухлые сигары.
Сквозь дверной проем мне было видно, как миссис Патриция Фостер (минус ортопедический воротник) наполняла бокалы для группы крупных краснолицых мужиков.
Я вошел в комнату и сказал:
— Я ищу Полу.
Комната замерла.
Миссис Фостер открыла рот, но ничего не сказала. Ее орлиные глаза стреляли по комнате.
— Не хочешь ли выйти, сынок? — сказал голос за моей спиной. Обернувшись, я ткнулся в улыбающееся лицо Дона Фостера.
— Я ищу Полу.
— Я слышал. Пойдем-ка выйдем, обсудим.
За Фостером стояли два здоровых усатых мужика, все трое были в смокингах, галстуках-бабочках и рубашках с жабо.
— Мне нужна Пола.
— Тебя сюда не приглашали. Пошли.
— Джонни Келли просил передать вам поздравления с Рождеством, мать вашу, — сказал я, бросив приглашение в сторону Фостера. Фостер взглянул на жену, обернулся на одного из мужиков и пробормотал:
— На улицу.
Мужик шагнул ко мне. Я поднял руки в знак капитуляции и пошел к дверям. Обернувшись на пороге, я сказал:
— Спасибо за рождественскую открытку, Пэт.
Я видел, что она сглотнула и уставилась на ковер. Один из мужиков легонько подтолкнул меня вперед, в прихожую.
— Все в порядке, Дон? — спросил седоволосый мужчина с виски в пригоршне.
— Да. Этот господин как раз собирается уходить, — ответил Фостер. Мужчина наклонил голову в мою сторону.
— А мы не знакомы?
— Вероятно, — ответил я. — Я раньше работал вон на того мужика с бородой.
Старший констебль Рональд Ангус обернулся и заглянул в другую комнату, где Билл Хадден разговаривал с кем-то, стоя спиной к дверям.
— Правда? Как интересно, — сказал старший констебль Рональд Ангус, глотнул виски и вернулся к остальным гостям.
Дональд Фостер открыл передо мной дверь. Я почувствовал еще один мягкий толчок в спину.
Из комнаты на втором этаже доносился смех, женский смех.
Я вышел из дома, двое — по бокам, Фостер — сзади. Я подумал: а не рвануть ли прямо по газону обратно к Золотому Руну, не станут же они ловить меня на глазах у гостей. Конечно, станут.
— Куда мы идем?
— Шагай-шагай, — сказал один из мужиков в бордовой рубашке.
Мы пошли от дома к воротам, и тут я увидел человека, движущегося нам навстречу полубегом, полушагом.
— Черт, — сказал Дон Фостер.
Мы остановились.
Двое смотрели на Фостера в ожидании приказа.
— Не было печали, едрит твою, — пробормотал Фостер.
Советник Шоу, задыхаясь, крикнул:
— Дон!
Фостер шагнул ему навстречу, раскинув руки ладонями вверх:
— Билл, как я рад тебя видеть.
— Ты застрелил мою собаку! Ты застрелил мою собаку, черт побери.
Шоу тряс головой, плача, пытаясь оттолкнуть Фостера.
Фостер заключил его в медвежьи объятия, пытаясь успокоить.
— Ты застрелил мою собаку! — завопил Шоу, вырываясь. Фостер притянул его к себе и обнял, спрятав его голову на груди своего бархатного смокинга.
Сзади нас на крыльце стояла, дрожа от холода, миссис Фостер в компании нескольких гостей.
— Дорогой, что происходит? — спросила она, стуча зубами и льдинками в стакане.
— Ничего. Идите в дом, веселитесь.
Все остались стоять на ступеньках, застыв.
— Давайте-давайте. Рождество у нас, в конце концов, или нет! — закричал Фостер — вылитый Санта, мать его, Клаус.
— Кто пойдет со мной танцевать? — засмеялась Пэт Фостер, тряся тощими сиськами и загоняя всех обратно в дом.
Из-за двери послышался грохот хита «Танцевальная машина». Игры и веселье возобновились.
Шоу стоял на месте, рыдая в черный бархатный фостеровский пиджак.
Фостер прошептал:
— Ну, Билл, сейчас не время.
— А с этим что? — спросил мужик в бордовой рубашке.
— Уберите его отсюда и все.
Другой мужик, в красной рубашке, взял меня за локоть и повел по дорожке.
Фостер шептал на ухо Шоу, не поднимая глаз:
— Это особенное дело, специально для Джона.
Мы прошли мимо них.
— Ты сюда на машине приехал?
— Да.
— Давай сюда ключи, — сказал бордовый.
Я сделал как мне велели.
— Эта — твоя? — спросил красный, показывая на «виву», припаркованную на тротуаре.
— Да.
Мужики обменялись ухмылками. Бордовый открыл пассажирскую дверь и откинул сиденье.
— Давай назад.
Я сел назад с красным. Бордовый сел за руль и включил зажигание.
— Куда?
— К новым домам.
Я сидел сзади, спрашивая себя, почему я даже не попытался убежать, думая, что, возможно, тогда все закончилось бы не так плохо и что хуже того, как меня избили в доме престарелых, ничего не бывает. И тут красный ударил меня так сильно, что моя голова разбила боковое окно из плексигласа.
— Заткни …бало, — заржал он, хватая меня за волосы и толкая мою голову вниз, между коленей.
— Если бы он был пидором, то заставил бы тебя отсосать, — крикнул бордовый.
— Вруби-ка музыку, мать ее, — сказал красный, все еще держа мою голову внизу.
Машина наполнилась звуками «Бунтаря».
— Сделай погромче, — крикнул красный, поднимая меня за волосы, шепча: — Ах ты, пидор гнойный.
— Кровь есть? — спросил бордовый, пытаясь перекричать музыку.
— Маловато.
Он снова толкнул меня к окну, вцепился левой рукой в горло, отсел чуть-чуть подальше и коротко, но сильно ударил в переносицу, разбрызгивая горячую кровь по салону.
— Вот так-то лучше, — сказал он и аккуратно прислонил мою голову к треснувшему окну.
Я смотрел на центр Уэйкфилда субботним предрождественским вечером 1974 года, теплая кровь струилась из моего носа на губы и вниз на подбородок. Я думал: как тихо для субботнего вечера.
— Отключился? — спросил бордовый.
— Ага, — ответил красный.
Боуи уступил очередь Лулу, или Петуле, или Сэнди, или Силле. «Маленький барабанщик» нахлынул на меня, когда рождественские огни сменились тюремными прожекторами, а машина застряслась по стройплощадке «Фостерс Констракшн».
— Здесь?
— А почему нет.
Машина остановилась, «Маленький барабанщик» заглох.
Бордовый вышел и откинул сиденье, красный выгрузил меня на землю.
— Он, бля, совсем вырубился, Мик.
— Ага. Извини типа.
Я лежал между ними, лицом вниз, прикидываясь трупом.
— И что нам делать? Оставить его тут?
— Да ни хера.
— А что?
— Поразвлечься маленько.
— Только не сегодня, Мик. Мне реально в лом.
— Ну совсем чуток, а?
Они взяли меня за руки и поволокли через площадку, мои брюки сползли до колен.
— Тут?
— Ага.
Они протащили меня через брезент и дальше, по деревянному полу недостроенного дома, занозы и гвозди раздирали мне колени.
Они посадили меня на стул, связали за спиной руки и спустили штаны до щиколоток.
— Пойди, сходи за машиной, посвети фарами.
— Нас же увидят.
— Типа кто?
Я слышал, как один из них вышел на улицу, а другой подошел ко мне поближе.
Он сунул руку мне в трусы.
— Говорят, ты любитель клубнички, — сказал красный, сжимая мои яйца.
Я услышал звук работающего двигателя, и комнату внезапно залил белый свет.
— Долго мудохаться не будем, — сказал бордовый.
— Джо Багнер! — сказал, удар в живот.
— Кун Контэ! — сказал другой.
— Джордж, бля, Форман, — сказал третий, по челюсти.
— Перетасовка Али. — Пауза, я ждал… Удар справа, другой слева.
— Брюс, мать его, Ли!
Я отлетел назад вместе со стулом и рухнул на пол, грудь была отбита на хер.
— Пидор гнойный, — сказал бордовый, наклонившись и плюнув мне в лицо.
— Похоронить бы эту мандавошку.
Бордовый заржал:
— Под фундаменты Джорджа лучше не копать.
— Ненавижу таких вот мозговитых ублюдков.
— Оставь его. Пошли.
— Все, что ли?
— Да хрен с ним, пора возвращаться.
— Возьмем его машину?
— Поймаем тачку на Уэстгейте.
— Твою мать.
Пинок в затылок.
Ступня на правой кисти.
Темнота.
Я проснулся от холода.
Все было черным как смоль, с фиолетовой каемочкой.
Я отшвырнул стул и вытащил руки из веревки.
Я сел на деревянный пол, голова качалась, тело ныло.
Я дотянулся до брюк. Они были мокрые и воняли чужой мочой.
Я надел их, не снимая ботинок.
Я медленно встал.
Один раз я упал, потом вышел из недостроенного дома на улицу.
Машина стояла в темноте, двери были закрыты.
Я подергал обе ручки.
Заперто.
Я поднял с земли расколотый кирпич, обошел машину и разбил окно с пассажирской стороны.
Просунул руку и поднял кнопку.
Я открыл дверь, снова взял кирпич и сломал замок бардачка.
Я вытащил атласы, ветошь и запасной ключ.
Я обошел машину, открыл водительскую дверь и сел.
Я сидел в машине, глядя на темные пустые дома, вспоминая самую лучшую игру, на которую мы ходили с отцом.
«Хаддерсфилд» против «Эвертона». Таун должен был бить пенальти с края территории «Эвертона». Вик Меткаф выходит, обыгрывает стенку, Джимми Глаззард головой забивает мяч в ворота. Гол. Рефери не засчитывает его, почему — не помню, говорит: давайте еще раз. Меткаф снова выходит, обыгрывает стенку, Глаззард головой забивает мяч в ворота. Гол — и вся толпа в полном экстазе.
8:2, мать их ети.
— Вот пресса повеселится. Похоронят их на фиг, — смеялся отец.
Я завел двигатель и поехал в Оссетт.
Подъехав к дому на Уэсли-стрит, я посмотрел на отцовские часы.
Их не было.
Наверное, где-то около трех.
Черт, подумал я, открывая дверь со двора. В дальней комнате горел свет.
Черт, надо хотя бы поздороваться. Раз, и дело с концом.
Она сидела в одежде в своем кресле-качалке и спала.
Я закрыл дверь и пошел наверх, ступенька за ступенькой.
Я лежал на кровати в пропахшей мочой одежде, глядя в темноте на плакат Питера Лоримера, думая, что отец был бы очень расстроен.
Девяносто миль в час.
Воскресенье, 22 декабря 1974 года.
В пять утра десять полицейских во главе со старшим полицейским инспектором Ноублом взломали кувалдами дверь маминого дома, ударили ее по лицу, когда она вышла в коридор, затолкали обратно в комнату, бегом поднялись на второй этаж, держа оружие наготове, вытащили меня из постели, выдирая клочьями волосы, спустили меня с лестницы, ударили, когда я приземлился, и поволокли на улицу, по асфальту, в кузов черного фургона.
Они захлопнули двери и уехали.
В фургоне они избили меня до потери сознания, после чего стали хлестать по лицу и мочиться на меня до тех пор, пока я не пришел в себя.
Когда фургон остановился, старший полицейский инспектор Ноубл открыл дверь, выволок меня наружу за волосы и потащил через заднюю стоянку полицейского отделения Уэйкфилда на Вуд-стрит.
Два офицера в форме заволокли меня за ноги на крыльцо, потом внутрь здания, где в коридорах вдоль стен валялись черные тела. Они били, пинали и плевали на меня, таща за пятки по желтым коридорам, снова и снова, вверх-вниз, вверх-вниз.
Они сфотографировали меня, потом раздели, срезали повязку с правой руки, снова сфотографировали, взяли отпечатки пальцев.
Доктор-пакистанец посветил мне в глаз фонариком, поскреб лопаткой у меня во рту, взял соскоб из-под моих ногтей.
Они отвели меня голого в комнату для допросов, шесть на десять, с люминисцентными лампами, без окон. Меня посадили за стол и сковали наручниками руки за спиной.
Потом они оставили меня одного.
Некоторое время спустя они открыли дверь и выплеснули мне в лицо ведро мочи и дерьма.
Потом снова оставили меня одного.
Некоторое время спустя они открыли дверь и стали поливать меня из шланга ледяной водой до тех пор, пока я не рухнул на пол вместе со стулом.
Потом они оставили меня лежать на полу, прикованного наручниками к стулу.
Из соседней комнаты доносились крики.
Крики продолжались, как мне показалось, в течение часа, потом прекратились.
Тишина.
Я лежал на полу и слушал, как гудят лампы.
Некоторое время спустя дверь открылась, и в комнату вошли два крупных мужчины в хороших костюмах. Они принесли с собой стулья.
Они разомкнули наручники и подняли мой стул.
У одного из них были усы и бакенбарды, ему было лет сорок. У другого были жидкие пегие волосы, а изо рта пахло блевотиной.
Пегий сказал:
— Сядь и положи руки на стол ладонями вниз.
Я сел и сделал так, как мне велели.
Пегий бросил наручники усатому и сел напротив меня.
Усатый обошел комнату и встал за моей спиной, поигрывая наручниками.
Я посмотрел на свою правую руку, лежавшую на столе: четыре пальца слиплись в один, сто оттенков красного и желтого.
Усатый сел и уставился на меня, положив наручники на кулак, как кастет.
Внезапно он вскочил и обрушил кулак в наручниках на мою правую кисть.
Я заорал.
— Руки на стол.
Я положил руки на стол.
— Ровно.
Я попытался положить их ровно.
— Гадость какая.
— Надо подлечить.
Усатый сидел напротив меня, улыбаясь.
Пегий встал и вышел из комнаты.
Усатый молча улыбался.
В моей правой кисти пульсировали кровь и гной.
Пегий вернулся с одеялом и накинул его мне на плечи.
Он сел и достал пачку «Джи-пи-эс», предложил сигарету усатому.
Усатый достал зажигалку и зажег обе сигареты.
Они откинулись на спинки стульев и выпустили дым мне в лицо.
Руки мои начали дрожать.
Усатый наклонился вперед и занес сигарету над моей правой кистью, катая ее между пальцев.
Я отвел руку чуть-чуть назад.
Внезапно он наклонился, одной рукой схватил меня за правое запястье, другой прижал сигарету к тыльной стороне моей ладони.
Я заорал.
Он отпустил мое запястье и откинулся на спинку стула.
— Руки на стол.
Я положил руки на стол.
Моя горелая кожа издавала зловоние.
— Еще одну? — спросил пегий.
— Я не против, — ответил он, беря еще одну сигарету.
Он прикурил и уставился на меня.
Он наклонился вперед и снова занес сигарету над моей рукой.
Я встал.
— Чего вы хотите?
— Сидеть.
— Скажите мне, чего вы хотите!
— Сидеть!
Я сел.
Они встали.
— Встать.
Я встал.
— Смотреть вперед.
Я услышал собачий лай.
Меня передернуло.
— Не двигаться.
Они отодвинули стол и стулья к стене и вышли из комнаты.
Я стоял в центре комнаты не шевелясь, глядя на белую стену.
Из другой комнаты доносились крики и собачий лай.
Крики и лай продолжались, как мне показалось, в течение часа, потом прекратились.
Тишина.
Я стоял в центре комнаты и слушал, как гудят лампы, мне хотелось отлить.
Некоторое время спустя дверь открылась, и в комнату вошли два крупных мужчины в хороших костюмах.
У одного из них были седые волосы, зализанные назад, ему было лет пятьдесят. Другой был моложе, у него были темные волосы и оранжевый галстук.
От них обоих несло перегаром.
Седой и брюнет молча обошли вокруг меня.
Потом седой и брюнет поставили стулья и стол обратно в центр комнаты.
Седой поставил стул сзади меня.
— Садись.
Я сел.
Седой поднял с пола одеяло и набросил его мне на плечи.
— Положи руки на стол, ладонями вниз, — сказал брюнет, закуривая сигарету.
— Пожалуйста, скажите мне, чего вы хотите.
— Ладони на стол.
Я сделал как мне велели.
Брюнет сел напротив меня, седой ходил по комнате.
Брюнет положил пистолет на стол между нами и улыбнулся.
Седой прекратил ходить и встал за моей спиной.
— Смотреть вперед.
Внезапно брюнет вскочил и прижал мои запястья к столу, а седой схватил одеяло и обмотал его вокруг моей головы.
Я упал со стула вперед, кашляя и давясь, не в состоянии вдохнуть.
Они продолжали держать меня за запястья, продолжали душить меня одеялом.
Я опустился на колени, кашляя и давясь, не в состоянии вдохнуть.
Внезапно брюнет отпустил мои руки, и я как был, замотанный в одеяло, отлетел к стене.
Бац.
Седой скинул с меня одеяло, поднял за волосы и прислонил к стене.
— Лицом к стене, глаза вперед.
Я повернулся к стене.
У брюнета в правой руке был пистолет, а у седого — пули, которые он подкидывал вверх и ловил.
— Начальник сказал, его можно пристрелить.
Брюнет взял пистолет двумя руками, вытянул их и прицелился мне в голову.
Я закрыл глаза.
Я услышал щелчок, но ничего не произошло.
— Черт.
Брюнет отвернулся, копошась с пистолетом.
По моей ноге стекала моча.
— Все, починил. Сейчас сработает.
Брюнет снова прицелился.
Я закрыл глаза.
Я услышал грохот.
Я решил, что умер.
Я открыл глаза и увидел пистолет.
Клочки какого-то черного материала вылетали из дула и плавно падали на пол.
Брюнет и седой смеялись.
— Чего вы хотите?
Седой шагнул вперед и пнул меня по яйцам.
Я рухнул на пол.
— Чего вы хотите?
— Встать.
Я встал.
— На цыпочки.
— Пожалуйста, скажите мне.
Седой снова сделал шаг вперед и пнул меня по яйцам. Я рухнул на пол.
Брюнет подошел ко мне, пнул в грудь, затем надел наручники, сковав мне руки за спиной, прижав лицо к полу.
— Ты ведь не любишь собак, а Эдди?
Я сглотнул.
— Чего вы хотите?
Дверь открылась и полицейский в форме вошел, ведя на поводке эльзасскую овчарку.
Седой за волосы поднял мое лицо вверх.
Собака смотрела прямо на меня, высунув язык и тяжело дыша.
— Взять его, взять его.
Собака начала рычать, лаять и рваться с поводка.
Седой толкнул мою голову вперед.
— Он очень голодный.
— Не он один.
— Осторожно.
Собака приближалась.
Я плакал и пытался вырваться.
Седой подтолкнул меня поближе.
Собака была в полуметре от меня.
Я видел ее десны, ее зубы, чувствовал запах из ее пасти, чувствовал ее дыхание.
Собака рычала, лаяла и рвалась с поводка.
Я обделался.
Слюна с ее десен упала мне на лицо.
Все почернело.
— Скажите мне, что я сделал?
— Еще раз.
Собака была в нескольких сантиметрах от меня. Я закрыл глаза.
— Скажите мне, что я сделал?
— Еще раз.
— Скажите мне, что я сделал?
— Молодец, хороший мальчик.
Все почернело, и собака исчезла.
Я открыл глаза.
Старший полицейский инспектор Ноубл сидел за столом напротив меня.
Я был голый и дрожал, сидя в своем собственном дерьме.
Старший полицейский инспектор Ноубл закурил. Меня передернуло.
— Почему?
Глаза мои наполнились слезами.
— Почему ты это сделал?
— Простите.
— Вот это уже хорошо.
Старший полицейский инспектор Ноубл дал мне свою сигарету.
Я взял.
Он прикурил еще одну.
— Просто расскажи мне почему.
— Я не знаю.
— Тебе помочь?
— Да.
— Что — да?
— Да, сэр.
— Она ведь тебе нравилась?
— Да, сэр.
— Очень нравилась?
— Да, сэр.
— Но она тебе не давала, так?
— Нет, сэр.
— Совсем не давала?
— Ни разу не давала, сэр.
— Она тебя не хотела?
— Нет, сэр.
— Но ты ведь все равно ее взял?
— Да, сэр.
— Что ты взял?
— Я взял ее, сэр.
— Отымел ее в …зду, так?
— Да, сэр.
— Отымел ее в рот, так?
— Да, сэр.
— Отымел ее в зад, так?
— Да, сэр.
— Так что ты сделал?
— Отымел ее в …зду.
— И?
— Отымел ее в рот.
— Дальше.
— Отымел ее в зад.
— Тебе же было наплевать, правда?
— Да, сэр.
— Но она все никак не могла заткнуться, да?
— Да, сэр.
— И что тогда?
— Она никак не могла заткнуться.
— Говорила, что заявит в полицию, так?
— Да, сэр.
— Что она говорила?
— Говорила, что заявит в полицию.
— Но нам-то это было ни к чему, правда?
— Да, сэр.
— Значит, тебе надо было ее заткнуть, да?
— Да, сэр.
— Ты ведь задушил ее, так?
— Да, сэр.
— Что ты сделал?
— Я задушил ее.
— Но она все смотрела на тебя, да?
— Да, сэр.
— И ты отрезал ей волосы, так?
— Да, сэр.
— Что ты сделал?
— Я отрезал ей волосы.
Старший полицейский инспектор Ноубл отобрал меня сигарету.
— Потому что она смотрела на тебя, так?
— Да, сэр.
— Так что ты сделал?
— Я отрезал ей волосы.
— Почему?
— Потому что она смотрела на меня.
— Молодец.
Старший полицейский инспектор Ноубл затушил сигарету об пол.
Он прикурил еще одну и протянул ее мне.
Я взял.
— Она тебе нравилась?
— Да, сэр.
— Но она тебе не давала, так?
— Нет, сэр.
— И что ты сделал?
— Я все равно взял ее.
— Что ты сделал?
— Отымел ее в …зду.
— И?
— Отымел ее в рот.
— Дальше.
— Отымел ее в зад.
— И что потом?
— Она все никак не могла заткнуться.
— Что она говорила?
— Говорила, что заявит в полицию.
— Что ты сделал?
— Я задушил ее.
— Потом что ты сделал?
— Я отрезал ей волосы.
— Почему?
— Потому что она смотрела на меня.
— Прямо как та, другая, да?
— Да, сэр.
— Как кто?
— Как та, другая.
— Ты ведь хочешь сделать признание, правда?
— Да, сэр.
— Что ты хочешь сделать?
— Я хочу сделать признание.
— Молодец.
Старший полицейский инспектор Ноубл встал.
Потом он оставил меня одного.
Некоторое время спустя полицейский открыл дверь и повел меня по желтому коридору в комнату, где был туалет и душ.
Полицейский дал мне мыло и включил горячую воду.
Я стоял под теплым душем и тщательно мылся.
Потом у меня снова потекло по ногам дерьмо.
Полицейский ничего не сказал.
Он дал мне еще один кусок мыла и снова включил горячую воду.
Я встал под душ и вымылся еще раз.
Полицейский дал мне полотенце.
Я вытерся.
Затем полицейский дал мне голубой комбинезон.
Я надел его.
Затем полицейский повел меня по желтому коридору обратно в комнату для допросов, шесть на десять, где стояли четыре стула и стол.
— Садись.
Я сделал как мне велели.
Полицейский оставил меня одного.
Некоторое время спустя дверь открылась, и в комнату вошли три крупных мужика в хороших костюмах: начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман, старший полицейский инспектор Ноубл и мужчина с пегими волосами.
Все они сели напротив меня.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман откинулся на спинку стула и сложил на груди руки.
Старший полицейский инспектор Ноубл положил на стол две картонные папки и начал перебирать бумаги и большие черно-белые фотографии.
Пегий держал на колене открытый блокнот формата А4.
— Вы хотите сделать признание, не так ли? — спросил начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман.
— Да, сэр.
— Ну, давайте.
Тишина.
Я сидел на стуле, слушая, как гудят лампы.
— Она вам нравилась, так ведь? — сказал старший полицейский инспектор Ноубл, передавая начальнику одну из фотографий.
— Да, сэр.
— Что — да?
— Она мне нравилась.
Пегий начал писать.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман смотрел на фотографию и улыбался.
— Дальше, — сказал он.
— Но она мне не давала.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман посмотрел на меня.
— И что? — спросил старший полицейский инспектор Ноубл.
— А я все равно ее взял.
— Что именно вы сделали? — спросил Олдман.
— Отымел ее в …зду.
— И? — сказал Ноубл, передавая Олдману еще одну фотографию.
— Отымел ее в рот.
— И?
— Отымел ее в зад.
— И что случилось потом?
— Она все никак не могла заткнуться.
— Что она говорила?
— Говорила, что заявит в полицию.
— И что вы сделали тогда?
Ноубл передал Олдману еще одну фотографию.
— Я задушил ее.
— Потом что ты сделал?
— Я отрезал ей волосы.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман оторвал взгляд от последней фотографии и спросил:
— Зачем же вы это сделали?
— Она смотрела на меня.
— Точно так же, как та, другая? — спросил старший полицейский инспектор Ноубл, открывая вторую картонную папку и передавая Олдману еще несколько фотографий.
— Точно так же, как та, другая, — ответил я.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман бегло просмотрел фотографии и вернул их Ноублу.
Олдман откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и кивнул пегому.
Пегий опустил глаза в блокнот и начал читать:
— Она мне нравилась, но она мне не давала. Я все равно ее взял. Я отымел ее в …зду, в рот и в зад. Потом она все никак не могла заткнуться. Говорила, что заявит в полицию, поэтому я ее задушил. Потом я отрезал ей волосы, потому что она все время смотрела на меня. Точно так же, как и другая.
Начальник уголовного розыска, главный следователь Джордж Олдман встал и сказал:
— Эдвард Лесли Данфорд, во-первых, вам предъявляется обвинение в том, что приблизительно во вторник, 17 декабря 1974 года вы изнасиловали и затем убили миссис Мэнди Денизили, проживавшую по адресу: Уэйкфилд, Бленхайм-роуд, дом номер 28, квартира 5. Во-вторых, вы обвиняетесь в том, что приблизительно в субботу, 21 декабря 1974 года вы изнасиловали и затем убили миссис Полу Гарланд, проживавшую по адресу: Кастлфорд, Брант-стрит, дом номер 11.
Тишина.
Старший полицейский инспектор Ноубл и пегий встали.
Трое мужчин покинули комнату, и я, кажется, заплакал.
Некоторое время спустя полицейский открыл дверь и повел меня по желтому коридору.
Дверь в одну из комнат была открыта, и я увидел шотландку Клер из соседнего дома.
Она посмотрела на меня, открыв рот.
Полицейский повел меня по другому желтому коридору и привел в каменную камеру.
Там над дверью висела петля.
— Входи.
Я сделал, как мне велели.
На полу камеры стояли бумажный стаканчик с чаем и бумажная тарелка с четвертиной мясного пирога.
Он закрыл дверь.
Все почернело.
Я сел на пол, перевернув чай.
Я нащупал пирог и стал жевать его.
Я закрыл глаза.
Некоторое время спустя два полицейских открыли дверь и швырнули в камеру сверток с одеждой и пару ботинок.
— Одевайся.
Я сделал как мне велели.
Это были мои собственные вещи, они воняли мочой и были покрыты грязью.
— Руки за спину.
Я сделал как мне велели.
Один из полицейских вошел в камеру и надел на меня наручники.
— Сделай ему темную.
Полицейский набросил мне на голову одеяло.
— Вперед.
Полицейский толкнул меня в спину.
Я пошел.
Внезапно меня схватили под обе руки и повели. Через одеяло я видел один только желтый свет.
— Пусти-ка меня, а то я до него еще ни разу не дотронулся.
— Выведи его отсюда.
Потом я ударился головой о дверь и оказался на улице.
Я упал.
Они подняли меня.
Мне показалось, что я в фургоне.
Я услышал, как захлопнулись двери и заработал двигатель.
Все еще накрытый одеялом, я сидел в кузове фургона вместе с двумя или тремя мужчинами.
— Ублюдок сраный.
— Ты там смотри не засни.
Меня ударили по голове.
— Не волнуйся, я уж постараюсь, чтобы он не заснул.
— Ублюдок сраный.
Еще один удар.
— Держи голову прямо, мать твою.
— Ублюдок сраный.
Я почувствовал запах сигарет.
— Сам же раскололся, прямо не верится.
— Я знаю. Ублюдок сраный.
Меня пнули по голени.
— Оттянуть бы ему яйца, на хер.
— Насильник …баный, мать его.
Я замер.
— Давай сделаем ему, как тому, другому.
— Ага, пара вонючих ублюдков, смотри-ка ты. Мой затылок ударился о стенку фургона.
— Ублюдок сраный!
— Может, здесь?
Я услышал стук внутри фургона.
— Сними одеяло с этого чертова ублюдка.
— Здесь?
Мне показалось, что в фургоне вдруг стало холоднее.
Они сняли с меня одеяло.
Я был наедине с усатым, седым и брюнетом. Задняя дверь фургона была открыта.
На улице, похоже, был рассвет.
— Сними с этого вонючего ублюдка наручники.
Усатый потянул меня за волосы вперед и снял наручники.
Я видел, как мимо пролетали плоские бурые поля.
— Поставьте его на колени вот здесь, — сказал брюнет.
Усатый и седой подтащили меня к двери фургона и поставили на колени спиной к бескрайним бурым полям.
Брюнет сел передо мной на корточки.
— Ну вот и все.
Он достал револьвер.
— Открой рот.
Я увидел Полу, лежащую лицом вниз на своей кровати, голую, с кровоточащими анусом и влагалищем, без волос.
— Открой рот!
Я открыл рот.
Он сунул мне в рот дуло.
— Я тебе сейчас отстрелю твою чертову башку.
Я закрыл глаза.
Щелчок.
Я открыл глаза.
Он достал пистолет из моего рта.
— С этим прямо беда какая-то, — засмеялся он.
— Везет ведь ублюдку, мать его, — сказал усатый.
— Давай заканчивай, — сказал седой.
— Попробую-ка я еще раз.
Я чувствовал воздух, холод, поля за спиной.
— Открой рот.
Я увидел Полу, лежащую лицом вниз на своей кровати, голую, с кровоточащими анусом и влагалищем, без волос.
Я открыл рот.
Брюнет снова сунул мне в рот дуло.
Я закрыл глаза.
Щелчок.
— У этого засранца, наверное, со смертью уговор.
Я открыл глаза.
Он достал пистолет из моего рта.
— Что, и в третий раз повезло, а?
— Да хер с ним, — сказал усатый, хватая револьвер и отталкивая брюнета в сторону.
Он взял пистолет за дуло и занес его над своей головой.
Я увидел Полу, лежащую лицом вниз на своей кровати, голую, с кровоточащими анусом и влагалищем, без волос.
Он обрушил пистолет мне на голову:
— ЭТО — СЕВЕР. ЧТО ХОТИМ, ТО И ВОРОТИМ!
Я увидел Полу, лежащую лицом вниз на дороге, голую, с кровоточащими анусом и влагалищем, без волос.
Мы прыгали в реку, держась за руки.
Вода была холодная.
Я отпустил ее руку.
Я открыл глаза.
Мне показалось, что было утро.
Я лежал на обочине под дождем, и Пола была мертва.
Я сел, голова раскалывалась от боли, тело занемело.
Из машины, стоявшей на дороге чуть поодаль, выходил мужчина.
Я посмотрел на пустые бурые поля и попытался встать.
Мужчина подбежал ко мне.
— Я вас чуть не угробил к чертовой бабушке!
— Где я?
— Что с вами случилось?
У пассажирской двери машины стояла женщина и смотрела на нас.
— Меня сбили. Где я?
— На Донкастер-роуд. Хотите, мы вызовем скорую?
— Нет.
— Полицию?
— Нет.
— Выглядите вы совсем не важно.
— А вы не могли бы меня подвезти?
Мужчина обернулся на женщину, стоявшую у машины.
— Куда?
— Отель «Редбек» по дороге в Уэйкфилд знаете?
— Да, — ответил он, переводя взгляд с меня на машину и обратно на меня. — Ладно.
— Спасибо.
Мы медленно пошли по дороге к машине.
Я сел назад.
Женщина сидела впереди и смотрела прямо перед собой. У нее были светлые волосы, такого же оттенка, как у Полы, только длиннее.
— Он попал в аварию. Подбросим его по пути, — сказал мужчина женщине, заводя двигатель.
Часы впереди показывали шесть.
— Извините, — сказал я. — Какой сегодня день недели?
— Понедельник, — ответила женщина не оборачиваясь.
Я смотрел в окно на пустые бурые поля.
Понедельник, 23 декабря 1974 года.
— Значит, завтра — сочельник?
— Да, — сказала она.
Мужчина смотрел на меня в зеркало заднего обзора.
Я снова повернулся к пустым полям.
— Тут — нормально? — спросил мужчина, подъезжая к «Редбеку».
— Да. Спасибо.
— Вы уверены, что вам не нужно в больницу, а?
— Уверен, спасибо, — ответил я, выходя из машины.
— Ну тогда до свидания, — сказал мужчина.
— До свидания, и большое вам спасибо, — сказал я, закрывая дверь.
Они уехали. Женщина все так же смотрела прямо перед собой.
Я прошел через стоянку по лужам с грязной дождевой водой и машинным маслом и, обогнув здание, оказался у входа в мотель.
Дверь в комнату 27 была приоткрыта.
Я встал перед ней и прислушался.
Тишина.
Я толкнул дверь — она открылась.
На куче бумаг и папок, пленок и фотографий лежал сержант Фрейзер в униформе и спал.
Я закрыл дверь.
Он открыл глаза, посмотрел вверх, потом встал.
— Черт, — сказал он, глядя на часы.
— Ага.
Он уставился на меня.
— Ни хрена себе.
— Ага.
Он подошел к раковине и открыл кран.
— Ты бы лучше присел, — сказал он. Вода начала переливаться через край раковины. Я прошел прямо по бумагам, папкам, фотографиям, картам и сел на голую раму кровати.
— Что ты здесь делаешь?
— Меня отстранят от дела.
— Что же ты такого натворил-то, мать твою?
— Познакомился с тобой.
— Ну и что?
— Ну и то, что я не хочу, чтобы меня отстранили.
Я слышал шум ливня, звуки приезжающих и паркующихся грузовиков, водителей, бегущих от дождя под крышу.
— Как ты нашел это место?
— Я — полицейский.
— Правда? — сказал я, обхватив голову руками.
— Правда, — сказал сержант Фрейзер, снимая куртку и закатывая рукава.
— Ты когда-нибудь раньше здесь бывал?
— Нет. А что?
— Да так, ничего, — ответил я. Фрейзер намочил в раковине единственное полотенце, выжал его и бросил мне. Я приложил его к лицу, провел им по волосам. Оно стало цвета ржавчины.
— Я тут ни при чем.
— Я не спрашиваю.
Фрейзер взял серую простынь и начал рвать ее на полосы.
— Почему они меня отпустили?
— Не знаю.
В комнате темнело, рубашка Фрейзера казалась серой.
Я встал.
— Садись.
— Это ведь Фостер, да?
— Сядь.
— Это — Фостер. Я же знаю, мать твою.
— Эдди…
— И они это знают, правда же?
— Почему Фостер?
Я взял с пола охапку листов А4.
— Потому что он — недостающее звено во всем этом дерьме.
— Ты думаешь, Фостер убил Клер Кемплей?
— Да.
— Почему?
— А почему бы и нет?
— Фигня. И Жанетт Гарланд, и Сьюзан Ридьярд?
— Да.
— И Мэнди Уаймер, и Полу Гарланд?
— Да.
— Ну так давай не будем на этом останавливаться. Как насчет Сандры Риветт? Может, это и не Лукан, в конце концов, может, это тоже Дон Фостер? А взрыв в Бирмингеме?
— Иди на хер. Она мертва. Они все мертвы.
— Нет, все-таки? Почему Дон Фостер? Ты мне не назвал ни одной причины.
Я сел на кровать, обхватив голову руками. В комнате было темно. Ничего не сходилось.
Фрейзер подал мне две полоски серой простыни. Я обмотал их вокруг правой кисти и туго затянул.
— Они были любовниками.
— Ну и что?
— Я должен с ним встретиться, — сказал я.
— Собираешься предъявить ему обвинение?
— Мне надо его кое о чем спросить. О том, что знает он один.
Фрейзер взял куртку.
— Я тебя отвезу.
— Тебя отстранят.
— Я же тебе сказал: меня в любом случае отстранят.
— Дай мне ключи.
— С какой это стати?
— У меня, кроме тебя, никого нет.
— Тогда тебе крупно не повезло.
— Ага. На том и порешили.
Он выглядел так, будто его вот-вот стошнит, но ключи мне все-таки бросил.
— Спасибо.
— Не за что.
Я подошел к раковине и смыл с лица запекшуюся кровь.
— С Би-Джеем встречался? — спросил я.
— Нет.
— Не ходил к нему, что ли?
— Ходил.
— И?
— Либо сам сбежал, либо его замели. Хер знает. Я услышал собачий лай и человеческий крик.
— Мне надо позвонить матери, — сказал я. Сержант Фрейзер поднял глаза:
— Что?
Я стоял в дверях, держа в руке его ключи.
— Какая — твоя?
— Желтая «макси», — ответил он. Я открыл дверь.
— Ну, пока.
— Пока.
— Спасибо, — сказал я так, словно видел его в последний раз.
Я закрыл дверь в комнату 27 и пошел через стоянку к желтой «макси», припаркованной между двумя грузовиками компании «Финдус».
Я выехал на дорогу и включил радио: Ирландская республиканская армия взорвала лондонский универмаг «Хэрродс», мистер Хит в последнюю минуту избежал взрыва, автомобильная компания «Астон Мартин» обанкротилась, Лукан замечен в Родезии, в Британии объявлен новый Эрудит Года.
Было почти восемь, когда я припарковался у высокой стены, окружавшей Тринити-Вью.
Я вышел из машины и пошел к воротам.
Они были открыты. На елке все еще горела белая гирлянда.
Я посмотрел через газон на входную дверь.
— Черт! — закричал я во весь голос и побежал по подъездной дорожке к дому.
Посреди дорожки стоял «ровер», врезавшийся в зад «ягуару».
Я начал срезать прямо по траве, поскальзываясь на холодной росе.
Миссис Фостер, одетая в шубу, стояла, наклонившись над каким-то кулем, лежавшим на газоне перед входной дверью.
Она кричала.
Я потянулся к ней, обхватил ее руками.
Она рвалась во все стороны, дергая руками и ногами, а я пытался оттолкнуть ее назад, назад к дому, подальше от того, что лежало на газоне.
И тут я увидел его. Я рассмотрел его как следует.
Жирный и бледный, связанный по рукам и ногам черным проводом, обмотанным вокруг его шеи, он был в одних грязных белых трусах. Волосы отсутствовали, растерзанный скальп был кроваво-красным.
— Нет, нет, нет! — кричала миссис Фостер.
Глаза ее мужа были широко открыты.
Миссис Фостер, в мокрой от дождя шубе, еще раз рванулась к телу.
Я перехватил ее руку, не отрывая взгляда от Дональда Фостера, от его дряблых белых ног, по которым стекала грязь, от коленей, вымазанных кровью, от треугольных ожогов на спине, от его разбитой головы.
— Идите в дом! — заорал я, крепко держа ее и проталкивая через входную дверь.
— Нет, накрой его!
— Миссис Фостер, пожалуйста…
— Пожалуйста, накрой его! — Она рыдала, пытаясь высвободиться из шубы. Мы были в доме, у подножия лестницы.
Я толкнул ее на нижнюю ступеньку.
— Подождите здесь.
Я взял шубу и вышел обратно на улицу.
Я уложил мокрую шубу на Дональда Фостера.
Я вернулся в дом.
Миссис Фостер по-прежнему сидела на нижней ступеньке.
Я наполнил два стакана виски из хрустального графина, найденного в гостиной.
— Где вы были? — Я подал ей большой стакан.
— С Джонни.
— А где Джонни сейчас?
— Я не знаю.
— Кто это сделал?
Она посмотрела на меня снизу вверх.
— Я не знаю.
— Джонни?
— О господи, конечно нет.
— А кто же тогда?
— Я же сказала, что не знаю.
— Кого вы сбили той ночью на Дюйсбери-роуд?
— Что?
— Кого вы сбили на Дюйсбери-роуд?
— А что?
— Скажите мне.
— Нет, это ты мне скажи, какое это имеет теперь значение?
Падая, цепляясь, пытаясь удержаться. Говоря, будто мертвые жили, а живые умерли:
— Мне кажется, что человек, которого вы сбили, — это убийца Клер Кемплей, а тот, кто убил Клер, убил и Сьюзан Ридьярд, а тот, кто убил ее, — убил Жанетт Гарланд.
— Жанетт Гарланд?
— Да.
Ее орлиные глаза вдруг исчезли. Вместо них на меня смотрели большие черные глаза панды, полные слез и тайн, тайн, которые она больше не могла хранить.
Я показал рукой на дорожку:
— Это был он?
— Нет, господи, конечно нет.
— А кто?
— Я не знаю. — Ее руки и губы дрожали.
— Вы знаете.
Она еле держала стакан, проливая виски на платье и ступеньки.
— Я не знаю.
— Нет, знаете, — прошипел я и оглянулся на тело, обрамленное дверным проемом вместе с этой несчастной гигантской елкой.
Я сжал кулак, насколько мог, и повернулся, занося руку.
— Скажи мне!
— Не трогай ее, мать твою!
На верхней ступеньке лестницы стоял Джонни Келли, выпачканный грязью и кровью, с молотком в здоровой руке.
Патриция Фостер была так далеко отсюда, что даже не оглянулась на него.
Я попятился к дверям.
— Это ты его убил?
— Он убил наших Полу и Джени.
Желая, чтобы он был прав, но, зная, что это не так, я сказал ему:
— Нет, это не он.
— А ты-то, хер, что об этом знаешь? — Келли начал спускаться по лестнице.
— Это ты его убил?
Он шел вниз по ступенькам, глядя прямо на меня, со слезами на глазах и щеках, с молотком в руке. Я сделал еще один шаг назад, видя в этих слезах слишком многое.
— Я знаю, что это — не ты.
Он шел, слезы катились.
— Джонни, я знаю, что ты сделал кое-что плохое, кое-что ужасное, но я знаю, что этого ты не делал.
У подножия лестницы он остановился, молоток замер в нескольких дюймах от волос миссис Фостер.
Я пошел ему навстречу.
Он уронил молоток.
Я поднял его и вытер грязным серым носовым платком, как злодеи и продажные легавые в сериале «Коджак».
Келли смотрел на ее волосы.
Я выпустил молоток из рук.
Он начал гладить ее по волосам, дергая их все сильнее. Чужая кровь склеивала и путала кудри.
Она не шелохнулась.
Я оттащил его в сторону.
Я больше не хотел ничего знать. Я хотел купить наркотиков, выпивки и убраться отсюда к чертовой матери.
Он посмотрел мне в глаза и сказал:
— Тебе пора убираться отсюда к чертовой матери.
Но я не мог.
— Тебе тоже, — сказал я.
— Они тебя убьют.
— Джонни, — сказал я, взяв его за плечо. — Кого вы сбили на Дюйсбери-роуд?
— Они тебя убьют. Ты будешь следующим.
— Кто это был? — Я толкнул его к стене. Он молчал.
— Ты же знаешь, кто это сделал, ты же знаешь, кто убил Жанетт и других двух девочек, знаешь, правда?
Он указал на улицу:
— Он.
Я сильно ударил Келли, и от взрыва боли у меня потемнело в глазах.
Звезда Лиги регби упал назад на пушистый кремовый ковер.
— Твою мать.
— Нет, твою мать. — Я наклонился над ним, готовый размозжить ему череп и выкопать оттуда все его грязные тайны.
Он лежал на земле у ее ног, глядя снизу вверх так, как будто ему было десять лет, а миссис Фостер качалась взад-вперед, словно все это показывали по телевизору.
— Скажи мне!
— Это был он, — прохныкал Келли.
— Ты лжешь, мать твою. — Я потянулся назад и схватил молоток. Келли проскользнул между моих ног и пополз через лужу виски ко входной двери.
— Тебе просто хочется, чтобы это был он. Хочется, чтобы все было так просто.
— Это был он, это был он.
— Нет, не он, и ты знаешь, что не он.
— Нет.
— Ты же, сука, хочешь отомстить, так скажи мне, кого вы сбили той ночью.
— Нет, нет, нет.
— Ты ведь оставишь все как есть, так хоть расскажи мне, мать твою, пока я не размозжил твой сраный череп.
Он пытался оттолкнуть мое лицо руками.
— Все кончено.
— Тебе хочется, чтобы это был он, потому что тогда все было бы кончено. Но ты же знаешь, что ничего не кончено, — заорал я, обрушивая молоток на лестницу.
Она рыдала.
Он рыдал.
Я рыдал.
— Ничего не закончится до тех пор, пока ты мне не скажешь, кого вы сбили.
— Нет!
— Ничего не кончено.
— Нет!
— Ничего не кончено.
— Нет!
— Ничего не кончено, Джонни.
Он давился слезами и желчью.
— Кончено.
— Скажи мне, дерьмо собачье.
— Я не могу.
Я увидел луну днем и солнце ночью, я трахал ее, она трахала его, лицо Жанетт было на каждом теле.
Я держал его за глотку и за волосы, молоток в перебинтованной руке.
— Ты спал со своей сестрой.
— Нет.
— Ты — отец Жанетт, да?
— Нет!
— Ты ее отец.
Он шевелил губами, на них лопались пузырьки кровавой слюны.
Я приблизил свое лицо к его лицу.
За моей спиной она сказала:
— Джордж Марш.
Я обернулся, выбросил руку и притянул ее к нам:
— Еще раз?
— Джордж Марш, — прошептала она.
— Кто это?
— На Дюйсбери-роуд. Это был Джордж Марш.
— Джордж Марш?
— Один из мастеров Донни.
Под этими красивыми новыми коврами, в трещинах между камнями.
— Где он?
— Я не знаю.
Я отпустил их и выпрямился. Мне показалось, что прихожая стала вдруг намного больше и светлее.
Я закрыл глаза.
Я услышал, как на пол упал молоток, как стучали зубы у Келли, и тут все снова стало маленьким и темным.
Я подошел к телефону и взял справочник. Я открыл его на М, нашел Маршей, нашел Дж. Маршей. Одни из них жил в Невертоне по адресу Мэйпл Уэлл-драйв, дом номер 16. Номер телефона 3657. Я закрыл справочник.
Я взял записную книжку в мягкой обложке в цветочек и открыл страницу на «М».
Чернильной ручкой
Есть.
Я закрыл записную книжку.
Джонни Келли обхватил голову руками.
Миссис Фостер смотрела на меня.
— Когда вы об этом узнали?
Орлиные глаза были черны.
— Я не знала.
— Вы лжете.
Миссис Патриция Фостер сглотнула.
— А что с нами?
— А что с вами?
— Что вы собираетесь с нами делать?
— Молиться Богу, чтобы он простил всю вашу сраную компанию.
Я сделал шаг в сторону входной двери и тела Дональда Фостера.
— Вы куда?
— Закончить все это.
Джонни Келли посмотрел на меня. На его лице остались отпечатки окровавленных пальцев.
— Ты опоздал.
Я оставил дверь открытой.
Я поехал на «макси» обратно в Уэйкфилд, пересек его и выехал через Хорбери. Дождь начинал превращаться в снег.
Я подпевал «Радио-2», передававшему рождественские песенки, затем, избегая десятичасовых новостей, переключил приемник на «Радио-3» и услышал, что Англия проиграла австралийцам ежегодный чемпионат по крикету. В десять часов утра я прокричал свой собственный выпуск новостей:
Дон Фостер мертв.
Убийц двое, а возможно, и трое.
Я следующий?
Считая убийц.
Я гнал «макси» в сторону Невертона. Внезапно дождь снова превратился в снег.
Считая мертвецов.
Во рту — металлический привкус пистолета, в носу — запах собственного дерьма.
Собачий лай, человечий крик.
Пола мертва.
Мне нужно было кое-что сделать, кое-что завершить.
Я зашел на почту в Невертоне, и пожилая женщина, просто клиентка, объяснила мне, где находится Мэйпл Уэлл-драйв.
Дом шестнадцать оказался таким же бунгало, какими была застроена почти вся улица, и был похож на дом Энид Шеард и Голдторпов. Маленький аккуратный садик с низкой изгородью, кормушка для птиц.
Что бы ни сделал Джордж Марш, это было явно не здесь.
Я открыл маленькую черную железную калитку и пошел по дорожке. Через сетки на окнах мне был виден мерцающий экран телевизора.
Я постучал в стеклянную дверь.
Мне открыла полная седая женщина с химзавивкой и кухонным полотенцем в руках.
— Миссис Марш?
— Да?
— Миссис Джордж Марш?
— Да?
Я со всей силы толкнул дверь ей в лицо.
— Какого хрена? — Она завалилась обратно в дом, приземлившись на задницу. Я рванул вперед, наступая на резиновые сапоги и огородные ботинки.
— Где он?
Она закрыла лицо полотенцем.
— Где он?
— Я его не видела. — Она попыталась встать. Я сильно ударил ее по лицу. Она снова упала на спину.
— Где он?
— Я его не видела.
Толстокожая сука смотрела на меня широко раскрытыми глазами, размышляя, не пустить ли слезу.
Я снова поднял руку.
— Где?
— Что он такого сделал?
Над глазом у нее был глубокий порез, а нижняя губа начинала опухать.
— Сама знаешь.
Она улыбнулась этакой натянутой улыбочкой.
— Скажи мне где.
Она лежала на куче туфлей и зонтов, глядя снизу вверх прямо мне в лицо, раскрыв свой грязный рот в полуулыбке, как будто мы собирались трахнуться. — Где?
— В сарае, там, на участке.
Я уже знал, что я там найду.
— Где это?
Она все еще улыбалась. Она тоже знала, что я там найду.
Я оттолкнул дверь назад.
— Нет!
Я поволок ее по дорожке; кожа под седой завивкой кровоточила.
— Нет!
— Куда теперь? — спросил я у калитки.
— Нет, нет, нет.
— Куда теперь, мать твою? — Я усилил хватку. Она крутнулась вокруг своей оси и посмотрела назад, за бунгало.
Я пропихнул ее через калитку и повел на задворки Мэйпл Уэлл-драйв. За бунгало оказалось пустое бурое поле, незаметно поднимавшееся к грязно-белому небу. В стене была калитка, от которой тянулся след трактора, а там, где кончалось поле и начиналось небо, виднелся ряд черных сараев.
— Нет!
Я стащил ее с дороги и прижал к сухой каменной стене.
— Нет, нет, нет.
— Заткни свою чертову пасть, сука. — Я сгреб ее рот левой рукой, отчего ее лицо стало похоже на рыбью морду.
Ее трясло, но слез не было.
— Он там?
Она посмотрела прямо на меня и кивнула.
— Если его там нет или если он услышит, что мы идем, я тебя разделаю, поняла?
Она еще раз кивнула, не сводя с меня глаз.
Я отпустил ее рот, у меня на пальцах осталась ее помада и тональный крем.
Она стояла у каменной стены не шевелясь.
Я взял ее выше локтя и протолкнул через калитку.
Она уставилась на ряд черных сараев.
— Шевелись, — сказал я, пихая ее в спину.
Мы пошли по тракторному следу, в канавах стояла черная вода, в воздухе висел запах навоза.
Она споткнулась, упала, снова поднялась на ноги.
Я обернулся на Невертон, такой же, как Оссетт, такой же, как все остальные городишки.
Я смотрел на его бунгало и террасы, магазины и гаражи.
Она споткнулась, упала, снова поднялась на ноги.
Я увидел все.
Я увидел, как по этой самой тропинке, трясясь, поднимался белый фургон, в кузове которого трепыхался небольшой сверток.
Я увидел, как белый фургон спускался обратно, а небольшой сверток лежал безмолвно и неподвижно.
Я увидел миссис Марш, стоявшую у своей кухонной раковины с этим вот долбаным полотенцем в руках и смотревшую на приезжающий и уезжающий фургон.
Она запнулась, упала, снова поднялась на ноги.
Мы дошли уже почти до самой вершины холма, почти до сараев. Они были похожи на деревню каменного века, построенную из глины и грязи.
— Какой из них — его?
Она показала на самый последний — конгломерат брезента, мешков из-под удобрений, рифленого железа и строительного кирпича. Я пошел вперед, таща ее за собой.
— Этот? — прошептал я, указывая на черную деревянную дверь с окошком, закрытым мешком из-под цемента. Она кивнула.
— Открывай.
Она потянула дверь на себя.
Я толкнул ее внутрь.
Верстак, инструменты, сложенные друг на друга мешки с удобрениями и цементом, цветочные горшки и кормушки. Пол был покрыт пустыми полиэтиленовыми мешками.
Пахло землей.
— Где он?
Миссис Марш хихикала, прикрыв рот и нос кухонным полотенцем.
Я развернулся и с силой ударил ее через полотенце.
Она взвизгнула, завыла и упала на колени.
Я схватил ее за седой перманент и поволок к верстаку, прижав ее щеку к деревянной доске.
— А-ха-ха-ха! А-ха-ха-ха!
Она смеялась и кричала, трясясь всем телом, шаря одной рукой по полиэтиленовым мешкам на полу, другой зажимая юбку между ног.
Я взял какую-то стамеску или скребок.
— Где он?
— М-м-м ха-ха-ха! М-м-м ха-ха-ха!
Ее крики сливались в гул, хихиканье было нарочитое.
— Где он? — Я приставил стамеску к ее дряблому горлу.
— А-ха-ха-ха! А-ха-ха-ха!
Она снова начала лягаться и бить пятками и коленями по мешкам.
Я посмотрел вниз и разглядел между мешками конец толстой грязной веревки.
Я отпустил ее лицо и оттолкнул ее.
Я раскидал мешки ногами и обнаружил крышку люка, похожую на гигантскую железную пуговицу, прошитую грязной черной веревкой.
Я намотал веревку на обе руки — здоровую и больную, поднял крышку и откинул ее на пол рядом с люком.
Миссис Марш сидела на заднице под верстаком, хихикая и колотя пятками в истерике.
Я заглянул в люк, в узкую каменную шахту с металлической лестницей, ведущую вниз, к слабому свету на расстоянии около пятидесяти футов. Похоже, это была вентиляционная или дренажная шахта рудника.
— Он там, внизу?
Она колотила ногами по полу все быстрее и быстрее, кровь все еще сочилась из ее носа в рот. Внезапно она раздвинула ноги и начала тереть полотенцем по своим загорелым ляжками и ярко-красным трусам.
Я сунул руку под верстак и выволок ее оттуда за щиколотки. Я повернул ее на живот и сел верхом ей на задницу.
— А-ха-ха-ха! А-ха-ха-ха!
Я дотянулся до верстака и взял кусок шпагата. Обмотал его вокруг ее шеи, скрутил свободным концом запястья и завязал вокруг ножки верстака на два узла.
Миссис Марш обоссалась.
Я снова заглянул в шахту, повернулся и опустил одну ногу в темноту.
Я начал спускаться, металлическая лестница была мокрой и холодной, и мои бока задевали за скользкие кирпичные стены.
Я спустился на десять футов.
Сквозь визг и крики миссис Марш до меня доносился слабый звук льющейся воды.
Я спустился на двадцать футов.
Круг серого света и истерика наверху.
Я спустился на тридцать футов, смех и крики затихали по мере того, как я удалялся.
Я чувствовал, что подо мной вода, и представлял себе рудничные шахты, затопленные черной водой и заваленные трупами с открытыми ртами.
Я спускался к свету, не глядя вверх, сосредоточившись на самом спуске.
Внезапно одна из стен шахты кончилась, и я оказался на свету.
Я повернулся на месте, глядя в желтый зев горизонтального лаза, тоннеля, уходившего вправо.
Я спустился еще чуть-чуть, потом развернулся и уперся локтями в пол тоннеля.
Подтянувшись к свету, я забрался в него. Он был узкий, длинный и хорошо освещенный.
Не имея возможности встать, я пополз на локтях и животе по грубому кирпичу в направлении источника света.
Я вспотел, устал и умирал от желания подняться на ноги.
Я продолжал ползти, меря расстояние футами, затем милями, окончательно теряя чувство пространства.
Вдруг потолок стал выше, я встал на колени и пополз дальше, думая о куче грязи, собравшейся на моей макушке. Я полз до тех пор, пока мои ноющие колени и голени не перестали меня слушаться.
Я слышал, как в слабом свете что-то шевелилось: мыши или крысы, детские ножки.
Я пошарил по осклизлой куче сланца и нащупал туфельку, детскую сандалию.
Я лежал на кирпичах, в пыли и грязи, и боролся со слезами, не в состоянии бросить, оставить сандалию.
Я встал и, согнувшись, пошел дальше, стукаясь спиной о балки и опоры, мало помалу продвигаясь вперед.
Затем воздух изменился, и шум воды исчез. Я чуял смерть и слышал ее стоны.
Потолок стал еще выше. Я еще несколько раз стукнулся головой о балки, потом повернул у старой кучи обсыпавшихся камней и понял, что пришел.
Я встал во весь рост у входа в большой тоннель, который был освещен десятью старинными масляными рудничными лампами. Я тяжело дышал, потел, умирал от жажды и пытался осознать то, что я увидел.
Пещерка Санта-Клауса, мать его.
Я бросил сандалию на землю. По моему грязному лицу текли слезы, оставляя светлые полосы.
Приблизительно в пятнадцати футах от того места, где я стоял, тоннель был заложен кирпичом, кирпичная стена была выкрашена голубой краской, на которой были нарисованы белые облака. Пол был покрыт мешками и белыми перьями.
Вдоль боковых стен стояли в ряд десяток узких зеркал.
С балок свисали, мерцая в свете ламп, елочные игрушки: ангелы, феи и звезды.
Коробки, мешки, одежда и инструменты.
Камеры, прожекторы, магнитофоны и пленки.
А под голубой стеной, в дальнем конце комнаты, на окровавленных мешках лежал Джордж Марш.
На постели из мертвых алых роз.
Я пошел к нему по покрывалу из белых перьев.
Он повернулся на свет: глаза — дырки, рот — рана, лицо — маска из красной и черной крови.
Марш открывал и закрывал рот, на губах его лопались пузырьки крови, из утробы вырывался вой подыхающего пса.
Я наклонился и заглянул в дырки, из которых раньше глядели его глаза, в рот, где раньше ворочался его язык. Меня вырвало.
Я выпрямился и отогнул мешковину.
Джордж Марш был нагим и умирал.
Его туловище было лиловым, зеленым и черным, оно было вымазано говном, грязью, кровью и покрыто ожогами.
Его член и яйца отсутствовали, вместо них — свисающие куски кожи и лужа крови.
Он бился в судорогах и тянулся ко мне, на его руке остались лишь большой палец и мизинец.
Я выпрямился и закрыл ногой покрывало.
Он лежал, подняв голову, и молился об избавлении. Пещера наполнилась низким стоном человека, зовущего смерть.
Я подошел к мешкам и коробкам, опрокинул их, вытряхнул одежду и мишуру, безделушки и ножи, бумажные короны и огромные иголки. Я искал книги, я искал слова.
Я нашел фотографии.
Коробки с фотографиями.
Снимки школьниц, портреты широких белозубых улыбок и больших голубых глаз, светлых волос и розовой кожи.
И тут я увидел все это снова.
Черно-белые фотографии Жанетт и Сьюзан, грязные коленки, подтянутые к подбородку и забившиеся в угол, маленькие ручки, закрывающие глаза, комната, наполненная большими белыми вспышками.
Взрослые улыбки и детские глаза, грязные коленки, в костюмах ангелов, маленькие ручки, закрывающие кровавые дырки, комната, наполненная большим белым смехом.
Я увидел голого мужчину в бумажной короне, насилующего маленьких девочек под землей.
Я увидел его жену, шьющую костюмы ангелов, целующую их, чтобы скорее зажило.
Я увидел недоразвитого мальчишку-поляка, крадущего фотографии и проявляющего новые.
Я увидел мужчин, строящих дома, наблюдающих за маленькими девочками, которые играют через дорогу, делающих снимки, делающих пометки, строящих новые дома рядом со старыми.
Потом я снова посмотрел на Джорджа Марша, на прораба, умирающего в агонии на ложе из мертвых алых роз.
Но этого было недостаточно.
Я увидел Джонни Келли с молотком в руке, с недоделанной работой.
Но и этого было недостаточно.
Я увидел мужчину, завернувшегося в бумагу, в планы, охваченного темными видениями ангелов, рисующего дома из лебедей, молящего о тишине.
Но этого тоже было недостаточно.
Я увидел того же мужчину, сидящего на корточках в темном углу, кричащего: «Сделай это для меня, Джордж, потому что Я ХОЧУ ЕЩЕ И ПРЯМО СЕЙЧАС».
Я увидел Джона Доусона.
И это было уже слишком.
Я побежал из пещеры обратно по тоннелю, сгорбившись, потом ползком, прислушиваясь к шуму воды, по шахте, ведущей в сарай, его крики — в темноте, их крики — у меня в голове.
Ядополз до лестницы и подтянулся, ободрав спину о край шахты, ведущей к свету.
Я начал подниматься.
Я добрался до самого верха и выполз в сарай.
Она все еще лежала на животе, привязанная к верстаку.
Я лежал на полиэтиленовых мешках, тяжело дыша, покрывшись испариной, держась на одном адреналине.
Она улыбнулась мне, слюни текли по ее подбородку, моча — по колготкам.
Я схватил с верстака нож и разрезал веревку.
Я толкнул ее к шахте и, оттянув ее голову назад за волосы, приставил нож к ее горлу.
— Ты полезешь обратно вниз.
Я развернул ее и пнул по ногам, заставив их провалиться в пустоту.
— Хочешь — падай, хочешь — спускайся по лестнице. Мне по херу.
Она поставила ногу на скобу и начала спускаться вниз, не сводя с меня глаз.
— Пока смерть не разлучит вас, — плюнул я ей вслед.
Ее глаза сверкали в темноте не мигая.
Я развернулся, взял толстую черную веревку и опустил крышку люка на место.
Я схватил мешок цемента и втащил его на закрытый люк, потом еще один, и еще, и еще.
На мешки с цементом я положил мешки с удобрениями.
Я сам сел сверху и почувствовал, как холодеют мои ноги и ступни.
Я встал и взял с верстака навесной замок с ключом.
Я вышел из сарая, закрыл дверь и повесил на нее замок.
Я побежал по полю, зашвырнув ключ в грязь.
Дверь в дом номер шестнадцать по-прежнему была приоткрыта, по телевизору шел сериал «Королевский суд».
Я вошел в дом и посрал.
Я выключил телевизор.
Я сел на их диван и стал думать о Поле.
Потом я прошелся по их комнатам, заглядывая во все шкафы и ящики.
В платяном шкафу я нашел дробовик и коробку патронов. Я завернул его в мешок для мусора и вышел на улицу, к машине. Я положил дробовик и патроны в багажник «макси».
Вернувшись в бунгало, я еще раз осмотрелся, затем запер дверь и спустился по дорожке к калитке.
Я стоял у стены и смотрел на ряд черных сараев, дождь тек по моему лицу, я был весь перепачкан грязью.
Я сел в машину и уехал прочь.
Повсюду любовь.
Вилла «Шангри-Ла» — в каплях дождя, срывающихся с ее водосточных труб, — одиноко пригнулась под усталым серым небом.
Я поставил машину за очередной грязной изгородью на очередной пустой улице и пошел по очередной печальной подъездной дороге.
Шел снег с дождем, и мне снова стало интересно, имеет ли это хоть малейшее значение с точки зрения гигантских золотых рыбок. Я знал, что Джордж Марш страдал и Дон Фостер, наверное, тоже, но я не знал, какое значение это имеет для меня.
Я хотел пойти посмотреть на больших ярких рыбок, но продолжал идти мимо.
Перед домом не было ни единой машины. Лишь два промокших пакета с молоком стояли на пороге в проволочной корзине.
Мне было плохо и страшно.
Я опустил глаза.
У меня в руках был дробовик.
Я нажал на кнопку звонка и услышал, как по вилле «Шангри-Ла» разнесся колокольный перезвон, думая об окровавленном члене Джорджа Марша и окровавленных коленях Дона Фостера.
К двери никто не подходил.
Я снова нажал на кнопку и постучал прикладом дробовика.
Тишина.
Я толкнул дверь.
Она оказалась открытой.
Я вошел.
— Эй!
В доме было холодно и почти совсем тихо.
Стоя в прихожей, я еще раз позвал:
— Э-эй!
До меня донеслось тихое продолжительное шипение, затем несколько глухих щелчков.
Я повернул налево и вошел в просторную белую гостиную.
Над неработающим камином висела увеличенная черно-белая фотография лебедя, взлетающего с поверхности озера.
Он был не один.
На каждом столике, на каждой полке, на каждом подоконнике стояли деревянные, стеклянные и фарфоровые лебеди.
Летящие лебеди, спящие лебеди, два гигантских целующихся лебедя, шеи и клювы сомкнулись в одно большое сердце.
Два плавающих лебедя.
Вот оно.
Даже на спичечных коробках, лежавших над неработающим камином, — лебеди.
Я стоял, глядя на лебедей, слушая шипение и щелчки.
В комнате было очень холодно.
Я подошел к большому деревянному ящику, оставляя грязные следы на кремовом ковре. Я положил дробовик, поднял крышку ящика и снял иголку с пластинки. Это был Малер.
Ярезко обернулся и посмотрел в окно через газон. Мне показалось, что к дому подъехала машина.
Это был всего лишь ветер.
Я подошел к окну и стал смотреть на изгородь.
Там, в саду, что-то было.
На секунду мне показалось, что под оградой сидит босоногая темноволосая цыганская девочка с веточками, застрявшими в кудрях.
Я закрыл глаза, снова открыл их — она исчезла.
До меня доносился слабый равномерный стук.
Я шагнул назад, на толстый кремовый ковер, и чуть не наступил на стакан, лежавший на полу в центре мокрого пятна. Я поднял его и поставил на стеклянный журнальный столик, на подставку с лебедем, рядом с газетой.
Это была сегодняшняя газета, моя газета.
Два огромных заголовка за два дня до Рождества.
УБИТА СЕСТРА ЗВЕЗДНОГО ИГРОКА ЛИГИ РЕГБИ.
СОВЕТНИК ПОДАЛ В ОТСТАВКУ.
На меня смотрели два лица, две пары темных фотоглаз.
Две статьи: одна — Джека, мать его, Уайтхеда, другая — Джорджа Гривза.
Я взял газету, сел на большой кремовый диван и стал читать новости:
Темные фотоглаза: Пола не улыбалась, казалась уже мертвой.
Еще два фотоглаза: Шоу не улыбался, казался уже мертвым.
Вот это, на хер, да.
А я получил свою.
Яотложил газету и закрыл глаза.
Я увидел их, сидящих за печатными машинками: Джек и Джордж, воняющие скотчем, хранящие свои секреты, выдающие свою ложь.
Я увидел Хаддена, читающего их ложь, знающего их секреты, наливающего им скотч.
Мне хотелось уснуть и проспать тысячу лет, чтобы проснуться, когда они все исчезнут, когда их черные чернила сотрутся с моих пальцев и растворятся в моей крови.
Но этот гребаный дом не оставлял меня в покое, стрекот печатной машинки смешивался с тихим мерным стуком, отдававшимся у меня в ушах, оглушавшим мой череп и кости.
Я открыл глаза. Рядом со мной на диване лежали огромные рулоны бумаги, архитектурные чертежи.
Я разложил один из них на стеклянном журнальном столике, поверх Полы и Шоу.
Это был торговый центр, ТЦ «Лебедь».
Он должен был быть построен у шоссе М1, рядом с поворотом на Ханслет-Бистон.
Я снова закрыл глаза, моя маленькая цыганка стояла в огненном кольце.
ТЦ «Лебедь».
Шоу, Доусон, Фостер.
Братья Бокс хотят войти в долю.
Фостер связывается с Боксами.
Шоу и Доусон предаются своим разнообразным утехам за счет дела.
Фостер, как Властелин Колец, пытается удержать весь этот цирк на плаву.
Каждый сверчок — на чужой шесток.
И все — в говне по горло.
Явстал и вышел из гостиной в холодную, светлую, дорого обставленную кухню.
Из крана в пустую раковину из нержавеющей стали капала вода. Я закрутил кран.
Мне по-прежнему слышался слабый равномерный стук.
Одна дверь вела из кухни в сад за домом, другая — в гараж.
Стук доносился из-за второй двери.
Я попытался открыть дверь, но она не поддавалась.
Из-под двери сочились четыре тоненькие струйки воды.
Я снова толкнул дверь, но открыть не смог.
Выскочив в сад, я обежал вокруг дома.
В гараже не было окон.
Я попытался открыть двустворчатые ворота гаража. Безуспешно.
Я снова вошел в дом через парадную дверь.
Изнутри в замочной скважине торчал ключ, прикрепленный к связке других ключей.
Я вернулся с ключами на кухню, к равномерному стуку.
Я попробовал самый большой, самый маленький и третий.
Ключ повернулся в замке.
Я открыл дверь и захлебнулся выхлопными газами.
Черт.
«Ягуар» с работающим двигателем одиноко стоял в темноте у дальней стенки гаража, рассчитанного на две машины.
Черт.
Я схватил из кухни стул и отжал им дверь, выкинув из-под нее целую кучу мокрых полотенец.
Я побежал на другую сторону гаража. В свете кухонной люстры я разглядел двоих людей, сидевших на переднем сиденье, и шланг, тянувшийся от выхлопной трубы к заднему окну автомобиля.
В машине на всю мощность работал приемник, Элтон вопил:
Я выдрал из выхлопной трубы шланг и еще несколько полотенец и попытался открыть дверь со стороны водителя.
Заперто.
Я обежал вокруг машины, открыл пассажирскую дверь и хватил полные легкие СО. Миссис Марджори Доусон, как и прежде похожая на мою мать, упала мне на руки. Ее голова была замотана в дурацкий красный полиэтиленовый пакет для замораживания продуктов.
Я попытался посадить ее ровно и потянулся через ее тело к замку зажигания.
Джон Доусон сидел, привалившись к рулю, на его голове был такой же полиэтиленовый пакет, руки его были связаны спереди.
Они оба были синие и мертвые.
Черт.
Я заглушил двигатель и Элтона и сел на пол гаража, стащив за собой миссис Доусон. Ее голова в мешке лежала у меня на коленях, и мы оба смотрели снизу вверх на ее мужа.
Джон Доусон — наконец и слишком поздно — лицо в полиэтиленовом пакете для замораживания продуктов.
Джон, черт возьми, Доусон, всегда неуловимый, как призрак, а теперь вот в натуре, призрак в полиэтиленовом пакете для замораживания продуктов.
Джон, мать его, Доусон, теперь остались только его произведения, нависающие, притягивающие, ограбившие и лишившие меня всего, как всех их; укравшие у меня шанс когда-либо узнать, лишившие надежды, которую это могло бы мне дать, мне, сидящему перед ним, держащему в объятиях его жену, отчаянно желающему воскресить мертвых лишь на одно мгновение, отчаянно желающему воскресить мертвых лишь на одно слово.
Тишина.
Я поднял миссис Доусон со всей осторожностью, на которую был способен, и положил ее обратно в «ягуар», прислонив к мужу. Их головы в целлофановых пакетах сомкнулись в бесконечной проклятой тишине.
Черт.
Я вытащил свой грязный серый носовой платок и начал стирать отпечатки пальцев.
Пять минут спустя я вернулся в дом и закрыл дверь в кухню.
Я сел на диван рядом с их чертежами, их проектами, их извращенными мечтами и стал думать о своих собственных планах. У меня на коленях лежал дробовик.
В доме было тихо.
Ни звука.
Я встал и вышел через парадную дверь виллы «Шангри-Ла».
Я поехал обратно в «Редбек», не включая радио. Дворники пищали в темноте, как крысы.
Я поставил машину посреди лужи, вытащил из багажника черный мешок для мусора и поковылял через стоянку. После прогулки в подземелье руки и ноги у меня не гнулись.
Я открыл дверь и вошел, спрятавшись от дождя.
Комната 27 была холодной и неприветливой, сержант Фрейзер давно ушел. Я сел на пол, не включая свет, слушая, как приезжают и уезжают грузовики, думая о Поле и вспоминая босоногих танцовщиц в телевизионном попсовом хит-параде, всего лишь несколько дней тому назад, в прошлой жизни.
Я думал о Би-Джее и Джимми Ашворте, о мальчиках-подростках, сидящих на корточках в огромных шкафах, в сырых комнатах.
Я думал о Мышкиных и Маршах, о Доусонах и Шоу, о Фостерах и Боксах, об их жизнях и их преступлениях.
Я думал о мужчинах в подземелье, о похищенных ими детях, об оставленных ими матерях.
А потом, когда я уже не мог больше плакать, я подумал о своей собственной матери и поднялся на ноги.
Желтизна фойе была ярче, чем когда-либо, вонь — сильнее.
Я снял трубку, набрал номер и приставил монету к щели.
— Алло?
Я опустил монету в автомат.
— Это я.
— Чего ты хочешь?
Бильярдный зал за двойными стеклянными дверями был мертв.
— Извиниться.
— Что они с тобой сделали?
Я окинул взглядом коричневые кресла фойе, ища старуху.
— Ничего.
— Один из них ударил меня по лицу.
Мне щипало глаза.
— В моем собственном доме, Эдвард!
— Прости.
Она плакала. До меня донесся голос сестры. Она орала на мать. Я глядел на имена и обещания, угрозы и номера, нацарапанные у телефона.
— Пожалуйста, приезжай домой.
— Я не могу.
— Эдвард!
— Мне правда очень жаль, мама.
— Пожалуйста!
— Я тебя люблю.
Я повесил трубку.
Потом я попробовал позвонить Кэтрин, но не смог вспомнить номер, снова положил трубку и побежал под дождем обратно в комнату 27.
Небо над головой было огромным и синим, без единого облачка.
Она была на улице, куталась в красную кофту и улыбалась.
Легкий ветер шевелил ее светлые волосы.
Она потянулась ко мне и обняла меня за шею и плечи.
— Я не ангел, — шепнула она, уткнувшись в мои волосы.
Мы стали целоваться, ее язык настойчиво касался моего.
Я провел руками по ее спине и прижался к ней еще крепче.
От ветра ее волосы хлестали меня по лицу.
Она прервала наш поцелуй в тот момент, когда я кончил.
Я проснулся на полу со спермой в штанах.
Я стоял у раковины в своей комнате в «Редбеке», раздевшись до трусов. Еле теплая серая вода стекала по моей груди на пол. Я хотел домой, но не хотел быть сыном. Из зеркала мне улыбались фотографии дочерей.
Я сидел, скрестив ноги, на полу своей комнаты в «Редбеке» и разматывал черные бинты на руке, пока не добрался до раны. Я разорвал еще одну простынь зубами и перевязал кисть. Со стены мне улыбались раны пострашнее.
Я стоял в дверях своей комнаты в «Редбеке», снова надев грязную одежду, глотая таблетки и прикуривая сигареты. Я хотел спать, но не хотел видеть снов. Я думал, вот мой последний день. Фотографии Полы махали мне на прощанье.
Час ночи.
Вторник, 24 декабря 1974 года.
Сочельник, мать его.
Я въехал в Уэйкфилд по Барнсли-роуд, в частных домах гасили рождественские гирлянды. Старые добрые времена закончились.
У меня в багажнике лежал дробовик.
Я пересек Калдер, проехал мимо рынка до Бул-гинга. Собор намертво вмерз в черное небо.
Мертвая тишина.
Я припарковался у обувного магазина.
Я открыл багажник.
Я вытащил дробовик из черного мусорного мешка.
Я зарядил дробовик, не вынимая его из багажника.
Я положил несколько запасных патронов в карман.
Я достал дробовик из багажника.
Я закрыл багажник.
Я пошел к Булгингу.
На втором этаже «Стрэффорда» горел свет, на первом было темно.
Я открыл дверь и стал подниматься наверх, ступенька за ступенькой.
Они сидели у бара, повсюду — виски и сигары.
Дерек Бокс и Пол, сержант Крейвен и констебль Дуглас.
Музыкальный автомат играл
В углу в полном одиночестве танцевал Барри Джеймс Андерсон, его лицо было сине-черным.
Я держал руку на стволе, палец — на курке.
Они посмотрели на меня.
— Е-мое, — сказал Пол.
— Брось дробовик, — сказал один из легавых.
Дерек Бокс улыбался.
— Добрый вечер, Эдди.
Я сказал ему то, что он уже знал.
— Вы убили Мэнди Уаймер?
Бокс повернулся и глубоко затянулся своей жирной сигарой.
— Правда?
— И Дональда Фостера?
— Ну и что?
— Я хочу знать почему.
— Журналист до мозга костей. А ты попробуй — угадай, а, Акула Пера?
— Неужели из-за какого-то сраного торгового центра?
— Да, из-за сраного торгового центра.
— А каким хером с этим торговым центром была связана Мэнди Уаймер?
— Хочешь, чтобы я тебе по слогам все расписал?
— Да, по слогам.
— Нет архитектора — нет центра.
— Значит, она знала?
Он смеялся.
— А хрен ее знает.
Я увидел маленьких мертвых девочек и новые торговые проекты, убитых женщин со снятыми скальпами и руку, моющую руку.
— Вы получили удовольствие, — сказал я.
— Я же тебе сразу сказал, что мы все получим в итоге то, что хотим.
— А именно?
— Месть и деньги — великолепное сочетание.
— Я не хотел мести.
— Ты хотел славы, — прошипел Бокс. — Это одно и то же.
Слезы текли у меня по лицу.
— А Пола? Как это понимать?
Бокс снова глубоко затянулся своей жирной сигарой.
— Я же сказал, я — не ангел…
Я выстрелил ему в грудь.
Он упал назад, на Пола. Из него шипя выходил воздух.
Я перезарядил дробовик.
Я снова выстрелил и попал Полу в бок. Он упал. Рок-н-ролл.
Двое легавых стояли и пялились на меня.
Я перезарядил и выстрелил.
Попал низкорослому в плечо.
Я снова начал перезаряжать, но тут высокий сделал шаг в мою сторону.
Я развернул дробовик и ударил его прикладом по щеке.
Он стоял, наклонив голову набок, не сводя с меня глаз. Из его уха на куртку капала кровь.
Комната была наполнена дымом и острым запахом пороха.
Женщина за стойкой кричала, на ее блузке была кровь.
Мужчина за столиком у окна сидел, открыв рот и подняв руки.
Высокий легавый так и стоял с бессмысленным взглядом. Низкорослый полз к туалетам.
Пол лежал на спине и глядел в потолок, закрывая и открывая глаза.
Дерек Бокс был мертв.
Би-Джей перестал танцевать.
Я навел на него дробовик и прицелился в грудь.
— Почему именно я? — спросил я.
— Тебя очень рекомендовали.
Я бросил дробовик и пошел вниз.
Я ехал обратно в Оссетт.
Поставив «макси» на стоянку у супермаркета, я пошел пешком до Уэсли-стрит.
«Вива» одиноко стояла у дома, рядом с ней — темный спящий дом моей матери.
Я сел в машину, включил двигатель и приемник.
Закурив последнюю сигарету, я произнес свои короткие молитвы:
Эта — за тебя, Клер.
Эта — за тебя, Сьюзан.
Эта — за тебя, Жанетт.
Все они — за тебя, Пола.
И за неродившегося ребенка.
Я сидел, подпевая «Маленького барабанщика», и те далекие дни, те добрые дни возвращались ко мне издалека.
В ожидании синих огней.
Девяносто миль в час.
Лорд Лукан — символ неуловимого преступника. Лорд Лукан по прозвищу Счастливчик, британский аристократ, подозреваемый в убийстве гувернантки своих детей и нападении на свою жену. В ночь убийства, 7 ноября 1974 года, лорд Лукан бесследно исчез, и его судьба до сих пор неизвестна.
Дэвид Эссекс — знаменитый британский певец и актер, автор популярной в 1974 году песни «Я сделаю тебя звездой».
Питер Лоример — знаменитый футболист, звездный нападающий команды «Лидс Юнайтед» в 1962–1978 и 1984–1985 годах.
Коджак — герой одноименного американского полицейского сериала (1973–1978), имел характерную лысину.
«Руби Тьюздей» — знаменитый хит «Роллинг стоунз» 1967 года.
Спецподразделение «Б» — полицейский отряд, наспех собранный британским правительством в Ольстере в 1969 году с целью подавления выступлений католиков-сепаратистов.
Бернадетт Девлин-Макалиски — политический деятель, основательница Партии народной демократии в Ирландии.
Уоллес Лоулер — политический деятель, член либеральной партии.
Барбара Касл — первый секретарь британского правительства, предложившая в 1969 году непопулярную программу политических, экономических и социальных реформ.
Гарольд Уилсон — премьер-министр Великобритании в 1964–1970 и 1974–1976 годах, лейборист.
Тед, сэр Эдвард Хит — премьер-министр Великобритании в 1970–1974 годах, политический противник и преемник Гарольда Уилсона, консерватор.
Кэннок — здесь: одно из самых громких уголовных дел в истории Англии, связанных с похищением и убийством малолетних. В период с 1966-го по 1968 год в районе Кэннок Чейс были убиты три девочки в возрасте от 5 до 7 лет.
Джон Стоунхаус — член правительства Гарольда Уилсона, после политического поражения Уилсона в 1974 году бежал в Австралию, инсценировав самоубийство.
Уотергейт — громкий политический скандал в США в 1973–1974 годах, в результате которого президент Ричард Никсон ушел в отставку.
«Стоук Сити» — футбольная команда из одноименного города Великобритании, в 1974 году не прошедшая в чемпионат Первой лиги.
Сэр Генри Купер — знаменитый британский боксер-тяжеловес.
Флит-стрит — лондонская улица, где традиционно располагались редакции общенациональных британских газет.
Мэри Уайтхаус — учительница средней школы, впервые в Великобритании публично указавшая на связь между демонстрацией секса и насилия по телевидению и распущенностью среди молодежи.
Барон Кит Джозеф — член британского парламента, пропагандировавший тезис о том, что малообеспеченные родители не способны вырастить полноценных членов общества.
«Потерянный горизонт» — фантастический кинофильм 1937 года Фрэнка Капры. Герои фильма попадают в мифическую страну Шангри-Ла, о которой грезят поклонники эзотерики.
Карен Карпентер — вокалистка популярного в 70-х годах американского дуэта «Карпентерс».
Английская аббревиатура BJ (Би-Джей) расшифровывается как blow job — минет.
ИРА — Ирландская республиканская армия, военизированная организация, борющаяся за независимость Ирландии.
«Сан» (Sun) — британская ежедневная желтая газета, популярная среди рабочего класса.
«Экзорцист» — скандальный фильм режиссера Уильяма Фридкина о нравах современной церкви, США, 2000 год.
National Front — Народный фронт.
Речь идет о выборах премьер-министра Великобритании 1970 года, когда консерватор Тед Хит, известный своей страстью к яхтингу, обошел лейбориста Гарольда Уилсона, курившего трубку.
Макс Уолл — британский комик.
Комитет Редклифа-Мода — временная комиссия, созданная в 1973 году с целью выявления коррупции в органах местного самоуправления.