Первый снег валил с серого неба непроглядной пылью и мягко ложился на черные зеркала луж. Из снежного тумана медленно выкатила знакомая телега, запряженная не тягловой, как водится, а самой что ни на есть ездовой лошадью, чинно проплыла по двору, будто не замечая грязи, и так же медленно скрылась за амбаром. Ветер еще под утро обленился и стих, так что пронзенная стрелой вывеска, на которую сейчас задумчиво смотрел удобно устроившийся на подоконнике Хейзит, больше не встречала посетителей таверны гостеприимным помахиванием. Все вокруг словно замерло в ожидании. А может, это ему только мерещилось…

Когда из-за амбара появилась массивная фигура толстяка и широким шагом направилась вразвалочку сквозь снег прямиком к двери, Хейзит согнал с себя невольное оцепенение, протер глаза и поспешил прочь из комнаты, вниз, в залу, где наверняка уже хозяйничали мать с сестрой. К своему немалому удивлению, он обнаружил, что стряхивающий с себя белую морозную пену Исли оказался единственным посетителем. Гверны видно не было: непривычная к пустым столам, она, должно быть, изображала занятость у печи на кухне. Велла тоже куда-то подевалась. Не вовремя, потому что такого гостя нельзя было не угостить с дороги.

— Кроку или пива? — окликнул приятеля Хейзит.

Исли поискал глазами говорившего и только сейчас заметил царившее в таверне безлюдье.

— Что это вас нынче народ не жалует? — прямодушно поинтересовался он, осторожно проходя внутрь и грузно усаживаясь за первый попавшийся стол. — Привет, Хейзит.

— И тебе привет. — Как главный работодатель Хейзит посчитал возможным перейти с Исли, который был ощутимо его старше, на «ты». — Так что пить будешь?

— А, — отмахнулся толстяк, — что нальешь, то и буду. А не нальешь, тоже не обижусь. Я по делам.

— Да уж думаю, что по делам, — невесело улыбнулся Хейзит и облегченно вздохнул, заметив наконец Веллу, выходившую к ним из кухни с подносом. Видимо, она коротала там время вместе с матерью.

Выразительно посмотрев на брата и кивнув Исли, Велла поставила перед ними по дымящейся кружке с настойкой из цикория и маковых зерен и так же красноречиво удалилась восвояси.

— Хорошо пахнет, — обнюхал кружку Исли. — Бодрит. И давно у вас так?

— Из-за снега, наверное. Вчера народу не сказать, чтобы много, но было. — Хейзит отпил горячий напиток и поежился. На душе стало теплее. — Мать считает, что виной всему моя задумка с лиг’бурнами.

— А это-то здесь при чем? — искренне удивился толстяк.

— Да вот и я о том же. Однако она говорит, ей добрые люди намекнули, что напрасно ее сын, то есть я, снюхался с эделями и облапошивает простой народ.

— «Снюхался»? «Облапошивает»? Вот те раз! — Исли хватил большой глоток и крякнул от удовольствия. — Они что, с ума поспрыгивали все? Не видят разве, что ты об их же безопасности печешься? Не для них разве мы с тобой этими самочинными камнями занялись? Я вон рыбалку свою любимую бросил… Не пойму, хоть режь.

— Так ведь мы же не бесплатно им эту безопасность создаем, — вздохнул Хейзит. — Не мне тебе рассказывать. При Локлане ведь как планировалось: основные камни пойдут на укрепление наших застав, за них замок будет платить, а если что лишнее останется — на местную продажу пустим, хошь эделям, хошь фолдитам.[1] А вышло как? — Он погрел пальцы о кружку. — После бегства Локлана, а с ним и Олака, все рычаги управления перешли к кому?

— К тому, кто денег больше давал, — нахмурился Исли.

— То-то и оно. К Томлину, будь он неладен. А у того не только деньги водятся. Где богатство, там и сила. Если хочешь знать, — Хейзит понизил голос, — если бы не друг нашей семьи Ротрам, у которого через торговлю оружием имеются хорошие связи вплоть до замка, меня бы на другой же день из дела выперли. Помнишь ту злополучную пьянку, о которой я тебе рассказывал и на которой Локлан получил предписание явиться к отцу, а вместо этого дал деру? Так вот, я там видел сыночка этого самого Томлина.

— Слабоумного, у которого рот не закрывается? — хохотнул Исли.

— Слабоумного не слабоумного, а он единственный наследник Томлина. Кто важнее отцу: родной сын, каким бы он ни был, или чужой мальчишка, вчерашний подмастерье? Так что пока меня оставили в покое, в смысле, в доле, но я на этот счет не обольщаюсь. Представится возможность — вышибут меня как пить дать. — Он в сердцах грохнул кружкой об стол. — И никакой Ротрам не спасет. А люди тем временем будут думать, что это я, такой-сякой, их мужей, братьев и сыновей каменной защиты от шеважа[2] лишаю, про нужду застав позабыл, а сам денежки на их беспомощности зарабатываю. Вот и обходят нас по большей части стороной. Что мне делать? — озадачил Хейзит собеседника наболевшим вопросом в лоб.

— Что именно, честно говоря, не знаю, — заволновалось тучное брюхо Исли, — но заглянул я к тебе, оказывается, с похожим делом.

— Тогда не томи, — весь подобрался Хейзит, нутром уже чувствуя неладное. — Выкладывай, что там еще.

— Да от Ниеракта я еду. Прямиком к тебе. — Исли оперся локтями на стол и огляделся по сторонам, тщетно ища подслушивающих и подглядывающих. — Знаешь, что он мне сказал? Давеча к нему приезжали от Скирлоха. Ты ведь его, кажись, встречал? Очень богатый, если не самый богатый, торговец, который владеет чуть ли не половиной рыночной площади.

— Встречал. И что?

— А то, что Ниеракту предложили продать гончарную мастерскую.

— Продать? Это еще зачем?

— Не будь наивным, друг мой Хейзит, — вздохнул Исли. Выложив основное, зачем пожаловал, он расслабился и откинулся на спинку стула. — Во многих ремеслах так заведено. Перешел ты кому-нибудь дорожку, дал понять, что тоже не лыком шит, к тебе сперва вежливо так обращаются, мол, мы вас так ценим, так ценим, что, если надумаете чем другим заняться, приходите, выгодно ваше замечательное начинание купим, в долгу не останемся. А если ты вдруг намек этот не понимаешь и продолжаешь заниматься, чем занимался, вот тут-то и начнутся у тебя беды одна за другой: то помощник куда уйдет, то телега сломается, то лошадь сляжет. А если ты и теперь про предложение о продаже не вспомнишь, ну, дело твое, — могут запросто и поджог устроить, и разгром учинить.

— Ты хочешь сказать, что Ниеракту угрожали?

— Не хочу, а говорю. — Исли посерьезнел. — Теперь того и гляди у меня самого охранную грамоту отымут, что Локлан писал. А тогда и до карьера не пропустят. Можно подумать, у этих Томлина со Скирлохом мало своих извозчиков. Н-да, не сбеги Локлан со своей рыжей зазнобой, не было бы у нас всех этих бед.

На последнее замечание приятеля Хейзит не ответил. Он утешал себя тем, что знал, на что идет, когда отказывался от участия в переправе через Бехему с остальными товарищами по несчастью. Правда, сегодня утром он уже не был так уверен в том, что поступил тогда правильно.

Сбитый с толку легкостью, с которой Локлан принял решение незамедлительно бежать всем вместе из сетей заговора, Хейзит не сразу поверил в серьезность его намерений. На что он надеялся? Вероятно, на то, что Локлан передумает, что верный Олак сумеет отговорить его, чтобы не подвергать опасности жизнь своей дочери, или что сама Орелия улыбнется и обратит все в шутку. Не зря мать часто упрекала его в наивности. Локлан не передумал. Больше Хейзит его не видел. Только к вечеру следующего дня до него дошли слухи — кажется, их разносчиком был курносый Дит, с которым он последнее время старался иметь как можно меньше общего, — так вот, слухи эти сводились к тому, что Локлана никто не может найти. Хейзит понимал их по-своему: Локлана разыскивают. Успокаивало лишь то, что причиной побега все сплетники как один называли нежелание молодого господина отказываться от своей рыжей пленницы из народа шеважа. Вот и Исли сейчас о том же упомянул. А что это могло значить для Хейзита? Что его единственного работодателя простой люд воспринимает не как заговорщика — будь то против Ракли или кого еще, кто бы ни владел истинной властью в Вайла’туне, — и что по-прежнему существует надежда на его возвращение.

Труднее было привыкнуть к мысли, что он может никогда больше не увидеть Орелию, поразившую его своей красотой в первый раз и не разочаровавшую за несколько последующих коротких встреч. Поначалу он утешал себя мыслью, что она, вероятно, влюбилась в Локлана и потому отважилась плыть с ним навстречу вполне возможной гибели. Потом он сообразил, что, скорее всего, это едва ли так, поскольку Локлан выбрал и взял с собой другую женщину. Наконец, он несколько успокоился мыслью о том, что, раз уж Локлан встал на путь обмана, он, быть может, только сделал вид, будто берет в попутчицы дикарку, а сам ее где-нибудь втихаря укокошил и теперь коротает время с Орелией. Проиграть в сердечном споре Локлану не казалось ему столь уж зазорным. Несмотря на полученную у Томлина тысячу «подъемных» силфуров,[3] большая часть которых хранилась теперь в тайнике у матери, Хейзит ничуть не ощущал себя отличным от того простого паренька, каким он в свое время уезжал на заставу Граки. Разве что ответственности стало куда больше. За себя, за мать с сестрой, за нужное дело, которым занялся.

— Кстати, — прервал его размышления Исли, — я тебе не рассказывал, что, кажется, стал свидетелем их побега?

— Почему «кажется»? — встрепенулся Хейзит.

— А ты сам посуди. Вышел я днем на берег. Когда ж это было? Не скажу точно, но определенно до того, как пошли разговоры про Локланово бегство. То есть дней пять тому назад получается. Ну так вот, выхожу я порыбачить…

— Погоди-ка, это как же ты днем порыбачить вышел, если мы все это время печью занимались?

— Да? — Исли задумался. — Ты прав. Выходит, утром дело было. Ранним.

— Уж не о том ли ты дне говоришь, когда Ниеракт всех собак на тебя спустил за опоздание? Ты ему еще ответил, что накануне день рождения твой справляли.

— А ведь точно, — приятно удивился Исли. — И как ты только все помнишь? Короче, вышел я на берег, подышал, размялся, поставил удилище, смотрю, а по бурунам мимо меня вдоль берега что-то плывет. Не так чтобы близко, но и не настолько далеко, чтобы людей на этой штуке не различить. Сперва я решил, что это кого-то прямо с куском земли, на котором они стояли, смыло и по течению понесло. Человек семь там было, если не больше. Ходят, мельтешат, кричат что-то друг дружке, слов не слышно, но видно, что руками размахивают. Один или два за жердину длинную держатся, которую позади себя прямо в воду сунули, будто управляют. Да куда там управлять-то! Пронесло их мимо меня быстрее, чем я тебе сейчас все это рассказываю. Я тогда, честно говоря, решил, что это шеважа где-то в стремнину затянуло. Мало ли что в Пограничье бывает. Тем более что у одного из них я точно рыжие волосы видел. Удивился я, сплюнул, и тут клев у меня пошел. А вечером или на другой день, когда про Локлана узнал, подумал, что, наверное, это он и был. Жаль, что расстояние оказалось большое, не разглядел никого толком. Там же небось и Олак твой был.

— Кто его знает! — Хейзит твердо заучил роль всеми брошенного простака-строителя. Очень уж не хотелось ему попасть на допрос с пристрастием к какому-нибудь Скелли. Свою тайну он пока не доверил даже матери, что уж говорить об Исли. — Олак был ему предан. Могли и вместе отправиться. А на чем они там все-таки плыли, ты так и не разобрал?

— Знаешь, могу так сказать: очень напоминало спущенную на воду поленницу. Только дрова эти под ними не проваливались и в стороны не расходились. Наверное, перевязали чем-то.

— Интересно.

— Я вот тоже, кстати, так считаю. Даже одну вещицу дельную, кажись, придумал. Та штуковина меня на мысль навела. Тебе могу по секрету сказать. Что, если рыбу ловить сетью не с берега, как сейчас мы делаем, а чуток подальше отплыть? Там ведь ее наверняка побольше водится. Сесть на такую вот поленницу, к берегу ее веревкой привязать, чтобы не уплыть, и вперед. Я, признаться, третьего дня несколько брусков взял, между собой потуже скрутил, сверху груз наладил да в корыто с водой положил — до сих пор не тонет, от оно как!

— Интересно, — повторил Хейзит.

— Если это они были, Локлан и дружки его, не хотел бы я, конечно, на их месте оказаться. Околеть по такой погоде, да еще в воде, в два счета можно. Но после зимы, если доживу, обязательно попробую такую поленницу плавучую сварганить. Чем хуже твоего изобретения, а? — Исли самодовольно похлопал себя по пузу. — Разве что другим его повторять я, как ты, не смогу запретить.

— А я и не запрещаю, — отмахнулся Хейзит, которому подобные наветы уже успели надоесть. — С мечением каждого лигбурна — это вообще не моя идея была, если разобраться. Хочешь, я тебе прям сейчас объясню, как глину готовить и как ее потом на огне правильно обжигать?

Исли почесал щеку.

— И что я потом с этими знаниями делать буду? Где столько глины взять? Ты сам видел, как на карьере работа построена и кто там теперь заправляет. Люди Томлина в пополаме с Ниерактовыми. Пока в пополаме.

— Глину в другом месте можно найти, — неуверенно предположил Хейзит.

— Ага, можно! И печь большую при желании построить. А строить ты потом где будешь? В Пограничье, чтоб никто не видел? Камни-то твои, сам говоришь, меченые. Проверить их у любого фра’нимана[4] труда не составит. Нет, брат, замок нас крепко за одно место взял. Хочешь вырваться — одна дорога: следом за Локланом в Бехему, и поминай как звали.

У Хейзита возникло желание поделиться с Исли собственными чаяниями по этому поводу, однако он заставил себя промолчать. Собеседника он знал по службе на погибшей заставе и по непростой дороге домой, но это ни о чем ровным счетом не говорило. После истории с поджогом дома старика Харлина, истории, в которой был замешан Дит, ближайший друг его покойного отца, Хейзит научился никому не доверять полностью. Надо будет, он сам, без посторонней помощи воспроизведет из дерева довольно понятный рисунок Вила, посадит на «плот» мать с сестрой и попытается повторить храбрый шаг Локлана, а может, даже нагнать беглецов. Если те еще живы…

— Надо идти к Ракли, — проговорил Хейзит.

— Кому?

— Мне, конечно. Грамота для прохода в замок у меня пока есть. Он меня, надеюсь, еще не забыл. Думаю, поговорить не откажется.

— И о чем ты будешь с ним разговаривать? — Исли облокотился обеими руками о стол и положил тяжелый подбородок на кулаки. — На жизнь плакаться?

— Да нет, скажу про главное. Что мои камни нужны в первую очередь на заставах. Что пока мы их изготовление не наладим, ничего никаким эделям продавать нельзя.

— Мысль хорошая, но не уверен, что Ракли поймет хоть слово из твоей речи.

— А тогда я ему еще раз попробую сказать о том, что в противном случае довольно скоро погибнут все заставы. Я тут давеча с Ротрамом опять-таки говорил, так он считает, что затишье в Пограничье — временное. Судя по всему, шеважа испугались нас атаковать силой после того, как на окраинах Вайла’туна им наши фолдиты отпор дали. Ты, я надеюсь, слышал про это?

— Да вообще фолдиты — молодцы! — оживился Исли. — Две атаки дикарей отбить, с пожаром справиться — не всякий отряд виггеров[5] так лихо сработает. Правда, немало их там полегло, говорят. Включая сверов, которые пришли в последний момент им на подмогу.

— А ты заметил, что замок про этот подвиг как воды в рот набрал? Все, что мы знаем, только благодаря слухам. Не кажется подозрительным?

— Как-то не думал об этом, но с тобой согласен: не по-людски вышло.

— Так вот, я к тому, что благодаря нам шеважа снова нас побаиваться, похоже, стали. Залегли и выжидают. Зима, сам знаешь, для них не лучшее время. Листва опадает, скрыться за деревьями все труднее, на снегу следы видны. Самое время дела нам делать. С телег колеса сняли, полозья поставили, загрузили побольше камней, благо они не такие тяжелые, как настоящие, отрядили кого из мергов в сопровождение — и вперед, к заставе. За зиму я бы если не все, то большую их часть в порядок привел. Дикари от нас действий ждут, а мы тут сидим. Того и гляди они в себя придут и еще раз вдарят.

— Зимой не вдарят, — хмыкнул Исли. — Зимой их огненные стрелы бесполезны.

— Вот потому-то и надо спешить отстраиваться, — подытожил Хейзит. — Каменщики ты не представляешь, как по работе соскучились. Многие чем только не занимаются, кроме основного дела своего. Да им только камней выдели да раствора погуще налей — вмиг заставы стенами обнесут. Неужели, думаешь, Ракли это не поймет?

— Неужели, думаешь, Ракли этого не понимает? — в тон приятелю переспросил Исли. — Только почему-то уже давно не чешется. А если чешется, то как-то странно: отправляет один за другим отряды добрых воинов на верную гибель.

Хейзит вспомнил свой последний разговор с Олаком перед расставанием. Собственно, все именно с ним, а ни с каким не Ротрамом он и обсуждал, отъехав подальше от возводимой на берегу огромной печи и разглядывая с лошадиной спины пенистые буруны. День выдался сумрачный, ветреный, временами накрапывал надоедливый дождь, но они будто ничего не замечали вокруг, погруженные каждый в свои мысли. Постепенно разговорились. Олак оказался на удивление не таким скучным и прямолинейным служакой, каким выглядел или хотел выглядеть. За предыдущие дни у Хейзита не раз возникало подобное подозрение. Теперь же Олак, осознав окончательно, что все мосты к отступлению сожжены, заговорил с ним чуть ли не как с сыном — доверительно и откровенно. И прежде всего предложил хорошенько подумать, стоит ли здесь оставаться. Возражение Хейзита насчет матери и сестры он охотно принял и в лоб отговаривать не стал, однако предупредил, что еще неизвестно, не будет ли им труднее, если он останется. Будто предвидел то, что теперь происходило с таверной и прежними ее посетителями. А насчет Ракли прямо сказал, что рассчитывать на него не стоит вовсе. Мол, дела в замке настолько, как он выразился, запущены, что едва ли сам Ракли протянет долго. А уж охотников на его место найдется хоть отбавляй. Ему не было доподлинно известно, сам ли Ракли допускал просчеты с обороной Вайла’туна и ответными действиями против дикарей, или его к ним подталкивали, но только многие военачальники и советники уже сейчас начинали перетягивать одеяло на себя. Притом довольно успешно. И не только особенно приближенные к Ракли, занимавшие четыре кресла за столом в круглой зале советов, но и те, кто ютился на простеньких стульях вдоль стен. Хейзит отчетливо помнил эту залу, куда именно Олак привел его с товарищами для первого и, как оказалось, последнего разговора с Ракли.

— С уходом Локлана у него совершенно не остается преемников, — добавил Олак, щурясь на парящих над волнами чаек. — А то письмо, что получил вчера Локлан, написанное как будто почерком Ракли, вообще наводит меня на самые худшие предположения.

— В каком смысле?

— А в том, что подобные вещи слишком легко проверить. Если это подлог, как мы сразу же заподозрили, то очень смелый, потому что его авторов ждет неминуемая расплата. Или они уверены в том, что расплата минуема. Что возможно лишь при одном условии. — Он замолчал.

— Если Ракли уже не у власти? — предположил Хейзит.

— Вот видишь, ты сам все прекрасно понимаешь. — Олак оглянулся через плечо на приобретающую все более определенные контуры печь. — Если решишь снова побеседовать с Ракли, будь готов к неожиданностям.

Сейчас, сидя за столом в теплой таверне, Хейзит пережил те же смешанные чувства, которые охватили его в тот момент. Ракли всегда был и всегда будет. Он не может исчезнуть просто так, перестать жить, оставить вабонов один на один с зимой, холодной Бехемой и хищными стаями обнаглевших дикарей. Какой-никакой, но он сын своего отца, Гера Однорукого, заложившего основы многих незыблемых сегодня законов. Его правление до недавнего времени можно было назвать не иначе как славным и достойным. Без него… Куда они без него?..

— Все-таки я попробую с ним встретиться, — вздохнул Хейзит, радуясь, что слышит собственный голос. — Меня всегда учили, что, если есть что сказать, надо говорить. И если Ракли на нашей стороне, мы сможем одним махом решить все наши вопросы.

— Одним махом только головы рубят, — скривился Исли. — Вспомни, разве не так же ты рассуждал, когда мы пробирались домой через Пограничье?

— Ну, если уж на то пошло, то кое-чего мы все-таки добились.

— Надеюсь, ты сам понимаешь, что все это — ерунда.

Хейзит понимал прекрасно. Да, конечно, какое-то короткое время он мнил себя чуть ли не спасителем соплеменников, мастером-строителем, придумавшим достойную замену камням, которая обязана спасти вабонов от будущих невзгод и положить конец извечному противостоянию с лесными дикарями. Потом ему показалось, что вершить добро для других не только приятно, но и выгодно. На тот злосчастный эфен’мот[6] шел с ощущением, что стал зажиточным, если не сказать богатым, человеком. Увидев среди гостей Орелию, возмечтал о ней и подумал, что вот она, сладкая расплата за все его прошлые трудности и лишения. Хоть и не эдель, он сможет дать ей то, что подобные красавицы вправе ожидать от настойчивых ухажеров. А оказалось что? Она знала больше него, больше их всех, вместе взятых. И умела убеждать. Выслушав ее, Локлан ни мига не сомневался в том, что следует делать. Поверил ей. На время она стала их вождем. И он, Хейзит, совершил ошибку. Да, все-таки с его стороны это была роковая ошибка, теперь он как никогда уверен в этом. Нужно было хотя бы попробовать переправиться вместе с ними через Бехему. Если это удалось бы им, он наверняка нашел бы способ вернуться за матерью и сестрой. А сейчас что? Время решительных поступков упущено. Плот с его прежними друзьями уплыл, подхваченный стремниной, и, может быть, благополучно пристал к противоположному берегу. Теперь они бредут, пешком, без лошадей, обремененные поклажей, в направлении далеких гор и, скорее всего, даже не вспоминают о нем. Перед ним одно за другим прошли лица Локлана, Олака, Биринея, Вила, Орелии. Они оглядывались на него и кивали, будто прощались.

— Почему ты еще здесь? — вывел его из тревожного забытья голос матери. Гверна вышла из кухни, машинально продолжая вытирать полотенцем сверкающую кастрюлю. — Разве тебя сегодня освободили от работы?

Хейзит хотел было объяснить, что с некоторых пор он сам волен кого угодно освобождать или привлекать к постройке печи для обжига камней, но передумал. Мать не поймет. Вероятно, ей самой станет легче, если сын не будет видеть, что сталось с ее таверной. Пусть даже виной тому он сам. Гверна не держала на него зла. Да и как она могла, если сама так радовалась ответственному назначению сына? А трудности с таверной — временные. Все обязательно вернется на круги своя. Только будет лучше, если до тех пор Хейзит займется делами, желательно где-нибудь подальше.

— Пошли, — сказал Хейзит, вставая. — Договорим по дороге. Посмотрим, что там делается, на месте.

Когда он вышел следом за Исли, кутаясь в старенькую отцову шубу и на ходу натягивая на уши меховую шапку, им навстречу попались первые сегодняшние посетители, отряхивавшиеся на крыльце, — двое мужчин и женщина. Обменялись кивками. Остававшаяся все это время впряженной в телегу лошадь тыкалась мордой в заснеженную кормушку, выковыривая стебли посуше.

— Почему ты до сих пор колеса не снимешь? — обратился Хейзит к Исли, когда тот, заняв место впереди, привычно дернул поводья и пустил лошадь боком. — Полозья уже в самый раз.

— Ну, во-первых, снег еще раз десять стает, — издалека начал толстяк, выправляя телегу на дорогу, которая, петляя между избами, должна была вывести их через Малый Вайла’тун к западным воротам в Стреляных стенах — ближайшим из трех — к карьеру и строящейся печи. — Во-вторых, как тебе известно, конной тягой я обзавелся не так уж давно. Только, можно сказать, привыкаю. А потому еще не успел всего предусмотреть да прикупить. Телега-то мне задарма досталась, но полозьев к ней не прилагалось.

— Так бы и сказал, — улыбнулся Хейзит. — А то «еще десять раз стает»!

— А по-твоему, не стает? Давай на полозья новые поспорим, что уже завтра тут все в грязи снова будет!

«Если сегодняшний день переживем благополучно, я тебе на радостях просто так самые лучшие полозья куплю», — подумал про себя Хейзит, а вслух предложил Исли закатать губу. Тот победно расхохотался, и повозка покатила шустрее.

С наступлением зимы Малый Вайла’тун обычно превращался в сонное царство. Если за Стреляными стенами еще кипела какая-то вынужденная жизнь, здесь все постепенно замирало и впадало в спячку. Короткие дни, почти лишенные солнечного света, бесконечные ночи, сопровождаемые заунывным завыванием вьюг, не способствовали даже у детворы желанию радоваться жизни, как она есть. Особенно это было заметно с приближением к обводному каналу. Здешние обитатели в полном составе могли позволить себе не заботиться всякий день о хлебе насущном и ограничивались лишь самыми необходимыми выездами из надежно укрытых в глубине садов поместий. Вот и сегодня дорога была безлюдна, если не считать прогуливавшейся вдоль канала троицы конных стражей да саней, лихо пересекших им путь уже почти при въезде в Большой Вайла’тун. Канал еще не замерз: оставляя за собой елочки следов, вороны прогуливались по тонкому насту и осмотрительно огибали черные лужицы воды.

Хейзит сунул руку за пазуху. Все в порядке, разрешительную грамоту на беспрепятственный провоз груза через любые ворота Стреляных стен он прихватил. Раньше у него была еще одна грамота, но ее он отдал Томлину, когда получал с него обещанные Локланом деньги на строительство. Деньги Томлин выдал, а с Хейзита взял расписку в получении. Нешуточная сумма в тысячу силфуров подлежала возврату. На том месте мысль Хейзита застопорилась и отказалась двигаться дальше. Что же получается? Он расписался в получении денег от Томлина. Расписываясь, он пребывал в полной уверенности, что делает это за Локлана, который уладит со своим доверенным ростовщиком все последующие вопросы. Так бы наверняка и произошло, но Локлан пустился в бега, и теперь в должниках Томлина оказался сам Хейзит. Вот тебе и богатство! Конечно, если в конце концов Хейзита из дела не выгонят, он с лихвой вернет долг и еще на безбедную жизнь где-нибудь поблизости от канала хватит. Но если тому же Томлину или Скирлоху вздумается воспользоваться отсутствием Локлана и выбросить Хейзита на улицу, заменив каким-нибудь своим проверенным гончаром, кто за него заступится? Постаревший Ротрам? Вряд ли у него хватит сил. Соседи Гверны? Еще хорошо, если они пройдут мимо и не подольют масла в огонь. Да уж, положение складывалось невеселое.

Хейзит подтянул левый рукав шубы и убедился в том, что красивый пестрый шнурок по-прежнему обвязан вокруг запястья. Этот шнурок, недавно полученный из рук мерзкого старичка но имени Скелли, давал ему право на свободный проход в замок, включая центральную башню, Меген’тор, где исстари обитали правители вабонов. На благо или на погибель оказал Локлан ему эту услугу? «Погибель, — подумал Хейзит, — дело нехитрое». Но вот за благо придется не на шутку побороться. И уж лучше со шнурком, чем без шнурка.

Телегу тряхнуло. Исли выругался. Впереди уже маячили высокие ворота.

До последних событий в Пограничье и на окраинах Вайла’туна Стреляные стены при всей своей прочности и внешней неприступности выполняли весьма условную роль, отделяя более зажиточную часть от, скажем так, менее зажиточной. На них никогда не было эльгяр,[7] как, собственно, и рант, по которым те могли бы ходить. Даже караул приближался к воротам лишь затем, чтобы изредка закрывать их на ночь. Теперь же там постоянно несли службу, точнее, круглые сутки скучали с десяток пеших стражей и пара конных. Появление телеги вызвало в их рядах явное оживление. Оба всадника решительно направились навстречу, всем своим видом красноречиво показывая, что придется остановиться. Хейзит сбил шапку на затылок. Его не признали, хотя иногда предъявлять пропуск не требовалось.

— Что везем? — поинтересовался один из всадников.

— Пока ничего, — ответил Хейзит, неспешно доставая и разворачивая перед носом стража верительную грамоту.

— Куда направляетесь? — более дружелюбно осведомился второй.

— Спасать Вайла’тун, — зачем-то буркнул Исли.

Всадники переглянулись.

— На строительство едем, — поспешил уточнить Хейзит, ткнув рукой в направлении уже различимых костров, которыми землекопы отогревали промерзающую глину. — Мы тут теперь часто проезжать будем.

— Что у вас там? — Первый всадник подвел коня вплотную к телеге и похлопал рукавицей по сваленным в кучу шкурам.

— Рыба, — не оглядываясь, через плечо ответил Исли. — А вам-то что? Запрещено разве?

— Проверяем, — холодно бросил страж и на глазах пораженного такой наглостью Хейзита откинул верхнюю шкуру в сторону.

Под ней действительно оказались две кадки с заледеневшей рыбой.

— Проезжайте, — почти в один голос гаркнули всадники и первыми загарцевали обратно к воротам.

Когда ворота наконец оказались позади, Хейзит оглянулся и процедил сквозь зубы:

— Совсем сдурели, дармоеды! Проверяют они, видите ли! Я знаю, что они проверяют. Беглецов наших ищут, которых и след простыл. Будто Локлан поперся бы напрямик через их тухлые ворота. Раньше сторожить надо было.

Исли предпочел промолчать. Только пустил лошадь поживее.

По эту сторону Стреляных стен Вайла’тун разрастался слабо. Сказывались, вероятно, постоянные ветра, дувшие с Бехемы и доносившие зябкую водяную пыль. Избы стояли значительно реже, чем в направлении Пограничья или даже с противоположной стороны от замка, вниз по течению, где селились рыбаки. Традиционно здесь преобладали семьи потомственных пастухов, чьи стада коров и овец давно облюбовали пышные луга, простиравшиеся с весны по позднюю осень аж до самого карьера, и хлеборобов, снимавших на плодородных землях иногда по два урожая за лето.

Изначально предполагалось, что Хейзит будет жить вместе со строителями и гончарами в новой мастерской при печи. Во всяком случае, таково было распоряжение Локлана. Первые две ночи Хейзит честно провел в землянках землекопов, трудившихся на карьере почти постоянно.

Сразу же стало понятно, что такую мастерскую, какую хотел соорудить Локлан, каменную и надежную, чтобы ее обитатели не боялись ни стужи, ни врагов, за здорово живешь не построить. Нужны были лиг’бурны, а их-то как раз в ближайшее время взять было неоткуда. Решили сосредоточить усилия на постройке самой печи. Для этого трудами Ниеракта и его людей было сложено несколько обычных печек, в которых с утра до ночи поджаривались камни для главного строительства. Однако землянки землекопов не смогли вместить всех желающих. Пришлось спешным порядком вызывать плотников на постройку хотя бы временных деревянных жилищ и усиливать вооруженную охрану, которая теперь сопровождала частые вылазки на ближайшую опушку леса за бревнами.

Вскоре выяснилась еще одна трудность, способная заметно усложнить и затянуть работы: от ночных заморозков глина в карьере каменела не хуже, чем в печи. Чтобы не останавливать добычу, стали разводить костры, которые сейчас указывали Исли прямой путь через стену все усиливающегося снега. Для костров требовались дрова. Рейды на лесную опушку участились, что прибавило волнений всем — и дровосекам с плотниками, и охраняющим их виггерам.

Поскольку глина для нужд вабонов требовалась всегда, ничего нового в необходимости зимой жечь костры и работать не только лопатами и ковшами, но и заступами с кирками, собственно, не было. Смущали землекопов — и в особенности их грозного начальника по имени Конрой, а по кличке Детка — две вещи: слухи о возможном нападении лесных дикарей, подтверждавшиеся усиленной охраной, и отсутствие надбавки к жалованью за риск и дополнительные зимние трудности.

Приступая к работе, Хейзит знал лишь о том, что карьер принадлежит замку и что слово Локлана обеспечивает бесплатное получение всей необходимой глины. Об остальном у него голова не болела. Землекопы стояли на довольствии Ракли, вопросы с ними по-свойски решал Олак, упомянутого Конроя Хейзит видел разве что мельком, и все было бы ничего до сих пор, если бы на следующее утро после побега друзей Хейзит не осознал, что остался со всем этим один на один. Ни Локлан, исчезнувший сразу же после общего разговора у Томлина, ни Олак, имевший такую возможность весь последующий день, но, вероятно, слишком занятый мыслями о предстоящем, его не предупредили и никаких соответствующих напутствий не дали. При этом на карьере Хейзита поспешно представили всем как главного, так что теперь он вправе был ожидать, что снежный ком забот свалится именно ему на голову.

Когда накануне Хейзит уезжал отсюда ночевать домой, работы продолжались с неизменным упорством, во всяком случае, внешним. При этом он отдавал себе отчет в том, что уезжает не только потому, что спать пока было негде, но и потому, что пребывание ночью в обществе землекопов может закончиться для него не очень хорошо. Стоило слухам о бегстве Локлана подтвердиться исчезновением Олака, который раньше всегда сопровождал Хейзита, отношение Конроя к происходящему резко изменилось. На своих людей он по-прежнему покрикивал, чтобы лишний раз не расхолаживать, однако Хейзит замечал, что сам он стал от работы отлынивать и все больше косил в его сторону недобрым глазом.

Откровенного бунта Хейзит не ждал. По крайней мере до тех пор, пока кому-то не пришло в голову увести охрану. Отвечать за нее был поставлен на вид еще более свирепый, чем Конрой, свер, неохотно откликавшийся на имя Брук. Поставлен он был самим Олаком, причем, как понял Хейзит, вопреки неписаным правилам, по которым свер не может командовать мергами. Будто для смягчения несправедливости, Бруку был выделен прекрасный конь, на котором тот сидел с завидной ладностью, опровергая досужие домыслы, мол, сверы только и умеют, что в латы тяжеленные рядиться да пешкодралом впереди лучников и всяких арбалетчиков на врага наступать. С Хейзитом Брук почти не разговаривал, однако, в отличие от Конроя, нисколько его не чурался и волком не смотрел. Вероятно, близость Хейзита к Олаку кое-что для него значила. Кроме того, фултумом, то есть помощником, при нем ходил тот самый светловолосый юноша по имени Гийс, которого Хейзит имел удовольствие встретить во время первого посещения Ракли. Гийс тогда ухаживал за беорами героев и произвел на Хейзита очень даже приятное впечатление начитанностью и простотой.

Сейчас, приближаясь к карьеру, Хейзит с особой остротой ощущал, что дальнейшая его судьба, а быть может, и жизнь, во многом будут зависеть от доброй воли этих двух людей — Брука и Гийса.

Был еще один человек, расположение и порядочность которого для Хейзита дорогого стоили. Причем в прямом смысле. Звали его Улмар, и служил он в обычное время фра’ниманом, то есть раз в десять дней наведывался к вверенным ему соплеменникам и забирал в казну замка положенный гафол, иначе говоря, оброк. Этим, как он сам признался в доверительной беседе Хейзиту, Улмар занимался всю сознательную жизнь, пока его высокий начальник, Казначей, не поручил ему, по просьбе Локлана, вести денежные дела, связанные с постройкой и работой печи. Именно через него Хейзит получал причитавшееся ему за труды жалованье, согласованное все с тем же Локланом. Улмар на строительство наведывался редко, деньги Хейзиту пока вручил лишь однажды, причем в общую сумму входило и то, что причиталось Исли. Хейзит тогда еще возразил, предложив впредь рассчитывать их заработки отдельно, поскольку надеялся на достигнутую с Локланом договоренность иметь часть жалованья как постоянную сумму, а часть — как долю с продаж лиг’бурнов. Улмар легко пожал плечами и обещал этот вопрос уладить.

Пока шло строительство и речи о продажах не возникало, Хейзит не слишком беспокоился о размерах прибыли. Когда же он нежданно-негаданно остался один на один с вышеупомянутым ворохом забот, честно говоря, ему стало не до прибылей. Лишь бы вообще что-то получать вовремя и не оказаться отрезанным от своего детища полностью. Если в один далеко не прекрасный день Улмар откажется ему платить, куда Хейзит мог бы кинуться в поисках правды? К Казначею, которого не знал? К Ракли, остававшемуся для него недосягаемым? К таинственному Скелли, который выдал ему однажды пропускной шнурок и изобразил живое участие? К Томлину, столь обходительному при первом и единственном разговоре, когда Локлан был у власти, и неизвестно как изменившемуся с его исчезновением? Или к Скирлоху, который виделся Хейзиту тенью Томлина? Ответа пока не находилось.

— Если так будет снежить до вечера, — прервал его размышления заметно подсевший голос Исли, — ночевать по-любому придется на карьере.

— Может, там у народа какие полозья подходящие найдем? — Хейзит поплотнее закутался в шубу. — Говорил тебе, зря сам заранее не побеспокоился.

— Полозья уже не спасут. Смотри, как коняга вязнет. А расчищать дорогу под таким снегопадом даже мать твоя не выйдет. Считай, повезет, если завтра к вечеру эти наносы стают.

— Погоди тревогу бить, еще только утро. Да и разве не ты говорил, что первый снег скоро стает?

— Кто ж знал-то, что так распоганится? — Исли зорко смотрел вперед, стараясь не потерять из виду приближающиеся огни костров. — Да ты не боись. Там у меня под кадками с рыбой арбалет да еще кое-что припрятано. Переночуем!

— А я и не боюсь, — соврал Хейзит.

Они с Исли никогда не обсуждали положение дел на карьере, но тот, вероятно, обо всем и сам догадывался. Исли родился в семье рыбака, а рыбаки почему-то считались людьми хитрыми. «Хитрыми-то хитрыми, — подумал Хейзит, — а до плота до сих пор не додумались. Всю жизнь плещутся на берегу да запуганы, как все остальные».

— Ты, однако, прав оказался, — обрадованно ткнул Исли задремавшего было от качки Хейзита в плечо. — Денек, похоже, налаживается!

Хейзит открыл глаза. Снегопад утих. Оказалось, что небесная синева никуда не делась, а только пряталась за молочной непроглядностью туч. Теперь солнце разогнало тучи, оставив кое-где белые булки облаков. Сверкающий снег мешал смотреть. Хейзит закрылся рукавицей.

Костры под наскоро сколоченными навесами по-прежнему пылали, только теперь их огонь был почти неразличим на фоне сверкающей белизны. Собранные под общим навесом печки гончаров обнадеживающе дымились, а сами мастера сновали между ними, явно не только изображая работу. Одна из фигур стояла чуть поодаль и издалека махала подъезжающим рукой. Это был Ниеракт. У Хейзита потеплело на душе. Еще повоюем!

Едва различимая под снежными завалами дорога стала огибать навес с печами, и показался остов будущей мастерской. Плотники тоже молодцы. Проявили прозорливость и стали возводить избу хитро, не как положено, с основы, а как того требовала погода и Хейзит — с крыши. Еще до его отъезда поставили несущие балки. Теперь на них появился покатый настил, укрытый белой шапкой снега. Оставалось перекрыть балки досками, и можно постепенно обживать будущую избу: стелить пол, устраивать домашнюю печь для согрева, не спеша, с толком обкладывать всю конструкцию бревнами, прорубать окна, ставить прочную дверь с замками. И надеяться, что всего этого хватит на первое время, пока возводится главная печь, после чего и мастерскую можно будет переделать в каменную, постоянную.

— Что это вы в самый снегопад поперлись? — гостеприимно приветствовал их Ниеракт, высокий детина в не по зиме легкой рубахе и неизменном переднике. — Мы уж думали, сегодня вряд ли вас дождемся.

— Потому и разбежались? — поинтересовался Хейзит, спрыгивая с телеги и проваливаясь в снег почти по колено.

— А кто разбежался? — обиделся Ниеракт. — Вон мои все как один вкалывают, камушки твои строгают.

— Не мои, а наши, — поправил Хейзит. — А строители куда делись? — Он указал на две одинокие фигуры, лениво перекатывающие бревно по ту сторону остова мастерской.

— Только что за новыми дровами ушли.

Под «дровами» Ниеракт подразумевал и дрова, и строительный лес.

— И охрану небось с собой увели?

— Увели, да не всю. Приятель твой, кажись, остался. У них там с Конроем спор давеча вышел.

— Спор?

— Обычное дело: кто нужнее — воины или землекопы. Поди сам погляди на этих красавцев. В карьере они с утра были.

Хейзит оставил Исли распрягать телегу и сгружать рыбу к предстоящему обеду, а сам поспешил туда, где должно было добываться будущее спасение всего Торлона. Одного взгляда хватило, чтобы определить, что работы встали. Костры, указывавшие не так давно путь, еще горели, но были совершенно беспризорными. Создавалось гнетущее впечатление, будто карьер покинут и самые невеселые предчувствия Хейзита сбываются.

Вместе с Конроем землекопов было пятнадцать. Когда Хейзит с замирающим сердцем подошел к обрыву, то увидел всех разом. Кто стоял, кто лежал, кто сидел на лесах, огибающих изнутри всю площадь карьера. Двое устало опирались на лопаты. А еще двое, сгибаясь под тяжестью набитых глиной мешков, на виду у всей честной компании наперегонки мчались вверх по перекрытиям между лесами — разгружаться. Мчались, конечно, сильно сказано. Усилий они затрачивали, правда, как на всамделишный бег, однако двигались натужно и совсем не быстро. Одни был тяжело отдувающийся Конрой, другой — улыбающийся из последних сил Гийс.

Хейзит попытался было их окликнуть, но его не услышали. Громко ругаясь и рискуя сорваться на дно котлована, он полез по старым и давно утратившим надежность балкам выяснять, что там у них происходит. Преодолев расстояние в дюжину человеческих ростов, Хейзит оказался на уровне выше других расположившихся зрителей и пошел в обход, держась за мокрые от тающего снега перила и то и дело поскальзываясь. Его по-прежнему не замечали. Или до последнего делали вид. По пути Хейзит потрогал стены карьера и удостоверился в том, что глина пока еще вполне пригодна для раскопок.

— Ждем, когда настоящие морозы ударят? — сказал он нарочито громко и ни к кому в отдельности не обращаясь. Некоторые землекопы повернули головы, кто удивленно, кто с раздражением, что им мешают. — Кто велел останавливать работы? — Последние слова Хейзит произнес от души, резко, даже, можно сказать, свирепо. Получилось весьма внушительно. Рявкнув в пустоту, Хейзит замолчал. Ждал.

Оба спорщика, успев разгрузиться и теперь налегке спешившие за новой ношей, переглянулись и, не сговариваясь, остановились.

Хейзит понял, что первый шаг вышел удачным. Теперь следовало во что бы то ни стало закрепить успех. Как их учили в свое время на заставе: общий залп по врагу, а потом прицельная стрельба.

— Когда в следующий раз решите заняться ерундой, подумайте о своих братьях и друзьях, в которых сейчас летят огненные стрелы шеважа. И которые гибнут только потому, что вы не дали им достаточно камней на постройку надежных стен. Надеюсь, Гийс, Брук знает, чем ты тут занимаешься…

Не дожидаясь ответа, Хейзит повернулся и, не оглядываясь, полез обратно. Позади себя он слышал ропот голосов. Теперь это их личное дело. Он не нанимался к ним в няньки. И не намерен спорить со взрослыми людьми. На то каждому дана совесть.

У самого верха его нагнал Гийс. Помог выбраться. Пошел рядом, затягивая ремни легких доспехов, которые надевались прямо на меховую куртку и теплые вязаные штаны. Помолчав, начал оправдываться:

— Я не мог поставить его на место иначе. Зато теперь он не будет взирать свысока ни на меня, ни на остальных виггеров… ни на тебя. Думал, видать, только землекопы умеют по лесам лазить. Кстати, глины мы на пару тоже прилично перетаскали.

Голубые глаза Гийса смотрели под ноги и щурились в улыбке.

— Мы не имеем права терять время, — неожиданно спокойным тоном напомнил Хейзит. — Конрой — дурак. Я знаю прекрасно, он считает, что их тут заставляют работать больше обычного, потому что кому-то вроде Локлана, Скирлоха или меня понадобились деньги. За других говорить не берусь, но я здесь потому, что горел на заставе сам и никому не пожелаю пережить подобное. Надеюсь, мне не нужно тебе ничего объяснять.

— Локлан и вправду сбежал? — после короткой паузы снова заговорил Гийс.

— Нам-то с тобой что с того? Если и бежал, это его забота. Ну да, в Вайла’туне его, похоже, нет. И что теперь? Пойдем сдаваться шеважа?

— Я не про то…

— А я про то! Глупо думать, будто мы сейчас что-то делаем для него. Нам себя спасать в первую голову нужно. Хоть с Локланом, хоть с Ракли, хоть без них. Наша с тобой главная задача, чтобы работы ни днем, ни ночью не прерывались.

— А что, и с Ракли не все ладно? — Гийс бросил на собеседника настороженный взгляд.

— Понятия не имею. — Хейзит не хотел ни с кем делиться своими подозрениями. — Ты слышишь, про что я талдычу?

— Слышу. — Гийс деловито поправил на поясе топорик с двумя лезвиями. — Ты ведь знаешь, Хейзит, что можешь на меня рассчитывать. Я не хуже твоего понимаю, что в замке какая-то неразбериха творится. Или очень даже разбериха, только не про нас. Покойный Ворден не все, конечно, рассказывал, но, бывало, делился со мной своими сомнениями.

— Насчет чего?

— Да насчет всего понемножку. Ты, кстати, мастерскую видел? Неплохо уже получается. Брук тоже когда-то плотничал. Говорит, день-два — и можно ночевать.

— Ты Бруку доверяешь?

— Думаю, свер из него лучше, чем плотник, — признался с улыбкой Гийс.

— Я не об этом. — Хейзит замедлил шаг. — Ты ведь понял, что Олак последовал за Локланом. Олак Брука здесь начальствовать ставил. Не подведет без пригляду-то? С Конроем я его, конечно, не сравниваю…

— А, ты в этом смысле! Не бери в голову. Лебезить он ни перед тобой, ни перед кем не будет, но дело свое знает справно. Не зря же его тут главным сделали.

— А почему, кстати, его, а не мерга какого-нибудь? Конники наши, похоже, не слишком довольными остались.

— Их довольство никому тут не интересно. — По тону Гийса было заметно, что Хейзит затронул приятную ему тему. — Я Брука две зимы знаю. Мужик надежный, не чета другим. Олак его у Демвера на карьер с большим трудом отбил. Тот собирался нас обратно в Пограничье посылать.

— Кто такой Демвер?

— Не слышал, что ли? Как Тиван — мергами, так Демвер всеми сверами командует. Над обоими только Ракли.

— А если Ракли не будет, кто из них верх возьмет? — невозмутимо поинтересовался Хейзит.

— Ну ты и сказанешь тоже! Как это «если не будет»? — Гийс задумался. — Не знаю. Надеюсь, что не тот и не другой.

— А зачем вас нужно было в Пограничье, как ты говоришь, посылать?

— Так ведь Брук только-только с одной дальней заставы вернулся. Он там себя с лучшей стороны показал: и заставу укрепил, и дикарей вволю погонял, и домой живым вернулся, и людей своих привел. — Он замялся. — Почти всех. Фултум у него погиб на обратном пути. Меня, если так судить, на его место и взяли.

— А как же две зимы, которые ты его знаешь?

— Ну да, а что такого? Я Брука и до ухода в Пограничье помню.

— Смотри, они, кажется, тоже возвращаются, — указал Хейзит на кучку черных точек, ползущих по белому берегу. Как будто на белую пенку молока высыпали щепотку молотого перца. — Ты не знаешь, они телеги на полозья переставили? Иначе нам их к вечеру ждать.

— Нет, там сани, — уверенно заявил Гийс, радуясь, что они сменили тему. — Вчера под вечер две подводы пришли. Их сегодня и отправили. По два коня в упряжке. Самый раз бревна возить.

— А прислал кто, выяснили? — напрягся Хейзит.

— Один пень разница! Не то от Скирлоха-ворюги, не то от Томлина-крохобора. Третьего не дано.

— Так-то оно так, но мне теперь обязательно нужно знать, кто счет выставит…

— Тебе-то что? — искренне не понял Гийс.

Хейзит коротко и доходчиво поведал про положение, в котором оказался по милости уж слишком легких на подъем сотоварищей. Гийс под конец присвистнул, но не нашел, что ответить. После этого разговора он смотрел на Хейзита с уважением и жалостью.

Время до обеда прошло для Хейзита незаметно. Люди, подобранные Ниерактом, и в самом деле знали гончарную работу ничуть не хуже своих начальников, и ровные ряды лиг’бурнов росли под навесом буквально на глазах. Причем, несмотря на холод и ветер, камни получались прочные, гладкие, без предательских трещин. Те двое из строителей, что оставались возиться с бревнами для мастерской, были переброшены Хейзитом на кладку главной печи. Сам он свистнул на помощь что-то уже жующего за обе щеки Исли, и они вдвоем, засучив рукава, стали перетаскивать новые камни поближе к стройке. Гийс присоединился было к ним, однако Хейзит наставительно заметил, что даже здесь каждый должен заниматься своим делом, а если Гийс тут для порядка и безопасности, то именно о порядке и безопасности он и должен заботиться.

Когда наконец подошли Брук с мергами и дровосеками, на строительстве сразу сделалось шумно. Хейзит отправил взмокшего Исли на кухню, а сам пошел помогать разгружать сани с бревнами. Брук ответил на его приветствие равнодушным кивком и, не спешиваясь, отдал приказ своим людям накормить лошадей. Гийс поджидал его у входа в загон. Они о чем-то накоротке переговорили, и Хейзит увидел, что Брук в сопровождении двух помощников направляется галопом к карьеру. Хорошо, если они общими усилиями все-таки сумеют совладать с дерзкими землекопами. Можно, конечно, обойтись и без тех, но для быстроты работы лучше, если глину, тем более в непростых зимних условиях, будет добывать тот, кто этому обучен.

Обедать сели, как ни странно, все вместе. Под навесом рядом с пылающими печками было тепло и уютно. Хотелось сидеть вот так до ночи, ничего не делая и только пережевывая вкусную сваренную с овощами рыбу, а потом завалиться спать, проснуться и обнаружить, что мастерская и печь готовы. И чтобы людей было много-премного, и все друг другу помогали, никто не отлынивал, и холмы из камней росли один за другим. И Локлан был бы здесь же, всех хвалил и подбадривал, а Олак взял бы на себя переговоры с посыльными от Скирлоха и Томлина так, что ему, Хейзиту, оставалось бы разве что радоваться справедливости жизни, красоте снега да улыбающейся Орелии…

— Ты там между делом не заснул, приятель?

Кто-то не слишком дружелюбно толкал Хейзита в плечо. А он как будто и глаз-то не закрывал. Бывает же! Глаз Хейзит, может, и не закрывал, но открыть пришлось. Сразу куда-то подевались Олак с Локланом. Погасла улыбка снова ставшей недосягаемо далекой Орелии.

Рядом с ним сидел Брук, озабоченный и еще более свирепый, нежели всегда. Левая бровь его, перечеркнутая длинным бледным рубцом, нервно дергалась. Хейзит обычно старался избегать общения с ним, имея возможность в случаях необходимости действовать через Гийса, который с кем только не находил общий язык. Не помешай Хейзит их состязанию, и он бы наверняка в конце концов стал закадычным приятелем самого Конроя. Ну, почти наверняка.

— Ты обратно когда намерен двинуться, приятель? — поинтересовался Брук, дыша на Хейзита луком вперемешку с терпким кроком. Выпивать ни мергам, ни сверам не дозволялось, тем более на службе, но кто же будет их проверять здесь, на самом краю населенной вабонами земли? Тем более если сам их командир раздобыл где-то целый бочонок соблазнительного отвара и при случае не теряет времени и исправно к нему прикладывается. — Если не скоро, то мне придется в замок гонца посылать.

— А что случилось? — выпрямился Хейзит. Спешить домой на этот раз он совершенно не собирался.

— Пока ничего. — Брук запустил костистую пятерню в седеющую посередине бороду и громко почесал подбородок. — Но может произойти, если не принять меры. Так ты как?

— Посылайте гонца. Мне тут много дел сделать предстоит.

— Охотно верю, — хмыкнул Брук. — Тем более что и спится тут у нас отменно.

Хейзит окончательно стряхнул с себя сон и хотел было ответить на дерзость, но собеседник уже поднялся с лавки и, как все сверы, тяжело переступая по снегу, направился к загону, где его поджидала группа из четырех всадников. Хейзит наблюдал, как один из них понимающе кивает, машет кому-то рукой и неторопливой рысцой пускает коня в сторону замка.

— Что они там обнаружили? — задал он вопрос Гийсу, когда тот через некоторое время подошел проведать его на лепке лиг’бурнов. Хейзит тщательно укладывал вязкую глину в деревянный каркас без крышки и дна, проверял, чтобы внутрь не попадали посторонние камни и песок, разравнивал поверхность, снимал каркас — и вот уже будущий камень среди себе подобных на широком железном подносе отправлялся в раскаленную пасть печи. — Брук тебе не рассказывал?

— Следы.

— Что «следы»?

— Они наткнулись на следы лошадей. Прямо там, на опушке, не заходя глубоко в лес. Следы многих лошадей. Не меньше десятка. — Гийс говорил спокойно, но при этом взгляд его, устремленный на озадаченного собеседника, выдавал волнение.

— А не могли это быть их собственные следы? — с надеждой предположил Хейзит.

— Следы-то на снегу. Свежие. А они сами только подошли. Не могли. Брук говорит, он, пока дровосеки делом своим занимались, попробовал проследить, откуда следы ведут, но они терялись в лесу. Нехорошие следы.

— А если их оставили наши мерги, ну, из тех, что на заставу отправились?

— Мы с Бруком так не думаем. Посуди сам, с какого перепугу они, вместо того чтобы вернуться домой, мечутся по Пограничью? Не к шеважа же переметнулись. А тем, если на то пошло, их кони отродясь не нужны. Брук говорит, если шеважа случится коня какого отбить, они его не седлают, а убивают и едят всем племенем. Верхом по лесу они никогда ездить не станут. А тут целый десяток.

— Тогда чьи же это следы?

— В том-то и вопрос.

Хейзиту невольно пришла на ум встреча в Пограничье с загадочным воином в черном панцире, с железной рукавицей на левой руке и в соломенной шляпе. Тогда странный всадник ничего ни ему, ни его друзьям, с которыми они бежали с погибшей заставы, не сделал, однако оставил в памяти всех неизгладимое воспоминание о какой-то внутренней, ничем не проявленной силе. Сколько Гийс сказал? С десяток? Если таких воинов наберется десяток и все они разом нападут на них из леса пусть даже не под покровом ночи, а солнечным днем, едва ли им сдобровать. Брук хоть и похож на воина, у которого слова не расходятся с делом, а случись ему сойтись врукопашную с кем-нибудь из эльгяр, которых довелось повидать Хейзиту во время короткой службы на заставе, хоть с тем же Фокданом, еще неизвестно, кого бы пришлось уносить с поля брани. Что и говорить, иногда, вспоминая сгоревшую заставу, Хейзит сокрушался, что так мало успел набраться там боевых знаний, которые могли бы пригодиться ему сейчас, в мирной разве что по названию жизни. Неужели его судьба — вечно оставаться пусть и толковым, но заурядным гончаром, мальчишкой, не умеющим постоять за себя перед лицом вооруженной угрозы или на худой конец — превосходящей силы? История про следы возле леса и память о странном всаднике угнетающе повлияли на него, если не сказать больше — он испугался.

К счастью, всецело предаваться охватившему его чувству страха у Хейзита не было ни желания, ни времени. Короткие дни требовали ловить каждый лучик солнца как радость, особенно если этот лучик пробивался сквозь серую муть над головой. В однообразных трудах вечер наступал незаметно, наваливаясь тьмой и вынуждая последние часы перед сном видеть окружающее в зыбком свете прожорливых костров.

До ночи плотники успели полностью зашить досками одну стену будущей мастерской. Однако предательский ветер изменился, и теперь она не спасала тех, кто решил спать под ее прикрытием. Хейзиту совсем не улыбалось идти на постой к землекопам, проситься на ночлег в землянку и в очередной раз признаваться в своей слабости. На ум приходила теплая комната в материнском доме, мягкая постель, вкусные подношения сестры… Нет, только не раскисать! Никто не обещал ему жизнь без трудностей. Чтобы что-то в конце концов заполучить, нужно чем-нибудь пожертвовать. Даже те, у кого на первый взгляд есть все, многого не имеют. Кто совести. Кто чести. Кто любви. Кто душевного спокойствия. Спокойствия и любви не было и у Хейзита, однако он мысленно подбадривал себя тем, что трудится именно над их скорейшим приобретением.

Слово «скорейшее» ему не слишком нравилось, поскольку он слышал от какого-то мудрого человека, не то от Харлина, не то от Ротрама, что любой жизненной цели необходимо «вылежаться», устояться в сознании, стать таким образом настоящей, выстраданной, потому что только тогда ее достижение принесет человеку истинное удовлетворение. Быстро достижимая цель и не цель вовсе, а так, легкая сиюминутная задачка. Ее решение не позволяет говорить о том, что ты многое приобрел.

Хотя, конечно, чего греха таить, Хейзиту хотелось любви. Быть может, даже сильнее, чем спокойствия. А сейчас он и не знал толком, чем было увлекшее его поначалу чувство к неразгаданной до сих пор Орелии. Девушка нравилась ему внешне, очень нравилась, не могла не нравиться, поскольку сознавала свою женскую привлекательность и делала все, чтобы ее постоянно замечали окружающие. Однако во время их коротких встреч и ничего не значащих бесед Хейзит невольно старался представить ее не просто соблазнительной красавицей, но и своей женой, с которой они бы постоянно были вместе, и не мог. Для него Орелия оказалась одной из тех, кем до скончания века хочется любоваться… на расстоянии и с кем не отваживаешься связать свою жизнь навсегда. Вероятно, и здесь он ошибался, наверняка она была не такой, какой казалась, но, чтобы в своей ошибке убедиться, необходимо было отважиться на решительный шаг. А Хейзит не отваживался, предчувствуя разочарование. Поэтому исчезновение Орелии из его поля зрения оказалось во многом спасительным для него, для его, опять же, душевного спокойствия. Как ни странно, за судьбу девушки он не переживал, поскольку, где бы она ни была, с ней сейчас не только Локлан, но и ее отец, верный и надежный воин.

Так мысль Хейзита всю ночь шла по замкнутому кругу, неизменно приводя в исходную точку: важность овладения хоть какими-нибудь навыками ведения боя. Чтобы стать сильнее, смелее и увереннее в себе. Чтобы в свою очередь не пропустить во второй раз случай и обрести наконец-таки заветную любовь.

Исполненный решимости, Хейзит воспользовался гостеприимством Гийса и переночевал в шатре, добротно сшитом из звериных шкур. Такие шатры довольно быстро возводились на каркасе из длинных жердей и были хороши всем, за исключением отсутствия пола. Когда укладывались в вырытые в земле ямы, застланные душистыми еловыми ветками, привезенными прозорливыми мергами с опушки Пограничья, Гийс поведал приятелю, что шатровое искусство, насколько ему известно, виггеры без зазрений совести позаимствовали в свое время у шеважа. И хотя пользовались шатрами редко, в продолжительных походах или, как сейчас, в случаях вынужденного простоя вне Стреляных стен, всегда прихватывали с собой шкуры, а иногда и жерди. Хейзит справедливо возразил, что, мол, по его сведениям, шеважа предпочитают селиться вовсе не на земле, а высоко на деревьях. Гийс встретил его замечание ухмылкой знающего человека и высказался в том смысле, что простые жители Вайла’туна отнюдь не обременены исчерпывающими знаниями о природе вещей вне их каждодневного обитания.

— Это Ворден тебя таким словесам научил? — поинтересовался Хейзит, поворачиваясь на бок и в который раз понимая, что иначе как на спине в этой яме не заснуть. — Интересно, что является моим «каждодневным обитанием»? Уж точно не этот шатер. Значит, я имею шанс обременить себя новыми знаниями. Ты как считаешь?

Гийс уже никак не считал, он крепко спал. Ему предстояло отсыпаться до того момента, когда среди ночи его разбудят и позовут на смену стражи. Брук распорядился усилить бдительность. «Еще бы кто поступил по-другому, — думал Хейзит, — если у тебя под боком разгуливает десяток неизвестных всадников». Сам он тоже решил не залеживаться и встать с рассветом. Во-первых, у него не было уверенности в том, что спанье на еловых ветках не приведет к болям в спине, а во-вторых, ему не терпелось сделать рывок в строительстве печи, поскольку он слишком отчетливо осознал за прошедший день, что если не он, то никто больше делать усилий здесь не намерен. Даже Ниеракт. Особенно после того, как получил предупреждение в виде предложения продать свою гончарную мастерскую Скирлоху. Хейзит подумал, что завтра надо будет с этим вопросом разобраться. Сегодня у них не было времени толком поговорить. Завтра — обязательно. Затягивать с такими делами не стоит. Только пока совсем непонятно, как к этой задаче подступиться. Не воевать же со Скирлохом. Эх, был бы рядом Локлан, он бы вмиг все решил! А так ну кому интересно связываться за здорово живешь с таким крупным ворюгой, как назвал его Исли? А еще Томлин! Эта парочка кого хочешь на вилы поднимет, моргнуть не успеешь. Разве что, действительно, встречи с Ракли добиваться. Посмотрим утром, с каким ответом вернется от него посыльный. Если, конечно, от него. Ведь есть же еще Тиван и этот — как бишь его Гийс назвал? — Демвер. Они тоже могут достойную парочку составить и без особых хлопот власть в самом Меген’торе занять. Кто их теперь всех разберет? Где враги? Где друзья? Вроде бы и не рыжие, а как поглядеть попристальней, так хуже шеважа бед доставляют. Дожили, называется…

Нет, завтра нужно обязательно Ниеракта поподробнее о произошедшем расспросить. Кто приходил, что говорил, о чем просил. Хейзиту уже в полусне показалось, что он нащупал возможное решение. Нащупал и снова упустил. Но ведь оно точно вот только что было тут, под самым носом. О чем он думал? О сговоре в замке между военачальниками против Ракли. Двое военачальников. Двое казнокрадов в лице Скирлоха и Томлина. И что? Две парочки. Все хороши. В чем же он увидел выход? Хейзит перевернулся на спину и почувствовал поднимающийся от земли холод. Нет уж, таким образом он точно заработает переохлаждение и завтра не встанет. Сел, расправил в темноте шкуру, служившую одеялом, половину подложил под себя, второй попытался укрыться. Пусть ноги на улице, зато спина как будто согревается. Снова жертва. Жертвовать целым ради половины. Точнее, наоборот: половиной ради целого. Что важнее, ноги или спина? Всегда говорят о том, что в тепле надо держать ноги. Про спину забывают. Но от ног — простуда. Простуда лечится питьем, и довольно быстро. А спину раз прихватит, и уже не отбрыкаешься. Хейзит, к счастью, мог судить об этом исключительно по рассказам, однако рассказывали ему те, кто испытал эти прелести на себе, вид порою они имели жалкий, поскольку боли никогда не уходили насовсем и частенько возвращались, так что выбор в пользу заботы о спине подтверждали многочисленные примеры. Только к чему это он? Ах да, где-то здесь скрывался выход из опасной ситуации с Ниерактом и его мастерской. Спина? Ноги? Бред какой-то! Может, он уже отлежал себе все что мог, а заодно простыл, и теперь у него жар? Нет, голова вроде бы ясная…

С ясной головой Хейзит заснул и с еще более ясной проснулся. Из щелей в потолке шатра тянулись косые нити солнечных лучей. Рядом никого не было. Зато с улицы доносился оживленный шум начатых без его участия работ. Откинув шкуру, Хейзит вскочил на подламывающиеся спросонья ноги и сразу понял, о чем не мог вспомнить всю ночь. Конечно, один способ справиться с торгашами, почуявшими огромную выгоду, есть. Если нет третьей силы, которая могла бы им противостоять, нужно сделать так, чтобы они сами противостояли друг другу. Вот откуда у него мысль, что стоит пожертвовать половиной ради целого. Пусть прямой связи не прослеживается, но зато теперь он знает, что следует делать в совершенно, казалось бы, безвыходной ситуации. Причем ему вовсе не нужно ничем жертвовать, иными словами, занимать сторону одного из противоборствующих лагерей. Да, не противоборствующих сейчас, но кто сказал, что объединяет их дружба, а не сиюминутный интерес? И что интересы таких предприимчивых людей никогда не меняются?

Отодвинув полог шатра, Хейзит зажмурился от слепящей белизны снега. Проспал! Нет, не проспал, конечно, но явно провалялся дольше положенного. Солнце давно уже выплыло на синее, без единого облачка небо и теперь поливало все вокруг теплым, почти весенним светом. Зато самые холодные рассветные часы позади. Вот бы еще вспомнить сон, который снился ему каждую ночь, но и забывался с предательским постоянством. Хейзит любил поспать. Любил с детства, а теперь — именно за то, что сон его в это беззаботное ощущение детства возвращал. Когда ты никому ничего не должен, зато все чем-то обязаны тебе. А ты живешь себе в свое удовольствие и обижаешься, если кто-то что-то тебе недодал: наконечник от сломанной стрелы, которым так удобно проделывать дырки в шкуре; вкусную лепешку, после которой бегаешь как угорелый и не хочется есть до самого вечера; любви, которой с такой щедростью делятся между собой отец с матерью, а тебя словно специально забывают приласкать, и ты срываешь ревность на кустах, беспощадно рубя их жужжащей над головой палкой. Были и еще какие-то детские чаяния и беды, но разве теперь, когда мир вокруг изменился, безжалостно утянув тебя за собой, их упомнишь? Теперь у тебя совсем иные радости и огорчения, от твоих решений зависишь не только ты, но и многие, кому еще вчера был безразличен, но кто уверенно копает под тебя сегодня. И ты не имеешь права сложить руки, ты обязан искать способы сопротивляться, находить их и побеждать. Может быть, именно так чувствовали себя славные герои прошлого, в честь которых благодарные потомки поставили многочисленные беоры. Побеждая себя, свое малодушие, они получали право войти в легенду и остаться в памяти на века. Сознавал ли Дули, что станет родоначальником самого прославленного Культа? Думал ли Эриген, что совершает поступок, за который молва сделает его вечным изгоем? Или герой тем и отличается от обычного смертного, что не думает о том, что совершает подвиг? В таком случае, Хейзиту такая доля не угрожала. Слишком часто ловил он себя на мысли, что делает великое дело: спасает свой народ от гибели в бесконечных войнах. И должен ради этого терпеть несправедливости и невзгоды — закадычных спутников успеха и славы. Звучало это фальшиво, героизма в том, чем он занимался и собирался заняться, не было никакого. Тем более что главное он уже совершил: сделал открытие, которое, если разобраться, лежало на самой поверхности, и он лишь его первым подобрал. Многие вабоны укрепляли свои деревянные избы глиной. Хейзит просто придал глине форму камня, да и то подглядев решение у старых мастеров. Кстати, интересно все-таки, насколько старых. Ведь в тех же легендах о героях нет-нет да и проскальзывал намек на то, что вабоны родом не из этих мест, а пришли и поселились в Вайла’туне почти на всем готовом. Значит, возраст каменных построек, то есть замка, превышает, и, похоже, значительно, возраст самых старых сказаний. Но кто тогда были первые строители, превратившие камень в неприступный бастион?

Ледяной снег, растираемый по лицу окостенелыми руками, в мгновение ока вывел Хейзита из мечтательного состояния и придал бодрости. Он слепил снежок, надкусил, как яблоко, пожевал, выплюнул воду. Мокрыми пальцами пригладил всклокоченные после сна волосы. Прикрыв ладонью глаза, огляделся.

Шум работ, разбудивший его и позвавший на улицу, стих. Поблизости не было ни души. Двое плотников, оседлавших крышу будущей мастерской, замерли и смотрели куда-то вдаль. Тишина и обездвиженность окружающего белого мира производили угнетающее впечатление. Так застывает воздух перед скорой грозой, когда еще даже не видно черных туч, но уже ощущается невыразимая словами тревога.

Хейзит попытался увидеть, на что смотрят плотники, однако высокая стена мастерской загораживала от него большую часть Пограничья и дальнюю половину берега.

— Куда все подевались? — крикнул он.

Один из плотников вроде бы оглянулся на него, однако тупо промолчал и только пожал плечами. Хейзит выругался. Иногда ему казалось, будто окружающие живут где-то в ином мире, отличном от того правильного и простого, который знал он. Почему нельзя ответить на обычный вопрос? Зачем играть в странную молчанку? Хейзит захрустел по снегу в обход стены, наткнулся на приставленную к балкам потолочного перекрытия лестницу и не нашел ничего лучше, как взобраться по ней на крышу. Отсюда все пространство до леса как на ладони, однако все самое примечательное разыгрывалось в непосредственной близости к карьеру.

Землекопы, побросав работу, вылезли на поверхность и теперь стояли понурым полукругом, сжимая в руках заступы, кирки и лопаты. Им в продолжение выстроились вооруженные кто чем строители и безоружные гончары в неизменных фартуках. Все вместе они образовали размашистую дугу, внутри которой плотной группой стояли конные мерги.

Хейзит подумал, что когда-то он все это уже видел. И белый снег, и невинно-голубое небо, и растерянные фигуры людей, выстроившиеся не то полумесяцем, не то гнутой подковой. И медленно вползающее внутрь этой подковы небольшое войско, сплошь состоящее из широкоплечих всадников на могучих конях…

Тела всадников с головы до ног облегали чешуйчатые доспехи, празднично искрившиеся на солнце. Такими же чешуйчатыми были широкие попоны на лошадях, надежно защищавшие бока и шеи животных. Казалось, будто из вод самой Бехемы вышла эта стая четвероногих рыб о двух головах, которая теперь невозмутимо вклинивалась в расположение вабонов.

Хейзит сразу понял, что видит представителей какого-то иного народа, не имеющего отношения ни к обитателям Вайла’туна, ни к рыжим шеважа, ни к странному одинокому всаднику из Пограничья. Они были другими. И отнюдь не только потому, что на свой лад носили доспехи, а головы укрывали причудливыми шлемами с подобием петушиных гребней из довольно длинных разноцветных лент, полоскавшихся на ветру радужными косами. В них все было нездешнее, чужеземное, непредсказуемое. И притягательное. Уже одно то, с какой невозмутимостью приблизились они к застывшим с мечами на изготовку мергам, красноречиво говорило о них как о бесстрашных воинах.

Иноземцев было семеро. Они держали строй четким клином: один всадник впереди, еще по двое — с боков, один — сзади и последний, самый высокий и мощный, — в середине. Чешуйки на нем и на его коне не блестели железом, а были выкрашены попеременно в черный и ярко-оранжевый цвета, отчего он еще больше походил на петуха, если бы не отсутствие гребня. Вместо лент его черный шлем венчали два витых рога: оранжевый и зеленый. За спиной, не то притороченный к седлу, не то закрепленный между лопатками, трепетал узкий длинный флаг, тоже черный, в двух местах перечеркнутый косыми зелеными полосками.

Вооружены все семеро были одинаково просто: в руке — обоюдоострое копье, короткое и, вероятно, легкое, если сравнивать его с копьями сверов, на бедре — стянутый кожаными ремешками кистень, то есть в локоть длиной палка, заканчивающаяся цепочкой, другой конец которой венчало подобие приплюснутого с боков яблока, вырезанного из прочного дерева или кости. Вабоны подобными кистенями почти не пользовались, предпочитая для ближнего боя железные мечи, однако Хейзиту приходилось видеть кистени в богатой лавке Ротрама, друга семьи и торговца всевозможным оружием. Собственно, если бы не Ротрам, он едва ли знал бы, как эти штуковины называются. Кстати, торговец считал, что говорить «кистень» неправильно, а правильно — «костень», потому что по правилам ударный шар, «отвис», должен делаться именно из кости. В народе кистени вообще назывались цепами: фолдиты использовали их в хозяйстве для молотьбы. Вероятно, именно поэтому воины считали ношение кистеней ниже своего достоинства. Чего никак нельзя было сказать о чужеземцах. Наблюдательный Хейзит заметил, что для всадников прикрепленный таким образом к ноге кистень служил еще и дополнительным доспехом, предохранявшим ноги от боковых ударов. Основной же защитой всем служили небольшие, если не сказать маленькие, по сравнению с крупными фигурами, железные щиты круглой формы. В центре круга на каждом был выдавлен изнутри причудливый крест с кривыми загогулинами на концах. Как будто четыре ноги шли по кругу одна за другой. Глубокие вмятины убедительно свидетельствовали о том, что щиты нужны были всадникам не только для украшения.

Семеро незнакомцев держались в окружении значительно превосходящих их сил спокойно и с достоинством. По-видимому, откровенное бесстрашие и было той единственной преградой, которая не позволила отряду мергов во главе с Бруком, гарцующим сейчас на красавце-коне чуть поодаль от остальных, сразу обрушиться на чужеземцев всей своей мощью, а заставила хмуро бездействовать в настороженном ожидании развязки.

Всадники остановились. Тем временем Хейзит чуть не кубарем скатился с лестницы в снег и, сколько хватало сил, помчался к месту нежданной встречи. Он не знал, что произойдет, но спешил, боясь упустить какой-нибудь важный момент, а о том, что не вооружен, вспомнил, лишь когда очутился внутри смыкающегося кольца между Конроем с его землекопами и возбужденно переступающими на месте конями мергов. Здесь только он остановился, чтобы перевести дух и подумать, чем же может пригодиться. Его сбил с мысли посторонний запах. Сладковатый, терпкий, приятный. Перебивавший запахи лошадей и людского пота. Возникло ощущение, будто вышел из непроходимой чащи на лужайку ароматных цветов.

Источник запаха мог быть только один, но это означало, что, несмотря на всю свою храбрость и внушительный вид, иноземные воины пользуются какими-то женскими притирками. Вабоны умели получать благовония, а с лотков на рынке они в некоторые дни, особенно накануне праздников, уходили явно втридорога, однако покупателями были главным образом эдели да их расфуфыренные жены. Простой люд над ними посмеивался, предпочитая не тратить деньги на цветочные выжимки, а почаще мыться.

Рогатый всадник что-то говорил. Говорил громко и отчетливо, но слова его лишь озадачивали слушателей, потому что были непонятны и в любой другой ситуации могли бы вызвать смех. Когда он закончил и указал рукой за спины сотоварищей Хейзита, туда, где над Бехемой возвышался неприступный замок, слово взял Брук.

— Я уж не знаю, что ты там нагородил, приятель, но только дальше этого места тебе и твоим разноцветным игрушкам не пройти. Ты не можешь сказать, кто ты и откуда, да нам с мужиками оно все равно. Поворачивай давай коняг и чеши восвояси, пока мы тут ненароком не передумали.

Хейзит услышал, как кто-то из мергов тихо выругался. Другой вполголоса заметил, что, мол, было бы неплохо проверить прочность их чешуи.

Всадники не пошевелились.

Оказавшись на близком расстоянии, Хейзит теперь имел возможность разглядеть лица, хищно перечеркнутые сверху вниз длинными наносниками, похожими на железные клювы. Все воины носили окладистые светлые бороды, у всех из-под навесий шлемов внимательно смотрели ясные голубые глаза, кроме разве что предводителя, да и то лишь потому, что его лицо до половины прикрывало подобие маски из металлических пластин с раскосыми прорезями. Кстати, и борода у него, в отличие от остальных, была каштанового цвета с двумя тонкими струйками седины на подбородке.

Выслушав негостеприимную речь Брука, он наклонил двурогую голову, став похожим на добродушного бычка, а когда снова поднял лицо, рот его улыбался двумя рядами ровных — на зависть любому вабону — зубов. Хейзиту этот оскал показался недобрым знаком. Миром такие сходки едва ли заканчивались. А ведь они еще ничего толком не успели построить, столько дел, непочатый край…

— Погодите вы! — крикнул он, обращаясь не то к своим, не то к чужим. — Повоевать еще успеем. — Он протиснулся между боками коней и оказался впереди мергов. Повернувшись к ним лицом, поднял руки. — Вспомните старую поговорку: чтобы сделать меткий выстрел, кроме лука должна быть цель. Ты, Брук, стреляешь метко, но не знаешь куда. Не помешало бы выяснить.

Он оглянулся на чужеземцев. Те с интересом ждали продолжения. Маленький человек стоял перед ними, тыкал себя кулаком в грудь и повторял:

— Хейзит. Хейзит.

Рогатый всадник указал на него черной кожаной рукавицей и попробовал повторить:

— Хей… Хей-зит.

Слово ему как будто понравилось, и он поделился им со своими спутниками:

— Хейзит.

— А ты? Тебя как зовут? — Хейзит сопроводил вопрос красноречивым жестом, словно намеревался заколоть рогатого голой рукой.

В ответ он услышал раскатистое и непривычное для уха:

— Яробор.

— Ну вот и познакомились, — сквозь зубы молвил за спиной Хейзита Брук. — И что теперь, целоваться?

Хейзит не обратил на него внимания. Его невольно охватило чувство, будто он присутствует при рождении нового человека. При нем, благодаря ему вершилось таинство познания неведомого. Нечто подобное он испытал, когда прозрел в башне Меген’тор и понял, как нужно делать глиняные камни. То ощущение показалось ему верхом блаженства, которое невозможно повторить. И вот он снова ощущает знакомую слабость в животе и приятное головокружение. Сейчас ни один Брук не мог ему помешать.

Хейзит обвел рукой стоящих за ним насупленных сородичей и сказал, глядя снизу вверх на Яробора, с трудом сдерживающего застоявшегося коня:

— Вабоны.

Яробор переглянулся со всадником слева от себя. Тот что-то буркнул под нос. Стоявший во главе клина и не сводивший глаз с противников отрывисто рявкнул, да так, что лошади мергов вздрогнули и попятились.

— Азз венедда, — с достоинством наклонил голову Яробор и добавил: — Чур венедда славы правь да навь помяни. Разврати?

Хейзит пожал плечами, хотя ему показалось, что слова незваного гостя содержат в себе определенный смысл. Где-то, может быть, он слышал нечто подобное. Не иначе как во сне. Между тем Яробор внушительно поднялся на стременах и, снова указав концом копья в сторону отчетливо белеющего на фоне голубого неба замка, громко выдохнул:

— Живград!

— Это ты, братец, загнул! — снова повысил голос Брук. — Вайла’тун всегда был и Вайла’туном останется. Пшел вон, вонючка!

Можно было не понимать слов, но как было не понять окрик? Хейзит с нескрываемым ужасом смотрел на огромную железную перчатку, словно соломинку сжимавшую увесистое древко вражьего копья. Один взмах — и Брук даже не успеет сообразить, кому он обязан столь скорым знакомством с Квалу. Со стороны казалось, что вабоны имеют заметный численный перевес, но почему Хейзита сейчас не покидает ощущение: это они попали в западню, а вовсе не семеро чужеземцев? И если грянет бой, то достраивать печь, скорее всего, будет некому.

Хейзит с поднятыми руками шагнул вперед. Его жест должен был красноречиво указывать на то, что он безоружен и уж тем более не представляет опасности. Подлого удара можно было ждать разве что в спину. Ему представлялось, будто он кожей чувствует обращенные на него взгляды: изумленные впереди и злобные — сзади. «Гийс, не подведи меня! Ты ведь знаешь, что я могу рассчитывать только на тебя, дружище. Не дай им встать у меня на пути…»

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил напарника плотник, ерзавший на не предназначенной для долгого сидения крыше. — О чем так долго можно с ними говорить? Посшибать им рога, засунуть ленточки в задницу и пустить на все четыре стороны.

— Наш-то, наш-то, гляди, расхрабрился! Не дает Бруку делом заняться. Того и гляди позволит этим рыбешкам уплыть восвояси.

— Похоже, все к тому идет. Уж на что я премудростям мерговым не обучен, а и то знаю, что нельзя эти морды отпускать. Уйдут — потом в десять раз больше с собой пригонят. Они ж, вроде, так и собирались с ними поступить…

— Кто ж знал, что этот локлановский приятель всю песню испортит! На месте Брука, я б его ща чем-нибудь потяжелее ка-ак огулял! Чтоб не в свои дела не совался.

Неизвестно, сколько бы плотники еще проговорили в таком духе, если бы не услышали позади себя лихой свист и нарастающий топот множества копыт. Оглянувшись, оба с восторгом увидели, как от замка но чернеющему проталинами снежному полю к ним мчит долгожданное подкрепление: добрая дюжина легковооруженных всадников на стремительных конях, истосковавшихся по быстрому бегу и вольному ветру. В их намерениях мало кто мог бы усомниться: так летят не просто на выручку, но для того, чтобы, не сбавляя хода, врезаться во врага и смести его с лица своей земли. Если, конечно, враг не успеет раньше дать деру. Как то обычно бывало с рыжими ублюдками.

И как почему-то не произошло сейчас.

— Гляди, гляди, чего это они? — обомлел первый плотник.

— Жить куклам надоело! — радостно заключил второй, предвкушая веселое зрелище.

Потому что вся семерка дружно, как один, тронулась с места, но не вспять, откуда недавно пожаловала и куда ее уход был предопределен, а навстречу новой угрозе. Причем по пути клин без видимых усилий раздвинул, точнее, разметал в стороны оказавшуюся зыбкой преграду в виде Брука с его мергами и, опрометчиво оставляя в тылу сдвигающиеся фланги землекопов, устремился вперед, в лоб приближающемуся отряду.

— Эвона! Иди ты! — только и успели обменяться впечатлениями плотники, когда разогнавшееся во всю прыть подкрепление на полном скаку налетело на чешуйчатый клин и… было в мгновение ока прорежено засвистевшими в воздухе кистенями, пропорото непоколебимыми копьями и отброшено почти детскими с виду щитами.

Непривычные к виду ристалищ плотники поразились той ярости, с какой закипела битва, закипела без разогрева, без угрожающих криков и проверки вражеской силы, как могли они себе представить по многочисленным рассказам охочих до подробных воспоминаний приятелей-виггеров. Надо отдать должное и всадникам из подкрепления: кто не пал сразу же, после первого сшиба, тот нашел в себе силы моментально перестроиться и грянуть на врага единым строем с обоих флангов. На подмогу пришел десяток, трое или четверо теперь барахтались в мокром снегу под копытами лошадей, остальные, рассеченные клином, по трое атаковали чужеземцев, двое из которых были явно ранены и отбивались через силу, стараясь прятаться за щитами и конями товарищей.

— Гляди, гляди, Брук жив! — кричали с крыши ошалевшие от зрелища перерубленных конечностей, разбитых в месиво лиц и кровавых фонтанов из рассеченных шей плотники.

Они видели, как свер, сбитый копьем с коня в первый же миг боя, тяжело встал на ноги, развернулся к дерущимся и, положив длинный меч лезвием на согнутую под грудью руку, с воплем, больше похожим на рык раненого зверя, бросился закалывать ближайшего коня. Ему это удалось, и конь рухнул, увлекая за собой орущего что-то на своем языке всадника. Брук выпустил меч, поднявшийся среди сечи одиноким крестом, выхватил из-за голенища обоюдоострый кинжал и буквально нырнул, как в воду, в самую гущу дерущихся.

Один из плотников слишком живо представил себе, что будет с ним, если от чужеземцев не удастся отбиться, и незаметно для самого себя обильно обмочился.

Хейзит очнулся и услышал сквозь шум в голове далекий лязг железа.

Гийс не сразу заметил, что ловко орудующий рядом с ним тяжелым заступом не кто иной, как его вчерашний противник — Детка-Конрой.

Исли вытащил из-под шкур в повозке свой неизменный арбалет, но сейчас, бросив его там же за ненадобностью, спешил на подмогу, размахивая обычной дубиной. Стреляя из арбалета с такого расстояния, он запросто мог промахнуться в этой человеческой каше. На счету был каждый воин.

Ряды землекопов, гончаров, строителей и дровосеков сомкнулись в единое кольцо.

Чужаков стаскивали с коней на землю, обступали и рубили, кололи кто чем мог.

Гийс невольно удивился, как трудно пробить с виду не такие уж прочные чешуйчатые доспехи. Копья и мечи предательски соскальзывали, и только топоры, если удавалось сделать хороший замах и угодить куда-нибудь в плечо или бедро, приятно чавкали, разрубая орущую плоть.

Конрой чудом увернулся от кистеня, охнул, присел и краем глаза заметил подлетающее справа копье. Направлявший копье целил ему прямехонько в шею.

Исли с размаха обрушил дубину на рогатый шлем. И не заметил, как в последнее мгновение шлем чудом уклонился. Потому что острая боль в собственной ноге заставила толстяка выронить оружие. Лезвие чьего-то кинжала, может быть, даже дружественного, попало в кость и переломилось.

Хейзит рукавом стер с глаз не то свою, не то чужую, но очень мешающую видеть кровь, пошарил вокруг себя свободной рукой, нащупал увесистую и неожиданно удобную рукоятку потерянного кем-то из врагов кистеня и поднялся с колен. Как раз вовремя, чтобы увидеть рогатый шлем на голове человека но имени Яробор. Человек этот, почему-то оставленный без внимания обеими сражающимися сторонами, подтянул к себе за уздечку упирающегося от страха коня, взгромоздился в седло и, крикнув что-то раскатистое и пронзительное, устремился прямо на Хейзита.

Вечером того дня, укладываясь спать в обнимку с топором и стараясь не поворачиваться на отбитый левый бок, Хейзит все явственней понимал, что не оказался в объятиях Квалу лишь по необъяснимой случайности. Рогатый всадник мог бы одним махом рассечь его от плеча до чресл, как то делали со вставшими на пути их жестокого отступления другие лентоносные конники, вмиг вооружившись кривыми палашами, до сих пор остававшимися пристегнутыми к надушенным седлам и оттого незаметными постороннему глазу. Железные молнии взлетали над головами зазевавшихся виггеров, разя без промаха, со свистом, и уносились прочь в красных брызгах снега. Яробор просто-напросто пожалел его. Сбил с ног крутым боком коня и, не оглядываясь, гикая и улюлюкая, умчался следом за своими.

В пылу битвы Хейзиту казалось, что подоспевшая подмога расправилась если не со всеми нападавшими, то с большинством. Каково же было его искреннее удивление, когда, отдышавшись, он обнаружил, что чужеземцев полегло всего трое. Не чета доброму десятку доблестных вабонов, оставшихся лежать под потеплевшим к полудню солнцем. Те же, кто уцелел в отчаянной рубке, были ранены, одни не смертельно, как он, другие — гораздо серьезнее. Еще двое, дровосек и землекоп, испустили дух, когда их пытались донести в укрытие шатров. У дровосека был расколот череп, а землекоп тихо истек кровью, лишившись правой руки почти до самого плеча. Хейзит видел происходящее лишь краем глаза, потому что вместе с Гийсом, поплатившимся несколькими довольно сильными, хотя и не смертельными порезами рук да здоровенной шишкой на голове, возился с ногой бедняги Исли. Сейчас, в темноте нахлынувшей ночи, ему совершенно не хотелось снова вспоминать, как они разрезали почти до колена кожу, выворачивали на дрожащей от напряжения икре розовое мясо и обыкновенным гвоздодером с криками и руганью вытаскивали обломившееся острие лезвия. Как прижигали и заматывали тряпками рану, а потом приводили в чувство лишившегося сознания Исли.

Чудом уцелевший Брук, с разбитой губой, потерявший уйму зубов, теперь по-стариковски злобно шамкая, настаивал на том, что необходимо все здесь бросить и отступить под защиту замка, поскольку ну не могли сюда просто так прийти семь каких-то храбрецов, которых он, разумеется, назвал не храбрецами, а ублюдками и тварями, и, значит, теперь в любой момент жди, что сбежавшие вернутся с нешуточным подкреплением. А у них вон сколько народу полегло, да и на тех, кто остался, полагаться не приходится. Вон они валяются и стонут. Какие из них, тэвил, вояки?! Слезы одни! Разве можно было их отпускать? Он-то делом был занят ратным, зубы вон в жертву последние приносил, а они куда все смотрели? На него мало кто обращал внимание. А те, кто обращал, например, Хейзит, не соглашались. Нет, в замок, разумеется, нужно ехать, причем незамедлительно, но лишь затем, чтобы засветло вернуться с новой подмогой. Карьер, почти готовую мастерскую и уже вовсю возводимую большую печь нельзя же вот просто взять и оставить каким-то уродам с ленточками да рогами. Тем более что уроды уродами, а драться умеют будь здоров — потом обратно ничего не отобьешь, если до этого дойдет. Не бросать строительство надо, а спешить достраивать, укреплять и оборонять. Так что сам Хейзит никуда отсюда не двинется, хоть режьте. Резать его никто не стал, а пришедший неизвестно откуда и непонятно как держащийся на ногах Конрой с привязанной к телу левой рукой и отсеченным, но уже не кровоточащим левым ухом неожиданно поддержал его и заметил, что в замке пока понятия не имеют о том, что тут у них случилось. Поскольку подкрепление пришло в ответ на рассказ всего лишь об обнаруженных чужих следах. С ним согласился Гийс, и Бруку после коротких и невнятных пререканий пришлось покориться. Гийс даже нашел в себе силы пошутить и шепнуть на ухо Хейзиту, что, мол, воеводы без зубов не бывает. Решено было послать, как ни странно, Исли и еще одного гончара, которому Ниеракт отдал свою подводу, чтобы на двух повозках перевезти хотя бы особенно тяжело раненных.

Провожая Исли, подсаживая его в телегу и помогая поудобнее устроить распухшую после операции ногу, выпрямленную и на всякий случай привязанную к палке, чтобы лишний раз не гнуть, Хейзит держался спокойно и нарочито бодро, чтобы постанывающий от боли приятель ни в коем случае не думал о скором возвращении, а по приезде оставался дома и сколько надо, столько и занимался собой.

— Куда ты попрешься с такой культей, дружище? — вопрошал он, похлопывая Исли по плечу. — Ногу потерять хочешь?

— Тэвил, а кто тебе камешки твои возить будет? Кто готовить станет?

— Да ты что! После того, что сегодня произошло, тут такое начнется, — убеждал сам себя Хейзит. — Завтра столько виггеров понагонят, что, если надо, руками все перетаскаем. Не бери в голову!

Когда повозки понуро укатили, Хейзита обуяла нервная дрожь. Чем больше он говорил вслух о скорой подмоге, тем отчетливее понимал, что надеяться на нее — все равно что ждать возвращения Локлана. Потому что даже если завтра утром подкрепление придет, никого из них в живых может уже не застать. Ночь будет очень долгая. И бессонная. Топор согрелся в его объятиях, а он все открывал глаза и изучал прорехи в шатре, через которые украдкой проникал свет звезд. Ночь выдалась на удивление ясная. Кроме того, они с Бруком и Гийсом решили до утра жечь костры, чтобы произвести на возможного врага ощущение многочисленности защитников карьера и готовности к отражению новых атак. Все это было наивной хитростью, которую мог бы легко разгадать любой вражеский лазутчик. Те, кто хорошо умел владеть оружием, либо страдали от полученных ран и ни о какой битве не помышляли, либо были увезены в беспамятстве в Вайла’тун, либо уже не страдали вовсе.

Вошел Гийс.

— Не спишь?

— Сплю.

— Понятно. А вот я бы сейчас вздремнул. Не думаю, что нам сегодня что-нибудь еще угрожает.

Хейзит приподнялся на локте, пытаясь разглядеть в темноте силуэт друга.

— Звезды слишком яркие, — пояснил тот, опускаясь на колени в центре шатра и доставая из-за пазухи подмигивающий алым оком уголек. — Вся местность хорошо просматривается. Не пойдут они больше, вот увидишь. До утра дотянем.

Он высыпал на землю горку стружек, просунул уголек между ними в самую середину и стал дуть. Появилось пламя, и мир внутри шатра ожил.

— За дровами сходить? — предложил Хейзит, вставая.

— Да лежи ты, — отмахнулся Гийс, встряхивая мешок, который, судя по всему, принес с собой, и с приятным стуком вываливая перед рождающимся костром никак не меньше двух дюжин аккуратных коротких чурок. — Нам тут только сырых дров не хватало. Я вот самые сухие надыбал. От них дыма не будет. Лежи.

Хейзит сел на ветки, скрестил ноги и положил подбородок на рукоятку перевернутого топора.

— Как думаешь, — заговорил он, когда огонь разгорелся, действительно давая приятное тепло и нисколько не дымя, — кто это был?

Гийс потер кулаком подбородок. У него начинала пробиваться первая поросль бороды, и он, гордясь этим обстоятельством, то дело привлекал к нему внимание окружающих.

— Если вернемся в Вайла’тун живыми, надо будет порыться в старых летописях. Может, там что сказано. Мне про подобных людей ничего слышать не приходилось.

— На нас похожи, — заметил Хейзит.

— Да, но только очень отдаленно. — Гийс поправил палкой распадающиеся дрова и подложил еще. — Ты видел, какого они роста?

Хейзит видел. Всех троих павших врагов раздели, однако их доспехи никому из вабонов не подошли. Оказались слишком велики. Сгодились разве что шлемы, кстати, очень похожие на их собственные. Один был вообще точной копией шлема Гийса с узкими прорезями для глаз. Другой отличался тем, что имел два дополнительных внешних обода для прочности, как у бочки. Третий выглядел особенным и наименее удобным: он закрывал голову и шею полностью, как ведро, разрез толщиной в два пальца шел от нижнего края вверх, раздваивался под носом и расходился, как крылья, на глаза. Кто-то пошутил, что он надежно защищает щеки. Будь он поменьше или вабоны покрупнее, кто-нибудь наверняка остановил бы на нем свой выбор, а так он в силу своей длины просто лежал на плечах примерявших его и не позволял толком повернуть голову.

— Они мне понравились.

— Что ты сказал?!

— Если бы не наши бравые парни, которые налетели на нас, не подумав и не спросясь, я бы нашел с ними общий язык. По-моему, они хотели проехать и спрашивали дорогу. Наверное, Живград — это название.

— Совсем рехнулся? Может, тебе к шеважа съездить, общий язык поискать? Я слышал, некоторые бабки умеют красить волосы в рыжий цвет. Глядишь, убедил бы дикарей отойти подальше.

— Смешно, смешно… — Хейзит протянул к огню ладони. — Почему все считают, что противника можно и нужно побеждать обязательно силой?

— Ты знаешь другой способ?

— Наверняка — нет. Но предполагаю, что можно побеждать, например, духом?

— Интересно, — Гийс прищурился, — и чем же дух, по-твоему, отличается от души?

— Душа — это то, что дает нам жизнь, — начал Хейзит, не уверенный в том, что знает, как закончить, — а дух… а дух не дает нам умереть.

Гийс промолчал. Ему вспомнился давнишний разговор с Ворденом. Они стояли на стене замка, разглядывали с высоты противоположный берег Бехемы, и Ворден пытался вдолбить в голову юного ученика, почему герои стали тем, кем стали. Он тогда произнес фразу, которая показалась Гийсу странной:

— Герой не знает, что он герой. Об этом узнают лишь его потомки.

Теперешнее упоминание Хейзитом смерти натолкнуло Гийса на новое понимание слов Вордена.

— Ты имеешь в виду, что дух — это храбрость, которая помогает нам вершить то, благодаря чему нас потом помнят?

Их прервали громкие голоса снаружи. Хейзит не заметил, как вскочил и взял топор наперевес. Гийс уже выскользнул за полог шатра. Бросившись следом, Хейзит оторопело замер на пороге, обнаружив, будто вернулось теплое лето: повсюду в черном воздухе порхали огненные светлячки. От неожиданности у него подкосились ноги. Началось! Снова привиделся ночной штурм заставы, когда дикари окатили их градом зажигательных стрел и в два счета решили исход боя, превратив его в жестокое побоище. Хейзит по привычке, о которой даже не догадывался, перевел падение в прыжок в сторону, откатился в тень и… наткнулся на Гийса, стоявшего здесь же.

— Ты чего это вытворяешь? — поинтересовался тот, протягивая другу руку. — Но смотрелось красиво!

Суть происходящего дошла до Хейзита сразу, как только он стряхнул с себя навязчивый поток страшных воспоминаний и пригляделся к «светлячкам». Это были не вражеские стрелы, а факелы, сновавшие повсюду. И носили их обычные вабоны, его соплеменники, причем в большинстве своем женщины, рыдающие, завывающие и не желающие обращать внимания на уговоры мечущихся следом за ними мужчин. То были вдовы и матери павших воинов. Хейзит без помощи притихшего в тени Гийса сообразил, как и почему все это произошло. Исли с повозками и ранеными вернулся в Вайла’тун. Сразу прошел слух о битве. Примчались те, чьи дети и мужья могли быть среди пострадавших. Не найдя любимых среди выживших, женщины не придумали ничего лучше, как прямо в ночь отправиться к карьеру. Успокаивающие их мужчины не были воинами из долгожданного подкрепления. Это были отцы и братья погибших. Теперь все они плакали, кричали друг на друга, пели заупокойные песни — одним словом, привлекали как можно больше внимания со стороны шеважа и новых врагов.

Хейзит заметил в мелькании факелов знакомую ладную фигурку. Ее он рассчитывал увидеть здесь меньше всего. Ругнувшись для порядка и пытаясь всячески скрыть охватившую его радость, вышел из укрытия и поймал девушку за тонкую руку.

— Тэвил, какого рожна ты тут потеряла?

Признав брата, Велла бросилась ему на шею, прижалась всем телом, но сразу же отпрянула, изловчилась и больно саданула кулачком под ребра.

— Почему ты не вернулся домой? А? Мать чуть с ума не сошла. Почему, я тебя спрашиваю? — Теперь она дубасила его в грудь обеими руками, судя по всему, и за себя, и за мать.

— Эй, эй, эй, сестричка! — Хейзит, виновато улыбаясь, даже отступил под ее напором. — Еще немного, и тебе все-таки придется меня хоронить.

В объятиях брата Велла наконец обмякла и прошептала:

— Мы очень испугались, что ты ранен. Ты цел?

— Я не ранен. — Он чмокнул ее в лоб и вдохнул чистый запах волос. — А теперь вытирай слезы и топай домой, красавица.

— Нет!

— У нас тут и в самом деле бывает опасно. Ну зачем вы все сюда понабежали? Ты же понимаешь, что сейчас я не могу вернуться. Как бы ни хотел. Мне нужно во что бы то ни стало довести до ума печь. Жаль, сейчас темно и ты не видишь, какая она получается.

— Утром покажешь…

— Велла!

— Да, Велла. — Она смерила его смеющимся сквозь слезы взглядом с головы до ног. — Ты ведь не хочешь, чтобы я одна ночью шла домой. Потому что больше никто обратно не пойдет. Посмотри, что творится.

Хейзиту не нужно было смотреть. Он слышал. И понимал, что сестра, разумеется, права. Если не себя, то ее он наверняка сможет защитить. Она у него единственная. И какая же красавица стала!

Велла взяла брата за руку.

— Давай уйдем отсюда. Мне больно за них. Вон женщина, видишь? Она всю дорогу надеялась, что найдет мужа живым и здоровым. А теперь рвет на себе волосы.

— Если и мне уготовано погибнуть, — сказал Хейзит, гладя сестру по волосам, — обещай, что ни ты, ни мать не будете так жутко голосить. Ты ведь понимаешь, что это бессмысленно. А если он еще слышит ее, то ему во много раз тяжелее покидать этот мир.

— Если тебя убьют, мы должны что, радоваться? — Она зло стряхнула его руку с головы.

— Уж лучше радоваться, чем горевать. Воины гибнут, защищая вас, и вовсе не хотят, чтобы вам их гибель причиняла еще больше мук. Последнее время я, как ты знаешь, много разговаривал с виггерами. Они не боятся смерти, они по-своему уважают, но не боятся Квалу. Наверное, им это понимание передается от тех, кто ушел туда, за Пограничье, откуда нет возврата. Думаю, что, если воин, вставая на этот путь, боится погибнуть, он плохой воин.

— Плохому воину я предпочту живого воина, — всхлипнула Велла. — К тому же ты не воин. Ты гончар. Строитель. У тебя другой путь. Поэтому давай не городи всякую чушь про свою любимую Квалу, а веди меня спать. Или я не вынесу этих воплей.

Обнявшись, они зашли в шатер Гийса. Внутри было пусто. Костер почти прогорел. Хейзит осторожно сложил над едва теплящимися углями маленький шалаш, опустился на колени и стал раздувать пламя. Когда он вернул огню его былую силу и почти с удовольствием ощутил наполняющий помещение жар, оказалось, что Велла уже заснула. Свернулась калачиком под ворохом шкур и тихонько посапывала. Он подумал о том, что вот так же безмятежно сейчас могла спать жена того воина, если бы он и вправду выжил, а он, Хейзит, наоборот, погиб под копытами коня с рогатым всадником, и Велла рыдала бы над его растоптанным телом. Никому нет дела до другого. Каждого интересует только собственное благополучие. Никто не смотрит дальше собственного носа. Не видит, что есть на свете вещи, которые рано или поздно коснутся всех. Он рад за сестру, рад, что она умеет сосредотачиваться на своих горестях, заботиться о близких, искренне переживать за него, за мать, но в конечном счете замкнутость на себе оборачивается равнодушием к другим, которое чревато не меньшими бедами. Вабонам не хватает единения. Быть может, в Большом Вайла’туне, в тунах[8] еще не разучились жить по родовым канонам, когда всем есть дело до всех, когда все готовы прийти на помощь одному, а один — отдать за всех жизнь. Чем ближе жили к замку, тем чаще эти заповеди предков, о которых в далеком детстве Хейзиту рассказывал отец, забывались, стирались, заменялись новыми, более рассудительными и безопасными, следование которым продлевало жизнь, жизнь в достатке и радости, а не обещало спокойствия совести после скоротечной гибели.

На плечо Хейзита легла тяжелая рука. Он встрепенулся и сообразил, что сам невзначай заснул.

— Кто это там спит в моей постели? — негромко поинтересовался над ухом голос Гийса.

— Почему это в твоей? В моей.

— Хочешь поспорить?

— В твоей? Извини. Это я в темноте перепутал. Не буди ее. Пускай себе отоспится.

— Кто она? — Гийс обошел костер и склонился над Beллой, рассматривая ее спокойное лицо. — Ты мне не говорил, что у тебя есть девушка. Да к тому же симпатичная.

— Это не моя девушка. Ее зовут Велла. Она моя сестра. И говори тише, чтобы не разбудить.

— Если ее не будил весь этот шум снаружи, то мой голос должен быть для нее колыбельной песней. Что она тут делает?

— Спит, как видишь.

— Вижу. А до этого?

— Пришла вместе с остальными справиться обо мне. Послушай, Гийс, хоть ты мой друг, мне не нравится, как ты ее разглядываешь.

— А ты, Хейзит, хоть тоже мой друг, мог бы сделать вид, что не замечаешь моего интереса. Должен же я знать, кто поселился у меня в шатре.

— Она здесь не поселилась. Завтра я отправлю ее к матери вместе с остальными с хорошими новостями, что я жив-здоров.

— До завтра еще дожить надо, приятель. Да и куда так спешить. Покажи ей свою гордость — печь. Своди на карьер. А хочешь, я ее свожу…

— Потише говори!

— Сам не ори!

— Я не ору…

— Вы так всю ночь будете болтать? — послышался полусонный голос Веллы.

— Нет, нет! Спи! Не обращай внимания. — Хейзит поймал удивленный взгляд Гийса и скорчил злобную гримасу. — Никто тебя не тронет.

— А я и не боюсь. — Она пошевелилась под шкурами и резко села. «На меня похожа, — не без гордости отметил Хейзит. — Я тоже не люблю разлеживаться». — Я, случаем, не ваше место заняла, хелет?[9]

— Ну что вы, какой там «хелет»! Просто Гийс. А вы, миси…[10]

— Просто Велла. — Она потянулась и перевела хитрый взгляд с собеседника на брата. — Уже можно говорить доброе утро?

— Еще даже рано желать спокойной ночи, соня.

— Это точно, — хмыкнул Гийс. — Пойду-ка я в караул.

— Куда же вы? — Велла выбралась из-под шкур и трогательно застыла на коленях. Коса распустилась. Русые волосы лежали на плечах как продолжение короткой шубки, которую она, разумеется, даже не думала снимать. Губы обиженно подрагивали.

Гийс остановился. Глянул через плечо на Хейзита, который в этот момент изображал само равнодушие. И молча вышел.

— Кто это был? Твой приятель?

— Единственный здесь человек, на которого я могу положиться.

— А я? На меня ты не можешь положиться?

— Могу. Только ответь на один простенький вопрос. Как ты можешь спокойно спать, когда твои подруги убиваются над трупами?

Велла растерялась и в первое мгновение не знала, что сказать. Они оба прислушались. Словно опровергая слова Хейзита, на улице воцарилась тишина.

— Так ты бы хотел, чтобы я сейчас была не с тобой, а с ними? — Сестра встала с колен. — Пожалуйста. Я уйду.

— Да погоди ты! Я не просил тебя делать глупости. Просто я тут кое о чем подумал… Это касается всех нас. Постой, говорю! — Он поймал ее за руку и остановил уже на пороге. — Никуда ты не пойдешь!

— Пойду! Пусти!

— Тогда я пойду с тобой.

Они вышли на ночной холод. Решимость Веллы резко поубавилась, и она охотно позволила обнять себя за плечи. Повсюду горели факелы. Часть из них тоненькой змейкой извивалась в сторону далекого замка. Это те, кто не выдержал бездействия, стремились вернуться домой вместе с телами своих родных. «Следовательно, — подумал Хейзит, насчитав десяток факелов, — ночью нас будет еще меньше, чем я предполагал. Покойников несут мужчины. Сегодня их руки гораздо больше пригодились бы нам здесь…»

Велла смотрела туда же, куда и брат, но думала о своем. Укладываясь спать, она сразу почувствовала, что это не его постель. Пахло от шкур иначе. Тогда она не придала этому значения, однако, разбуженная жарким спором и поначалу не признавшаяся в этом, невольно принюхалась и пришла к выводу, что запах ей нравится. Он был мужским, но каким-то мягким и чистым, вовсе не таким, какой она привыкла с неприязнью ощущать, снуя между столами в таверне. А потом она открыла один глаз, второй, заметила в полумраке шатра собеседника брата… и с тех пор думала только о нем. Нет, влюбиться она, конечно, не влюбилась. Любовь — это когда тебе горько и сладко одновременно, когда ты ищешь встречи и боишься ее, когда мечты о будущем влекут и пугают. Мысль о том, в чьей постели она нечаянно заснула, была лишена горечи и страха. В этой неожиданной встрече скрывался какой-то невнятный для нее пока смысл. Но смысл гораздо более важный, чем поиск брата, к счастью увенчавшийся успехом. Такого не могло быть, но она именно так выразила бы свое ощущение, если бы, скажем, держала сейчас отчет перед матерью. Гверна наверняка подсказала бы, что с ней творится. И откуда взялась эта несуразная радость, придавшая ночи яркость и уют.

— Откуда пришли те люди? — Она не поворачивала головы, но знала, что брат смотрит на нее, быть может, даже любуется.

— Те, что на нас напали? Вон оттуда, с реки. Их следы видели вчера утром на опушке Пограничья. Ты знаешь, а ведь я говорил с ними! — Хейзит обнял сестру сильнее. — Мы уже почти решили дело миром, когда примчались люди Ракли и заварили всю эту кашу. Если бы не они, я уверен, все обернулось бы совершенно по-другому, тихо и спокойно.

— Это были не люди Ракли, — перебила его Велла.

— Что?! В каком смысле?

— Я слышала, что Ракли еще вчера схватили и заключили под стражу.

— Ты в своем уме? — чуть не задохнулся Хейзит, а голос внутри повторял: «Я знал! Я так и знал!»

— Говорят, он собирался сбежать вместе с сыном. Испугался шеважа.

— Говорят? И ты веришь тому, что говорят? От кого ты это слышала? Перестань, Велла! Ты уже большая девочка, чтобы понимать, когда врут. Локлан сбежал как раз от него, причем уже достаточно давно. И кто теперь главный в замке?

— Почем мне знать! Ротрам сказал…

— Так это Ротрам тебе рассказал? — Хейзит вздохнул. — Жаль. Ему можно верить.

— …он сказал, что к власти пришли силфуры.

— Ротрам — мастер выражаться загадками.

— А что здесь непонятного? — Велла отстранилась от брата, будто расхотела стоять рядом с таким простаком. — Раньше, у кого была власть, тот не нуждался в силфурах. Теперь, у кого есть силфуры, у того и власть.

— Это я и сам знаю, радость моя. Вопрос в том, кто именно заплатил большую цену. — Хейзит поднял взгляд на звезды, отвлекся от навалившихся на него сомнений и наконец ухватил за хвост до сих пор ускользавшую куда-то в сторону мысль. — Велла! Послушай! Кажется, я крупно влип.

— Ты о чем? — Она снова слушала внимательно, не понимая, что случилось с лицом брата, перекошенным, словно от боли.

— Все может пойти насмарку…

— Что пойти?

— Да все это! — Хейзит ткнул пальцем поочередно в сторону печи, стены мастерской, карьера, собственной груди. — Я получил это место только потому, что рассказал о своей задумке Локлану и Ракли. Ты правильно сказала, что у них была власть, и потому им были не слишком нужны деньги. Если их сменят люди при деньгах, скажем, тот же Томлин или Скирлох, они наймут своих гончаров и вышвырнут меня со стройки как ненужную тряпку. Тэвил! А если рассуждать дальше, то после этого никто уже не будет думать о том, чтобы в первую голову спасать наши брошенные в Пограничье заставы. Все камни пойдут на продажу богатым эделям. Простой люд тоже не получит ничего. Эдели будут возводить новые замки, торгаши зарабатывать все больше силфуров, а вабоны — гибнуть. Прекрасно! Теперь ты понимаешь, о чем я?

Велла кивнула, не сводя с брата потрясенного взгляда. Она никогда прежде не предполагала, что Хейзит умеет так просто и так проницательно видеть суть вещей, суть происходящего. Это было по-настоящему страшно…

— Надо бы найти старика Харлина. Он-то наверняка знает, если подобное происходило прежде, как поступили вабоны.

— Но Харлин погиб в пожаре…

— Очень хорошо, что ты так думаешь, милая сестрица. Кстати, его дом подожгли именно из-за тебя.

— Из-за меня?!

— Это долгая история. Я не хотел тебе об этом говорить, да и сейчас жалею, что упомянул имя Харлина. Но уж раз брякнул, знай: он жив-здоров, я надеюсь, правда, неизвестно где. Когда я видел его в последний раз, он был в кругу друзей. Они бы ни за что не дали ему погибнуть. Пожалуй, если меня отсюда вышибут новые хозяева, я займусь его поисками. Изгои обычно держатся вместе.

— Не наговаривай на себя, пожалуйста! Ты не изгой. Что вы, мужчины, за народ такой! Чуть что — паника и полное разочарование в собственных силах.

— Тебе почем знать?

— Вижу. — Велла ободряюще улыбнулась. — Знаешь, мне кажется, прав был тот, кто первым сказал: «Утро вечера мудренее».

Она больше всего на свете хотела сейчас, чтобы Хейзит зевнул, как он любил делать по вечерам, особенно в ее присутствии, и отправился спать. Она-то уж видела, чего ему стоили эти дни. Держится храбрецом, но глаза ввалились, белки покраснели, сам весь дерганый какой-то, то и дело хватается за бок, будто его там муравьи кусают. Но ведь не пошлешь же его отсыпаться. Только хуже можно сделать. Уж она-то знала, помнила, как по малолетству лезла в бой и пререкалась с ним по поводу и без. Упрямый, тэвил. Молодец, конечно. Сейчас только так и нужно себя вести. Тем более когда тебе такую махину строить доверили. Мать вон как им гордится! Даже наедине с Веллой ни разу Хейзита не попрекнула. А ведь он своими успехами у многих в округе зависть вызвал. Такую, что люди шушукались между собой и норовили их таверну обходить стороной. Прибыль за последнее время страшно упала. В надежде на чудо мать продолжала закупать продукты для стряпни, но многое оставалось невостребованным, и кое-что даже приходилось выбрасывать. Толстуха Мара им больше не помогала. Хейзит что-то такое наговорил про нее Гверне, что та, воспользовавшись резким спадом посетителей, дала помощнице расчет. Не появлялся с тех пор и Диг, ее муж, который раньше исправно ездил на рынок за покупками. И ни слова упрека. Велла слышала, будто родители обычно больше любят младших детей. Хейзит был старше ее, но это не мешало ему ходить у матери в любимчиках. Что-то она скажет ему теперь, если он окажется прав в своих опасениях? Да ничего не скажет. Посмотрит разве что строго, а ей, Велле, крикнет, чтобы не ловила мух, а обслуживала голодных посетителей. Если они когда-нибудь вернутся, конечно. Люди не любят, когда кому-то из соседей слишком хорошо (а ведь про доходы Хейзита с продажи его глиняных камней не судачил в их округе только ленивый), но, когда у соседей неприятности, это тоже мало кого привлекает. Мать всегда их учила, что нужно стараться быть как все, не бросать силфуры на ветер, временами, даже когда деньги в доме есть, не бояться брать в долг, одним словом, не кичиться достатком. Эх, мама, мама… О чем ты сейчас думаешь? Ведь не спишь же. Переживаешь. Хорошо, если догадаешься выйти навстречу каравану с факелами и трупами. Велла успела шепнуть кое-кому, чтобы передали Гверне: все ничего, Хейзит даже не ранен, но остается у карьера, Велла пока с ним. Обещали весточку донести. Могут и не сдержать слово. У самих-то горе какое… Ну да Велла тоже не промах: сразу нескольких попросила. Авось кто совестливым окажется — донесет. А нет, так должна сама догадаться, что, если бы что нехорошее с сыном стряслось, дочь вместе с остальными вернулась. Раз нету, видать, не так все страшно, есть надежда. Как есть надежда и на то, что с печкой все обойдется и Хейзита никуда со стройки не попрут. Где же этот Гийс?..

— Похоже, мне сегодня сомкнуть глаз не удастся, — словно услышав ее мысли, пробормотал Хейзит. — Ты иди ложись-ка да поспи. Все лучше, чем тут мерзнуть. А я пойду Гийса поищу.

Он был так замотан, удручен и задумчив, что не обратил внимания, с какой легкостью ему удалось уговорить сестру вернуться в шатер. Когда же он сам вошел в него через некоторое время несолоно хлебавши, так и не найдя Гийса среди напряженно вглядывавшихся в обступившую их маленький лагерь тьму стражей, оказалось, что шкуры скручены валиком, а Веллы нет. Если бы шкуры не скатали, изображая спящего человека, Хейзит не на шутку разволновался бы. Но так поступить могла только сама Велла, находясь в полном здравии. С одной стороны, она пыталась отвлечь его внимание, но с другой, прекрасно зная, что он быстро заметит подвох, как бы говорила: смотри, я просто пошутила, мне нужно побыть одной, не ищи меня.

Одной ли? Хейзит почти угадал намерения Веллы. Но в последний момент его мысль сбилась на собственный вопрос, который он ей задал насчет чистой совести. Как это он сказал: «Неужто ты можешь спокойно спать, когда твои подруги убиваются над трупами мужей и отцов?» Дело ясное. Она пошла к ним. Утешать. Сочувствовать. Все-таки ее проняло! Что ж, в таком случае не стоит за нее особо переживать. Пусть исполнит свой женский долг.

Хейзит не подозревал, как близок он к правде и как далек от нее одновременно. Велла и в самом деле готовилась исполнить «женский долг», по-своему, разумеется, и вовсе не на груди зареванной подруги, а в робких объятиях удивленного Гийса.

Она нашла его у самого дальнего костра, где он сидел в обществе покалеченных, но не утративших желания попотчевать себя добрым ежевичным кроком товарищей. Подойдя, так и сказала:

— Ежевичкой балуемся?

Все головы дружно повернулись в ее сторону. Велла по привычке улыбнулась, стараясь не коситься на Гийса, который замер с кружкой у рта.

— Ну и нюх у тебя, подружка! — хрипло прошамкал один из воинов, имевший довольно свирепый вид, особенно благодаря бледному рубцу, пересекавшему левую бровь.

— Это у нее работа такая, — хохотнул другой, закрытый пламенем костра. — Я ее узнал, она в таверне прислуживает.

— Не прислуживаю, а угощаю, — поправила его Велла. — Прислуживают те, кто больше ничего не умеет.

— Может, ты и нас угостишь чем-нибудь? — поинтересовался первый. — Я бы не отказался.

— А я бы отказалась. — Она решительно приблизилась к костру. — И что бы ты тогда сделал?

— Не лезьте к ней, — встал с деревянной чурки Гийс. — Это сестра нашего Хейзита.

— Вашего, а не нашего, — поправил шепелявый с рубцом.

Однако никто не стал возражать, когда Гийс галантно протянул Велле руку и повел обратно к шатрам.

Только сейчас она заметила, какие голубые у него глаза. И белесые, будто выгоревшие на солнце, брови и ресницы. Обычно она не вдавалась в подробности внешности людей. Особенно мужчин. Она воспринимала облик человека в целом и тем ограничивалась. Она не могла бы сказать о дурном человеке: «Какие красивые у него глаза!» Потому что не обращала на глаза внимания в отдельности. Сейчас же рядом с ней шел воин, к которому она с первого взгляда стала испытывать необъяснимую расположенность, даже, можно сказать, привязанность, и которого хотела узнать и рассмотреть во всех подробностях.

— Вы почему не остались спать? — начал он, глядя себе под ноги. — Хейзит знает?

— О чем? — Она смотрела на него и едва сдерживала улыбку.

— Что вы тут бродите одна…

— А разве я одна?

Он впервые осмелился взглянуть на нее. Тоже улыбнулся.

— Теперь нет.

— Тогда какое имеет значение, что думает Хейзит?

— Он ваш брат, и я полагаю…

— А вы?

— Что?

— Не что, а кто? Вы кто?

— Я — Гийс. Фултум.

— Как?

— Помощник свера.

— Понятно. — Велла слегка сдавила пальцами его теплую ладонь. — И это все?

— Что именно?

— Что вы фултум Гийс. И что мы сейчас вдвоем. Вы не боитесь?

— Боюсь?! Кого?

— Меня. У вас рука дрожит.

— Дрожит? У меня никогда не дрожат руки.

— А сейчас дрожат. Давайте не пойдем спать. Там Хейзит, а я на него обижена.

— Обижены? За что?

— Просто так. Семейные дела. У вас есть невеста?

— Что?

— Вы не женаты?

— Нет… А почему?..

Велла остановилась, резко развернула юношу лицом к себе и, зажмурившись, прижалась губами к его не успевшему закрыться рту. Почувствовала, как едва заметная бородка приятно щекочет щеку. Он явно что-то пытался возразить, но она обхватила его голову руками и еще настойчивее приникла губами к его губам. «Попробовать языком или не надо?» — судорожно думала она, не открывая глаз и представляя себе, как все это смотрится со стороны. Он уже обнимал ее за плечи и судорожно отвечал на поцелуи, словно боясь, что она одумается и убежит. Однако Велла все не одумывалась и даже отважилась пустить в ход влажный язычок. Он ответил, и ей стало отчаянно хорошо и немножко стыдно. Она еще ни с кем так не целовалась. Ну почти ни с кем…

— Я не женат, — тяжело выдохнул Гийс, когда их объятия на мгновение разомкнулись.

— Не сомневаюсь, — шепнула она и снова с жадностью завладела его губами.

Неизвестно, сколько простояли они так посреди ночи, обнявшись и изучая друг друга на вкус. Никто им не мешал. Не окликал. Не искал. Не звал на помощь. Гийс даже успел забыться и, когда девушка первой разомкнула руки, не сразу сообразил, где находится.

— Ты куда? — спросила она, чувствуя, что он готов вот-вот уйти.

— Вернусь к своим.

— Ты хочешь оставить меня?

— Нет.

— Тогда зачем уходить? Я тебе не нравлюсь?

— Очень нравишься. И мне больше всего сейчас хочется быть с тобой. Но это было бы нечестно.

— Но почему?

— По отношению к твоему брату.

— Да почему же! У Хейзита своя жизнь, у меня — своя. Гийс, не делай глупостей. Иначе мне второй раз за сегодняшний вечер придется разочаровываться в мужчинах.

— Уже второй?!

— Ты не так меня понял! — Она расхохоталась. Оговорка и вправду получилась многозначительная. — Просто первым был мой глупый братец. Решил повесить на себя ярмо изгоя. Ждет, что его все будут обижать.

— Почему? — Гийс незаметно вытер рукавом губы и с интересом посмотрел на девушку. Когда он сказал, что она ему очень нравится, это была почти ложь: она нравилась ему безумно. И теперь он боялся за себя. — Из-за тебя?

— Да при чем тут я! Он ведь крупно влип, когда Локлан бежал и его здесь бросил.

— С чего ты взяла?

— А ты ничего не знаешь? Он тебе не рассказывал?

— Да нет, мы с ним о таких делах не разговариваем.

— Тогда я даже не хочу знать, о чем вы с ним разговариваете. Все про девушек, небось? — Она обняла его за талию и прижалась к сильному бедру. — Когда я рассказала ему про злоключения Ракли, он совсем сник и раскис. Может, ты его как-нибудь поддержишь по-свойски?

— А что с Ракли?

— Ты и этого не знаешь? Прекрасно! Вы тут что, совсем в другом мире живете? Ракли схватили и посадили под замок. В темнице он теперь.

— Кто? За что? — Гийс был потрясен и не скрывал этого.

«Зря я затеяла этот дурацкий разговор, — подумала с досадой Велла. — Сама себе удовольствие испортила».

— Говорят, за то, что хотел бежать из замка вместе с Локланом.

— Чушь! Зачем и куда ему бежать?!

— Это не нам судить. Схватили и схватили. Только Хейзит переживает теперь, что его… — Она чуть было не сболтнула «лишат денег», но вовремя спохватилась: —…тоже заодно в каркер посадят. Он ведь печь тут городит по договоренности с Локланом и с разрешения Ракли. Дело, кажись, выгодное. Могут и отнять.

Гийс о чем-то напряженно думал.

— Послушай… — Велла снова приблизила раскрасневшееся лицо к губам Гийса. Хорошо, что в темноте он не видит, какая она сейчас пунцовая от смущения и уродливая. — Эй, я тут, с тобой! Ты меня слышишь?

— Да. — Гийс сверху вниз посмотрел на милую собеседницу и улыбнулся: — Я тебя слышу, и мне приятно.

— Если это объяснение в любви, то оно принимается, — показала белые зубки Велла. — Тебе сейчас обязательно куда-то уходить, Гийс? Гийс — это ведь значит «яркий»,[11] я правильно понимаю?

— А Велла — от «решительной» или «живущей у ручья»?[12]

— Ну, если Бехему называть ручьем…

— В таком случае я буду называть тебя решительной девушкой, живущей у ручья.

— А вот тебе, похоже, решительности не хватает.

— В чем?

— В том! Разве ты не хочешь меня обнять?

Он послушно обнял ее, будто только и ждал этого.

— Кажется, я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — с неожиданной грустью заметила Велла, напрасно поискав в темноте губы Гийса. — Хочешь угадаю?

— Попробуй.

— Что тебе попалась слишком доступная девушка. Привычная к подобным обниманиям и поцелуям, потому что чем же ей еще заняться после того, как она разнесла посетителям таверны их заказы.

— Перестань…

— Вот видишь!

— Нет.

— Что «нет»?..

— Не вижу. Но чувствую.

— Да?

— Потрогай сама…

— Там?

— Больше негде.

— О-о-о!

— Вопросы остались?

— Можно я…

— Что?

Она шепнула ответ ему на ухо, словно боясь, что их кто-нибудь услышит. Он тихо рассмеялся. Сжал красивое личико девушки в ладонях и поцеловал в лоб, нос, губы, подбородок. Она торопливо высвободилась и нырнула куда-то вниз, так что он теперь мог различать и самозабвенно гладить разве что ее шелковистую макушку…

Кто-то гладил Хейзиту макушку. Было так приятно, что он не сразу решился открыть глаза. Над ним склонилась Велла. Пламя чудом не погасшего костра золотило пряди ее распущенных волос.

— Ты так сладко спал! Я не хотела тебя будить, — услышал он ее голос, хотя губ видно не было: тень скрывала лицо. — Но мне нужно тебе сказать кое-что важное.

— Ты мне снишься?

— Снюсь. — Рука опровергала слова, но хотелось верить. — Послушай, ты не будешь очень возражать, если я и Гийс… ну, понимаешь… если мы с ним… нет, не смотри на меня так… ты уже понял… да, если мы с ним поженимся… я его полюбила.

— А он тебя? — Сна как не бывало. Хейзит привстал на локтях так резко, что чуть не столкнулся с Веллой лбами. — Где он?

— Я тут.

Гийс сидел у костра и понуро, как показалось Хейзиту, ворошил палкой угли.

— Куда ты делся? Я обыскал весь лагерь… Так ты что, любишь ее? Уже любишь?

— Уже люблю, — как-то невесело усмехнулся Гийс. — И потому мы испрашиваем твоего согласия как старшего брата. Я предлагал ей дождаться утра, но…

— Но мне не терпится! — закончила за него девушка. — Да и спать мне не меньше твоего хочется. Но не могу же я спать с чужими мужчинами.

— Я тебе не чужой, — напомнил Хейзит. Он постепенно начинал сознавать, что происходит. И это сознание заливало его новой волной неразрешимых вопросов. — Я твой брат, старший, как правильно заметил Гийс. Так вы спрашиваете моего разрешения?

— Испрашиваем, — подтвердила Велла, на четвереньках отползая к костру и беря Гийса за руку. — Ты согласен?

— А если нет? — поинтересовался Хейзит. — Если я откажу, вы что, перестанете встречаться?

— Вряд ли, — признался Гийс, в котором все еще не узнавался тот прежний, молодой и задорный, помощник свера, каким знал его Хейзит.

— В таком случае… — Хейзит сделал паузу и неторопливо поднялся на ноги. Голос его зазвучал торжественно: — В таком случае, сестра моя и ты, друг мой… Я согласен!

Велла взвизгнула от радости и бросилась на шею избраннику, который чуть не упал вместе с ней в костер. «Можно подумать, — размышлял, глядя на нее с улыбкой, Хейзит, — будто она ожидала от меня чего-то иного. Маленькая хитрюга. И что только она нашла в Гийсе?»

— Как вы понимаете, — добавил он, снова укладываясь на ветки и позевывая, — я согласился только потому, чтобы теперь вы могли утихомириться и лечь спать. Спокойной ночи.

Он и в самом деле моментально заснул, а когда проснулся и обнаружил, что снова лежит в шатре один, сперва решил, будто ночной разговор ему лишь пригрезился. Слишком много всего произошло за последние дни. Бегство покровителя, потеря собственной несбыточной любви, треволнения о судьбе таверны и матери, стычка с жуткими чужеземцами, страх безвозвратной потери всего, внезапное решение сестры, новые семейные узы с недавним другом — все это сейчас навалилось на него неподъемным снежным комом и придавило бы к земле, если бы не отрезвляющее воздействие холода. Костер погас. Вероятно, уже давно. В жиденьких лучах света, пробивающегося с улицы, дыхание превращалось в густые облачка пара. Надо было брать себя в руки, выходить к людям и снова делать вид, что все знаешь и понимаешь.

С неба валил снег. Ноги сразу же увязли по колено в сугробах. Исчезло Пограничье. Растворился в сером тумане замок. Только стена будущей мастерской возвышалась, как прежде, да кое-где вспыхивали огни в печах гончаров.

Люди как будто ушли, покинули лагерь.

Он нашел их всех возле самого карьера. Толпа изможденных фигур, деловито покрикивающие всадники на дымящихся конях, черная вереница саней. Подошел ближе, выискивая сестру. Первое, что он отчетливо услышал, был повторяющийся окрик одного из всадников:

— Всем на сани! Садимся! Садимся в сани! Никого ждать не будем. Поторапливаемся!

Среди тех, кто уже вы полнил приказ и теперь дрог в санях, дожидаясь остальных, Хейзит заметил Конроя в мохнатой шапке, скрывающей отсутствие уха, и всех его некогда бравых землекопов. Нынче они являли собой жалкое зрелище. Однако Хейзита поразил не столько их потерянный вид, сколько собственное, до боли отчетливое осознание того, что все кончено. Они остались без глины.

«Хотя, — поправил он себя, замечая в других санях все те же знакомые лица, — похоже, это глина вот-вот останется без нас». Следом мелькнула дикая мысль: бежать! Пока тебя не заметили, беги, скрывайся, ищи старых друзей, прячься от тех, кто имеет на тебя зуб или просто считает, что ты здесь лишний. В таком снегу побег не представляет сложности. Даже следов не останется. Ты можешь затаиться, а потом, когда жизнь вернется в прежнее русло, объявиться где-нибудь в безопасном отдалении от замка и вновь обрести все, что потерял…

Хотя нет, все обрести едва ли удастся. Бегство — это признание своей трусости. Жизнь вдали от общих бед есть потеря чести и совести. А отсутствие совести — это уже другой человек. Тогда можно было бы и не рождаться. Значит, что? Сдаться на милость победителей, кем бы они ни были? Рискнуть оказаться в числе близких Локлану людей, которых теперь в замке явно не жалуют? Понадеяться…

— Хейзит! Я тут! — рассеял его робкие сомнения оклик сестры.

Велла, закутанная с головой в толстый вязаный платок, стояла в санях и радостно махала ему рукой. Рядом с ней гарцевал на коне всадник, очень похожий на Гийса. «Это хорошо», — мелькнула мысль. По крайней мере, они не взяли его в плен. Считают одним из своих. Кто такие «они» и почему кого-то обязательно нужно брать в плен, Хейзит понятия не имел, однако вид друга в добром здравии и на воле придал ему столь необходимой сейчас уверенности. При этом от его внимания не ускользнуло то, что Гийс сдержал порыв поскакать ему навстречу. Он ткнул было коня в крутые бока пятками, но сразу же натянул удила и просто развернулся на месте.

— Никого ждать не будем! Поторапливаемся!

Хейзит решительно побрел, высоко поднимая ноги, через снежные заносы к саням. Если даже он поступает правильно, он не может поступить иначе. Вот в чем ответ. Долг и совесть оказались в нем сильнее здравого смысла, который ныл где-то под сердцем и ругал хозяина последними словами.

— Что тут у вас происходит? — крикнул Хейзит, приблизившись к зазывале. — Куда это вы нас везете?

— А ты кто такой будешь, умник? Хочешь остаться — оставайся. Нас прислали забрать всех, но никто не говорил, сколько этих всех должно быть. Лучше залезай в сани и помалкивай.

— Хейзит, иди ко мне! — снова послышался голос Веллы.

— Ты и есть Хейзит? — заинтересованно повернул коня другой всадник.

В глаза почему-то сразу бросился красный лепесток, нашитый на белом от снега плаще. Лепесток перечеркивала желтая дуга. Вспомнились давнишние объяснения Ротрама по поводу столь любимых мергами чинов и званий. Красный лепесток, перечеркнутый желтой дугой, означал херетогу,[13] то есть, если память Хейзиту не изменяла, сотника. Между тем всадников было едва ли больше двадцати. Подозрительное несоответствие. Либо это все, что осталось от положенной сотни, либо…

— Да, я и есть Хейзит, если вы хотели меня видеть. А я с кем говорю?

Он заметил, как не хочется собеседнику разыгрывать вежливость и отвечать на прямо поставленный вопрос. Но традиции требовали при знакомстве представиться. Даже если вслед за этим должна была последовать схватка не на жизнь, а на смерть. Душе важно знать, кто отправил ее в объятия Квалу…

— Донел.

— Хелет Донел, ваш громкий человек не ответил на мой простой вопрос: куда нас везут. Раз вы слышали мое имя, то наверняка знаете, что за строительство печи здесь отвечаю я. Вы только что самовольно помешали строительству.

Донел сделал знак озадаченному глашатаю, чтобы тот продолжал созывать людей и не привлекал своим молчанием внимание окружающих, а сам стал наступать конем на Хейзита, оттесняя юношу в сторону от саней.

— Не знаю, кем ты себя возомнил, приятель, но сейчас ты будешь слушаться меня и делать то, что я скажу. Мы здесь не печки строим, как ты правильно заметил, а людей спасаем. — Последнюю фразу он произнес более миролюбивым тоном: к ним молча подъезжал Гийс. Хейзит оглянулся на друга и осознал, что теперь они рискуют оба. — До тех пор пока не выяснится, с кем вам тут давеча пришлось иметь дело, все работы в карьере или около него остановлены. И везем мы вас не куда-нибудь, а домой. Вы довольны, маго[14] Хейзит?

Гийс стоял не вмешиваясь. Конь под ним тихо храпел, предвкушая нелегкую дорогу, и лизал дымящимся языком снег.

— Полагаю, Ракли знает о ваших действиях?

— Вероятно. Но я подчиняюсь не Ракли. У меня приказ довезти всех здешних работников в целости и сохранности до Вайла’туна, а дальше — не мое дело. А вы бы предпочли остаться?

— Да. И чтобы мои люди остались тоже. Не знаю, кто отдает вам приказы, хелет Донел, но цели безопасности Вайла’туна требуют, чтоб работы продолжались. Со своей сотней вы бы могли нам прекрасно помочь.

Упоминание сотни явно смутило заносчивого собеседника. На выручку неожиданно пришел Гийс:

— Не время пререкаться, Хейзит. Все тебя ждут. Садись-ка лучше к Велле и поехали, пока не поздно. Смотри, какая погода. Будь сейчас солнце, как вчера, наверняка бы нас тут оставили с новой подмогой. А так сам посуди: никто понятия не имеет, что вокруг нас происходит. Может, от Пограничья сюда уже идут новые отряды этих… как он себя назвал… аз’венеддом? А мы тут стоим и время теряем. Идем.

Когда Хейзит вскоре послушно усаживался в сани к радостно щебетавшей Велле, Гийс наклонился к нему с коня и шепнул на ухо, чтобы не услышали соседи:

— Берегись его.

Оставалось лишь догадываться, что он имел в виду. Караван пришел в движение. Гийс выпрямился в седле. Сани тронулись.

Велла обхватила брата за плечи. Она видела весь их разговор со стороны и была благодарна Гийсу за то, что тот не дал Хейзита в обиду какому-то грубияну. Этот самый Донел разбудил их ранним утром, просунувшись в шатер и сообщив заспанному Гийсу, что нужно собираться. На вопрос, кто это был, Гийс закатил глаза и выразился крайне неопределенно, мол, большая шишка. Смысл этого выражения Велла поняла. Не поняла она только, почему «большая шишка» лично будит Гийса, который, как она могла себе представить, имел далеко не самый высокий чин. Они быстро собрались, вышли на улицу умыться снегом, но, обнаружив его вокруг в столь большом количестве, так растерялись, что забыли растолкать Хейзита. Велла бросилась помогать раненым, а Гийс пошел седлать коня. Она видела, как Донел перебросился с ним несколькими фразами, кивнул, махнул рукой и вскочил в седло. Гийс скоро отыскал ее, а все дальнейшее… только что благополучно разрешилось.

Хейзит понуро молчал. Смотрел по сторонам, стряхивал с себя и сестры снег, зевал, изображая внутреннее спокойствие, но взгляд его серых глаз оставался напряженным и сосредоточенным. Велла улыбалась ему, подбадривая, порывалась вовлечь в разговор о приближающемся доме, о том, как будет рада мать, завидев его с кухни, и, в конце концов, спохватившись, вынула из-за пазухи красиво вышитый сверток, в котором оказались две хлефы, сладкие ржаные булки с запеченными сухофруктами и орехами. Мать обычно подавала хлефы с пылу с жару, зимой о них очень приятно было греть руки, откусывая пышные, подрумяненные бока и запивая горячим травяным отваром с клюквой, а сейчас они оказались чуть теплыми, но то было тепло тела любимой сестры, и Хейзит только тут сообразил, насколько же он голоден.

— Ишь спасатели нашлись! — говорил между тем сидевший впереди них пожилой дровосек в неказистой лисьей шапке, сплевывая на снег и поигрывая длинной рукояткой видавшего виды топора. — Знаем мы, кого они спасают! Шкуру они свою спасают. Не стоять же им на морозе в ожидании неприятеля. Да и денежки на наших трудах сберегут, бедняжки. Нет работы — нет оплаты. А я на зиму еще толком не скопил…

— Да чего ты заладил, Тангай! — оборвал его сутулый сосед и сухо закашлял. — Кончай в волыну дудеть, надоел уже, — добавил он, вытирая рукавом рот и оглядываясь через плечо на попутчиков. — Языкастым ты на старости лет, вижу, стал. Помолчал бы.

— У тебя вон, видать, все схвачено-перехвачено, Кас, — нарочно повысил голос старик. — А мне обидно. Я, может, потрудиться бы еще хотел, а они «давай, садись, поехали тебя спасать». А от кого спасать-то, братцы? От тех с ленточками, что ли? Так они драпака давеча вона какого задали. Все видели.

— Все, да не все, — хмыкнул Кас. — Кое-кто из наших ничего больше не увидит. Им благодаря…

— Да иди ты, дуралей! — Тангай угрожающе поднял топор, похлопал варежкой по лезвию и поставил на место. — Война без гибели не бывает. Гибнут одни, гибнут другие. Ну и что с того? Все когда-нибудь помрем.

— Раньше времени не хочется.

— Ну и не хоти! А я тебе так скажу: не нравится мне все это, очень не нравится.

— Что на сей раз?

— Хорошо еще, что дружка моего не отобрали. — Тангай тяжело опустил кулак на рукоятку топора. — Я-то ведь с того дня, как мы Локлана спровадили, все жду, когда за нами придут…

— Да тише ты, полоумный!

Сутулый, вероятно, скорчил страшную рожу, потому что старик посмотрел на него и гоготнул:

— Кас, не морщись, как в отхожем месте! Бойся врага, который далеко, а не того, кто близко. Надо будет, я за себя еще постою. Не на того напали. Как думаешь, доплыли они?

Воспользовавшись молчанием Каса, Хейзит подался вперед и вытянул между обоими собеседниками руку со второй булкой.

— Угощайтесь.

— Эвона какой щедрый нашелся! — Тангай только сейчас удостоил соседа взглядом, и Хейзит заметил во влажных глазах старика интерес, тщательно скрываемый за деланым равнодушием. — Э, да не ты ли наш гончар главный! А я тебя и не приметил. — Он первым взял угощение, подумал, разломил и отдал меньшую половину Касу. — Куда путь держишь?

— Вперед. А вы?

— А и мы вперед, — прищурился Тангай, жуя хлеб и изучая нового собеседника. Неизвестно, к каким выводам он пришел, однако продолжил вполне дружелюбно: — Прекрасная погодка для санных прогулок, не находишь?

— Так это вы для Локлана делали этот, как его…

— …плот?

— Да, точно.

— Нет, не мы.

— То есть?!

— А вот то и есть.

— Откуда тогда слово «плот» знаете?

— Кас, ты такое диковинное слово знаешь?

— Не-а…

— И я не знаю.

— Не думал, что дровосеки такие хитрецы и мастера придуриваться, — съязвил Хейзит. — Велла, у тебя еще хлефа есть?

— Нет.

— Даже если бы была, не давай им больше.

Тангай расхохотался. Кас последовал было его примеру, но закашлялся.

— Почему ты думаешь, что это твоего ума дело, приятель?

— Потому что, вита Тангай, на том неизвестном вам плоту уплыли мои хорошие друзья. И я о них беспокоюсь.

— Напрасно.

— Почему?

— Потому что штуковина, как бы она там ни называлась, получилась на славу. Скажи, Кас. Я бы сам поплыл, да кто ж меня нынче возьмет. А, красавица? — Это уже относилось к Велле, которая с любопытством наблюдала за их странным разговором со своего места. — За булку благодарствую. Если бы не мужик твой, уж я бы проверил, какие у тебя там еще булочки есть! Да не бойся, я ласковый.

— А я тебя, старого, и не боюсь, — в тон ему ответила Велла, косясь на покрасневшего уже явно не от холода Хейзита. — Если не мой брат, так другой кто-нибудь тебе голову с плеч снесет. Помяни мое слово. — И она нежно улыбнулась.

Тангай поперхнулся. Кас продолжал сидеть к спутникам напряженной спиной и делать вид, что увлечен неразличимой за снегом дорогой.

— А если хлефы мои понравились, так заходи к нам в гости, — как ни в чем не бывало продолжала Велла. — Таверну «У старого замка» знаешь?

— Слыхал…

— Ну вот и приглашаю на огонек.

Тангай задумался, переводя взгляд с брата на сестру.

— А случаем работенки у вас для дровосека вроде меня не найдется? Я и дровосечить, и плотничать умею. Что, нет?

— Расскажи, как плот на Бехему спускали, — вместо ответа попросил Хейзит. — Локлана видели?

— Не, самого не видели, — буркнул Тангай, делая вид, будто не чувствует острый локоть Каса. — Мы как все закончили и плот на воду положили, нас сразу по домам распустили. Молчать велели. Это мы потом сообразили, для кого все делалось.

— Не ври.

— Чего?

— Не ври, говорю. — Хейзит смотрел на старика прямо, не моргая и не обращая внимания на падающий на ресницы снег. — Не могли вас раньше времени отпустить. Вы бы тревогу подняли. Значит, Локлана и тех, кто был с ним, наверняка дождались, а может, еще и от берега отталкивать плот помогали. Так было?

— Выходит, что так, — сразу же сдался дровосек. — Ты это узнать хотел?

— А еще такой плот сделать сможете, если понадобится?

— Да нехитрая это в общем-то затея… Только тебе-то зачем? Следом поплывешь, что ли? Напрасно, приятель. Поживи еще. — Тангай повернулся на месте и сел лицом к собеседникам. Сапоги у него были ладные, прочные, но для зимней погоды неподходящие. — Или ты в бега надумал податься?

Это он произнес приглушенным голосом, будто только сейчас вспомнив, что впереди сидит занятый своим делом возница. Топор в его рукавицах замер и лег поперек коленей.

— Еще не решил, — честно признался Хейзит. — Да, похоже, все к тому идет. Мне показалось, ты тоже это понимаешь, хоть и дурачка из себя пытаешься строить. Куда нас сейчас везут? Кто знает?

— Это ты правильно подметил, — кивнул дровосек и похлопал по спине Каса. — Передвигайся-ка сюда. Разговор намечается. Не дрейфь, старина, тут, похоже, все свои.

Велла прижалась боком к брату и стала слушать, о чем ведут речь эти трое, столь непохожие друг на друга, но близкие, как оказалось, по духу.

Хейзит откровенно признался в том, что боится быть схваченным сразу же по приезде в Вайла’тун.

— Если нас повезут прямиком в замок, тут вообще к гадалке не ходи: всех там запрут.

— Зачем это? — искренне не понял Кас.

— Чтобы понадежнее нас от врагов спасти, — вздохнул Тангай. — Упрячут сразу же где-нибудь поближе к Квалу. Котелок не варит, так помалкивай лучше да слушай! Если Ракли и в самом деле уже сцапали, дело дрянь. Я его никогда, в отличие от жены моей покойной, за великого военачальника не держал, но при нем хоть люд простой, вроде нас, не обманывали. А сейчас тэвил знает что творится, как я погляжу. Кстати, Хейзит, а ты не знаешь, правда ли, что какой-то чужеземец доспехи Дули нашел и Ракли отдал?

— Знаю. Правда. Ты этого чужеземца, кстати, мог видеть. Он с Локланом вместе уплыл.

— Здорово!

— В смысле?

— Ну, что доспехи эти нашлись. Мне еще дед говаривал, что, когда доспехи Дули отыщутся, дух его беспокойный утихомирится и вабоны наконец по-людски заживут.

— Видать, большим выдумщиком был твой дед, — заметил Кас.

— Это ты зря, — не обиделся Тангай и подмигнул Велле. — Он мне в свое время много чего напредрекал. Все почти сбылось. И с женитьбой, и с детям и, да и вообще…

— Так у тебя ж детей, вроде, отродясь не было.

— Вот он и говорил, что не будет. И что жена раньше меня в могилу сойдет. И что моим лучшим другом топор станет…

— А я? — насупился Кас.

— Я же сказал: «Почти все сбылось». Разумеется, мой лучший друг не топор. — И Тангай снова подмигнул Велле.

Та перевела улыбающийся взгляд на небо и на глазах изменилась в лице.

— А вот про это он вам ничего не говорил?

Она указала на световое пятно, которое уже с интересом разглядывал Хейзит. Пятно было огненного цвета и напоминало больше всего факел в тумане. С той лишь разницей, что факел этот летел сейчас высоко-высоко, со скоростью стрелы, но не снижаясь, и был на самом деле ярче любого факела, поскольку свет его легко пробивался к ним через снежную пелену. Ни свист, ни жужжание его полет не сопровождали. Стремительно промчавшись наперерез каравану слева направо, пятно как вкопанное остановилось, словно задумалось, мигнуло и так же беззвучно упорхнуло уже теперь вдоль задравших головы людей и испуганно фыркающих лошадей куда-то назад, в направлении покинутого карьера. Воцарилось гробовое молчание.

— Что это было? — резко выдохнул их возница, который первым пришел в себя.

Завороженный огненным полетом, Хейзит выждал, что скажет Тангай.

— Не знаю, но ничего хорошего теперь точно не жди…

— Может, это птицу кто-нибудь из сорванцов подпалил? — неуверенно предположил Кас.

— Ты видал, чтобы горящая птица по небу летела? — Тангай сбил шапку на затылок и почесал морщинистый лоб. — Кроме птицы вроде и некому, да только как же она порхать будет, если перья спалит?

— А дед твой ничего по этому поводу не говорил? — на всякий случай уточнил Кас, однако его вопрос повис в воздухе.

— Думаю, знамение это нам было, — наконец прервал собственную задумчивость Тангай, заговорщически оглядываясь по сторонам и наклоняясь к середине саней. — Знамение никудышное, прямо скажем. Предупреждение, стало быть. Даже если прямиком к замку не свернем, похоже, ничего хорошего не жди. Есть мысли, что делать? — Он глянул исподлобья на Хейзита.

— Постой! — опередила ответ брата Велла. — Так вы его что, вообще бежать из Вайла’туна подбиваете? Хейзит, а мать? А я? Нам тоже манатки собирать и за тобой неизвестно куда вприпрыжку предлагаешь?

— Да не суетись ты-то хоть, прелесть моя! — Хейзит снова пожалел о том, что вынужден ломать голову и принимать важные решения в присутствии сестры. — Никто ничего не предлагает. Или ты не видишь, что мы просто обсуждаем?

— Обсуждают они! — Девушка уже не могла остановиться: — Вот если ты сбежишь, тогда точно тебя искать будут и в конце концов обязательно сцапают. Кто ни в чем не виновен, тот не бежит…

— Это ты своему Ракли расскажи! Что умолкла? Или я не прав? То-то! Так вот и посиди некоторое время, пока мы тут пообсуждаем.

— Да чего обсуждать-то? — елозил на подстилке Кас. — Тангай всегда дело говорит. Я тоже чую, что не к добру все это. Бежать мне с вами не с руки, но…

— Это как это не с руки? — возмутился дровосек. — О семье подумай. Я один, а ты…

— Вот я про нее и думаю как раз. Бежать-то надо, только куда ж мне их тащить? Да еще по такому снегу… Ты уж как-нибудь без меня в этот раз. Потом встретимся. Поодиночке нынче выживать сподручнее.

— Сподручнее… — проворчал Тангай. — Помирать тоже поодиночке придется. — Он зыркнул через плечо. — Жаль, мы не последними идем. Ща бы прям перевалился с саней в сугроб, и поминай как звали…

За ними двигались еще двое саней и двое всадников, замыкавших караван. Да и не мог Хейзит бежать, не повидав мать. Велла права. Нельзя так просто взять и спасти свою шкуру. Потом, если что без тебя с домашними случится, совесть не даст ни спать, ни есть. Спасаться нужно, но как-то по-другому, по-человечески…

— Кому-нибудь из вас приходилось слышать про подземные ходы под Вайла’туном?

Дровосеки удивленно переглянулись. Хейзит перехватил восхищенный взгляд сестры. И продолжил, стараясь, чтобы голос звучал как можно серьезнее:

— Ходы под Вайла’туном есть. Я сам видел, как мои друзья, спасаясь от пожара и людей из замка, ушли под землю, а потом объявились в колодце, через несколько домов от своего жилья. И я запомнил и тот колодец, и то место, где теперь, правда, остались одни головешки.

Он ждал, что либо Тангай, либо Кас сообразят: он ведет речь о нашумевшем в их округе пожаре в доме старого писаря Харлина. Однако оба молчали и внимательно слушали.

— Мне рассказывали, что эти ходы даже соединяют замок с Обителью Матерей.

— А про эти сказки я слышал! — оживился Кас. — Всегда только думал, что мужики их выдумывают. Кто из нас не мечтал попасть за стены Айтен’гарда! Тангай, ты мечтал?

— А что мечтать? — хмыкнул тот. — Я попадал. Меня еще, когда я был подмастерьем, отец туда водил.

— Вот те раз! Сколько тебя знаю, а ты никогда про это не рассказывал.

— А ты и не спрашивал…

— И что вы там делали?

— Да ничего особенного. Бревна отвозили. Избу знакомые отца там строили, ну вот мы им работки и подкинули пару раз.

— Поподробнее что, не расскажешь? Как девки тамошние, и все такое…

— А и рассказывать-то нечего. Никого не видели, кроме старух нескольких. Не знаю, может, остальные по домам в это время прятались. Да и мы там недолго пробыли: свалили дрова свои да свалили.

— Свалили да свалили! Не верится мне что-то, Тангай, что тебя так просто можно было женского общества лишить.

— Да иди ты, Кас! — Старик беззлобно отмахнулся и украдкой проследил за Веллой. Та отвлеклась от разговора и что-то высматривала в стороне от дороги. — Ну, тогда что, маго Хейзит? Бежать, если что, будем через твой колодец? Покажешь, где он?

— Отчего не показать? Если получится…

— Не показывай им раньше времени ничего, — вмешалась Велла. — Откуда ты знаешь, что им можно доверять? Может, они тебя первые и выдадут. — Она говорила это открыто, в упор глядя на улыбающуюся физиономию Тангая. — С ними только под землю лезть!

— Отчего ж ты нас, красавица, так невзлюбила? Или простые мы для тебя слишком? Ты, видать, к богатеньким ухажерам привыкла, — стал кривляться Кас.

— Помолчи-ка, приятель! — цыкнул на него Тангай. — На рожу свою сперва взгляни, потом спрашивай, почему к тебе на шею первая встречная не бросается. Я все понял, милая Велла. Вы полное право имеете нам не доверять. Сейчас мы просто попутчики да товарищи по несчастью. Согласен: на вашем месте я бы тоже не стал за здорово живешь открываться старику с топором да дураку с кайлом. Кас, молчи! Только я вот на вашего братца гляжу и вижу, что он к нам всю дорогу присматривается. Чует небось, что в нас еще сила предков наших живет. Не чета нынешнему племени. Вабоны с некоторых пор другие пошли. Будто их нынче не тем местом делают. Слабые какие-то стали. На обстоятельства оглядываются. Кто да что про них скажет. Вприглядку живут да вприсядку ходят. Я вон себе лачугу по ту сторону, за замком, сколотил, поближе к опушке Пограничья, так ко мне даже фра’ниманы не жалуют.

— Тангай у нас воин грозный! — подпел приятелю Кас. — Топориком не только деревца рубит. Одному мне его злить дозволяется.

— Ща я и для тебя исключение сделаю, — рявкнул Тангай. — А топорик мой и вправду уговаривать долго не придется. Помолчи. Братец твой мне приглянулся, красавица. Я недолго за ним наблюдаю, но вижу, что стержень в нем есть, хороший стержень, прочный. Я сам таким в молодости был далекой. Теперь уж не то. Поистерся мой стерженек-то, высох, каменеет все больше с каждой зимой. Того и гляди надломится. Потому что за все это время гнуться не привык.

— Чего же вы тогда бежать надумали? — слегка потеплев, возразила Велла.

— Не бежать, а отступать. Что нам предки заповедовали, не помнишь? А заповедовали они, ежели враг насядет, уходить с родных земель да в иных землях новые избы возводить. Не спешить помирать, если в том нужды нет. Вот я и не спешу. Мне еще несколько делов сделать надо. Дед наказывал. Он, раз уж на то пошло, и про нашу с вами нынешнюю встречу знал.

— Так вы знаете, чем все должно кончиться? — Велла толкнула плечом брата, ставшего было засыпать под мерное покачивание саней.

— Этого никто знать не может. А если узнает, все по-иному обернется. Нет, миси Велла, я только о том сужу, что наша встреча не случайна. А ее исход покажет время.

— У вас что ни слово, то загадка.

Их разговор прервали окрики конвойных. Под пеленой снега они, сами того не заметив, вступили на землю Вайла’туна, а первые сани уже приближались к западным воротам в Стреляных стенах.

Из снежной хмари вынырнула дымящаяся голова коня. В склонившемся с луки седла всаднике Хейзит признал Гийса и невольно подался ему навстречу. Тот хранил внешнее спокойствие, но говорил тихо и быстро:

— Пока вам ничего не угрожает. Когда вас отпустят, ступайте прямиком домой. Я все выясню и, если что, предупрежу. Что бы ты ни думал, не удирай. За тобой никакой вины нет, так что все образуется.

Гийс махнул рукой Велле и погнал коня прочь.

— Что он сказал? — переспросила девушка.

— Чтобы ты не забывала поплотнее запахивать шубейку, — отряхнул с ее плеч снег Хейзит.

Торопливые слова Гийса одновременно успокаивали и будоражили. Откуда он все это знает? Обычный фултум, которому не положено интересоваться ничем иным, кроме верной службы своему хозяину. Простой малый, получивший подобающее воспитание в замке, неплохо, видать, разбирающийся в культах героев, честный и храбрый. До сих пор Хейзиту казалось, что этими качествами натура его приятеля исчерпывается, что само по себе, правда, уже немало. Недавно он осознал, что с чистой совестью и спокойным сердцем доверил бы ему жизнь и счастье сестры. И вот два их последних разговора, вернее, короткие указания, произнесенные тоном, не предполагавшим сомнений и лишних расспросов, открыли перед Хейзитом такие захватывающие дух глубины, которых он никак не ожидал обнаружить за мягким и открытым обликом Гийса.

— Ты хорошо его знаешь? — словно подслушав мысли Хейзита, поинтересовался Тангай.

— Неплохо, а что?

— Да так, ничего. Мне-то какое дело? Я сейчас где-нибудь тут с саней хлопнусь и домой поспешу. Пущай потом ищут. Только сдается мне, что он из их числа будет.

— Из чьего числа?

— Ты меня отлично понял, приятель. Обложили нас со всех сторон. Загонщики! Давно своей жизнью жить пора, а мы жить-то и разучились. Оглядка нам нужна. Чтобы никому не перечить. Чтобы все по-людски. Да только разве за тем мы на этот свет приходим? Что толку след в след за кем-то по жизни топать? Неужто у нас силенок не хватит свою дорожку проторить?

— К чему ты клонишь, старый? — растер замерзшие щеки Кас. — С утра вроде ничего не ел, а как тебя поперло!

— То-то и оно, братец, что не ел. Где это видано, чтобы трудовой люд наемщик не кормил? Или запамятовал, как раньше дровосекам жилось? Да что там дровосекам! У кого руки из нужного места росли, а голова не только для шапки на плечах громоздилась, тем были и почет, и забота, и деньга причитающаяся. А нынче сам будто не знаешь что? Поди туда, руби это, давай сюда, ступай, за жалованьем покуда не суйся, как сбагрим твое говнецо, расплатимся, не обидим, а обидим, так несильно. Разве не так?

Хейзит смотрел на Каса, который понуро молчал.

— Вот я и говорю: попробовал бы кто раньше так с нами разговор вести. Его бы враз спеленали да куда-нибудь в овраг, а то и в Бехему ненасытную зашвырнули. А ты нынче поди сунься, попытай правды добиться! Что, кишка тонковата? И я про то же. Нам силфуры свои поганые как подачку кидают, а сами на трудах наших потных да кровавых наживаются!

— Ну, про «потные да кровавые» ты, старый, гнешь без совести.

— Я гну?! — Тангай не на шутку кипятился. — А это что? — Он зло сорвал рукавицы и показал натруженные ладони. В ладонях действительно ничего необычного не было: большие, мозолистые, с глубокими морщинами. — Да ты знаешь, сколько я топоров об них истер? Э-э… куда тебе, белоручке, понять! — Кас на это явно несправедливое замечание возмущенно закашлялся. — Так вот ты и попробуй к ним потом за правдой сунуться. Вмиг заслоны выставят, вояками, вооруженными до зубов, прикроются — поди прорвись к их нежным горлышкам! — Старик брезгливо сплюнул. — Так как, ты говорила, твою таверну кличут? «У старого замка»?

— Хорошая у вас память, — улыбнулась Велла.

— Не жалуюсь, красавица. Очень даже удобственное название, должен заметить. Легко запоминается. Особенно если последнее слово выкинуть. Ты подумай. А то скоро замок всю свою привлекательность, боюсь, растеряет. Ну да ладно, бывайте. Авось наведаюсь как-нибудь на угощение.

С этими словами Тангай как ни в чем не бывало перевалился боком через край саней, упал в снег и исчез. Как будто никогда и не было его.

— Куда это он? — вырвалось у Хейзита.

— Сказал же: домой навострился. — Оставшись в центре всеобщего внимания, Кас оживился. — Ща в снегу отлежится и побредет к себе.

— Вы, похоже, его давно знаете? — скорее тоном утверждения, нежели вопроса, сказала Велла.

— Да уж зим тридцать, почитай, как минуло, — кивнул Кас и добавил: — Но если вы хотите что у меня про него выспросить, дело это неблагодарное.

— С чего ж это?

— Да с того, что старик он скрытный, больше слушает, чем говорит, жизнь, как вы уже, должно быть, поняли, ведет затворническую, семьи не имеет, короче, в себе весь.

— Что-то по нему не скажешь, что он мало говорит, — заметил Хейзит. — А вы-то сами откуда будете, вита Кас?

— Я-то? — ухмыльнулся собеседник. — Да ниоткуда. Так, живу где придется, то здесь, то там.

— А я поняла так, что у вас и семейство имеется. — Велла изобразила на лице саму невинность и глянула на брата, призывая его в свидетели.

— Отчего ж не иметься? — согласился Кас. — Имеется семейство. Со мной кочует. Сейчас вон у приятеля одного расположились. Отсюда уже неподалеку.

— А что так?

— Да так вот. Все никак избу не отстрою. Погорельцами мы стали с прошлой зимы. Малой нас по дури спалил, вот и мыкаемся теперь. Работы нынче много, руки до своего уюта все не доходили. Глядишь, теперь дойдут. — Он мечтательно потянулся, ненадолго расправляя сутулые плечи. — Если, конечно, нам и в самом деле расправы не учинят. Ну, вы слышали, за что: за Локлана, которому мы с Тангаем и еще мужиками плот сварганили, и все такое прочее. Теперь вот одно сплошное беспокойство.

— А кто знает, что это вы? — возразила Велла. — Мы-то уж точно не скажем.

— Вы, может, и не скажете. А только глаза у замка повсюду понатыканы. Еще и уши имеются. Вы хоть на нашего возницу, что позади меня, гляньте. Делает вид, что дорогой занят. А сам, вот увидите, чуть что — подслушивает. Эй, человек хороший!

«Хороший человек» не шелохнулся. Хейзиту, однако, показалось, что повернутая к ним спина излишне напряжена.

— Эй, возница! — повысил голос Кас.

— Чего надо? — повернулся курносый профиль.

— Скоро на месте будем?

— Скоро.

— Ну, и на том благодарствую, — через плечо бросил Кас. — А то мы тут поспорили, что засветло не доберемся.

— Добрались уже.

Сани и в самом деле вскоре остановились. Мимо проехал уже знакомый Хейзиту херетога Донел. А невидимый впереди глашатай тем временем выкрикивал, что отсель все вольны расходиться по домам.

Велла во все глаза смотрела на брата, потому что чувствовала, какая у него в душе сейчас происходит борьба. Полная неопределенность положения усугублялась еще и тем, что куда-то запропастился Гийс. Велла очень рассчитывала на то, что ее новый друг не покинет их, а быть может, даже прояснит происходящее. В отличие от Хейзита, она давно свыклась с мыслью, что Гийс далеко не так прост, как представляется с виду. Да и чего греха таить: ей очень хотелось еще раз, а лучше не раз пережить рядом с ним ту бурю чувств, которые она испытала прошлой ночью. Ни один из прежних знакомых мужчин не вызывал в ней столько огня и желания быть женщиной. Теперь же он пропал без объяснений… и тем только еще крепче заарканил ее неискушенное в любовных передрягах сердце.

— Ты идешь? — Хейзит соскочил с саней в глубокий снег и протянул сестре руку. — После твоих хлеф я только сильнее захотел есть. Пошли!

«Нет, он точно не появится, — подумала Велла. — Кажется, он обещал сам навестить их, если что произойдет, чтобы предупредить. Значит, братец успел рассказать ему, где они живут. А если нет? Если ничего не произойдет? Почему она сама не догадалась подсказать ему, где их найти, когда был подходящий момент? Вот дуреха-то!»

Велла оперлась на предложенную руку и невольно сравнила ее с рукой Гийса. Эта была добрая, мягкая и несильная. А та — уверенная и дерзкая, знающая, чего хочет хозяин и чего — она… Нет, так совсем не годится! Она не должна раскисать. Не имеет права. В конечном итоге пусть будет то, что будет. Зря, что ли, она училась мировосприятию у матери — мудрой женщины, не торопившей события и принимавшей жизнь такой, какая она есть. Желания только уводят нас в сторону. Вера — вот что дает силы надеяться. Вера в свое предначертание, в торжество случая, наконец, в помощь предков.

— Извини, что не сумела заморить тебя по пути голодом. Нет, не отнимай руку, а то я тут где-нибудь увязну, и ты меня потом не откопаешь. Ты можешь что-нибудь разобрать вокруг?

Словно из духа противоречия снег разом перестал падать, а поднявшийся ветер легко развеял густые тучи. Между ними проглянуло голубое небо, и стало очевидно, что до вечерних сумерек еще долго.

— Пошли, пошли! По пути наглядишься! — торопил ее брат, и Велле пришлось подчиниться. Нет, рука у него тоже может быть крепкой, если он захочет. — Мать, наверное, совсем испереживалась. Идем.

Они недолго торили дорогу в глубоком снегу. Как ни странно, проулки между избами полнились спешащими но своим делам жителями, вероятно, уставшими скрываться от снега по домам и теперь при первой возможности высыпавшими на улицу наверстывать упущенное. Здесь уже снег был утоптан множеством ног, хотя вокруг изб и даже на покатых крышах он лежал толстой белой периной.

— Что ты наморен делать дальше? — поинтересовалась Велла, повеселевшая из-за прояснившейся, пусть ненадолго, погоды и обрадованная видимым спокойствием брата. — Мы действительно идем домой?

— Действительно. Есть другие предложения?

— Да нет, просто мне показалось…

— Гийс совершенно четко сказал, что мы должны возвращаться домой и вести себя так, будто ничего не произошло. Предлагаю послушаться его совета.

— Ну вот, наконец-то я узнаю, о чем вы там шептались! Благодарю, что поделился! Теперь и я, пожалуй, постараюсь не сильно переживать. Как хорошо, что у меня есть старший брат! Всегда приголубит, успокоит, объяснит…

— Перестань. Кстати, — добавил Хейзит, пропуская нерасторопную старуху с тележкой, — что там у тебя с ним произошло?

— С кем?

— Не юли. С Гийсом, с кем еще?

— Да ничего…

— Так мне все-таки приснилось, что ты и он… что он просил у меня твоей руки?

— Приснилось…

— Слава героям!

— Не приснилось…

— Тэвил! Так я и знал! Вы что, уже того…

— Что?

— …любили друг друга?

— Хейзит! Оставь свои глупости!

— Хорош женишок, однако! Оставил тебя. Сам где-то крутится. Обещал, может быть, зайти, если совсем нас прижмет. Ну-ну, давай-давай.

— Ты же дал свое согласие! — Велла наморщила нос, как в детстве, когда нужно было захныкать, чтобы заставить брата принять ее условия игры. — Он ведь твой друг.

Хейзит обнял сестру за талию, тесно прижал к себе и шепнул в оголившееся под волосами ушко:

— Иногда мне кажется, что у меня больше нет друзей…

«Он непохож на плачущего мальчика, которому нужно утешение, — подумала Велла. — Просто чувствует в себе силы говорить мне, что думает. Я бы так вряд ли смогла. А он изменился. Стал настоящим мужчиной». И она поймала себя на мысли, что перебирает в памяти имена и лица своих многочисленных подружек, с которыми могла бы его познакомить, чтобы он больше не чувствовал себя одиноким. Ничего не вышло. Как ни странно, все они сейчас казались ей недостойными его внимания. Вот те раз! Неужели она тоже ни одной из них толком не доверяет? Было среди них несколько милых, добрых и по-своему рассудительных, однако все они не подошли бы ему по возрасту, да и добрыми и рассудительными они стали, если разобраться, не от хорошей жизни. Одним словом, слишком опытные девицы. Хейзиту же она непременно хотела найти такую, которую он сам потом смог бы воспитать. Велла знала двух-трех совсем еще девочек, дочек завсегдатаев таверны «У старого замка», но только одну, пожалуй, могла бы без зазрения совести познакомить с братом. Остальных даже хорошенькими трудно было назвать.

Все это время они шли молча, машинально кивая в ответ на приветствия встречных прохожих. Нельзя сказать, что в Вайла’туне все поголовно друг друга знали, а тем более друг другу симпатизировали, просто в противном случае отсутствие ни к чему не обязывающей вежливости могло вылиться в лишние склоки и упреки. Молва — вот что всегда нужно было иметь в виду, тем более если от нее зависит достаток в твоем доме. У Веллы даже промелькнула мысль, что теперь, узнав о вынужденном возвращении брата и крахе столь многообещающего предприятия, многие соседи снова потянутся к ним в таверну. Им больше не надо завидовать чужому успеху. А пожалеть — это мы все умеем и любим…

Дорога к дому заняла у них больше времени, чем они ожидали. Вероятно, сказалось желание как можно скорее почувствовать себя в тепле и безопасности, а выпавший снег сделал знакомые места почти неузнаваемыми. Конечно, они могли бы идти вдоль внутренней линии Стреляных стен, что неминуемо привело бы их к заветной таверне, которая в свое время оказалась на пути одной из стрел, расположение этих стен, вернее, стены, определившей. Однако так могли поступить разве что пришлые из соседних тунов, а не местные жители, кичившиеся своим умением находить в хитросплетении переулков между избами кратчайшую дорогу к цели.

Как бы то ни было, раскачивающуюся вывеску, пронзенную упомянутой стрелой, они заметили одновременно и не сговариваясь прибавили шаг. Хейзит прислушивался к внутреннему голосу, который наверняка подсказал бы ему, окажись здесь что-нибудь не так. Теперь он всегда и везде ожидал подвоха. Вот и сейчас порыв ветра донес до него слабый запах гари. Очевидно, он прилетел с пепелища, в которое не так давно превратился дом бедняги Харлина. Постой-ка, но ведь после такого снегопада все обугленные балки должны быть занесены сугробами и ничем не пахнуть! Не может же быть, что их специально раскопали, как только снег прошел. Надо будет при случае обязательно сходить туда и самолично все проверить. В особенности колодец.

— Смотри, Дит… — Велла указала на фигуру, заметившую их и поспешно скрывшуюся за дверью таверны. — Что он тут потерял?

— Странно, — согласился Хейзит, замедляя шаг. — Мне казалось, мать дала ему и его женушке Маре окончательный расчет. Ты уверена, что это был именно он?

— Ты сам разве не видел?

— Видел кого-то, но не разглядел, кто это был. Пошли быстрее!

Велла поняла, что брат в первую очередь подумал о матери. Будь он один, наверняка бы поостерегся приближаться к таверне, не разведав, что почем. А сейчас он уверенно тянул ее за собой. Нет, уже не тянул…

— Ты туда пока не ходи, — сказал он, резко останавливаясь. — Мало ли что, сама понимаешь. Давай сделаем так: я пойду и, если все спокойно, выйду и позову тебя. Если не выйду или выйду не один, прячься и не высовывайся, что бы ни происходило. И во что бы то ни стало отыщи Гийса.

— Так ты ему все-таки веришь?

— Больше некому, радость моя. Ну все, я пошел.

Не дожидаясь возражений, Хейзит легонько толкнул сестру в проем между стоящими здесь почти вплотную избами и стремительной походкой направился в таверну.

— Идет! — вздрогнул приникший к заиндевевшему окну курносый доносчик. — Все-таки идет!

Донел брезгливо взял его за шиворот и бесцеремонно передал в лапы двум помощникам, которые еще менее радушно затолкали перепуганного Дита под стол.

— И пусть кто только пикнет, — предупредил Донел, многозначительно оглядываясь на бледную женщину заурядной наружности, но зато с густой копной роскошных высветленных волос, для удобства перехваченных на затылке широкой синей лентой. — К тебе, мамаша, это относится в первую очередь. По местам!

Засаду Донел подготовил на удивление быстро и толково. Пока брат с сестрой добирались пешком, он с небольшим отрядом всадников доскакал до таверны, спрятал коней за домом, припугнул хозяйку и немногочисленных посетителей, рассадил своих людей поближе к входу, а сам благоразумно встал подальше, за увитую плющом и цветами деревянную колонну. Не хватало только спугнуть мальца. Донелу бы этого не простили.

— Я кому сказал, по местам! — зашипел он, видя, что хозяйка мешкает в проходе, а не идет, куда ей было велено, — на кухню. Сделал знак ближнему из мергов, что был сейчас переодет в костюм рыбака. Тот грузно поднялся из-за стола и взял женщину под локоть. — И раньше времени не вздумай высовываться.

— Мама!

Тэвил! Как он мог так быстро дойти? Бежал, что ли?

Выглянув из-за колонны, Донел увидел нерешительно остановившегося на пороге Хейзита. Парень смотрел на оглянувшуюся мать, на спину подталкивавшего ее вперед рыбака и мешкал. «Догадался», — понял Допел. Хорошо, что своих людей он учил действовать молниеносно. А они, зная, что от них требуется, давно забыли о том, что можно рассуждать и медлить. Две тени метнулись к двери с обеих сторон, и не успел Хейзит отшатнуться, как его уже держали за руки крепкие пальцы.

— Беги, сынок! — словно спохватившись, крикнула женщина, вырывая локоть и обрушивая на голову «рыбака» тяжелый деревянный половник.

Вместо того чтобы прятаться, она устремилась на помощь сыну. Донел не мог отказать себе в удовольствии подставить ей подножку и, больше не думая скрываться, вышел из-за колонны.

— Наконец-то мы снова свиделись, маго Хейзит! — Он едва заметно пнул женщину сапогом в бок и метнул грозный взгляд на нерасторопных мергов, вся задача которых сводилась сейчас к поддержанию порядка, однако они даже такую малость не в состоянии были обеспечить без понукания. — Надеюсь, вы еще меня не забыли и мне не нужно лишний раз представляться?

— Мама!

«Молодец, — подумал Донел, видя, как один из державших Хейзита захлопывает входную дверь. — Нечего соседям слышать, что тут у них происходит».

— А куда же делась твоя пригожая сестрица? — поинтересовался он, только сейчас заметив ее отсутствие. — Потерял по дороге? — И, сделав знак двум воякам, готовым прийти на помощь кому понадобится, добавил: — А ну-ка, обшарьте все закоулки поблизости. Она не могла уйти далеко. Ты с ними, — бросил он тому, в ком Хейзит, если бы ему был досуг, мог легко узнать недавнего зазывалу, понукавшего строителей садиться в сани, и тихо добавил: — Девчонку словить во что бы то ни стало!

Когда все основные распоряжения были отданы, а главная цель достигнута, Донел позволил себе расслабиться. Чувство выполненного долга посещало его редко, наград свыше он не ждал, а потому привык пользоваться моментом, когда тот подворачивался. Сейчас был именно такой случай.

— Всех лишних в подвал, — коротко распорядился он. — Эй, у тебя тут есть подвал? — Это относилось к сидевшей в проходе хозяйке, вытиравшей рукавом разбитый при падении нос.

— Есть…

— Вот и ступай туда! Живо!

Донел едва сдерживал улыбку, видя, с какой покорностью испуганные посетители семенят следом за хозяйкой, сопровождаемые всего тремя, правда, хорошо вооруженными провожатыми. Он не уставал удивляться извечной покорности жертв. Хотя, казалось бы, чего проще: навалиться дружно на немногочисленных противников — и дело сделано. Некоторые даже меч вынуть из ножен не успеют. Сам в свое время проверял. Так нет, эти будут послушно подчиняться приказам и сами себя загонят в безвыходное положение. Поделом. Знают, что нужно шкуру свою беречь. Потому что наказ ему был дан строгий: чтобы все тихо и без лишнего шума. Это означало, что свидетелей лучше не иметь вообще. Ничего, посидят в холодном подвале день-другой — сами окочурятся.

Те, что поймали Хейзита, зря времени тоже не теряли. Они связали его по рукам и ногам тонкими, но прочными пеньковыми веревками, засунули в открывшийся после нескольких ударов под дых рот заранее приготовленную тряпку и завалили животом на стол. Из-под которого тотчас же появился с кислой физиономией Дит и застыл в ожидании дальнейших распоряжений.

— А ты иди порадуй жену, — сказал ему Донел. — И не забывай, что долг платежом красен.

— Я, конечно… я всегда… я мигом… — залепетал доносчик, бочком протискиваясь к двери мимо взвившегося в немом крике Хейзита.

Донел плюнул ему вдогонку и сел на лавку напротив пленника. Только сейчас он разрешил себе почувствовать, как устал за этот нескончаемый день.

— Ну что, строитель? Или как там тебя прикажешь величать? Гончар? Так что, бывший гончар, жалко с жизнью прощаться? Что говоришь? Погромче, а то я глуховат последнее время стал. Не хочешь? Помирать не хочешь? Я бы на твоем месте, наоборот, порадовался. Потому что тогда ты не узнаешь, что приключится в скором времени с твоими любимыми родственничками. Волнений, так сказать, избежишь. Ишь как бежал! Боялся не успеть? А мы тебя подождали, чтобы все чин по чину было. Сейчас и сестренку твою выловят и приведут. Представляешь, что я с ней сделаю? Что головой мотаешь? Представляешь, я знаю! По глазам твоим красным вижу. — Затянутой в кожаную перчатку рукой он взял пленника за подбородок и с силой поднял к себе. — Вот так бы по горлышку твоему ножичком и проехался… Да не велено тут ничего портить. Жаль, конечно. Но ничего не поделаешь. Будем блюсти порядок. — Он посмотрел на замерших в ожидании подручных. Эти двое взирали на происходящее равнодушно. Они привыкли. — Так куда, говоришь, твой приятель Локлан с прочими деру дал? Ты ведь наверняка знаешь. Как нехорошо утаивать правду! Матушка у тебя вон какая, можно сказать, благородная женщина, а ты кочевряжишься. Нехорошо. Плохо она тебя, видать, воспитала. Ну да ничего. Мы тебя живо вежливости научим. Сестренка с тобой заодно, поди? Тоже небось молчать будет, как думаешь? Я вот, к примеру, думаю, что будет. Но недолго. Тело женское боль и стыд плохо переносит, быстро ее разговорим. Согласен? — Он игриво потрепал пленника по залитой кровью и слезами щеке. — Где это ты успел так себе мордашку расквасить? Ну ничего, мы тебе ее еще красивее сделаем, чем была. Полюбуешься потом. Если будет чем. В прошлый раз одному несговорчивому так щечки разрумянили, что он оба глаза потерял. Вытекли глазки. Как белок из яйца. И зачем только нужно было до этого доводить! Сказал бы, о чем спрашивали, и пошел бы восвояси. Мы никого насильно ведь не держим. — Сжатая в кулак рука в перчатке отлетела назад и на обратном движении саданула Хейзита по скуле. Удар вышел звучным и таким сильным, что почти перевернул пленника на спину. — Сплошная обида, маго Хейзит! С удовольствием свернул бы тебе челюсть, так ведь ты потом говорить не сможешь, не так ли? Эй вы, — бросил он помощникам, заметив движение на улице, — стойте у двери и никого из посторонних сюда не пускайте. Только девку. Так на чем мы остановились? Ах да, челюсть! — Второй раз он ударил совсем без размаха, однако удар получился чуть ли не сильнее первого. — Сестренку твою я колотить не буду. К чему добро переводить, верно? Как думаешь, достаточно ее раздеть будет? Или все-таки придется еще и по мягкому месту горяченьких всыпать? Соточку-другую, а? Хотя, знаешь, я, пожалуй, даже этого делать не буду. Филейные части не должны портить картину. По пяточкам ее пройдемся нежным. Вот визгу-то будет! — Донел хихикнул, не отрывая внимательного взгляда от посеревшего лица пленника. Тот явно порывался что-то сказать. — Разговаривать захотел? Пора, пора, братец. Выньте-ка из него кляп. Ну, давай, сглотни и говори.

— Не поймать вам ее, твари…

— Кляп обратно! Твои мысли продиктованы чувствами, а меня сейчас интересуют факты. Кто, когда, куда? За дровосеков мы тоже возьмемся, если придется, но сперва хотел бы выслушать твою историю. Ты ведь знаешь, с кем, каким образом и куда твой приятель Локлан устремился. Кивни, если знаешь, ну-ка!

Хейзит кивнул.

— Ну вот видишь! Не зря я от тебя добиваюсь признаний. Дровосеки нам вовсе могут не понадобиться. Как и твоя сестренка. Если ты все-таки окажешься умным мальчиком. Ну зачем, посуди, пререкаться и покрывать тех, кто уже ничего хорошего для тебя не сделает? След их простыл.

Хейзит и в самом деле производил сейчас вид обмякший и безвольный. Взор его заметно помутнел, и только ноздри нервно раздувались, не суля ничего хорошего. Да только что мог поделать он один в окружении бывалых воинов, явно привыкших осаживать и не таких противников. Донел чувствовал свою полную безопасность и безнаказанность. Ему только хотелось, чтобы сестру этого парня все же нашли. Он видел ее несколько раз за время недавнего перехода, но она успела понравиться ему, как лакомая жертва. Подобных ей Донел всегда находил виновными и выбивал признания. Даже в его нелегком труде случались мгновения радости. Он снова сделал знак подручным вынуть изо рта Хейзита кляп.

— Так где они?

Хейзит не смотрел на спрашивающего. Собственно, он его толком и не слышал. Сейчас его мозг был занят судорожным решением задачи, как помочь матери и сестре. Велла, конечно, в безопасности. Она умная девочка и сразу должна была понять, что с братом случилось неладное. Он велел ей найти Гийса. Напрасно. Не пойдет же она в замок. Только не сейчас, когда оттуда по всему Вайла’туну разосланы ищейки вроде этого самого Донела, разыскивающие тех, кто хоть как-то связан с побегом Локлана. В этом Хейзит был просто уверен. На ее месте он бы попытался укрыться у Ротрама или, на худой конец, чем тэвил не шутит, попробовал отыскать лачугу дровосека Тангая где-то на опушке Пограничья. Тангай непростой старик. Злой и матерый. Говорит, конечно, многовато, но это как раз тот случай, когда слова явно не расходятся с делом. С ним Велле было бы поспокойнее.

— Где они? — повторил над ухом голос.

— Уплыли…

— Что ты сказал?

— Уплыли, я сказал. Через Бехему переправились. Не веришь? Можешь проверить. Если тебе тоже жизнь надоела.

Воцарилось молчание. Помощники переминались с ноги на ногу и поглядывали на улыбающегося Донела.

— Уплыли?

— Если пообещаешь отправиться следом, могу даже рассказать, как они сделали то, на чем поплыли. Чтобы больше тебя не видеть.

Донел справедливо решил, что над ним издеваются, и снова наградил пленника основательной зуботычиной. Ему меньше всего сейчас хотелось попусту тратить время.

Удар в кровь разбил Хейзиту губы. Закружилась голова. Он был не прочь потерять сознание, чтобы прервать этот безвыходный допрос, однако не потерял, а вместо этого стал свидетелем появления на пороге таверны озабоченного Гийса.

— Что тут происходит, Донел?

Несмотря на прямой вопрос, Гийс, как показалось Хейзиту, совершенно не выглядел удивленным. Действительно, скорее озабоченным.

— То самое, что должно было произойти гораздо раньше, на мой взгляд, — с неохотой ответил Донел, поднимаясь навстречу гостю, хотя и без малейшей тени волнения. — А что угодно здесь вам?

Хейзит лежал на столе спиной к входу и не видел вошедшего. Тем не менее он чувствовал, что тот в любой момент может не выдержать нагнетаемого напряжения и взорваться отчаянным поступком с непредсказуемыми последствиями. Чувствовал и надеялся. Вот только не до конца осознавая, на что именно: что так произойдет или что Гийс все-таки сдержит порыв. Время замерло. И ничего не происходило.

С улицы донеслись раздраженные голоса. Стихли.

— Эй, вы там, — крикнул Донел, — если не поймали девку, не толпитесь у всех на виду при входе. Заходите!

Дверь скрипнула.

— Благодарствую за приглашение, — сказал кто-то очень знакомый, и Хейзит исхитрился, чтобы вывернуться до боли в плечах и посмотреть.

Прямо позади Гийса возник дед Тангай с топором наперевес. С лезвия сочилась кровь.

— У ваших ребят шеи тонковаты оказались, — извиняющимся тоном пробубнил он и одним резким движением перехватил из-за спины руку Гийса, скользнувшую на двусторонний топорику пояса. — Ты уверен, что хочешь им воспользоваться? — Пальцы старика показались Гийсу железными. Он разжал руку и позволил лишить себя единственного средства защиты. — Так-то оно лучше! А теперь ты, как там тебя, начальничек, давай без выкрутасов, не то узнаешь, какой из меня не только дровосек, но и метатель.

Хейзит, окончательно теряясь в догадках по поводу происходящего, отвернулся от двери и прислушался к биению сердца. Сердце колотилось нещадно. От радости. Странной и неуместной. Все складывалось как нельзя хуже. Пробудились и теперь воплощались в жизнь самые страшные его опасения. Зато в происходящем появилась роковая определенность. Ничего нельзя было больше повернуть вспять. Только вперед, только в прорыв, только до конца, каким бы он ни был. Вот и руки свободны. Это сам Донел взрезал ножом пеньковые путы. Не рискнул пустить нож в ход по прямому назначению. Знать, вид у старика достаточно убедителен…

— Где его мамка? Отвечай живо!

— В подвале, — буркнул Донел, готовый сквозь землю провалиться от стыда перед своими подчиненными да не находящий в себе сил противостоять уверенности во вкрадчивом голосе незнакомца. Давно ли он насмехался над пленниками, не готовыми противостоять значительно уступающим им силам? А что же он сам? Неужели допустит глумление над своей боевой честью от какого-то безымянного дровосека с топором? Пусть даже с двумя топорами.

Один из его людей по неопытности решил прийти ему на выручку. Он стоял к Гийсу и старику ближе остальных и наивно полагал, что успеет выхватить из ножен меч и нанести боковой удар. Когда он падал с некрасиво разрубленной головой, меч все еще находился в ножнах…

— Всем на колени! Сюда, в проход! Чтобы я видел.

Хейзит выдернул из ослабевших рук Донела нож, нагнулся и освободил себе ноги. Не раздумывая рванулся к подвалу.

— Погоди! — хрипло окликнул его Тангай. — Там кроме матери твоей еще люди есть?

— Да они всех там заперли!

— Погоди, говорю! Нам лишний народ не нужен.

— Чего?

— Сперва с этими разобраться надо. А то понаскочат тут всякие с вытаращенными зенкам. Знаю я, как со страху бывает. Со всеми разом не управишься. Давай по очереди дело делать. Веревки есть?

— Есть, — опередил Хейзита голос Веллы.

Пахнуло холодом с улицы.

Она появилась из-за спины Тангая, осторожно, чтобы не задеть его напившийся кровью топор, переступила через первый и единственный пока труп, глянула исподлобья на Гийса и пошла, как показалось Хейзиту, куда-то в сторону. Хотя на самом деле просто на всякий случай благоразумно обходила стоявших на коленях виггеров. Не оглядываясь, скрылась за дверью кухни.

— Расторопная у тебя сестренка, — заметил Тангай. — Быстро меня нашла. Я, правда, и сам в вашу сторону двигал.

«Так значит, она его, а вовсе не Гийса позвала на помощь, — подумал Хейзит. — Гийс, выходит, по собственному почину пожаловал…»

— Верните Гийсу его топор, — сказал он, наблюдая за выражением лица своего недавнего приятеля.

— А ты уверен, что он за нас будет? — хмыкнул старик и не шелохнулся.

— Гийс, ты с нами?

— Конечно, он с нами, — ответил за раскрывшего было рот фултума дровосек. — Ты кого угодно спроси, тебе скажут, что он всегда мечтал послужить тебе верой и правдой. Даже вот этот. — Он указал топориком на тупо уставившегося в пол Донела. — Они, может, до конца и не знают, зачем им голова, но понимают, что без нее будет хуже.

— Гийс? — повысил голос Хейзит. Уверенность старика в правоте своих суждений начала раздражать его.

— Без оружия как-нибудь обойдусь, — сказал Гийс обнадеживающе спокойно. — Сейчас не лучшее время для споров.

— А вот и наша умница, — прервал его Тангай, приветствуя появление девушки с мотком прочной плетенки — веревки не скрученной, а именно сплетенной из смеси растительных волокон и животных жил. Моток этот они ходили покупать на рынок вместе, еще до его отъезда на злополучную заставу.

Не дожидаясь указаний и вооружившись кухонным ножом, Велла начала связывать покорившихся своей судьбе воинов, как недавно те связывали его, Хейзита. Сейчас он не испытывал по отношению к ним прежней ненависти, сознавая, что они здесь — люди во многом подневольные. Все, за исключением Донела, последнего в этой странной очереди. Правда, вели тот покончить с ним, кто знает, стали бы они возражать?..

Велла действовала на удивление проворно и толково, разворачивая пленников к себе спиной, а не заходя им за спину, чтобы не иметь у себя в тылу тех, кто с отчужденным видом ждал своей очереди. Кто знает, насколько хватит впечатления, произведенного быстрой гибелью их сотоварища? Тем более что оружие по недосмотру Тангая все еще оставалось при них. С ножом наперевес Хейзит стал помогать сестре, заодно устраняя этот досадный просчет. Воины не сопротивлялись, когда он вытаскивал из ножен тяжелые мечи, прямо с кожаными чехлами срезал с поясов кинжалы, отбирал увесистые дубинки и складывал все это на соседний стол, подальше от пределов их досягаемости. И связывал, связывал, связывал. Донелу он затянул запястья и щиколотки так, что тот в конце концов не выдержал и заскрежетал зубами. Велик был соблазн съездить сапогом по его прижатой к полу красной физиономии, однако Хейзит ограничился тем, что наступил обидчику на шею и долго не отнимал ноги, выслушивая дальнейшие распоряжения Тангая.

А тот продолжал упорно настаивать на необходимости избавиться заодно и от Гийса, от которого ждал вреда. Гийс стоял на коленях молча, не глядя на Хейзита, и только, встречая украдкой взгляды Веллы, нежно ей улыбался. Велла же, надо опять отдать ей должное, понимая всю серьезность сложившегося положения, не роптала и ни за кого не заступалась. Свои мысли и подозрения она держала при себе, не будучи уже уверенной ни в ком и ни в чем. Кроме, разве что, брата, ни лице которого, лишь недавно переставшем быть лицом наивного ребенка, сейчас читалась неподдельная мука. Мука от бессилия и невозможности сделать осознанный выбор.

Тангай связал Гийса. Без ожесточения, но не без удовольствия. Весь его вид говорил о том, что он терпеть не может людей служилых, какого бы роду-племени или окраса они ни были. Наблюдая за ним, Велла решила, что в далеком прошлом он сам мог быть одним из них.

— Ну, кажись, одно дело худо-бедно сделали, — выпрямился старик. — Этих спеленали, теперь можно других высвобождать. Никого больше из пришлых не осталось? Точно? Поди-ка тогда, красавица, выпусти народ из подвала. А ты, братишка, при мне тут пока останься. Слышь чего, — продолжил он очень тихо, чтобы разобрать мог один Хейзит, — я сейчас малость сгину, чтоб меня кто потом по недоразумению не уличил, а ты их всех выпускай да приговаривай, чтобы быстрей по домам разбегались. Говори, мол, новые хозяева замка лютуют, с первых же шагов за простой люд взялись, теперь не будет никому ни продыху, ни покою. И не зырь так на меня, объяснять ничего не намерен. Потом сам все поймешь, коли голова есть.

С этими словами старик нырнул под стол, где до него отсиживался Дит, исчез из поля зрения и затаился.

— Хейзит!

Он чуть не бросился навстречу матери, позабыв про необходимость соблюдать хладнокровие и следить за поверженными врагами. Гверна первой вышла из-за дверей кладовой, где находился спуск в подвал. Все та же уверенная походка, та же густая копна волос, перехваченных на затылке. И только взгляд — напряженный, испуганный, чего-то жадно ищущий. Даже фигура улыбающегося сына не успокоила ее. Но вот она увидела распростертых на полу недавних своих обидчиков, и взгляд ее стал мгновенно равнодушным и безмятежным.

— Неужели ты смог в одиночку справиться с ними? — прошептала она, обнимая Хейзита.

— Не сейчас, мама… Эй, не задерживайтесь! — крикнул он идущим следом за ней пораженным соплеменникам, сперва попавшим прямо из-за стола в заточение и вот теперь снова внезапно оказавшимся на воле, среди угрюмо свернувшихся на полу воинов из замка. — Скорей по домам! На нашу таверну было совершено нападение! Разбегайтесь! Расскажите об этом соседям. Все должны знать, что власть в Вайла’туне переменилась. Ракли в беде! Мы все в беде! Вы сами видите, что новые хозяева взялись первым делом за простой народ. Вооружайтесь! Если и за вами придут, не бойтесь, давайте отпор. Иначе всем нам несдобровать. Вы видели, что творится.

Проходившие мимо него роптали, почесывали затылки, ошалело кивали им с матерью, некоторые словно невзначай задевали пленников ногами, но откровенно бить и пинать не решались. Хотя многим явно хотелось.

«Что же теперь будет?» — думала, наблюдая за ними, Велла. Вабоны, особенно те, что всю жизнь прожили в Вайла’туне и зарабатывали на хлеб ремеслами, были совершенно не воинственными, оружие в руках не держали, кроме детей, подражавших виггерам, да самих виггеров, единственное ремесло которых и было владение оружием. До сих пор существовало четкое и понятное распределение обязанностей: одни защищали Вайла’тун от шеважа и внутренних раздоров, другие обеспечивали им такую возможность, трудясь на полях и в мастерских. Если теперь все дружно возьмутся за оружие, кто будет их содержать? Она очень зримо представила себе толпы голодных соседей, рыщущих по разоренным избам в поисках пропитания и готовых перебить друг друга за кусок вяленого мяса. Ей стало не по себе.

Между тем дверь за последним из посетителей, поспешно юркнувшим из света в уже сгущающиеся сумерки, захлопнулась, и они остались втроем. Хотя нет, вчетвером, поскольку их нежданный избавитель выбрался из-под стола и, ободряюще похлопав Хейзита по спине, обратился к Гверне:

— Ваш сын далеко пойдет, ви… — Он замялся, поскольку не знал ее имени, хотел сказать «вифа», но заметил прическу Гверны, понял, что она не замужем, а обращаться к такой не пожилой еще женщине «мати» даже у него не повернулся язык. — Да и дочка, — подмигнул он Велле, — что надо! А я Тангай, дровосек. Мы вместе трудились над постройкой печи.

— Так это глину я вижу на вашем топоре? — не спеша представиться, заметила Гверна. — А может, деревья нынче вместо сока дают кровь?

Хейзит отошел к двери, и тут только она обратила внимание на изуродованный труп. Отшатнулась, но не вскрикнула. Бросила взгляд на Тангая. Тот пожал плечами и кивнул.

— Мама, нам тоже надо как можно скорее отсюда уйти, — услышала Велла свой срывающийся голос. — Нас теперь не оставят в покое.

— Бежать?! — Гверна повернулась и удивленно посмотрела на дочь. — Это мой дом. И твой тоже. Я никуда отсюда не уйду.

— А если начнется пожар? — резко прервал ее Тангай. — Вы будете сидеть под готовой вот-вот обрушиться крышей или все-таки выведете детей на улицу? Считайте, — продолжал он, не давая открыть рта пораженной женщине, — что дом ваш уже не просто горит, а полыхает. Всякое промедление смерти подобно. Ну так как, вы с нами?

— Хорошо, — выдохнула Гверна. — А куда?..

— Это обсудим по дороге. Никто не должен знать, куда мы направляемся. Особенно эти свиньи в доспехах. Кстати, надо бы избавиться от них.

С этими словами он взял из кучи оружия на столе кинжал, сдернул ножны, наклонился над ближайшим виггером и одним движением вонзил лезвие ему в бок по самую рукоятку. Парень попытался сделать вдох, но внутри него все уже клокотало. Видевшие это дружки бедняги заорали. Донел лежал к происходящему задом и попытался перевернуться на спину. Гийс не шевельнулся и даже не открыл глаз. Он словно спал. Велла закусила кулачок. Гверна от неожиданности присела. Хейзит бросился к старику.

— Что ты творишь?! Ты же убил его. Безоружного!

— Да.

— С пленниками так нельзя!

— Почему?

— Потому что они пленники!

Однако связываться с дровосеком в открытом противостоянии он не стал. Замер, ожидая, что тот будет делать дальше.

— Ладно, — сказал Тангай, оставив нож в боку умирающего и выпрямившись. — Давай их отпустим. Ты этого хочешь? — Теперь он сам наступал на Хейзита. — Чтобы они бросились к своим хозяевам, подняли тревогу, примчались сюда с сотней еще более отчаянных головорезов и по-свойски позабавились с тобой, с твоей матерью, с сестренкой? Этого ты хочешь, да?

— Но не убивать же их…

— Нет, конечно! Надо их накормить и обогреть. И не забудь извиниться, что слишком сильно связал их по рукам и ногам. Им сейчас больно.

— Если вы нас не тронете, мы никому ничего не скажем, — послышался срывающийся голос того, кто некогда был гордым херетогой и носил имя Донел.

— Если я вам перережу глотки, вы тоже ничего не скажете, — заверил Тангай. — Ну так что, отпускаем?

Велла, все время следившая то за стариком, то за Гийсом, подошла к матери и взяла ее за руку. Гверна словно очнулась от ее прикосновения.

— Я благодарна вам за свое спасение, — сказала она внятно и как можно спокойнее. — Но сейчас вы находитесь в моем доме, и хозяйка здесь я. Поэтому мне и решать, кому что делать или не делать.

Тангай восхищенно воззрился на нее и как будто даже поклонился.

— Как я поняла, нам нужно выиграть время, — продолжала Гверна. — Среди тех, кто мерз со мной в подвале, были откровенные паникеры. Сейчас они уже наверняка подняли вой и зовут людей либо вооружаться, либо прятаться…

— …а так как идти им некуда, то они рано или поздно обязательно припрутся с народом сюда, — закончил за нее Тангай. — Очень даже возможно. И тогда нам уж точно не уйти незамеченными.

— Велла, — повернулась Гверна к дочери, — ты ведь знаешь, где у нас лежат дорожные мешки.

— Мешки?

— Ну сумки, с которыми мы ходим на рынок. Вытряхивай из них лишнее и собирай все необходимое. Главное — еда и теплые вещи.

— Только самое необходимое, — поправил Тангай.

— Хейзит, я помогу ей, — продолжала Гверна, — а вы перетащите всех пленников в подвал. Трупы — в амбар. Чтобы духу их в доме не было! Я еще намерена вернуться.

— Мамашка-то у тебя — огонь! — вздохнул Тангай, когда они оттащили первого виггера в кладовку и там не слишком любезно столкнули по приставной лестнице в подвал. — Когда с такими знакомишься, как-то даже жалко, что прожил столько лет не в Вайла’туне. А отец у тебя есть?

— Был. — Хейзит смахнул упавшую на лоб прядь. — Погиб.

— Понятно… Эй, ты, лежи там тихо и не ори. Слушай, а давай-ка я им все-таки рты позатыкаю? Не смотри так на меня, не ножом — тряпками. Зачем нам лишний шум? А они как пить дать орать начнут.

— Делай что хочешь, — махнул рукой Хейзит и вернулся в залу.

Голоса матери и сестры раздавались на кухне. Вокруг никого постороннего не было. Только пленники корчились в проходе и тихо переругивались. Воспользовавшись тем, что Тангай замешкался позади, Хейзит наклонился над лежавшим ближе всех к входной двери Гийсом. Он ожидал, что тот скажет ему что-то такое, что в мгновение ока рассеет его самые нелицеприятные подозрения. Однако Гийс упорно молчал и даже не удосужился открыть глаза, когда Хейзит тронул его за плечо.

В это самое время под тяжелыми шагами на пороге захрустел снег, и дверь снова распахнулась, пропуская внутрь морозный воздух и нежданного гостя — седобородого мужчину с такой же седой копной вьющихся волос, на которых таял снег. Лицо вошедшего было сплошь покрыто глубокими морщинами, которые, однако, отнюдь не уродовали его, а, напротив, придавали выразительности и почтенности. Большие, слегка навыкате голубые глаза казались насмешливыми и немного грустными. Одет мужчина был с изрядным вкусом, то есть богато, если не сказать роскошно, — в тяжелую шубу из медвежьего меха, прямо поверх которой от левого плеча направо шла широкая золотистая перевязь. Заканчивалась она у пояса прекрасными ножнами из черной кожи, в которые был вставлен короткий, с загнутым лезвием меч с инкрустированной рукояткой. Ворот шубы был расстегнут, и из-под него виднелся пышный бархатный камзол густого синего цвета. По всему было видно, что человек зашел сюда отнюдь не случайно, а намереваясь остаться в тепле и уюте.

Заготовленная еще на улице улыбка как-то сама собой сползла с его мужественного лица и сменилась удивлением, так, правда, и не перешедшим в смятение. Гость громко втянул носом теплый воздух, хмыкнул и пригладил мокрую от растаявших льдинок бороду.

— Заранее извиняйте, если я не вовремя, — сказал он, явно ожидая увидеть еще кого-то. — Хейзит! Какого тэвила ты тут творишь?

— Долго объяснять, вита Ротрам. Уж входите, раз пришли. Только сперва дверь за собой заприте, чтобы сюда больше не намело посторонних.

— Вот и я теперь у тебя в посторонние попал, — в шутку обиделся гость, но повернулся и дверь за собой исправно закрыл на щеколду. Про себя же подумал, что лучше бы в такой переменчивый день уступил желаниям своей юной подружки и остался дома, а не бросил ее одну под жарким одеялом и не поперся сюда, влекомый зовом долга.

Ни для кого не было секретом, что красиво стареющий торговец оружием Ротрам еще при жизни супруга Гверны, отца Хейзита, облюбовал таверну «У старого замка» в силу трепетной привязанности к ее бессменной хозяйке. Со временем, а тем более после трагической кончины Хокана, романтическая привязанность переросла в искреннюю дружбу с гораздо более прочными узами, нежели любовные. Гверна никогда не давала Ротраму повода думать, будто он когда-нибудь сможет стать ей новым мужем, и эта ее честность и верность превратили любителя и ценителя женщин в доброго друга семьи, умевшего, как выяснилось, быть в трудную минуту и мудрым советчиком, и надежным защитником. Тайной мечты о Гверне он, правда, не бросал еще довольно долго, однако обстоятельства зачастую оказываются сильнее нас. Так произошло и с Ротрамом. Незадолго до наступления зимы он имел неосторожность промокнуть под дождем, когда самолично отправлял очередной заказ доспехов в замок, и послал, как обычно, за Закрой, которую в округе все считали сумасшедшей старухой, но которая лучше других врачевателей, включая, кстати, саму Гверну, ставила на ноги не только больных, но и раненых. Поговаривали, что ей удавалось вытаскивать с того света даже тех, кого считали покойниками. Как бы то ни было, Ротрам неоднократно доверял ей свое драгоценное здоровье и ни разу не пожалел об этом, хотя общение со старухой, наделенной ко всему прочему даром провидицы, всегда давалось ему нелегко и, чего греха таить, часто сбивало с панталыку. Какова же была нечаянная радость Ротрама, когда вместо маленькой, горбатой, с головы до ног обвязанной несуразными пестрыми платками, вероятно согревавшими ее костлявое тело, старушенции лечить его явилось улыбчивое миниатюрное создание, представившееся Кади, внучкой Закры. Ротрам недолго сопротивлялся подмене и позволил юной деве вылечить себя, о чем впоследствии не пожалел. Заодно с простудой Кади вылечила и сердце пациента, скрасив к этому моменту не одну его холостяцкую ночь. Поначалу, как водится, она посопротивлялась многообещающим предложениям не спешившего выздоравливать торговца, говорила, что ее ждут дома, в Обители Матерей, где она жила с самого детства, однако настойчивость уставшего от одиночества Ротрама возымела действие, и в один прекрасный вечер девушка уступила. Оказалась она, правда, вовсе и не девушкой, но для торговца, едва не потерявшего голову от возбуждения, это обстоятельство не сыграло той роли, которую могло бы сыграть, будь он сам юн и неопытен. Ротрам увидел в Кади не жену, а дочку, точнее, если так можно выразиться, дочкину куклу, в которую ему на старости лет разрешили некоторое время поиграть, не предупредив о сроке.

И вот теперь он со всей охотой своего немолодого организма наверстывал упущенное, хотя, надо признать, в пылу страсти не забывал и о долге. Накануне он уже заходил в таверну, разумеется, один, поскольку не был готов познакомить прежний объект поклонения с Кади, и Гверна призналась ему, что очень переживает за сына, на поиски которого вынуждена была отправить самое дорогое, что у нее оставалось, — свою дочь. Они доверительно, как водится, поговорили, вспомнили былое, и Ротрам пообещал не на шутку встревоженной женщине, что назавтра снова явится ее проведать и поддержать. И вот он здесь, в таверне, замерзший под шубой. И что же он видит? Долгожданный Хейзит наконец вернулся, как будто цел и невредим, но он явно уже успел наворотить дел: между лавками валялись, иначе и не скажешь, связанные по рукам и ногам не кто-нибудь, а грозные воины из гвардии замка вместе со своим взбешенным херетогой, Гверна и Велла отсутствовали, но их голоса доносились до чуткого слуха Ротрама с кухни, а сам Хейзит стоял на коленях в проходе и что-то втолковывал хмурому сыну всемогущего с некоторых пор Демвера, назначенного еще при Ракли командовать сверами, а теперь, после отстранения Ракли, разделившего военную власть в Вайла’туне с Тиваном, отвечавшим за мергов.

— Вижу, маго, ты зря времени не теряешь…

Тут только Ротрам заметил два трупа и осекся.

— Тащи следующих! — появился из-за двери кладовой незнакомый старик диковатого вида. — А это еще что за птица?

— Свои, Тангай, свои. — Хейзит не без сожаления глянул на пораженного торговца. — Ротрам наш друг.

«Убить их всех тут, — билась в голове Ротрама испуганная мысль, — это значит самолично подписать себе смертный приговор. Нападение на херетогу, его людей да еще на благородного отпрыска — неслыханная наглость, дерзость и вообще преступление. Не так давно некий смельчак из далекого туна отважился сцепиться с мергами, работавшими на расчистке пожара. Говорят, он просто защищался, но по неосторожности смертельно ранил нескольких. Так на его поимку отрядили целый отряд сверов. Чем дело кончилось, пока неизвестно, но тут история не менее простая и однозначная. А если не убить, если оставить свидетелей, то собственную смерть удастся разве что ненадолго оттянуть, потому что пленников рано или поздно обнаружат и те в два счета расскажут, кто причастен к сопротивлению их законным требованиям. Да уж, почему он не послушался Кади? Зачем сказал, что скоро вернется? Теперь, когда Хейзит назвал его по имени, он тоже в числе злейших врагов замка. Тэвил!»

— А Гверна где? — спросил Ротрам, отчаянно размышляя, как правильно решить столь щекотливый вопрос.

— Они с Веллой вещи в дорогу собирают. Уходим мы. Я уже решил куда, но при этих говорить не стану. Потом.

— Ты бы так же осмотрительно держал язык за зубами, когда меня с этим старым придурком знакомить вздумал. — Иногда Ротрам выражался резко и доходчиво.

— Что?! — удивленно поднял брови Хейзит, явно ничего подобного не ожидавший от всегда вежливого торговца.

— Ты знаешь, кто это? — Ротрам кивнул на притворяющегося спящим юношу.

— Это Гийс, мой др…

— Уж не знаю, какой он тебе «др», но то, что его папаша — важная шишка в замке, вероятно, тебе неизвестно. Иначе ты не возился бы тут с ним и с его подельниками, а бежал без оглядки… куда глаза глядят.

Физиономия Хейзита вытянулась.

— Мы теряем время, парень! — напомнил о себе «старый придурок», недружелюбно рассматривая Ротрама. — Если не будешь пошевеливаться, можешь оставаться. Только без меня.

— И без меня, — добавила Гверна, появляясь в проходе с двумя мешками. Один она взвалила на плечо, другой, потяжелее, волокла по полу. Следом за ней шла Велла, держа два своих мешка, поменьше, в руках. — Все готовы?

— Хозяюшка, — неожиданно для всех подал глухой голос связанный херетога, — зря вы это все затеяли. Никуда вам не нужно уходить. — Он извернулся и теперь лежал на другом боку, заискивающе глядя снизу на возвышавшуюся над ним женщину. — Дело у вас тут на хорошую ногу поставлено… как я вижу. Никто вас не тронет. Будете дальше спокойно трудиться. Если нас отпустите… Я ведь…

— Если я тебя и отпущу, то только головой в прорубь! — отрезала Гверна. — Ишь как заблеял! А вы что до сих пор стоите, рты поразевали? Я сказала — в амбар их. — Она сверкнула глазами в сторону трупов. Заметила гостя. — Здравствуй, Ротрам. Не ко времени пожаловал, как видишь. Прости, угостить, похоже, не скоро смогу. Да только теперь все путем будет: Хейзит вернулся, зря я переживала.

Ротрам решительно переступил через неподвижные тела и подошел к ней вплотную.

— И я не зря пришел, и ты не зря переживала, — жарко выдохнул он почти ей в лицо. — Дело есть. Поговорить надо.

Она тяжело поставила мешок на лавку, кивнула сыну, мол, про амбар больше напоминать не буду, и пошла обратно на кухню. Ротрам невольно залюбовался ее молодой статью, прямой спиной и уверенной неспешной походкой. Кто знает, будет ли вот так же выглядеть его Кади, когда родит двоих детей и доживет до ее зим? Закра, может, и знает, да что толку…

— Выкладывай. — Гверна повернулась к нему порозовевшим от возбуждения лицом и прислонилась спиной к остывающей печке. — У тебя такой вид, будто за тобой шеважа гнались.

Ротрам не был расположен перешучиваться.

— Совсем дела наши плохи. Тех, что связаны, нельзя ни убивать, ни в живых оставлять. Отпустишь — нагонят и обязательно схватят, где бы мы ни прятались. Убьешь — месть за них страшная будет. Того парня, которого твой Хейзит дружком своим называет, я еще с порога признал. Это Гийс — сын не кого-нибудь, а самого Демвера. Кто это, тебе, думаю, не нужно рассказывать. Я с ним с некоторых пор даже торговать перестал, настолько он последнее время звереть начал. Видно, чуял, к чему все идет. Сынка обидишь — дня не проживешь.

— Что-то странно ты говорить стал, Ротрам, — подняла бровь Гверна. — Не узнаю я тебя. Раньше ты всем нам дельные советы давал, а теперь у тебя одни вопросы неразрешимые на языке.

— Извини уж, волнуюсь я. Совсем, знаешь ли, неохота мне под старость без головы оказаться. Были у меня давеча кое-какие задумки на ближайшее будущее.

Гверна по-мужски положила ладонь ему на плечо, обрывая поток слов.

— Что бы ты сделал на моем месте?

— Я и есть на твоем месте! — Ротрам в сердцах саданул себя по колену. — Все мы на одном и том же месте. И именно поэтому я окончательно запутался…

— Знаешь, когда мне бывает трудно, я представляю себе Хокана и думаю, а что бы сделал он. — Гверна внимательно смотрела торговцу в глаза, которые тоже видели и помнили ее мужа. — Иногда его дух подсказывает мне правильный путь.

— И что он подсказывает тебе теперь? Ведь он наверняка не стал бы их убивать.

— Не стал бы, — улыбнулась она одними губами. — И мы не станем. То, что случилось здесь, очень скоро перестанет быть тайной, неважно, помилуем мы наших пленников или нет. Если тебе успели рассказать: когда они пришли, тут было достаточно народу, чтобы поднять в Вайла’туне гвалт раньше, чем мы отыщем подходящее укрытие. Я знаю, потому что сидела с ними в собственном подвале.

— Тебя держали в подвале?!

— Там, кстати, припасено немало еды, так что с голодухи не умрешь.

— Я не знал… Если так, то я, пожалуй, соглашусь с тем стариком, что размахивает своим гонором и грозится всех перерубить. Что, прямо заперли?

— Им что-то нужно было от Хейзита. Я повидала многое на своем веку и по тому, как они сюда заявились, могу сказать: ребята серьезные. Это сейчас они тихие, потому что связанные.

— Как же Хейзиту удалось их стреножить?

— Потом сам его спросишь. Мы тут, кажется, не об этом собрались поговорить.

— Да, ты права. Так значит, будем их отпускать?

— Нет, тоже запрем в подвале. И тряпками рты позакрываем. Придется уносить ноги.

— Ты понимаешь, чем все это может кончиться?

— Ты про таверну? Сдается мне, что это уже кончилось. — Она грустно вздохнула и снова улыбнулась. — Сам ведь видел: как Хейзит в свое дурацкое предприятие ввязался, посетителей поубавилось. Да и устала я на одном месте сидеть…

Ротрам видел, как непросто даются ей эти слова. Гверна успокаивала себя и пыталась найти повод, оправдывающий решение, которое она приняла. Вероятно, только что. Таверна была для нее всем. Он с трудом представил ее себе не на кухне, среди паров и запахов, и не в зале, перешучивающуюся со старыми знакомыми, которым она любила выносить кушанья сама. Когда бы он ни заходил сюда, рано утром, по пути в ближайшую оружейную лавку, или вечером, по дороге домой, она всегда была тут, радушная, гостеприимная, неунывающая, красивая. И летом, и прошлой зимой, и десять зим назад. Тэвил, сколько же они знакомы? Еще Хейзита на свете не было. Еще был жив отец Ротрама, могучий фолдит, владевший собственным большим торпом,[15] на котором разводил скот и даже лошадей. Теперь на месте их родового жилища новые хозяева засевали то овес, то пшеницу, а сараи, где в детстве Ротрама обитали красавцы-кони, перестроили в просторные амбары. А все потому, что отец, помнивший еще более древние времена славной вольницы вабонов, до последних своих дней отказывался признавать единоличное право замка на разведение и продажу верховых лошадей, частенько спускал с порога чересчур навязчивых фра’ниманов, приходивших требовать назначенный все тем же замком оброк-гафол, и предпочитал на эти деньги поддерживать собственное «игрушечное войско». Игрушечным оно, правда, только называлось, в действительности же было обученным и вполне боевым и могло неплохо постоять за себя и за тех, кто готов был платить за свою охрану. Впоследствии Ротрам, сделавшийся предводителем этой бравой дружины, вспоминал, что охранять хозяйство отца и его друзей им, собственно, приходилось от все тех же людей замка, считавших своим долгом постепенно прибирать к рукам не только близлежащие земли, но и отдаленные, никогда никому впрямую не подчинявшиеся торпы и целые туны.

Шеважа в те времена сидели где-то в Пограничье смирно, носа не показывали, и про них никто даже и не вспоминал. Зато битва за самоопределение торпов и судьбу лошадей разгоралась нешуточная. Отец Ротрама никого и ничего не боялся, на Гера Однорукого, тогдашнего правителя Вайла’туна и отца Ракли, поплевывал с самого высокого дерева, а сыновей воспитывал по совести да по чести. Это означало, что сидели они в своем торпе тихо и спокойно, никого просто так, по собственному почину, не трогали, но стоило кому-нибудь, то есть очередному отряду виггеров, пожаловать к ним под предлогом охраны особенно храброго фра’нимана, решившего доказать хозяевам свою преданность, вся дружина поднималась: вооружались кто цепами, кто кистенями, кто дубинками поувесистей, а кто и мечом острым, и прямо на открытом поле перед торном устраивалось лихое побоище. Сперва на их стороне принимали участие даже те из соседей, что были поудалей, да только со временем силы замка крепли, а молодые дружинники старели, и постепенно соседи сами собой отвалились, предпочтя на всякий случай исправно платить ненавистный гафол, — лишь бы не трогали. Потом один за другим в стычках с виггерами погибли братья Ротрама. А со смертью отца сопротивление постылой власти и вовсе сошло на нет. Ротрам к тому времени уже не то что в дружине не состоял, а занялся совершенно неугодным отцу делом: завел знакомство с некоторыми кузнецами из близлежащих тунов и стал торговать их товарами с бывшими кровными врагами — военачальниками всяких мергов и сверов, которых к тому времени тоже почти перестали занимать внутренние распри с обитателями Большого Вайла’туна. Для них теперь куда важнее стала война с поднявшими голову лесными дикарями. Война эта была более выгодна и, как ни странно, менее опасна, чем жестокие стычки с соплеменниками.

Сейчас Ротрам прекрасно понимал почему. На содержание постоянных войск, включая замковую гвардию да многочисленных линт’эльгяр, то есть защитников возводившихся чуть ли не по всему Пограничью застав, казна выделяла куда больше средств, чем на внутренние разборки. С другой стороны, шеважа оказались врагом, хотя коварным и многочисленным, зато не таким твердым и упорным, какими были собратья Ротрама по оружию. Да и оружием, собственно, они заметно уступали закованным в доспехи, хорошо обученным воинам Гера, а потом и Ракли. Тогда же Ротрам ни о чем этом не догадывался, зато он вовремя почувствовал, куда ветер дует, и тоже проявил по-своему недюжинную храбрость, пойдя против железной воли отца. В итоге он покинул отчий дом и перебрался поближе к замку, куда вскорости до него докатились слухи о безвременной кончине озлобившегося на весь свет родителя. Предателем Ротрам себя никогда не считал. Ведь не зря же на его совести была кровь не одного и даже не двух засланных на торп виггеров. О чем, правда, никто, кроме него, не знал. «Просто, — убеждал он себя впоследствии, — я вырос, перерос эти детские забавы, понял, откуда берутся силфуры, и научился их преумножать праведными трудами в общем-то на благо всех вабонов, а не пытаться сберечь нажитое ради себя».

В последнем замечании он, конечно, хитрил, поскольку прекрасно понимал, что отец старался ради них с братьями, ради продолжения рода, быть может, даже ради сохранения всего того родового строя, который был ему так дорог и понятен. Перед глазами Ротрама стоял, однако, иной пример. Его братья чтили заповеди предков, но в конце концов все до одного сложили за них головы, и никто, кроме него, больше не помнит, ни как они выглядели, ни их имен, ни славных дел. Когда Ротрам свел знакомство кое с кем из писарей, в частности, с ушедшим на покой стариком Харлином, с которым, кстати, его познакомил в свое время Хейзит, он не без грусти выяснил, что в летописях их с братьями противостояние власти нашло свое отражение в качестве незначительных бандитских выходок фолдитов-отщепенцев, не желавших работать честно. И только! Ничего героического в их стремлении отстоять свою независимость ни современники, ни тем более потомки не найдут. Спрашивается, стоило ли оно того? Будь отец жив, он бы обязательно заорал: «Стоило!» — но, увы, отец уже никогда не поднимется из-за стола и не гаркнет, как бывало, на всю избу: «А ну, мухоблуды, айда на колобродов!» Откуда только он слова-то такие чудные знал? Не раз ему приходилось сыновьям на языке вабонов то одно, то другое свое высказывание растолковывать. Все вроде знакомо звучало, да как уразуметь, почему мухоблудами он в шутку называл их с братьями и это означало «лентяи», а колобродами, то есть, выходит, бездельниками — виггеров? Что бездельники, что лентяи — для юного Ротрама было одно и то же. Ну и что, что слов — два? Смысл-то близкий.

Иногда отец, особенно к старости, заговаривался настолько, что называл замок не Вайла’туном, как обычно, и даже не Меген’тором, то есть Великой Башней, а каким-то странным пчелиным именем — Живград. Причем, разумеется, ни на какие расспросы Ротрама он не реагировал, делал вид, что тот ослышался, отшучивался, короче, принимался валять дурака, хотя случались подобные оговорки, прямо скажем, неоднократно. В детстве Ротраму представлялось, что отец с ним играет, специально заменяет одни слова другими, бормочет что-то странное и несуразное, особенно во сне, однако теперь, по прошествии стольких зим, он все чаще задумывался над истинными причинами всей этой путаницы. И не находил ответа. Особенно ему запомнился их разговор об именах. Отец тогда впервые произнес слово «вабоны» как нечто чуждое своей природе.

— У вабонов, — сказал он, — имя одно и дается на все время. Это неправильно. У человека должно быть несколько имен. На разные случаи жизни.

— Почему? — спросил Ротрам, который тогда был мал и только-только привыкал к настоящим мужским разговорам.

— Тебя вот как величают?

— Ротрам. Мне мое имя нравится.

— А мы с матерью как тебя называем?

— Ну, — задумался мальчик, — Роми… Мне тоже нравится.

— Вот видишь, у тебя уже два имени: для своих и для чужих.

— А твои папа и мама тебя как звали, когда ты был маленький? — осмелел Ротрам. — Иви?

Поскольку полное имя отца было Ивер.

— Нет, они называли меня Славкой.

— Как?!

— Мое настоящее имя, которое здесь никто не должен знать, Венцеслав.

— Вен… чего?

Отец ничего объяснять не стал, насупился, и больше Ротрам никогда это странное имя не произносил и не слышал.

Почему именно сейчас ему снова пришел на память тот давно забытый разговор, он не знал. Знал только, что слишком увлекся воспоминаниями, увлекся настолько, что не осознает того, о чем ему говорит Гверна:

— …есть у меня, правда, слабенькая надежда, что соседи в мое отсутствие нас не разграбят и другим не дадут.

— Иные соседи хуже шеважа, — пробормотал Ротрам.

— Я вот думала, ты меня на разговор вызвал, чтобы укрытие какое-нибудь надежное предложить. А ты все про то, о чем я и сама понятие имею.

— Хочешь сказать, что знала про сына Демвера?

— Да хоть бы он был сыном самого Ракли! У меня свой сын есть. Мне его спасать надо. Поможешь?

— Чем могу… Только чем? Теперь им про меня тоже все известно, так что первым делом они станут искать вас… нас, скорее всего, у меня по лавкам.

Она махнула рукой и собиралась уже покинуть озадаченного собеседника, когда в кухню вбежала заплаканная Велла.

— Мама, они хотят и Гийса в подвал затащить! Мама, давай возьмем его с собой. Он ведь на нашей стороне. Он нам поможет.

Гверна оглянулась на Ротрама. Тот утвердительно кивнул.

— Ты знаешь, за кого просишь? — прямо спросила она застывшую в ожидании Веллу.

— За Гийса. Он мой хороший друг. И Хейзиту он друг. Они на карьере вместе…

— А Гийс сказал тебе, чей он сын?

— Нет. Но, мама…

— Погоди причитать! А я вот тебе скажу, дорогая моя глупая доченька. Его родной отец — Демвер, из замка. — Поскольку упомянутое имя не подействовало, Гверна добавила: — Он еще при Ракли был поставлен над всеми сверами. Понимаешь? Главный из сверов.

— И что?..

— А теперь он один из тех, кто свергнул Ракли и завладел властью. На нас напали его люди. Те самые, которых твой брат и тот старик сейчас стаскивают в подвал. И двоих из которых они уже убили, за что им самим теперь светит казнь. Это ты хоть понимаешь?

— Понимаю…

— И при этом, как невинное дитя, просишь за сына этого человека?

— Мама, я люблю его! — на одном дыхании выпалила девушка, не обращая внимания на закатившего глаза Ротрама.

Наступила продолжительная пауза, во время которой Гверна пристально смотрела на дочь, словно не узнавала ее. Ротрам мог лишь догадываться о том, о чем она в эти мгновения думала. У него у самого никогда не было собственных детей, однако он полагал, что понимает состояние женщины, только что узнавшей, что ее единственная дочь сделала судьбоносный, причем неверный выбор. И тем не менее к последовавшему вопросу он не был готов:

— Так ты думаешь, что беременна от него?

— Мама!..

Гверна остановила вот-вот готовые политься из уст дочери словоизлияния, протестующе подняв руку.

— Если ты настолько взрослая, что сама принимаешь такие важные решения, то почему бы тебе не рассказать обо всем брату и не поискать заступничества у него? Потому что я забочусь о вас обоих, и мой тебе ответ — нет.

— Ну, мама…

— Велла, он — враг! Мне очень жаль, что мы с тобой не узнали обо всем этом раньше, чтобы упредить неприятности. Но теперь, когда знаем, я повторяю — нет. Как ты не поймешь, что сейчас нам нужно бежать и скрываться, а если я пойду на попятную, то потеряю и тебя, и Хейзита, и все… даже, может быть, твоего ребенка.

Гверна, по обыкновению, выражала мысли решительно и откровенно. Велла не разрыдалась, как ожидал от нее на время позабытый всеми Ротрам. Она закусила верхнюю губку и прикрыла глаза, пуская по щекам медленные ручейки слез.

— Я поняла, — сказала она неожиданно спокойным голосом, повернулась и вышла.

— Час от часу не легче, — вздохнула Гверна, не то обращаясь к Ротраму, не то к себе самой. — Вот ведь каша какая заваривается.

— Да уж, — напомнил он о своем присутствии. — Еще отец мой говаривал, что дети растут быстро, а умнеют — медленно.

— А, ты еще здесь! — Гверна оглянулась. В ее взгляде читалась грусть и как будто смирение перед резкими поворотами судьбы. — Тебе пора уходить.

— Нам всем пора.

— Хочешь сказать, что пойдешь с нами?

Он кивнул и развел руками.

— По-моему, в твоем случае это не лучшее решение. Зачем тебе из-за нас подвергать себя опасностям? Тем более я слышала, что ты собрался обзаводиться собственной семьей.

«Тэвил! Это-то она откуда могла узнать?» — поразился Ротрам. Однако виду не подал и ответил почти равнодушно:

— Потому что теперь у нас общие враги. — И добавил: — Которым мы сохраняем жизнь.

— Ты ведь слышал, что отныне у меня появился еще один повод не желать им всем смерти.

Гверна, как показалось Ротраму, виновато улыбнулась, а он, глядя на нее, нет, любуясь ею, подумал: она уже приняла этого бедного ребенка. Да будет благословенна Велла, что у нее такая мать!

— Вам, конечно, виднее, — сказала выглянувшая из дверного проема голова в лисьей шапке, — но сдается мне, что, пока вы тут шушукаетесь, снаружи собираются вооруженные люди. В окна они не лезут, дверь с петель не сносят, и это заставляет меня надеяться на то, что пришли наши добровольные защитники, а не подкрепление из замка. Я тут человек сторонний. Меня могут неправильно понять. Может, хозяюшка, вам с ними все же поговорить?

Голова в шапке так же внезапно скрылась.

Гверна вернулась в залу.

Ротрам замешкался, собираясь с мыслями. Мыслей было крайне мало. Гверна по-прежнему ждет от него участия и помощи. Но, похоже, не ждет жертв. С чего он взял, что обязан вместе со всем этим растущим на глазах семейством пускаться в бегство? Из страха, что его могут узнать и донести, кому следует? И что с того? Разве кто видел, как он убивает виггеров? Что смогут впоследствии рассказать свидетели его здесь появления? Что Хейзит громко назвал его своим другом? Да он и Гийса другом считает. Что еще? Что увел на кухню хозяйку и долго о чем-то с ней там говорил. После чего она приняла решение не трогать пленников. Хотя хотела и могла. Кто скажет, что в этом не его заслуга? Нет, Кади, если мы с тобой когда-нибудь расстанемся, то произойдет это явно не сегодня.

Когда Ротрам, снова спокойный и уверенный в себе, чинно вернулся в залу, Хейзит со стариком поднимали Гийса с пола и намеревались тащить следом за остальными пленниками. Трупов на полу уже не было. Вероятно, их успели спрятать в амбаре. Велла одиноко стояла у входной двери, потупившись и не желая видеть, что родной брат делает с ее возлюбленным. Гверна держалась рукой за перевязь дорожного мешка и молча смотрела в окна на людей, делавших ей с улицы ободряющие знаки. Ротрам подошел к ней, положил руку ей на плечо и, придав голосу знакомый всем доверительный тон, громко сказал:

— Возьмите этого юношу с собой.

Хейзит удивленно остановился. Старик сверкнул недобрым глазом. Велла резко повернулась. Даже Гийс, до сих пор делавший безучастный вид, уперся в говорящего недоверчивым взором и смерил с ног до головы.

— Если вы оставите его здесь, то никакого толку от этого не будет, — поспешил Ротрам пояснить свой замысел. — Он либо будет освобожден вместе с остальными, либо падет жертвой гнева собирающейся толпы. Согласись, Гверна, в обоих случаях вы ничего не выиграете.

— И поэтому… — поддержала она его такой знакомой и любимой им улыбкой.

— …и поэтому оставьте ему связанными руки, засуньте в рот кляп для безопасности, но развяжите ноги и заберите с собой, куда бы вы сейчас ни направлялись. Он станет прекрасным заложником. В смысле, я хотел сказать, выгодным. Только сторожите его хорошенько, чтобы не сбежал. Замок дорого оценит его жизнь, чтобы не даровать вам за него свободу. Хейзит, ты понял меня?

Хейзит посмотрел на мать. Гверна кивнула.

Велла сжала кулачки, не веря своему счастью и наблюдая, как браг осторожно засовывает в рот Гийса кляп, перетягивает веревкой, чтобы тот не смог его вытолкнуть языком, завязывает концы на затылке, укладывает пленника обратно на пол и взмахом охотничьего ножа рассекает путы на затекших ногах. Она стремительно подошла к Ротраму и украдкой, но сильно, сдавила ему в знак благодарности руку.

Недовольным остался только старик, которого здесь называли Тангаем. Красноречиво поигрывая топором, он демонстративно отошел от Хейзита, предоставив пленника в полное его распоряжение и дав понять, что отныне его этот вопрос не касается. Ротрам отметил, что Хейзита подобное отношение нисколько не смутило. Вероятно, он и в самом деле питал к парню товарищеские чувства. Рука Веллы была теплой и ласковой. Ротрам покосился на девушку. Она смотрела мимо брата и суженого в окно, за которым людей становилось все больше. По сути Тангай был прав: следовало поспешить. Когда людей много, это всегда не к добру, даже если изначальные намерения толпы самые что ни на есть добрые.

Гверна вернулась к кухонной двери, сняла со специальной подставки маленькую, невзрачную кружку и сунула в мешок. По семейному преданию, в день праздничного открытия таверны «У старого замка» из этой кружки пил сам Ракли. Ротрам только теперь окончательно осознал, что Гверна в душе готова к тому, что никогда больше сюда не вернется. Предательски заныло сердце. Он вздохнул.

— Я попробую их отвлечь. Надеюсь, вы уже решили, куда идти. Мне можете не говорить. А не то под пытками могу проболтаться. — Он широко улыбнулся Хейзиту, который состроил забавную гримасу отвращения, и подмигнул Тангаю, одобрительно поднявшему большой палец. — Рассчитываю, правда, что вы не уйдете слишком далеко и мы в скором времени снова свидимся, друзья мои. Береги себя, Велла. — Девушка поняла, что он имеет в виду, и грустно кивнула. — Пусть сбудутся твои самые смелые желания. А тебе, Гверна, я желаю силы и мудрости, которых тебе и так не занимать. Слушай внутренний голос. И постарайся послать мне весточку, когда найдете надежное укрытие. А ты береги мать, Хейзит. И заботься о сестре. Я всегда знал, что и она, и ты достойны большего, чем услуживать кому-то. Ты, я вижу, нащупываешь свой путь в жизни, так не теряй след, и тропинка обязательно выведет тебя на широкую дорогу.

— Вы как будто навсегда с нами прощаетесь, вита Ротрам, — сказал Хейзит, протягивая торговцу руку для пожатия.

— Кто знает, друг мой, кто знает… Тебя, старик, — повернулся он к Тангаю, — я встречаю впервые, но верю, что и ты их в беде не бросишь. Пусть топор твой всегда будет острым, а рука твердой.

— Как-нибудь справлюсь, — невесело отозвался дровосек, явно желая, но не чувствуя морального права крепко выругаться. — Ты, похоже, тоже дело знаешь. Бывай.

Ротрам перевел взгляд на Гийса.

— Вижу, что за свою шкуру ты не слишком трясешься и готов принять судьбу, какова бы она ни была. Похвально, но только на твоем месте я бы поторопился определиться окончательно, с кем ты. И постарайся не причинять обид Велле и ее семье. Иначе знай: если не я, то кто-то другой отыщет тебя, где бы ты ни был, и отомстит. Обо всем остальном ты и сам лучше меня знаешь.

Он отечески похлопал слегка потрясенного Гийса по плечу и направился к входной двери.

— А что будешь делать ты, Ротрам? — окликнула его в последний момент Гверна.

— Жить. А сейчас поговорю с людьми и попробую развернуть их гнев и страх на благое дело. За сохранность таверны не ручаюсь, но попробовать стоит.

Он вышел, и они услышали с улицы его окрепший голос:

— Вечер добрый, дорогие мои братья и сестры!..

— Никогда не предполагал, что он умеет произносить речи, — заметил Хейзит. — Мам, что ты делаешь?

Гверна ходила между еще увитыми пожухлым плющом колоннами и гасила одну за другой неизвестно кем и когда зажженные свечи. Зала погружалась в вечерний полумрак. Вместе с хозяевами скоро отсюда уйдет и последнее тепло, и плющ замерзнет и погибнет.

— Тангай, запри для порядку дверь, — вместо ответа скомандовала Гверна. — Велла, отворяй окно на сторону амбаров. Народу там пока не видать. Вот через него и уйдем, пока Ротрам старается.

— Куда пойдем-то? — шепнул Хейзиту на ухо Тангай, когда они благополучно выбрались через узкий проем на улицу и головой вперед вытащили окончательно потерявшего дар речи пленника. — Ко мне можно, но далековато.

— Да есть у меня одна задумка, — с наигранной уверенностью отозвался Хейзит, осекся, задумался и потянул за рукав присевшую на корточки Веллу. — Ты веревки прихватила?

— А ты говорил?

— Нет, но ты должна понимать.

— Хейзит…

— Я взяла, — остановила вот-вот готовый вспыхнуть скандал Гверна. — Два мотка. Тебе хватит?

— Молодец, мам! Ну, все! Пошли теперь за мной.

Он двинулся первым, пригнувшись под весом мешка и стараясь придерживаться тускнеющих теней. За ним на своих ногах и налегке поспешал Гийс, которого для надежности держал за свободный конец наручных пут Тангай. Топор дровосек предусмотрительно сунул за пояс, а в другой руке сжимал перевязь перекинутого через плечо мешка. Очевидно, самого тяжелого из четырех. За ним след в след семенила Велла, стараясь всецело отдаться новому приключению, чтобы хоть как-то отогнать донимающие ее все это время тоскливые мысли. В хвосте шла Гверна, за внешней отрешенностью которой скрывалась борьба с желанием в последний раз оглянуться на родной дом. Когда борьба была проиграна и она таки оглянулась, вокруг уже были только чужие, занесенные снегом избы.

Хейзит вел процессию к колодцу. Тому самому, из которого в свое время помогал вместе с неожиданно подоспевшим Мадлохом, сводным братом толстяка Исли, выбираться чуть не задохнувшемуся при пожаре старому Харлину и сопровождавшему его арбалетчику Фейли, раненному в ногу при побеге с их уничтоженной заставы. Как будто целая жизнь с тех пор прошла! Где-то они сейчас? Живы ли? Помнят ли его? Переход через Пограничье свел их и даже сдружил, как, например, его и Исли, однако тогда стояло теплое лето, а теперь кругом снег, холод и целые сугробы тревог и новых забот.

«Ты нащупываешь свой путь в жизни, так не теряй следа, и тропинка обязательно выведет тебя на широкую дорогу», — вспомнились ему последние слова Ротрама. От кого-то он еще раньше слышал, что если следовать внутреннему голосу, то со временем обстоятельства будут складываться вокруг тебя самым подходящим образом. Сейчас внутренний голос подсказывал, что наступил именно тот случай, когда нужно к нему прислушаться и поступить пусть даже вопреки здравому смыслу. А почему, собственно, вопреки? Разве есть у них еще какие-нибудь варианты? Не прятаться же у Тангая в избушке, представлявшейся Хейзиту убогим шалашом на продуваемой всеми ветрами опушке Пограничья! Интересно, как он там умудряется жить, имея по соседству племена лесных дикарей, которые даже сейчас казались Хейзиту более страшными, чем разъяренные мерги и сверы? Нет, туда им путь заказан. Тем более с матерью и Веллой. Один он бы, может, рискнул. А мать у него и в самом деле молодец! Он никогда не подозревал, что она способна с такой легкостью отказаться от всего, что собирала целую жизнь, и вот так просто взять и сняться с места, чтобы в минуту опасности быть ближе к детям. Тем самым она развязывала ему руки. Если бы она пожелала остаться дома, привязанная к таверне и своим кастрюлям, он бы наверняка действовал теперь с оглядкой и все переживал, как она там, одна или с Веллой, тем более с Веллой. Сестренка тоже молодчина. Если бы не Гийс… С ним еще предстоит разобраться.

Ротрам откровенно дал понять, что он предатель и враг. Но он же, по сути, спас его от занесенного топора Тангая. «Эх, Гийс, Гийс, зачем ты так странно себя ведешь, почему не сопротивляешься, не оправдываешься, почему, если все знал наперед, не отвадил от себя мою несмышленую сестру? Или в душе ты тешил себя надеждой на то, что сможешь в конце концов воспользоваться положением победителя и получить все? Нет, не хочу и не могу в это верить. У меня ведь есть внутренний голос. И он все это время молчал. Твое поведение на карьере и твои слова не зародили во мне ни тени сомнения. До сих пор ты был мне настоящим другом. Или теперь, после всего этого, ты считаешь предателем меня? Но ведь я еще в таверне пытался вызвать тебя на честный разговор. Почему? Почему?..»

— Ты уверен, что мы правильно идем? — послышался сзади голос сестры.

Хейзит оглянулся и цыкнул на нее, призывая не поднимать лишний шум. Если им навстречу до сих пор не попался никто из соседей, то это просто большое везение, да и кто знает, может, кто-нибудь наблюдает сейчас за ними из-за прикрытых ставен вон той или вон той избы. Любопытства вабонам было не занимать. Тем более зимой, когда многие предпочитали без нужды не выходить на улицу, а отсиживались дома.

В том, куда они идут, Хейзит был совершенно уверен. После того злополучного случая на пожаре он неоднократно возвращался и к пепелищу на месте дома Харлина, и к колодцу, в который все хотел, но никак не решался спуститься. Первое время ему мешала выставленная здесь охрана. Люди из замка довольно долго что-то искали среди головешек и пепла, но потом явно плюнули и занялись более полезными делами. Колодец же вообще мало кого интересовал, кроме местных жителей. Которые в силу привычки не обращали внимания на то примечательное обстоятельство, что он, в отличие от других, сложен из камней, а не из бревен. Обстоятельство, которое в свое время бросилось Хейзиту в глаза и невольно привело к целому ряду интересных выводов. Впоследствии он обшарил округу и убедился в том, что все остальные колодцы в пределах Стреляных стен — деревянные. Еще на один каменный колодец он случайно наткнулся далеко-далеко отсюда, если выйти через ворота, а потом долго ехать в сторону Пограничья, короче говоря, почти на подступах к Обители Матерей. Хейзиту приходилось как-то ездить туда по делам. Не в саму Обитель, разумеется, а по соседству, к одному хорошему портному, который в итоге сшил прекрасные прочные мешки, точнее, рукава для переноски из карьера глины. Эх, где-то они теперь…

Хейзит потер рукавицей замерзающий нос. Да, непростое путешествие их ожидает. Остается только надеяться, что, если вода в колодцах не замерзает даже в лютую стужу, значит, под землей чуток потеплее, чем на поверхности. Оглянувшись и встретившись взглядом с Гийсом, Хейзит представил, как они будут спускать его на веревке в жерло колодца. За руки не привяжешь: они связаны за спиной и выйдут из суставов раньше, чем они опустят его на нужную глубину. Перевязывать их по-новому, на животе, опасно: придется полагаться на честность пленника, который либо убежит, либо схлопочет вполне ожидаемый удар топором от матерого Тангая. В обоих случаях они его потеряют. А Ротрам прав: еще неизвестно, чем обернется их бегство, и такой важный заложник будет не столько обузой, сколько подспорьем. Неужели он и в самом деле приходится сыном этому Демверу, о чем успела шепнуть ему Велла перед тем, как они полезли в окно? Хейзит отчетливо помнил, что впервые услышал это имя именно из уст Гийса, когда обсуждал с ним появление на карьере Брука.

Гийс тогда ни словом не обмолвился про свои родственные связи. Скорее напротив: объяснив положение Демвера на одном уровне с Тиваном, то есть в непосредственном подчинении Ракли, высказал надежду, что в случае ухода последнего от дел власть не достанется ни тому, ни другому. Говорил ли он в тот момент искренне? Действительно ли стеснялся отца? Или просто скрывал свою родовитость, чтобы втереться к нему, Хейзиту, в доверие? Истину предстоит установить. Причем чем скорее, тем лучше. По крайней мере чтобы не тешить Веллу лишними иллюзиями. И если выяснится, что Гийс все-таки враг, виноватым в их знакомстве окажется он, Хейзит. Лишь бы Велла к тому времени не наломала дров. Он ведь видел ее взгляды там, в таверне, когда жизнь Гийса висела на волоске. То, что в них читалось, вызывало по меньшей мере тревогу. Потому что Велла сделалась совершенно похожа на мать, когда та вспоминала мужа, его отца. Глаза не видящие, а устремленные куда-то вглубь себя, с поволокой, которую легко можно принять за пелену слез.

Улицы по-прежнему словно вымерли. Точнее, то были не улицы, а узкие проходы между избами, по которым никак не получалось идти быстро, потому что ноги вязли в глубоких сугробах. В какой-то момент Хейзит настолько увлекся размышлениями, что ему даже показалось, будто они прошли мимо цели и заблудились. Он велел Тангаю остановиться, а сам пошел вперед и, к своей радости, обнаружил, что каменный колодец торчит из-под снега как раз за углом.

— Нам сейчас нужно будет спуститься, — сообщил он удивленным спутникам, обрадованным лишь возможностью перевести дух. — Я полезу первым. Гийса, считаю, нужно вязать за ноги, а уж я его там, внизу, приму. Справишься? — Это относилось к Тангаю.

— Если тебе захотелось искупаться, могли бы пойти сразу к Бехеме, — вместо ответа заметил дровосек. — Я туда не полезу.

— Полезешь, — заверил его Хейзит, — потому что там есть подземный ход. А еще каморка, в которой можно скрываться столько, сколько потребуется. А в каморке есть еще кое-что, о чем я тебе пока не буду говорить. Но я там был и знаю. Возражения? Нет? Тогда давайте сюда веревку.

Он сам обвязал себя за пояс и двинулся к колодцу. Веревка волочилась за ним по снегу длинной змеей.

По обыкновению, колодец в зимнее время был накрыт деревянной крышкой. Судя по снежной шапке, его не открывали с утра. Крышку они подняли и убрали в сторону вдвоем с матерью. Тангай присматривал за Гийсом. Велла на всякий случай обшарила внутреннюю стенку и извлекла подвешенное там ведро.

— Крюк крепкий? — спросил Хейзит.

— Вроде да, — ответила она, подергав железный крюк, к которому обычно крепилась веревка или цепь, а на ночь или зимой вешалось ведро.

— Я тебя руками спущу, — заверил Тангай, изобразив, будто закатывает рукава своей куцей шубейки.

— Побереги силы, дед. Тебе их всех спускать, — кивнул Хейзит на женщин и пленника. — Ведро, прежде чем самому лезть, повесь обратно. Чтобы никто раньше времени не заметил вторую веревку. Она нам еще пригодится. Пока я буду спускаться, вяжи Гийса за ноги. Ход там в стене, сбоку. Я его приму.

— Ладно-ладно, как-нибудь разберусь, — отмахнулся Тангай. — Ты мне еще расскажи, кого за кем спускать, чтобы не устать раньше времени. Лезешь, так лезь.

«А мальчишка-то толковый, — подумал он, на всякий случай придерживая Хейзита за шиворот. — Хоть и с норовом. Не зря, видать, его беглый сынок Ракли начальником над нами поставил. Голова у мальца работает. Ишь ты: я там был и знаю! Все-то он знает. Знать-то, может, и знает, а без меня, деда старого, сейчас бы лежал вместе с сестренкой и мамашкой в холодном подвале, тихий и мертвый, как те, что остались в амбаре. Если б не почуял я недоброе, если б пошел сразу к себе, как собирался, а не на поиски этой их таверны, если б не повстречал по пути сестренку, много бы он сейчас тут накомандовал. Мне-то что, я не гордый. Гордый, конечно, но не по мелочам».

— Ты давай руками посильнее держись! — добавил он вслух, наклоняясь над краем колодца. — Рукавицы снял бы, а?

Хейзит молча спускался в ледяную темноту.

«Эх, не то он затеял, явно не то, — продолжал думать Тангай, принимаясь связывать веревкой ноги пленника. Парень послушно сидел в снегу и помалкивал. — С виду на врага как будто и непохож. Обычный. Вроде как бы даже симпатичный. Это если с женской точки зрения поглядеть. А так белобрысый, глаза голубые, не стеклянные, как иногда бывает, а именно голубые. Лицо открытое. По нему видно, что не боится. Спокоен. Ни на кого, правда, старается не смотреть. Ну да и понятно, если виноват. Наверняка сам ищеек на таверну натравил. Лишь бы теперь какой фортель не выкинул. Затяну-ка потуже, чтобы знал, с кем дело имеет».

— Ну что там у тебя? — Сделав дело, Тангай снова заглянул в колодец.

— Подвинь-ка меня, — долетело снизу.

Свою веревку Хейзит привязал к крюку, чтобы никого лишний раз не заботить. Положился на силу рук. Видать, малость не рассчитал.

— Куда тебя двигать?

— Проход вижу, но не достаю.

— Двигать куда, скажи!

«Вот еще орать тут на всю улицу. Того и гляди люд нагрянет любопытный. Что он там копается?»

— Правее давай. Не, постой, от тебя левее. Погоди, сейчас пониже спущусь. Ногой бы только дотянуться…

Тангай изо всех сил потянул вбок и без того натянутую под весом тела веревку. Мысленно он представил себе, как Хейзит висит на руках и пытается поставить ногу на край прохода, уходящего в стену колодца. Интересно, там в рост стоять можно или на четвереньках ползти придется? Подземные ходы не были для Тангая тайной, однако он только слышал о них, как и большинство вабонов. Собственно, в их существование он никогда толком не верил, да и ни к чему ему было. Мало ли что люди говорят. Ну ходят обитатели замка под землей аж до самой Обители Матерей, и что с того, пусть себе ходят. И вот теперь ему самому нежданно-негаданно представилась возможность на опыте проверить правдивость этих побасенок. Как он сказал? Каморка там есть? Что ж, можно и в каморке посидеть. Особенно если там окажется потеплее, нежели здесь.

Натяжение резко ослабло.

— Залез, что ли?

— Да, все хорошо. Давай Гийса.

На всякий случай Тангай привязал конец веревки, которой связал ноги пленника, к крюку. Мало ли, не ровен час — сорвется, так хоть будет за что вытянуть. Свободную веревку он проворно поднял из колодца и велел не подающей вида, что боится, Велле как следует обвязать себе кисть руки. У нее ведь руки спуска точно не выдержат, хоть в рукавицах, хоть без. Их с матерью, как и пленника, придется своей силой спускать. Хорошо, что он ни дня топора из рук не выпускал, силу поддерживал, силу, которой от рождения обделен не был. Вот сейчас и проверим, на что она сгодится.

— Ну, приятель, бывай, — сказал он, обращаясь к пленнику, уже лежащему на боку поперек колодца. — Постараюсь тебя целым спустить, а там всякое бывает. Ты уж не обессудь.

Гийс из-за кляпа изобразил нечто вроде улыбки.

Тангай взял веревку голыми руками. Так оно все-таки понадежнее будет. Да и отпускать в крайнем случае не захочется: иначе всю кожу в кровь сотрешь. Женщины осторожно помогли перевалить тело юноши через край. Велла взялась было помогать, но Тангай ее тихо выругал и велел не лезть. Он стоял с той стороны, в которую оттягивал Хейзита, понимая, что так оно будет ближе к проходу. Обеими ногами уперся в каменную кладку колодца, откинулся назад и молил богов и героев, чтобы веревка не перетерлась раньше времени. Гверна наклонилась над колодцем и ждала сигнала снизу. Тангаю было тяжело, но он сдерживал рвущийся из груди рык. Наконец Гверна взметнула руку вверх и сама ухватилась за веревку. Тут как тут оказалась и Велла. Нужно было дать Хейзиту время, чтобы втянуть пленника в проход и отвязать ноги. Или не стоило этого делать?

— Крикните ему там, чтобы не развязывал веревку. Если паренек захочет убежать, он один может не справиться. Потом развяжем.

Гверна передала слова Тангая сыну. Тот, кажись, согласился. Веревка потеряла натяжение, но обратно не вытягивалась. Ничего, полежит пленничек на камушках. Авось не простудится.

Настала очередь Веллы. Гверна поцеловала дочь в щеку и цепко ухватилась за веревку, которую потихоньку травил Тангай. Помешать ей он уже не решился. Спуск прошел на удивление быстро и спокойно.

— Справишься? — с некоторым вызовом в голосе поинтересовалась Гверна, наматывая конец веревки на кисть.

Тангай огляделся по сторонам. Подступил поближе. Заговорил полушепотом:

— Слушай, пока мы тут вдвоем… Как считаешь, не будет вам там без меня спокойнее? Может, мне не лезть? Отсидитесь, отогреетесь.

— На труса ты непохож, — заметила Гверна вместо ответа.

— Я просто подумал, что иначе мы там все можем без помощи остаться. Представь сама, как кто-нибудь приходит за водой, видит вторую веревку и либо вытягивает ее, либо, если мы ее там внизу закрепим, отвязывает от крюка. По-любому, мы остаемся без возможности выбраться наружу. А я бы или тут где-нибудь залег, или наведывался бы почаще, проверял. Согласна?

— Согласна-то согласна, но об этом договоренности не было. Ты нам, думаю, там нужнее будешь. Не забывай, что у нас пленник.

— А еды нам хватит?

— А ты рот особо не разевай, тогда хватит. Ну, ладно, спускай меня. А потом можешь нас бросить, если хочешь. Потому что мы уж остановить тебя не сможем даже при желании.

Как он и предполагал, с Гверной пришлось попыжиться. В одиночку спускать довольно дородную женщину, да еще после двух не самых легких тел, стало для него настоящим испытанием на прочность. Особенно напряженно пришлось держать ее, пока внизу дети в четыре руки втягивали мать в проход. Но, как водится, и все хорошее, и все плохое когда-нибудь заканчивается. И вот снова в его распоряжении свободный конец веревки и возможность принять роковое решение.

Тангай никаких решений принимать не стал. Деловито подтащил крышку к колодцу, накрыл до половины, обвязался веревкой вокруг пояса, забрался в колодец, повис, держась за крюк одной рукой, второй не без труда почти до конца задвинул над собой крышку, отдышался и стал неторопливо, сберегая силы, спускаться вниз. Одну рукавицу он предварительно снял и сунул за пояс, другую оставил и именно через нее пропустил веревку. Теперь он висел над невидимой пропастью на одной руке, другой придерживал веревку, пропущенную между ног, у пояса, слегка разжимал рукавицу, веревка туго змеилась вокруг вытянутой вверх руки, а сам он медленно съезжал вниз, туда, где слышались подбадривающие голоса да весело плясало на заиндевевших стенах пламя невесть откуда взявшихся факелов.

Проход в стене оказался достаточно просторным. Во всяком случае, встречавшие Тангая две черные фигуры стояли почти в полный рост. Велла держала два факела, прячась за ними. Тангай лишний раз похвалил себя за прозорливость, когда сумел легко откинуть нижний конец веревки прямо в протянутые руки Хейзита. Теперь они с Гверной тянули его к себе, а дровосек, повиснув над бездной, приказывал себе не торопиться и осторожно спускался к ним. Когда нижний край прохода оказался на уровне его головы, Тангай изловчился и одним махом достал до него ногой.

— Я сам! — чуть не крикнул он, заметив, что женская фигура вот-вот отпустит веревку и кинется ему на выручку. Потому что если Хейзит не удержит натяг, Тангая так шибанет о противоположную стену, что и держаться дальше не захочется.

— Ну вот мы и выбрались! — радостно воскликнула Велла, когда дровосек без сил лег на земляной пол, закрыл глаза и перевел дух. — Мам, ты второй факел понесешь?

— Давай.

«И все-таки я тоже молодец, — подумал Тангай, открывая глаза и заставляя себя встать на ноги. — Теперь бы еще чуток поспать — вообще красота!» Не обращая больше ни на кого внимания, он принялся распутывать ноги пленника. На таком полу долго полежишь — как пить дать простудишься. Не хватало еще с ним возиться всю дорогу.

Гийс и в самом деле вид имел весьма жалкий. Вероятно, он бы сейчас действительно клацал зубами от холода, если бы не кляп.

Между тем Хейзит забрал у сестры факел, взвалил мешок на спину и нетерпеливо двинулся прочь по коридору.

— Ты куда? — окликнула его Гверна.

— Пойду поищу то место, куда вас вел. Я тут сам в первый раз.

— А говорил, что уже бывал здесь, — напомнила Велла.

— В каморке той — бывал, а в проходе этом — нет. Здесь недалеко.

Краем глаза Тангай следил, как Хейзит уходит вдаль по коридору, сопровождаемый длинной тенью и светом. Отвлекся на какое-то мгновение, глядь, а Хейзита уже и след простыл. Нет, не простыл. Свет на правой стене замер, а проход пуст. Видать, свернул в невидимое отсюда ответвление слева.

— Найдите что-нибудь, чтобы концы веревок обеих прижать, — распорядился он, обращаясь к замершим в нерешительности женщинам. — Глядишь, еще пригодятся.

— Прижимай не прижимай, а сверху как дернут раз, никакая прижималка не удержит, — высказала свое веское мнение Гверна.

Правда была на ее стороне, однако им и тут повезло: глазастая Велла обнаружила в стене коридора выступ — остро торчащий камень. Привязать к нему оба конца не составило труда. Теперь не слишком настойчивые рывки сверху не смогли бы лишить их веревок. Тангай поставил себя на место человека, пришедшего зимой за водой. Будет он смотреть, сколько чего привязано к крюку? Да никогда в жизни. Снимет ведро, ухнет вниз, утопит, наберет, вытянет обратно. Даже если ведро на глубине заденет веревки, едва ли зацепится — слишком крутой у них наклон.

Фигура Хейзита снова появилась в проходе. Он махал им рукой.

— Нашел, — возбужденно прошептала Велла и первая поспешила к брату, не забыв при этом свою ношу.

Гверна двинулась следом. Тангай теперь замыкал шествие, ведя перед собой слегка приплясывающего от холода Гийса.

Вскоре обнаружилась тайна факелов. Они тут были повсюду. Торчали прямо из стен, воткнутые в специально устроенные для них между камней щели. «Не попасть бы из лета в зиму», — вспомнилась Тангаю расхожая пословица вабонов. Факелы выглядели настолько свежими, настолько отчетливо пахли пропитавшим их маслом, что наводили на мысль о тех людях, которые их здесь оставили и которые, вероятно, довольно часто пользовались этим туннелем. Не хватало еще, чтобы гвардейцы из замка прогуливались по здешним коридорам. Тогда уж точно им будет некуда бежать. Принимать бой, а тем более бесславную смерть под землей Тангаю не слишком хотелось.

Ответвление, в котором их ждал Хейзит, оказалось коротким и закончилось комнатой с низким потолком и невидимыми при свете одного факела стенами. По сравнению с коридором, по которому они только что шли, здесь было не так прохладно. «Вероятно, потому, что воздух здесь стоит, а в проходах откуда-нибудь все время дует», — подумал Тангай.

Хейзит стоял посреди комнаты и водил факелом из стороны в сторону. В пляшущем свете стали проступать очертания стен, и эти очертания наводили на мысль, что беглецы очутились внутри гигантского пчелиного улья: все стены, как сотами, были испещрены ячейками, из которых на непрошеных гостей таращились выпуклые донышки глиняных сосудов.

Насладившись произведенным впечатлением, Хейзит подошел к тому, что на поверку оказалось добротно сколоченным деревянным столом. Возле стола виднелось несколько табуретов: точно такие Тангай сам мастерил и использовал дома. Один из них был гостеприимно накрыт пыльной подушкой.

— Ты сюда нас и вел? — спросила Гверна устало, садясь боком к столу и протягивая ноги.

— А что в бутылках? — поинтересовалась Велла, не решаясь сама подойти к удивительным сотам.

Вместо ответа Хейзит взял со стола никем не замеченные свечи и зажег несколько от факела. Маленькие огоньки заколебались, но не погасли, подтверждая догадку Тангая об отсутствии тяги, иначе говоря, сквозняков.

— Эту комнату прорыл наш отец, — стараясь сохранять ровный тон, объяснил спутникам Хейзит.

— Хокан? — Гверна от неожиданности забыла, что хотела положить на стол мешок, и так и замерла.

— Да, он. Мне об этом рассказал хозяин дома, который находится… который находился вон там, если пройти дальше по тому проходу. Ты его знаешь, мам. Харлин, старый писарь.

— Харлин? Знаю. — Она все-таки оставила мешок и сняла с головы мохнатую шапку. — Жаль старика. Погорел вместе с домом.

— Не совсем так, — загадочно усмехнулся Хейзит. — Долго рассказывать, но суть в том, что я сам помогал ему после пожара выбираться из того самого колодца, через который мы сюда попали. Где Харлин теперь да и жив ли, я, правда, не знаю, но что он не погиб тогда, это наверняка.

— И все это время молчал! — воскликнула Гверна, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Хейзит полюбил загадки, — вставила свое слово Велла, которая все-таки отважилась снять с полки один из сосудов. — Что-то больно легкая. И не булькает…

— Положи на место! — предостерегающе повысил голос Хейзит. — Хотя нет, пожалуй, неси сюда. Давайте я вам сразу покажу все, что знаю, а потом вместе решим, как быть. Помнится, Харлин называл эту свою комнату «хранилищем памяти Вайла’туна».

Тангай, чтобы лучше видеть происходящее, подтолкнул пленника к столу, и тот тяжело бухнулся на табурет. Не обращая на него внимания, Хейзит уже возился с пробкой отданной ему бутыли. Только сейчас стало заметно, что в руках у него не простая бутыль, а емкость, лишенная горлышка. Пробка была глиняной, вся в засохшей смоле и шириной с выпуклое донце. Справившись с ней, Хейзит опрокинул бутыль, потряс, и на стол вывалился перетянутый пестрой тесемкой кожаный свиток.

— Рукопись? — растирая щеки, уточнила Гверна. — Харлин что, во все бутылки такие свитки рассовал? Твой отец для таверны в свое время тоже устроил нечто вроде подвала, но там вино у нас хранится в деревянных бочках.

— Здесь тоже, думаю, вина хватает, мам. Если хотите, можем, наверное, распить сегодня за здоровье хозяина и наше счастливое спасение.

Пленник заметно оживился и кивнул. Тангай, давно не бравший в рот ничего горячительного, даже крок, не говоря уж о чистом вине, поморщился. Но это был его личный выбор. Они могут хоть все тут выпить. Он снял и бросил на стол рукавицы, наклонил голову пленника и развязал веревку на затылке. Парень с трудом выплюнул разбухший кляп.

— Продышись пока. И не вздумай орать.

— Дайте хоть воды, — хриплым голосом попросил Гийс, облизывая губы.

Откуда ни возьмись появилась Велла, потрошащая на ходу свой мешок и достающая кожаный бурдюк.

— Много сразу не пей. Вода замерзла, — приговаривала она, держа его над запрокинутым ртом пленника. — Ну все, хватит, уймись! Лучше я тебе потом действительно вина дам.

Хейзит, видя, что интерес к нему и свитку почти пропал, не стал больше распространяться по этому поводу и развязывать тесемку. Но и обратно в сосуд свиток не убрал. Отложил в сторону и молча осмотрелся.

— Вон там, — сказал он наконец, указывая на противоположную от входа стену, — должен быть коридор и лаз вверх, в дом Харлина. Надеюсь, там все по-прежнему завалено сгоревшими бревнами и снегом. В противном случае люди Ракли давно бы нашли этот лаз, а вместе с ним и подвал. Так что с той стороны опасность, думаю, нам не угрожает.

— Ты это к чему? К тому, стоит ли разжигать костер? — безошибочно прочитал ход его мыслей Тангай. — А дрова у нас есть?

— Ну, можно принести из прохода и поджечь сразу несколько факелов. Хоть согреемся.

— А меня больше волнует вопрос, как мы будем спать, — сказала Гверна. — На полу я вам не позволю. Верная простуда даже в шубах.

— Можно прислониться к стенам, а сидеть на мешках, — предложила Велла.

— Можно.

— Спать будем на столе. — Тангай как раз закончил привязывать веревку, тянущуюся от рук пленника, к массивной ножке. — Для троих места запросто хватит. Трое спят, двое на страже. Дерево не морозит.

В самом деле, отсутствие окон, предвкушение тепла и нелегкий пройденный путь сбили ощущение времени. Веки у Гверны предательски смыкались. Так что возражать дровосеку никто не стал.

Первыми на стол улеглись женщины и Гийс. Тангай наотрез отказался развязывать ему руки.

— Спать хочет — и так заснет, — заметил он, усаживаясь на табурет поодаль и кладя подбородок на рукоять упертого в землю топора. — Я ему в няньки не нанимался. А ты куда направился? — окликнул он Хейзита.

Вместо ответа тот подошел к тому месту, откуда они недавно пришли, поднял над головой руки и ловко распутал никем до сих пор не замеченный валик под потолком. Валик резко раскрутился и превратился в кожаный полог.

— Наверное, он тут и в прошлый раз висел, — пояснил Хейзит, возвращаясь к столу и садясь поближе к Тангаю, чтобы не повышать голос, — потому что я тогда никакого другого прохода не замечал. По-моему, так лучше. Скоро тут должно стать теплее. Ну, доволен?

— Пока нас не поймали, доволен, — усмехнулся дровосек. Он развязал ворот шубейки и впервые за все время стащил с головы шапку, открыв здоровенную проплешину на макушке. Нельзя сказать, чтобы она ему шла, однако теперь вид его показался Хейзиту каким-то, ну, что ли, более завершенным. — Я бы пожрал, правда.

Хейзит вспомнил, что сам с утра ничего, кроме сестриной хлефы, во рту не держал. Стараясь не разбудить спящих, развязал ближайший мешок, пошарил в теплом его нутре и извлек мягкую буханку хлеба. Разломил, отдал половину старику.

— А еще что есть?

«Быстро дед, однако, приспосабливается, — подумал Хейзит. — Только-только с нами сошелся, а уже на материны припасы вовсю претендует. И ведь не откажешь: заслужил. Если б он тогда не подоспел, где бы я, где бы мы все сейчас были? Может, конечно, Гийс бы помог, но теперь уж этого не узнать. Прямо спроси, конечно, скажет, что на помощь спешил. А как оно на самом деле было, кто его знает? Так, что там упругое такое?»

— Сыр будешь? — зачем-то спросил он, вынимая аппетитную белую головку, приятно пахнущую домом.

Вместо ответа Тангай сунул руку под отворот шубы, вытащил припрятанный там нож, деловито секанул по головке, отделил дольку, понюхал, надкусил и расплылся в хитрой улыбке.

— Буду.

Некоторое время они молча жевали, думая каждый о своем и посматривая на крепко спящих спутников.

Нет, все-таки Гийс наверняка пришел по собственному почину. Он ведь с самого начала переезда из карьера чувствовал неладное и старался их предупредить. Правда, последний его совет, насколько Хейзит помнил, был именно идти домой. Но, с другой стороны, а что еще было делать? Бросать мать одну и скрываться? Не навел ли Гийс Донела с его сподручными на таверну? Тоже как сказать! Хейзит ни от кого не таился, где живет. О таверне знали в замке. Пока они с сестрой пробирались туда пешим ходом, Донел получил приказ взять их и на лошадях легко пришел первым. Так что прямых улик против Гийса нет. Самое неприятное, что говорило против него, это то, что он не признавался в том, кто его отец. Не признавался? Да его никто никогда и не спрашивал. Вот если бы Хейзит спросил, а тот отмолчался или соврал, тут да, ничего не попишешь, утаил. А так что? Нет вопроса, нет ответа. В разговоре он, правда, помнится, Демвера упомянул пару раз, упомянул как постороннего, не слишком, прямо скажем, лестно, ну и что с того? Бывает же, что сын отца по той или иной причине стесняется. Стремится к независимости. Тем более показательно, что сошлись они не где-нибудь в замковых покоях или на вечеринке у эделей, а при исполнении сложного и опасного поручения. Ведь Гийс запросто мог бы оставаться все это время при отце, в тепле и покое, не мерзнуть в походном шатре, не рисковать жизнью. Теперь вот в плен сдался добровольно, не сопротивлялся, не возмущался, не запугивал. Так ведут себя те, кому нечего скрывать. Кто не боится, не чувствует вины за свои прошлые проступки.

— Что ты про рукопись говорил? — услышал Хейзит сквозь легкое забытье голос Тангая.

— Что говорил?.. А, про рукопись… — Хейзит пошарил за пазухой и достал свиток, с которым еще не решил окончательно, что делать. Снял тесемку, развернул и разгладил непослушную кожу. — Можешь прочесть?

— Думаешь, если дровосек, то малограмотный? Ну-ка, дай глянуть! Когда-то я неплохо читать умел. Потом, правда, за ненадобностью подрастерял навыки. Так…

Хейзит с интересом наблюдал, как старик изучает свиток, и ждал. В конце концов тот сдался:

— Какая-то галиматья. Слова вроде понятные, а смысл я что-то не шибко улавливаю. Почему так?

— Просто тут на древнем языке написано, — со знанием дела пояснил Хейзит, давая коже, однако, свернуться в прежнее положение, чтобы дед чего доброго не устроил ему проверку, с которой он боялся тоже не справиться. — Мне сам Харлин рассказывал.

— Это который тут раньше жил, что ли?

— Да, и долго служил старшим писарем в замке. Он говорил, что в хранящихся в сосудах рукописях вся настоящая история вабонов. Правильная. Как оно на самом деле было.

— Это как?

— А очень просто! Вот ты знаешь, например, сколько жен было у Дули?

— Эк ты хватил, приятель! Дурить меня вздумал?

— Не знаешь? — прищурился Хейзит.

— Одна. И звали ее Рианнон. Через нее и появился на земле род Ракли. Хочешь сказать, люди, которые легенды про героев своим внукам передают, чушь городят? — Тангай даже насупился.

— Вовсе нет. Легенды правду передают. Да только не всю. В этой рукописи, которая, кстати, по-древнему называется «Сид’э», то есть «Река времени», говорится, что у Дули на самом деле было две жены: одна, правильно, Рианнон, а вторая, не удивляйся, Лиадран. У которой от него тоже родился сын.

Если бы не спящие, Тангай бы наверняка громко расхохотался.

— Не знаю, кто эту твою «Реку времени» писал, но Лиадран приходилась Дули сестрой, а не женой. Ты сам-то понимаешь, что говоришь?

— До некоторых пор я тоже так думал, — подхватил Хейзит, пытаясь припомнить, что именно рассказывал им с Фейли за этим самым столом Харлин. — Но мы откуда об этом знаем? Из легенды, которую передают из уст в уста. А в этой рукописи, которую Харлин списал с еще более древней, сожженной по приказу не кого-нибудь, а Ракли, — да-да, я тоже был поначалу удивлен, когда все это услышал, — так вот, в той древней рукописи рассказывалось, что младшая сестра Дули умерла в детстве, о чем мы узнаем, когда сегодня слышим про то, как Дули оплакивает угодившую под копыта его Руари маленькую девочку.

— Не уловил что-то…

— В действительности Дули по неосторожности погубил не чужую, никому не известную девочку, а собственную сестру. Легенда остается как будто та же, ход основных событий сохраняется, но меняется их суть. Место погибшей сестры занимает в ней вторая жена Лиадран. И что получается?

— И что получается?

— А то, что родная сестра погибла по его вине, но в облике никому не известной девочки-простушки, а законная жена превращается в не менее законную сестру. И потому ее потомки уже не считаются потомками Дули. Дошло теперь?

Тангай тихонько присвистнул и почесал лысину. На всякий случай еще раз развернул свиток. Пробежал глазами по непонятным значкам. Призадумался. Хейзит терпеливо помалкивал.

— Погоди-ка, но тогда получается, что от Дули в самом деле произошел не один род, Ракли, а два?

— Вот и ты теперь понимаешь, почему такие рукописи приходится хранить глубоко под землей.

Тангай имел вид ошарашенный, однако пытался собраться с мыслями.

— Нет-нет, постой! Выходит, у Ракли есть законные противники, которые имеют право оспорить его главенство над вабонами? Правда, если они еще живы. Ты про них знаешь?

— Разве что догадываюсь, — уклончиво ответил Хейзит. — Причем и они тоже наверняка не подозревают об этом. Скорее всего, вообще не знают. Потому что есть легенды, которые на слуху у всех. И которые считаются правдой. А еще потому, что до сих пор неведение было залогом их жизни.

— Но сам Ракли, наверное, эту, как ты говоришь, «Реку времени» читал? Он может разобраться, кто они.

— Мог. Но почему-то до сих пор этого не сделал, если правы в своих догадках те, кто мне про это рассказывал. А теперь, похоже, и не сделает.

— Они его опередили! — выдохнул Тангай.

— Они или кто-то еще — мы можем этого никогда не узнать. Особенно если нас тут найдут раньше, чем мы вырвемся на свободу. — Хейзит почувствовал, что пора начинать разговор начистоту. — Как думаешь, что делать дальше?

— Разве не ты нас сюда завел?

— Я-то я, да вот только дальше я дороги, если честно, не знаю. Оно, конечно, можно тут отсидеться, а когда еда закончится, попробовать наружу кому-то одному выбраться да разведать, что и как. Но все-таки по мне лучше подальше куда-нибудь уйти и там схорониться.

Услышанная только что новость привела Тангая в такое замешательство, что до дальнейшего пути по подземным коридорам, наличия или отсутствия провианта, желания спать или бегать по нужде у него сейчас просто не доходили мысли. И не столько потому, что его поразил обнаружившийся размах разом накрывшего Вайла’тун, словно коршун, обмана, сколько от воспоминания об одном странном пророчестве покойного деда. Нет, не от пророчества, конечно. Это сейчас, после разговора про рукопись, ему все не простым совпадением виделось. А вспомнилась простенькая песенка, которую дед иногда напевал, сидя вечерами на завалинке и перебирая пальцами кудрявые локоны притихшего рядом внука:

Обычная песенка, каких много, грустная, напевная. Не то про ту самую Лиадран, не то про другую, не то просто про чью-то ушедшую любовь; одним словом, дед мурлыкал ее себе под нос, а Тангай слушал и наслаждался безбрежностью звездного неба. И только теперь слова ее озарились в его полусонном, уставшем за день мозгу неким скрытым, не высказанным до конца смыслом. Ведь если так поступили с сестрой, то бишь с женой не кого-нибудь, а самого Дули, то что ожидать от легенд про других, куда менее значительных персонажей того далекого героического времени? Того и гляди выяснится, что было у Дули вообще-то не две, а целых три жены и что последняя была рыжая, родом из шеважа. И ездил он верхом вовсе не на Руари, а на большой зеленой ящерице…

— Что ты сказал? — переспросил он Хейзита.

— Да вот думаю, здесь остаться пережидать или по подземным проходам пойти. Здесь, с одной стороны, безопаснее, конечно, но уж больно долго мы можем просидеть, и ничего не произойдет. Не лета же ждать. Да и за едой по веревке вверх-вниз не налазишься.

— Это уж точно, — кивнул Тангай, без особой радости вспоминая пройденный путь. — Я тоже за то, чтобы попробовать дальше пойти. Авось чего полезное отыщем. А этот твой писарь нынче где?

— Харлин? Что, интересно стало?

— Он небось всю эту «Реку времени» прочитал…

— И не только. Его ведь люди Ракли убить хотели. Оттого и дом его подпалили. Чтобы он поменьше болтал, чего другим знать не положено. Надеюсь, они про переписанную рукопись не догадываются. Не то все бы тут взрыли. Посмотрим, как-то оно теперь будет. Может, новые хозяева замка старика в покое оставят, а может, наоборот, по весне снова за пепелище возьмутся и нас найдут.

— Ну, до весны я сидеть тут точно не намерен. Так он что, сбежал куда?

— Сбежал. Последнее время все куда-то бегут. Жизнь такая у нас бегучая пошла. — Хейзит прислушался к спящим. Ему показалось, что Гийс заворочался. С виду же все оставалось тихо и мирно. — Я бы его с удовольствием отыскал. Он старик толковый, начитанный. Меня грамоте в свое время учил. Надеюсь, жив еще. Когда я его последний раз тут видел, с ним надежные друзья были. Они его не бросят. Если сами, разумеется, в беду не попадут. Но куда они направились, ума не приложу.

— Люди сказывали, что недовольные сейчас на окраинах собираются, по тунам, — подумав, сказал Тангай. — Может, и нам туда податься?

— Недовольные?

— А ты решил, что один такой? Ну, в смысле, с кем власти замка не по совести поступают. Нет, братец, ты молод еще, только-только своей головой думать начинаешь, а меня жизнь помотала да постукала сполна, так что я кое-что в делах этих смыслю. Против Ракли народ вольный давно шушукался. Если бы его сейчас другие не повязали, глядишь, простые фолдиты помыкались-помыкались, да и сами не стерпели бы.

— А оттого, что другие повязали, думаешь, лучше будет?

— Так ведь смотря кто и почему, — многозначительно заметил Тангай. — Я про это ничего не знаю. Как и ты. Если там у них кровная вражда была, глядишь, может, и образуется. А если кому власти или деньжат недоставало, то, помяни мои слова, толку никакого не будет. Разве что хуже станет. Новые — они всегда жаднее получаются. У нас вон тоже с Касом мастер один верховодил, долго довольно-таки верховодил, толковый был мужик, и дело знал, и договариваться умел. Только с норовом был и делиться с кем надо не хотел. Говорят, подстроили ему как-то раз нехорошую историю с деревом: рубили-рубили, а оно не в ту сторону поехало, хлобысь — и накрыло его.

— Насмерть, что ли?

— А то! Думаешь, только от стрел да мечей люди гибнут?

— Да нет, у меня у самого отец на строительстве погиб.

— То-то и оно. Ну так вот. На его место нового мастера отрядили. И что ты думаешь? Мы с ним и одной зимы вместе не продровосечили: все под себя тянул, гад, нам разве что крохи перепадали.

Помолчали.

— А отец твой давно погиб?

— Да уж порядочно. Вайла’тун при нем достраивали. Хоканом его звали. Не слышал?

— Э, откуда? Я в те времена в Пограничье трудился, заставы строил. Хорошее времечко было. Слушай, а мать твоя что, с тех пор так замуж больше и не выходила, получается?

— Ну да, конечно. Ей это как-то ни к чему.

— Знаем-знаем, — ухмыльнулся Тангай. — Это ты сейчас так рассуждаешь. Им замуж завсегда нужно. — Он понизил голос: — Сестренка вон твоя, смотри, как с пленничка нашего пылинки сдувает. Того и гляди отпустит. Ты с них глаз не спускай. Еще устроит нам подвох.

— Не устроит.

— А все-таки я бы на твоем месте приглядывал. Спать не хочешь?

— Боюсь, я теперь не скоро засну.

— Брось, это ты сейчас так говоришь. Только без жратвы и сна недолго протянешь.

— Я не против сна. Я просыпаться не люблю. За ночь обо всем плохом забываешь, а как глаза откроешь, все по-новому на тебя наваливается.

— Молод ты еще, чтобы о таких глупостях заботиться, вот что я скажу, — хмыкнул Тангай, устраиваясь поудобнее. Ему нравилось коротать время, ведя неспешную беседу с Хейзитом, которому явно были не чужды копания в себе и окружающей жизни, чем давно уже не радовали Тангая нынешние молодые люди. Тех ничего толком не интересовало, кроме беготни за девками да выяснений, кто мужикастее, а уж о том, чтобы поддержать разговор со стариком, такого и в помине не было. А этот вон каков: и гончарное дело знает, и строить печи умеет, и читает штуки всякие старые, и десятка, видать, не робкого, решительный вроде, мать с сестрой любит. Такому и помогать приятно. Все, глядишь, на пользу пойдет да образуется. — Вообще-то я бы, раз такое дело, воспользовался случаем и пошастал под землей. Авось куда кривая выведет.

— А их с собой таскать? — Хейзит посмотрел на спящих.

— Ну не здесь же бросать. Это хорошо, если веревки наши в колодце никого на мысль не наведут. А если их не отвязывать станут, а воспользуются по назначению?

— Сюда полезут?

— Именно.

— Тогда и комнату эту найдут. — Хейзит огляделся. — Тэвил!

— В каком смысле?

— А в таком, что неохота мне невесть кому рукописи оставлять. Они тут с пожара в безопасности пролежали, а теперь из-за нас все может наперекосяк пойти. Нас-то точно искать будут. В отличие от Харлина, о котором никто, кроме меня, не знает. Думают, что он на пожаре погиб. К счастью для него.

— И что же ты предлагаешь? Одному из нас остаться здесь в охрану?

— …или забрать все свитки с собой. Отыскать их по весу сосудов труда особого не составит. Давай?

— А если мы твоего писаря не найдем? Так и будем с собой таскать?

— По мне так это не та ноша, что тянет. Только представить себе, что здесь изложена вся правда о нас, о вабонах, о том, как все было на самом деле! Голова идет кругом! Я бы такое пуще жизни охранял, раз уж на то пошло. Если честно, мне этот склад все время покоя не давал с тех самых пор, как я про него узнал. Думаю, даже если бы нам не пришлось спасаться бегством, я бы все равно сюда спустился. Харлин, помнится, очень горевал, что не может захватить свои труды. Ну так что, поищем?

— В смысле вынимаем, проверяем на вес и, если легкие, то вскрываем?

— Совершенно верно.

Тангай встал, потер спину, потянулся. Огляделся, оценивая предстоящие труды.

— Ты не знаешь, сколько их должно быть?

— Нет. Сколько ни есть, все наши. — Хейзит уже пошел вдоль стены, по очереди вытягивая сосуды, встряхивая и осторожно убирая обратно.

Пустые пока не попадались. «Вот всегда так бывает, — думал он, краем глаза наблюдая за схожими действиями Тангая, продвигавшегося вдоль противоположной стены в обратном направлении. — Первая же бутыль оказывается с начинкой, а потом, хоть убейся, не найдешь. Но не могла же она быть у Харлина одной-единственной. Надо продолжать. Пока время есть».

Он заметил, что Тангай успел вынуть и отставить в сторону две бутылки, и решил последовать его примеру: проверять ряд не вдоль, а сверху вниз и снизу вверх. К счастью, Харлин не отличался высоким ростом, и потому все уровни были в пределах досягаемости. А может, эти отверстия тоже проделывал для него отец? Вот бы он сейчас удивился, застав тут сына! Хотя что такого? Как бы то ни было, работа заспорилась, и вскоре у Хейзита в руках уже были четыре пустые, но закупоренные бутыли, а у Тангая — только три.

— Все просмотрели?

Тангай вынул из стены последнюю бутыль и показал, что она тоже пуста.

— Итого восемь, — подытожил Хейзит.

— Девять.

— Ну да… Наверное, это все, что есть. Я думал, их больше. Странно, что вся история нашего народа уместилась на девяти кусках кожи.

— Писари писали мелким почерком, — заметил Тангай, вскрыв одну из бутылей. Он вытряс свиток, развязал тесемку и разгладил лист на коленях. При этом оба конца свитка упали на пол. Свиток и в самом деле оказался длинным и был испещрен убористыми письменами. — Сумеешь такое прочитать?

— Если посидеть да припомнить, чему когда-то учился, то смогу. Наверное.

— Я бы тоже хотел узнать, что здесь понаписано. Хорошо хоть на старости лет иметь возможность отличать правду от кривды.

Хейзит отметил, что собеседник противопоставил правду не лжи, а именно кривде. Вспомнилось, как Харлин объяснял ему в свое время разницу. Мол, ложь — это всего-навсего то, что на ложе, что лежит на поверхности. А вот кривда — это искривленная, завуалированная правда, куда более опасная, нежели ложь. Потому что ей хочется верить. Видать, Тангай не так прост, как прикидывается. Хорошо бы свести его с Харлином. Да и вообще было бы неплохо выбраться отсюда.

— Не пора еще нам сменяться? — Хейзита потянуло на зевоту.

— Ты, если хочешь, ложись, прикорни. Место вон на столе еще есть. А я посижу пока, подумаю.

Место действительно было, правда, на самом краю, за спиной у Гверны. Хейзит осторожно подсел рядом, завалился на бок и подложил под голову уже согревшуюся шапку. Он предполагал немного полежать, понаблюдать, что будет делать Тангай, и просто отдохнуть душой и телом после стольких переживаний, свалившихся на него за один день. Однако стоило ему прикрыть веки, как дрема накатила сладкими волнами и он безоглядно провалился в сон, глубокий и без сновидений. Последнее, что он видел, был задумчивый дровосек, наклонившийся к своим коленям и водивший мозолистым пальцем по загадочным письменам.

Если бы Хейзит навострил слух, он бы услышал, как Тангай бормочет себе под нос:

— Был бы жив дед, сейчас бы все прочитал как есть… Все чувствовал старик, все ведал… Не зря ведь любил приговаривать: «Пишут для тех, кто читает». Хотел, чтобы и я грамоте учился. А мне когда? Уж лучше неучем быть, чем не быть вовсе. Без отца с матерью да при деде немощном я бы разве выжил, не приди на помощь топор и силушка молодецкая? Эх, дедуля, мало мы с тобой вместе сиживали, мало… Сейчас бы уж я тебя еще как порасспросил! Одна надежда, что скоро свидимся в небесном терему. Да только что мне тогда с того проку будет? Там, глядишь, самого Дули со всей его шатией-братией героев повстречать можно, ежели повезет. И тех, кто до него был. А коли не судьба, так что мне будет до этого мира? Суета тут одна, и с каждой зимой все суетливее да суетливее делается. Скоро, скоро круг замкнется. Как свиток сложится. С начала отсчет начнется. Как он там еще говорил? «Править будет, у кого прав нет, а за кем права, тот не ведает родства». Похоже, как в воду глядел. Молодец дед! Жаль, не ценил я его так, как оно того следовало. Интересно, знает малец о том, что дед мой еще говорил? — Тангай бросил взгляд на спящих и покрутил свиток в руках. — Что раньше не как теперь, а с выдумкой, заковыристо писали. Что, мол, тогдашние слова можно понимать по-разному, и оттого любая старая грамота не один, а сразу несколько смыслов несет. Какие-то значки особые были. Вот только где их искать? — Он потрогал пальцем показавшиеся ему наиболее красивыми закорючки. Склонил голову, пригляделся. Никакой разницы. Разве что похожее на забор стало похожим на приставную лестницу. — Ах да, запамятовал я, что это новый писарь, как его, Харлин, кажись, выцарапывал! Откуда ему про тогдашние закорючки слыхать? Хотя может, и знал про них… Мальца надо будет попытать, как проснется. Вот уж было бы сильно полезно! Авось там какая разгадка всей этой нашей катавасии запрятана. Уж больно надоело одураченным ходить. Кого слушать, с кем объединяться, против кого выступать? «Стой с тем, кто ближе, — говорили в старину и добавляли: — А падая в лужу, не бойся жижи».

Тут Тангай заметил, что пленник проснулся и молча наблюдает за ним, не поднимая головы.

— Что, жрать захотел? — поинтересовался дровосек, однако ответа не получил. Пленник равнодушно закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Ну вот и помалкивай, приятель. Девок наших не разбуди, дай им отоспаться.

— Отлить надо, — хриплым шепотом признался Гийс.

Тангай ухмыльнулся и стал быстро-быстро скручивать свиток в трубочку. Получилось. Сунул в бутыль, прикрыл пробкой, поставил в ряд с остальными, выстроенными вдоль стенки. Подошел к столу.

— Ну, раз надо, отливай.

— Руки развяжи.

— Еще чего!

— Тогда сам штаны мне спусти.

— Я тебе сейчас поговорю тут! — вскипел Тангай и, ухватив пленника за воротник, одним рывком сдернул со стола и поставил на ноги. — Может, тебе еще и подер…

Додумать и уж тем более договорить он не успел. Пленник взмахнул почему-то больше не связанными за спиной руками. В одной из них оказался короткий кухонный нож с широким лезвием. Где-то на краю сознания у Тангая мелькнуло понимание того, где он этот нож уже примечал: за поясом у Веллы, когда они шли сюда. Значит, притворяясь все это время спящим, пленник умудрился завладеть оружием ни о чем не подозревающей девушки и втихаря разрезать путы. Нож приковал к себе внимание попытавшегося было увернуться дровосека. Однако у противника оставалась вторая рука. И этой рукой он ловко прихватил Тангая за плечо и развернул к себе спиной. Острый кончик лезвия уперся в шею, напрягшуюся в ожидании боли. Но вглубь не вошел. Сильная рука снова резко развернула старика лицом к столу. Сам пленник продолжал оставаться сзади. Со стола за происходящим потрясенно наблюдали проснувшиеся спутники. Вероятно, Тангай даже не заметил, как от неожиданности издал крик. Гверна смотрела спокойно и внимательно. Велла в ужасе закрыла рот ладонью. На хмуром лице Хейзита читалась напряженная работа ума, принимающего решение.

— Я мог бы прямо сейчас рассчитаться с тобой за тот позор, которому ты с таким удовольствием меня подвергал, — прозвучал над ухом голос, полный едва сдерживаемой ярости. — И когда-нибудь, поверь, я этим правом воспользуюсь. Но не теперь, когда на счету каждый из нас. К тому же я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете. И чтобы вы наконец в этом убедились, вот, смотрите.

Нож перестал угрожающе колоть шею и полетел рукояткой вперед на колени отшатнувшейся Веллы. Рука, сжимавшая плечо, разжалась. Гийс как ни в чем не бывало сел верхом на табурет, повернувшись боком к недавнему заложнику.

— Нет! — крикнул Хейзит, упреждая первый позыв Тангая обрушиться на обидчика всей своей массой. — Говори, Гийс.

— А что говорить? Вы слишком быстро поверили тому, что я способен предавать друзей. Мне это больно, но боль не смертельна. Пускай для всех там, наверху, я буду по-прежнему оставаться вашим пленником. Вам это пойдет на пользу и оттянет конец, а быть может, и сохранит жизнь. Сейчас, когда вы решили взять свою судьбу в собственные руки, я ни в чем не уверен.

— Хочешь сказать, мы помешали тебе нам помочь? — Обращаясь к Гийсу, Гверна смотрела на дровосека.

— Не вы, а он. — Их взгляды сошлись в одной точке. — Теперь я не в состоянии доказать, что собирался, а главное, был в состоянии повлиять на решения херетоги Донела. Можете мне не верить, если не готовы. Это ваше дело. Только потом на меня не пеняйте. Ни Донел, ни кто другой в замке не знает, что я на вашей стороне. Для всех я буду оставаться вашим заложником. Правда, не уверен в том, что пригожусь вам в этом качестве больше, чем просто две лишние руки, знакомые с оружием. Если мне его дадут. Мой отец может счесть требования чрезмерными и тогда легко забудет, что у него есть сын. Как забывал об этом до сих пор…

— Какая жалость! — не сдержался дровосек.

— Тангай! — возмутилась Велла, заливаясь краской. Все это время она смотрела на говорившего с восхищением, вспоминая их разговор прошлой ночью в лагере у карьера. Нет, уж о ком угодно, а о ней он не может думать как о предательнице. Она ведь чувствовала его руки, осторожно и очень медленно вынимавшие нож у нее из-за пояса. Она ничего не сказала, надеясь именно на такой благополучный исход и при этом жутко боясь обмана: не окажись Гийс тем, кого она в нем все это время с их первой встречи видела, сейчас бы на столе не сидели встревоженные мать с братом, а лежали три никому не нужных холодеющих трупа. — Я выспалась и могу посторожить. А вы ложитесь. Глядишь, подобреете.

— Я добрый от рождения, — невесело пошутил Тангай. — А нынче особенно. Меня только что чуть не убили. Я очень вам благодарен за это, молодой человек. Так вам ничего подержать не нужно?

— Это был предлог, — признался Гийс. — Но если действительно захочу, непременно о вас вспомню.

— Сделайте одолжение.

— Обязательно сделаю…

— Все это очень мило, — откашлялась Гверна, хранившая до сих пор задумчивое молчание, — но теперь, когда ты свободен, потрудись рассказать нам все, что знаешь о причинах, приведших нас сюда, под землю. Тебе ведь известно больше, чем ты говоришь, и гораздо больше, чем всем нам, вместе взятым. Не так ли? Причем это не будет означать, что ты оправдываешься, хорошо?

Гийс кивнул, однако открывать рот не спешил. Он как будто только сейчас заметил окружавшие соты стен и донышки торчащих бутылей и с нескрываемым интересом разглядывал их, не обращая внимания на те девять, что стояли особняком.

— Там дальше, — заговорил он наконец, — есть туннель, который соединяет подвалы замка и Айтен’гард. Я ходил по нему прошлой зимой. Заблудиться довольно легко, поскольку от него уходят другие коридоры в неизвестных мне направлениях, но я думаю, что правильный путь все-таки вспомню. Конечно, если вам надо. На стенах есть условные знаки, так что тем, кто умеет их толковать, нетрудно найти верную дорогу.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Мама, подожди! — возмутилась Велла. — Гийс говорит о вещах гораздо более важных.

— Нет ничего важнее чистой совести, — заверила дочь Гверна и добавила: — Я даю ему возможность ее очистить.

Гийс встал с табуретки. Его с детства научили, что разговаривать с женщинами сидя невежливо. А разговор сейчас предстоял не из легких.

— Да, мой отец — Демвер, главный над сверами и один из двух военачальников, положивших конец правлению рода Ракли, — начал он спокойно, будто рассказывал никому не интересную, скучную сказку, а не историю, положившую внезапный конец той жизни, которую они все знали. — В свои планы он меня не посвящал. Никогда. Большую часть времени я проводил в замке, где мы впервые встретились с Хейзитом, был с малолетства отдан на воспитание Вордену, посвящавшему меня по мере сил и желания в подробности Культа героев. Я ночевал у него в келье, ел с ним за одним столом, выполнял разные поручения и считал, что так и должно быть. Отца я видел нечасто, по большей части издали, редко наедине. Он мало интересовался моими успехами, считая, наверное, что я по робости избегаю выходов на ристалище, где закалялись в каждодневных сражениях его воины. По правде говоря, если он так думал, то был недалек от истины. Чем больше я узнавал от Вордена о героях прошлого, тем меньше уважения и интереса вызывали во мне нынешние виггеры.

— Тут даже я готов согласиться, — хмыкнул Тангай, устало опускаясь на место рассказчика.

— Тем не менее — заметил Хейзит, — когда мы впервые встретились в замке, ты признался Локлану, что тебе крепко досталось именно на ристалище.

— Могу только позавидовать такой памяти! — Гийс впервые за последнее время улыбнулся. — Действительно, втайне от отца, точнее, не слишком стремясь привлекать его внимание, я то и дело надевал доспехи и выходил в поле за очередными ссадинами и синяками. Наверное, потому что хотел быть похожим на Дули и героев из его свиты…

Гверна снова откашлялась и сказала:

— Ты очень складно вспоминаешь о вещах, которые мало относятся к моему главному вопросу.

— Разве был задан вопрос? — Гийс посмотрел ей прямо в глаза.

— Хорошо. Если тебе это поможет, я задам его сейчас. Что ты знаешь о происходящем в замке? Можешь, разумеется, отнекиваться и говорить, что ничего, однако я тебе не поверю, уж извини. А историю про Вордена прибереги для Веллы.

Велла почувствовала, что сама готова схватиться за возвращенный ей нож. Почему она грубит ему? Это нечестно!

Гийс грустно кивнул. Сейчас он не был похож ни на гордо молчавшего пленника, ни на храброго фултума, чем совсем недавно расположил к себе Хейзита. Он был одним из них: брошенный на произвол судьбы, все потерявший, всеми преследуемый.

— Вы не совсем правы, вифа Гверна. Если я сегодня и знаю чуть больше вашего, то только благодаря Вордену. А узнал я это опять-таки лишь потому, что Ворден видел, как далек я от своего отца. Иначе он вряд ли решился бы поделиться со мной тем, что понял.

— И что он понял? — Гверна явно не собиралась уступать материнским чувствам и смирять свой боевой настрой. Ей хотелось во что бы то ни стало докопаться до правды, какой бы жуткой она ни оказалась. И тогда действовать не по наитию, а наверняка.

— Он никогда не объяснял этого напрямую, — вздохнул Гийс. — Но многое я сумел переосмыслить после его смерти.

— Ворден разве умер?

Хейзит посмотрел на мать. Почему она так удивлена? Сам он слышал, кажется, от самого Гийса, что главного проповедника Культа героев больше нет, но что в этом такого странного? Старые люди иногда умирают.

— Да, Ворден умер, — продолжал Гийс. — Вы знали его?

— Он всегда очень хорошо относился к моему мужу, — поежилась Гверна. Позволила дочери накинуть себе на плечи теплый вязаный платок.

— В таком случае я вынужден огорчить вас еще сильнее. Как мне стало недавно известно, он не просто умер. Его отравили. — Он упреждающе поднял руку. — Не спрашивайте кто. Я отвечу, что не знаю. Однако я подозреваю, кому его смерть была на руку.

— И кому же? — не сдержалась на сей раз Велла.

— Всем.

Тангай хлопнул себя ладонью по коленке.

— Выкрутился! Какого рожна мы его слушаем? Слушаем, слушаем… Давайте заканчивать со всей этой брехней!

— Ты сказал, что переосмыслил многое из рассказов Вордена, — не обращая на дровосека внимания, напомнил Хейзит. — Не пояснишь?

— Ворден догадывался, что в замке назревает заговор. Он также догадывался, что виновник происходящего вовсе не Ракли, как казалось со стороны. Думаю, нерешительность и несогласованность действий Ракли коренились не в его злом умысле, о чем теперь будут трепаться на каждом углу, а в незнании доподлинных причин происходящего. Он просто не мог знать, как правильно реагировать на то, чего не понимал или о чем имел весьма невнятное представление. А позаботились об этом именно те люди, которые сейчас пришли ему на смену.

— Твой отец?

— Мой отец никогда по-настоящему не рвался к власти. Во главе сверов его поставили исключительно за боевые заслуги. Если кто разубедит меня в этом, милости прошу, но я считаю, что место свое он занимал по праву.

Тангай расхохотался. Заметив, что на него смотрят либо осуждающе, либо в ожидании объяснений, махнул рукой и отвернулся.

— Те, кто сейчас у власти, включая, разумеется, и моего далеко не безгрешного отца, исполняют чужую волю. Волю тех, кому Ракли до поры до времени не давал возможность расправить плечи. Пока они не раскачали под ним и без того шаткий трон.

— Кажется, я знаю, чьи имена ты не спешишь называть, — сказал Хейзит. — Это Скирлох и Томлин. Угадал? Не удивляйся, я изначально подозревал этих толстосумов, у которых не стеснялся занимать силфуры сам Локлан. Кто, как не они, больше других заинтересованы в том, чтобы заменить меня, человека Локлана и Ракли, своими мастерами, которые бы пустили лиг’бурны не на укрепление застав, о чем пеклись мои люди, а на постройку еще более дорогих и величественных домов для себя? Да что там домов — замков!

Гийс промолчал. Потом поднял на Хейзита удивительно спокойный взгляд голубых глаз и спросил:

— Ты действительно считаешь, что их могут волновать подобные пустяки?

— Ничего себе «пустяки»! — крякнул Тангай. — Ты разве не понимаешь, чем подобные «пустяки» могут обернуться для всех вабонов?

— Погоди, Тангай! — снова подала голос Гверна. Голос по-прежнему сильный, но теперь полный материнской тревоги. — Говори, Гийс.

— Я уже почти все сказал. И Хейзит правильно меня понял. Но не до конца. Одних только денег, пусть даже больших, нынче мало. Всегда за ними должна стоять идея. Без идеи деньги пропадут, утонут в Бехеме, сгниют в карьере. Так вот, хуже всего то, что такая идея есть. И провозгласил ее вовсе не Скирлох и даже не Томлин, из-за которого мы уже хлебнули и еще хлебнем немало горя. Вдохновителем того, с чем мы сейчас имеем дело, стал…

— …Скелли, — догадался Хейзит.

— Совершенно верно, — не удивился Гийс. — А знаешь почему? — Вслушавшись в наступившую тишину, он негромко, но очень отчетливо ответил сам: — Потому что для того, чтобы положить конец истинному роду Дули, мало изничтожить Ракли и его потомков, из которых в живых остался один только Локлан. Если остался, конечно, о чем мы едва ли узнаем. Ворден успел рассказать мне, что докопался до самой главной тайны Культа героев…

— Постой! — спохватился Хейзит. — В этой самой комнате один умный человек рассказывал мне историю, описанную в рукописи «Сид’э», которая хранится вон в тех бутылях. Про двух жен Дули, Рианнон и Лиадран, которую мы с детства привыкли считать его сестрой. Помнится, он говорил, что ее потомки не догадываются о своей родословной, иначе им бы тоже несдобровать. И называл, кстати, имена Тивана, командующего мергами, и Эдлоха, главного строителя замка.

Гийс кивнул:

— Все сходится. Кого еще из ныне живущих потомков Дули ты знаешь?

Хейзит вопросительно посмотрел на мать. Та пожала плечами. Тангай не заметил взгляда Хейзита — все его внимание было поглощено Гийсом, который, не дождавшись ответа, продолжил:

— По словам Вордена, от брака Дули и Рианнон пошли и по сей день среди нас живут, хотя и не слишком здравствуют, три рода. Род Ракли. Род Олака, верного помощника Локлана. И твой род, Хейзит.

Сказано это было так просто и невыразительно, что никто из слушателей поначалу не понял смысла слов. Велла рассмеялась. Гверна последовала ее примеру. Хейзит подавил улыбку и подмигнул Тангаю. Как ни странно, старый дровосек, единственный, не поддался всеобщему веселью.

— Если это так, — проговорил он, — нас никогда не оставят в покое…

Теперь все снова смотрели на него, ожидая объяснений. Вместо этого он поднес к губам невесть откуда появившуюся в его руках бутыль, запрокинул ее и сделал несколько жадных глотков. Вытер рукавом рот, икнул и посветлел лицом.

— Им вовсе не нужен твой секрет, Хейзит. Им гораздо нужнее ты сам. В смысле, чтобы тебя не было.

Хейзит видел, как старик открывает рот, что-то говорит, однако не слышал ни слова. До него только сейчас дошел смысл сказанного Гийсом. Орелия! Эта девушка ему родня. Дальняя, но родня. Как и сам Локлан. Где бы они теперь ни странствовали, порознь или по-прежнему вместе, они не ведают об этом. Он один знает тайну. Знает, хотя и не верит. Откуда…

— Гийс, мне нужны доказательства, — с жаром выпалил Хейзит, очнувшись. — Откуда твой Ворден взял, что мой отец вел родословную от Дули? Где это записано?

— Не отец, а мать, — поправил Гийс. — Вот она, спроси ее. Я не знаю подробностей. Но я верил и верю Вордену. Он никогда не лгал.

— Но откуда?!

— По его словам, записи и в самом деле существуют. Но доступа к ним нет ни у кого.

— Как такое может быть? — Велла смотрела на мать, ожидая от нее неизвестно чего, однако Гверна хранила молчание, напряженно изучая свои руки. — Я тебя не понимаю.

— Незадолго до смерти Ворден поведал мне, что пытался отыскать эти свитки в подземелье Меген’тора, где когда-то давно, будучи еще молодым послушником, случайно наткнулся на них, однако их там не оказалось. Он подозревал, что Скелли если и не уничтожил их, заменив собственным творением родословной Дули, то надежно перепрятал. Одним из вероятных тайников, предполагал Ворден, Скелли мог избрать Айтен’гард.

— Значит, доступ к свиткам все-таки есть, — подытожил услышанное Тангай.

— Если они в Обители Матерей, считайте, что нет. Вы там не были и потому не знаете. А я был прошлой зимой.

— Я тоже там бывал, хотя и много зим тому назад, — повысил голос Тангай. — И говорю, что ничего такого уж страшного там нет. Тем более если можно отыскать туда дорогу по подземелью. Разговор со старушками я, так и быть, беру на себя. Зато в случае успеха у нас в руках окажутся такие вопиющие доказательства вранья нынешних правителей, что поднять людей на праведный бунт против замка будет лишь вопросом времени.

Гийс смотрел на собеседника и слушал его бравые речи с жалостью. Так мудрый отец смотрит на безалаберного сына, рвущегося торить собственный путь рядом с заботливо протоптанной тропой, свободной от острых камней, снежных заносов и подлых капканов.

— Кроме старушек, — сказал он, когда Тангай гордо умолк, — в Айтен’гарде много такого, о чем ты даже не догадываешься. Иначе ты едва ли рискнул бы предложить нам отправиться туда, разумеется, если хоть сколько-нибудь дорожишь жизнями этих женщин. — Он кивнул в сторону Гверны и Веллы. — Да и до старушек, как ты их ласково назвал, тебе вряд ли добраться и не свернуть по дороге шею.

— Это ты о чем, приятель? — Тангай побледнел. — Уж не ты ли их защитником заделался?

— Да нет, не я. Там и без меня есть кому за них заступиться. Некоторых девочек с первых дней учат не бояться убивать. Других — правильно и красиво давать жизнь. — Гийс покосился на слушательниц. — Третьих с молодых ногтей обучают ее продлевать. Себе и тем, кому положено. Насколько я знаю, первых послушниц большинство. Они умеют стрелять из луков и арбалетов и владеют мечами, ножами и копьями получше виггеров, знают слабые места на теле человека, а если нужно, то могут приготовить восхитительный яд, который ты не задумываясь примешь из их рук и выпьешь с благодарностью.

— Где-то я все это уже слышал, — хмыкнул Тангай, однако голос его звучал не так вызывающе, как прежде.

Никто не замечал изменений, происходивших в это время с Хейзитом. Не замечал и он сам, судорожно нащупывая ближайшую табуретку и усаживаясь, чтобы опередить подкашивающиеся ноги. Орелия… Его далекая, неведомая, недостижимая любовь! А теперь еще и сестра… Она ведь тоже провела не одну зиму в этой Обители. Чему учили ее? Убивать? Или «давать жизнь», как витиевато выразился Гийс, хотя все поняли, что он имеет в виду? Неужто за ее удивительной, нездешней внешностью все это время скрывалось чудовище? Или, что еще ужаснее, обычная хорена,[16] каких он с возрастом стал все чаще замечать среди обитательниц даже Малого Вайла’туна? Да хоть бы и не обычная! Какая гадость! Почему он не задумывался об этом раньше? Почему нужно было потерять работу, дом и друзей, чтобы услышать не внутренний, давно пробивавшийся к нему голос рассудка, а равнодушные слова вечно невозмутимого любовника сестры? Родной сестры. Нет, этого просто не может быть! Потому что если это так, если хоть что-то из сказанного сегодня — правда, если заговор против ныне здравствующих потомков Дули зрел давно, то… тэвил, то за жизнь Локлана и его малочисленных спутников он не даст и сломанного ногтя. Хейзиту вспомнились глаза Орелии, которыми она смотрела на Локлана в тот последний их разговор в доме Томлина на приеме по случаю, кажется, дня рождения его мерзкого сыночка. Тогда ему показалось, что она по-женски стремится привлечь к себе внимание столь завидного жениха, наследника правящего рода, храброго, красивого, решительного и… угодившего в западню. Он слушал их разговор, слыша лишь то, что позволяла ему услышать жгучая ревность. Бедный Локлан! Она обольщала его и заговаривала ему зубы лишь затем, чтобы втереться в доверие и ступить на один с ним плот. Тэвил! Она могла не знать, что он приходится ей далеким братом. Наверняка не знала. Зато знала наверняка, как с ним расправиться. Любовью. Или ядом. Или острым клинком. Он, Хейзит, все это чувствовал, почти предвидел, но приказывал себе терпеть, считая непозволительным малодушием. Нет, конечно, он ничего не понимал, не слышал в ее неожиданных речах измены. Это сейчас, когда Гийс, сам того не желая, задел больные струны его истомившейся по покою души, Хейзит живо нарисовал в воображении и взгляд Орелии, и изумленную улыбку Локлана, и напряженное лицо Олака, ее отца, и грязные закоулки Айтен’гарда, заваленные сейчас белоснежными сугробами…

— Хейзит, тебе плохо?

Велла тормошила его за плечо и вопросительно заглядывала в глаза. Он мотнул головой. Вероятно, просто задремал, потому что его спутники успели поменяться местами: мать стояла за столом и перебирала содержимое мешков, Тангай светил ей факелом и что-то жевал, а Гийс… Где же Гийс? Его нигде не было.

— Куда он делся? — Хейзит вскочил на ноги, чуть не опрокинув табурет и напугав сестру. — Вы что, отпустили его? Совсем сдурели?

Гийс появился раньше, чем обиженная Велла успела ответить. Отодвинул рукой кожаный полог при входе и вошел, поправляя штаны. Сказал с довольной ухмылкой:

— Ну, кто следующий?

Хейзит вопросительно посмотрел на сестру. Та отвернулась, скрывая не то смущение, не то улыбку.

— Сходи на дорожку, — посоветовал ему Тангай и причмокнул.

— А мы что, уже уходим? Неизвестно куда?

— Двигаться неизвестно куда лучше, чем сидеть на месте, — заметила Гверна, не отрываясь от дел. — Тем более что у нас все равно через некоторое время кончится вода. Гийс уверяет, что найдет дорогу в подземелье.

— Собираешься провести нас в Обитель Матерей? — уточнил Хейзит.

— Есть другие предложения? — Гийс развел руками, словно ожидая услышать более привлекательные идеи.

— И что мы там будем делать? Воевать со старушками? Пробовать на язык, не пересолен ли яд? Разве не ты нас уверял, что в Айтен’гарде водится всякая нечисть? Или, может быть, у тебя там знакомые? — Хейзит чуть было не продолжил свою мысль и не упомянул хорену, но вовремя спохватился: рядом стояла и слушала их разговор сестра. Да и вообще как-то странно, что недавние друзья теперь испытывают друг к другу неприязненные чувства и используют всякий повод, чтобы обменяться колкостями. Во всяком случае, один из них, Хейзит, потому что Гийс сохранял благожелательный вид и продолжал с внешней невозмутимостью сносить выпады в свой адрес. — А мы разве не можем выбраться из подземелья где-нибудь в другом месте? Подальше и от замка, и от Обители одновременно.

— Если найдем выход, именно так и поступим, — снова заговорила Гверна, затягивая очередной готовый мешок. — У меня после отдыха появились кое-какие мысли о том, где нас еще могут приютить.

— Уж не хочешь ли ты, ма, прибегнуть к гостеприимству Ротрама?

— Меньше всего на свете! Ему сейчас точно не до нас. Бедный Ротрам! Если нам когда доведется еще свидеться в моей таверне, обещаю, что не возьму с него больше ни силфура. Настоящий мужчина! Один вышел к вооруженной толпе. Как-то там ему пришлось?

— Думаю, несладко, — хмыкнул Тангай. — Если только он не мастер поболтать натощак. А то, гляди, может, и повезло под конец. Толпа — дело такое. Непростое. В любую сторону повернуть способна. Ежели на него поперла, то его уже нет в живых, да и таверну вашу разнесли по снежку в щепки. А если не разнесли пока, то, думаю, и он жив-живехонек. — Тангай взял со стола два мешка. — Ну что примолкли, соколики? Пошли, что ли?

— А рукопись! — спохватился Хейзит.

— Я все собрала и свернула, — уперлась ему в грудь твердой ладошкой Велла. — Завернула в пустой мешок и положила в твой. Хочешь, я понесу?

— Нет уж, я лучше сам… Благодарю.

— Тогда дай мне факел.

Один за другим они покинули давшую им недолгий, но своевременный приют комнату, в которой невидимо присутствовал дух их мужа и отца.

Освобождение Гийса стало для всех облегчением, для кого моральным, а для кого и физическим. Теперь он тоже мог нести мешки, факел и его не нужно было тащить или подталкивать. Велла двинулась было за ним следом, однако Хейзит оттеснил ее и бросил вопросительный взгляд на мать, которая молча кивнула и пошла за детьми. Замыкал шествие по начавшему резко сужаться коридору Тангай, заметно повеселевший после привала.

— Я понимаю так, — говорил он в спину Гверне, — что с соседями вам не крупно повезло. Завистливые они оказались, недобрые и все такое. Добрые соседи на вашу домину не ополчились бы.

— Тебе почем знать, мил-человек? — не оглядываясь, буркнула Гверна.

— Это ты, хозяюшка, правильно заметила. Мне соседи как порода неизвестны. Я их в свое времечко предостаточно повидал и при первой оказии решил подальше отселиться. Чтобы если уж соседи, то сосны да вольный ветер. Ни тебе криков, ни гостей незваных, ни склок под окнами, ни косых взглядов.

— Где же это ты так лихо пристроился?

— А! Вот и я о том же — лихо! Есть у меня одно местечко укромное, жаль, отсюда не видать. Знаешь, где рыбацкое поселение?

— Кто ж не знает!

— Ну вот, ежели на него идти, а потом к Пограничью свернуть, там вскорости и моя хибара объявится. Не такая, как у тебя была, признаю, но жить можно. И хорошо можно. Даже вдвоем. Намек поняла?

— Что ты там жируешь? Да уж поняла. — Гверна по-прежнему не оглядывалась, но по голосу было заметно, что она улыбается.

— Ну «жируешь» — это оно, конечно, громко сказано, но возражать особо не стану. Нравится мне там. Сам, знаешь ли, возвел хоромы. Я ведь по дереву давненько промышляю. Кое-что, говорят, умею. Строил себе избу по старым уставам, до половины в землю врыл, брус тесал, пол доской сосновой выкладывал. Над землей почти не видна, а стоять в полный рост можно. И даже подпрыгивать.

— И часто ты подпрыгиваешь?

— А еще по секрету могу сказать, что у меня прям в доме вода есть, источником бьет из стены. Удобная вещь. Чистая, зараза, зимой холодная, аж зубы режет.

— У тебя и зубы есть?

— У меня все есть, если ты не заметила.

— Заметила, заметила. Что ж ты, раз вольницу любишь, сюда к нам, обычным людям, попал?

— Так ведь я не шеважа какой, чтобы в дикости прозябать. И не только для себя строить умею. Вон сын твой, поди, благое дело затевал. Почему, думаю, не помочь ребятам. Жаль, что все так никудышно обернулось.

— Что там у вас стряслось-то? — Гверна впервые оглянулась на собеседника через плечо: — Сказывали, какие-то чужеземцы на вас напали.

— Было дело. Только, сдается мне, чужеземцы нас меньше потрепали, чем свои же. Примчались, согнали всех с работы, повернули рылом к дому и велели уматывать. Очень приятно и полезно. Особенно когда оплаты за все дни мы так и не увидели. Спасатели! Правильно твой Хейзит рассуждает, что если бы спасти по уму хотели, то людишек бы подкинули, а не забрали. Эй, впереди, там точно дорога есть?

Тангай имел в виду, что теперь им проходилось буквально протискиваться между промерзшими стенами.

— Была б сейчас не зима, — продолжал он, так и не получив ответа, — все б уже давно по уши в грязи были. В тепло тут, видать, нешуточно подтекает. Не хотел бы застрять в ожидании лета. Может, вернемся, пока не поздно? Кажись, парочку боковых коридоров мы миновали.

— Нет, мы правильно идем, — послышался впереди спокойный голос Гийса. — Если раньше времени свернем, можем обратно в замок угодить.

— Ты это каким местом чуешь? Может, и меня, пока суд да дело, научишь?

— Это место не у всех есть, — отозвался Гийс. — Как говаривали наши предки, «как шеважа ни учи, он не ляжет на печи».

— А я и позабыл, что ты лучше нас всех знаешь, как говаривали наши предки! — воскликнул Тангай. — А про умников слыхал?

— Слыхал.

— Ну и…

— «Умника учить, что осоку точить».

— Ишь ты! А я вот другую припоминаю: «Умником родился, дураком сгодился».

— Я даже представляю, кто мог такую поговорку сочинить, — заметил Гийс. Ему вторило женское хихиканье.

Тангай хотел было набрать в грудь побольше воздуха, чтобы выпалить очередную порцию колкостей, однако пробираться вперед и без того стало слишком туго. Пришлось выдохнуть. Вроде полегчало. Да и проход перестал сужаться. Скоро по нему снова можно было идти вольно, не поворачиваясь боком.

— Кстати о печах, — заговорил Тангай. — Давно хотел тебя спросить, Хейзит, ты когда-нибудь раньше из своих камней глиняных печи строил?

— Нет, не приходилось. А что?

— А откуда ты тогда взял, что, если большую печь построишь, она будет жар давать, как обычная?

— Ниоткуда. Знаю — и все. Ты сам-то в печах понимаешь?

— Понимаю, сам себе лепил.

— И как лепил?

— А ты не знаешь, что ли? Как водится. Остов сперва деревянный. Потом глину берешь и лепишь. У меня ничего себе, хорошая получилась. Топка глубокая.

— А еще как можно печь сотворить?

— Как мы раньше иногда творили. Берутся ровные камни и укладываются в глину. Печки получаются покрасивше тех, что на деревянной основе, и тепло хранят, надо сказать, подольше. Только где ж теперь столько камней наберешь?

— Вот ты, считай, сам на свой вопрос и ответил. Мои камни одинаковые, удобнее любого булыжника. Тепло упорно держат. Глина и камень — одно целое получается. Поди плохо! А внутри все как у обычной печи. Должно было получиться.

— Да, — хмыкнул Тангай после короткого молчания, — если чужеземцы наше строительство не разрушат, оно наверняка подлецам замковым достанется. Знал бы, сам бы все там покрушил на дорожку.

— Мы еще вернемся, — не слишком уверенно пообещал Хейзит.

Он подумал о том, как непросто будет это сделать. Таиться придется не понарошку. Кто выдаст или найдет — несдобровать им. По всему чувствовалось, что новые хозяева Вайла’туна стелют жестко. И то, что сейчас им удалось-таки вырваться целыми и невредимыми, — редкое исключение из устанавливаемых повсюду правил. Надвигается нечто могучее и страшное. Что зародилось (он этого не знал наверняка, но догадывался какой-то безотчетной догадкой) еще в пожаре на их первой заставе. Совсем недавно и так давно…

Шедший перед ним Гийс остановился. Поднял руку. Хейзит застыл и ощутил на плечах прикосновение нежных ладоней сестры.

Гийс что-то высматривал впереди, опустив факел к полу.

— Ну что там встали?.. — недовольно начал было Тангай, однако сам сообразил, что впереди опасность, и умолк.

Хейзит вглядывался в темноту из-за спины Гийса, но ничего подозрительного не замечал.

— Нас обнаружили?

— Не знаю… Мне показалось, я видел впереди такой же свет, как от факелов. Мелькнул и пропал. Нет, вон он!

Теперь Хейзиту тоже померещился отсвет, озаривший вдали стену коридора.

— Если идут сюда, мы пропали, — сказал Гийс почти равнодушно. — Если там перекресток и они пройдут мимо, нам повезло.

«Нет, он не любит мою сестру, — неизвестно почему подумал Хейзит. — Если бы любил, не говорил бы с таким спокойствием. Если он причинит ей вред, я точно убью его…»

— Что там? — словно услышав его мысли, шепнула сзади Велла.

Хейзит ощутил ухом ее теплое дыхание, и на душе стало еще отвратнее. Ведь если бы не он со своими вечными задумками, трудилась бы она сейчас в таверне вместе с матерью, улыбалась завсегдатаям, крутила хвостом, пела, да что угодно, только не таскалась бы по холодным подземельям, пугаясь каждого шороха и отсвета. Или это он сам боится? Неважно. Он втянул ее в это никому не нужное приключение. Обрек на скитания из одного убогого угла к другому. Ему вспомнился их с товарищами по несчастью полный опасностей переход через Пограничье. Но среди них не было слабых женщин. И то удовольствие получилось не из приятных. Тот одинокий всадник…

— Идем. Кажется, пронесло, — сказал Гийс и решительно тронулся с места.

В самом деле, впереди их ждала развилка. Проход выходил под прямым углом в коридор, более широкий и удобный для передвижения. Не оставалось сомнения в том, каким путем пользовались чаще. Вправо и влево, насколько хватало света, виднелись торчащие из стен древки потушенных факелов. Хейзит поковырял ногой пол и обнаружил под тонким налетом пыли выщербленную поверхность массивного камня.

— Вот это да! — не сдержался он и пояснил, перехватив заинтересованный взгляд матери: — Этому коридору, наверное, тысяча зим, а то и больше! Каким богатством камня нужно располагать, чтобы класть его под ноги! По зато он нас всех много раз переживет. Я даже не представлял, что под землей скрывается такая красота!

— Тут все — камень, — заметил Тангай, благоговейно поглаживая ладонью стену. — Сдается мне, что наши далекие предки сумели укротить его и прорубили ход прямо в скале. Ничего подобного никогда не видел…

Гийс был настроен более практично. Он тоже осматривал стены, однако интересовал его вовсе не материал, а то, что на нем нацарапано. Не обнаружив никаких опознавательных знаков напротив выхода, он вернулся к только что пройденному коридору и здесь нашел то, что искал.

— Вот, видите? С этой стороны изображен круг, а с соседней — прямоугольник. Круг означает «колодец». Оттуда мы пришли. Вытянутый вверх прямоугольник изображает главную башню замка. Туда нам, думаю, не надо.

— А почему в обратном направлении нет никаких квадратиков и кружков? — поинтересовалась Велла.

— Ну, наверное, потому, что в той стороне находится то, что и так всем известно. — Обитель Матерей.

— Или наоборот, — добавил Хейзит. — Слишком много возможностей, чтобы все здесь изобразить.

— Вот это мне нравится больше! — похлопал его по плечу Тангай. — В любом случае мы идем туда.

— Это не ты, случаем, придумал: «Чем дальше в лес, тем больше дров»? — поинтересовался Хейзит, поправляя мешок и решительно поднимая над головой зачадивший факел.

— Глупости! — Тангай протянул руку Велле, предлагая помощь. — Чем дальше в лес, тем дров меньше. Дрова всегда заготавливают на опушке. Какой дурак потащит дрова из чащи?

— Никогда не думала, — улыбнулась своим мыслям Гверна, наблюдая за дочерью, которая сделала вид, будто не заметила руки старого дровосека, и, обогнав брата, пошла следом за Гийсом. — Но в таком случае ты не станешь возражать, что «аппетит приходит во время еды»?

— Если вам так угодно, вифа Гверна. — Тангай изобразил неуклюжий поклон. — Хотя на мой взгляд, во время еды приходит разве что сон. И чем еды больше, тем послеобеденный сон крепче.

— Опять проголодался? Недавно ведь ели.

— И ели, и спали, — вздохнул Тангай. — Самая пора опять поесть.

— Вы с нами или останетесь здесь разговаривать? — прервал их Хейзит. — Гийс и Велла уже уходят.

Они дружно прибавили шагу в направлении удаляющегося факела, не замечая прикованного к ним взгляда двух слезящихся глаз. Глаза, почти бесцветные, чуть навыкате, с большими черными зрачками, как у ящериц, каких в стародавние времена в подземных коридорах водилось немало, принадлежали распластавшемуся в укрытии человеку. Если бы Гийс или Хейзит сделали несколько шагов в сторону, отмеченную на стене прямоугольником, они обязательно наткнулись бы на него. Человек в отчаянии ждал этого и готовился, пряча под меховой полой грязного плаща острый, как змеиное жало, кинжал. Однако они этих шагов не сделали и теперь были живы и здоровы, не подозревая, какой опасности только что избежали. Потому что острие кинжала, как и змеиные зубы, несло в себе смертельный яд, способный убить единственным уколом.

Затаившегося во вновь сгущающейся тьме звали женским именем Сима. Такова была воля его покойного отца, который ждал появления дочери, а не лупоглазого и надрывно орущего мальчугана. Кроме того, преждевременное появление на свет Симы убило его мать, и безутешный отец увидел в невыразительной физиономии сына ее ушедшие в небытие черты. Произошло это неоднозначное событие без малого за тридцать с лишним зим до того, как Сима спешно загасил свой факел, распластался на грязной земле, спрятал на груди отравленный кинжал и стал слушать, о чем говорят появившиеся из бокового прохода путники. Их восторги по поводу каменного пола и стен он пропустил мимо ушей. Сразу видно, случайно сюда забрели. Замечание насчет колодца, откуда они якобы пришли, заинтересовало его, поскольку Сима хорошо знал здесь только одну дорогу и сворачивать в незнакомые проходы страшно боялся. Названные в разговоре имена ничего ему не сказали, кроме разве одного. Гийсом звали сына добившегося в последнее время огромной власти Демвера, военачальника всех сверов Вайла’туна. Означает ли это, что то был сам Гийс или кто другой, носящий схожее имя, Сима понятия не имел, поскольку лежал по большей части лицом вниз и не видел говоривших, разве что со спины, когда они отправились-таки восвояси.

Теперь Симу терзали сомнения. В самом деле, он только что пришел оттуда, куда направлялась эта беспечная компания. И совершенно не хотел вновь оказаться в Обители Матерей, куда ходил часто, но всегда не по своей воле. С другой стороны, он никогда прежде не встречал здесь посторонних, что само по себе было до крайности любопытно, а тем более когда один из них мог и в самом деле оказаться сыном второго правителя замка. Потому что первым был все ж таки Тиван, командовавший самой дорогой частью войска — всадниками. Оба добились того, о чем так давно мечтали, и чахли над своей победой, как чахли над драгоценными свитками бестолковые писари.

Сима улыбнулся этому неожиданно возникшему в голове сравнению. И те и другие понятия не имели об истинном положении вещей, каким его видели, правда, весьма немногие допущенные до святая святых Вайла’туна — Силан’эрна, или Залы молчания в Обители Матерей. Сима был одним из них. Был по праву рождения. Нет, разумеется, его род не числился среди всех этих никчемных эделей. Мишура и чины настоящим наследникам по крови просто незачем. Зато младшей сестрой его покойной матери была Йедда, жена Томлина, вот уже столько зим самого богатого человека в Вайла’туне. Для посвященных этим сказано все.

Скрытый от посторонних глаз темнотой, Сима поднялся на ноги и небрежно отряхнулся. Пыль и грязь никогда не казались ему чем-то недостойным. Какая разница, если их можно в любой момент смыть и облачиться в чистые одежды? Но сколько от них может быть иной раз пользы, когда нужно скрываться, как сейчас, или прикидываться простым вабоном или даже фолдитом! «Упасть в грязь лицом» — какой же в этом позор, если потом встанешь живым и невредимым? Те, кто считал это позорным, где они? Спят в могилах. Гниют в Пограничье. Пошли на корм ястребам и муравьям. А он, Сима, не ведает такой странной вещи, как гордость, и прекрасно себя ощущает. Даже сейчас, скрипя песком на зубах.

И все-таки пора принимать решение. Куда идти дальше? В Вайла’туне его ждут с подробным рассказом о вчерашнем собрании в Зале молчания. Дядя Томлин не смог прийти сам и в очередной раз послал смышленого, в отличие от родного сына — ленивого павлина Кадмона с вечно открытым слюнявым ртом (Сима брезгливо поморщился), бедного племянника, с детства не знавшего отчего крова и родительской любви, зато умевшего все быстро подмечать, запоминать и складывать в уме в стройные последовательности. Но если сейчас он поспешит к дяде, то упустит возможность узнать, куда и зачем направляются двое мужчин и две женщины под предводительством юноши, чье имя и голос удивительно схожи с именем и голосом того самого Гийса, который никогда не лебезил перед Симой, избегал его, а во время редких и коротких встреч в замке мог запросто выказать обидное пренебрежение.

Пренебрежения Сима простить не мог. И не прощал. Родного отца он без малейшего зазрения совести отправил в объятия Квалу и до сих пор ни разу об этом не пожалел. Потому что глупый отец не хотел понимать, насколько близка ему тетушка Йедда, и все пытался увести сына за собой, в какие-то пустые славословья, в безденежную проголодь, в жизнь ради жизни, а не жизнь ради роста, власти и славы, к чему стремилась обезличенная душа Симы и что сулила ей близость к сердобольным родственникам погибшей при его рождении матери. Смерть отца от желудочных колик придала лупоглазому облику Симы еще больше жалости в глазах дяди Томлина, и тот согласился на просьбы жены взять мальчика под свою опеку. Как будто знал, каким дельным, умелым и преданным наперсником вырастет Сима. Как точно и аккуратно тот будет выполнять все самые щепетильные его поручения. Вплоть до таких, на которые не решились бы куда более отчаянные головы из его окружения. Взять хотя бы не столь давнюю историю с устранением несговорчивого Вордена, этого так называемого главного проповедника Культа героев, зазнавшегося и зарвавшегося настолько, что стал предъявлять родне Томлина всякие полоумные требования. Сима оставался совершенно спокоен, и когда бил по щекам мерзкого старика, которого держали за руки верные слуги, и когда в конце концов заставил его проглотить ядовитый шарик. Не простил Вордену того, что тот давным-давно предпочел ему другого, да и кого — того самого мальчишку, Гийса, который теперь уводит от него по коридору странную четверку!

Нет, Сима слишком отчетливо осознавал важность момента, чтобы упустить свой шанс. Он решительно вложил отравленный кинжал в ножны за поясом, сунул под мышку потерявший на время всякую важность факел и засеменил следом за далекими отсветами чужого огня.

Глаза уже перестали слезиться.

Они всегда слезились у него от страха, а страх всегда предшествовал смелому и решительному действию. Иногда Сима не знал, как вести себя в той или иной непростой ситуации, но на помощь приходил мутнеющий взор, и Сима понимал: «Вот сейчас я это сделаю». Так глаза принимали решение за него. Большие, почти без ресниц, бесцветные и холодные. Никогда не смотревшие в глаза других людей не то из-за опасливого нежелания показывать свое к ним презрение, не то из-за еще большего опасения встретить презрение в ответ. Очень часто, теряя осмотрительность и глядя на собеседника, Сима вздрагивал от ощущения, будто читает чужие мысли. И мысли эти всегда были для него нелестными. Иное дело, когда смотришь в глаза жертве, дни которой в этом мире сочтены, и только от тебя зависит, наступит смерть мигом раньше или мигом позже. Вот тогда мысли человека, растянутого на дыбе, или прикованного к плахе, или подвешенного под потолком вниз головой и ждущего последней боли, вселяли в Симу радость своей узнаваемостью, понятностью и простотой. Стоя на пороге смерти, люди восхищались им. Всю жизнь они исподволь думали, каков же будет их конец: внезапный — от стрелы шеважа, спокойный и долгожданный — от старости, мучительный — от болезни или почетный и героический — в неравном бою с врагами. И вот когда оказывалось, что их земной путь оборвет рука этого, как им казалось, невзрачного и неприметного человека, они невольно проникались к нему безмерным уважением. Скулили, стонали, мычали — но уважали! Преклонялись! Мечтали целовать перед ним пол, лишь бы он отвернулся, вышел и никогда больше не приходил. Во всяком случае, так казалось Симе.

Сейчас он не боялся. Его увлекало случайно подвернувшееся приключение. Все, что в его жизни происходило случайно, имело далеко идущие последствия. Он случайно убил мать-и родился. Почти случайно избавился от опеки отца — и шагнул в совершенно иное бытие, нежели то, которое уготовила ему равнодушная судьба. Совершенно случайно заговорил как-то вслух, будучи уверен в том, что находится в гостиной один, — и задел нужные струнки в душе ненароком подслушавшего его мысли дяди. Теперь он не признавал советов внутреннего голоса, некогда пытавшегося захватить над ним власть. Теперь он твердо знал, что что-то или кто-то ведет его по жизни, время от времени подбрасывая под ноги скользкие корки случайностей…

— Я не хочу больше думать об этих колодцах! — донеслись до его чуткого слуха слова мужчины, идущего позади остальных.

Восклицание не осталось без ответа, однако слов он не различил. Вероятно, говорил тот, кто шагал первым.

Тот, кто шел последним, не оглядывался. Поначалу Сима держался на почтительном расстоянии и старался не отрываться от забирающей вправо стены. Ему казалось, что путники вот-вот передумают и повернут обратно. Потому что они явно были здесь впервые и не знали точно, куда идут. Поскольку время тоже шло и ничего не происходило, Сима постепенно успокоился и осмелел. Роль преследователя нравилась ему с самого детства, когда он после дождя загонял в глухие уголки сада отвратительно квакающих лягушек и с упоением забрасывал их камешками. Сколько он их перебил? Два, три десятка за лето? Не меньше. Могилки занимали целые гряды на огороде, где слуги высаживали огурцы. С тех пор он к огурцам не притрагивался. Считается, будто огурцы хрустят, когда их надкусываешь. Симе отчетливо представлялось, что огурцы не хрустят, а жалобно квакают.

Путники остановились. Сима машинально присел на корточки и уже собрался было вновь распластаться в ледяной пыли, но люди, переговорив о чем-то, дружно двинулись дальше. Один из мужчин вскоре отстал. Сима снова замер. Не сдержал усмешки, когда понял, что человек приткнулся к стене и справляет нужду. Все люди оказывались на поверку одинаковыми тварями. Что бы они ни думали, о чем бы ни говорили, в итоге природа берет свое. А то, что берет природа, может быть всегда позаимствовано и теми, кто эту природу давно изучил и хорошо понимает. В Силан’эрне не было принято говорить об этом вслух, однако Сима точно знал, что собирающиеся под высокими сводами старики и старухи прекрасно разбираются в тонкостях человеческого устройства и умеют находить правильный подход к любому. Нет, конечно, судя по голосам, доносившимся из-под непроницаемых капюшонов, в Силан’эрне находилось место и довольно юным созданиям, но они все же были исключением из общего правила. Старость редко берет в жизни верх, зато уж если берет, то там, где это совершенно необходимо. Мерзкие вонючки! Думают, породнились с вечностью и будут всегда указывать ему, как себя вести и что делать. Пусть думают! Пусть считают кем-то вроде женщины в мужском теле или мужчиной с женским именем. Не спорить же с ними. Уж кто-кто, а он-то себе цену знает. Лишний раз промолчит. Если спросят, ответит. Если сочтет уместным и безопасным, скажет. В молчании — мудрость, как говаривала одна неглупая женщина, в какой-то момент почти заменившая Симе мать. И не только мать. Ни до, ни после нее у Симы не было настоящей любовницы. Насмерть перепуганные девочки, от которых он иногда, редко, но досыта получал почти все, чего добивался, разумеется, не в счет. Ведь они не любили его, скорее всего, ненавидели за те унижения, которым он был вынужден их подвергать, чтобы лишний раз убедиться — нет, не любят, гадины. Красивые, стройные, упругие, сильные гадины! Которых ему всегда хотелось не только втоптать в грязь, но и уничтожить, убить. И которых он, если такая возможность подворачивалась, без зазрения совести убивал. Потому что никаких зазрений не было. Да и совести, по сути, тоже. Он в ней не нуждался.

Другим, он точно это видел и понимал, она только мешает. Тогда зачем она ему? Лить горькие слезы о содеянном? Плохо спать по ночам? Терять аппетит? Некстати впадать в уныние? на его веку и так достаточно страхов. Нет уж, не нравится — убей. Нравится — подумай и… убей. Чтобы не бояться разочарования, которое обязательно наступит. Потому что наступает всегда, от всего. Даже в той женщине он в конце концов разочаровался. Правда, выглядело все так, будто это она разочаровалась в нем. Поэтому на нее он так и не смог поднять руку, не то что убить. Собственно, при желании это она могла бы его уничтожить. Не стала. Пожалела. Он тогда был слишком молод, чтобы представлять угрозу. Тем более ей, богатой, хотя и чужими деньгами, и знатной, хотя и чужими титулами. Он ей просто-напросто наскучил. Он был ей нужен лишь на короткий срок, на одну зиму, чтобы переболеть очередным сердечным недугом и созреть для следующего. Кто от кого получил больше — этот вопрос порой занимал его даже теперь, когда та связь осталась болезненно-сладким воспоминанием. Он не привык давать. И не собирался делать ни для кого исключений. Брать — совершенно иное дело. Брать он любил и умел. От той женщины он, скорее всего, успел взять все, что только смог. Сейчас, когда они иногда встречались на общих эфен’мотах, она по-прежнему благосклонно кивала ему, а он старался делать вид, будто не заметил таящейся в ее красивых глазах насмешки, и потому редко кивал в ответ. Теперь у нее был муж, две зимы назад родилась дочь, нескольких отпрысков знатных семейств молва причисляла к шлейфу ее новых любовников, и Сима мог чувствовать себя вне опасности. С такой заурядной внешностью, как у него, лишь сумасшедший заподозрил бы его в близкой связи с той женщиной. Хотя поначалу Сима наивно побаивался ее мужа, вхожего в Меген’тор и получившего из рук самого Ракли верительную грамоту на разведение коней для снабжения мергов. Такого предпочтения и таких свобод удостаивались исключительно доверенные замку эдели. К примеру, его дядя, всемогущий Томлин, тоже имел право на собственное коневодство, однако его хозяйство было ограничено разведением тягловых лошадей. Если бы в один прекрасный день он взялся разводить скаковых, ему неминуемо пришлось бы объясняться перед Ракли.

Теперь, конечно, все изменилось: Ракли получил то, что заслужил, Томлин в одночасье обрел право обустраивать все так, как выгодно ему, а он, Сима, избавился от страха перед мужем своей бывшей женщины. Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что Томлин, будучи человеком крайне расчетливым и осторожным, никогда не допустит открытых ссор с эделями хотя бы под предлогом того, чтобы не тратить силфуры на содержание лишних телохранителей. И не позволит даже ему, Симе, чинить самоуправство и расправляться с невиновными, от которых больше толку, когда они живы, чем когда посланы в объятия Квалу. Правда, это отнюдь не мешало Симе вынашивать планы потворства своим страхам и своей затаенной ревности, а именно — как настроить дядю против злосчастного коневода, который открыто перешел дорогу им обоим. Сейчас, наблюдая за тем, как незнакомец, подергиваясь, отходит от стены, Сима невольно вернулся мысленно к предстоящему разговору с Томлином, точнее, к поиску повода этот волнительный разговор завести.

— Эй, Гийс, Тангай, меня-то подождите! — крикнул отставший, чем развеял последние сомнения Симы в правильности выбранного пути. — Кажется, я понял, почему так происходит.

Что именно происходит и что по этому поводу думает незнакомец, Симу не заинтересовало. Он по-прежнему предпочитал держаться на почтительном расстоянии от путников и размышлять над тем, как лучше воспользоваться складывающейся ситуацией. Уж больно эти люди, среди которых был ненавистный ему Гийс, смахивали на таинственных заговорщиков. А кому еще понадобилось спускаться в подземелье через неведомый колодец, то есть не через обычный ход из замка, и красться, правда, довольно шумно, в направлении не защищенной с этой стороны Обители Матерей?

Заговорщики бывали в истории Вайла’туна во все времена. И во все времена с ними было принято расправляться быстро, жестоко и тихо. Чтобы в который раз не переписывать «Сид’э» и прочие рукописи, объясняющие, почему и как все происходило на самом деле. Разумеется, с точки зрения тех, кто их составлял. Сима знал о них лишь потому, что был Симой. И потому что в замке были писари и… писари. Только одни переписывали, а другие писали. А еще были избранные, которые когда-то писали, когда-то переписывали, а теперь отвечали за главное — хранение. Причем иногда хранение было связано с уничтожением. Например, случайным пожаром. Сопровождавшимся подчас не менее случайной гибелью тех, кто хоть немножко догадывался, что сгорело и почему. Симе это знать разрешалось. Потому что с некоторых пор его основной заботой стало как раз пресечение самой возможности возникновения заговоров.

К ужасу Симы, заговорщиков становилось с каждым днем все больше. Более того, они делались все менее заметными. Раньше бунтовали главным образом кто? Ну, ремесленники, у которых фра’ниманы в качестве оброка отобрали лишку. Это были даже не заговоры, а местные неурядицы, при которых Симе отводилась роль усмирителя. Жестокого или сговорчивого, в зависимости от обстоятельств и настроения. Хуже дела обстояли тогда, когда за оружие брались выселенные на окраины Вайла’туна вояки, ушедшие на покой кто по старости, кто по причине искалеченности, а кто и за серьезные проступки. С этим сбродом у Симы разговор был короткий, только давался он гораздо большими потерями сил. Какими бы старыми ни оказывались зачинщик со товарищи, все-таки некогда они были грозными сверами или мергами, которые, сдавалось Симе, боялись опасностей куда меньше, чем он. Тут уж он сам ни в коем разе не вступал в прения, не махал оружием и вообще не слишком высовывался: только разнюхивал, откуда исходит угроза, и спускал на зачинщиков верных псов — тех же сверов и мергов, разве что иной закалки, нежели те, кого приходилось усмирять. Эти сверы и мерги, в отличие от бывших, упражнялись с оружием и в рукопашных схватках не время от времени на ристалище под стенами замка, на виду у всех, а каждый день, иногда и ночью, вдали от посторонних глаз, в местах, известных немногим, и на деньги, не всегда поступающие из казны. Все они были отобраны таким образом, чтобы не думать ни о чем, кроме верного служения хозяевам. У них не было семей, они никуда не спешили, ни за кого не несли ответственности. С отрочества им прививали чувство долга, которое к зрелости начинало превалировать над всеми остальными: любовью, жалостью, справедливостью. Те, на кого им указывали пальцем, становились их врагами, врагами Вайла’туна, врагами, которых можно и нужно загонять обратно в землю.

И вот теперь выходило, что даже их сила и отвага не могли положить конец новым заговорам. С недавних пор над Вайла’туном нависла угроза вторжения со стороны Пограничья. Сима не знал наверняка, действительно ли шеважа оказались умнее, чем о них думали, или им втихаря помогли, но леса вокруг Вайла’туна наполнились вооруженными отрядами дикарей, причем вооруженными не чем-нибудь, а огнем, оружием, считавшимся ранее им недоступным. Их появление, с одной стороны, наглядно показало всем здравомыслящим вабонам, насколько слаба власть Ракли, и ускорило падение старой династии правителей замка. С другой — оно же заставило разрозненные некогда хозяйства фолдитов, копавшихся до сих пор по уши в грязи и выращивающих корм для остальных вабонов, взяться за ум, осознать, что их используют, как живой щит, и попытаться объединиться. Вести об этом дошли сперва до Обители Матерей, а через нее — до ушей тетушки Йедды, принимавшей деятельное участие в делах мужа Томлина. Было решено предпринять упреждающие меры, однако вышла проволочка, и с мерами опоздали: несколько тунов оказали достойный отпор дикарям из Пограничья, поверили в свои силы и в буквальном смысле проглотили посланные против них под разными предлогами отряды переодетых обычными мергами и сверами людей Симы.

Бить тревогу было еще рано. Фолдиты могли образумиться, могли испугаться, в конце концов, могли уступить наглеющим как никогда прежде шеважа. На совете в Силан’эрне Сима пока умело отмалчивался, однако кто, как не он, лучше всех понимал, что в любой момент произойдет невосполнимое — и он утратит свое неприкасаемое положение. Зима ожидалась, по обыкновению, долгая; в это время года шеважа всегда предпочитали отсиживаться в белых глубинах Пограничья. Значит, на них надежды мало. Фолдиты уже наглядно продемонстрировали всем, что бояться отказываются. Среди них оказались те, кто смог обучить остальных не только владеть оружием, но и с его помощью побеждать, чего никто — даже в Силан’эрне — никак не ожидал. Ума же у фолдитов отродясь не наблюдалось, так что и здесь не приходилось рассчитывать на то, что все обойдется.

Главное, за что еще цеплялся слабеющими силами Сима, заключалось в несовместимости фолдитов и коварства. Фолдиты слыли простаками и таковыми оставались, судя по донесениям, по сей день. Увидев перед собой врага, к примеру, в лице мергов, они могли, как теперь стало понятно, его уничтожить или переманить на свою сторону. А если враг оставался невидимым? Если никто им на него не укажет? Не пойдут же они войной на своих добрых соседей, жителей Большого Вайла’туна, чтобы по их трупам добраться до причины своих бед — замка с возвышающейся над ним башней. Не пойдут. А иначе не получится. Не подговаривать же довольных своим безбедным существованием вабонов ополчаться. Да и против кого? Раньше был Ракли. Теперь всем объявили, что он плохой. Значит, нужно не враждовать, а радоваться, надеяться на лучшее и терпеливо ждать. Чтобы не было хуже.

Сима предвидел, что скажет насупленный дядя Томлин в присутствии задумчивой тетушки Йедды, если он сейчас вернется домой и передаст то, о чем говорили на последнем совете в Силан’эрне. Ничего не скажет. Вынудит самого Симу заговорить и предложить единственно возможный выход для близкого, но все же только родственника, не сына, не родного. И выход этот будет заключаться в том, чтобы Симе самому, ни на кого отныне не полагаясь, отправиться прямиком к фолдитам и на месте выяснить, что к чему. Со стороны это верное самоубийство, однако и Сима, и дядя знали, что он обязательно вывернется и оставит всех с носом. Потому что Сима мастерски играл по собственным правилам. Ничем не брезговал. Никому не доверял. Всех презирал. За подобострастной позой скрывал полное отсутствие совести и жалости. Ни один фолдит не будет к этому готов. Грязные трудяги славились не только глупостью и простотой, но и доверчивостью, происходившей, как говорили, от широты души. При упоминании души Сима обычно брезгливо морщился в сторону от собеседника и вспоминал некоторых своих невольных подружек, которым он эту самую душу любил протыкать язвительными замечаниями, отчего те в лучшем случае давали волю слезам и просили пощады. Поэтому наличие души воспринималось Симой как признак слабости, а где слабость, там обреченность на поражение, если не сегодня, то завтра.

И вот случай сам приходит к нему на выручку, лишая необходимости выбирать, а заодно и отчитываться перед влиятельными сородичами. Нужно только не попасться на глаза преследуемым, проследить их путь, найти доверенных людей и захватить мятежников. В том, что впереди бредут, невнятно переговариваясь, мятежники, Сима не сомневался. Один Гийс чего стоит. Презирает отца. Отличается свободомыслием. Догадлив. Не ровен час пронюхает, кто стоит за смертью его любимого наставника. Нет, надо во что бы то ни стало действовать, и действовать решительно. Если улучить подходящий момент и схватить с поличным хотя бы только Гийса, никто не отвертится. Особенно барышни…

Та, что постарше и потолще, годилась Симе в матери. Таких он тоже любил приручать, но не настолько, насколько юных и невинных, к которым явно относилась особа, бодро шедшая впереди. Судя по походке, ей было не более двадцати зим от роду, хотя, вероятно, еще меньше. Путники доверили ей самый легкий мешок и не доверили факел. Сима не видел ее лица, разве что мельком, когда она однажды оглянулась через плечо, но с такого расстояния, да еще при неровных всполохах пламени, профиль ее ничего ему не сказал. Наверное, хорошенькая. Такие оказываются самыми послушными. Боятся всего, особенно боли. Их почти не нужно ни к чему принуждать силой. Все сделают сами, неумело, зато без лишних слов, а в конце еще и улыбнуться могут, почему-то надеясь на взаимность. Интересно, кто из мужчин — ее? Едва ли старик, который замыкает шествие и все время что-то бурчит. Гийс или второй? Скорее всего, Гийс. Ему всегда везет, паразиту!

Убаюканный приятными размышлениями, Сима в какой-то момент стряхнул с себя рассеянность и ужаснулся. Он не знал, где находится. Путники по-прежнему шли впереди, на том же расстоянии, но это был не тот коридор, которым он недавно брел в одиночестве из Обители Матерей. Не было привычных опознавательных знаков на стенах. Вообще никаких знаков не было. Судя по всему, он не заметил, как они свернули на какой-нибудь развилке, потому что, если бы им вздумалось юркнуть в боковой проход, его мозг, настроенный на самосохранение, наверняка забил бы тревогу. Сима всегда ходил по подземелью одной и той же дорогой. Собственно, выбор здешних дорог и направлений был но определению скуден. Но не настолько, чтобы не знать об опасности сбиться с пути. Потому что в таком случае, как он неоднократно слышал и хорошо запомнил, можно было оказаться слишком далеко от того места, где окажут посильную помощь. Из среды знающих людей до Симы доходили слухи, будто существуют такие ответвления от главного прохода, соединяющего Обитель Матерей с Вайла’туном, что если пойти по ним, а потом еще раза два неудачно свернуть, то выход на поверхность окажется где-нибудь в Пограничье.

Пограничья Сима боялся больше всего остального. Настолько, что никогда в жизни не видел шеважа. Хотя нет, правды ради стоит признаться, что одного дикаря он все же видел, и довольно близко. Вернее, не дикаря, а дикарку. Которую притащил в замок Локлан, сумасшедший сын Ракли, и которая недавно исчезла вместе с ним. Но той мимолетной встречей с рыжеволосой красавицей его знакомство с обитателями лесов и ограничивалось. И даже это исключение лишний раз укрепило Симу в нежелании попадать в Пограничье.

Дикарка была почти ребенком, с высокими скулами, полными губами и большими раскосыми глазищами с длинными ресницами. И только хищный разлет бровей придавал ее лицу выражение озлобленной решимости. Сима стоял за кустами, мимо которых Локлан гордо вел пленницу, и ее взгляд так полоснул по нему нескрываемой ненавистью, что Сима невольно отпрянул и посмотрел на грудь, не распорота ли рубаха. Если вабонов Сима относил к разряду животных, тупых и послушных, то невольное столкновение с рыжей стервой укрепило его во мнении, что шеважа — зверье. Причем зверье крайне опасное и беспощадное. Так что, возвращаясь к подземным путям, перспектива выбраться наружу где-нибудь под сосной, облюбованной на ночлег многочисленным племенем шеважа, ему ну просто никак не улыбалась.

Поэтому, когда в свое время речь в Силан’эрне зашла о том, чтобы наладить с шеважа если не дружеские, то взаимовыгодные отношения, Сима отважился сымитировать приступ головной боли, лишь бы выбор парламентария для этой тонкой задачи пал не на него. Из залы его, разумеется, не выпустили, но, пока над ним колдовал доктор, решение было принято, причем Сима так до конца и не узнал, кому было поручено спровоцировать гнев дикарей. Как он уже давно понял, некоторые из собравшихся прекрасно отдавали себе отчет в том, кто именно скрывается под тем или иным капюшоном. В отличие от большинства, к которому был вынужден отнести себя Сима, вечно терявшийся в догадках и завидовавший сразу всем. Как-то в разговоре с тетушкой Йеддой он обмолвился об этой, с его точки зрения, несправедливости, на что получил увесистый подзатыльник, как в детстве, и присказку, мол, меньше будешь знать, дольше проживешь. Гораздо более словоохотливым по этому непростому вопросу оказался главный писарь замка, морщинистый старичок с жидкими седыми патлами, очень похожий серыми слезящимися глазами на самого Симу в старости. Видимо, в Симе он тоже видел себя, только в молодости, и оттого был с ним на удивление приветлив и, в чем время от времени убеждался Сима, почти искренен. Звали старика Скелли, и занимался он главным образом тем, что за большие деньги и очень большие услуги не то себе, не то замку, а быть может, и членам совета в Силан’эрне правил родословные эделей.

Так вот, этот улыбчивый старикашка встретил высказанную вслух мысль собеседника жутковатым оскалом трупа и ответил вопросом на вопрос, а насколько, собственно, Сима уверен в том, что глухие капюшоны его подельников не скрывают, скажем, рыжих волос. Подобный поворот застал Симу, мягко говоря, врасплох, но заставил лишний раз задуматься о хитросплетениях человеческих судеб. И сделал, как водится, еще более подозрительным ко всем и всему.

В другой раз тот же Скелли в шутку намекнул на то, что существуют снадобья, точнее, травы, отваром которых можно прекрасно исправлять природу и, скажем, время от времени просто брать и подкрашивать волосы. Например, чтобы скрыть возраст и седину. Или что-нибудь еще. Сима взял эту интересную «шутку» на вооружение и довольно скоро обнаружил, что его сопернику, родному сыну Йедды и Томлина по прозвищу Павлин, каждые три-четыре дня по вечерам действительно подкрашивают волосы. Кадмон был в два раза младше Симы, так что ни о какой седине речь идти не могла. Причиной было нечто другое. Отчаянное любопытство взяло верх, и Сима, отчетливо понимая, что подобное, с позволения сказать, расследование может дорого ему обойтись, воспользовался случаем, проник в покои сводного брата, отыскал на полу под кроватью несколько длинных волосков и позже попытался вернуть им исходный цвет. К счастью, у него ничего не вышло. Если это и в самом деле была краска, она отказывалась сходить. Так же как отказывалась покидать мозги Симы мысль о том, что не только в какой-то момент своей бурной истории, но и сегодня, сейчас вабоны и шеважа связаны гораздо более прочными узами, чем может показаться непосвященному. Идея эта, конечно, причиняла Симе почти физическую боль, поскольку он считал, что знает предостаточно, чтобы по праву причислять себя, наоборот, к самым что ни на есть посвященным, а тут смотри, какая незадача: щепотка травки, пузырек черно-бурой краски, закрытые двери — и вот уже он раскланивается с дикарем, который не только не трепещет перед ним, но и преспокойно раздает приказы. Сима даже попытался в следующий раз распознать принадлежность носителей капюшонов к шеважа по особенностям произношения, однако ничего, кроме картавости, так и не обнаружил. Речи шеважа он, разумеется, тоже никогда не слышал и никогда не хотел услышать, а потому понятия не имел, о чем все это говорит. Картавых среди вабонов тоже хватало.

«Нет, не может быть, — думал Сима, вглядываясь теперь в спины тех, кого недавно преследовал и кто вот-вот готов был превратиться в его собственных преследователей. — Такие к шеважа не пойдут. Умирать будут, а не пойдут. Я зря переживаю. Наверняка они просто решили обойти Обитель Матерей стороной. Мало ли где еще есть выходы из подземелья? Почему обязательно в Пограничье? Да потому, перебивал его внутренний голос, что ты самонадеянный дурак и, кроме Пограничья, здесь, в округе, ничего нет. Можно подумать, ты тут бывал раньше, возражал сам себе Сима. Пробирался в Обитель Матерей и носа наружу не показывал. Ты даже не знаешь, что находится за ее стенами. А там живут, между прочим. Такие же, как ты, вабоны. Ну, не такие же, конечно, но на шеважа они тоже мало похожи. И тебя, если что, примут за своего. Ты и есть свой. Разве что забываешь об этом, а вспоминаешь, только когда приспичит. Ты и одет, на всякий случай, как они. И говорить умеешь не тем вычурным языком, которым общаются твои собратья в капюшонах, а для всех понятным и ничем не выделяющимся. Это ты при необходимости можешь прикончить своим отравленным кинжалом кого захочешь, а они что, они ничего, они тебя разве что пожалеют, если увидят. Ты ведь такой весь из себя жалкий, замерзший, с пыльным животом и слезами в глазах. Того и гляди обогреют и накормят».

Сима усмехнулся. Взял себя в руки. Только не раскисать без надобности! Еще не все потеряно. Эти люди идут своей дорогой, куда бы она ни вела, и не догадываются о нем. У него перед ними всегда будет преимущество. Всегда!

Путники между тем заметно прибавили шагу. Почуяли, видать, скорый финал сумрачного путешествия. Пламя факелов шумно хлопало, сдуваемое встречным воздухом. Так продолжалось еще некоторое время, пока шедший впереди не поднял руку. Все замерли. Сима прижался к стене и стал медленно приближаться, ощущая спиной неприятный холод камня. Пока он крался за ними, ему было жарко. Теперь он чувствовал, что замерзает. И готов был, нет, даже хотел размяться. Уничтожить троих ничего не подозревающих мужчин ему было бы несложно. Если только действовать быстро и не позволить им выхватить мечи или что там у них есть. В этом деле у него было два отличных учителя: страх и опыт. Он мог бы не задумываясь преодолеть разделявшее их сейчас пространство в пару десятков шагов, выхватить смертоносный клинок и раз-другой обернуться вокруг себя с выброшенной в сторону рукой. Двоим перерезать глотки одним махом и всадить окровавленное лезвие в глаз третьему. Потом послушать, как будут кричать их женщины. Подождать, пока труп соскользнет с кинжала на пол, и сказать удивленно: «Ну и кого же вы зовете, барышни? Я уже тут».

Но он никуда не побежал и никого не убил. Медленно опустился на корточки, встал на четвереньки и лег на живот в пыль. Так было все-таки надежнее. Потому что помилованные им мужчины сверкнули кто мечом, кто топором и стали сосредоточенно рубить и колоть ни в чем не повинную стену слева от себя. Занятие это выглядело со стороны странным, однако едва ли они решили сокрушить камень. Вероятно, они видели перед собой более уступчивый материал. Например, доски, которые сейчас под их дружными ударами издавали характерные звуки. При этом все трое старались не переусердствовать, не вкладываться в эти самые удары, а дать стене разрушиться ровно настолько, чтобы образовался, поелику возможно, неприметный снаружи лаз.

Такого Сима никак не ожидал. Нужно быть либо отчаянным сорвиголовой, либо полным придурком, чтобы вот так запросто ломать вековую стену и превращать ее в дверной проем, ведущий неизвестно куда. Нет, конечно, кто-то из них знал, что именно в этом месте их топоры встретит не камень, а податливая глиняная кладка, вываливающаяся сейчас под ноги самозваным землекопам обильными потоками, и старые доски, разлетающиеся в щепки. Иначе они прошли бы мимо, как проходили здесь до них. Но поступать так — безрассудство! И что теперь будет? Они-то пройдут наружу, по лаз останется. И кто-нибудь обязательно захочет потом воспользоваться им в обратную сторону. История про подземелья, которыми матери пугают непослушных детей, окажется реальностью. Любопытство возьмет над вабонами верх, и тогда — конец многим тайнам Вайла’туна. Слишком многим…

Однако он был вынужден елозить брюхом но полу и молча наблюдать, как рушится стена. Чувствуя, что еще какая-то мысль не дает ему покоя. Мысль предательская и очень важная. А потом он ухватился за нее, додумал, и его бросило в холодный пот. Сейчас они сломают стену, пролезут в дыру… и закроют ее за собой. И что тогда будет делать он? Ломать по-новому? Да, конечно, но не раньше, чем досчитает до пятой или шестой сотни, чтобы дать им время уйти. А дав им уйти, он неминуемо их потеряет, а вместе с ними — смысл всего предприятия? Что же делать!

— Смотрите, там кто-то есть! — воскликнула Велла, хватая брата за руку и указывая факелом в темноту коридора.

Гийс опустил меч. Тангай один продолжал орудовать топором, выковыривая гнилые щепки и чертыхаясь. Гверна хотела встать на всякий случай с мешка, но передумала.

Из темноты к ним медленно ковыляла бесформенная сгорбленная фигура. Спутанные волосы, изорванные штаны, пыльные башмаки. Все это покрывал накинутый прямо на голову грязный меховой плащ. Фигура приближалась робко, опасливо, но приближалась. Когда между ними оставалось шагов пять, все услышали слабые, сдавленные кашлем слова:

— Помогите… помогите…

— Стой, кто бы ты ни был, — приказал Гийс, на всякий случай взяв меч на изготовку. — Стой, или я буду вынужден тебя остановить.

— Помогите…

Хейзит в зачатке оборвал порыв сердобольной сестры. Велла попыталась вырваться, но хватка у брата оказалась железной.

— Гийс, это я… помоги…

— Сима?! Ты? Здесь? Откуда?

Теперь все с изумлением наблюдали за тем, как Гийс стремительно подхватывает падающего без сил оборванца и почти бережно укладывает на пол.

— Сима, что с тобой стряслось? Как ты тут оказался?

Они столпились над нежданным гостем, разглядывали его лупоглазую физиономию, белый от холода нос, залитые грязными слезами щеки и ждали объяснений.

— Кто вы? — не сразу отозвался тот, едва размыкая спекшиеся губы. — Я умер?

— Сима, это я, Гийс. Ты ведь узнал меня. Ты не умер. Ты среди друзей.

— Ну об этом я бы не спешил заявлять, — заметил через плечо Тангай между ударами топора.

— Что с тобой стряслось? — не обратил на него внимания Гийс. — Какого рожна ты тут делаешь?

— Гийс… это правда ты? Значит, я спасен?

— Спасен, спасен, — уверил лупоглазого Хейзит, которому вся эта встреча под землей, да еще в самый неподходящий момент, совершенно не нравилась. — Гийс, ты его знаешь?

— Его зовут Сима.

— Мы это уже поняли. Откуда он взялся? Выслеживал нас?

— Я… не выслеживал… я… меня…

Воспользовавшись тем, что Сима прикрыл глаза и не видит, Гийс красноречиво покрутил пальцем у виска, давая понять, что они имеют дело с не совсем нормальным человеком. Вслух же он пояснил:

— Сима служит при замке. Помогает с рукописями.

— Он что, еще и пишет? — искренне удивился Хейзит.

— Нет. Он их носит.

— Что ты тут делал, приятель? — Хейзит сделал вид, будто удовлетворен объяснением. — Тут рукописей нету.

— Меня… меня бросили в подземелье. — Сима с трудом открыл глаза и громко закашлялся. — Вчера… или позавчера… я искал выход… было холодно и страшно… я нашел выход… и оказался здесь…

— Кто тебя бросил в подземелье? — Гийс посмотрел на Хейзита, мысленно призывая не делать скоропалительных выводов. — За что?

— Я не знаю… они сказали, что я подслушивал… сказали, я теперь знаю какую-то тайну… но я не знаю их тайны… ничего не знаю… у вас есть вода?..

— Велла!

— Вот, держи. Я давно пыталась тебя вразумить. Сперва накинутся на человека с вопросами, а потом спохватятся.

Теперь все наблюдали, как жадно Сима пьет, обливаясь и облизывая губы. «Ни за что не сел бы с ним за один стол», — подумал Хейзит. Он все не мог взять в толк, верить или не верить этому гадкому существу. Гийс, похоже, верил.

— Все, можно выходить, — окликнул их Тангай. — Судя по всему, мы попали в рассвет. Вы идете или будете с этим чокнутым тут торчать?

— Еще не решили, — огрызнулся Хейзит, понимая, что напрасно злится и напрасно тратит время. — Гийс, что будем с ним делать?

— Надеюсь, ты не бросишь его здесь, — снова вмешалась Велла, оглядываясь на мать за поддержкой.

— Гийс, ты хорошо его знаешь? — уточнил свой вопрос Хейзит.

Решение надо было принимать, и принимать быстро.

— Нет, — признался Гийс. — Знаю, кто он, но не знаю, почему он тут. Как и ты. Возиться мне с ним не хочется, это точно. Если мы его оставим, он, скорее всего, погибнет. Есть выбор?

Сима как будто не понимал, что речь идет о нем. Он уже перестал пить и теперь глупо улыбался то Велле, то Гверне. Гверна отвернулась и отошла к Тангаю, который стоял возле узкой прорехи в стене и с упоением вдыхал утренний морозный воздух. Свой факел он предусмотрительно погасил.

«Если вы еще тут будете сомневаться, — думал Сима, любуясь юной девушкой, — я всех вас перережу. Кроме тебя, красавица. К тебе у меня есть серьезный разговор. Так что ты уж лучше повлияй на своих тупых спутников».

— Хейзит, не тяни! — сказала Велла, словно услышав его мысли. — Еще не хватало, чтобы из-за моего брата гибли люди. Гийс его знает. Гийс, ты хоть не молчи!

«Хейзит? Неужто тот самый Хейзит, который втерся в доверие к Локлану и предложил ему выгодное дельце? Который приходил к дяде и получил достаточно силфуров, чтобы начать строить какую-то здоровенную печь? Нет, в таком случае, приятель, тебе страшно повезло, и я тебя пока ни за что не убью. Во всяком случае, не раньше, чем узнаю наверняка, куда ты направляешься. Такие вещи дядя обязательно должен знать. Вот так везенье! Ну, давай же, бери меня с собой!»

— Хорошо, — сказал Хейзит. — Мы не оставим его здесь. Но мы и не возьмем его с собой. Пусть выходит на улицу и идет на все четыре стороны. Тангай, я правильно понимаю, что мы все еще в Вайла’туне?

— Наконец-то, — буркнул дровосек и выглянул наружу. — Тэвил! А тут ведь еще вовсе не улица. Похоже, мы снова оказались в каком-то подвале. Только откуда тут солнечный свет? Ну-ка, ну-ка…

Он скрылся в проеме. Гверна последовала за ним. Велла умоляюще посмотрела на Гийса и тоже выскользнула из коридора.

Они остались втроем.

— Я с вами… — сказал Сима, пытаясь подняться на ноги. Он тяжело дышал.

— Нет, приятель, тебе нужно домой. — Гийс помог ему. — Хейзит прав: мы выберемся наружу, и ты ступай своей дорогой, а мы пойдем своей. С нами тебе будет небезопасно.

— Но… мне некуда идти… они меня поймают и снова затолкают в подземелье… я пойду с вами… вы хорошие…

Друзья молча переглянулись и подхватили Симу под руки. Подвели к проему. Снаружи на них вопросительно смотрел Тангай.

— Дыру нужно заделать, — сказал ему Хейзит, подталкивая Симу вперед. — Чтобы в подземелье не проникли. Есть чем ее хотя бы прикрыть?

— Найдем, — ответил старик, невольно предлагая Симе крепкую ладонь. Сима поспешил ею воспользоваться, потому что споткнулся и чуть не упал.

Действительно, они теперь стояли на дне широкого, но не слишком глубокого, роста в три, амбара, если судить по запаху, который только Тангай мог спутать со свежим воздухом леса. Высоко над их головами перекрещивались толстые балки, служившие основой для настила верхнего этажа, однако никакого настила не было, и потому снизу были видны распахнутые ворота, через которые внутрь и проникал рассеянный свет. «Вероятно, их тут заранее ждали, — подумал Сима и первым взялся за приставленную к стене лестницу. — Неплохо придумано. Интересно, кто их там, наверху, встретит? Судя по тому, сколько они прошли под землей, этот амбар стоит уже не в Вайла’туне, а в каком-нибудь уединенном торпе, будь он неладен».

— А приятель-то твой ретивый! — послышался сзади недовольный голос Тангая. — Ишь как наружу припустил!

«Что это я, в самом деле? — спохватился Сима, делая вид, будто теряет равновесие и чуть не падает вниз. — Я же не сбежать от них хочу, а, наоборот, пристать, как лист в бане к розовой заднице. Чуть не переусердствовал, дурак…»

Его подхватили сильные руки, помогли удержаться на перекладинах, подтолкнули вверх. Сима повисел на одной руке, покряхтел, с видимым трудом подтянулся и все-таки первым выбрался между балками на устланный колючей соломой пол и лег по привычке на брюхо. Подождал, пока один за другим по лестнице поднимутся остальные. Никто не спешил выходить на улицу. Женщины укрылись у стены недалеко от распахнутых ворот, переглядывались и не решались выглянуть наружу. Гийс остался возле Симы. Хейзит занял наблюдательный пост у противоположной стены, тоже рядом с воротами. Тангай по-прежнему возился внизу, заделывая лаз. Похоже, все ждали его.

— Кого-нибудь видишь? — громко прошептал Хейзит, обращаясь к Велле.

Та сняла с колен мешок, встала на четвереньки и подобралась к воротам.

— Никого…

Сима лежал прямо напротив входа и исподлобья взирал на ту картину, которую открывали ему распахнутые створки. Низенький забор, забытый и засыпанный снегом стог сена, а за ними — живая изгородь из кривеньких кустов да высокой пожухлой травы. Деревьев не видно. Значит, до Пограничья еще далеко.

— Порядок, — сообщила показавшаяся над полом голова Тангая. — Искать будут — не найдут. Что вы тут залегли?

— Слишком тихо, — сказал Хейзит. — Амбар пустой, а стог вон стоит, не убран, будто забыли его. Никого не видать кругом. Похоже, торп уже несколько дней как заброшен. Не к добру.

Тангай от греха подальше присел на корточки и глянул на Симу, на Гийса. Усмехнулся своим мыслям. Ссутулившись и прижав топор к груди одной рукой, стремительно вышел из ворот на улицу. Когда он проходил мимо Веллы, та отчетливо услышала его раздраженные слова: «Я еще покуда на своей земле». Ничего не произошло. Тангай покрутился на месте, оглядываясь, повернулся к наблюдавшим за ним из укрытия друзьям и с ухмылкой поманил к себе.

— Не знаю, сюда ли вы хотели добраться, но здесь, по-моему, все спокойно. Хотя и безлюдно. Кричать и звать хозяев не будем. Предлагаю осмотреться тихо и быстро. Вон изба. Вроде в порядке. Вон хлев. Тоже ворота растворены. Видать, действительно хозяева поуходили и все свое с собой позабирали. Надеюсь, на нас, гостей непрошеных, не обидятся. Пошли сразу в дом.

Пока он говорил, Гверна и Велла вышли из амбара и направились прямиком к избе. Хейзит, последовавший за ними, видел, что обе совсем выбились из сил и мечтают только об одном — полежать или хотя бы посидеть в тепле. Собственно, сам он тоже был не против отдыха. Пусть даже короткого. Ведь что может быть лучше короткого отдыха? Только долгое безделье.

Проводив их лукавым взглядом, старик Тангай остался на месте дожидаться остальных. Ни Гийс, ни тем более этот найденыш не вызывали в нем ни малейшего доверия. Теперь нужно быть начеку вдвойне. Тем более здесь, чуть ли не на самой границе между миром вабонов и миром лесных дикарей. Если опять же верить Гийсу, который на удивление безошибочно отыскал по одному ему ведомым знакам заветное место в стене, за которым оказалась спасительная пустота. Как он это сделал, Тангай так и не понял. Шел-шел по коридору, мурлыкал себе под нос какую-то военную песенку, потом — раз, мол, ну что, пойдем дальше или на улицу выбираться будем? Ах, на улицу, тогда вот, сюда извольте поударять топориком, да посильнее. И ведь не ошибся! А стена-то была — не отличишь от других. Никаких опознавательных царапин там или зарубок. Хитрый парень! Посмотрим, как он дальше вести себя будет. Теперь его просто так не свяжешь, не обезоружишь. Заручился всеобщим доверием. Чуть тронь, девка такой вой поднимет! Втюрилась, видать, нешуточно. Ее уже, похоже, не образумишь. А и пусть себе — ее жисть, что хотит, то и воротит. «Не мне ж ее уму-разуму учить. На то у нее и мать, и братец имеются. Да и сама уж не дите малое. Вон какая из себя вся наливная до загляденья». — Тангай хохотнул в усы и почему-то очень живо представил себе, как Велла стоит посреди его холостяцкой избы в кадке с горячей водой и, замотав косу вокруг хорошенькой головки, моется…

Сима опасливо прошел мимо деда с топором и засеменил за Гийсом. Ему уже стала надоедать эта затянувшаяся игра в придурковатого беднягу, чудом спасшегося от неведомых ему самому молодчиков. Куда как проще было бы сейчас, пока никто за ним не наблюдает, уколоть старика острием кинжала, чтобы увидеть на его лице вместо наглой ухмылки откровенное недоумение, а потом настичь предателя Гийса и прикончить его легким рассечением нежного горла. Остальное уже будет проще пареной репы: расправиться с почти безоружным Хейзитом, пропороть брюхо никому не нужной матери и, в конце концов, добраться до самого лакомого кусочка этой честной компании. Девочке наверняка понравится его обхождение. Не сразу, но она привыкнет. Настолько, что потом тоже будет умолять, чтобы он пощадил ее и не убивал. Кто знает, может, он и внемлет ее слезным мольбам…

— Хорошая избенка, — заметил Тангай, когда они вошли внутрь двора и остановились в некоторой нерешительности, вероятно все еще ожидая, что хозяева вот-вот появятся. — От души сколочена. Люблю такие — простые и надежные. И оконца, гляньте, какие маленькие. Нынче так уже не режут. Мне тут как-то вообще чуть не в полстены попались неподалеку от замка. Зачем только двери тогда нужны, непонятно? Сразу видно, где о врагах да о тепле думают, а где дармовые дрова палят да в ус не дуют.

Никто их не окликнул, никто не вышел навстречу. Решив, что правила приличий соблюдены, Хейзит направился к хлеву. Зашел внутрь, вскоре вышел, развел руками. Гверна приблизилась к избе и громко постучала в дверь.

— Следов крови и борьбы нигде не видно, — снова подал голос Тангай. — Значит, сами ушли, по доброй воле. В тун какой-нибудь ближайший подались. На их месте я бы так же сделал. Вместе оно завсегда спокойнее.

Видя, что Гверна не решается открыть чужую дверь, Гийс подошел и повернул деревянный крюк. Дверь тревожно скрипнула и сама подалась наружу.

— Погодите все-то заходить, — предупредительно окликнул женщин Тангай. — Пусть он первым проверит, мало ли что. Обождите пока тут.

Гийс кивнул и скрылся в доме. Было слышно, как он ходит. Приглушенные удары рукой по дереву — и в стене открылось одно оконце, закрывавшееся изнутри деревянным щитком по принципу задвижки.

— Заходите, — бросил из оконца Гийс. — Никого. И есть нечего.

Сима напряженно думал, как быть. Уж больно не хотелось оставаться с этими опасными людьми в четырех стенах. Особенно если придется раздеваться и выяснится, что он неплохо вооружен для бедного страдальца. Тангай подтолкнул его в спину. Пришлось подчиниться. В нос ударил приторный запах гнилой травы, старых углей и влажного дерева. Всего того, что Сима терпеть не мог и что считал скотским уделом бедноты. Сколько ему теперь придется это терпеть? До ночи? Или плюнуть и уйти, сыграв радость по поводу избавления от гибельного подземелья? Пусть только попробуют не отпустить!

Решимость Симы подорвало зрелище, при котором женщины дружно потрошили дорожные мешки, вываливая на большой стол съестные припасы. Не сказать, конечно, чтоб ужас какие аппетитные, но сейчас сгодились бы и они. А есть он хотел уже некоторое время и отчетливо понимал, что даже бегом не успеет добраться отсюда до жилища Томлина прежде, чем умрет с голоду.

Хейзит колдовал у высокой печи с удобной лежанкой под самым потолком, раздувая пламя и осторожно подкладывая в него дрова из стоящей здесь же поленницы.

— Сейчас согреемся, — приговаривал он, пристально всматриваясь внутрь топки и улыбаясь доходившему до него оттуда теплу. — Как же я люблю огонь!

— Если хочешь быстрее согреться, закрыть окно надо, — посоветовал Тангай, подсаживаясь к столу и наблюдая за спорыми движениями женских рук.

— Не вздумайте! — не отрываясь от стряпни, крикнула Велла. — Мы тут совсем без воздуха останемся. Кстати, где-то ведь здесь есть колодец? Нужно воды принести.

Мужчины переглянулись. Хейзит подумал о колодце, но сразу понял, что раз в Вайла’туне в непосредственной близости от Бехемы они далеко не на каждом шагу, то уж здесь, в уединенном торпе, такой роскоши ожидать не приходится. Гийс наблюдал за Симой. Тангай, которому, в отличие от остальных, в торнах бывать приходилось неоднократно и который сам жил вдали от колодезных благ, знал, что жители подобных мест обычно запасаются достаточным количеством бочек и время от времени, когда вода заканчивается, возят их наполнять к ближайшим источникам. Дома Тангай никогда не пользовался колодцами, а нанимал телегу на пару с кем-нибудь из знакомых и отправлялся за водой прямо к реке. Ему не раз говорили, что набирать воду ниже по течению от замка не стоит, поскольку она успевает изгваздаться в тамошних помоях, а из колодцев, мол, она попадает наружу, напротив, очищенной, процеженной через землю. Тангай, однако, оставался верен и этой своей привычке, никого не слушал и лишь в крайних случаях наполнял колодезной водой любимую походную флягу.

— Если они и бочки с собой уволокли, нам придется туго, — честно предупредил он, еще раз оглядывая просторную избу и не находя ожидаемого. — Похоже, что уволокли. Пойду пройдусь по округе. Может, они где в другом месте водичку припрятали.

— Не утруждайся, — спокойно сказала Гверна. — Мы тут все равно надолго не задержимся. Перекусим, отдохнем и двинемся… — Она замялась. — Одним словом, я дорогу, пожалуй, знаю.

Навостривший было уши Сима чертыхнулся про себя. И тут же получил такой могучий удар по затылку, что не успел охнуть, как потерял сознание и завалился на бок. Снова в чувство его привела тошнотворная боль, причем во всей голове. Потолок оказался перед глазами, открытая дверь справа, как крыло, махала под порывами ветра вверх-вниз, спина, прижатая к деревянному полу, онемела от холода, пальцы окоченели, скрючились и не желали слушаться. Попытался подышать на них, отогреть. Боль резко ушла в макушку. Сима закатил глаза и с облегчением подумал, что сейчас умрет. Ничего, однако, не произошло. Только твердый пол и ледяной сквозняк напомнили ему о необходимости спасать свои бренные кости.

Сколько он тут провалялся в беспамятстве? Полдня? День? И кто его ударил? Кто теперь его должник? С кем он должен сквитаться? Потому что оставить все так, как есть, он не имеет права. С ним бывало всякое, но чтобы кто-то лупил его по голове и безнаказанно уходил, такого он не мог себе представить. И не будет представлять. Он найдет этих людей, этих ублюдков, и заставит их вдосталь расплатиться за оскорбление его неприкосновенного достоинства!

В больной голове мелькнула страшная догадка. Схватился за грудь. Так и есть — кинжал пропал. Его обобрали! Лишили единственного оружия! Обрекли на верную гибель: один, без кинжала, вдали от дома, он недолго сможет противостоять трудностям пути через весь Вайла’тун. Под землей еще куда ни шло, но на поверхности Сима чувствовал себя слепым кротом. Кроме того, ему казалось, что он не сможет скрыть свою неприязнь, если не сказать ненависть, к окружающим, и окружающие непременно отплатят ему взаимностью. Зачем он во все это ввязался? Шел бы тихо домой, сейчас уже был бы сыт и обогрет. Так нет же, любопытно ему стало! Разоблачать кого-то вздумал! За славой решил погнаться! Вот и погнался. Это чудо, что ему еще шею не свернули. Пожалели. Поняли, что сам окочурится. Ну что ж, посмотрим…

Сима тяжело перевернулся на бок, приподнялся на локте и наконец неловко встал на ноги. Он ошибся. Болела не только ушибленная голова. Болело и ныло все тело, окоченевшее и задубевшее от долгого лежания. Боясь перевести дух, чтобы не зайтись кашлем, он завалился грудью на стол и оставался в таком положении некоторое время, выжидая, что кровь отхлынет от головы и снова можно будет начать членораздельно думать.

Уходя, они не оставили ему ни еды, ни воды. Понадеялись, видать, что не очнется. И за то благодарствуем. Что же теперь все-таки делать? Пошатываясь, он доковылял до двери и, схватившись за косяк, высунул голову наружу. Мела метель. Ни неба, ни солнца не видно. Едва ли он смог бы выжить, если бы пролежал всю ночь. Значит, это еще все тот же день.

И все тот же торп…

И все тот же амбар где-то здесь…

Ну конечно! О чем он только думал? Ведь можно спастись тем же способом, которым попал сюда, — через подземелье! Добраться до амбара, спуститься по лестнице и разворошить дыру в стене. Нет ничего проще даже в таком незавидном состоянии, в котором он сейчас находится. И тогда слепой крот вновь прозреет!

Идя через двор навстречу промозглой метели, Сима представлял себя дома, в тепле, в толстых носках и с кружкой чего-нибудь горячительного и душистого. Не зря же он собирался по возвращении из Обители Матерей и доклада дяде в первую очередь созвать своих покорных служанок и на весь вечер и часть ночи закатить дружное купанье с перерывами на еду и смелые ласки. Теперь все это приходилось откладывать на неопределенное время. Кстати, дядя уже наверняка хватился его и отправил по следу доверенных людей. Те успели сбегать до Обители Матерей и вернуться несолоно хлебавши. Дядя осерчал. Заволновался. Забеспокоился. Хорошо еще, что Сима с молодых ногтей научился все услышанное держать в голове, никогда ничего не записывать и не передавать никому чужих писем. Хорош бы он был сейчас, если бы вместе с кинжалом Хейзит нашел у него в складках одежды какое-нибудь тайное послание. Сима сам себе состроил рожу и довольно хохотнул. Нет, так просто его не возьмешь.

Потом он подумал об обратной дороге через подземелье и остановился, не обращая больше внимания на снег. Ему предстояло найти обратный путь в замок, но он не был уверен, сможет ли это сделать. Сюда ведь его вел свет чужих факелов. И на дорогу он обращал непозволительно мало внимания. А по пути ему то и дело встречались боковые проходы и перекрестки, где-то он сворачивал, где-то шел прямо, одним словом, в обратном направлении он этот клубок точно сам не распутает.

Дойдя до амбара, по-прежнему гостеприимно распахнутого, Сима отрешенно заглянул внутрь. Никого. Лестница на месте. «Ну что, ты спускаешься?» — словно спрашивала она. Сима угрюмо мотнул головой. Сейчас он чувствовал себя не только безоружным, но и беззащитным. Если бы боги смилостивились над ним, он готов был пожертвовать ради скорейшего возвращения домой всеми своими служанками. Если он погибнет, зачем они ему? Одну или двух он бы, конечно, постарался оставить, но остальным бы сам перерезал нежные шейки. А что, если дать зарок поступить так, если боги, пусть даже сама Квалу, его спасут? Его жизнь за жизнь нескольких хорошеньких девиц. Очень даже справедливый обмен. «Ну, Квалу, или кто там еще, вы готовы вызволить меня из этой передряги?»

Боги равнодушно молчали.

За спиной Симы раздались голоса. Шумные, почти кричащие. Но совершенно непонятные. Забыв про холод и усталость, он машинально юркнул внутрь амбара и хотел было захлопнуть за собой створки, да вовремя спохватился: раз говорят громко, значит, его пока не видели, а закрывающиеся ворота, такие большие и наверняка скрипучие, заметят в два счета. По лестнице, однако, спускаться сразу не стал. Снова любопытство победило в нем страх. Сима залег в снег и с замирающим сердцем подполз на локтях к краю створки. Голоса не стихали, и по ним можно было более или менее точно судить о том, что говорившие сейчас находятся там, где он недавно был, — возле избы.

И в самом деле, высунувшись ровно настолько, чтобы видеть заснеженное пространство одним слезящимся глазом, он различил три фигуры, с головы до ног закутанные в мех и вооруженные короткими луками. У одного из троих за спиной болтался переброшенный через плечо меч. Зверье! Это они! Настоящее лесное зверье! В каких-то нескольких шагах от него. Только они могут так грубо орать, так неуклюже носить меч и так по-детски обрезать луки. Насчет последнего он прекрасно сознавал, что с короткими луками в Пограничье орудовать удобнее, но не мог побороть внутреннее отвращение. Так вот вы какие, извечные враги Вайла’туна! Дикари! Как вас там? Шеважа… Вот и свиделись! И где?! Не в лесу. На земле вабонов! Как сказали бы тупоголовые сверы, в пределах видимости замка. Да когда такое бывало?!

Между тем троица, нигде не задерживаясь и не останавливаясь, по-хозяйски, не стряхивая снега с шуб, прошла в избу. Словно прекрасно знала, что ее там не подстерегает никакая опасность.

Сима смотрел уже в оба глаза. Ждал продолжения. Не могло же все на этом закончиться. Он всегда представлял себе, что шеважа кочуют целыми табунами, или племенами, или ордами, кто их там разберет, но уж никак не троицами. Значит, жди новых шуб. Ишь как вырядились! Не всякий эдель зимой себе такое буйство меха может позволить. Да и каждый дикарь едва ли. Видать, непростые гости пожаловали. У них ведь там тоже, скорее всего, всякие начальники и вожди имеются. Тем, наверное, и уединяться по трое сподручно. Точно, так и есть! Три вождя пришли в заброшенный торн на свой хрю-хрю, на сходку звериную, думу думать в уюте чужой избы. Сима даже развеселился, размышляя над идиотизмом такого предположения.

А ему-то что теперь делать прикажете? Задом-задом обратно в норку? Или продолжения ждать? Или вон из амбара, через низенький забор — и в бега? Народ звать? Ага, еще чего! Пойдут они чужой торн отвоевывать с кольями да лопатами, конечно. Еще и ему достанется. За что-нибудь. Тэвил! Ну и влип, однако!

На самом деле Сима даже не догадывался, насколько влип. Если бы он смог почувствовать обращенные на него сейчас из-за заснеженных кустов враждебные взгляды, хотя бы только те, что хищно щурились поверх оттянутых к плечам упругих стрел с каменными жальцами наконечников, даже ему от отчаяния расхотелось бы жить. Но он не видел их и не чувствовал, а потому преспокойно лежал в шаге от спасительной ямы и вызывал среди затаившихся наблюдателей волну разногласий.

— Он царапает меня ножом, — прошипел Чим, сын одноглазого Зорка, ни к кому не обращаясь, но зная, что его слышат.

На языке кен’шо это означало «раздражать».

— И меня, — как всегда, поддакнул ему Итик.

Оба мальчугана следили за острием стрелы, зажатой в огромной пятерне Гури. Гури целился точно в человека, но тетиву пока не натягивал, в отличие от доброго десятка лежащих в снегу слева и справа от него стражей.

— Илюли[17] убьет моего отца, — продолжал шипеть Чим, имея в виду одного из вошедших в Дом.

— Не бойся, — не оглядываясь, заверил его Гури. — Илюли сам боится.

— У него нет оружия, — понял, что имеет в виду старый воин, Итик. — Он не может убить.

— Тихо! — шикнули на говорунов с обеих сторон. — Тихо!

У них не было приказа никого убивать. Только защищать. На то они и стражи. Вот если бы на подступах к Дому или в Доме оказались те, кто отважился помешать Гелу, молодому, но уже испытанному вождю клана Тикали, сыну Немирда, и Зорку, вождю клана Фраки, брагу Немирда, сойтись на совет с третьим, никому не известным воином из никому не известного клана, вот тогда они не стали бы медлить ни мгновения и превратили любого в дохлого ежа.

Чим переживал за отца, потому что не верил Гелу. С тех пор как кланы Фраки и Тикали объединились, чтобы с помощью огня начать ответную войну против илюли, дела в Лесу стали развиваться в лучшую сторону. Конечно, наступление зимы не сделало жизнь легче, однако было достигнуто главное: враги перестали нападать первыми. Теперь воины могли надолго оставлять свои стойбища без присмотра и не беспокоиться о том, что в их отсутствие произойдет непоправимое. Они собирали большие отряды и обрушивались всем гуртом на Дома илюли. После того, первого Дома, который сгорел дотла, Чим участвовал еще в двух удачных нападениях, завершившихся гибелью всех защитников. За которую никто не мстил, как прежде.

Атаками на Дома илюли верховодил Зорк. Но выбор Дома и все связанные с этим передвижения обоих кланов определял Гел. Самолично. С наступлением зимы он даже перестал созывать советы старейшин. Зорку это не нравилось, многие тоже роптали, но ничего поделать не могли: Гел ни разу не ошибся в выборе направления и очередности действий. Поговаривали, что ему дают советы. Мелик, единственный из оставшихся в живых братьев Кепта, бывшего помощника Зорка, тоже ныне убитого, и занявший его место подле вождя, относился к Гелу недоверчиво и считал, что тому помогают. Причем не кто-нибудь, а сами илюли. Как такое могло бы случиться на самом деле, Чим не представлял, но был еще Гури, не раз выходивший в разведку из Леса и проникавший внутрь Домов илюли, и этот Гури утверждал, что илюли бывают разные. Означало ли это, что кто-то из них мог настолько испугаться вторжения жителей Леса, чтобы стать предателем? Чиму в это верилось с трудом. Зорк многозначительно поглаживал бороду, ни с кем из друзей не спорил, однако на Гела с некоторых пор посматривал с подозрением.

И вот сегодня на рассвете он сообщил, что берет их с собой на важную встречу и что кроме него и Гела на ней будет кто-то еще. Этот «кто-то еще» объявился, когда они уже подходили к опушке Леса. Он был один, и поначалу это обстоятельство успокоило Чима. Высокий, одет, как и они, в длинную шкуру, скрывающую голову и пол-лица. Вооружен обычным коротким луком. О цвете его волос нельзя было судить наверняка, поскольку у незнакомца отсутствовала борода. Чим знал, что только некоторые илюли удосуживаются скоблить себе подбородки, чтобы на время избавиться от растительности и походить на юношей или женщин. Значило ли это, что незнакомец и был илюли? Когда он заговорил, Чим вынужден был усомниться, потому что его кен’шо звучал безупречно. Незнакомец сказал, что они должны выйти из Леса и идти через поле к ближайшему Дому, в котором уже давно нет хозяев. И что именно там они будут разговаривать.

Чиму это предложение совсем не понравилось. С какой стати идти куда-то, если можно обо всем договориться прямо здесь? Он попытался вразумить отца, однако Зорк почему-то верил незнакомцу. Он сказал, что так надо и что все будет хорошо. Чим надеялся на здравомыслие Гури и Малика, но те не решились спорить с вождем. Всю дорогу через заснеженное поле до Дома Чим ждал засады, к счастью, не дождался и теперь с растущей тревогой всматривался в притаившегося у всех на виду илюли.

А Сима ни о чем этом не догадывался, терзался сомнениями и… оставался на месте. Несколько раз ему, правда, казалось, будто за ним наблюдают, однако вокруг все было тихо. Высовываться и проверять очень не хотелось. Он даже сумел побороть натужный кашель в груди и просто лежал боком в снегу, мечтая о чем-нибудь горячем и ожидая скорейшей развязки.

И все-таки появление двух фигур в меховых шубах снова стало для него неожиданностью. Дикари оставили за собой дверь избы распахнутой и, не останавливаясь, устремились через двор к забору. Один с луком, другой — с мечом за спиной и большим мешком в руке. Третьего видно не было. Эти двое уже не разговаривали. Тот, что был с мечом и мешком, первым перемахнул через забор и скрылся в кустах. Второй замешкался, махнул кому-то рукой. Симе показалось, что кусты прямо напротив амбара на мгновение ожили, но это ему, конечно, только показалось. Второй исчез следом за первым.

Сима перевел дух и громко закашлялся.

«Выходить или ждать дальше? Третий дикарь по-прежнему находится в избе. Едва ли он спит. Скорее всего, затаился и готов встретить непрошеных гостей острыми стрелами. Мне он не даст даже войти. Представляю, как там теперь воняет этим зверьем!»

Сима поднялся на колени, все еще не решив, что делать, когда на пороге избы наконец показалась третья фигура. Она напомнила ему его самого, когда он только опомнился после удара по голове и пытался сообразить, куда податься дальше. Дикарь одной рукой держался за косяк, а другой щупал свой живот. Вероятно, ему стало нехорошо, потому что ноги у него подкосились и он молча рухнул, осыпался, как опустевший мешок. «Ранен! — мелькнуло в голове у Симы. — Те двое за что-то расквитались с ним. Вот бы узнать за что!»

И тут он понял. При падении меховой капюшон съехал набок, и Сима с изумлением увидел голову незнакомца: волосы длинные, но совершенно не рыжие, а обыкновенные, светлые, как у большинства вабонов. Отсутствовала и борода, что указывало на его принадлежность к более благородным обитателям Малого Вайла’туна.

Картина произошедшего сама собой открылась перед изумленным взором Симы. Кто-то из смельчаков обманом выманил шеважа, вероятно, даже их главарей, на встречу и собирался одним махом покончить с обоими. Но те его быстро раскусили и по-свойски с ним расправились. Теперь, очень может быть, от избитого и еле стоящего на ногах Симы зависело, выживет малый или нет. Роль спасителя всегда ему претила. Сима предпочитал добрых поступков не совершать, поскольку они наводили на невеселые размышления о тех, к которым он привык и которые составляли полную первым противоположность. Правда, сейчас другое дело. Сейчас он никого спасать не собирается, а просто хочет узнать из первых уст, какого рожна тут происходит.

С этой успокоительной мыслью он поплелся обратно к избе. Человек лежал на пороге и не шевелился. Уже наклонившись над ним, Сима подумал, что, если бы все происходило именно так, как он себе нарисовал, едва ли разумный житель Малого Вайла’туна решился выманивать врага в одиночку. А если так, то сейчас вокруг них должны были бы толпиться разгоряченные боем и вооруженные до зубов виггеры и приятели павшего героя. А раз они не толпятся, значит, получается, причина, побудившая раненого или умирающего прийти сюда, была иной…

— Тэвил! — выругался Сима и отпрянул.

Из складок меха на него смотрело обезображенное мукой лицо… отца недавно ступавшего по этим самым доскам и отдыхавшего в этой самой избе беглеца и подлеца Гийса. Но как?! Почему?! Откуда здесь он — пожалуй, самый влиятельный из эделей, командующий не только всеми сверами, но и замком, непревзойденный оратор, а теперь еще и жестокий правитель — Демвер по кличке Железный? Один?! Вместе с дикарями? Убит дикарями? Что, в конце концов, с ним?

Зеленые глаза Демвера глядели мимо Симы, когда тот снова наклонился, чтобы удостовериться, есть ли раны и много ли потеряно крови. Глаза были живыми. Они скосились на любопытствующего, хотя Сима этого не заметил, слишком озадаченный отсутствием видимых признаков ранения. Он спохватился лишь тогда, когда почувствовал, как чья-то рука хватает его за рукав и тянет вниз. Вскрикнув и попытавшись вырваться, Сима уперся в грудь раненого. Демвер застонал. Рукав высвободился. «Это был он, покойник», — подумал Сима и снова заставил себя посмотреть в лицо Демвера. Глаза его были закрыты. Губы что-то беззвучно шептали.

— Не умирайте! Я помогу вам, — взмолился Сима, уже осознав, что роль спасителя для него в данном случае предпочтительнее всех остальных. — Вас ранили? Куда? — Осмелев, он откинул полу шубы и обнаружил, что вся левая половина груди Демвера залита липкой кровью. «Неужели прямо в сердце? — мелькнула мысль. — Но с дыркой в сердце не ходят», — возразил внутренний голос. Может, и целились, да, видно, промазали. Иначе он остался бы лежать в избе, а не выбрался на улицу. — Вы меня слышите, Демвер? Демвер?

— Гел… — донесся слабый шепот. — Меч…

— Не разговаривайте! — Сима нервничал, он понятия не имел, как подступиться к раненому, суетился и чуть не плакал. — Мне нужно вас перевязать.

Он обошел раненого с головы, наклонился, подхватил под мышки и поволок обратно в избу. Демвер взревел от боли. На самом деле заскулил, но Симе это показалось звериным рыком. Он уронил Демвера на пол и отскочил.

Они уже были в комнате. Здесь ничего не изменилось. Кроме запаха. Сима сразу унюхал бьющий в нос запах дикарей, запах грязи, пота и крови. Его чуть не стошнило, и снова сдавило виски. Он успел позабыть о том, что совсем недавно сам был на волосок от смерти. Теперь вспомнил. Подумал, что сейчас могут вернуться Хейзит со товарищи или дикари. С надеждой бросил взгляд на умирающего. Нет, тот был еще жив. В таком случае, это не шанс, это — судьба.

Сима стал рыться в куче вещей, которую поначалу принял за сваленное в углу избы тряпье. Судя по всему, предусмотрительные хозяева вытряхнули дедовские сундуки, которые забрали с собой, не оставив из мебели ничего, кроме стола и стульев, но зато решили не обременять себя старой одеждой. Как бы то ни было, Сима быстро нашел, что искал: длинную мужскую рубаху из льна, прочную и на удивление чистую. Вооружившись одной из разбросанных по полу стрел, он сделал острым наконечником несколько насечек и ловко разодрал подол на относительно ровные полосы. Бинты были готовы. С раненым пришлось повозиться. К счастью, последние силы покинули его и он не сопротивлялся. Сима, не слишком церемонясь, стащил с него шубу, той же стрелой распорол шнуровку на кожаной безрукавке, которая, как оказалось, и сдерживала кровь, попытался задрать мокрую и липкую рубаху, выругался, посмотрев на собственные руки, словно изгвазданные в сладком малиновом варенье, наконец распорол и рубаху и обнаружил, что рана под сердцем, между ребер, не такая глубокая, как он боялся. Правда, судя по пузырям, у Демвера было пробито левое легкое. Дело дрянь. Нужно спешить. Только как?

После двух неудачных попыток Симе все-таки удалось туго перетянуть широкую грудную клетку грозного пациента. Демвер больше не кричал, не открывал глаз и лишь слабо стонал. Судя по всему, жизнь медленно, но верно покидала его.

У Симы не было еды, он не знал, есть ли поблизости вода, где враги и скоро ли наступит ночь. В избе стало теплее, однако ему это могло только казаться, поскольку он много двигался и потому согрелся. Даже голова как будто прошла. Во всяком случае, думать стало легче.

Сима оставил раненого в покое и первым делом обследовал печь. И поздравил себя: в углу за печью нашелся сухой хворост и достаточно дров, чтобы один или даже два раза как следует протопить избу, а на печи, на самом приметном месте, лежало не то забытое впопыхах, не то специально оставленное добрыми хозяевами огниво. Пока он разжигал огонь, обнаружилось еще кое-что важное: старенькая берестяная кружка с прохудившимся донцем. Схватив ее, Сима выскочил на улицу и в первом же сугробе доверху набил тающим снегом. Вернувшись, он сел на корточки возле раненого и поднял кружку над его лицом, стараясь, чтобы капли талой воды через отверстие в дне падали точно в полуоткрытый рот Демвера. Тот лежал сперва безразличный, однако постепенно ощутил вкус влаги и начал облизывать спекшиеся губы, жадно ловя тоненькую струйку.

От жара печи в избе сделалось душно. Сима стащил с себя меховой плащ, свернул и положил раненому под голову. Накрыл шубой как одеялом, и вскоре Демвер уже не искал ртом новую порцию воды, а мирно спал.

«Неужели выживет? Неужели у меня получилось?» — Сима не знал наверняка, но слышал, что сон — хороший признак. Значит, роль спасителя пока не отменяется. Осталось дело за малым: придумать, как доставить раненого хотя бы до ближайшего жилья. Ни телегу, ни лошадь искать нет смысла. Во время рейдов по Пограничью, насколько знал Сима, раненых воинов привязывали к волокушам. Но чтобы такие смастерить, нужен хотя бы топор. Забор! Ну конечно! Нужно просто оторвать парочку жердей и найти, чем привязать к ним тело. На первый взгляд, как будто не слишком сложно. Даже вон разрезанная шнуровка от безрукавки валяется. Не совсем то, что надо, но и она может сгодиться.

Он было сразу отправился за жердями, но за дверью его встретили темнота и холод. Одному, без плаща, на ночь глядя ломать забор — нет, это не выход. В любом случае имеет смысл дождаться утра. Заодно станет понятно, стоит ли возиться с тяжелой ношей. Умрет — не судьба. Выживет — крепче будет.

Сима принес с улицы два снежка размером с кулак, подбросил в печь несколько лишних поленьев, чтобы не замерзнуть ночью, и прислонился спиной к горячей стенке. Смотрел, как пляшут языки пламени на потолке, и по очереди облизывал снежки. Хорошо, что предыдущая жизнь не изнежила его и он не разучился получать удовольствие даже от такой малости. Раненый лежал поодаль на спине и не шевелился.

Доедая снег, Сима прикрыл глаза. Сейчас он заснет, и пусть все пропадает пропадом. Его больше не занимают ни подлые дикари, ни пятеро беглецов, ни умирающий Демвер, ни собственные потуги выжить в этом запутавшемся мире. Только спокойный сон до утра, в тепле, пусть и на голодный желудок. А утром будь что будет…

Среди ночи он все-таки проснулся. От холода. Дрова прогорели, угли еле теплились, и печь остыла. В приоткрытое под потолком окошко падал свет луны. Сима нехотя встал и задвинул ставень. Нечего последнее тепло выпускать. Зато теперь стало темно. Сима представил себе, где лежит Демвер, опустился на четвереньки и пополз, прислушиваясь. Дыхания раненого слышно не было. Не умер ли? Нет, вот он. Рука как будто не холодная. У трупов она быстро становится ледяной. Тем более зимой. Это Сима знал наверняка. Много раз проверял. Этот был жив. «А зачем я его искал? Ах да, одеяло! — Сима стащил с невидимого в темноте тела шубу, подумал и вынул из-под тяжелой головы свой свернутый плащ. — Перебьется. Мне это сейчас больше пригодится. Я помирать пока не намерен». С этой радостной мыслью Сима отполз подальше от спящего, забрался на всякий случай за печку, устроился поудобнее в не слишком чистой, но вполне пригодной, а главное — теплой меховой постели и снова попытался заснуть.

Сквозь сон, о чем он вспомнил уже наутро, когда протирал глаза и принюхивался в прежней темноте, ему мерещились шаги и чьи-то приглушенные голоса. Однако ему снились женщины, много женщин, и он решил, что это они ходят по дому, его дому, юные и сероглазые, как Велла, сестра Хейзита, и о чем-то его все время просят. А он не может им этого дать, потому что не понимает. Не понимает их речь, их жесты. Только любуется, крутит головой и улыбается…

Когда он встал наконец на ноги и вышел, поеживаясь, из-за печи, то первым делом заметил, что дверь снова распахнута. При этом он точно помнил, что вчера брал оба снежка в одну руку, когда закрывал засов. Ошарашенно огляделся по сторонам. Трупа, то есть Демвера, нигде не было. Исчез даже лук со стрелами. Кроме той, острием которой он накануне разрезал рубаху на бинты. Она осталась под столом. И была теперь его единственным оружием.

Принюхивался Сима тщетно. Он предполагал уловить запах вчерашних дикарей, однако открытая дверь сделала свое коварное дело: в избе пахло лишь мокрым деревом и гниловатым воздухом с улицы. Присмотревшись, Сима понял, что снаружи накрапывает мерзкий дождик, поедающий давешний снег.

К счастью, огниво было на месте, на печи. Он снова разжег дрова и растер над огнем руки. Вот и умылся. Если бы еще уметь завтракать углями. Хоть чем-нибудь, что в обычное время считается несъедобным. Сима закатал рукав и покусал себе руку. Возникло слабое ощущение поедания холодного окорока. Только самого себя он есть, разумеется, не будет. Потерпит. Зато потом, когда все-таки доберется до дома, закатит своему пустому желудку такой пир! Он представил стол, уставленный яствами, только что принесенными слугами с рынка, вдохнул аромат свежеиспеченного хлеба, сделал мысленный глоток медового крока и чуть не разрыдался. Ради того, чтобы все это возникло перед ним не в мечтах, а на самом деле, стоило побороться. Причем если раненый Демвер был еще поводом остаться, то теперь, когда тело исчезло, неважно как, но исчезло, оставаться в этой продуваемой всеми ветрами избе было смерти подобно. Могли в любой момент нагрянуть дикари. Мог вернуться Гийс с дружками. Могли появиться и люди Демвера, поскольку в душе Сима придерживался версии, что среди ночи именно они пришли и забрали своего господина, чудом не заметив его, спавшего за печкой.

В путь Сима готовился со всей возможной тщательностью. Стрелу переломил для удобства хвата и сунул за пояс. Надел меховую шубу с капюшоном, поверх нее — меховой плащ наизнанку, чтобы дубленая кожа не позволила ему сразу промокнуть. Наряд получился тяжелым. Если дождь не пройдет, потом, намокнув, будет еще тяжелее. Сейчас это представлялось ему не главным. Лишь бы не окоченеть. Станет невмоготу, что ж, он что-нибудь бросит по пути. Невелика утрата. Шуба все равно не его. Демвер, если он жив, простит.

Кроме стрелы Сима прихватил с собой огниво. Если удастся целым и невредимым добраться до дома, едва ли оно ему когда-нибудь понадобится, но оставлять его здесь было недопустимой роскошью. О том, что им мог бы воспользоваться другой путник, такой же голодный и замерзший, как он сам, Сима, разумеется, подумал, но прогнал эти мысли ехидной усмешкой.

Улица встретила его порывом мокрого ветра в лицо. Ну вот, теперь точно умылся. От дождя еще никто не умирал. Не то что от голода. Он подобрал по пути пригоршню клеклого снега и отправил в рот. Хоть воды вдосталь. Как же они тут жили без колодца? Кто именно тут жил, Сима уточнять не стал даже мысленно. Его это совершенно не волновало. Семейство ублюдышей, кто же еще? Отсиживаются сейчас в каком-нибудь соседнем туне со всем своим жалким скарбом. Хотя может, и не жалким вовсе. Ему приходилось слышать и о весьма зажиточных фолдитах, которым для жизни вполне хватало того, что давало собственное хозяйство. Таким и силфуры толком не нужны. Да и ана’хабаны[18] сюда наверняка никогда не заглядывали. Живность своя. Посев свой. Вайла’тун, особенно Малый, им и даром не нужен. Скучно стало, подались к соседям. Чем не жизнь? А ведь были среди вабонов и те, кто обитателей отдаленных торнов жалел. Близость Пограничья, видите ли, слишком опасна. По их мнению, которое в последнее время доходило до ушей Симы все чаще, фолдиты несправедливо выселены на окраины и служат чуть ли не живым щитом от дикарей. И пусть служат! Кстати, еще неизвестно, не снюхались ли местные фолдиты с самими дикарями. События вчерашнего дня как нельзя лучше подтверждали эти его давнишние опасения. С какой уверенностью те трое вошли давеча в избу! Как к себе домой. Видать, не впервой. Правда, среди них был, как выяснилось, самый что ни на есть вабон, но это обстоятельство не сильно меняет дело. Шеважа здесь научились хозяйничать. Вполне вероятно, их успели к этому приучить. Зажравшиеся твари!

Последнее относилось все к тем же фолдитам. Сима давно перелез через забор и теперь брел под непрекращающимся дождем в сторону слабо различимых вдалеке башен Вайла’туна. Поскольку он никогда здесь не бывал, то есть никогда не забредал так далеко ни по подземным ходам, ни тем более по поверхности, он не мог в точности определить, сколько нужно пройти, чтобы добраться до стен замка. Или хотя бы до Стреляных стен. Что с такого расстояния, что от Обители Матерей — замок выглядел одинаково удаленным. А Обитель Матерей была где-то впереди, на полпути к заветной цели. Ну, или примерно на полпути…

Сима еще не решил, кого нужно бояться больше: то ли враждебных ко всем пришлых фолдитов, которые могут и лопатой огреть, если твоя физиономия им не приглянется, то ли шеважа, наглых и дерзких. От последних он сейчас вроде бы удалялся, к первым — подступал все ближе и ближе. Сам он, к счастью, не знал, но ему рассказывали, будто фолдиты, что приходят в Вайла’тун, скажем, на рынок, продать или купить, и те же фолдиты, только здесь, в обжитых ими местах, — это два разных вида вабонов. На рынке они бывали тише воды ниже травы, со всеми — само уважение, вежливые, предупредительные, беседу вели негромко, рассудительно, собеседника не прерывали, почти всегда с ним соглашались, особенно если перед ними был эдель, за все извинялись, даже если в том не было никакой их вины, короче, могли служить примером для подражания и укором для счастливчиков, оставшихся после раздела в черте Стреляных стен. Совсем иначе они вели себя, если обитателю Малого Вайла’туна волею судеб приходилось наведываться к ним по какой-либо нужде: ни помощи, ни ласкового слова, не говоря уж о вежливости и обходительности, бедняге ждать не приходилось. Его встречали по одежке, не пускали на порог, в лучшем случае посылали на все четыре стороны и никогда не давали того, о чем бы он ни попросил. Такие разительные отличия в поведении не казались Симе чем-то из ряда вон выходящим. Он и сам, если разобраться, был по натуре фолдитом: перед старшими по званию усердно заискивал, всех остальных на дух не переносил, точнее, ненавидел. А потому сейчас, шагая по щиколотку в ледяной слякоти, нисколько не сомневался в том, что день ему предстоит труднейший. Равно как и в том, что сделает все от себя зависящее, чтобы этот день не стал для него последним…

При всей своей пугливости Сима обладал одним очень ценным качеством — упорством, которое близкая ему женщина называла «доброкачественным упрямством». Если он видел цель, пусть даже сквозь пелену дождя, из-под двух капюшонов, с которых вода струилась на дрожащие от холода щеки, он тупо шел к ней, чего бы ему это ни стоило. А обернуться сегодняшнее путешествие могло тяжелейшей простудой. Поскольку не прошел Сима и пяти шагов, как обнаружил, что сапоги его вовсе не предназначены для хождения по мокрой жиже. Нет, когда-то они бы вполне сгодились и в такую погоду, но Сима считал последним делом тратиться на новую обувь, если есть старая; ходил он всегда по известным ему заранее путям, так что, когда накануне он забирался в потайной лаз, шел по подземелью, вылезал на поверхность в непосредственной близости от Силан’эрна, а вечером отправлялся в обратную дорогу, ему представлялось, что выбор сапог он сделал верный. Потому что нигде ему не предстояло делать по снегу больше двух шагов, да и то по хрустящему, который не ищет щелей в стежках и дыр в подошвах, а послушно проминается и не лезет в чужие дела, то есть обувь. Теперь же стало очевидно, что сапоги изрядно поизносились и издают противно чавкающие звуки, отвлекающие от других мыслей. Теплые носки тоже предали его. Став мокрыми, они усугубляли холод, а потеряв форму, смялись и доставляли боль, угрожая стереть ноги в кровь. Сима даже подумывал, не пойти ли дальше босиком. Но «дальше» означало неопределенно долгое время, и потому он пока предпочитал терпеть.

Сима никогда не заходил в такую даль от Вайла’туна. И потому не осознавал, сколько еще ему терпеть эти мучения. От Обители Матерей башни замка казались такими же недосягаемыми, а она располагалась, вероятно, где-то на полпути отсюда. Одним словом, пока не пройдешь — не поймешь.

И он шел. Скрипел зубами, ругал себя за то, что не внял разуму и не спустился обратно в страшный, зато сухой подземный ход, тщетно кутался в шубу, высоко поднимал дрожащие ноги, но шел.

И тут, среди уныния и отчаяния, когда мысли сбивались и отказывались слушаться хозяина, когда, казалось бы, ему было ровным счетом ни до чего, кроме мечты о корыте с горячей водой, куске хорошо прожаренного мяса с луком и мягкой перине до следующего полудня, невесть откуда возник подлый вопросик: а зачем тебе все это? Зачем терпеть лишения, раскрывать заговоры, замышлять заговоры, вербовать заговорщиков, предавать заговорщиков, подчинять свою жизнь чужой воле, сносить лишения, быстро и без остатка выжигать из души угрызения совести, склонять голову перед теми, кто имел власть, сносить головы тем, над кем власть имел ты, куда-то вечно стремиться, чего-то желать, если сейчас ты тот, кто ты есть: одинокий, замерзший никто, бегущий от смерти, уже во многом лишенный жизни, не предоставленный себе, своим желаниям и слепо верящий, что ценой потери собственной свободы можно приобрести место в иерархии сильных мира сего. До сегодняшнего дня он чувствовал свою избранность и гордился тайным положением. Ему было подвластно многое из того, что никогда не будет подвластно большинству вабонов. Он сравнивал себя с дядей и отмечал, что не очень-то ему и уступает по влиятельности. Уж во всяком случае, не по вызываемому своим появлением трепету. Теперь, когда туман гордыни сам собой рассеялся, Сима с отвращением и ужасом увидел себя со стороны. Он был никем. Да, племянник своего всемогущего дяди. Но в качестве мальчика на посылках. При том, что мальчиком он не был уже ой как давно. Зачем были все эти предательства, заговоры и убийства, если теперь, обремененный их вечным грузом, он вынужден бояться собственной тени, прятаться от безразличных к нему фолдитов, сносить дождь и мокрые, теряющие чувствительность ноги, а не сидеть в собственном доме и не потягивать любимый медовый крок в обществе нескольких наиболее преданных ему телом и душой служанок? Дядя может себе это позволить. И многие эдели, гораздо ниже и дяди, и его самого по положению, тоже могут. Сейчас он видел перед собой их распираемые от смеха физиономии и ненавидел всех. И в первую очередь — себя…

Ему казалось, что он уже очень давно бредет под дождем, однако, оглянувшись, Сима увидел невдалеке, в паре сотен шагов, крышу избы, давшей ему ночлег. Что же происходит? Быть может, действительно стоило рискнуть и отправиться обратно по подземным ходам? Там хоть не видно, какой ты немощный и как медленно идешь. На поверхности все по-другому, все не так, как хотелось бы: мокро, холодно, голодно и страшно. Он сунул руку под шубу и нащупал стрелу. Сомнительное оружие. Если кто увидит, как тянешься за пояс, решат, что там по меньшей мере топор. А ты, ты достанешь эту щепку и будешь ею кого-то пугать? Может, ее вообще выбросить, чтобы себе хуже не сделать? Безоружных иногда жалеют. Даже фолдиты. А если нет?

Между тем дорога пошла вверх, на холм. Точнее, вовсе и не дорога, потому что до него никто тут раньше не ходил. Если бы он вышел накануне, до дождя, ему пришлось бы продираться по колено в снегу. За утро дождь прилично погрыз сугробы и вместе со снегом ушел под землю.

С холма открывался обзор получше, и Сима остановился перевести дух. Если он сможет пройти столько же, а потом еще столько же и так раз пять, он с грехом пополам дойдет не то до туна, не то до первых изб Большого Вайла’туна, во всяком случае, их там, за зеленым ельником, было несколько, и из каждой трубы курился слабенький, но такой притягательный дымок. Левее холма, огибая его подножие, медленно катила одинокая телега на колесах, запряженная худенькой лошадкой. С такого расстояния было не определить, сколько в телеге седоков, зато Сима сообразил, что появление телеги говорит о существовании там проезжей дороги. Вот бы нагнать эту клячу и попроситься на подвоз. Он забыл, что хотел передохнуть, и, напротив, прибавил шагу. Тем более что под уклон идти было гораздо приятнее.

На какое-то время дождь перестал. Зато поднялся ветер, еще сильнее прежнего. Сима тяжело дышал и отфыркивался, сознавая, что пустился в безнадежную погоню главным образом для того, чтобы согреться. Надо заметить, что ему это вполне удалось. Сделалось даже жарко. Каждый шаг отдавал сильным ударом в голову. Пустой желудок отчаянно ныл, поедая за неимением лучшего самого себя. Ноги скользили по мокрой жиже и заплетались. Хотелось бросить все, упасть на снег и дожидаться прилета Квалу. Едва ли она страшнее, чем эта его дурацкая затея с путешествием через земли подлых фолдитов, вероятных дружков свирепых лесных дикарей. Сима представлял себе Квалу в виде большеголовой женщины-совы с кривым клювом и вытаращенными круглыми глазами. Собственно, так ее представляли себе многие вабоны. В этом образе для Симы было много знакомого и даже отчасти родного: его тетка, жена Томлина, была точь-в-точь сова Квалу, какой ее изображают в виде глиняных кукол, разве что без крыльев. И при этом если она кого и клевала, то исключительно мужа, покорно сносившего ее вздорные выпады. С Симой Йедда была строга, иногда открыто отчитывала за то, что представлялось ей недозволительным проступком, однако он разительно напоминал внешне свою мать, ее старшую сестру, и до настоящего гнева у них никогда не доходило.

В худшем случае Сима отделывался тетушкиным окриком, опускал голову и смирно ждал прощения. Если Квалу такая же, как Йедда, она может поранить его своими острыми когтями, но при этом в мгновение ока донести до заветного дома. Сима очень живо представил себя парящим высоко над Вайла’туном и увидел сверху крохотные избушки вабонов и маленький замок, в котором сейчас вершилась судьба всех этих потерявших покой земель. «Какая мелюзга!» — подумал он, вообразив, как пролетает над рыночной площадью, а людишки задирают головы и указывают на него друг другу. Они думают, что владеют чем-то, а на самом деле завтра никого из них здесь не останется и никто про них не вспомнит. А вон лучники на стенах, изготовились стрелять по нему, не понимая, что ни один их лук до него не достанет. Ничего, пусть попыжатся. Иногда человеку полезно осознать свою никчемность. Чтобы смирить гордыню и вернуться к более насущным делам. А у него сейчас нет дела более насущного, чем пешком, ползком или по воздуху добраться до любимой комнаты в нелюбимом доме, запереться от всех на затвор и предаться блаженному отдыху и долгожданной трапезе!

К приятному своему удивлению, Сима довольно скоро обнаружил, что погоня не была лишена определенного смысла. Не то телега притормаживала, не то издалека казалось, будто лошадь идет быстрее, но в итоге расстояние между обессилевшим Симой и сутулой спиной возницы неумолимо сокращалось. Теперь Сима видел, что человек в телеге один. Мужчина или женщина — непонятно, но точно один. Если только остальным не вздумалось прилечь и поспать под дождем. Его уже можно окликнуть. Вот только стоит ли? Если он испугается и стегнет лошадь, Симе уже будет за ними не угнаться. Нет, надо подойти поближе. Ну-ка, прибавь ходу, летун бескрылый!

Сидевший в телеге не мог не замечать его приближения. Сима громко дышал, то и дело заходился от кашля, ругался себе под нос — одним словом, производил немало громких звуков, от которых чуткая лошадь не раз поводила ушами и косилась на преследователя правой частью своей длинной морды.

— Эй! — не выдержал наконец Сима. — Обожди на милость. Совсем с ног сбился, за тобой поспевая.

Ему казалось, что в этих местах жители говорят примерно так. Кто-то ему рассказывал. Он запомнил. Вот только правильно ли запомнил?

Возница вздрогнул, глянул на лошадь и повернул голову. Вроде мужик, а не поймешь. Толстое круглое лицо без бороды, с двумя лишними подбородками, голова, закутанная не то в платок, не то в рваной шапке, глаза близко посаженные, въедливые, взгляд из-под седых, почти невидимых бровей нехороший, острый, но только в первый момент, потому что в следующий дряблые губы растянулись в подобие улыбки, показали черные дыры вместо зубов, а хриплый, все ж таки женский голос ответил вопросом:

— Прокатиться надумал, что ли?

Никого в телеге не было. Пустая была телега. Порожняя.

— Я б тя, мил-человек, подвезла, — продолжала старуха, — да мне уже недалече тут. — Она ткнула большим пальцем за плечо, на те самые избы, которые с холма заметил Сима. — Если хочешь, сядай, мне, так и быть, не жалко. Денег с тебя, похоже, все равно не возьмешь…

Сима, не дожидаясь приглашения, уже плюхнулся в телегу с тыла. Если бы старуха отказала в помощи, он бы убил ее на месте, заколол стрелой в шею. Кто знает, может, еще придется… Но пока ему было не до нее: нужно было вдосталь належаться, надышаться и насмотреться в серое, но уже не роняющее дождь небо.

Телега затряслась под ним. Сима почувствовал себя младенцем в огромной люльке. Причмокнул, представив тяжелую грудь кормилицы Кадмона, когда та захаживала к нему в спальню вечером по пути домой. Вот бы вернуться сейчас в то замечательное время! Никаких страхов, сплошные ожидания и надежды, уют чужого богатства и полная голова замыслов, немногим из которых удалось воплотиться. Сейчас он уже не мог вспомнить, как звали ту кормилицу, но грудь у нее была что надо! Особенно левая…

— Сам-то откуда? — разогнала его сладкие грезы старуха.

Сима поднялся на локте и задрал голову. Старуха уже не смотрела на него, занятая поводьями. При желании ей можно было просто свернуть круглую башку, не прибегая к стреле и лишний раз не пачкаясь.

— Меня Радэллой кличут, — так и не услышав ответа, продолжала женщина. — А тебе люди какое имя дали, мил-человек?

— Тангай, — ответил Сима первое, что пришло ему в голову.

— Знавала я одного Тангая, — подхватила старуха. — Ты на него непохож. Он дровосеком был. Помер, поди, небось.

— Не знаю, других Тангаев не встречал, — легко соврал Сима и подложил руку под голову.

Телега раскачивалась и подпрыгивала. Возница из старухи получался никудышный: она то перетягивала поводья, отчего несчастная кляча дергала вперед, показывая норов, то отпускала совсем, приводя животное в недоумение и заставляя останавливаться в нерешительности. Вскоре у Симы снова разболелась голова, его мутило, а голодный желудок выворачивало наизнанку.

— Хочешь, я поведу? — не выдержал он и перевернулся на живот.

— Да ничего, отдыхай, недалеко уже, — ответила старуха, не оглядываясь и только усерднее понукая то, что когда-то родилось, чтобы быть лошадью. Сима не послушал ее и подсел рядом на козлы. Старуха бросила на него не испуганный, но подозрительный взгляд. — А справишься?

Сима пожал плечами, принял из мокрых варежек поводья и попробовал заставить конягу прибавить ходу. Получилось не сразу, но получилось. Во всяком случае, телега покатила ровнее.

— Значит, Тангай, говоришь? — переспросила старуха. Сима, не глядя на нее, хмуро кивнул. — Хорошее имя. Тот Тангай, которого я давным-давно позабыла, был мужик исправный. Когда жена у него померла, все к дочке моей сватался. Да, весело было. — Старуха прыснула, что-то вспоминая. — Да мы его дружненько отвадили. А что толку? Живет невесть где, почитай, на другом конце мира. Целыми днями на заготовках пропадает. Кому такой муженек нужен, спрашивается?

— А у вас тут что, большой выбор? — не сдержался Сима.

— Выбор не выбор, а за первого встречного нечего выскакивать, — усмехнулась старуха. — У меня вон теперь внучка на выданье, так я и ее кому ни попадя не отдам.

— Значит, дочка все-таки замуж вышла, — сообразил Сима.

— Так а чего не выйти-то? Конечно, вышла. Только померла, так и не родив. А внучка — дочка сына моего. Девочка прекрасная. Трудиться любит. По дому всегда все приберет да приготовит. Стряпать умеет похлеще меня. А уж лучше меня стряпать мало кто может.

«Зачем ей взбрело в голову все это мне рассказывать?» — подумал Сима, но промолчал, продолжая слушать вполуха.

— Сына тоже уже нет. Он на заставе служил, той, что первой еще по осени сгорела. Может, и не погиб, конечно, раз я его тела не видала. Так ведь был бы жив, вернулся бы, скажи? — Сима кивнул. Его внимание куда больше привлекали приближающиеся избы. — Вот и я так думаю. А жене его, Квалу ее забери, только того и надо было. Вильнула хвостом и в Малый Вайла’тун подалась чуть ли не наутро, после того как новости из Пограничья пришли. Дочку мне оставила. Хоть за это ее благодарю. Да а чего благодарить-то, ей бы та только в обузу была… Слышала, она теперь у какого-то эделя тамошнего живет, на содержании, причем таких, как она, говорят, у него аж целое стадо. — Старуха снова засмеялась удачно подобранному слову. — Ну и пусть. Лишь бы не возвращалась. А уж мы с Пенни как-нибудь проживем.

— И сколько же твоей Пенни зим? — поинтересовался Сима, поинтересовался довольно искренне.

Прежде чем ответить, старуха внимательно посмотрела на него, однако, наверное, не увидела перед собой ничего, кроме замученного бедняги, потому что честно призналась:

— Не считала, но думаю, что тринадцать или четырнадцать. А тебе зачем?

Сима любил этот возраст. Обычно ему попадались подружки постарше, но на его веку было несколько случаев, когда удавалось заполучить пленницу — ровесницу этой Пенни. Бывало, правда, много слез и крика, но Симе особенно нравилось покорять непокорных. Особенно если они сопротивлялись не от стыда, а от страха.

— Мне незачем, — ответил он и добавил, указывая рукой на избы: — Сюда, что ли?

При ближайшем рассмотрении изб оказалось шесть. Они стояли рядком вдоль дороги, отгороженные друг от дружки низенькими плетнями, и у каждой над трубой курился серый дымок. Позади изб, как водится, чернели огороды с покосившимися сараями да побросавшие листву плодовые деревья. Все было уныло и безлюдно.

— Хорошо тут у вас, — сказал Сима.

— Да уж не жалуемся, — ответила ему посерьезневшая как-то сразу старуха. — Ну, изыди давай. Приехали.

Сима послушно слез с телеги и остался стоять посреди дороги, наблюдая, как негостеприимная попутчица справляется с поводьями и пытается заехать в ближайший дворик.

— Может, калитку все-таки подержишь? — крикнула она, когда окончательно поняла, что одной не справиться.

Сима пожал плечами и лениво подошел к плетню. Калиткой служила жердь, которая была заранее кем-то отодвинута в сторону, но недостаточно, чтобы телега проехала, не задев колесом. Он снял жердь и бросил на землю. Старуха что-то сердито пробурчала, но тихо, и телега всеми колесами проехала по жерди. Сима стал укладывать не только мокрое, но теперь еще и грязное дерево на место, исподлобья следя за дальнейшим. Старуха устало спустилась в лужу и первым делом принялась отвязывать от оглобель лошадь.

— Пенни! — крикнула она. — Куда ты запропастилась? Иди-ка помоги мне.

Сразу же дверь избы распахнулась, и на порог выскочила среднего роста кукла, с головы до ног накрытая не то полотенцем, не то скатертью, одним словом, чем-то пестрым и неподходящим. При всем при этом Сима с изумлением отметил, что кукла бежит через двор босиком, словно не замечая ни луж, ни холода. Лица странного создания он не видел, но руки, придерживавшие скатерть, были маленькие и бледные.

Пока обе женщины возились с лошадью и телегой, Сима недолго думая шмыгнул в оставшуюся распахнутой дверь дома. Внутри все было точно так же, как в том торпе, где его чуть не убили. С той лишь разницей, что здесь царили тепло и уют. Чувствовалось, что тут живут постоянно. И пахло не только сухими травами и грибами, развешанными по стенам, но и вареной едой.

Сима понимал, что рискует, что не сможет оправдаться, но был бессилен что-либо с собой поделать. Усталость, холод и голод оказались сильнее. Он только и успел, что сбросить при входе мокрые ботинки, стянуть расклякшие носки и устремился к печи, на которой аппетитно бурлил и попыхивал белым паром чугунок. С удовольствием обжигая пальцы, он сбил на сторону крышку и готов был сунуть руки в кипящее варево, но его взгляд вовремя упал на забытую рядом с чугунком большую деревянную ложку. Первым ему удалось выловить средних размеров шматок говядины на кости. Мясо было не до конца проварено, жесткое, однако Сима впился в него зубами и стал грызть и жевать, уже не замечая ничего вокруг и упиваясь давно забытым вкусом. Наслаждение, нахлынувшее на него после двух голодных дней, трудно было описать, да и описывать было некогда. Нужно было есть, жрать, насыщаться, давиться, заглатывать, чавкать, чтобы скулы сводило, чтобы побеждать этот подлый голод, чтобы снова чувствовать себя человеком, чтобы когда-нибудь наконец позволить себе не думать о еде…

Появление хозяек нисколько не смутило его. Сима пристроился на краешке стола и с трудом пережевывал недоваренную зелень, которая норовила вывалиться из его набитого мясом рта, и он запихивал ее обратно жирными пальцами.

Вбежавшая первой девочка ойкнула и юркнула за широкую юбку старухи, которая застыла на пороге и некоторое время тупо смотрела на незваного гостя, потеряв от такой вопиющей наглости дар речи. Когда же этот дар вернулся к ней, Сима услышал такую отборную брань, о существовании которой даже не предполагал. Старуха призвала на его голову все возможные несчастья, самым невинным из которых был топор пьяного дровосека, неоднократно вспомнила смертельные возможности Квалу и остановилась только тогда, когда внучка расплакалась.

— Я прошу меня простить, — добродушно отмахнулся Сима, — но мне очень хотелось есть.

Старуха резко отстранила прильнувшую было к ней Пенни, подскочила к аппетитно рыгнувшему ей навстречу негодяю, подняла карающую руку, но бить по улыбающейся физиономии не стала, а схватилась за кастрюлю.

— Ты знаешь, что ты наделал, урод? Это была наша с ней еда на ближайшие три дня, а то и на четыре! Что нам прикажешь жрать теперь? Твои испражнения? Ублюдок! Ворище! Откуда только ты такой свалился мне на голову?

— Все это легко поправить, — выждав паузу, возразил Сима. — Ваша замечательная кастрюля не дала мне умереть, и я готов расплатиться тем же. Я тоже не позволю вам умереть от голода.

Признаться, прозвучало это так, будто Сима имел в виду, что позволит им умереть от всего чего угодно, кроме голода. Старуха ничего этого, разумеется, не заметила, но выхватила суть и снова молча уставилась на гостя, ожидая объяснений. Объяснений не последовало. Вместо этого Сима снова громко рыгнул, икнул и попытался изобразить на лице смущение. Это ему определенно не удалось — стеклянный взгляд остался наглым и заносчивым.

— Пенни! — крикнула старуха, проворно просовывая руку куда-то сбоку от печи и извлекая на свет не нож, не кинжал, а здоровенный тесак, которым одинаково удобно как резать мясо, так и рубить кости. — Сбегай-ка кликни Каура. Пусть сыновей прихватит, если хочет. А я пока этого гнуса посторожу.

Внучка кивнула и умчалась исполнять поручение, а бабка, не спуская с Симы въедливых глазенок, угрожающе расставила ноги и взяла грозное оружие на изготовку. Благодушный вид исчез с побледневшей физиономии гостя. Челюсти остановились, он перестал жевать и задумался над только что услышанным. Сейчас сюда ввалится лихая ватага фолдитов, и ему крышка. В лучшем случае его сильно поколотят, хотя могут и зарубить. Зазубрины на лезвии говорили о частом его употреблении. Да и руки у старухи сильные, такие в последний момент не дрогнут.

— Ножик-то положь, — сказал Сима. — Нехорошо получается.

— Сейчас все хорошо получится, — заверила она, оглядываясь на дверь. — У нас тут с такими, как ты, знаешь, что делают? Не знаешь? Узнаешь. У честных людей последний кусок отбирать! Зверь ты, вот ты кто! Зверина и ворище!

— Я…

— Да умолкни ты! И сиди тихо. Мне твое рыло сразу не понравилось… Эй, ты чего это, разжалобить меня вздумал? Плачешь, что ли?

Сима не плакал. У него просто слезились глаза. А руки тем временем сами теребили полы плаща и шубы, под которыми пряталась спасительная стрела. Лишь бы старуха не почувствовала… Но она почувствовала и махнула в его сторону тесаком. Махнула, да так расчетливо, что, если бы он не дернулся назад, чуть не завалившись на стол, лезвие точнейшим образом полоснуло бы его по подбородку. Старуха явно не шутила и не играла.

Стол жалобно скрипнул и отодвинулся.

Сима перевалился на живот, спиной к нападавшей, показал, что бросится вправо, а сам резко метнулся влево. Тупой удар возле бедра означал, что на сей раз снова досталось столу. Вероятно, лезвие застряло в дереве, потому что старуха замешкалась.

Симе некогда было разбираться в происходящем. Он был на полпути к двери, когда ощутил в руках тонкое, но твердое древко стрелы. Метнуть или сделать выпад? Старуха уже выдергивала тесак из крышки стола и готовилась кинуться в погоню.

Сима замахнулся и напружинился перед прыжком. Мысленно он пронзал дряхлую шею и пускал долгожданную струю крови, когда в действительности его отведенную назад руку перехватило что-то необоримо сильное, а хриплый голос рявкнул:

— Сейчас ты сдохнешь!

Сима сразу поверил, что так оно и будет, и выпустил стрелу. Чужая сила безжалостно развернула его, швырнула на пол. Грохнувшись на спину, он решил, будто у него троится в глазах: над ним нависло три одинаковых плечистых торса, и три физиономии о трех длинных бородах, красные и морщинистые, вперились в него холодными голубыми глазами. Нет, одна борода была все же седее двух других. И ее обладатель, вытирая кулачищем кривой нос с хищной горбинкой, продолжил тем же надтреснутым голосом:

— Кто смеет обижать соседей Каура, тот будет падалью для весенних ворон.

Симе хватило духа задуматься над смыслом только что услышанной фразы. Он сообразил, что имеются в виду вороны, которые зимой пропадают, но вновь появляются с наступлением весенней оттепели, чтобы склевать гниющий под снегом труп. Его труп.

Он попытался отбиться ногами, но детины уже держали его с боков, мучительно придавливая к полу. Искал глазами оружие врагов. И не находил.

— Только не у меня в доме, — гаркнула старуха, опережая скорый суд.

Сима увидел, как она передает тесак седобородому. Это был конец. От сознания неминуемой смерти ему стало не то чтобы легко, но спокойно. Даже сопротивляться расхотелось. А что толку? Вот нож, вот человек, от руки которого ты отправишься к праотцам. Расплатишься сторицей за съеденное ненароком мясо. Кто сказал, что жизнь — справедливая штука? Либо младенец, либо выживший из ума старик…

Симу подняли и понесли. Распахнулась дверь. Пахнуло холодом. Ах да, он же разулся. Ничего, скоро ему мороз будет нипочем! Так глупо попасться… Ведь знал же, что в этих местах шутки плохи. И все равно полез в капкан, надеясь, что тот сломался и не сработает. Большее из того, что сказала про него старуха, — правда. Такие идиоты не достойны коптить воздух.

Он запрокинул голову, как теленок, которого привязали к жерди и несут на убой. Увидел перевернутый стол и старуху возле него. Потом откуда-то сбоку выплыла Пенни, обществом которой ему так и не суждено было насладиться…

Бородачи замешкались. С ношей посередине они не проходили в дверь плечами.

Сима напряг шею и посмотрел на свои ноги. Он увидел широченную спину главаря, в давно не стиранной льняной рубахе с празднично вышитым воротом, прикрытым седыми патлами. Видно, так в ней сюда на зов соседей и прибежал. Прикрикнув на сыновей, чтобы поторапливались, старик оглянулся через правое плечо на жертву. Седая прядь над виском была заплетена в маленькую косицу с зеленой тесемкой, какие иногда делают бывшие виггеры. На самом кончике косицу перехватывал едва заметный золотистый бантик…

Сима не поверил своим глазам, однако времени на размышления у него сейчас не было.

— Призываю призванных! — громко и четко выпалил он в спину седого гиганта.

Тот застыл в дверях, словно налетевший ветер превратил его в ледяного истукана.

— Долги даются, долги отдаются! — торжествующе продолжал Сима. — Кто пришел, чтобы уйти?

Оба сына видели, как их отец поворачивается и с неприязнью и страхом смотрит на того, кого они продолжали держать на весу. А потом открывает рот и не своим голосом, вялым и едва ли не робким, отзывается:

— Я и те, кто со мной…

— Вот и ладно, — сказал Сима. — А теперь пусть твои добры молодцы поставят меня на ноги.

Старик выразительно глянул на сыновей, и те так же молча подчинились, ничего по-прежнему не понимая.

— Тебя Каур зовут, не так ли? — на всякий случай уточнил Сима.

— Каур.

— Что тут происходит, Каур? — подала голос хозяйка. — Почему ты освободил этого негодяя?

— Покончи с ней, — равнодушно бросил Сима, не оглядываясь и ловя краем глаза взревевшую от ужаса Пенни. Девочка тоже ничего не понимала, но она чувствовала главное: теперь здесь распоряжается он и его нужно бояться.

Каур, не переспрашивая, подошел к потрясенной старухе и, не успела она поднять руки, чтобы защититься, коротким махом обрушил на ее круглую голову тяжелый тесак.

Сима наблюдал за сыновьями. Один, помладше, похоже, ровесник Симы, явно хотел остановить отца, второй, постарше зим на десять-пятнадцать, ухватил брата за рукав и удержал. Косичек у них не было, однако второй явно кое-что знал. Всего он, разумеется, знать не мог, поскольку в таком случае он либо тоже носил бы отличительный признак таудов, либо не носил бы ничего, потому что покоился бы в земле, убитый, быть может, собственным отцом. Потому что таудов не существовало. Ни для кого. Кроме самих таудов и тех, кому они беспрекословно подчинялись, получив сигнал в виде ничего не значащих фраз, вроде тех, которыми воспользовался Сима, заметив опознавательный знак. На языке вабонов «тауд», или «таод», собственно, и означало «подвязка для волос». В форме «таод» оно таковым и осталось, а более старое произношение «тауд» стало достоянием тайных заговорщиков. Вабонов, носивших точно такие же или подобные косички, было значительно больше настоящих таудов, поэтому, а также для того, чтобы без труда выявлять возможных врагов, хитростью пытающихся проникнуть в их ряды, все истинные тауды должны были знать наизусть несколько вариантов вопросов и ответов. Если человек носил косичку, но не реагировал на случайное к себе обращение, его не трогали. Если реагировал, но невпопад или неправильно, его подозревали в злом умысле и чаще всего просто уничтожали.

Старик Каур оказался таудом настоящим. Это Сима определил по тупому стуку упавшего тела. Радэлла не издала ни звука. Очевидно, слишком доверяла соседу и до конца не верила в то, что он ни с того ни с сего послушается чужака.

Машинально выбросив руку, Сима ухватил за локоть мелькнувшую справа тень. Пенни попыталась спастись самым естественным способом — бегством. Он больно стиснул ее руку и резко развернул к себе. Зареванное, перекошенное от страха и горя лицо было прекрасно. Перечеркнуть его тесаком было бы кощунством.

— Вяжите ее! — Он оттолкнул девочку к братьям. Младший снова проявил малодушие и отпрянул, но старший сообразил, что любым ослушанием подведет отца. Легко завалил Пенни на пол и прижал коленом, ожидая дальнейших распоряжений.

Каур велел младшему сыну найти веревку и помочь брату. Сам же подошел к Симе и показал окровавленный тесак.

— Я знал ее больше пятидесяти зим…

— Потом пожалеешь, что не прикончил раньше, — не то пошутил, не то огрызнулся Сима. Он уже думал о предстоящем, позабыв все свои прежние волнения. — Вы должны доставить меня домой. Девчонку тоже прихватим. Я найду ей занятие.

— А с ней что? — Каур покосился на труп.

Сима впервые повернулся и пристально посмотрел на дело чужих рук и своей воли. Старуха лежала на животе, разметав руки, и из-под головы ее по доскам растекалось красное озерцо.

— Сам решай. Можно спалить дом вместе с ней. Шуму будет много, зато потом никто не хватится. Можно ночью закопать ее где-нибудь подальше. Но тогда соседи рано или поздно поднимут переполох. Кто они?

— Соседи-то? — Каур уже обдумывал что-то. — Да обычные. Ничего особенного. Большинство вроде меня, из бывших виггеров.

— Еще тауды есть? — Сима понизил голос, чтобы их не услышали.

— Один был. До зимы помер. Других нет.

— Ладно. Скоро выступаем. Телега есть?

— У Радэллы была…

— Знаю. Только лучше было бы ее для отвода глаз здесь оставить. Больше нет?

— Да нет, мы все ею кто когда пользуемся. Лишнего добра никто тут не имеет. Со своим бы протянуть.

— Короче, распоряжайся по своему усмотрению. — Сима вернулся к столу и заглянул в остывший чугунок. — Но мне еще засветло нужно быть дома.

— Дорогу покажете?

— А ты что, в Малом Вайла’туне никогда не был?

— Да вот все не приходилось… — Каур выглядел если не смущенным, то озадаченным. — Если что, она от нас туда и ездила, — кивнул он на распростертое под ногами тело.

Между тем его сыновья с грехом пополам справились с задачей: девочка лежала связанная, с кляпом, растягивающим мокрые от слез губы. Сима выловил из чугунка кусок мяса, вероятно, последний, взял за торчащую косточку и с удовольствием стал кусать, обводя всю честную компанию подобревшим от удовольствия взглядом.

— Мы с вашим отцом давненько друг друга знаем, — заметил он, обращаясь к стоящим бородачам. — И то, что он в недобрый час пришел на помощь именно мне, а не вашей сумасшедшей соседке, не должно вас удивлять. Я все правильно излагаю, Каур?

— Да, конечно, — буркнул тот, до сего дня даже не догадывавшийся о существовании Симы.

Принимая во внимание, что Сима был едва ли старше младшего из братьев, его объяснение звучало, мягко говоря, нелепо. Но если Каур дорожил своими сыновьями, оставлять их в неведении было его делом. Сима откусил от кости жилистый кусок, не смог разжевать и выплюнул прямо на пол. Он откровенно испытывал терпение новых знакомых. Потому что позволить себе такое в доме вабона, а тем более фолдита, дорожившего каждой крошкой с обеденного стола, считалось верхом неприличия.

— Тебя как зовут? — поинтересовался он у старшего брата.

— Ангус я, — потупился богатырь. — Как-то нехорошо это…

— А тебя? — Сима пропустил замечание Ангуса мимо ушей, про себя отметив, что теперь их отец еще более ему обязан: за терпение, молчание и отсутствие жестокости. Убийство старухи не в счет.

— Бриан.

«Еще бы», — подумал Сима. Имена братьев означали на языке вабонов «сильный», разница была лишь в степени: «Ангус» по силе превосходил «Бриана».

— Ступайте запрягайте телегу, в Вайла’тун поедем, — не слишком уверенно подал голос Каур. — И сена с собой прихватите: по дороге конягу будет чем накормить.

«Он знает, что старуха вернулась недавно», — смекнул Сима. Может статься, из всех изб за ними тогда наблюдали. И сейчас наблюдать будут. Лучше, конечно, действовать затемно. Но ждать ночи не было сил.

Когда братья вышли, Сима указал Кауру на стул рядом с собой.

— Благодарить тебя не буду, — сказал он, когда старик послушно сел. — Сам знаешь, не принято. Но службу ты мне сослужил исправную и еще сослужить можешь, если все обойдется, а заодно девку вместе со мной в целости доставите. Надеюсь, парни твои ничего не знают?

— Откуда! Нет, конечно.

— Это очень хорошо. — Сима поковырял ногтем между зубов и покосился на пленницу. — А как думаешь, они бы согласились стать таудами?

Вопрос был задан в лоб и требовал такого же ответа. Поскольку Каур хоть и ответил утвердительно, но не сразу, Сима только отмахнулся:

— Их дальнейшая судьба, сам понимаешь, зависит целиком от тебя. Найдешь какое-нибудь объяснение, почему подчиняться нужно мне, будете вместе служить, если потребуется. Не найдешь — пеняй на себя, я никого выгораживать не намерен.

— Это ясно…

— Мое дело предупредить. — Сима встал со стула и подошел к свернувшейся калачиком Пенни. Она уже не плакала, а лежала, закрыв глаза, чтобы не видеть всего ужаса своего положения. — У нее и в самом деле родителей нет?

— Никого, — подтвердил Каур. — Отец отвоевался, а мать, если верить слухам, бросила ее и у вас там где-то живет… а может, и не живет уже.

Внешне Пенни напомнила Симе ту девушку, которая шла вместе с остальными беглецами по подземному ходу. Как же ее звали? Кажется, Велла, сестра Хейзита. Она ему не досталась. Где-то они теперь? Кстати…

— Здесь недавно не проходила группа из пяти путников? — поинтересовался он у Каура. — Две женщины и трое мужчин.

— Да нет вроде, не замечали…

— Плохо. Их надо поймать и прикончить или на худой конец отправить в замок. Ты меня понял? — переспросил Сима, а сам подумал, что понятия не имеет о том, как ведут себя тауды в отсутствие своих хозяев. Скорее всего, Кауру плевать на то, что ему нужно, если Симы не будет поблизости. — Если принесешь мне их головы, награжу, — на всякий случай пообещал он.

Каур кивнул.

— Ты мне вот что еще скажи, — продолжал Сима, рассматривая лицо Пенни. — Знаешь, там, за холмом, торп стоит?

— Кто ж не знает…

— Чей он? — На ощупь ее кожа была шелковистой и прохладной.

— А ничей.

— То есть как это? — Сима от изумления оставил в покое слипшиеся локоны девушки и поднялся с корточек.

— А вот так. Заброшенный он. Хозяева оттудова зимы две как съехали. Куда — о том не ведаю. Поговаривают, что их злые люди повырезали.

— Злые люди, говоришь? Ты, случаем, не себя в виду имеешь?

— И без меня охотников хватает, — неопределенно выразился Каур, отворачиваясь.

— Ну и что? С тех пор там никто не живет, что ли?

— А кому охота? В наших краях народ и так вымирает. А если жить хочет, то по тунам разбредается. Там не так вольно, да кому нынче воля нужна, когда дикари под самым боком бродят!

— Это ты верно подметил, — задумчиво пробормотал Сима. — А как ты считаешь, если б кто захотел в тот торп пробраться, ну, я не знаю, переночевать, скажем, вы бы об этом узнали?

Каур не понял вопроса, однако выглядеть дураком в глазах того, кто знал тайные слова, ему вовсе не хотелось, поэтому он сделал вид, будто размышляет, а сам с надеждой поглядел в окно, не возвращаются ли сыновья.

— Хорошо, задам вопрос по-другому: если кто пойдет оттуда в замок, обязательно вас минует?

— Смотря зачем пойдет, — уклончиво ответил Каур. — Если по прямой, то мы в стороне все ж таки стоим. На кой мы ему сдались? А если что понадобится по дороге, то, может, и заглянет. Почему нет?

— Ну так вы этой ночью ничего подозрительного не замечали? Людей каких посторонних? Шедших в ту либо в обратную сторону.

— Ребят моих лучше расспросить. Я теперь ночами все больше сну предаюсь, — признался Каур. — Выматывает за день. Нет, я ничего подозрительного не слышал и не видел. А что?

— Да так, думал, поможешь мне одного человека найти.

— Тоже из замка?

— Тоже. Из замка. — Глаза Симы взирали на старика большими черными зрачками не мигая.

— Важная фигура небось.

— Важная. И даже очень. Такие в ваших краях просто так не шатаются. Его, как ты говоришь, злые люди ранили. Сам он уйти не мог. Но ушел. Значит, не сам, не один. Сходи-ка ты, кстати, какие-нибудь ботинки поприличнее мне принеси. А то вон, видал, мои-то приказали долго жить. Не босиком же мне до дому переться. А я покамест с твоими сынками потолкую.

Каур послушно вышел. «Да, помоложе таудов вербовать надо, — подумал Сима. — Чтобы не задавал и лишних вопросов и соображали побыстрее. А может, Каур просто хитрит и прикидывается? За день, видите ли, он выматывается. Видали мы таких! Да он три дня идти без передыху будет — не устанет».

Отец ушел, сыновья не возвращались, и Сима вольно или невольно перевел свое внимание на притихшую девчонку. Она по-прежнему не открывала глаз и делала вид, будто не желает ничего не только видеть, но и слышать. Однако когда присевший рядом с ней на корточки Сима поднес ладонь вплотную к ее лицу, длинные ресницы заколыхались, и она испуганно глянула на него, сдавленно что-то промычав.

— Ну вот видишь, как все хорошо, — заговорил Сима. — Если будешь вести себя подобающим образом, я не сделаю тебе больно. Захочешь есть — накормлю. Захочешь спать — сделай любезность. Понимаешь меня? Ты теперь никому не нужна. Кроме меня. Здесь тебе не место. Ты меня, конечно, осуждаешь за то, что я так с бабкой твоей распорядился. Я знаю. Это бывает. Она сама виновата. Хотела меня укокошить. Так между добрыми знакомыми дела не делаются. Ну посуди сама, чем я ей навредил? Суп ваш на вкус попробовал? Подумаешь, какую обиду нанес! За это, по-твоему, нужно соседей звать и в расход пускать? Сомневаюсь я. Одним словом, поплатилась твоя бабенция за свою негостеприимность. А плакать не надо: что сделано, то сделано. Без нее поживешь. Будешь умной и послушной — в обиду не дам. А будешь выкобениваться да прошлое вспоминать, враз приструню, да так, что раскаяться не успеешь. Ты меня хорошо слышала? — Он ухватил ее двумя пальцами за кончик носа и поднял лицо к себе. Пенни зажмурилась от боли, но, когда он отпустил ее, снова открыла глаза, посмотрела на него со странным выражением и едва заметно кивнула. — Так-то лучше. Ты наш разговор с Кауром слышала? — Отчаянное мотание головой. — Предположим. А никого подозрительного давеча, или ночью, или утром сегодня не видела? Нет? Точно? Подумай хорошенько. Несколько человек не могли мимо вас не пройти. А ты ведь бабку свою ждала. Наверняка вон у того окна сидела, ее высматривала. Ничего не вспоминается?

Заметив долгожданный кивок, Сима одобрительно пошлепал девочку ладонью по щеке.

— Сейчас я выну кляп, и ты мне подробно расскажешь. А если крик подымешь, он будет последним, что от тебя услышат. Ясно?

Пенни с трудом закрыла освобожденный рот, облизала пересохшие губы и посмотрела на Симу с пониманием.

— Ну?

— Была повозка…

— О, как интересно! Продолжай.

— Под утро. Когда я в первый раз выглянула в окно. Не в это, а вон в то. Думала, это уже бабушка возвращается. — Пенни поперхнулась и всхлипнула. — Но повозка к нам не свернула. Проехала по склону и дальше — к Айтен’гарду.

— Почему ты думаешь, что именно туда?

— Я разглядела в ней двух женщин.

У Симы возникло странное чувство, будто все это время его дурачили. Он высиживает долгое и скучное собрание в Обители Матерей, возвращается домой, с полпути пускается в погоню за беглецами из Малого Вайла’туна, сталкивается в самом неподходящем месте с Демвером, а потом узнает, что этого Демвера, то ли раненого, то ли мертвого, забрали послушницы из все той же Обители. Как мало, выходит, он знает о происходящем вокруг! Тэвил, ему давно следовало догадаться! Ведь если разобраться, он даже не знает, почему Каур его послушался…

Косичка косичкой, слова словами, но что такого важного получают тауды взамен за свою покорность, он понятия не имел. Никогда не интересовался. А если бы задался этим вопросом, ему сказали бы правду? И самое идиотское, что спросить Каура он не может. Что тот о нем подумает? Нет, дотянуть до дома живым и почти здоровым, а потом все остальное. Только бы дотянуть…

— Двух женщин, говоришь? Опиши-ка.

Пенни описала именно то, что он и рисовал в своем воображении: одна, в длинном плаще, пряталась от дождя под глубоким капюшоном, другая, напротив, ничем не прикрывала голову, одета была скорее в мужскую, нежели женскую одежду, волосы имела светлые, туго стянутые на затылке в узел, проколотый длинной спицей. Нечего сказать, наблюдательная девчонка. Самое главное увидела, хотя, по ее же словам, ближе ста шагов повозка к избам не приближалась.

С большой долей вероятности можно было сделать заключение, что Демвера из торна забрала одна из матерей и ее верная охранница, коих при каждой матери состояло по две-три. Если они покинули пределы Обители вдвоем, это следовало понимать как нежелание матери, чтобы о цели их путешествия знал кто-нибудь еще.

«Получается, — подумал Сима, — в Айтен’гарде были предупреждены о месте тайной встречи Демвера с дикарями и спохватились, когда в означенное время он не вернулся. К случайным совпадениям это никак нельзя отнести. То есть, конечно, ни мать, ни охранница могли не подозревать о том, за кем их посылают и кто и при каких обстоятельствах нанес ему раны, но верится с трудом. Охранницы, а тем более матери, не умеют вести себя, как тауды, — слепо и доверчиво. Они всегда понимают, что делают и зачем, и не любят недоговоренностей». Уж эти их привычки Сима изведал на собственной шкуре сполна. Только вот вспоминать о своих первых шагах в Айтен’гарде сейчас ему хотелось меньше всего.

Пенни молчала. Сима протянул руку и через грубую ткань рубахи потрогал ее маленькую, но крепкую грудь. Пенни продолжала молчать. У нее были светлые волосы, забавный курносый нос с веснушками, большие голубые глаза, выразительные брови, в одном месте не то выщипанные, не то пересеченные старым шрамиком, подбородок с ямочкой и какой-то чересчур, как показалось Симе, невинный рот, маленький, с поджатыми губками. Кукла и есть кукла. Первое впечатление никогда не было у него ошибочным. А еще у куклы была, как говорится в таких случаях, белоснежная кожа, на которой прелестно выделялся румянец. Совсем не похожа на сверстниц — детей фолдитов. Тех не загонишь с улицы, и у них от солнца кожа словно грязноватая. Даже зимой.

— Сколько тебе зим?

Он тронул пальцем ее губы, предполагая, что, если она ответит, это будет похоже на поцелуй.

— Не считала.

Она не отвернулась, но и поцелуя не получилось.

— Тринадцать? — предположил он со слов старухи, оттянул верхнюю губу и посмотрел на довольно ровные и тоже белые зубы.

— Тринадцать, — согласилась Пенни.

— Мы готовы, — сказал, приоткрыв дверь, один из братьев.

— Зайди-ка.

Сима был вынужден оставить связанную девочку в покое и выпрямился. Перед ним стоял Бриан, младший. Точная копия отца, снова промелькнуло в голове невольное сравнение. Только когда тому было зим двадцать пять или тридцать. Ростом, пожалуй, даже повыше будет и тоже не сутулится. Такого бы неплохо к себе притянуть, чтобы если что… Старшему-то уже хорошо за сорок, если не все пятьдесят. Такого не перевоспитать. Вот и сейчас он наверняка не хотел в избу возвращаться, где труп старухи, бывшей их соседки, лежит. Младшего послал.

— Мы тут с отцом твоим говорили, — начал Сима, продолжая присматриваться к статной фигуре Бриана. — Я, понимаешь ли, друзей своих разыскиваю. Может, думаю, они через вас ненароком проходили? Трое мужчин и две женщины. Не видал?

Парень неожиданно задумался. Сима сразу предположил, что тот кого-то видел, но сейчас решает, стоит ли поступать по примеру отца и все выкладывать этому странному незнакомцу. Бриан бросил взгляд на Пенни.

— Ну так видел?

— Четверых, — кивнул юный богатырь. — Или пятерых. Точно не скажу.

— И давно?

— Так, кажись, вчера видел. Где-то днем, наверное. Мы еще дрова кололи.

— Под дождем?

— Что «под дождем»?

— Дрова под дождем кололи?

— Нет, зачем под дождем? Под навесом. Пожалуй, что да.

— Что «да»?

— Пятеро их было.

— Понятно. Что говорили?

— А ничего не говорили. Мимо шли. Не здешние, видать. Я их не знаю. Ангус их окликнул, они поздоровались и дальше пошли.

— А отец твой что?

— А что отец? Он дрова не колет.

— Он их не узнал? — Сима чувствовал, что попал на простачка, и очень хотел выведать, не обманул ли его тауд.

— Может, и узнал бы, если бы видел. Я же говорю: мимо они прошли. Люди как люди.

— Вооруженные?

— Кажись, да. Вооруженные. А невооруженным кто ж к нам сюда забредет? Не заметил, но, наверное, вооруженные. А что надо-то?

— Да нет, ничего. Я одного человека разыскиваю…

— Нет, их точно пятеро было, не один, — нахмурился Бриан.

Сима мысленно махнул рукой. Такой соврать не соврет, но и — толку от него мало. Осмотрелся. Взять в избе было ровным счетом нечего. Старуха не шевелилась. Темная лужа вокруг ее головы больше не росла.

— Пожрать в дорогу захватили?

— Ангус собирает. Я пришел сказать…

— Ты уже сказал. Я понял. Поторопи отца, чтобы он мне ботинки притащил. — Сима заметил в окно торопливо приближающуюся фигуру. — Нет, не нужно. Лучше подними девчонку и перенеси в телегу.

В дверях отец и сын с голубоглазой ношей обменялись понимающими взглядами, укрывшимися от внимания Симы, который в это время размышлял над злосчастной кастрюлей, но так и не решился забрать ее с собой.

— Вот, примерьте. — Каур поставил на порог не слишком новые, но вполне сносные сапоги на деревянной подошве. — От жены остались. У нее нога большая была.

«Он хочет сказать, что заметил один из моих недостатков», — усмехнулся про себя Сима. Действительно, размеры некоторых частей его тела оставляли желать лучшего. К счастью, судить о других недостатках никто из мужчин не мог, потому что мыться в общественных местах Сима избегал, а женщины… те, кто видел, уже ничего никому не скажут.

Старик оказался прав: сапоги подошли.

— А носков не было?

— А ваши что, не высохли еще?

Он и забыл, что бросил их на печь сохнуть, когда вошел. Придирчиво потрогал. Нет, уже почти сухие. Вот что значит горячая печка!

Бриан вышел. Каур потоптался на пороге и тоже поспешил удалиться. Нет, слепо верить никому нельзя. Даже таудам.

Когда Сима наконец оказался на улице, перед крыльцом стояла все та же телега, запряженная все той же измученной, не успевшей отдохнуть лошадью. Ангус сидел на месте возницы и смотрел в сторону. Не может простить ему старуху. Надо намекнуть Кауру, чтобы поговорил с ним по-родственному. Недругов и без того хватает. Старик примостился рядом с сыном. Спиной к нему прислонилась Пенни, по-прежнему связанная. Сима забрался в телегу и сел напротив девочки, рядом с аппетитно попахивающим мешком. Бриан устроился рядом с ней и стал равнодушно смотреть на Симу.

— Ну, что стоим? Поехали. К ночи надо добраться.

— Доберемся, — заверил старик, кладя руку на плечо Ангуса. Тот встряхнул поводья, и лошадь понуро поплелась.

Если бы Сима удосужился оглянуться на уже выброшенную из памяти избу, он был бы немало удивлен, увидев в окне перепачканное кровью и искаженное ненавистью лицо убитой Радэллы…

Она брезгливо растерла по лбу и щекам остатки соевого соуса, который за время ее долгого лежания на полу, похоже, успел въесться в морщинистую кожу, и беззвучно прокричала вслед телеге скорбные проклятия.

В том, что ей удастся вызволить из плена доверчивую внучку, Радэлла совершенно не была уверена. Но ведь точно так же она не была уверена в том, что ей посчастливится избежать лютой смерти от собственного верного тесака, попавшего по ее неосмотрительности в руки Каура, который оказался таудом. Вернее, о том, что Каур был таудом, она знала давно, да только кто же мог предположить, что мерзкий человечек, которого она по доброте душевной согласилась подвезти, окажется тауд’айгеном, то есть повелителем таудов, которому Каур просто не мог не подчиниться. Хвала героям, что чужак не удосужился посмотреть, как выполняется его приказ. Тогда бы он заметил, как молниеносным движением руки Каур подхватил со стола и сунул ей чуть не расплескавшуюся чашку с соевым соусом, увидел, как она, потрясенная услышанным и происходящим, плашмя валится на пол, выплескивая перед собой содержимое спасительной посудины и судорожно соображая, нужно ли при этом кричать от боли. Крикнуть у нее не получилось. Не успела. К счастью, чашка не разбилась при падении, и она накрыла ее своим телом. Теперь предстояло самое трудное и страшное: не шевелиться, не дышать и надеяться на то, что подлец не захочет удостовериться в том, что она мертва. Потому что Каур не имел права заступаться за нее. Приказ тауд’айгена он выполнил настолько, насколько тауд’айген сам был в этом уверен. Если обнаружится подвох, Кауру несдобровать. Тем более он не мог поднять на всемогущего гостя руку и разом избавить их от этой напасти. Радэлла до конца не знала всех причин подобного поведения таудов, но, лежа лицом в пахучей луже собственной «крови», судорожно проигрывала в пока еще целой голове возможные варианты дальнейшего развития событий и понимала, что судьба ее полностью в руках изменчивого провидения.

Сообразительная внучка, которая все видела и наверняка ничего толком не поняла, вместе с тем превосходно сыграла свою роль. Ангус и Бриан тоже оказались на высоте. Судя по всему, они знали значительно больше, чем им положено было знать, и потому ни на мгновение не растерялись, когда чужак с такой ловкостью воспользовался тайной их отца. Пенни они вязали от души, не боясь причинить своей любимой соседке боль. И причиняли ровно настолько, чтобы она сопротивлялась, кричала и рыдала. Радэлла не могла видеть, что происходит, по слишком хорошо слышала и заставляла себя лежать трупом. Все четверо, они сейчас занимались тем, что спасали ее, Радэллу, вязли в происходящем, не ведая причин и смутно предчувствуя последствия, но при этом слепо верили в то, что, если с ней ничего страшного не случится, она потом наверняка им поможет, выпутает из любой неразберихи, как то получалось у нее до сих пор столько раз.

Правда, последние два дня удача, похоже, изменила ей, и она, сама того вовсе не желая, медленно и верно втягивала себя и своих добрых соседей в очень неприятную историю с трудно предсказуемыми последствиями.

Началось с того, что она вздумала в самый дождь отправиться на опушку Пограничья за хворостом. Как будто тот же Каур не мог с ней поделиться своими запасами. Конечно, поделился бы. Но она уже успела собраться, прихватила с собой Пенни, и, когда он пришел с целой охапкой сосновых поленьев, соседок и след простыл. Не рискнув входить в избу без хозяев, он сплюнул и ушел восвояси, а они тем временем повстречали по дороге пятерых путников, трех мужчин и двух женщин, хорошо одетых, как одеваются в пределах Стреляных стен. Путники были вооружены, однако вреда им не причинили и повозку не отобрали, а только поинтересовались, не проживает ли поблизости семейство охотника Вайна. Поскольку весельчак Вайн с двумя женами и любимой собакой вот уж сколько зим жил через дом от избы Радэллы, она так чужакам и сказала, а Пенни еще и пальцем ткнула в сторону дымящих у подножия холма труб. На прощание, правда, Радэлла предупредила путников, что ежели они что недоброе для Вайна надумали, то лучше им сразу поворачивать, откуда пришли, потому что у них тут принято за соседей заступаться, а заступиться есть кому. Старик, что шел впереди, хохотнул, и тут по этому самому смешку Радэлла его и признала. Тангай страшно изменился, осунулся, стал сухим и жилистым, а ведь она помнила его высоким и стройным, можно сказать, молодым парнем, дровосеком, который крутил с ней шашни, а потом взял да и женился на ее подруге.

— А голосок-то у тебя как был мужским, так и остался, — заметил Тангай.

Чтобы не смущать его дружков и внучку сценой встречи через столько зим, Радэлла сдержала себя и угостила его шуткой про гриб с проплешиной. Кончилось тем, что Тангай вызвался помочь им с заготовкой дров, что было очень даже кстати, и, предоставив озадаченным друзьям самим искать избу охотника, забрался в телегу. По дороге к Пограничью они много говорили, вспоминая былое и не обращая внимания на скучающую Пенни.

Несмотря на дождь, снег на опушке леса лежал высокий, и лошадь с трудом протащила телегу до первых деревьев. Тангай расхорохорился, тряхнул стариной и быстро порубил то, что, по его мнению, должно было хорошо и жарко гореть.

— Сушняка много стало, — сказал он, забрасывая в телегу последние «пенышки», как их называла Пенни. — Раньше за таким надо было в самую глушь забираться, где солнца поменьше.

Радэлла не спорила. Ей нравилось, что в кои-то веки за ней кто-то ухаживает, да еще в присутствии внучки, получившей возможность не надрываться, как то обычно бывало, таская неуклюже срубленные и наспех очищенные от веток тоненькие стволы молоденьких деревец, а погулять в свое удовольствие по лесу, в то время как в телегу ложились ладные, короткие, под печку подогнанные толстые бревнышки. Сразу было понятно, что топор взял в руки знаток своего дела.

Обычно, когда Радэлла отправлялась за дровами, у нее на все про все уходило полдня с лишком. В этот раз они в срок не управились, зато телега была загружена на славу, не на всю зиму, конечно, но на самые сильные морозы наверняка хватит.

Обратно они двинулись той же дорогой, и тут вскоре выяснилось, что про главное они совсем позабыли. А главным была лошадь. Которая совершенно не привыкла к таким тяжестям. Потому на полпути встала и наотрез отказалась идти дальше. Тангай, у которого отроду лошадей не водилось, накинулся на бедное животное, отчаянно пытаясь воззвать к его совести и заставить пусть медленно, но довезти их до дома. Притом уже начались ранние сумерки, и вскоре им предстояло пробираться через дождь и снег в потемках. Пенни заступилась за конягу и отругала самого Тангая за то, что он зачем-то переусердствовал. Тангай начал оправдываться перед возмущенной девочкой, а Радэлла оборвала их обоих и заявила, что выход имеется и что можно срезать путь, но для этого придется миновать покинутый торп. Тангай навострил уши. Отвечая на его расспросы, Радэлла поведала, что в торне раньше жила семья однорукого строителя Морфана, перебравшегося туда давно, когда с его рукой приключилась беда и он потерял работу в замке. Место для жилья, надо сказать, было не самое подходящее. До Морфана там обитали родители его жены: отец тоже был когда-то строителем, а мать занималась хлебопечением, благо соседние поля давали прекрасный урожай пшеницы и ржи. В один далеко не счастливый день обоих нашли мертвыми. На шеважа тогда не подумали, поскольку никому не могло прийти в голову, что дикари способны отважиться на подобную дерзость. Некоторое время торп пустовал. Вероятно, на переезде туда настояла жена Морфана. Поначалу все складывалось как нельзя лучше: он по мере сил занимался хозяйством да благоустройством, а она рьяно взялась за дело своей матери. И так у нее это хорошо пошло, что сперва вкусная выпечка завоевала сердца и желудки обитателей близлежащих изб, включая саму Радэллу с внучкой, потом дошла до Обители Матерей, кстати, не в последнюю очередь благодаря родственным связям между Радэллой и тамошними сестрами, и наконец сдобные ватрушки и пышные булки с изумительной ягодной начинкой стали успешно продаваться аж на рынке Малого Вайла’туна. А потом, перед зимой, когда пришли слухи о пожаре на одной из застав в Пограничье, Морфан, его жена и дети, две дочки и сын, никому ничего не сказав, исчезли и больше не появлялись. Сразу пошли слухи, что их ну точно убили, как и предыдущих хозяев. Однако трупов на сей раз не нашли, и тогда стали говорить, что они всем семейством втихаря перебрались в один из соседних тунов, чтобы быть подальше от лесной напасти. Как бы то ни было, с тех пор Радэлла и ее соседи сочли более безопасным обходить заброшенный торп стороной. Тем более что кто-то как-то видел, будто в неблагополучном торпе горит печь и над крышей курится дым.

Тангай выслушал все это с интересом и выразил желание добраться до дому именно через этот торп. Достаточно было подозрительной Радэлле слегка на него надавить, и он признался в том, что уже гостил там со своими друзьями. Правда, не стал уточнять, как и зачем они туда попали и сколько времени там провели.

К торпу они добрались затемно, выбившись из сил чуть ли не больше несчастной лошади, которую им всю дорогу приходилось только и делать, что уламывать да упрашивать. Дождь к тому времени перестал, небо очистилось, и черные контуры островерхих построек напоминали сказочную заставу, неведомо как оказавшуюся перенесенной из леса на пологий холм. Пенни ни за что не хотела тут останавливаться и все говорила, что до дома осталось еще совсем немного, однако Радэллу взяло любопытство, а Тангай, похоже, устал так крепко, что даже не спорил ни с одной, ни с другой.

Запасливая Радэлла всегда имела для подобных случаев надежно укрытый на самом дне телеги факел с безотказным огнивом. Она никому не доверяла их и потому теперь сама прямо в телеге запалила огонь, озаривший женское испуганное и мужское сосредоточенное лица. Втроем они подошли к двери в избу и попытались ее открыть. Не тут-то было. Дверь оказалась заперта изнутри.

— Этого не может быть, — сказал Тангай, однако вопреки видимой невозможности попытался все же ее открыть тонким лезвием ножа.

И, как ни странно, преуспел. Дверь поддалась. Из помещения пахнуло чем-то затхлым.

— Шеважа, — прошептал Тангай, опережая вопросы и ничем не возражая против широко округлившихся глаз Пенни.

Пропуская друг друга вперед, они наконец вошли внутрь и сразу же наткнулись на распростертый посреди комнаты труп мужчины с наспех перевязанной грудью. У мужчины были длинные светлые волосы, да и вообще вид он имел весьма представительный.

— А где же… — донеслось до чуткого слуха Радэллы из уст Тангая, но концовка оборвалась радостным восклицанием Пенни, которая, переборов страх, опустилась на колени возле трупа и сразу определила, что на самом деле это никакой не труп, а просто раненый, глубоко спящий.

Теперь даже Радэлла и мигом позабывший про усталость Тангай, не сговариваясь, согласились с тем, что нужно незамедлительно поспешать к дому. Разумеется, прихватив бедного незнакомца с собой. Тангай для порядка прошелся по комнате, правда, без факела, который дрожал в руках Пенни, наблюдавшей за приготовлениями бабушки, осмотрел ворох одежды в углу, не нашел того, что искал, и вернулся, чтобы помочь отнести неподвижное тело. Единственной находкой, которую Тангай не преминул прихватить с собой, был маленький, как будто даже детский лук, валявшийся при входе, да несколько под стать ему коротких стрел.

Выходя, они оставили дверь нараспашку, что, как сейчас вспоминала Радэлла, было второй нехорошей приметой. Первой приметой того дня, вернее, ночи, была луна, которая сопровождала их возвращение домой через заброшенный торп с левого плеча.

С грехом пополам примостив раненого между дровами и накрыв его для порядка какими-то обносками из вороха хозяйской одежды, они поспешили домой, где их давно уже ждали теряющиеся в догадках друзья.

Радэлла сразу заметила, с каким лицом один из юных приятелей Тангая снимал тело раненого с телеги. Она неважно расслышала его имя: не то Гийс, не то Гивс. Беднягу, растревоженного дорогой и начавшего стонать, со всей осторожностью занесли в их избу и положили в самое теплое место, за печь. Гийс, или Гивс, явно узнал его, но смолчал и даже дал себя увести обратно в дом охотника Вайна. Радэлла прогнала и Тангая, сказав, что он и так немало для них постарался и должен как следует отдохнуть до утра. Сама она даже не прилегла, а под утро, когда у раненого поднялся жар и ему на глазах стало хуже, недолго думая оставила Пенни за старшую и отправилась на поиски целебных кореньев.

Какие же коренья зимой? А вот и нет, и такое бывает. Тем более, когда на самом деле не ищешь их, а специально выращиваешь, подбирая правильную землю и растительное окружение. Именно за одной из таких заначек Радэлла и поспешила на другую сторону холма. Если бы не обессилевшая за предыдущие день и ночь лошадь, она бы вернулась гораздо раньше и не повстречала бы по пути безобидного с виду незнакомца, из-за которого произошло то, что произошло. Так он еще имел наглость без разрешения забраться к ним в избу и чуть было не обнаружил в ней раненого. Что-то подсказало Радэлле, что доводить до этого нежелательно. Потому она и разыграла роковой для себя порыв возмущения, обратив его на съеденный непрошеным гостем суп.

Теперь, оставшись одна, она, продолжая вытирать тыльной стороной ладони скулу и подбородок, бросила взгляд за печь. И никого там не нашла. Зато заметила в окно бегущую через двор женщину, из тех, чужих, что свалились им на голову накануне. Кажется, женщину звали Гверна или как-то так.

— Что тут у вас происходит? — начала та прямо с порога. — Примчался Бриан, говорит, чтобы сидели ниже травы и не высовывались, потом они все куда-то уезжают. Что с вами? — Это она разглядела, в каком состоянии лицо бледной хозяйки и грязную лужу на полу.

— А куда дели раненого? — не обратила внимания на ее вопрос Радэлла. — Стоило мне отлучиться, как он пропал.

— Не пропал. Мы его перенесли. Он оказался отцом нашего… друга. Теперь у Вайна лежит. Ваша внучка говорила, что вы за каким-то лекарством для него уезжали. Привезли? Я ведь тоже в этом деле понимаю кое-что.

— Корни экемо готовить приходилось?

— Экемо? Где вы его нашли?

— Приходилось, спрашиваю?

— Да. Давно, но как это делается, помню…

— Вот и хорошо. — Старуха извлекла из-под складок юбки ничем не примечательные мягкие корешки зеленовато-бурого цвета и вручила удивленной Гверне. — Ступайте начинайте готовить, а я скоро подойду.

— А внучка ваша где?

— Ступайте!

Ей не хотелось ни с кем разговаривать и никого видеть. Она во всем винила себя, хотя причиной произошедшего был, конечно, Каур. Еще чудо, что он сумел одержать победу над собой и не подчинился тауд’айгену целиком и полностью, как того требовало его положение. А ведь обычно тауды не имеют сил противостоять воле посвященных, и даже Радэлла оказалась один раз свидетельницей того, как добрый сын не моргнув глазом уничтожил всю свою многочисленную семью. Такова была сила обряда посвящения и заклятий, налагавшихся на тех, кто прошел его. Всех тонкостей Радэлла, разумеется, не знала. Собственно, она не должна была знать ничего, поскольку про таудов никто и никогда не рассказывал, а сами тауды хранили обет молчания. Те, у которых во время обряда оказалась затронутой память, могли сами не подозревать, кем являются. Но Радэлла прожила долгую жизнь. К тому же ее далекая по родству, но близкая по духу сестра вот уже которую зиму жила в Обители Матерей и иногда делилась с ней некоторыми сведениями, порой тайными. И всегда опасными. Потому что знать то, чего не знают все или хотя бы большинство в Торлоне, означало быть преступником. Так было и при Гере Одноруком, отце Ракли, и при Ракли, и тем более сейчас, когда Ракли, вероятно, постигла или постигнет судьба его прежних врагов.

Гверна забрала корни и устремилась через двор обратно. Если она все сделает правильно, то раненого можно спасти. Кто-то вовремя успел позаботиться о ране и неплохо ее перетянул. Благодаря экемо, если использовать его своевременно, выживали и после худших ранений. Повезло тому парню, коли это и в самом деле его отец. Скорее всего, это именно тот, имени которого она так и не запомнила: не то Гивс, не то Гийс. Хотя радоваться рановато. Если рана глубокая, может быть повреждено и легкое…

Только о чем она думает? Почему медлит? Ведь сейчас ей нужно со всех своих старых ног мчаться спасать Пенни. Потому что у того странного парня были явно не самые невинные мысли насчет ее внучки. А потому чем быстрее она настигнет его, тем будет лучше.

Конечно, она не надеялась догнать свою телегу раньше, чем усталая кобыла добредет до дома незнакомца где-то в глубинах Малого Вайла’туна. Не потому, что у нее не хватит на это сил, а потому, что там по-прежнему будет Каур со своими богатырями. Если бы все было так просто, она напала бы на назвавшего себя Тангаем еще тогда, когда тот сидел на корточках возле Пенни. Нет, Каур не позволит ей ничего с ним сделать. И сыновей не отдаст. А они слушаются его так, как если бы сами были безвольными таудами. Тут все сложнее, и потому действовать надо быстро, но изобретательно. И начать надо вовсе не со спасения Пенни, а с того, кто может этому спасению помешать, — с Каура. Вот если Каур, сбросив с себя необъяснимые, но оттого не менее жуткие чары, станет на ее сторону, тогда спасение Пенни превратится в легкую забаву. Означало все это лишь одно: она должна заручиться поддержкой тех, кто способен вернуть Каура в прежнее состояние.

— Я ничего не понимаю! Куда это старуха опять поперлась? — ткнул пальцем в окно Хейзит и покосился на Эллу, младшую из двух жен Вайна, смешливую и хорошенькую. — Смотрите, у нее все лицо какой-то гадостью измазано.

— Не говори так грубо о бедной женщине, — наставительно заметила Гверна, разрезая корни экемо на маленькие кубики.

Тангай покинул свое место возле раненого и шмыгнул за дверь.

— Он так о ней печется, будто тысячу зим назад она была его любовницей. — Хейзит подмигнул Элле и бросил украдкой взгляд на ее мужа, помогавшего Велле варить обед.

— А хоть бы и была, — не переставая ловко орудовать острым ножом, подхватила Гверна. — Тебе-то что? Жизнь и до нас была, и после будет. Мы ей можем или помочь, или не лезть не в свое дело. — Она не уточнила, имеет ли в виду помощь жизни или помощь бедной старухе. На ее попечение был отдан раненый, который сейчас беспокойно лежал в дальнем углу помещения, вертел, не открывая глаз, мокрой от пота головой и стонал. Рядом с раненым сидел его сын, Гийс, бледный и какой-то не по-доброму отстраненный.

Вернулся Тангай. Вытер взопревший от спешки лоб, сел на стул возле двери, перевел дух.

— В Обитель Матерей отправилась. Говорит, наше участие ей за ненадобностью…

— У нее там, кажется, дальняя родственница живет, — сказала Леома, старшая жена Вайна, тоже, вероятно, в прошлом красивая, а теперь сильно располневшая женщина, занятая шитьем у теплой печки. Возле ее ног лежал пес, добродушный увалень по кличке Ястреб, названный так хозяином в пору далекой юности, но не за то, как можно было подумать, что помогал ему на охоте, или за быстроту, а за то, что однажды, еще щенком, свалился с дерева и не разбился. Что он делал на дереве, для самого Вайна осталось загадкой. — Вероятно, ей сейчас больше нашей нужна помощь именно матерей.

— А чем эти матери могут ей помочь? — искренне удивился Хейзит. — У них там армия, что ли, есть?

— Кто их, баб этих, разберет! — брякнул, не подумав, Вайн. Было видно, что своих женщин он давно перестал стесняться, но, вспомнив про гостий, осекся и поспешил добавить: — Если никто не возражает, сейчас будем обедать. Правда, Велла?

— А я слышала, что у них там и армия своя есть. — Леома в очередной раз уколола иглой пухлый палец, но не подала виду, нагнулась и потрепала Ястреба по загривку. — Правда, едва ли Обитель пойдет из-за Радэллы войной на Вайла’тун.

— Наверняка не пойдет, — по привычке согласилась Элла, стараясь не смотреть на Хейзита. Голос у нее оказался резковатым, с хрипотцой и не вязался с милым обликом.

Здесь уже знали почти обо всем, что стряслось с Гверной и ее семейством. Вайн с незапамятных времен был в дружеских отношениях с Хоканом, отцом Хейзита, и одно время даже подсоблял ему по строительству. Последний раз они виделись, когда Хокан лежал в таверне на столе, бледный и мертвый, а Хейзит, совсем еще мальчишка, жался к материнскому подолу и старался не плакать. Собственно, с тех пор Вайн и сделался охотником. Он давно подумывал об этом промысле, однако работы в замке было много, за нее тогда неплохо платили, да и, чего греха таить, Хокан по дружбе подбирал наиболее выгодные заказы, чтобы Вайн мог содержать семью. У него уже тогда было две жены, правда, Леома на тот момент приходилась младшей. Старшая, имени которой никто уже не помнил, через пару зим после переселения в эти уединенные и спокойные по тем временам места умерла от водянки, и ее вскорости сменила юная красотка Элла. О ее существовании Гверна, вспомнившая в подземелье про старого друга мужа, не подозревала. Иначе еще неизвестно, повела бы она их сюда. Приятно, конечно, видеть сына таким повеселевшим и преображенным, но что, если он не справится с собой, а легкомысленный и дружелюбный по натуре Вайн это возьмет да и заметит? Позора не оберешься…

Она закончила резать корни и попросила Эллу помочь ей с последующими, самыми важными и сложными приготовлениями. Элла была чуть постарше Хейзита, улыбчивая и послушная. Если бы старый друг семьи не был ее мужем, что ж, Гверна не стала бы выступать против дружбы с ней своего сына, но ведь судьба распорядилась по-своему, а уводить жену из-под мужниной кровли не только считалось у вабонов занятием недостойным, но и было чревато, насколько знала Гверна, нехорошими последствиями для всего рода. Как ее учила еще бабушка: «Початая девица для свадьбы не сгодится». Считалось, что первый мужчина у девушки остается истинным отцом ее потомства, даже если от него самого она не родила. Случаев, подтверждающих это неписаное правило, было множество. У Гверны в юности были подруги, которые по секрету признавались ей в том, что соглашались на ухаживания того или иного парня, потом их отношения прерывались, ничем не закончившись, потом они благополучно выходили замуж, рожали детей… которые как две капли воды походили на их первую любовь. И что самое грустное, обычно ничем хорошим подобные истории не заканчивались. Либо муж дознавался до правды и семейное благополучие в одночасье сменялось постоянными скандалами, доходившими до рукоприкладства и окончательного разрыва, либо дети, наследуя повадки истинного отца, сбивались на плохую дорожку и навлекали на всю семью стыд и позор. Не всегда, конечно, но достаточно часто, чтобы поверить словам бабушки. Вот Гверна и хотела, чтобы ее сына миновала подобная участь и чтобы у своей будущей жены он был первым и последним мужчиной. Велла — тут дело обстояло несколько иначе. Ей Гверна тоже желала только добра, однако понимала, что, выйдя когда-нибудь замуж, дочь перейдет в род мужа, а что там будет — это уж ее не касается. Гверна никогда не спрашивала Веллу напрямую, хотя и подозревала, что та за свою недолгую жизнь зналась с несколькими мужчинами. Насколько близко, не разобрать, но всякий раз, когда Велла по-настоящему влюблялась, Гверна безошибочно это определяла. Вот и сейчас ей явно нравился этот хмурый юноша по имени Гийс, причем определенно между ними что-то уже было. Слишком красноречиво Велла избегала его взгляда и слишком жадно искала…

— Как же они у тебя выросли! — продолжал восторгаться Вайн, когда все, кроме Гийса и его раненого отца, сели за стол и отпробовали жирного, наваристого супа. Он завел эту песню еще накануне, приглашая гостей в дом, но, похоже, никак не мог успокоиться. — Велла тогда мне до колена едва доставала, а вон погляди, какой стряпухой знатной заделалась. Хороша, хороша! — Он поймал неодобрительный взгляд старшей жены и набил рот хлебом, чтобы под этим предлогом замолчать.

— А про Хейзита моего вы тут слышали? — не сдержалась Гверна. — Он ведь по стопам Хокана пошел, строителем сделался. Такую вещь придумал, аж сам Ракли его к себе в мастера взял.

— А правду говорят, что Ракли убили? — с детским интересом, как если бы речь шла о каком-то далеком сказочном персонаже, осведомилась Элла.

— Что за ерунду ты говоришь! — одернула ее, как дочь, Леома. — Кто тебе такое мог сказать?

— На самом деле никто толком не знает, — заметил Хейзит, понимающе кивая матери и делая вид, будто выискивает ложкой на дне миски кусок мяса, которого там отродясь не было.

— Он знает.

Присутствующие оглянулись на Гийса. Тот сидел с закрытыми глазами, однако все поняли, кого он имеет в виду.

Тангай кивнул и сплюнул в кулак. Отношение сына к отцу, пусть даже такому, казалось ему верхом предательства. Или того хуже — обмана. Ведь не мог же сын в самом деле быть настолько равнодушен к участи того, кто дал ему жизнь. Да, Гийс все это время не отходил от родительского ложа, но с таким видом, будто только и ждал, когда раненый испустит дух. Из этого следовало, что Гийс разыгрывает равнодушие специально для них, чтобы они поверили ему, приняли за своего. Тьфу, мразь какая…

— Он знает, — повторил Гийс, не открывая глаз. — Можете сами его об этом спросить.

«Прекрасно знает, что не можем», — подумал Тангай, а вслух поинтересовался:

— А ты, его сын, разве не знаешь?

Гийс повернул голову и не столько открыл глаза, сколько прищурился на говорившего.

— Что знает изба о строителе, который ее возвел? — Голос его звучал тихо, заставляя присутствующих вслушиваться. — Что знает косуля о стреле, которая ее пронзает? Но разве при этом они не единое целое?

— Эк ты загнул! — Тангай зыркнул в сторону Вайна. Вайн перестал жевать и обдумывал услышанное. — Косуля… Сдается мне, что твоя косуля поумнее всех нас тут будет. Потому что если она стрелу услышит, то в чащу бросается, а мы вроде как слышим, а сидим себе и в ус не дуем.

— Ты тоже палку-то не перегибай, — хмыкнул Вайн, перехватил улыбку Эллы и сам не сдержался, улыбнулся. — А ты, парень, чем там особняком сидеть, давай к нам за стол подсаживайся. А то мы тут, на тебя глядючи, все шеи повыкручивали. Иди, иди! — И он демонстративно подвинулся на длинной лавке, куда еще могло сесть столько же едоков.

Гийс с неохотой отклеился от стенки, перешагнул через отца, обошел стол и опустился на лавку рядом с Веллой. Гверна всматривалась в лицо дочери. Та не покраснела, однако глаз от тарелки не подняла.

Некоторое время ели в полном молчании, нарушаемом разве что аппетитным причмокиванием Вайна, большого любителя не только приносить в дом добычу и готовить ее, но и вкушать. Дав Гийсу обвыкнуться и закусить, Леома на правах старшей хозяйки напомнила ему об отце:

— Так ты не знаешь, почему и как он очутился в наших краях?

Гийс мотнул головой. Он был по-прежнему хмур, однако в нем уже не чувствовалось прежней собачьей ощетинистости — горячий суп и пышный хлебный ломоть сделали свое дело. Леома осторожно продолжала:

— При нем были только лук и стрелы лесных дикарей. Странное оружие для вабона, ты не находишь?

Гийс поднял на нее глаза.

— Я нахожу, что странные вещи происходят все чаще и чаще. И уже ничему не удивляюсь. Даже тому, что в таких вопросах разбирается хр… женщина.

Велла подавила смешок, поняв, что Гийс хотел было назвать Леому хрупкой. Вообще Велла относила скованность милого друга на счет своей скромной особы, полагая, что, чем сидеть здесь, он с гораздо большим удовольствием поискал бы уединения с ней. А тут и мать, и старик-дровосек, и брат, и еще эти гостеприимные, но чужие им люди…

— Моя жена разбирается во многих вопросах, — добродушно заметил Вайн, вставая и забирая со стола опустевшую кастрюлю. — Мы с Эллой частенько ее слушаем и до сих пор не пожалели. Да, моя красавица?

— Да, — в один голос ответили Элла и Леома, чем вызвали всеобщий смех. Даже Гийс лукаво посмотрел на Веллу, открыл было рот, да передумал.

Один только Хейзит болезненно поморщился. Чтобы хоть как-то смягчить свои далеко не веселые переживания, он попытался вспомнить пленительный образ Орелии, но от этого стало еще грустнее. Почему всякий раз, когда ему нравилась девушка, она оказывалась либо несвободной, либо отправлялась в дальние края? Верными его спутницами оставались лишь мать с сестрой, но и Велла явно уже считала дни до начала независимой жизни. Если бы он тогда, на том дурацком эфен’моте у Томлина, знал, чем все закончится, ни мгновения бы не сомневался и отправился вместе со всеми на плоту через бушующую Бехему навстречу неведомому и прекрасному. Тэвил, как же все надоело!

— Вы сможете его поднять? — спросил Гийс, глядя на Гверну.

— Случалось, мама и не таких ставила на ноги, — вмешалась Велла. — Если есть нужное снадобье…

— А тебе лучше помочь Вайну подать горячее, — цыкнула на нее Гверна, будто они никуда не выходили из таверны «У старого замка». — И не забудь поставить на стол то, что есть у нас в мешках. — И лишь тогда, повернувшись лицом к Гийсу, ответила: — Да, смогу. Ты не будешь возражать?

Гийс, изучая трещины в столе, покачал головой.

Хейзиту вспомнился их разговор в подземелье, когда, со слов Гийса, выяснилось, какой была одна из причин заговора против Ракли. Уничтожение рода Дули. Уничтожение его, Хейзита, рода. Звучало невероятно, но в происходящем с ними последнее время не было почти ничего вероятного… Сказал ли тогда Гийс действительно все, что знает? Почему он теперь так холоден с раненым отцом? Во всяком случае, внешне. Догадывается о чем-то, о чем не желает говорить с посторонними? Ведь, в конце концов, они все-таки ему посторонние. Даже Велла, которую он как будто хочет, но почему-то не может принять в сердце. Словно заготовил или загадал что-то и теперь ждет: случится — не случится.

— Что бы там ни было, — снова заговорил Тангай, — мне наплевать. Я уже давно понял, что, если вся правда где-то и существует, на своем веку я ее никогда не узнаю. Сейчас важнее всего не допустить, чтобы сюда, по нашей с вами милости, приперлись какие-нибудь тяжеловесные сверы из замка и понаделали бед тебе, Вайн, и твоему гостеприимному семейству. И большой военачальник, оказавшийся в такой дали от дома, да еще один-одинешенек, мне совсем не нравится. Как правильно заметила Леома, найденные при нем стрелы и лук шеважа не делают ему чести. К тому же при полном отсутствии положенных доспехов.

— Его могли ограбить! — не выдержал Гийс.

— Конечно. А чтобы не плакал, подарили лук.

На горячее было жаркое из молодого поросенка и овощная подлива, густая и поразительно ароматная благодаря удачному сочетанию трав и сосновых иголок. Гверна, по понятным причинам не принимавшая участия в готовке, сразу стала расспрашивать Вайна о секретах блюда. Хейзит смотрел на мать и невольно любовался. Она была настолько упоена разговором о рецепте, о времени вымачивания иголок, о точных пропорциях и возрасте используемых трав, будто завтра утром ей предстояло выйти на кухню собственной таверны и поразить посетителей новыми кушаньями.

О возвращении домой не могло быть и речи. Сперва нужно как следует схорониться здесь, затеряться, сбить со следа возможных ищеек вроде Симы, разузнать, что происходит в замке, и только после этого, когда-нибудь, направить стопы в обратном направлении. Если такое вообще произойдет. Если будет куда идти. И ради чего. Нет, все-таки не будь той дурацкой идеи, чувства долга, наконец, желания заработать, он не остался бы здесь, а пустился в путь вместе с друзьями. Ему вспомнилась гряда гор далеко за Бехемой, которую они вместе с Локланом рассматривали с башни замка. Кто знает, быть может, Локлан и его спутники уже добрались до нее, и теперь им одним ведомо, что за мир находится там. Это было крайне опасно, страшно тяжело, но безумно интересно. Сейчас Хейзит с легкой совестью отдал бы все, чтобы оказаться там, среди крутых каменных склонов, далеко-далеко отсюда. Если придется затаиться, он проведет время с пользой: разберет все записи в «Реке времени», которые…

— Тангай, а где свитки? — полушепотом спросил он, откинувшись и спрятавшись за спину матери. — Ты их не потерял?

— А я-то здесь при чем? Вы без меня сюда пришли. Я с Радэллой уехал. Дружка своего спрашивай.

— Не беспокойся, я их убрала, — сказала Гверна. — Если прямо сейчас они тебе не нужны, давай соблюдем традиции и дождемся конца трапезы.

— А разве кто спорит? — обрадованно кивнул Хейзит и поискал глазами взгляд Эллы. Та с любовью смотрела на мужа, который сейчас доказывал вернувшейся к столу Велле, что тушку поросенка, то есть мальчика, лучше замачивать в молоке, а тушку свинки, то есть девочки, лучше либо вообще предварительно не замачивать, либо уж если замачивать, то в чем-нибудь перебродившем.

Разумеется, у Хейзита и в мыслях не было по-настоящему ухлестнуть за юной женой гостеприимного хозяина, но ему хотелось чувствовать, что его присутствие смущает и развлекает девушку. Теперь выяснялось, что все предыдущие знаки внимания она оказывала ему не из симпатии, а из вежливости. Что ж, хоть так — все лучше, чем никак. Орелия… нет, лучше не думать.

— Сколько мы сможем у них оставаться? — задал он матери второй донимавший его с самого утра вопрос. Вопрос вовсе не праздный, поскольку у вабонов каждая семья имела свое жилье и при обычных обстоятельствах было не принято двум разным семьям делить одну крышу. Здесь, правда, вдали от замка и избы были побольше, и нравы, вероятно, попроще, однако это же не постоялый двор и даже не таверна, где уставшие с дороги путники могли получить приют на ночь-другую.

— Вайн в долгу перед твоим отцом, — негромко ответила Гверна, пользуясь тем, что всеобщим вниманием завладела Велла, не сдержавшаяся и решившая рассказать про их странствия по подземному лабиринту. Тангай и даже Гийс то и дело ее поправляли. Особенно последний, довольный, что тема раненого отца сама собой отошла на второй план. — Я с ним уже говорила. Мы тут будем столько, сколько потребуется. Хоть всю зиму.

— Неудобно…

— Мне казалось, ты будешь только рад. — Она улыбнулась.

— Сегодня же предложу Тангаю заняться возведением избы для нас. Жаль, глина далеко, а то можно было бы каменный дом построить.

— Мысль с новой избой хорошая, но только не пори горячку. Вайн не должен решить, будто мы брезгуем его жильем.

— Почему?

— Тихо. Когда ты научишься вести себя как взрослый?

— Это как? — обиделся Хейзит.

— Ладно, я пошутила. Ешь давай. Велла, ты забыла рассказать о Симе.

По взгляду Тангая Гверна поняла, что допустила ошибку: настолько глубоко они не собирались вдаваться в подробности. Сима принес несчастье их соседям, и семейство Вайна могло решить, что они, его бывшие спутники, каким-то образом также к этому причастны.

— Какой такой Сима? — оживилась Леома, вполне наевшаяся и теперь слегка клюющая носом.

— Негодяй, который взял в плен внучку той женщины, — вынуждена была выкручиваться Велла. — Оказалось, он выследил нас в подземелье, заблудился и захотел присоединиться.

— Так вы его знали?!

— Как видишь, не настолько хорошо, чтобы предотвратить то, что случилось, — продолжила за дочь Гверна и слукавила: — Он от нас сбежал, а обнаружился уже тут. Почему те трое, что сели вместе с ним в телегу, ничего ему не сделали? Они же, насколько я понимаю, ваши соседи…

Леома пожала плечами.

— Я всегда считала Каура довольно странным, — заговорила молчавшая до сих пор Элла. Хейзита снова приятно удивило несоответствие ее чарующей внешности и отталкивающего голоса. — Что он, что Ангус. По-моему, один Бриан в их семействе дружит с головой.

— Ты неправа, — наставительно заметил Вайн, отрывая мокрые усы от дымящейся кружки. — Каур — мужик что надо. И сыновей воспитал всем на зависть.

«Тебе на зависть», — подумал Хейзит. С двумя женами и без детей. Понятно, чья в том вина. Непонятно только, почему обе с этим свыклись. Ну, Леома ладно: возраст уже не тот, чтобы брыкаться, да и внешность если и была когда-то, то давно. А вот Элла… Без труда могла бы что-нибудь поинтереснее себе найти.

— У Каура, — продолжал Вайн, — есть свои чудачества, конечно, но у кого их нет? Ему и зим-то уж немало, а такому здоровью, как у него, любой позавидует.

«Нет, это не зависть, это уже болезнь, — решил Хейзит. — Наверняка Вайн по этому поводу переживает. И не слишком-то соседа жалует. И с чего только мать взяла, что им нужно у него остаться? Вот на холме целая изба пустует. И вход в подземелье под боком. Может, для начала туда и переселиться?»

— Ты считаешь в порядке вещей, когда сосед хватает у тебя внучку и увозит неизвестно куда, подчиняясь человеку, которого вы оба впервые увидели? — задала вопрос Элла, призывая к размышлениям остальных. — Если бы он был нормальным, то ничего бы такого не сделал, а заодно проучил незнакомца.

— А я вот почему-то думаю, что они не незнакомцы, — не уступал Вайн. — Иначе, ты права, это выглядело бы странно. Но если предположить…

— Что случилось, то случилось, — прервал их Тангай. — Раз мы не собираемся помогать Радэлле и преследовать этого вашего Каура, то нечего и слова зазря тратить.

— Не ты ли сам сказал, что она нам запретила ей помогать? — напомнил Хейзит.

— Сказал. Но если женщина говорит «нет», это еще не значит — нет. Я прав, Гверна?

— Да.

— Значит — нет! — рассмеялся Вайн. — Хейзит, дружище, поведай-ка нам лучше, как ты там свои камни в печи запекать придумал.

— Да проще не придумаешь, — отмахнулся юноша, обрадованный всеобщим вниманием. — Была бы у вас здесь глина в должном количестве, я бы мигом показал. Кстати, вита Вайн, мне тут на голодный желудок подумалось…

— Ты что, не наелся? — переполошился хозяин.

— …нет-нет, я имел в виду, до того как мы сели трапезничать. Так вот, мне подумалось, что ни вы, ни ваши соседи не станут возражать… было бы неплохо, если бы нам с Тангаем разрешили где-нибудь тут, поблизости, сколотить избу.

Проговорив это, он умолк, ожидая реакции слушателей.

Мать ткнула его под столом ногой, не то одобрительно, не то укоризненно.

— Стройте на здоровье, — удивительно легко согласился Вайн, разве что вздох облегчения не издал. — Земля пока еще замку не принадлежит. Хотя не ровен час и на нее покусятся, изверги. Чужих мы бы не пустили, но вы люди проверенные, почти родственники. — Он ухмыльнулся: — Нынче времена такие пошли, что чем больше добрых соседей собирается, тем оно как будто и надежнее. Правильно я говорю? — повернулся он к старшей жене.

— Живите у нас сколько хотите, — подтвердила та. — Хотите отстроиться — отстраивайтесь. Вы никого не стесните и никого не обидите. Уж не знаю, как у вас там за Стреляными стенами принято нынче, а мы тут волю исповедуем.

— На том и порешили, — подытожил Вайн.

— Благодарим за понимание, — улыбнулась ему Гверна.

— Только, чур, терема не воздвигать, — с напускной сердитостью погрозил пальцем Вайн. — Знаю я, как вы там стоите. В два, а то и во все три яруса. Бывали, видели.

— Да ну, вита Вайн, мы понимаем. — Хейзит посмотрел на Тангая, у которого азартно забегали глаза. — Мы скромненько…

— Знаю я ваше «скромненько». Башню небось отгрохаете на радостях.

— Можем и башню, — подтвердил Тангай. — Можем и две. Можем и заставу целую.

— Кстати, а почему бы нам заставу не построить? — подхватил прислушивавшийся к разговору Гийс. — Все ж таки надежнее. Те избы, что сейчас стоят, частоколом обнесем. Действительно, можно и башенку соорудить.

— Ракли бы не позволил, — нахмурился Вайн. — Вы-то молодые, а ты, Тангай, небось помнишь, как в этих местах, правда, чуток ближе к реке, хотели одно время фолдиты всамделишную заставу отгрохать. И как по ним потом по самим грохнули. Потому что не положено.

— А как же туны? — искренне удивился Хейзит. — Они ведь все огорожены, насколько я знаю.

— Огорожены-то огорожены, да башен ты не найдешь. И домов там множество. Им по-любому забор общий нужен. Да и то, чтоб ты понимал, частоколы строить не так давно им разрешили. Шеважа тогда смирно сидели: отбивались от наших, сами носа не показывали. Вот и спрашивали из замка, мол, от кого это вы защищаться вздумали? Не от нас ли, часом? Врешь, не дадим самовольничать! И не дали.

Тангай все это время косился на Хейзита и согласно кивал. Было заметно, что мысль о возможности заняться любимым делом окрылила его.

— Все ты верно излагаешь, — согласился он. — Да времена теперь другие пошли. Шеважа, как ты знаешь, вконец обнаглели. Недосуг новым властям вашим замковым к нам сюда соваться и смотреть, какой такой забор старый дурак вроде меня нагородил. А башенку сложить — нам ведь раз плюнуть. — Тангай причмокнул. — Если ты сам, Вайн, в прошлом строителем был, наверняка у тебя и инструмент подручный имеется.

— Есть кое-что…

— Вот и отлично. Сегодня уже вряд ли, а завтра можно до леса прошвырнуться, деревца начать заготавливать. Ах да, телеги-то у нас нет теперь… — Тангай расстроенно посмотрел на слушателей, ожидая сочувствия и помощи. — Что, неужто у ваших соседей лошадки завалящей не найдется?

— Мы тут хорошо живем, — развел руками Вайн, — и себя вполне всем необходимым обеспечиваем, однако не настолько зажиточно, чтобы такую скотину себе позволить. Это у вас там что ни двор, то лошадь.

— Да не скажи, — почесал затылок Тангай. — Лошадьми нынче только виггеры снабжены в достатке. У простого люда что тут, что там такое добро наперечет.

— Ну, ясное дело. — Вайн как будто даже повеселел. «Нет предмета для зависти», — понял Хейзит. Лошадей вообще-то можно в больших количествах выращивать. Они не хуже коров рожать умеют. Но ведь на корову верхом не сядешь и телегу к ней не привяжешь. Короче, далеко на корове не уедешь. А вот на лошади все совсем иначе.

«А ведь прав он, — подумал Хейзит. — Почему-то сам я раньше про это не думал. Если лошадей разводить, они перестанут быть диковинкой и быстро упадут в цене». Он так и сказал вслух.

— Не только, — поправил его Вайн. — Дороговизна лошадей — это лишь то, что мы видим на поверхности. А чего мы не видим?

Все переглянулись. Хейзит замешкался с ответом. За него ответил Гийс:

— Ты, должно быть, имеешь в виду, вита Вайн, что, если бы у всех были собственные лошади, вабонов трудно было бы удержать на одном месте. Мы бы разбрелись кто куда, получили вольницу.

Вайн усмехнулся и одобрительно кивнул. Хейзит выругался про себя, что не смог догадаться до такого простого вывода. Правда, похоже, Гийс в данном случае не догадывался — он знал. И спокойно продолжал:

— Я слышал разговоры отца с Тиваном по этому поводу. Отец когда-то хотел предложить Ракли разводить коней на продажу. «Лишние силфуры никому не помешают», — считал он. Однако Тиван тогда ему так и ответил: «А ты не боишься, что тогда силфуров у нас станет значительно больше, чем людей в Вайла’туне?»

— Я бы все равно никуда не пошла, — призналась Леома.

— Ну, ты — понятное дело, — махнул рукой Вайн и послал ей воздушный поцелуй, чтобы она не обиделась. — А многие бы ушли. Хотя бы для того, чтобы каждые десять дней гафол не платить.

— А мы и так не платим…

— Это мы не платим, — повысил голос Вайн, явно раздраженный тем, что ему приходится говорить о таких вещах при посторонних. — А те, кто живет между Обителью и замком, точнее, между Обителью и Стреляными стенами, очень даже платят. Гверна, ты платила?

— Еще бы, — ответил за мать Хейзит и вспомнил, как сам иногда передавал мешочек с силфурами одному и тому же ана’хабану, который всегда в одно и то же время каждые десять дней присаживался за ближайший к выходу из таверны стол и всегда заказывал черничный крок. Напиток ему приносила Велла, потом Хейзит или Гверна подходили с деньгами. Ана’хабан прятал гафол за пазуху, благодарно кивал и продолжал сидеть, допивая кружку, а иногда даже заказывая вторую. Никто не знал, как его зовут, да и мало кого это интересовало. Так продолжалось до зимы, а зимой наступила пауза. Ана’хабан не появлялся. Потом вместо прежнего в таверну наведался новый, помоложе и понаглее. Гверна сперва не хотела воспринимать его всерьез, однако парень развернул у нее перед носом верительную грамоту, в которой утверждалось, что «податель сего собирает причитающийся гафол на общественные нужды и в пользу казны замка», снова свернул и оглядел посетителей таверны. Гверна предложила гостю присесть и подождать. Парень показал кривые зубы и сказал, что распивать ему нечего и некогда и что, мол, ни до чего хорошего посиделки не доводят. Когда он пришел в следующий раз, его обслужила Велла, которая заодно без труда развязала ему язык и вскоре выяснила, что его предшественника обчистили и убили лихие люди и что найти их до сих пор не представилось возможным. На вопрос Веллы, как он после этого ужасного случая не боится ходить по тем же местам, парень кивнул на дверь и пояснил, что его там стерегут двое из гарнизона замка. Когда эта история дошла до Гверны, она расстроилась, но не потому, что кто-то, кого она знала, погиб, а потому, что дополнительная охрана означала одно: гафол будет увеличен. Так вскоре и произошло.

— Гафол рос, — продолжила за сына сама Гверна, — в помощь фра’ниманам были отряжены вооруженные виггеры, однако на какие нужды наши деньги использовались, знали, пожалуй, только в замке. Потому что нам, обычным жителям, трудившимся с утра до ночи, никакого толку от них не было. Где это видано, чтобы людей убивали среди бела дня!

— Ты о чем это? — удивился Вайн.

Гверна в двух словах пересказала ему историю про убитого ана’хабана. Тангай кивал, будто тоже ее слышал, хотя в свое время его едва ли занимали подобные вещи.

— Мне кажется, — заметила Леома, — что смена власти в замке может пойти всем на пользу. Когда это было, чтобы честных людей убивали из-за каких-то силфуров! Ни один того не стоит.

— Один не стоит, а сотня-другая, может, и стоят, — поправил ее Тангай.

— Хочешь сказать, что согласился бы убивать ради денег? — воззрилась на него потрясенная хозяйка.

«Не удивлюсь, если он сейчас ей ответит, что ему этим уже приходилось заниматься», — подумал Хейзит. Однако Тангай сделал невинное лицо и предложил сменить тему, раз она принимается так близко к сердцу.

— Между прочим, — добавил он, указывая на раненого, — вон лежит один из тех, кому, мне кажется, вы обязаны тем, что отныне замок и его правители будут вести себя по-другому. Гийс, твой пращур еще не покинул нас ради лучшей доли?

Гийс сверкнул на него глазами, в которых читалась нешуточная ненависть, и посмотрел на отца. Тот спокойно спал, лежа на спине, и не догадывался, что стал предметом нового разговора.

— Жить он будет, — уверенно сказала Гверна. — Кто-то успел оказать ему первую помощь сразу после ранения и тем спас его.

— А ты как на это смотришь? — снова перевел Тангай внимание присутствующих на Гийса. — Ты теперь с ним? Или но-прежнему с нами?

— Вита Тангай! — возмутилась Велла. — Как вы можете?

— Что именно, дитя мое?

— Как вы можете так говорить тому, кто спас нас, кто был с нами…

— Что спас, не уверен. Что был — да. Но видишь, ты сама, дитя мое, относишь это к прошлому. — Тангай был ничуть не смущен. — Жаль, что мы не знаем, как и зачем этот Демвер по кличке Железный здесь появился. Да еще один-одинешенек, без свиты, которой у него наверняка в достатке. Если даже у ана’хабанов, как вы тут интересно рассказываете, появились сопровождающие, то ему тем более полагалось бы средних размеров войско. Не знаю, как вам, а мне на ум напрашивается вывод, что он занимался здесь чем-то таким, о чем не хотел ставить в известность своих собратьев по новой власти.

— Мне показалось или я только что услышал, как моего отца обвинили в предательстве? — Гийс угрожающе поднялся из-за стола. Было очевидно, что он исполнен решимости раз и навсегда расквитаться с обидчиком.

Тангай преспокойно продолжал что-то тщательно пережевывать и даже не взглянул в его сторону. «А старик уверен в себе, — подумал Хейзит. — Вот бы и мне так же научиться не терять присутствия духа».

— Мы всегда рады гостям, — повысил голос Вайн, лицо которого впервые покинула добродушная улыбка. — Но если вы сейчас же не прекратите выяснять отношения, я попрошу вас обоих покинуть мой дом.

Сказано было просто и понятно.

Велла помогла Гийсу принять единственно правильное решение, резко потянув его за рукав вниз, чтобы он сел. Тангай пожал плечами и улыбнулся всем. Элла строго посмотрела на мужа, как будто тот тоже был в чем-то виноват. Гверна демонстративно встала из-за стола и опустилась на корточки возле раненого. С одной стороны, лучше бы его не было вовсе, но раз уж на то пошло, что он теперь с ними, она готова сделать все от себя зависящее, чтобы он дотянул хотя бы до внятного рассказа о том, что же с ним на самом деле произошло.

Никому больше не хотелось разговаривать. Гийс хмурился и без охоты гонял вилкой по тарелке твердые шарики сырой редиски. Велла переглядывалась с Эллой, и обе украдкой улыбались друг другу, понимая при этом, что опасность внутренних раздоров отнюдь не миновала. Вайн, которому резкий окрик дался непросто, крутил в руке ложку для раздачи овощей и отстранение) смотрел в окно. Тангай старался делать вид, будто ничего не произошло, однако наглости ему все-таки недоставало, и потому очень скоро он скуксился и повесил нос. Леома не нашла ничего лучшего, как присоединиться к насущным заботам Гверны, занятой раненым. В доме нависла та самая тягостная тишина, которая, насколько мог по опыту судить Хейзит, всегда заканчивалась внезапно… и не всегда добром.

Поэтому он даже не вздрогнул, когда в запертую дверь избы снаружи кто-то отчаянно забарабанил.

— Кто-то из своих, — хмыкнул Вайн, грузно поднимаясь из-за стола. Хейзит смекнул, что до сих пор тот мог видеть через окно большую часть дороги и наверняка заметил бы приближение чужаков. — Пойду открою, сидите спокойно.

— А если это шеважа? — предположила Велла.

— Дикари не стучат, — поучительно заметил Хейзит.

— И то верно, — невесело улыбнулся Вайн. — Только бы нам не пожалеть о том, что это не дикари…

Пока все пытались понять смысл его слов, Вайн вразвалочку подошел к двери и поднял засов. Дверь сразу же распахнулась наружу, а внутрь вкатился меховой ком, вставший на ноги и превратившийся в розовощекого паренька. Пар изо рта и из-под сбившейся набекрень шапки свидетельствовал о том, что, пока они тут трапезничали, зима снова успела вступить в свои права.

— Вита Вайн, — начал было паренек, но смутился, увидев такое количество незнакомых людей.

— Что стряслось, Эйн? Тебя отец послал?

— Да, отец… мы дрова кололи… вита Вайн, там мерги идут! — Он неопределенно махнул рукой. — Целый отряд… Отец говорит, не к добру это. Послал вот вас предупредить. Мы уйдем подобру-поздорову, схоронимся, пока не пронесет.

— Хорошо, Эйн, ступай. Отцу мой поклон, что предупредил. Только нам бежать незачем. Мы ничего дурного не делали. — Последние слова паренек уже не слышал: поправив шапку, он опрометью умчался восвояси.

— По наши души, — каркнул Тангай и резко засобирался. — Малец-то прав. Не должны они нас найти. А найдут, живыми не выпустят.

— Вы как хотите, а я из своего дома никуда не побегу, — повторил Вайн.

— В таком случае, ты плохо их знаешь. — Тангай уже стоял у полуоткрытой двери в ожидании тех, кто в ладу с головой и последует за ним. — Если это его ищут, я хотел бы быть подальше, когда его найдут.

— Ваш друг прав, — очнулась от оторопи и быстро заговорила Леома. — Мы тут живем и ничего худого никому не делали. Нас не тронут. А если и в самом деле ищут вас, то несдобровать нам всем.

— А с ним что? — Гверна встала с колен и впервые отвернулась от раненого. — Он еще плох.

— Здесь оставьте, — распорядился Вайн тоном, не терпящим возражений. — Скажем, что нашли его и выходили. Леома, ты знаешь, чем мы там его выходили?

— Они уже близко! — крикнула Элла, приникшая к окну. — Вас заметят. Эйн слишком долго до нас добирался…

— Может, они вообще мимо проедут? — предположила Велла и посмотрела на брата, ожидая поддержки. — Может, они не к нам, а в ту пустую избу направляются?

Хейзит покачал головой. Он уже сам видел этот отряд, небольшой, всадников десять, неторопливо и неотвратимо приближающийся оттуда, куда некоторое время тому назад укатила телега. Если по дороге они встретились, скорее всего, им точно сообщили, где и кого искать…

— Так вы идете или нет? — Тангай высунулся на улицу, глотнул холодного воздуха и оглянулся на спутников.

— Мы уже не успеем, — так, словно признавал их общее поражение, сказал Хейзит и поискал глазами дикарский лук. — Твой побег не останется незамеченным и только вызовет больше подозрений. Мы в западне.

— Прячьте оружие, — подал голос Гийс. Голос твердый и уверенный. — И садитесь к столу. Разговаривать с ними буду я. — Он отстранил Эллу и выглянул в окно. — Мне кажется, я узнаю их предводителя. Они наверняка ищут отца.

— А заодно и тебя, если не ошибаюсь, — напомнил Тангай, ставя топор к стене, правда, поближе к столу, за который, поразмыслив, послушно сел. — Ты ведь считаешься нашим заложником. Или уже позабыл наш разговор в таверне? Говорил я, что нужно свернуть голову этому Донелу! Он там случаем не едет?

— Нет, Донелу теперь долго не поручат никаких ответственных заданий. — Гийс удостоверился в том, что все послушались его и сели за стол. — Вита Вайн, у вас есть подпол?

— Конечно. Как я сам не сообразил…

— В подпол я точно не полезу, — заявил Тангай. — Меня вообще последнее время что-то не тянет под землю.

— Если вы не доверяете мне и хотите рискнуть, можете оставаться на местах. — Гийс выразительно посмотрел на Веллу. — Но если хоть немного доверяете и хотите пожить на свободе, вита Вайн, прячьте их в подпол, и как можно быстрее. И потише: я еще не до конца знаю, что буду говорить.

Последнее замечание, как ни странно, подействовало на всех более чем убедительно. Было очевидно, что в эти мгновения решается их судьба, включая и судьбу приютившего их семейства. Тангай выругался, подхватил топор и первым юркнул в гостеприимно распахнутый Вайном деревянный люк прямо под сдвинутым в сторону обеденным столом.

Когда гости один за другим скрылись не то в спасительной, не то в предательской темноте, Вайн водрузил стол на место, поправил лавки, сел и кивнул Элле, чтобы та продолжала трапезу. Леома пристроилась на корточках возле раненого с кружкой воды. А тот, словно почувствовав скорое избавление, впервые с момента появления здесь открыл глаза, облизал запекшиеся губы, сказал что-то невнятное и жадно выпил залпом полкружки.

Гийс тем временем накинул шубу и вышел из избы навстречу подъезжающим всадникам.

— Они остановились, — громко сказал Вайн, чтобы услышали те, кто терялись в догадках под полом. — Похоже, они знают друг друга. Один, постарше, наверное, главный, спешился и обнял вашего приятеля. Они идут сюда. Остальные тоже спешиваются. Все, замолкаю…

В сопровождении Гийса в избу вошел высокий мерг в меховой куртке и теплых кожаных брюках, перехваченных под коленями ремнями. Короткие сапоги явно не предназначались для хождения по снегу. У пояса — длинный меч. Шлем в руке.

— Мир вам, хозяева, — сказал вошедший и осекся, заметив распростертого почти у себя под ногами Демвера. — Гийс, твой отец! Откуда?! Он ранен?

По тому, как незнакомец удивился, почти по-детски, Вайн сделал вывод, что он вовсе не чаял увидеть здесь столь важную персону. В таком случае, и пришли они сюда вовсе не за ней. «Послушаем дальше…»

Мерг опустился на одно колено и взял раненого за руку. Пощупал пульс. Приложил пальцы к голой шее. Оглянулся на молчавшего все это время Гийса. С удивлением и даже как будто легким восхищением посмотрел на отошедшую Леому. Наконец убедившись, что Демвер жив и дышит, выпрямился и сделал едва заметный знак двум появившимся в дверях воинам подождать на улице. Вайну это понравилось.

— Гийс, что тут происходит? Тиван посылает нас на твои поиски. По Вайла’туну ползут слухи, что тебя умыкнули какие-то разбойники, чуть ли не восставшие фолдиты, несколько отрядов вроде нашего прочесывают местность за Стреляными стенами, а ты тут, жив и здоров, на свободе, да еще с отцом… Кто его ранил?

— Ты задаешь слишком много вопросов сразу, брегон[19] Алард. Лучше скажи, как ты меня нашел?

Алард глянул на улыбающегося от волнения Вайна и дружелюбно кивнул. По правилам приличия он должен был первым делом представиться и назвать свой титул, однако все с самого начала пошло шиворот-навыворот, и теперь было не до условностей.

— Нам было приказано проверять все дома вдоль этой дороги. Честно говоря, мы уже собирались поворачивать, когда нам повстречалась повозка, люди в которой сказали, что слышали твое имя. Ну, вот мы и поспешили сюда. Правда, они еще говорили, что с тобой были двое мужчин и две женщины, подходившие под описание тех, кто взял тебя в плен.

— Все сходится, — усмехнулся Гийс. — Посчитай, сколько ты видишь перед собой мужчин и женщин, включая моего раненого отца. А тех людей, что вы встретили по дороге, я бы еще разок нагнал и как следует встряхнул. Ты не заметил среди них связанную девушку?

Алард покачал головой, присматриваясь к хозяевам.

— Если это не они, то куда подевались те, кто взял тебя в плен?

— Долго рассказывать, — отмахнулся Гийс. — Меня повели через подземелье. Там мы и расстались. Думаю, они там бродят до сих пор. Тиван отправил кого-нибудь той дорогой?

— Не знаю… С тобой все в порядке? — Алард присел на край лавки и провел ладонью по влажному лбу. Покосился на хозяев: — А вы почему молчите?

— Так вы нас ни о чем не спрашиваете, — нашлась Леома. — Гийс правильно говорит: надо бы освободить бедную Пенни…

Алард передернул плечами:

— Пенни? Это еще кто такая? Что за поветрие такое сделалось: все всех в плен берут. Гийс…

— Девушка в повозке, о которой я только что упомянул. Ее зовут Пенни. Те люди повздорили с ее бабкой и прихватили девчонку с собой. Бабка тоже, похоже, оказалась не дурой и отправилась за подмогой в Обитель Матерей. Намечается еще одна серьезная разборка. Ты, Алард, конечно, не узнал никого из сидевших в той телеге?

— Да, никого я там не узнал, — с откровенным раздражением чуть не рявкнул мерг, как показалось Вайну, раздосадованный таким обилием новых имен и событий. Он был простой вояка, вероятно, исполнительный и незлобный, однако привыкший четко исполнять поставленные приказы. А сейчас Гийс невольно или вольно наваливал на него неподъемный груз новых сведений.

— Там были, если ты заметил, три здоровенных бугая, по которым плачут доспехи сверов, если, конечно, удастся подыскать подходящий размер, и один довольно мерзкий типчик по имени Сима. Не слыхал о таком?

— Имя, кажется, слыхал, а вот кто такой, нет, пожалуй что, не знаю…

— Ну и неважно. А далеко ли отсюда вы их встретили?

— Да прилично.

— Просто вместо того, чтобы спасать моего отца, они, кроме всего прочего, завладели единственной здешней телегой.

«Хитро, хитро, — усмехнулся про себя Вайн, видя, как мерг на глазах меняется в лице. Гийс ловко подвел его к пониманию того, кто враг и что нужно делать. Теперь оставалось только наблюдать и не мешать. — Интересно, слышат ли этот разговор в подполе? А они еще сомневались в этом ушлом парне…»

Алард вскочил с лавки и устремился к двери. Бедные подопечные в два счета получили нагоняй за то, что поторопились спешиться. Двоим, нет, троим надлежало остаться здесь в распоряжении благополучно найденного Гийса, а остальным вместе с ним, Алардом, предстояло галопом преодолеть обратный путь, нагнать телегу, завладеть ею, взять находящихся в ней живьем и как можно скорее вернуться обратно.

— Постой, — остановил его уже на пороге Гийс. — Они наверняка окажут вам сопротивление. Мне, как видишь, охрана не нужна. Так что лучше прихвати с собой всех своих людей. Как я уже говорил, те трое дорогого стоят. Если они не сдадутся, живьем, боюсь, вам их не взять.

— А ты не бойся, — просовывая голову в шлем, бросил Алард. — До скорой встречи, хозяева! — махнул он рукой из последних сил сдерживавшему улыбку Вайну и выскочил на улицу.

— Да смилостивится над тобой Квалу, — пробормотала ему вслед Леома.

— Что ты каркаешь? — возмутился Вайн.

— Нехорошие у меня предчувствия, — ответила она и встала с лавки посмотреть, все ли мерги уехали.

— Все, — словно прочитав ее мысли, сказал Гийс, входя обратно в избу и стряхивая опять поваливший тяжелыми хлопьями снег. — Кажись, на сей раз пронесло.

— А ты, парень, молодец! — Вайн прищурился. — Лихо у тебя получилось.

— Случайно, — пожал плечам Гийс и принялся отодвигать стол, чтобы добраться до люка. — Эй, выходите! Скоро они вернутся, и тогда вас тут не должно быть. Переберитесь на время хотя бы в дом к той старухе, — размышлял он вслух, помогая Велле и ее матери. — Нам с отцом придется вас покинуть, но зато больше за вами, скорее всего, никто не будет гнаться. Я об этом позабочусь.

— Уж ты позаботишься, — проворчал Тангай, последним выбираясь из-под пола. — Истый благодетель…

И тут все услышали удивленный возглас хорошенькой Эллы, на всякий случай выглянувшей в окно:

— Они возвращаются!

Началась суматоха. Тангай хотел драться с врагами не на жизнь, а на смерть, потому что, по его словам, иначе их все равно перебьют. Вайн буквально затолкал его обратно в люк, но драгоценные мгновения были упущены, и, когда дверь распахнулась, Гверна и Велла застыли за столом и сделали вид, будто всегда тут сидели.

— Надо было засов снова накинуть, — ни к кому не обращаясь, прошептала Леома.

— Мы вернулись, — начал с порога Алард, — потому что я вспомнил, кто такой этот Сима. Ты ведь приемного сына Томлина имел в виду, не так ли, Гийс?

— Его самого, — сдерживая волнение, ответил тот, осознавая, какую ошибку совершил, сболтнув лишнего. — Тебя это разве смущает?

— Да нет. — Алард вошел внутрь, на сей раз не удосужившись снять шлем. — Во всяком случае не настолько, насколько появление здесь этих женщин, которых раньше не было. И если я не ошибаюсь, их обеих я встречал в той самой таверне, где случилась досадная неприятность с Донелом и откуда разбойники умыкнули тебя, не правда ли, Гийс? Куда подевались еще двое? В прошлый раз ты сказал, что они остались в подземелье. Теперь я вижу, что это не совсем так. Где остальные?

— Алард, тебя обманули, — как можно тверже сказал Гийс.

— Не сомневаюсь!

— Меня никто не брал в плен. Я ушел вместе с ними, потому что им угрожала опасность. Это мои друзья, которым необходима наша помощь.

— Очень рад это слышать, — ответил из-под шлема Алард, — но я не судья и плохо разбираюсь в том, что мне говорят люди, на лицах которых написан страх. Я понятно излагаю, Гийс? А потому я предпочитаю не рассуждать и следовать полученным приказам. Мой приказ: найти тебя живым или мертвым и доставить в замок вместе с теми, кто тебя похитил. Теперь нам осталось лишь поискать двоих оставшихся. Или вы сами расскажете, где они скрываются? — обратился он к потрясенной Гверне и готовой расплакаться Велле. — Обещаю, что не стану отдавать распоряжения никого убивать, если выдадите их добровольно. Они тут где-нибудь в подвале притаились?

Он подцепил сапогом край разложенного на полу ковра и откинул в сторону, обнаружив под ним люк. Стоявшие за его спиной двое мергов решительно подняли крышку. В нос им ударила холодная сырость и резкие ароматы солений.

— Тут никого нет, — сказал один из мергов, заглядывая в погреб. — Да и места мало…

— Алард, я требую, чтобы нас оставили в покое, — снова заговорил Гийс. — Сейчас главное — спасти отца, а мы можем не успеть этого сделать из-за твоей нерасторопности. Без телеги мы не довезем его до замка. Я не стал тебе всего рассказывать, чтобы не тратить понапрасну времени, а теперь мы снова упускаем его. Не думаю, что Тиван останется доволен таким выполнением своего приказа.

Алард на мгновение задумался. В наступившей напряженной тишине громом прозвучал едва слышный вопрос:

— Где он?..

Все присутствующие воззрились на распростертого у стены Демвера. Зеленые глаза его смотрели в потолок, а губы продолжали что-то говорить, теперь уже совершенно беззвучно.

Гийс бросился рядом с ним на колени.

— Воды, дайте воды!

Алард стряхнул с головы шлем и счел своим долгом последовать за юношей. Они оба склонились над раненым, ожидая, что он скажет еще. Леома плеснула в кружку заготовленного отвара и передала Гийсу. Тот прижал край кружки к сухим губам отца и следил за каждым глотком.

— Хорошо. — Демвер опустил веки.

— Отец, кого мы должны найти? — напомнил Гийс. — Кто тебе нужен?

Демвер тяжело вздохнул, и в груди у него что-то заклокотало.

— Сам видишь — только на телеге… — шепнул Гийс на ухо Аларду. Брегон понимающе кивнул. — Отец, ты спросил: «Где он?» Кого ты имел в виду?

Демвер посмотрел на сына так, словно впервые заметил его существование. В его зеленом взгляде возникло недоверчивое выражение. Рядом с сыном склонился человек, воин с напряженным лицом и двумя желтыми листьями, вышитыми на выглядывавшем из-под шубы кожаном камзоле.

— Найдите Симу… он предал нас… нельзя, чтобы он… до замка…

Гийс перевел торжествующий взгляд на Аларда.

— Ты все понял? Еще есть сомнения?

Алард отличался тем, что не боялся прослыть чудаком перед подчиненными. А потому, когда он появился на крыльце, растрепанный и чем-то явно потрясенный, и отдал приказ все-таки догнать уже однажды попавшуюся им на пути телегу, никто из мергов, остававшихся все это время в седлах, не удивился. Тем более Ронан, сменивший на посту аби’мерга[20] самого Норлана, сына Тивана. Норлан еще до наступления зимы ушел с главным отрядом в Пограничье карать распоясавшихся дикарей и до сих пор не вернулся. Ронан переживал за друга, по новое назначение было приятным и почетным.

— Я останусь здесь, — закончил Алард, и это означало, что командовать захватом никчемной деревенской телеги поручено опять-таки ему, Ронану.

— Все будет сделано в лучшем виде, хевод[21] Алард!

Тот, махнув рукой, снова скрылся в избе.

— Никак девица там ему приглянулась. — С Романом поравнялся Хафган, бывалый вояка, всю жизнь просидевший в рядовых мергах. Судя но всему, за острый язык и вечные насмешки над всем и вся. — Ты, кстати, понял, кого живьем брать, а кого необязательно?

Отряд вышел на тракт и во второй раз припустил галопом к дому.

— Троих, что поздоровее, можно порешить за так, — крикнул Ронан, перекрывая свист встречного ветра и тупой стук четырех десятков копыт по мягкому ковру снега. — Пленную девчонку, так и быть, притащим обратно. Мелкого мужичка, если он будет сопротивляться, думаю, можно грохнуть. А сдастся, свяжем и привезем обратно.

— Главное — телега, — на всякий случай напомнил Хафган. — Когда мы в избу заходили, видел, там покойник лежал?

— Почему покойник?

— Показалось. Наверное, из-за него весь сыр-бор.

— Наверняка.

Ронан пришпорил коня и вырвался вперед отряда. Пока они мотались туда-сюда, стало смеркаться. Да и снежные тучи сделали свое дело: все вокруг посерело и помрачнело. Хорошо бы нагнать телегу до развилки, чтобы не разбиваться на две группы. Поскольку пятерым мергам те трое еще могут вздумать оказывать сопротивление. Ребята, что и говорить, здоровые. Они в первый раз виделись мельком, просто дорогу спросили да про бедолагу Гийса справились, но отвечавший за всех старик произвел на Ронана впечатление настоящего фолдита, каким его рисовали в детских сказках: широкоплечего, неторопливого и могучего. Такой и на свера, если надо, грудью попрет, и мерга с коня за ногу скинет. Что ж, поглядим, кто кого.

— Добром телегу заберем или сразу по-взрослому навалимся? — словно прочитав мысли Ронана, поинтересовался нагнавший его Хафган.

— А ты как считаешь?

— Я бы время не тратил. Думаю, они просто так ни девку, ни кореша своего не отдадут. Ты видал, какая там троица серьезная сидела? Таким только головы рубить, а уж потом все остальное. — Он хохотнул, глотнул ветра и закашлялся. — Успеем?

— До развилки-то? Не знаю. Надеюсь.

— Вот и я тоже. Если что, как разделимся?

— Поровну. Думаешь, свернут?

— А хрен их знает! Смотря куда они направляются. Если в замок, сам понимаешь, один хрен. Ты меня старшим сделаешь?

— На здоровье.

Теперь Хафган наверняка будет хотеть, чтобы они не нагнали телегу до развилки. Его хлебом не корми, дай покомандовать. Вот уж кто точно ни перед каким фолдитом не струхнет. Да и он, Ронан, не струхнет, но ему бить своих еще не приходилось. А фолдит все же свой, не дикарь ведь. Дикарей убивать — одно удовольствие. Рыжие сами напросились. Никто их из Пограничья не выманивал. А фолдитов если кто и не жалует, то все больше за их независимость да видимое пренебрежение к удобствам, которые дает жизнь вблизи Стреляных стен. Во всем остальном они такие же, как обычные вабоны. Пошли, правда, в последнее время слухи, будто они снюхались с шеважа и чуть ли не передали им тайну огня, из-за чего и начались все эти нехорошие истории с гибелью застав и целых отрядов. Но доказательств никто пока не предоставил. А в слухи верила разве что мать Ронана, сидевшая с утра до ночи на рынке и слушавшая многочисленные байки соседок, да молодая жена на сносях. Но той можно, она за него волнуется, всякий раз плачет тихо от радости, когда он живой и здоровый со службы домой возвращается. А они с отцом и младшим братом над ними посмеиваются. Хотя иногда по вечерам, когда они выходят размяться и наколоть дров в четыре руки, отец бывает что и сетует на нынешние времена, которые не чета временам прежним, пусть и таким же неспокойным, зато более внятным. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, какое задание предстоит выполнить его сыну? Отобрать телегу у фолдитов. Невелика заслуга. Героем за такое точно не назовут. Может, хоть девчонка окажется стоящая.

— Хафган, а ты не заметил, что за девицу они там везли?

— Вроде смазливая. Ничего особенного. Я поначалу подумал, что это мальчишка. А что?

— Да вот все пытаюсь понять смысл того, что нам поручили…

Хафган не то кивнул, не то помотал головой. Они с новой силой пришпорили лошадей и вскоре обнаружили, что приближаются к развилке. Телега либо проследовала прямо, либо свернула влево, где дорога шла мимо стен Айтен’гарда, будь он неладен. Конечно, был еще вариант: она въехала в один из дворов при избах, мимо которых они с такой скоростью пронеслись, но чутье подсказывало Ронану, что не в интересах путников тратить время и искать ночлег. Вероятнее всего, они хотели добраться до Вайла’туна засветло.

— Ну, так как делиться будем? — крикнул Хафган.

— Как думаешь, был им смысл к Обители Матерей сворачивать?

— Не знаю. Вряд ли. Там их, конечно, не остановят и не задержат, однако я бы на их месте рисковать не стал. По мне прямая дорога всегда короче.

— Ладно. Забирай свою четверку, и отправляйтесь вперед, а мы сделаем крюк и поглядим, насколько ты оказался нрав.

— Будет сделано!

— Погоди. Давай договоримся. Насколько далеко могла уйти отсюда телега?

— Да недалеко, думаю.

— Вот и я про то же. Давай так: если мы понимаем, что по-прежнему не видим телегу, хотя она должна быть где-то рядом, поворачиваем, возвращаемся сюда и следуем по другой дороге. Ясно?

— А если оба тут снова встретимся?

— Значит, они остались позади, решили у кого-то переночевать. Хотя я сомневаюсь.

Хафган согласно кивнул и ткнул кнутом в тех мергов, которых хотел взять с собой. Ронану досталась не лучшая половина, зато лошади у оставшихся были поживее, а значит, и вернутся они быстро, если никого не найдут. С этими мыслями он потянул поводья влево, махнул Хафгану на прощанье и ударил коня коваными каблуками.

Отряды разделились.

После развилки обе дороги утратили прямоту тракта и стали плутать между кустами смородины и орешника, пышно усыпанными снежной ватой, отчего приходилось постоянно уворачиваться от белых веток, нельзя было увидеть, что творится впереди, а скакать можно было только по парам — трем коням не хватало места.

Ронан то и дело привставал в стременах, однако ничего подозрительного за пригорками не видел. Тогда он свешивался с седла и смотрел под мелькающие копыта, но и здесь не было заметно ни малейшего следа телеги. Если бы не нагрянувшие, как всегда, не вовремя снежные тучи и ветер, закруживший поземкой, определить, какой дорогой отправилась телега, не составило бы труда. А теперь спеши и надейся. На то, что Хафган оказался прав и что беглецы, если можно их так назвать, никуда не свернули.

— Хевод Ронан, я, кажется, кого-то вижу! — крикнули сзади.

Ронан поморщился, однако сделал знак рукой, чтобы никто не отставал и не растягивался. Напасть следовало дружно и не раздумывая. Сила конницы в том и заключалась, чтобы сметать все на своем пути. Когда битва распадалась на отдельные схватки, пешие воины имели перед всадниками определенные преимущества. Об этом не принято было говорить, однако все мерги прекрасно понимали, что порознь, да еще не на ходу, представляют для пехоты удобных своей неповоротливостью противников.

Поворот. Еще поворот. Ронан уже отчетливо различил на снегу следы от деревянных колес. Хафган ошибся. Убивать своих придется его отряду…

Сима первым услышал тупой перестук копыт. Перестук быстро приближался. Произошло именно то, чего он опасался с самого момента встречи с отрядом мергов. И ради чего отважился свернуть с более прямой дороги в Вайла’тун. Велик был соблазн сразу раскрыться мергам и потребовать сопровождения до дома, однако, судя по задаваемым ими вопросам, они выполняли четкую задачу, причем совершеннейшим образом расходившуюся теперь с планами Симы. Если бы он не свалял дурака и не соблазнился очередной девицей, которая сейчас мирно спала, укутанная в меховые покрывала, а проявил упорство и отыскал раненого Демвера, ему ровным счетом нечего было бы бояться. Как раз вопросы предводителя отряда и его озабоченный вид натолкнули Симу на мысль, что до сих пор он заблуждался: Демвера еще не нашли, вернее, его нашли не люди замка, его разыскивают, а это значит, что Пенни обманула его, она никого не видела, более того, очень может статься, что она каким-то образом знала о том, что Демвер найден и перепрятан, быть может, даже в одной из соседних изб. Ему не следовало спешить и горячиться. Каур всецело ему подчинялся и вполне был в состоянии разговорить кого угодно. Не пришлось бы забивать до смерти окончательно выбившуюся из сил бедную конягу и постоянно прислушиваться, не объявится ли погоня…

Каур с сыновьями были неплохо вооружены, чтобы отогнать непрошеных гостей, но смогут ли они справиться с хорошо обученным десятком мергов?

— Выпрягай скотину! Разворачивай повозку! Укрываемся за ней и атакуем первыми, как только они поравняются, — сыпал указаниями Сима, первым бросаясь их выполнять.

Околевшая лошадь запуталась в сбруе и не давала возможности как следует перекрыть дорогу повозкой. Ангус пару раз рубанул длинным кинжалом по ремням, Бриан с отцом приналегли на жерди, Сима не успел им помешать, и вот уже на пути неумолимо приближающихся мергов выросла первая преграда. Второй преградой встали плечом к плечу Каур с сыновьями, державшие в каждой руке по смертельному оружию. Сима пристроился за повозкой сбоку, не производя впечатления опытного бойца, но наверняка зная, что с двумя мергами из десятка он попробует справиться.

Он ошибся. Из-за ближайших кустов им навстречу вылетело не десять, а всего пять всадников. Сима не успел обрадоваться такому везению, как оба отряда сшиблись над телегой и озарили темнеющий воздух снопами искр от звонко скрещивающегося железа.

Слезящиеся глаза Симы горели восторгом, когда он видел, с какой легкостью и даже красотой трое фолдитов расправляются с мергами. Никаких криков, ни одного лишнего движения, только сокрушительные махи мечами и палицами да короткие выпады равнодушными кинжалами, которым не было дела до того, вспарывают они брюхо взлетевшего на дыбы коня или слишком слабые перед такой мощью латы человека.

— Лошади! Нам нужны лошади! — взвизгнул Сима, понимая, что и здесь чуть не опоздал. Все уже было кончено.

Мергов разбросало по окровавленному снегу и почерневшим кустам. Одна лошадь с диким ржанием умчалась, волоча за собой труп хозяина, запутавшегося в стремени, две бились в агонии, еще две, понурив дымящиеся головы, покорно ждали своей участи и топтались возле бездыханных тел хозяев.

— Они разделились на развилке, — бросил Каур через плечо. Когда Сима подошел, он уже возился с их сдохшей конягой, освобождая ее от сбруи и накрепко связывая разрубленные ремни. — Скоро остальные пять или шесть пожалуют. Подождем или попробуем обогнать? У нас теперь в упряжке будут две лошади.

— А быстро управишься?

— Да вроде не впервой. Попробую быстро, а там посмотрим.

Стоит ли говорить, как не терпелось Симе покинуть эти полные опасностей снежные просторы? Горячая ванна, мягкая постель, теплая и мягкая пленница…

— А где Пенни? — спохватился он.

— Тут была, — отозвался кто-то из братьев. Оба были заняты тем, что перекрывали дорогу тремя лошадиными трупами. Преследователей это не остановило бы, но могло ненадолго задержать.

Сима сам помнил, что девочку выгрузили и положили сбоку на снег, когда разворачивали телегу. Она была связана и укутана в меховое одеяло. Теперь в этом месте не оказалось ни одеяла, ни Пенни, ни веревок.

Он яростно крутанулся на месте, ища, куда она могла скрыться. Слева и справа сплошные кусты. Если ей удалось продраться сквозь них, воспользовавшись сумятицей боя, уйти далеко она не могла. Наверняка где-нибудь затаилась поблизости. Вот только где? Посылать на ее поиски Сима никого не мог: руки, умеющие так держать оружие, нужны были здесь. Сам он побегал взад-вперед, но быстро убедился в тщетности столь примитивных попыток. Вчетвером они бы ее запросто нашли, да выбирать приходилось между собственной, пусть и никудышной жизнью и пусть и хорошенькой, но совершенно необъезженной пленницей. К тому же по-настоящему искать взялись бы разве что они с Кауром. Потому что оба брата едва ли стали бы им помогать в полной мере. Сима был уверен в том, что один из них незаметно перерезал ее путы, а она предупредительно прихватила их с собой, чтобы не бросать тень на своих спасителей. Ничего иного ожидать от этой парочки не следовало. Пусть пока поторжествуют. Еще не вечер. Он на них отыграется. Правда, он пока не знает как, но издеваться над собой он никому не позволит.

А Пенни и в самом деле была совсем рядом, почти за спиной у этого мерзкого незнакомца, из-за которого чуть не погибла бабушка, из-за которого едва не поплатилась свободой, а то и жизнью она сама и который стал причиной чудовищной перемены в милом и добром Кауре. Если бы не верный Бриан, она бы в конце концов сделалась пленницей — и это только название того положения, в которое попадает молодая девушка в лапах отвратительного и безжалостного мужчины. Если его можно считать мужчиной…

Вжимаясь в сугроб и наблюдая за происходящим вокруг телеги, Пенни не понимала ничего. Она ломала голову над этой задачкой всю дорогу сюда, но так и не пришла ни к каким выводам, хоть сколько-нибудь похожим на истину. Как Каур мог в мгновение ока измениться настолько, чтобы чуть не зарубить всегда по-соседски любившую его Радэллу? Что такого сказал ему этот тип, отчего он сделался его покорным слугой и бездумным убийцей? Ну, к счастью, почти бездумным, однако с Кауром убийство не вязалось ни в какой мере. А теперь еще эти воины. Почему они напали на них без предупреждения? И почему не застали врасплох? Как трое пеших смогли победить пятерых всадников?

Пенни уткнулась лицом в холодный снег. Хотелось пить. Снега вокруг было вдоволь, однако, как водится, хотелось не того, что имеешь. Пенни думала о горячем чае, а была вынуждена жевать и сглатывать ледяные комки. А еще очень хотелось домой, к бедной бабушке. Трудно даже представить себе, что она сейчас переживает. Надо спешить, чтобы волнение не подкосило ее. Надо успеть вернуться засветло, чтобы обнять ее и спокойно лечь спать. Сна, конечно, не получится, но зато они смогут вдоволь наговориться, и бабушка, вероятно, приоткроет полог над некоторыми из тайн сегодняшнего дня.

Из-за кустов Пенни было отчетливо видно происходящее на дороге. Гадкий человечек отдал приказ прекратить ее поиски, которые так, собственно, и не начались. Каур умело впряг в телегу двух уцелевших лошадей, и, коротко посовещавшись, все четверо решили удирать от вот-вот грозившего объявиться здесь подкрепления. Пенни тоже помнила, что отряд мергов, повстречавшийся им по пути сюда, был значительно больше, чем та горстка, которая отважилась атаковать их первой. Это означало, что ей, если повезет, не придется возвращаться домой в одиночестве. Заблудиться она не заблудится, но метель крепчала, бессолнечное небо становилось все темнее, а меховое покрывало защищало гораздо лучше, когда лежишь, укутавшись в него, и не двигаешься.

Каур и остальные повскакивали в телегу и тронулись дальше. Пенни показалось, что Бриан украдкой помахал ей рукой, не зная, видит она его сейчас или нет. Если все обойдется, надо будет чем-то отплатить ему. Он никогда ничего от нее не просил, в отличие от Эйна, который, хоть и младше ее на несколько зим, последнее время не давал проходу и то лез с поцелуями, то приставал с навязчивым желанием увидеть ее голую грудь… Бриан был во всех отношениях выше этого, он открыто улыбался ей при встрече, помогал, чем мог, но даже ни разу не прикоснулся. Хотя она была совсем не против. А однажды даже воспользовалась отсутствием бабушки и попросила Бриана зайти по какому-то пустячному делу. Он тогда замешкался, а когда вошел в незапертую дверь избы, она успела раздеться и сделала вид, будто не замечает его и моется в тазу. Спиной она почувствовала его взгляд, собралась с духом и повернулась. Но он уже вышел. Она давно так не смеялась. Правда, потом расплакалась, решив, будто он нашел ее недостаточно привлекательной. Бабушке, разумеется, она ничего не рассказала. Бабушка тоже могла ошибаться, когда называла ее красавицей. На то она и бабушка.

Шмыгнув курносым носиком, Пенни продралась через кусты обратно на дорогу. Прятки по сугробам ни к чему хорошему не привели. Покрывало отяжелело и путалось под ногами. Сапожки, хоть и высокие, были забиты снегом. Она села, разулась и стала высыпать его. Кое-как справившись и не сильно застудив при этом ноги, она обулась и только сейчас осознала, что рядом с ней лежат четыре трупа. Пенни вздрогнула, но не испугалась. Тот раненый, которого они прошлой ночью нашли в заброшенной избе, показался ей почему-то гораздо страшнее. Возможно, она еще тогда почувствовала, что эта находка повлечет за собой множество перемен в их устоявшейся жизни.

Она не стала обходить всех поверженных мергов. Ни один не подавал признаков жизни. У ближайшего была отрублена голова. Другой лежал в неестественной позе, как будто ему перекрутили нижнюю половину тела. Третий свешивался вниз головой с голых кустов, пронзенный в живот мечом, возможно, собственным. Наконец, четвертый лежал на животе, придавленный тушей мертвого коня, и тоже не шевелился и не стонал.

Пенни сделалось до слез их жалко, поскольку ее посетила догадка, точнее, надежда, что отряд был послан именно за ней. Но ведь они видели ее и раньше, с кляпом, и тем не менее позволили телеге спокойно проехать мимо. Правда, быть может, их уже потом подговорила на этот отчаянный шаг бабушка? Да только как-то сомнительно, чтобы мерги специально гнались за ними и рисковали жизнью ради нее, простой деревенской девчонки. И бабушка тут ни при чем. Наверняка им был нужен тот, мелкий и гадкий…

Из-за кустов прямо на нее выскочил новый конный отряд. Неужели она настолько задумалась, что не услышала их приближения? Или настолько вырос снежный покров, что заглушил топот копыт. Передний конь наверняка налетел бы на нее, если бы вокруг не лежали его павшие собратья.

— Стой! — как-то глухо крикнул через плечо всадник. — Ты кто?

— Пенни, — ответила Пенни.

Она поняла, что он уже все и так знает, потому что в отряде было пять всадников и шесть коней. Шестым был тот, которому удалось ускакать.

— Ты была в телеге? Бежала?

— Да…

— Ты видела, как это произошло?

— Очень быстро. Вы тоже погибнете.

— У нас приказ, — зачем-то пояснил всадник, глядя не на нее, а на трупы товарищей.

— Каур, Ангус и Бриан хорошо сражаются.

— Какое у них оружие?

— Не знаю я… Мечи, топоры, палицы, я думаю…

Всадник погарцевал вокруг Пенни и повернул коня мордой к остальным.

— Все слышали? Врасплох нам их уже не застать. У кого при себе луки?

Двое подняли руки в толстых перчатках.

— Маловато. Вон я еще один вижу. Забирайте. Будем брать их издали и прицельно. А тебя как зовут?

— Я уже сказала: Пенни.

— Ты ведь из тех изб?

Он не уточнил, из каких именно, но она согласно кивнула.

— С лошадью сможешь справиться?

— С Веселкой зим десять справлялась.

— С кем?

Пенни указала на свою околевшую кобылу, отличавшуюся от хорошо откормленных трупов боевых коней коротковатыми ногами и узкой грудью с выступающими ребрами.

— Тогда садись вон на того гнедого и мчи обратно. Расскажешь все, что видела. Поняла? Скажи, что Ронан убит, а Хафган врагов не упустит. Запомнила?

— Да запомнила я, запомнила, — бросила Пенни, с трудом забираясь в высоченное седло. Мелькнула мысль, что, если придется падать, хорошо, что вокруг столько снега. — Вы там только их всех не перестреляйте. Там один, главный, мелкий такой. Вот его можете хоть из лука, хоть из чего. А остальные хорошие. Если бы не он, Каур никогда бы не стал никого вот так… — Она посмотрела на висевшего на кустах.

— Да уж мы как-нибудь решим, с кем чего делать, — отмахнулся тот, кого, видимо, звали Хафганом. — Луки на изготовку! Стрелы вложить! Стрелять по моему сигналу!

Все пятеро рванули с места и исчезли в надвигающейся тьме. Пенни стоило больших трудов удержать своего нового коня, норовившего последовать за ними. Не доверяя уздечке, она обхватила обеими руками сильную шею и, морщась навстречу пронизывающему ветру и длинной, щекочущей нос гриве, отправилась в далекий обратный путь.

Верхом она не ездила уже давным-давно. Бабушка запрещала ей садиться на Веселку после того случая, как старая лошадь свалилась под ней и чуть не поломала себе передние ноги. Было это ровно две зимы назад. То, что внучка больно ударилась плечом и затылком, бабушка как будто не заметила вовсе.

Сейчас замерзшее тело Пенни вспомнило уроки, которые давал ей отец Эйна, да и седло было хоть и большим, зато удобным, и вселяло ощущение надежности. Пенни вглядывалась вперед, стараясь не проскочить развилку и надеясь на то, что в крайнем случае конь сам остановится в ожидании указаний. Отец Эйна, служивший когда-то конюхом при замке, рассказывал ей самые невообразимые истории об уме и находчивости тамошних коней. Сейчас под ней был один из них, так что Пенни чувствовала себя спасенной и мечтала лишь о том, чтобы поскорей увидеться с бабушкой.

Между тем ночь сгущалась. Сколько же времени она провела в телеге? Ведь выезжали они совсем еще засветло, когда ничто не предвещало метели и скорых сумерек. Пенни с самого начала решила не паниковать и не радовать своих похитителей слезами и мольбами об освобождении. Она даже сделала вид, будто спит, и, похоже, в какой-то момент заснула по-настоящему, потому что остановивший их отряд разбудил ее.

Впереди замаячил черный силуэт. Кто-то двигался ей навстречу. Пенни решила на всякий случай не сбавлять хода. Одинокий путник всегда успеет посторониться. Так и вышло. Конь промчался мимо, обдав отшатнувшуюся фигуру тучей снежных брызг. И только через несколько мгновений что-то внутри Пенни екнуло и заставило изо всех сил натянуть уздечку. Удивленный конь послушался и, раздраженно мотая головой, перешел на ходьбу, а когда она потянула его обратно, насмешливо заржал. Вероятно, он тоже слышал немало историй про женщин-наездниц…

— Бабушка, — вырвалось у Пенни, когда они нагнали продолжавшую нелегкий путь фигуру.

Фигура остановилась и обеими руками подняла край капюшона.

— Доченька! Ты сбежала! Какое счастье! Тебя спасли мерги? — Последний вопрос старуха прошамкала уже в крепких объятиях соскочившей в снег внучки.

— Меня спас Бриан, бабушка. А мерги сейчас гонятся за ними. Часть мергов они уже побили, а часть собирается перестрелять их всех из луков. Мы как-нибудь можем этому помешать? Потому что Каур не виноват. Тот человек заставляет его так поступать.

— Я все знаю… Каур… он, считай, что заколдован… А братья вынуждены помогать ему просто потому, что он их отец.

— Заколдован?! Я думала, колдовство бывает только в сказках…

— В жизни есть вещи и посильнее колдовства. Откуда у тебя такой конь?

— Веселка погибла, бабушка. Главный всадник подарил мне его.

— Эх, Веселка, Веселка…

— Но он велел мне спешить обратно и рассказать, что видела. Его зовут Хафган.

— А я шла за помощью в Обитель Матерей. Если где и могут справиться с недугом Каура, то только там. Если, конечно, еще не слишком поздно.

— Мы можем попробовать поскакать туда вдвоем. Седло мне велико…

— Я думаю…

— Они будут стрелять в Каура стрелами, издалека, чтобы не приближаться…

— Глупости! Глянь вперед. Много ты видишь в такую темень?

— Да, не очень.

— У Каура и его сыновей есть возможность и во второй раз уйти от верной гибели. Но они не будут свободными до тех пор, пока матери не снимут с Каура заклятие. Ты правильно заметила, что тот человек, которого я, старая дура, подобрала на дороге, управляет им. И он может не отпустить его от себя, когда доберется до дома. Или того хуже: прикажет убить сыновей и покончить с собой.

— Что ты такое говоришь!

— Говорю, что знаю. А еще я знаю, что нам лучше поспешить. В Обители Матерей нас примут и выслушают в любое время.

— В Обители Матерей! А как же друзья этих воинов? Им ведь нужно помочь.

— Сомневаюсь. Сколько их было? Человек десять?

— Ну да, ровно десять…

— Значит, никакой подмоги у них там нет. Десяток, он десяток и есть. В крайнем случае один какой-нибудь из их начальников остался дожидаться остальных. Кажется, я даже знаю почему.

— Из-за раненого, которого мы нашли?

— Умница! Именно. А тот, который отдал тебе коня, вспомни, разве просил он тебя звать помощь?

Пенни задумалась.

— Пожалуй, что нет. Говорил, что сам всех разгромит.

— Ну вот видишь. Полезай-ка обратно в седло.

— А ты?

— Пристроюсь сзади. Авось не свалимся.

Окончательно сбитый с толку, конь даже не заржал, когда заметно потяжелевшая ноша в четвертый раз вынудила его скакать обратно. Нельзя сказать, чтобы ему было все равно и что он любил ночные скачки в полной темноте, но сейчас его хоть не заставляли мчаться галопом, как при прежнем хозяине, да и метель, пока эти двое о чем-то разговаривали, как будто поутихла. Он задрал морду и увидел справа выглянувшую из-за туч луну.

Сделалось чуть светлее.

Коня никак не звали. Среди мергов считалось, что кони должны быть общими. А потому их обычно звали по имени того воина, которому они принадлежали в данный момент. Так до недавнего времени он откликался на имя Ронан. Хотя много-много зим назад у него было настоящее лошадиное имя, которым его звала мать, старая кобыла, чинно доживавшая теперь свой век в главной конюшне замка. Имя было длинное, и люди не знали его, а если бы и знали, то не смогли бы произнести. Мать дала жизнь и имена многим его братьям и сестрам, и за это люди берегли ее и никогда, насколько он помнил, не покрывали седлом. С него же седло снимали разве что по ночам, да и то не всегда. Как и в этот раз, когда он подставил спину под привычное бремя ранним утром, и вот уже луна взошла, а он все таскает его и даже не помнит, когда ел. Пока они с Ронаном жили в замке, его кормили точно в срок и лишний раз не перетруждали, разве что иногда выводили на то, что называлось ристалищем, и гоняли, почти как сейчас, взад-вперед, изображая поединки между всадниками. Но продолжалось это обычно недолго, а когда поединки заканчивались и коней приводили в стойла, седла снимали и еды оказывалось всегда вдоволь.

Сегодня же все пошло наперекосяк с самого утра. Их с братьями никогда так далеко не заводили от замка. Вероятно, у людей что-то случилось. А теперь случилось и у них, потому что двоих из братьев он увидел убитыми в том месте, откуда опрометью бежал, когда на них напали. Он бежал отсюда так быстро, что не понял произошедшего и почти ничего не видел перед собой. Только чувствовал тяжесть хозяина, неудобно волочившегося за стремя всю дорогу, пока он не домчался до своих. Теперь же, минуя это место, он ясно видел два трупа братьев, припорошенные снегом, и еще один труп невзрачной лошади, худой и явно старой, наверное, еще старее его матери. И зачем только ему велят здесь остановиться? Ронан предупреждающе заржал, но люди не послушались его. Один остался сидеть на нем, а второй неловко соскользнул на снег и некоторое время говорил о чем-то с мертвой клячей. Потом присыпал оскаленную морду снегом и вернулся на прежнее место. Он ждал, надеялся, что его погонят во всю прыть, чтобы потом дать возможность постоять без седла и насытиться сухим сеном, однако нынешние его хозяева как будто вовсе не спешили. Мать предупреждала, что люди часто ведут себя странно и что при этом не стоит им перечить. Если их слушаться, то потом можно получить больше, чем если упираться и требовать свое. Ронан всегда отличался послушанием. Вот и сейчас он скакал рысцой навстречу луне и размышлял о том, что ему совершенно не хочется есть. При этом он так задумался, что не сразу заметил несущегося навстречу брата, гнавшего перед собой сильную волну страха и отчаяния. Брат был один, тоже под седлом, он таращил испуганные глаза, задыхался и надсадно храпел. Его последнего хозяина звали Хафган. Ронан позвал его. Хафган сперва промчался мимо, но спохватился, перешел на шаг. Люди, сидевшие на Ронане, окликнули его, он остановился и повернул голову. Когда он нерешительно приблизился к ним, стало заметно, что он хромает на заднюю ногу. Ронан почуял запах крови, но брат дал понять, что может идти, превозмогая боль. Тем не менее оба человека остались в одном седле, хотя явно собирались разделиться. Значит, тоже заметили, что брат ранен.

Они шагом двинулись дальше. Когда они вышли к месту новой стычки, Ронан уже знал, что увидит. Пять трупов людей. Три трупа братьев. Враги точно метили коням в грудь чем-то длинным и острым. Когда копь падал, они добивали всадника. Один из братьев еще не до конца умер, он храпел, не в силах подняться, плакал и прощался с миром. Ронан и Хафган пообещали не забывать его. Он их не слышал, поглощенный борьбой со смертью. Его так и оставили умирать, хотя мать рассказывала, что у людей принято добивать коней, чтобы те не мучились. Вероятно, этим двум нечем было его добить. Глупо, потому что при тех воинах, что погибли вместе с его братьями, находилось острое оружие. Но эти двое даже не сошли с седла, а погнали его неловкими пинками дальше.

— Они захватили еще одну лошадь, — сказала Радэлла. — Теперь у них их три, теперь они могут двигаться еще быстрее, и теперь их никто не преследует.

— Кроме нас, — заметила Пенни, переводя дух после только что увиденного.

— Мы их не преследуем. Просто нам с ними пока по пути. Скоро Обитель, и скоро мы до поры до времени оставим их в покое. Я одного не понимаю…

— Чего, бабушка?

— Как они собираются проследовать в Малый Вайла’тун, когда любой страж определит, что у них лошади, принадлежащие мергам? Тот человек либо слишком самоуверен, либо он и в самом деле летает высоко.

— Ты хочешь сказать, что ему все можно?

— …или во всяком случае не все запрещено. Жаль, что я не знаю, как его зовут на самом деле.

— Чтобы рассказать тетушке Корлис?

— Да уж она-то бы в два счета все выяснила. А я даже не могу толком его описать. Вроде и видела лучше, чем тебя сейчас, а такая невнятная у него личина, что вспоминаются разве что рыбьи глаза. Но такие глаза встречаются у многих крыс замка…

— А тетя Корлис, думаешь, нам поможет?

— Поглядим. Прежде она мне никогда не отказывала.

— Она красивая. — Пенни представила себе смуглое лицо с тонким носом, большими зелеными глазами и нервным ртом, сплошь изборожденным морщинками.

— Была когда-то… — задумчиво подтвердила Радэлла, оглядываясь на хромающего сзади коня. — Кажись, не отстает. Надеюсь, ему удастся залечить ногу.

— А мы что, сможем забрать их обоих себе?

— Посмотрим. Вообще-то я думала отдать хромого матерям в подарок за помощь. К ним не принято приходить с пустыми руками, как ты знаешь. Либо подарок, либо деньги, либо слово какое интересное. Слово у нас есть, но за нашим словом идет и просьба, так что предложим Корлис принять коня. Если тот жеребчик, что сейчас под нами, нашим останется, мы с ним много зим никаких бед знать не будем.

— Я его тоже Веселкой назову, если ты не против.

— Называй как хочешь, тебе с ним возиться.

Пенни почувствовала, что бабушка впервые улыбнулась.

— А я смогу на нем верхом ездить? Мне так больше нравится, чем в повозке.

— Не пристало девицами, да еще незамужним, верхом скакать.

— А мы что сейчас делаем?

— Сейчас мы выполняем свой долг и спасаем Каура.

— А он и в самом деле может погибнуть, если Корлис откажется помочь?

— Может погибнуть, даже если не откажется. Мы слишком опаздываем. Самое надежное было бы нагнать Каура по пути туда.

— Потому что обратного пути у него может и не быть?

— Вроде того. Я теперь рассчитываю лишь на то, что тот человек решит в конце концов оставить всех троих при себе. Уж больно исправно они ему до сих пор службу служили. Как-никак от десятерых мергов отбили. Не каждый воин на такое способен.

— А как же у Каура с сыновьями получилось?

— Оттого что силой и отвагой не обижены. Вот и все равно им, что овес молотить, что дрова колоть, что врагов рубать. Слышала я, что до прихода к нам Каур когда-то свером служил. Видать, там его сражаться и научили. При Гере Одноруком, отце Ракли, вояки были не чета нынешним. Наших дикари вона как бьют, а в ту пору сидели смирно, чтобы лишний раз не нарываться. Не они нас, а мы их по всему Пограничью гоняли.

— Представляю!

— Хорошие были времена. Правильные. Люди понимали, зачем живут, видели разницу между добром и злом, во всем знали меру. Этого уже не вернуть. А что потом будет… эх, лучше бы меня к тому времени уже не стало.

— Не говори так, бабушка.

— А ты что думала? Что я вечная? Не бывает такого. Меня скоро предки к себе призовут, а тебе еще жить да жить.

— Ну что ты затеяла…

— Ничего я не затевала. Пока мы вдвоем, можно и поговорить. А то все крутимся-возимся, и времени передохнуть нет. Так что давай рассказывай.

— Да о чем же?

— Ну, расскажи, например, что у вас там с Брианом?

— С Брианом?!

— А ты думала, раз бабка старая, то ничего не замечает. Я же вижу, что ты к нему неровно дышишь. Да и он, если кто умеет наблюдать да подмечать, увидит, как о тебе печется.

— Ну, не знаю… А ты этого не одобряешь?

— Отчего же? У Каура оба сына справные. Я бы на том свете спокойна была, если бы знала, что ты при нем.

— Хватит, бабушка!

— А вот и не хватит. Ты молода еще, но скоро и тебе об этих делах пора беспокоиться будет. Так уж лучше заранее. Да и мужчины хорошие не так уж часто нынче попадаются. Представь, как бы все могло обернуться, если бы не расторопность Бриана и не твое удачное бегство.

— И не говори… Знаешь, как я перетрухнула, когда меня в телегу уложили? Думала, никогда больше наших краев не увижу.

— Ну конечно, так бы я им это и позволила! А ты сразу поняла, что я в избе притворялась?

— Нет. Но я и никак не ожидала, что Каур тебя по-настоящему ударить сможет. Так что когда он все-таки ударил, а ты упала, я глазам своим не поверила. Главное, что тот человек поверил. Думаешь, если бы он велел Кауру тебя добить, тот бы послушался?

— Послушался. Он не может сопротивляться желаниям того, кто знает ключ.

— Какой ключ?

— Слово. Или порядок слов, если я правильно понимаю. Корлис знает лучше.

— Это что, ее рук дело?..

— Чтобы что-то знать, необязательно это уметь. Нет, она тут ни при чем. Но помочь толковым советом может. Или свести с теми, кто такими вещами занимается. Она не последний человек в Обители. Мы давненько не виделись, но надеюсь, что она все еще там. Слыхала я, что сегодня и к матерям просачиваются нехорошие вещи извне, но не думаю, что там у них все так же плохо, как в замке. Быть такого не может. — Радэлла помолчала, прислушиваясь к топоту копыт. — Сколько же я у них не была? Тебе сейчас сколько? Четырнадцать зим в конце этой будет?

— Тебе виднее…

— Значит, зим десять.

— А почему тогда я ее помню?

— Потому что она потом еще к нам приезжала. Хотела и тебя к себе забрать. Да только в ту пору еще мать твоя жива была. Не отдали.

— А почему? Зачем я ей там была нужна?

— Об этом можно только догадываться.

— Она что, тебе не говорила?

— О таких вещах обычно не говорят.

— Это как же?

— А вот так. Намекают в разговоре о возможности, а дальше смотрят, что родители или родственники скажут. Особенно если у кого несколько дочерей.

— А если родителей нет и спросить не у кого? Просто забирают без лишних разговоров?

— По-разному бывает…

— А тетя Корлис не обиделась?

— Она ведь не специально за тобой к нам в гости приезжала. Нет, я обиды не заметила.

— Я запомнила, что она была строгая.

— Она всегда строгая. У них там строгость принята. Полезное, кстати, качество.

— А в этот раз она не захочет, чтобы я осталась?

— Вряд ли. Ты уже большая для них. Да и недостатка в послушницах Обитель не испытывает. Нынче даже из богатых семейств туда, слышала, отдают. Не всех, правда, принимают.

— Места нет?

— И места тоже. А ты что ж, хотела бы туда переселиться?

— Ну что ты, бабушка. Я просто так интересуюсь. Мне с тобой хорошо, без строгости.

Конь прислушивался к знакомым звукам непонятной речи и поводил ноздрями. Он уже чуял то, что не могли почуять болтливые наездницы: запахи теплого стойла, сена и породистых кобылиц. Последних Ронан готов был обнюхивать часами. Особенно если со стойлом и сеном все было в порядке. Теперь же он радостно мотнул головой и воодушевленно заржал. Ковыляющий позади Хафган вторил ему тихим фырканьем.

— Видать, скоро будем на месте, — снова нарушила наступившую тишину бабушка.

— С чего ты взяла? Я впереди ничего не различаю.

— А ты не вперед, ты влево смотри. Да к коням прислушивайся. Эти своего не упустят. Как и мы, весь день, поди, на ногах, бедняги. Всем передышки хочется.

— А мы как, с тетей Корлис поговорим и сразу же в обратный путь? Или нам позволят переночевать?

— Не знаю. Нам вообще-то поспешать надо. Я же говорю, что Каур в большой опасности сейчас. Мы и так можем не успеть. — В подтверждение своих слов Радэлла стукнула в крутые бока лошади пятками, но вспомнила про хромого жеребца и снова потянула поводья на себя, чем, разумеется, вызвала замешательство и раздражение привыкшего подчиняться животного.

Вскоре Пенни тоже заметила слева, в том направлении, куда показывал из-за ее спины морщинистый палец бабушки, ровный ряд огней.

— Там что-то огромное, — восторженно воскликнула она.

— Ты что, никогда не видела Обитель ночью? Это факелы вдоль стен.

— Я понимаю. Но их же так много! Я насчитала двадцать три. Это что, одна стена такая?

— Матерям тоже нужно где-то жить, — усмехнулась бабушка. — У них там даже свой родник есть, в колодец за водой лазить не надо.

— Ты мне об этом уже рассказывала.

— Я тебе много чего рассказывала в свое время. Хочешь сказать, что все помнишь?

— Кое-что помню. Но ведь не зря говорят, что лучше один раз самому увидеть, чем много раз от других услышать. А нас точно пустят?

— Последнее время туда, я слышала, даже некоторых мужчин пускать стали. Ну, вроде бы затем, чтобы в хозяйстве помочь. Хотя раньше это никому бы и в голову не пришло. Всегда ведь сами как-то справлялись. Их дело. Не нашего ума, уж точно.

— Бабушк, ты конягу больше не подстегивай, гляди, как резво пошел.

— А я и не трогаю его. Это он сам. Я же говорю — дом почуял, вот и прибавляет. Глянь, даже хромой от него не отстает.

Снег вновь, в который уже раз за этот вечер, перестал, луна выскользнула из-за туч, и стало видно далеко вокруг. Впереди возникла вторая, ничем не отмеченная развилка. Пенни сообразила, что их дорога, запорошенная глубоким, давно не хоженным снегом, теперь убегает влево, тогда как Каур с телегой и лошадьми проследовал прямо, туда, где весело перемигивались огоньки в окнах ближайших изб. Здесь начинался Большой Вайла’тун.

Коня и в самом деле больше подгонять не пришлось. Обеим женщинам оставалось лишь держаться за поводья и друг за друга, чтобы не соскользнуть с не предназначенного для двоих седла. Сейчас им было уже не до разговоров — приближалась развязка их нелегкого пути, а исход никто наверняка предугадать не мог. Пенни томилась любопытством от предстоящей встречи с обитательницами этого загадочного места. Радэлла обнимала Пенни сзади и старалась, чтобы внучка не почувствовала ее дрожи. Потому что ей было страшно…

Зима превратила заросли окружающего Айтен’гард дикого винограда в неприступный с виду вал, за которым возвышались стены из мощного бруса. Дорога пролегала вдоль кустов, за которыми в другое время был бы виден ров, а сейчас ровное узкое пространство: наступи, и с головой уйдешь в бездонный сугроб.

Подняв голову, Пенни приглядывалась к верхушкам стен, однако оттуда никто за ними не наблюдал, никто приветственно не махал руками, равно как и не натягивал тетиву лука, угрожая непрошеным гостям быстрой смертью. Вблизи факелов оказалось гораздо меньше, чем казалось издали. Они тускло мерцали на черном бархате неба, посеребренном светом луны, и навевали теплые мысли об уюте домашней печи. Скорее бы уж вернуться домой!

— Тэвил! — вырвалось у бабушки, когда они обогнули стену и увидели взметнувшуюся к небу стрелу подъемного моста. — Нас тут явно не ждали…

Как и сами они не ждали помощи, которая пришла, откуда никто и не надеялся. Их конь поднял морду и громко заржал. Ему вторил более глухой хохот хромого. Вместе они составили такую пронзительную какофонию, что Пенни стало не по себе. Один раз. Второй. За стеной, вернее, на стене что-то ожило, между острыми верхушками бревен мелькнула чья-то фигура, и молодой женский голос окликнул их.

— Ты помалкивай, говорить буду я, — шепнула бабушка. — Эй, мил-сестрица! Открывай! Свои!

— Вижу, что не чужие. А чем докажешь? — ответил голос.

— Вот ведь коза тупая… — И громко: — Если видишь, зачем доказательства?

— Затем, что приличные люди в такую пору по домам спят.

— Мы бы тоже спали, если бы у нас дела не было. Слышь, стражница, я говорю, дело у нас. — Бабушка сделала значительную паузу. — К матери Корлис.

Никто не вскрикнул от восторга и удивления, мост не обрушился к их ногам, никто не выбежал им навстречу.

— Что за дело? — спросили со стены словно после сладкого зевка.

— И давно у вас так гостей встречают?

— Давно. Все гости — утром.

— Ну, так считай, что мы не гости никакие! Нам срочно нужно к Корлис. Меня зовут Радэлла. А это моя внучка Пенни. Запомнишь? Доложи.

По тому, что им на сей раз не ответили, можно было судить о действенности бабушкиных слов.

— Это что ж, они со всеми так? — тихо удивилась Пенни. — Или мы и в самом деле не вовремя?

— Раньше всегда было вовремя. Теперь, похоже, даже девка на заборе мнит себя матерью.

Пенни невольно прыснула.

Они подвели коней к тому месту, где виноградные кусты прерывались, освобождая пространство для возложения моста, и стали терпеливо ждать.

— Бабушк, а это не опасно? — нарушила надоедливую тишину Пенни.

— Что именно?

— Ну, это… эта… Обитель? Я чего-то не такого тут увидеть ожидала…

— Никогда и ничего ожидать не надо. Что есть, то есть. Иначе тебе всю жизнь придется разочарованной ходить.

— Нет, ну правда… А они не могут нас схватить и в замок отдать?

— Это за что ж?

— Ну, может, тот человек, от которого я сбежала, какой-нибудь важный…

— Слушай, не бреши. Какой он важный! А если и важный, то здесь его нет, чтобы пожаловаться.

— Но ты же им все сейчас сама расскажешь.

— Не все, а то, что мне нужно, и не всем, а Корлис.

Ответы бабушки, точнее, ее тон, не успокоили Пенни. Она уже собиралась было соскользнуть с седла и размять ноги, а заодно и проветриться, когда мост стал рывками опускаться, сопровождаемый скрипом лебедки за стенами.

— Продолжай помалкивать, — предупредила внучку Радэлла. — Отвечай, только если к тебе напрямую обратятся или если я с тобой заговорю.

— Хорошо.

— И ничего не бойся.

— Хорошо…

Они наблюдали, как мост, пошатываясь, ложится в шаге от них, а ворота на другом его конце неохотно распахиваются одной створкой. Ронан, не дожидаясь команды, шагнул на бревна моста.

— Стой! — закричала на него бабушка и больно потянула на себя поводья, чуть не оторвав внучке руки.

Конь ошалело замер, и как раз вовремя. Передние копыта уже стали предательски разъезжаться. Прозорливая Радэлла поняла, что мост мог простоять поднятым под дождем, потом как следует промерз, а если его и дальше не опускали, то и снег не смог припорошить голый лед.

— Спрыгивай.

Пенни не заставила себя уговаривать. Она подхватила под уздцы второго коня, который с нескрываемым ужасом косился на ледяной настил.

— Осторожно и не спеши. Я не хочу оставаться здесь лечить сломанные ноги. И лучше возьми его за поводья, чтобы он видел дорогу, а будет падать, ты успеешь отскочить.

До ворот удалось дойти без происшествий. Пенни почему-то до конца не теряла надежды, что за створкой их будет ждать сама тетушка Корлис. Вместо нее там оказалась низкорослая фигура в плаще и непроницаемом капюшоне, не то девочка, не то мальчик, сутулая и молчаливая.

— Мы пришли к Корлис, — напомнила бабушка, тоже пытаясь украдкой заглянуть под капюшон.

— Я знаю, — ответил из густой тени довольно приятный женский голос. — Мать не ждет вас?

«Служанка», — смекнула Пенни. Ровня наверняка назвала бы ее по имени или сестрой.

— Нет, не ждет, — призналась бабушка. — Меня зовут Радэлла.

— Я знаю, — повторила женщина. — Добро пожаловать в Айтен’гард, Радэлла. И Пенни.

Гостьи обменялись с привратницей поклонами.

— А меня зовут Дилис. Прошу вас следовать за мной.

«А как же ворота?» — спохватилась Пенни, но тут увидела еще одну фигуру, явно женскую, при этом высокую и статную, полную противоположность первой. Она играючи захлопнула створку, положила на место здоровенный засов и принялась накручивать на внушительных размеров катушку трос от моста. Когда она закончила, привратница с бабушкой были уже далеко, и Пенни пришлось их нагонять, внутренне оправдывая свое любопытство хромотой коня.

Поравнявшись наконец с ними, она услышала, как провожатая заканчивает свою мысль:

— …примет вас в такую темень.

Пенни так и не поняла, все-таки примет их тетушка Корлис или не примет, потому что снова остановилась, пораженная открывшейся справа, между избами, совсем не зимней картиной. Стайка девочек, вероятно, ее возраста бегала по заснеженной площадке, в центре которой возвышался теремок, судя по всему, колодца. Пространство неровно освещали воткнутые прямо в сугробы факелы. Девочки играли в нечто, напоминающее салки. Играли сосредоточенно, без обычного в таких случаях визга и хохота. И ничего бы не удивило Пенни, если бы девочки не были совершенно голенькие и при этом не салили друг друга, обливая водой из бутылей с длинными горлышками.

Пенни пробрала дрожь. Она с трудом, но все-таки представила себя на их месте и поняла, что за подобный подвиг расплатилась бы долгой лежкой в постели, кашлем, соплями и еще неизвестно чем. Поразмыслив и понаблюдав, она решила, что, скорее всего, игруний если что и согревает, то только стыд. Возле некоторых факелов из темноты проступали очертания безликих фигур в плащах и капюшонах, как у Дилис. Вероятно, это были наставницы, однако Пенни показалось, что бесстрашные девочки разыгрывают свое срамное представление специально для них.

— Ты сюда глазеть пришла? — поинтересовалась бабушка, вынужденная сама вернуться за непутевой внучкой. Провожатая ждала их на крыльце шагах в тридцати. — Они так закаляются. Пошли.

— Наверное, тут у них очень хорошие лекари, — буркнула Пенни, испытывая неловкость. Ей хотелось еще постоять и посмотреть. Некоторые девочки бегали и уклонялись от ледяных струй очень изящно.

— Спросишь об этом Корлис. Давай. Нам и так делают одолжение.

Здешние избы напоминали те, к которым привыкла Пенни, но были добротнее сколочены, выше и просторнее. В последнем она смогла убедиться, когда они тихо вошли следом за Дилис в сени, которые оказались ничуть не меньше, а то и побольше всего их собственного дома. Тут тоже горели два тусклых факела. Откуда-то поддувало. Дилис кивнула им на две короткие скамьи в углу и велела располагаться и ждать.

— Если она уже легла спать, надеюсь, нас не заставят сидеть до утра? — высказала опасение Пенни, приваливаясь спиной к стене и закрывая глаза. Только сейчас она до конца осознала, как устала после стольких волнений и скитаний. — А может, оно и к лучшему — хоть поспим…

— Я вот тебе посплю! — ткнула ее в бок бабушка. — Не раскатывай губу. Будет столько, сколько мне, тогда отоспишься.

Пенни кивнула, но конец фразы слышала уже в полудреме. Ей ничего не успело присниться, потому что бабушка снова подковырнула ее локтем и сказала на ухо:

— Идем. Не забудь: ты молчишь, я говорю…

Дилис стояла в дверях. Из-за ее спины в сени приятными волнами вливалось тепло дома.

— Вам повезло, — сказала она. — Мать еще не легла спать. Заходите.

«Если не легла спать, то почему нас столько продержали в сенях?» — подумала Пенни. Правда, она не знала толком, сколько именно им пришлось ждать, но, судя по тому, что она успела озябнуть, вероятно, довольно долго.

Их встретила огромная зала, потолок и дальние стены которой терялись в тени. Прямо посреди находился открытый очаг с веселым, приветливым огнем, над которым висела искусно сделанная железная вытяжка, позволявшая дыму уходить в витой дымоход. Ничего подобного Пенни прежде не видела и открыла рот, чем вызвала улыбку на смуглом лице женщины, сидевшей сбоку от огня в широком кресле с высокой, нависающей над ее хрупкой фигурой спинкой. Ноги женщины были прикрыты зеленым пледом, а плечи и впалую грудь закрывала простая серая рубаха из льна, какие дома носит большинство вабонок.

Это и была тетушка Корлис.

Она сделала слабый знак рукой, и дверь за спиной Пенни закрылась. Дилис осталась снаружи. Хотя они теперь были наедине, бабушка застыла в учтивом поклоне и не спешила первой нарушить тишину. Пенни последовала ее примеру.

— Я рада видеть тебя, сестра. — Корлис продолжала улыбаться тонким морщинистым ртом. При этом она не сводила зеленых глаз с Пенни. — Вам повезло, что я сегодня засиделась за чтением. У нас тут свои порядки, и поздние гости, знаете ли, редкость.

— Я понимаю и признательна, что ты согласилась нас принять, — издалека начала Радэлла, выпрямляясь.

Корлис мягко остановила ее взмахом руки и пригласила обеих гостий присаживаться к огню. Мягкий стул, обтянутый кожей, приятно промялся под до сих пор ноющей после скачки попкой Пенни и как будто выдохнул. Спинки не было, и девочка решила, что сделано это специально для того, чтобы не заснуть посреди разговора.

Корлис предложила им угощаться сухофруктами, лежавшими на широком блюде здесь же, на низеньком столике. Пенни заметила между сморщенными ягодами одинокий орешек и поспешно сунула его в рот. Бабушка от фруктов отказалась и перешла к делу. Она подробно, но сжато рассказала о том, что приключилось с ними сегодня, начиная со встречи с незнакомцем на проселочной дороге и заканчивая гибелью десятка мергов. Корлис внимательно слушала ее, иногда поднимая бровь, но больше не прерывая. Когда бабушка замолчала, она посмотрела на Пенни, взяла с блюда дольку яблока, откусила половинку, показав ровные и молодые зубы, и поинтересовалась:

— И чего же ты от меня хочешь, Радэлла?

— Ты сама видишь, что Каур очень опасен. Да и попал в плохие руки. Мы хотим его остановить. К счастью, моя внучка сумела избежать незавидной участи, так что теперь я переживаю за него и за тех, на кого Кауру может указать тот человек.

— Интересно, интересно… И ты понятия не имеешь, кто он?

— Ни малейшего. Но он знает слова тауд’айгена.

— Это я уже поняла.

— И тебя это не пугает?

— Такими вещами не разбрасываются. — Корлис смотрела, как Пенни выуживает из середины кучки еще один орех. — Он не мог узнать их случайно. Отсюда я делаю вывод, что, кем бы он ни был, он из числа посвященных.

— Значит ли это, что он из неприкасаемых?

— Нет, конечно. Его поведение мне тоже кажется подозрительным. Жаль, что ты не можешь его описать. Кстати, Пенни, а ты тоже не запомнила его лица?

— Только то, что он лупоглазый и похож на ящерицу, — ответила девочка, проглотив орех, который не успела разжевать. — И голос такой противный, скрипучий.

— Уже кое-что, — снова улыбнулась Корлис. — На ящерицу, говоришь? Забавно. Если так, то круг подозреваемых сужается.

— Ты догадываешься, кто это может быть? — радостно удивилась бабушка.

— Не совсем. Увы, под это описание попадает несколько человек примерно одного возраста и положения. Если бы мы были уверены в том, что он обитает непосредственно в замке, их круг значительно сузился бы. Но вы ведь не знаете наверняка?

Бабушка покачала головой. Пенни видела, что ее сейчас заботит другая мысль.

— Послушай, Корлис, я боюсь, что мы напрасно тратим драгоценное время. Нельзя ли отправить за нашей телегой погоню? Я понимаю, что пора не слишком подходящая, но их, думаю, еще можно нагнать. Ты ведь наверняка можешь послать кого-то, кто снимет с Каура заклятие и обратит его праведный гнев и гнев его сыновей на этого человека?

— Ночью? — спокойно переспросила собеседница. — Нет.

— Но… — опешила бабушка.

— И утром не пошлю.

— Да почему же?!

— Если бы тебе или Пенни угрожала опасность, я бы что-нибудь придумала. Но ведь вам ничего больше не угрожает…

— …а если он вернется?

— Сестра моя, мы ведь этого не знаем. Слова даются не для того, чтобы их можно было в любой момент забрать обратно или тем более обратить на тауд’айгена. Если тот человек их знает, значит, он того достоин.

— Но он подлец!..

— Очень может быть. Тебе виднее. Я не уполномочена решать такие вопросы.

— А кто ж тогда уполномочен? — едва сдерживалась, чтобы не закричать, бабушка.

— Решение принимают по меньшей мере три матери. Если хочешь, я могу попробовать собрать их завтра.

— Корлис, с каких это пор Обитель перестала приходить на помощь страждущим сестрам? Или ты забыла, как в прошлые зимы мы с тобой делали вещи куда более опасные?

— Тут дело вовсе не в опасности. Тауды — очень тонкая тема…

Она замолчала, поправляя на коленях плед.

— Мне кажется или ты что-то от меня скрываешь? — прямо спросила бабушка.

— Я просто думаю о том, что ты так переживаешь… Решение в сложившейся ситуации найти вообще-то можно. Но я не думаю, что оно тебя устроит.

— Я вся внимание.

— Обитель может пойти навстречу твоей просьбе и рассмотреть разные варианты, но существует твердое условие. Иначе сестры меня не поймут.

— Говори, я готова.

— Нужно подношение, жертва.

Пенни снова почувствовала на себе взгляд женщины и вздрогнула.

— Корлис, ну конечно, никаких вопросов! — обрадовалась бабушка. — Мы привели в подарок Обители коня…

— Очень мило с твоей стороны. Но я веду речь о другом.

Бабушка поняла.

— Корлис, нет!

— Иначе, прости, я ничего не смогу поделать…

Пенни посмотрела на бабушку. Та была бледна. Уклонилась от вопросительного взгляда внучки и встала. Постояла, подумала и снова села.

— Как это будет? — Голос ее изменился и заметно дрожал.

— Ничего необычного. Простой обмен. Я не смогу никого послать, но могу научить словам тебя. Тем более что только ты знаешь, как он выглядит, и наверняка отыщешь свою телегу…

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем тебе Пенни? — открыто спросила бабушка, по-прежнему не глядя на потрясенную внучку.

— Я вижу в ней Призвание. Нам сейчас очень не хватает таких. Мы слишком многих принимали до сих пор по нужде, из сочувствия, по просьбе отдающих. То, что я сейчас тебе скажу, здесь не произносится вслух. — Корлис прикрыла глаза и вздохнула. — Обитель вырождается… У нас было несколько сильных леонар еще в позапрошлую зиму, но все они сейчас по той или иной причине вышли. Теперь мы пожинаем плоды нашей открытости. Наши Матери и Матери наших Матерей заповедовали нам хранить цельность Обители, они призывали брать леонарами только тех, кого мы сами сочтем достойными. Но я же не буду объяснять тебе, что и как стало с теми заповедями сегодня. Ты все сама, надеюсь, прекрасно понимаешь. А теперь еще эта история с Ракли…

Слушая ее тревожные, но исполненные внутреннего достоинства слова, Пенни пыталась осознать, к чему все идет. Как ни странно, она не испытывала робости перед этой женщиной, хотя слышала от соседей, да и от бабушки не всегда только лестные отзывы об Айтен’гарде. Это место было окутано ореолом тайны, и проникнуть по ту сторону мечтали многие. Мужчины исходили из своих соображений и посмеивались, а вот женщины и тем более девушки почему-то считали, что здесь их наверняка обучат каким-то таким вещам, которые впоследствии пригодятся в обычной жизни. Так что Корлис наверняка не обманывала и не набивала себе цену, говоря о том, что желающих пристроиться или пристроить дочь за высокими стенами Айтен’гарда последнее время прибавилось значительно. И, как водится, не благодаря, а вопреки слухам. При этом все прекрасно понимали, что речь идет не о вольном или невольном заточении на неопределенное время, а о переходе в иную ипостась с возможностью при желании вернуться обратно. Правда, о таких случаях Пенни слышать не приходилось. Однако не знала она и о том, чтобы кого-то держали здесь насильно, в заточении. Почему же так переживает бабушка?

— У тебя сложности из-за Ракли?

— Пока нет, но всегда кому-нибудь да захочется об этом позаботиться. Сейчас не лучшее время, чтобы это обсуждать, но ты, я думаю, меня понимаешь.

— Понимаю… И на сколько ты возьмешь мою Пенни?

— До конца, разумеется.

Бабушка задумалась, вероятно оценивая услышанное. Впервые посмотрела на внучку. Пенни невольно пожала плечами.

— Ты же не думаешь, — продолжала Корлис, едва заметно повышая голос, — что ей у нас будет хуже, чем у тебя там, извини, на отшибе? Разве ждет ее там будущее? Разве сможет она чего-нибудь добиться, когда останется одна? Я твоя ровесница, поэтому имею право говорить о таких вещах. — Бабушка только отмахнулась. — Ты сама все прекрасно видишь. А здесь мы дадим ей вторую жизнь. Ей понравится. А что ты скажешь, Пенни?

Пенни как раз обдумывала услышанное. Ее немало удивило, что Корлис столько же зим, сколько и ее бабушке. Бабушку она считала старенькой, а Корлис… ну, на худой конец разве что стареющей…

— Я не знаю, — честно призналась она. — Мне не хочется оставлять бабушку одну.

— А разве бабушке кто-то запрещает наведываться сюда, когда ей вздумается?

— Нет, но…

— Дилис! — позвала Корлис и, когда прислужница нарисовалась в дверном проеме, указала пальцем на Пенни. — Проводи нашу новую леонару в ее покои.

Все произошло так быстро и внезапно, что девочка только в сенях сообразила оглянуться и прощально махнуть бабушке рукой. Радэлла сидела ссутулившаяся, одинокая и потерянная. Дверь со скрипом закрылась.

— Куда тебя определили? — как-то слишком буднично поинтересовалась Дилис, когда они снова оказались на промозглом крыльце.

— А я почем знаю? — Пенни закуталась поплотнее и проводила взглядом облачко пара изо рта. Снова подумалось о тех девочках…

— Разве Мать ничего не сказала?

— Да нет. Я думала, вы сами знаете…

— Но хоть что-то она же наверняка сказала, — настаивала приятным голосом совсем не приятная внешне собеседница.

— Она, кажется, сказала, что видит во мне призвание.

Дилис внимательно посмотрела на Пенни, вероятно попытавшись различить то же, что и сказавшая так Корлис, однако результат оставил ее в явных сомнениях. Тем не менее она почти дружески взяла девочку под локоть и показала на луну:

— Сегодня светло. Морозит.

— Да, — не могла не согласиться Пенни, испытывая странное ощущение привычности происходящего. Все должно было случиться именно так и никак иначе.

— От тебя плохо пахнет, — сказала Дилис. — Ты с дороги. Нужно как следует помыться перед сном.

Пенни вздрогнула. Она очень живо представила себе, как ее разденут и выгонят на снег бегать с остальными девочками и зачем-то обливаться водой. Тем приятнее ей было обнаружить через некоторое время, что провожатая привела ее в затерявшийся среди многочисленных погруженных в сон изб сарайчик, где их встретило тепло еще не остывшей печки. Дилис и в самом деле велела Пенни разоблачаться, однако сама занялась явно обычными приготовлениями, без намека на снежную ванну. Она открыла крышку на бочке, стоящей возле печи, с плеском погрузила в пузатое нутро черпак, попробовала рукой воду, осталась довольна, достала из-за печи большое корыто и средних размеров двуручную кадку, корыто поставила тут же на пол, кадку — на печь, с помощью черпака наполнила ее водой из бочки, положила рядом невесть откуда взявшиеся бруски мыльного корня и вопросительно уставилась на девочку. Та сообразила, что по-прежнему стоит в том, в чем зашла с улицы, и принялась поспешно раздеваться. Присутствие старухи слегка смущало ее, но не настолько, чтобы замешкаться. Раздевшись полностью и подобрав волосы, чтобы скрутить их в узел на голове и не замочить, она переступила босыми ногами в корыто и потянулась к кадке.

— Волосы распусти, — велела Дилис и усмехнулась. — Думала, без головы тебя мыть буду?

Вообще-то Пенни думала, что мыться будет сама. Ну, уж раз так надо… Она позволила волосам скатиться светлыми, правда, не слишком чистыми волнами по плечам на спину и ойкнула, когда кадка оказалась у нее над самой макушкой и внезапно вывернулась, облив с головы до ног едва теплой водой. Пенни скрестила руки на груди и почувствовала, как покрывается мурашками. Еще хорошо, что здесь мало света, а то совсем можно было бы со стыда провалиться.

— Мыль волосы.

Отфыркиваясь и роняя с ресниц капли, Пенни нащупала один брусок и принялась по привычке втирать его первым делом себе в живот, пока не появилась слабая пена. Запах стоял почти такой же, как дома. Правда, бабушка умела как-то по-особенному такой корень вымачивать, а потом высушивать, отчего пены получалось больше, а запах казался более душистым.

— Хорошенько намыливайся.

Она намыливалась как могла. Волосы, плечи, руки, живот, бедра, колени, даже ступни — все, до чего сумела дотянуться. Пока она стояла в корыте согнувшись и мылила между пальчиками на ногах, по ее позвоночнику прошла дрожь от прикосновения второго бруска. Старуха терла ее сзади. Терла сильно и деловито. В тех местах, достать до которых ей не хватило бы ни рук, ни бесстыдства. А у этой — ни малейшей робости. Скользкие пальцы равнодушно вскрыли все тайники ее голого тела и так же равнодушно соскользнули по ягодицам на бедра.

— Подними-ка руки.

Старуха снова поливала ее из кадки, а она только поворачивалась да фыркала. Под конец у Пенни возникло ощущение, будто искупали вовсе не ее, а лошадь.

— Вот тебе полотенце, — сказала Дилис, набрасывая на плечи чистой леонары большой кусок льняной ткани. — Сухие вещи найдешь вон на той полке. Кровать — там. Утром я за тобой зайду.

И с этими словами старуха вышла, оставив удивленную Пенни стоять в корыте и машинально промокать потемневшие пряди.

Как то обычно бывает, быстрый калейдоскоп событий не сразу доходит до сознания человека. Тот просто не успевает на них среагировать и некоторое время спустя еще продолжает производить впечатление равнодушного к происходящему болванчика.

Пенни тоже впала в легкий ступор, что сама заметила лишь тогда, когда, одетая в длинную льняную хламиду на голое тело, забралась в потрясающе мягкую, напоминающую огромный мешок с тряпками постель и накрылась с головой теплыми шкурами. Она сразу же провалилась в глубокий сон, из которого дала себе наказ вынырнуть, по обыкновению, с первыми лучами солнца и неизменным утренним холодком. Дала-то дала, да только не то одеяло оказалось слишком уж уютным и согревающим, не то прошедший день основательно ее вымотал — как бы то ни было, а проснулась она впервые за последние зимы не сама. Ее разбудили две улыбающиеся девочки, довольно бесцеремонно стащившие с нее шкуры. Налетевший холод и внезапность пробуждения заставили Пенни резко сесть на кровати, поджав босые ноги, и уставиться на проказниц, показавшихся ей в первый момент чудесным продолжением сна.

Да, именно чудесным, несмотря на всю неприятность случившегося. Обе были прехорошенькие, в одинаковых меховых шубках, подпоясанных кожаными поясками с кисточками из беличьих хвостов на концах, в вязаных штанишках, очень удобных, Пенни вспомнила те, что давным-давно бабушка привозила ей с рынка, и высоких красивых сапожках с длинным мехом. Одна была голубоглазой и черноволосой, вторая, наоборот, светленькой и кареглазой. И обе, хлопая опахалами ресниц, восторженно осматривали ее в свою очередь и соревновались между собой, у кого глубже ямочки на розовых щечках.

— Я — Олета, — хихикнула голубоглазка. — А это — Тайра. Нас послали за тобой. Вставай.

— А я… меня зовут Пенни.

Подружки переглянулись и прыснули. Ей это совсем не понравилось, однако не затевать же ссору, не успев даже толком познакомиться. Поэтому она улыбнулась им в ответ, выбралась из объятий постели и стала поспешно одеваться в успевшие как следует просохнуть возле печи вещи. Замечая, что девочки продолжают украдкой наблюдать за ней и явно подсмеиваются, Пенни решила не оставаться у них в долгу.

— Это вы вчера ночью бегали по снегу и обливались водой? — с безразличным видом поинтересовалась она, наблюдая за реакцией через отражение в зеркале на стене, перед которым остановилась, чтобы расчесаться, благо деревянный гребешок лежал здесь же, на низенькой полке.

— Ну уж нет, — всплеснула руками Тайра, перестав улыбаться, но лишь затем, чтобы закатить глаза и надуть щеки, будто вот-вот лопнет.

— Это ты про гардиан, что ли? — вскинула черные кудри Олета. — Нет, спаси и сохрани! Меня ночью и в шубе-то на мороз не выгонишь. А ты их вчера видела, Тайра?

— Нет, но это точно были гардианы. Больше некому. Самоубийцы.

— Кто такие гардианы? — Пенни отвернулась от зеркала и смерила новых подружек ничего не выражающим взглядом, который успела отработать еще дома, готовясь к встрече с Брианом.

— Ты не знаешь? — искренне удивилась Олета. — Ах, ну да, ты ведь только вчера к нам приехала…

— …прискакала, — зачем-то поправила ее Пенни.

— Они будут нашими охранницами. Поэтому им нужно учиться терпеть лишения и неудобства. Мой тебе совет на будущее: не обращай на них внимания. С ними так специально обходятся. Их отобрали из простых семей. Я слышала, там есть даже дочери фолдитов. Представляешь!

— Представляю, — хмыкнула Пенни. — А вы, значит, из эделей?

— А ты разве нет?

Вопрос застал ее врасплох. От неловкости и необходимости врать выручило появление на пороге служанки. Вчерашняя Дилис от сегодняшней отличалась только тем, что сегодняшняя была настроена не так миролюбиво.

— Я вас за чем посылала? — поинтересовалась она у глазастых подружек. — Болтать? Это последнее из искусств, которым вам предстоит овладеть. Но для этого вам сперва нужно от него отучиться. Почему Пенни еще не одета?

— Спросите у нее, — негромко ответила Олета.

— Что?

— Мы ее разбудили…

— Я вас посылала ее разбудить, одеть и отвести к Матери. Познакомиться еще успеете.

— Она уже оделась, — решила защищаться до конца Олета и ткнула пальчиком в притихшую Пенни, которую, оказывается, должны не только мыть, но и почему-то одевать.

— Оделась? — переспросила Дилис. — Оделась, я спрашиваю?

— Да…

— Это не называется «оделась»! Где вещи, которые я вам дала?

— Вон.

Все проследили за изящным пируэтом все того же пальчика и увидели, что на полу аккуратной кучкой лежит одежда, точь-в-точь похожая на одежду подружек: шубка, поясок, сапожки и даже — о чудо! — вязаные штанишки. Специального приглашения Пенни не потребовалось. Она торопливо стянула с себя свои неуклюжие шкуры и с замирающим сердцем облачилась в замечательные обновки. Все пришлось впору, кроме разве что сапожек, которые оказались чуть-чуть ей великоваты. Одна из наблюдавших за этим превращением одобрительно кивнула, две другие выразительно подняли левые бровки. Пенни ничего этого не замечала, увлеченная своим похорошевшим отражением в зеркале.

— Я готова, — радостно повернулась она на месте, гордая еще и тем, что теперь-то уж точно никто не заподозрит в ней дочь фолдита. — Можем идти?

Дилис снова кивнула и сделала знак приунывшим подружкам, чтобы те шли впереди.

Улица встретила ее ярким солнечным светом, слепящим снегом, вкусно хрустящим под сапожками, и манящими запахами с невидимой кухни. Оставшийся позади сарайчик, приютивший ее на ночь, оказался почти прижатым к высоченной стене из бруса. Задрав голову, Пенни увидела прогуливающихся по деревянному настилу двух, вероятно, девушек, правда, в мужских меховых шапках и вооруженных луками. Ей вспомнились слова Олеты про гардиан. Так вот зачем они нужны! Только разве стоит ради этого специально простужаться?..

Снаружи, когда они вчера ночью подъезжали к воротам, Обитель представлялась Пенни большой, но отнюдь не такой огромной, какой она оказалась изнутри: избам, между которыми они сейчас плутали, не было числа, они поражали размерами и многообразием резьбы на наличниках, крыльцах и карнизах; возвышающиеся за ними, где-то там, в центре, терема с острыми крышами приковывали взгляд богатством красок, покрывавших каждую дощечку и создававших ощущение пестрого хоровода; а обступавшие все эти жилые постройки невзрачные с виду, но высоченные и могучие башни, соединенные между собой внешними стенами Обители, одновременно довлели над всем пространством и защищали его.

«Неужели я тоже тут буду жить?» — подумалось Пенни, и от этой мысли ей стало неловко и боязно. Она лишь однажды, еще в детстве, ездила с бабушкой в Малый Вайла’тун, который тоже окружали стены, однако тогдашние ее впечатления не шли ни в какое сравнение с тем, что испытывала она теперь, оказавшись в буквальном смысле по другую сторону тайны. Тайна была вокруг и не спешила открываться. Кто знает, что требуется от забредших сюда, чтобы проникнуть в нее? И сможет ли она соответствовать тому призванию, которое тетушка Корлис увидела в ней?

Они шли и шли, а лабиринт закоулков все не кончался. Ночью эта дорога показалась Пенни гораздо короче и прямее. Если, конечно, это была та же самая дорога… Правильность ее сомнений обнаружилась, когда они, словно обойдя всю Обитель вокруг несколько раз, вышли наконец на некое подобие площади. Площадь находилась явно в центре, потому что посреди нее высились четыре терема. Они стояли крыльцами друг к другу, словно кумушки, собравшиеся переговорить о чем-то важном. К прохожим они были обращены высоченными задними стенами, сложенными из крашеных бревен. Ближайший к Пенни терем имел стены черного цвета, соседний с ним — зеленого, третий — белого, а самый дальний, едва просматривающийся между остальными, — синего. Эти четыре цвета участвовали и в раскраске орнаментов. Так, наличники на окнах черного терема были зелеными, столбы крыльца белыми, а крутые скаты крыши — всех трех цветов с преобладанием синего. За счет такой смешанности ни один из теремов не производил ни гнетущего, ни, напротив, радостного впечатления.

— Вопросов покуда не задавай, — упредительно заметила Дилис. — Потом само собой все станет понятно.

И повела девочек в обход мимо черного терема, мимо белого и только за ним свернула во внутренний дворик, будто нельзя было сразу туда пройти. «Ну, раз нельзя спрашивать, — подумала Пенни, — буду удивляться про себя». Она понимала, что ее сюда привели не просто так, а на встречу, но только зачем идти с такими сложностями, если тетушка Корлис живет под боком?

Олета и Тайра между тем совсем присмирели и не поднимали глаз. Их волнение быстро передалось и Пенни. Тем более что Дилис шла теперь сзади, словно готовая в любой момент отстать и сделать вид, что не имеет с девочками ничего общего.

Остановились перед высокими ступенями черного крыльца, ведущего в синий терем. Никто их здесь не ждал и не выходил навстречу. Пенни только сейчас, переминаясь с ноги на ногу, сообразила, что на всем протяжении пути им попалась от силы дюжина местных обитательниц. Для кого же тогда строились все эти многочисленные избы и хоромы? Или кто-то из них все же перепутал со временем, и на самом деле сейчас так рано, что многие еще спят?

Тайра склонила голову на перила и косилась на Пенни. Олета играла беличьими хвостиками на своем пояске. Дилис откашливалась сзади и хранила молчание.

Скрипнула дверь. Но не в их синем тереме, а в расположенном напротив — черном. Женщина в длинном балахоне и опущенном на глаза капюшоне чинно спустилась по ступеням и стала приближаться к ним. Пенни безошибочно узнала в ней тетушку Корлис. Та ограничилась легким кивком, ни к кому в отдельности не обращенным, прошла мимо и начала подниматься, скользя вверх по черным перилам бледной рукой с тонкими пальцами и ногтями, показавшимися Пенни слишком длинными и слишком хищными. Вчера она этого как-то не заметила.

«Совсем краска сошла, — думала между тем Корлис, тоже следуя взглядом за своей рукой. — Раньше, в моей молодости, да и много позже красили каждую зиму. Теперь почему-то перестали. Жизнь, наверное, действительно ускоряется, как любят говорить некоторые из Матерей, причем сами не такие уж и старые. Вот от них-то эта никчемная поспешность и происходит. Ускоряется! Слово-то какое нашли пакостное. Разве что на ристалище его поминать, когда мерги разворачивают коней и устремляются один на другого с копьями наперевес. Кстати, они совершенно перестали использовать копья в войне. Только упражняются… Так что да, разглагольствуют о скоротечности времени именно те, кому это меньше всего пристало. Вероятно, с умыслом, чтобы смутить других, идущих за ними леонар и гардиан. Надо в следующий раз в Силан’эрне, Зале молчания, поднять этот вопрос. Чем меньше торопишься, тем медленнее течет время. Чем больше стараешься успеть, тем быстрее наступает нежданный конец. И не успеваешь покрасить перила».

Она улыбнулась своим размеренным мыслям и толкнула тяжелую синюю дверь. Стоявшие внизу ждали, что она остановится, повернется и позовет их за собой, но сегодня утром планы Корлис несколько изменились. Хотя поговорить с новой девочкой, конечно, нужно непременно. Ну да ничего страшного, подождет.

Две гардианы в длинных вязаных плащах, перехваченных поясами на узких талиях, приветствовали ее поклонами и расступились, давая проход. Они уже давно прошли обряд посвящения и хорошо знали правила. И знали всех входящих сюда в лицо. Даже если лицо прикрыто капюшоном. Правда, входить в Синий терем могли весьма немногие. Например, из обитательниц других теремов — только Корлис, потому что она начальствовала в Черном тереме, имевшем тот же цвет, что и крыльцо Синего. В свою очередь к ней в покои могла войти только Хвитор’айтен, или Мать Белой башни. А к той — Грендор’айтен, Мать Зеленой башни. Так было заведено еще со времен основательницы Айтен’гарда, Первоматери Алуры. По преданию, она не хотела, чтобы ее четыре сестры, ставшие первыми послушницами Обители и первыми Матерями, сговаривались между собой за ее спиной. А потому умело разобщила их, вынудив ходить друг к дружке по очереди. Встречались они вместе только в ее присутствии, в Силан’эрне, Зале молчания. Разумеется, у этой традиции была и более глубокая подоплека, но история с четырьмя сестрами рассказывалась всем новоприбывшим. Им ее вполне хватало, чтобы не задавать лишних вопросов.

Гормдор’айтен, Матери Синей башни, в залитой солнечным светом горнице не оказалось. В отличие от обычных изб, внутренние пределы теремов были перегорожены бревенчатыми стенами, да еще поднимались на несколько ярусов вверх. Корлис невесело усмехнулась. Когда строились терема, никто не думал, что враги вабонов узнают тайну огня. Зато теперь, залети сюда хотя бы одна стрела с тлеющей паклей, и не набегаешься по лестницам, спасаясь от пожара. Грустная будет картина. Нужно во что бы то ни стало договориться с Томлином и заполучить в конце зимы печь для производства камней из глины. Если та, разумеется, будет к тому времени готова…

В ожидании хозяйки Корлис сняла балахон и присела на стопку одеял, прикрывающих массивный дубовый сундук. В сундуке, насколько она знала, не было ничего интересного и даже полезного, однако он служил напоминанием Синей матери о тех временах, когда она, еще совсем девочка, юная и пугливая леонара, пряталась в нем от веселых подружек и сидела в темноте и духоте подолгу, вдыхая запахи далекого дома. А ватагой подружек тогда заправляла она, Корлис, самая красивая и самая смелая из всех. Синюю мать в ту пору звали просто Кармита, и она часто тосковала по родителям. Корлис тогда знала только, что Кармита попала в Обитель потому, что оказалась младшей дочерью в небогатой, но многодетной семье свера, однако этого было достаточно, чтобы выбрать ее предметом постоянных розыгрышей и жестокой детской травли. А хуже всего было то, что Кармита тоже выглядела симпатичной, и при первом же общем купании в бане выяснилось, что грудь у новенькой гораздо лучше развита, чем у нее. Впоследствии, много-много зим спустя, Кармита призналась ей, своей лучшей подруге, что их тогдашняя вражда обернулась для нее прекрасным житейским опытом, благодаря которому она, наверное, и стала тем, кем стала — Гормдор’айтен. А тогда Корлис больно поплатилась за свою задиристость. Она решила преподнести робкой девчушке урок и унизить ее перед всеми остальными обитательницами единой большой избы: в те времена послушницы делились только на старшую и младшую группы. Не то что теперь, когда девочки могут жить почти обособленно. Как бы то ни было, урок не состоялся. Вернее, состоялся, но для нее самой.

Уставшая от постоянных подначек Кармита словно стряхнула с себя оцепенение и на славу поколотила ее. Позже выяснилась правда: отец с детства обучал Кармиту драться и даже владеть кое-каким оружием, но произошла трагедия — она случайно убила в шуточной потасовке соседского паренька, и родители поспешили отдать дочь в Обитель, чтобы сохранить ей жизнь и заодно обезопасить себя от лишних неприятностей. Сейчас, с высоты прожитых зим, Корлис прекрасно видела, как давние события и их причины формировали их судьбы и закладывали основу их характеров. Раскрытие тайны Кармиты, точнее, обнаружение ее недюжинных навыков и возможностей постепенно превратили хрупкую девочку в родоначальницу целой внутренней службы Обители — гардиан, опасных, сильных, бесстрашных воительниц, способных в честном бою оказать сопротивление любому воину-мужчине. А если в нечестном, то тут им во всем Торлоне не было равных. И теперь Синяя башня и синий цвет вот уже сколько зим олицетворяли надежность, порядок и торжество оружия.

Задумавшись, Корлис не заметила, как в горницу вошла хозяйка башни. Хотя они были ровесницами, зимы гораздо хуже отразились на лице Кармиты, морщинистом и пожелтевшем, зато обошли стороной ее молодцеватую фигуру, прямую спину и красиво развернутые плечи. Несмотря на прохладу, Кармита была в легкой рубахе и босиком.

— Давно ждешь? — Она зачерпнула деревянной кружкой воду из бадьи, выпила залпом и вытерла рот рукавом.

— Я тебя разбудила?

— Меня никто разбудить не может, ты же знаешь. Если я ложусь, то встаю раньше всех. Я занималась. И тебе советую. По утрам очень бодрит. — С этими словами Кармита все же сунула ноги в толстые валенки и набросила на плечи теплую шаль, которую ей когда-то подарил сам Гер Однорукий.

— Ценю твою заботу и обещаю скоро начать, — с серьезным видом заявила в стотысячный раз Корлис и подвинулась, освобождая место на сундуке. — Я пришла по делу.

— Та девица?

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда же, откуда знаю, что сегодня ночью наше стойло пополнилось одной хромой лошадью. Радэлла получила то, что хотела?

— Думаю, она получила больше — понимание. — Корлис вспомнила, как обучала старую подругу непростым премудростям тауд’айгенов. В ее теперешнем положении любая ошибка грозила непоправимой бедой. — Нет, о ее внучке, которая сейчас ждет внизу, мы поговорим позже.

Кармита недоверчиво поморщилась и даже непроизвольно подышала на пальцы.

— Меня сейчас гораздо больше заботят новости, которые наверняка уже дошли и до тебя.

— Ты про исчезновение Демвера Железного? — уточнила Кармита с рассеянным видом. — Да, об этом я уже навела справки. Пока ничего нового. Подозреваю, наш мальчик снова загулял. Но тут, хочу напомнить, моя совесть чиста: кто, как не я, отговаривал от него совет. Разве меня послушали?

— Без Демвера мы как-нибудь проживем, я полагаю. — Корлис подумала, что собеседница замечательно наловчилась разыгрывать осведомленность в почти ничего не значащих вещах, тогда как на самом деле за показной простотой скрывала куда больше сведений, что некогда и позволило ей возглавить Синюю башню, в которой под личинами охранниц служили и перед которой отчитывались настоящие мастерицы «тайной слежки и слушки», как выражались в Обители. — У Томлина пропал сын. Ну, не родной, разумеется, не Кадмон, а приемный, который частенько приходит к нам на совет послушать.

— Сима?

— Именно.

— И где же?

— Он не дошел до дома как раз после последнего совета. Скорее всего, в подземелье, которым обычно пользуется. Томлин с утра волнуется. Получилось почти как с Демвером. Кроме того, второе исчезновение за два дня, согласись, это слишком даже по меркам Меген’тора.

— Соглашусь. — Кармита встала с сундука и прошлась по комнате. Она всегда ходила, когда собиралась с мыслями. — Тем более что для меня это, как ты догадываешься, не новая новость. Совет-то ведь был позавчера.

— Охотно верю. Как и тому, что Сима, похоже, нашелся.

— Я вся внимание!

Корлис вкратце пересказала свой ночной разговор с Радэллой и добавила:

— Судя по описаниям, вернее, по почти полному их отсутствию, коварным похитителем девушки, которая сейчас ждет разрешения войти у тебя под лестницей, был наш пропащий Сима. Не правда ли, интересно?

— Более чем, — согласилась Кармита, снова присаживаясь, только теперь в старое плетеное кресло, выложенное подушками и стоящее возле широкого подоконника, служившего одновременно и столом. — Особенно потому, что нашелся он, как я понимаю, не между Обителью и домом, а в дальней дали, куда люди его круга забредают, ты уж меня извини, нечасто. Так когда ты об этом узнала?

— Ночью. Сегодня. Будить тебя не стала. Извини.

— Да, извиняю охотно. Новость важная, но вполне могла и подождать. — Кармита выглянула в окно. — Твоя Дилис троих привела…

— К ним мы еще вернемся, — прервала ее Корлис. — Девочки явно не для тебя, но ведь мы договорились всех новеньких показывать друг другу.

— Двоих я, кажется, уже где-то видела.

— Не забегай вперед. — Корлис встала с сундука и приложила ладони к горячему боку печи за зеленой занавеской. — Меня волнует другое. Внутренний голос подсказывает, что здесь есть какая-то связь.

— Во всем есть связь, — заметила Кармита, отворачиваясь от окна и пристально вглядываясь в спокойное лицо старой подруги. — В чем именно ты ее усматриваешь?

— Помнишь первое донесение с глиняного карьера? О том, что там видели венеддов.

— Не просто видели, — кивнула Кармита. — Была, судя по всему, стычка. С потерями с обеих сторон.

— Ты как-то слишком просто об этом говоришь. — Корлис отодвинулась от печи и скрестила руки на груди. Ее красивое черное платье, перехваченное белым поясом и украшенное синими и зелеными полудрагоценными камнями, всегда смотрелось эффектно и строго. — Представляешь, сколько зим никто из нас даже не слышал о венеддах?! Я не говорю об обычных жителях Торлона, которые и вовсе не догадывались об их существовании. А тут нате вам, пожалуйста. Это первое. Потом наши новые правители по известным тебе причинам посылают тупых вояк схватить паренька… как его… ну, ты понимаешь, о ком я.

— Который печь большую строил для обжига глины.

— Его самого. Что он делает? Исчезает. Уходит у всех из-под носа, прихватив с собой свое семейство. Вероятно, о чем-то догадался.

— Или просто понял, что второй раз вряд ли так легко отделается, и решил не рисковать.

— Будем считать, что ему крупно повезло. Что дальше?

— А дальше подряд исчезают: Гийс, сын Демвера Железного, сам Демвер, наконец Сима.

— Могу предположить, что на очереди Томлин, названый отец этого Симы.

— Шутка хорошая, но не слишком уместная. Надеюсь, перечень исчезновений прервался, раз Сима благополучно оказался живым и здоровым.

— Ну да, теперь очередь отыскаться Демверу, потом его сыну и так далее.

— Как не у каждого следствия есть своя причина, так и не всякая причина чревата последствиями.

— Тебя, Корлис, как я вижу, больше интересует вопрос схожести несхожего и опровержение напрашивающихся выводов, нежели будущие союзы новой власти Меген’тора. Кое-кто обвинил бы тебя по меньшей мере в витании в облаках. — Кармита улыбнулась и встретила такую же понимающую улыбку собеседницы. — Я последняя стану тебя в этом упрекать. И все-таки, если говорить совсем просто, мне непонятно, к чему ты клонишь.

«Если бы я сама знала, то сразу сказала бы тебе», — мысленно ответила Корлис. Кармита доверяла ей во всем, а это значит, что многие вещи можно оставлять без должного внимания. Не лгать, а именно недоговаривать. И надеяться, что наводящие вопросы подтолкнут ее к единственному правильному выводу. Вслух она сказала:

— Мне кажется, в совете завелись предатели.

— О, это серьезное обвинение! — ударила кулаками по подлокотникам кресла Кармита. — И если это только тебе кажется…

— Поэтому я и говорю об этом пока только тебе. — Голос Корлис звучал твердо и спокойно. — Вдвоем мы можем собрать больше сведений. Столько, сколько понадобится, чтобы доказать мою правоту или опровергнуть. Это того стоит, поверь.

Кармита во все глаза смотрела на подругу. Черная мать, не меняя позы, выглянула в окно. Сказала задумчиво:

— Эта девочка не для тебя…

— Какая из них? Там их три.

Пенни почувствовала, что на нее смотрят, и подняла глаза. Б окне терема она заметила Корлис, только уже не в балахоне с капюшоном, а в чем-то черном и с блестками. На улице их продержали уже слишком долго, чтобы объяснить это забывчивостью или занятостью хозяев. Вероятно, ожидание у крыльца была заведенной здесь дурацкой традицией. Хорошо еще, что вместе с замечательной шубкой и остальной одеждой ей достались теплые рукавицы. Правда, дома она привыкла обходиться без них, даже когда ходила поить Веселку, но то дома, а здесь ведь понятия не имеешь, что ждет тебя в следующий момент. Вот и сейчас голос Дилис, уловившей, видимо, какой-то жест Корлис, оповестил, что нужно подниматься, потому что их ждут. «Можно подумать, будто это мы тут прохлаждались», — чуть не произнесла вслух Пенни, следуя первой вверх по высоким ступенькам.

За дверьми путь им преградили две высокие девушки в длинных вязаных плащах. Плащи на узких талиях перехватывались поясами, напоминавшими широкие синие ленты. Светлые волосы обеих аккуратно подобраны и стянуты на затылках в толстые косы. Красивые, непроницаемые лица. Тоже, вероятно, бегали когда-то голышом по снегу и обливались водой. Зато теперь стоят здесь, в тепле, и смотрят на вошедших с таким видом, будто Пенни и ее спутницы сделаны из прозрачной слюды или льда.

Пенни не имела ничего против того, чтобы остаться здесь — не то в маленьких сенях, не то в большой прихожей — и не идти никуда дальше. Однако из-за второй двери выглянула странного вида старушка с морщинистым лицом и веселыми молодыми глазами, окликнула охранниц, и те молча посторонились, пропуская гостий.

Пенни снова первая вошла в просторную и при этом уютную комнату, озаренную светом солнца уже не утреннего, но еще не закатного. Окна с широченными подоконниками, плетеные кресла, заваленные подушками, бок печи чуть ли не во всю стену, медвежьи шкуры на полу. Да, в таких условиях можно прожить много зим и продолжать улыбаться!

Оказалось, что за ней переступили порог только Олета с Тайрой. Дилис сюда никто не приглашал. «Без нее спокойнее», — подумала Пенни, неотрывно глядя на тетушку Корлис и не узнавая в ней ту милую старушку, которая соблаговолила принять их с бабушкой прошлой ночью. Теперь это была величественная пожилая женщина в роскошном черном платье с белым поясом почти на такой же узкой талии, как у охранниц, усыпанном не просто блестками, а почти наверняка драгоценными камнями. Корлис стояла посреди комнаты боком к вошедшим и делала вид, будто их появление не имеет к ней никакого отношения. Зато впустившая их женщина буквально лучилась радостью при виде трех девочек. Она была в красивой толстой шали, под которой просматривалась обыкновенная домашняя рубаха, и больших валенках. Судя по цвету всей ее одежды, ее следовало звать Синей матерью.

Пенни все надеялась, что ей хоть кто-нибудь объяснит, зачем они здесь, однако это явно не входило в планы хозяек. Олета и Тайра тоже помалкивали у нее за спиной, не менее, а быть может, и еще более смущенные, нежели она. Судя по последующим событиям, здесь они, все трое, оказались в равных условиях.

Не здороваясь с девочками и даже не поворачиваясь в их сторону, Корлис велела им сложить одежду на большой сундук, стоящий вдоль ближней стены и накрытый красивыми, ярко вышитыми одеялами. Пенни послушно разделась до рубашки и осталась стоять босиком, поглядывая на подружек. Как она и опасалась, Олета оказалась самой понятливой и первой сняла с себя все. Довольное причмокивание Синей матери определенно означало, что подобное требуется от всех троих. «Ладно, — подумала Пенни, — во всяком случае, сейчас я не одна. А раздеваться догола, похоже, здесь просто принято». И тоже разделась.

Им велели пройти в укромную дверь за печкой. Там их взорам предстала очень странная комната без окон, с пола до потолка обставленная и увешанная какими-то чудными приспособлениями. Были тут и уходящие в никуда лесенки, и длинные веревки, заканчивающиеся подобием качелей, и тяжеленные деревянные колодки с вырезами для рук, и различные лавки, оснащенные зачем-то разными круглыми рукоятками, и деревянные козлы, на которых фолдиты обычно пилили дрова или строгали доски. Одну из трех стен занимала коллекция самого разного по форме и размерам оружия, начиная от внешне неподъемных двуручных мечей и заканчивая миниатюрными ножами с железными петлями вместо ручек, как у ножниц.

Девочкам велели выстроиться посреди комнаты, и сперва обе Матери их внимательнейшим образом осмотрели и сравнили. К счастью, никто никого не трогал, все происходило на расстоянии, да и внешне ни та, ни другая не проявляли к нынешнему положению Пенни ни малейшего интереса. Закончив с осмотром и что-то сказав друг другу, Матери сели на самую длинную лавку и стали по очереди отдавать девочкам приказания, которые те должны были неукоснительно и как можно быстрее и правильнее выполнять. Им пришлось лазить вверх-вниз по лестницам, подтягиваться на очень гладкой планке, с которой соскальзывали пальцы, прыгать с разбегу через козлы разной высоты, забираться под самый потолок по веревкам, поднимать одной и двумя руками тяжелые колодки, которые не хотели даже отрываться от пола, приседать, отжиматься, лежа на лавках, а под конец изображать поединок на мечах. Пенни настолько выбилась из сил и запыхалась, что уже после первых двух-трех упражнений совершенно забыла о своем внешнем виде. Потом ей и вовсе стало не до стыда: неподъемный меч в руках тянул вперед, туда, где ее поджидала с обоюдоострым кинжалом и легким щитом Тайра, а в это же самое время ловкая Олета заправски кружила над головой короткое копье с широким наконечником, напоминавшим острое крыло.

Когда Синяя мать хлопнула в ладоши и объявила испытания законченными, Пенни чуть не повалилась на пол от изнеможения. Она посмотрела на задыхающихся подруг и поняла, что выглядит сейчас ничуть не лучше их: лоснящаяся от пота, со спутавшимися волосами, с грязными руками и коленями и красной от напряжения мордашкой. Их снова построили, и на сей раз Синяя мать подошла к ним и каждую внимательно осмотрела и пощупала. Особенно ее интересовали мышцы рук и ног девочек, дыхание и крепость втянутых животов. Оставшись довольной результатами, она велела им выйти в горницу, одеться и ждать. Тетушка Корлис все это время не проронила ни слова. Зато, когда дверь за ними закрылась, она повернула к Кармите торжествующее лицо и воскликнула:

— Ну, что я говорила! Она совершенно не годится на роль гардианы.

— На самом деле задатки неплохие. Она мне понравилась даже больше, чем та, высокая…

— …Олета.

— Пусть будет Олета. У той нет ни намека на мужские повадки.

— Поэтому я уже договорилась о ее встрече с Донией.

Кармита задумчиво покачала головой, но возражать не стала.

— Последнюю, кажется, зовут Тайра? — осведомилась она, непроизвольно поднося пальцы к кончику носа и принюхиваясь.

— Я знала, что она понравится тебе больше остальных, — облизала ссохшиеся губы Корлис. — Дерется как заправский мальчишка. Мои люди видели ее в деле, еще когда она жила у родителей, и говорят, что девчонка — прирожденная драчунья. И к тому же хорошенькая.

— Об этом ты можешь не беспокоиться. Только Донии не рассказывай.

Корлис шлепнула себя ладонями по коленям и встала с лавки. Пока все происходило именно так, как она себе представляла. Внучка Радэллы отходит под ее начало. Кармита не имеет на нее притязаний, потому что сама остается не в обиде. Дония… А что Дония? Мать Белой башни, она всегда получает новеньких из тех, кого не выбрали Синяя и Черная матери. Потому что по неписаным правилам Обители на первом месте стоит безопасность, на втором — мудрость, ну а все остальное, к счастью, на третьем. Есть, разумеется, еще и Грендор’айтен, Зеленая мать, почти слепая и почти выжившая из ума Лодэма, но ни она, ни ее предшественницы никогда не претендовали на то, чтобы иметь в своем подчинении больше двух-трех наперсниц почти одного с ними возраста. Судьбу в Айген’гарде вершили три Матери. Четвертая все происходящее только записывала.

Девочки уже оделись и теперь ждали, не решаясь присесть на сундук. Корлис с удовольствием отметила, что самой смущенной после испытаний выглядит Пенни. Так и должно быть. Она должна находить в себе силы побеждать стыд, но должна и помнить о том, что он существует. Олета, единственная, украдкой поглядывала на старух, вероятно желая найти на их лицах подтверждение того, что не оставила их равнодушными. Тайра явно до сих пор переживала, что не сумела справиться с Пенни, когда им велели бороться без оружия.

Тем временем Кармита, изображая подобающую моменту торжественность, перекинула через согнутую в локте руку три разноцветные ленты, всегда почему-то напоминавшие Корлис собачьи ошейники. Но уж такова была заведенная здесь традиция. Синюю Корлис повязала Тайре. Белая досталась Олете. Последнюю Кармита сама сняла с руки и опоясала ею тоненькую шейку Пенни. Матери не полагалось метить свою избранницу.

Откликнувшись на зов, вошла Дилис. Поклонилась. Замерла на пороге.

— Видишь ли ты наше твердое решение? — обратилась к ней с излишней серьезностью Кармита.

Не увидеть ленты было невозможно, однако Дилис, поддерживая обрядовый код, вгляделась во всех трех девушек и лишь затем объявила, что да, видит. Олета всхлипнула, только сейчас осознав, что ее разлучают с подругой. Нельзя сказать, чтобы Пенни было все равно. Происходившее в соседней комнате не шло у нее из головы и запомнилось надолго. И все ради чего? Чтобы оказаться у той, у которой ей и следовало оказаться. Нет, конечно, Синяя мать производила тоже неплохое впечатление своей молодцеватой осанкой, но, судя но оснащению той комнаты, она тут заправляет охраной, гардианами, а на эту роль Пенни совершенно не тянула. Хотя при желании могла бы надрать задницу ловкой, да только не ахти какой сильной Тайре. Чем занимаются леонары, получающие в награду белую ленту, Пенни могла разве что догадываться, глядя на плаксиво поджавшую подбородок Олету. Зеленой ленты не получил никто, так что главные открытия еще впереди, подбодрила она себя, стараясь выглядеть расслабленно и невозмутимо. То есть оставаясь самой собой.

Попрощавшись с Матерями, Дилис снова повела девочек на улицу. Голубое небо уже затянули не предвещающие ничего хорошего тучи, и, хотя времени прошло не так уж и много, стало казаться, будто наступили сумерки. Пенни не сразу спохватилась, что ее путь лежит вовсе не в обратном направлении. Привыкнув к пяти соседским избам, среди любого превосходящего их количества она откровенно терялась, и все ей казалось замечательным и… одинаковым. Чего греха таить, после недавних мучений она мечтала о кадке с прохладной водой и мягкой постели. Даже больше, чем о ломте хлеба, хотя голод тоже медленно, но верно подбирался к ее ноющему от непривычных упражнений животу.

Однако вышло как раз наоборот.

— Заходите, — велела им Дилис, указывая на приоткрытые двери не столько высокой, сколько длинной избы, украшенной по кромке крыши резными узорами в виде лесной живности, рыбы и всевозможных кренделей и ватрушек. Доносившиеся изнутри запахи в неменьшей мере выдавали в заведении харчевню.

С крыльца гостьи попали в душную, наполненную самыми невообразимыми ароматами залу, где под одной крышей на лавках за бесконечными столами умещалась не одна сотня отчаянно кричащих, гогочущих и орудующих ложками девиц самого разного возраста и «засола», как любила выражаться бабушка. Их появления никто не заметил. Подошла, правда, с поклоном какая-то женщина, но Дилис двумя словами отправила ее восвояси. Словами этими были невинные «новые леонары».

А дальше произошло то, на что Пенни меньше всего могла рассчитывать. Вместо того чтобы отыскать лавку посвободнее, Дилис рассовала своих оробевших подопечных по самым разным застольным компаниям и, ничего не сказав и не объяснив, исчезла среди раскачивающихся голов, размахивающих рук, хохота, песен и дурманящих облаков пара.

— Ты мне еще на шею сядь, — приветствовала Пенни ее новая соседка справа, крайне неохотно отодвигаясь в сторону вместе с миской и большущей краюхой. — Не видишь, люди обедают.

— Не обращай на нее внимания, — задела Пенни локтем соседка слева. — К ней всегда новеньких подсаживают. Чтобы не давала им полнеть.

Как ни странно, соседка справа встретила это замечание добродушным хихиканьем. Пенни решила не ввязываться в разговор и поискала глазами, что бы такое съесть. Перед ней на расстоянии вытянутой руки стояло несколько прикрытых крышками кастрюль, однако было непонятно, как и чем брать из них дармовое угощение. Тут сзади кто-то наклонился над ней и опустил на стол пустую глиняную миску с деревянной ложкой. Подняв голову, Пенни узнала женщину, встретившуюся им при входе.

— Нужен хлеб — позаимствуй у нее, — улыбнулась женщина в сторону соседки справа. — Там как раз на троих.

Пенни не успела ее поблагодарить, как той уже и след простыл. Вероятно, пошла помогать Олете и Тайре.

Прежде чем открыть крышки на кастрюлях, она решила про себя, что будет насыщаться чем-то одним. Хотя от их избы до ближайшего колодца путь был неблизкий, Пенни привыкла, переходя от супа к горячему, либо брать другую тарелку, либо мыть использованную. Так у них с бабушкой было заведено. Поэтому она испытывала сильную неловкость, когда была вынуждена трапезничать в гостях, где подобная чистоплотность никому даже в голову не приходила. Тем не менее Пенни не представляла себе, как можно выхлебать из миски суп и тут же бухнуть туда половник сладкой каши…

В ближайшей кастрюле оказалась разваренная капуста с добавлением брюквы и чеснока. В другой, поменьше, остатки рагу, судя по запаху, из крольчатины. Из самой большой торчала длинная рукоятка, подсказывая, что сюда налит суп. Еще в одной была вязкая перловка. Выбор небогат, но с голоду не умрешь.

— Долго выбираешь, красавица, — заметила соседка справа, отправляя в рот внушительный кусок мяса и откусывая хлеб прямо от буханки. — Опаздывать не годится. А уж опаздывать и привереду из себя корчить вообще последнее дело. Правильно я рассуждаю, Аина?

Соседка слева никак ее не поддержала, потому что отвернулась и разговаривала сейчас с теми, кто сидел на той же лавке еще дальше от Пенни.

«Хлеба я сегодня вряд ли получу, — сообразила девочка. — А суп без хлеба — нет обеда». Она подвинула к себе кастрюлю с капустой, наложила от души, потянулась к рагу, но кастрюлю вырвали у нее прямо из-под носа, а когда вернули, рагу в ней было две ложки.

— Тут у нас так, — хмыкнула соседка, косясь на свою почти доверху заполненную крольчатиной миску. — Не успеешь — опоздаешь.

Пенни пожала плечами и стала есть, что досталось. Пока ела, поняла, насколько сильно проголодалась. Не успела наесться, как миска опустела.

— Да ты что все капусту да капусту берешь? — удивилась, наблюдая за ее действиями, женщина. — Кашки бы взяла, что ли.

— Я не голодная.

— Тогда на вот, хоть хлеба пожуй.

Хлеб был мятый, но пах замечательно. Действительно, с ним еда стала как-то веселее.

— Меня Веданой зовут.

Пенни даже ложку на полпути ко рту остановила.

— Ведана? Какое странное имя…

— Да уж какое получилось. — Женщина явно была довольна произведенным впечатлением. — Ты-то кто будешь? Из новых, что ль?

— Из новых. Пенни я.

— Ну, будем знакомы, Пенни.

— Я что-то упустила? — снова присоединилась к ним та, кого Ведана назвала Аиной.

— Нет. Я как раз рассказывала нашей новой сестренке о том, как громко ты храпишь по ночам, и потому у нас в Обители самая пустая изба.

— Перестань ты! — укоризненно покачала головой Аина. — Можно подумать, что не от твоего сна ставни хлопают на окнах.

— Очень смешно, — согласилась Ведана, хитро подмигивая Пенни, уже смекнувшей, что здесь такие перебранки — обязательный атрибут хорошего настроения и признак добродушия. — Положи-ка мне еще кашки.

— Еще кашки? Ты же мясо только что наворачивала!

— Какое мясо? Ах это! Сейчас исправим.

И Ведана в мгновение ока опустошила всю миску и повторила просьбу.

— Быстро вы, однако, — только и могла произнести Пенни.

— Быстро есть, говорят, вредно, — согласилась та, окуная ложку в перловку и с аппетитом помешивая. — А быстро есть много — полезно. Скажи, Аина?

— Тебе виднее, сестрица. Думаю, ты бы и медленно съесть много не отказалась.

— Что правда, то правда. Люблю я это дело. А ты, Пенни, что скажешь?

— Насчет чего?

— Ну не знаю. Как тебе у нас? Чем заниматься намерена? Откуда и зачем пожаловала? Повязка-то черная?

— Что?.. Ах эта, да, черная. Это плохо?

— Это очень даже хорошо, — вставила слово Аина. — Будешь теперь с нами.

— Как это с вами?

— А вот так это. — Ведана подула на ложку и отправила ее в рот. Прожевав, продолжила: — Много зим тому назад нам Кармита тоже черные ленты на шее завязывала. Помнишь, Аина?

— Как вчера.

— Я тогда полегче была. И постройнее. Старуха Кармита на меня явно глаз положила, когда мы у нее-то в комнате кренделя выписывали.

— Кто только на тебя глаз не клал, — не то согласилась, не то возразила Аина, а Пенни подумалось, что здесь, вероятно, все прошли через то, через что прошла она с подружками, а значит, по-своему все здесь равны.

Она лишь теперь присмотрелась к соседкам как следует. Ведана была широка в кости, светловолоса, с ясными голубыми глазами и правильными чертами совсем не старого еще лица. На вид ей было от силы зим тридцать. Как ни странно, она совершенно не выглядела толстой, а смутили Пенни поначалу ее пышные формы. Ну да ведь не всем же быть такими худышками, как она…

Аина, напротив, ничем выдающимся не отличалась, если не считать холеных рук с красивыми ногтями и нарочито замедленных движений, что, по мнению Пенни, свидетельствовало об относительно высоком происхождении соседки слева. Правда, уж если относительно нее самой, тогда любое происхождение вполне можно было считать высоким. А еще Аина то и дело щурилась, определенно испытывая трудности со зрением.

Словно уловив ее мысли, Ведана наклонилась поближе к девочке и поинтересовалась:

— Ты ведь не из здешних?

— В каком смысле?

— Ну, не из Малого Вайла’туна, да? Не из эделей?

— А это имеет значение?

— У нас тут все имеет значение, — хитро покосилась на нее Аина. — Но и на фолдитовскую дочку ты не слишком похожа.

— Хотя сильная, — добавила Ведана. — Видно, что трудиться умеешь. Это хорошо. В Обители не любят белоручек.

— Мы не любим, — уточнила Аина.

— А чем вы вообще тут занимаетесь? — не удержался на языке наивный вопрос, который донимал Пенни если не с детства, то с сегодняшнего утра.

Женщины переглянулись. Ответить сразу им помешало оживление, охватившее трапезную. Хотя Пенни с трудом представляла себе, что еще большее оживление, нежели царившее здесь до сих пор, вообще возможно.

По проходу между столами к выходу двигались друг за дружкой женщины разного возраста, роста и вида, но объединенные одной бросающейся в глаза чертой: все они были поразительно красивы. Пенни, вообще не привыкшей к скоплению людей, а тем более к такому количеству себе подобных, даже противно сделалось. И все же рот у нее непроизвольно открылся, глаза перестали моргать, а из всех недавних мыслей в голове осталась единственная: «Неужели я не сплю?»

Глядя на правильные лица с точеными чертами, роскошные волосы, статные фигуры с прямыми спинами и развернутыми плечами, гордые подбородки, длинные, сильные ноги, обтянутые вязаными штанами, заправленными в высокие сапожки, нарочито короткие шубки, так и распираемые изнутри легко угадываемыми достоинствами, — глядя на все это, Пенни ощутила невнятное беспокойство, нечто похожее на зависть и непреодолимое восхищение.

Когда женщины, а их было никак не менее двух дюжин, проходили мимо, она заметила среди них явно ошалевшую Олету и радостно помахала ей рукой. Олета сделала вид, будто ничего не видит. На фоне остальных она смотрелась неожиданно блекло.

Похоже, обе соседки Пенни прекрасно все знали и понимали. Во всяком случае охватившие ее чувства они прочли как по писаному, и Ведана не преминула высказаться:

— Не обращай внимания, сестренка. Они кажутся такими с непривычки. На них изводится столько краски, что ее хватило бы на все Стреляные стены, причем с обеих сторон.

— У тебя очень симпатичная подружка, — как бы утешая ее, добавила Аина.

— Это наши белые сестры, — продолжала Ведана, с прежним аппетитом доскребая миску. — В миру их еще называют хоренами.

Пенни уже когда-то слышала это слово, но почему-то думала, что оно ругательное. По крайней мере, им однажды обозвал свою вторую, младшую, жену весельчак Вайн. Бабушка потом пояснила, что так называют женщин, которым не хватает мужа. Зачем им нужен кто-то еще, она не уточнила, однако у Пенни на этот счет были некоторые подозрения…

— Возвращаясь к твоему вопросу о том, чем мы тут вообще занимаемся, можешь считать, что только что видела наше лицо.

Пенни с недоверием посмотрела на Ведану. Растянутый в улыбке жующий рот намекал на то, что переживать по-настоящему еще рано.

Снова оживление в зале. И снова к выходу идут женщины, на сей раз похожие друг на друга высоким ростом и ощущением исходящей от них силы и какой-то необъяснимой угрозы. Некоторых можно было назвать кряжистыми, других — стройными, одна или две вполне могли бы выйти вместе с первой группой, настолько привлекательны были их лица, другие на поверку оказались не такими уж высокими, вроде подмигивающей Пенни Тайры, идущей в самом хвосте. Здесь объединяющей всех деталью было уже не внешнее сходство, а, если Пенни правильно поняла, предмет обихода — оружие. Все гардианы были вооружены. Со стороны казалось, будто прямо из трапезной они отправляются на войну или на худой конец рубить дрова. Мечами, конечно, дрова не рубят, однако Пенни не хотелось вдаваться в подробности разнообразных причиндалов, висевших за широкими спинами или торчавших из-за поясов.

— А теперь ты видела наши руки, — сказала Ведана, когда последняя из гардиан, особенно рослая и плечистая, пригнув голову, вышла на улицу.

— А кто же тогда мы? — угрюмо напомнила свой первый вопрос Пенни и обвела взглядом оставшихся в трапезной женщин — надо заметить, самых невзрачных и разноперых из всех, кого ей довелось тут повидать.

— Мозги, — доверительно сообщила Аина и почесала нос.

«Мозгов», как оно обычно и бывает, оказалось не так уж и много. Пенни даже удосужилась их пересчитать. Шестнадцать. Она была среди них самой юной. Большинство выглядело ровесницами ее соседок.

— Как ты понимаешь, здесь не все, — снова угадала ее мысли Ведана. — Многие из наших сейчас вообще в Обители не живут.

— То есть как это?

— А ты думала, что, раз сюда вошла, обратно дорога заказана?

— Да нет, но…

— Разумеется, речь не идет о гардианах и хоренах, которых, кстати, на самом деле принято называть не менее красивым, чем они, словом «фриясы». Они гораздо нужнее здесь. А вот у нас дел хватает и снаружи. Не всем, конечно, но хватает.

— Тебе об этом пока не стоит задумываться, — добавила Аина. — Просто знай, что таково наше ремесло.

— А как нас называют? — Пенни посмотрела на кусочек хлеба, все еще зажатый в руке, и отправила его в рог.

— Мы — гевиты.

— Мы изучаем мудрость наших предков, — пояснила Ведана. — И преумножаем ее в остальном Торлоне.

Пенни захотелось сразу же ей возразить, но она не смогла подыскать подходящих слов. «Мудрость, — подумала она. — Ну да, это как раз то, чего мне недостает. Я не настолько красива, чтобы стать фриясой, и побеждаю только слабеньких дочек эделей, так что гардианой мне тоже не быть. А буду я сидеть и размышлять, чтобы всем жилось хорошо и весело. Ясное дело: если где-то убудет, то в другом месте прибудет. Да здравствует тоска! Буду мечтать, спать и жиреть. И пусть моя бабушка спасает Бриана и его отца — мне теперь не должно быть до них никакого дела, потому что я — умная девушка, которую выбрала сама тетушка Корлис…»

— Ты выглядишь удивленной, — подхватила ее под локоть Ведана.

— …мягко говоря, — заметила Аина.

— Ты разочарована? — спросила Ведана.

— Все девочки поначалу хотят получить белую ленту, — вздохнула Аина.

— Я никаких лент вообще не хотела. — Пенни взяла себя в руки и ответила с полнейшим равнодушием в голосе. — Я попала сюда случайно. Гналась за одним отродьем, а оказалась здесь.

— Примечательная история, — улыбнулась Ведана. — Расскажешь нам ее, только в другой раз. А сейчас пора идти. Завтра нам предстоит много потрудиться, а тебе — приступить к учебе.

Женщины встали и направились к выходу. Вокруг зашмыгали по полу лавки, задвигались столы, кое-кто крикнул слова благодарности невидимым стряпухам.

— Постойте! — растерялась Пенни. — А мне куда? Я пришла с Дилис…

Ей никто не ответил. Только Аина оглянулась и поманила ее красивыми пальцами. Пенни пришло в голову, что недавно она видела своих шапочных подружек, которые вот так же уходили следом за своими новыми товарками. Вероятно, теперь ее не будут больше водить за ручку. Пора приучаться к неожиданно навалившейся самостоятельной жизни. Во всяком случае, выбирать не приходится. Особенно на ночь глядя.

На улице уже стояла зимняя ночь, озаряемая, как и накануне, лишь мерцанием факелов на крепостных стенах и некоторых избах. Ветра не было, и Пенни невольно обрадовалась, что перед сном ей предстоит прогулка. Дома бабушка частенько запрещала ей выходить в это время на улицу, если только их не звали в гости соседи. Где-то сейчас бабушка? Удалось ли ей настичь Каура и вернуть ему прежний облик? Живы ли они все? И если да, то вспоминают ли о ней?

Отойдя на несколько шагов от трапезной, Пенни стряхнула задумчивость и обратила внимание на своих недавних собеседниц, которые остановились и теперь поджидали ее.

— Нет, ты явно не из Малого Вайла’туна, — решила Аина. — Там так не плетутся.

— Я не плетусь. Я размышляла, — ответила Пенни, поравнявшись с ней и проходя мимо. — Куда вы все разбегаетесь?

— По своим домам. Ты будешь жить с нами, так что не отставай.

— С вами?!

— А ты как думала? — усмехнулась Ведана, беря девочку под локоть и увлекая дальше по проулку, над которым потрескивала оранжевая капля факела.

— Она решила, что у нее будет отдельная избушка, — поддакнула ей Аина. Только сейчас Пенни заметила, что женщина опирается на тонкий и довольно длинный посох. — Ты ведь одна сегодня ночевала?

— Вообще-то да, одна…

— Обычная история. Ночлег для гостей. А теперь ты уже не гость, ты почти одна из нас.

— «Почти»?

— Это словечко само собой забудется в скором времени, если тебе удастся пройти испытания.

— Испытания?..

Пенни чувствовала себя полной дурехой, но не могла больше сохранять мину равнодушия.

— Испытания, разумеется. — Ведана, задав ритм ходьбы, отпустила ее локоть. — Они будут у тебя все время. Как и у нас. Только постепенно ты перестанешь их так воспринимать. Ведь вся наша жизнь — испытание. Она нас учит, и она же проверяет. Ты не замечала?

— Я считала и считаю, что жизнь нам дана, чтобы жить, — уверенно ответила Пенни, ожидая, что ей возразят. Обе женщины промолчали и, не сговариваясь, свернули в соседний проулок, темный и недружелюбный. Впереди виднелся серый просвет между избами. — Но никаких испытаний я не боюсь.

— А их и не стоит бояться, — сказала Аина, хромая рядом и уже тяжело дыша, но не отставая ни на шаг. — К ним нужно готовиться, чтобы без труда преодолевать. Судя по всему, ты попала к нам налегке, без вещей?

Пенни вспомнила, что прежняя ее одежда осталась в той самой избушке, где она с удовольствием скоротала ночь. Может, попросить, чтобы ее туда проводили, и все забрать?

— Да, без вещей, — вместо этого ответила она. — У меня был конь, но бабушка отдала его Обители.

— Что ж, похвально с ее стороны. Такой подарок наверняка пригодится.

Пенни хотела уточнить, что на самом деле конь был не только чужим, но еще и хромым, однако вовремя спохватилась и промолчала.

В это время в тишину, нарушаемую лишь хрустом снега под ногами, ворвались гулкие, глухие удары. Пенни опасливо оглянулась.

— Не бойся, это у нас тут перекличка на стенах, — пояснила Ведана. — В барабаны бьют. Привыкнешь. К счастью, в ночную стражу барабаны не так давно отменили. Правда, я часто просыпаюсь сама и не понимаю, что меня разбудило.

Как ни странно, после нескольких мгновений прислушивания к бою, который теперь доносился со всех сторон, волнение Пенни переросло в ощущение уверенности и защищенности. За мерными звуками ей увиделись сильные руки гардиан, тех самых, которыми она невольно залюбовалась в трапезной. Сейчас они сообщали всем обитательницам крепости, что стражи на посту и можно ничего не бояться.

— А сами вы давно здесь живете? — поинтересовалась она, когда барабаны наконец стихли.

— Никогда специально не считала, — хитро покосилась на собеседницу Ведана. — Но если прикинуть… Да, похоже, что эта зима будет двадцать второй.

— Вот это да! То есть вы попали сюда, когда были младше меня?

— Не знаю, столько тебе от роду, но думаю, что… зим пятнадцать?

— Ага, в самую точку!

— Да нет, я постарше была, — сверкнули в темноте ровные зубы Веданы. — Зим так на десять.

— Быть не может! — вырвалось у Пенни. — Сколько же вам сейчас? Около пятидесяти? Но…

— …у меня аппетит, как у молодухи? — угадала женщина. — Да, не жалуюсь. Ни в чем себе не отказывай и будешь хотеть жить долго.

— Долго — еще не значит хорошо, — вмешалась в их разговор Аина. — Тебе просто везет. — Мы с ней ровесницы, — пояснила она потрясенной Пенни. — Только мне постоянно не везет, а она выходит сухой из любой истории.

— Бывало, что и мокрой, — усмехнулась Ведана. — Но это к делу не относится. Расскажи-ка, кто твои родители.

— Мои родители?

— Ну, про моих я сама знаю. Твои, разумеется.

— Отец виггером был, воевал в Пограничье, на заставе. Там вроде бы и погиб.

— Почему «вроде бы»?

— Никто его трупа не видел. Может, и спасся. Только он на заставе служил, которая первой сгорела. Мне бабушка рассказывала потом. Говорят, кто-то оттуда вернулся. Так что если бы выжил, думаю, сейчас бы… — Она хотела сказать «сейчас бы я с вами тут не разгуливала», но постеснялась. — …Сейчас бы дома был, с нами.

— А дом твой где?

— А про себя вы мне потом тоже расскажете?

— Спросишь — расскажем, — кивнула Аина.

— Мы с бабушкой на самой окраине живем.

— Жили. Ты теперь здесь живешь.

— Ну да, жили. На окраине.

— Ты про мать не упомянула.

— А я и не знаю, что про нее упоминать. Была, да больше нет.

— Умерла?

— Если бы… — странным тоном ответила Пенни. — Я бы сейчас всплакнула. По отцу поплакать часто хочется. А мать совсем как-то даже не вспоминаю.

— Ну ты и тему затронула, — обратилась к подруге Аина. — Теперь сама расхлебывай.

— А что тут расхлебывать? — Ведана по-матерински обняла Пенни за плечи. — Разве не понятно, что нашу девочку мать бросила. Я не ошиблась?

— Не ошиблись, — удивилась та. — Откуда вы знаете?

— Совсем ничего не знаю. Иногда именно это помогает мне видеть вещи такими, какие они есть. Много знания — много помех. Знания не должны заменять зрения. Они должны его расширять.

Вероятно, Ведана права, вот только смысла ее слов Пенни все никак не могла уловить. При этом она ощущала, что обе женщины чем-то близки ей. Такое бывает, когда встречаешь незнакомого человека и сразу осознаешь, что он тебе знаком, понятен и приятен. Насчет приятности Пенни бы, конечно, поспорила, но, с другой стороны, у нее еще никогда не было взрослых подруг, а была одна только старенькая бабушка. Не было у нее и подруг-сверстниц. Жизнь на краю обитаемого мира — занятие не для всех. Вон даже мать долго не выдержала. Мать… Как ни странно, воспоминания о ней были лишены для Пенни той неприязни, к которой подталкивала ее бабушка. Иногда ей даже думалось, что на месте матери, потерявшей мужа, ради которого та, собственно, и забралась в такую глушь, она, возможно, поступила бы точно так же: бросила все и вернулась к прежней жизни. Забыв, правда, прихватить с собой родную дочь, ни в чем из случившегося не виноватую. Но это уже другая история. Ее история…

— Эй, ты решила идти дальше? — окликнула ее Ведана, незаметно остановившаяся у крыльца невзрачной избенки. — Нам сюда. Дорогу запомнила?

— Запомнила, — буркнула Пенни.

— Сомневаюсь, ну да ладно. Заходи.

Первым, что увидела девочка, когда женщины, поколдовав в темноте успевшей остыть в их отсутствие комнаты, зажгли огонь, растопили очаг и запалили свечи, был лежащий на лавке ворох ее старой одежды. Ее здесь ждали. Дилис не случайно подсадила ее к ним. Пока она ходила на смотрины в Черный терем, а потом обедала и одновременно ужинала, кто-то заботливо перенес сюда весь ее нехитрый скарб.

— Твое? — переспросила Аина, перехватив ее удивленный взгляд.

— Да вроде бы.

— Тогда можешь сложить это вон в тот сундук. Пока живешь здесь, он твой.

— А вы… часто переезжаете? — уточнила на всякий случай Пенни, подходя с охапкой одежды к старенькому сундучку, который сразу же ей понравился особенно витиеватым узором, обвивающим потертые бока. Узор был ей незнаком, хотя что-то неуловимо напоминал.

— Никогда, — усмехнулась Ведана, уже хозяйничавшая возле печи. Она перелила содержимое большого деревянного ведра в две пузатые кастрюли, сразу зашипевшие на печи, и протянула ведро Пенни. — Сходи-ка вот, еще воды принеси.

— Но…

— Не заблудишься. Идешь прямо, заворачиваешь за первый же дом, видишь факел, колодец — под ним.

Когда Пенни покорно вышла в темноту и прикрыла за собой дверь, обе женщины обменялись многозначительными улыбками.

— Смышленая девчонка, — сказала Аина.

— Будет смышленой, если отыщет воду там, где ее нет.

— Я вообще имею в виду. Она определенно сюда не рвалась. И определенно не имеет ничего против здесь остаться. У таких есть будущее.

— Корлис не ошибается. Судя по тому, что говорила Дилис, она знает эту девочку уже довольно давно.

— Хочешь сказать, глаз положила?

— В каком-то смысле да. Мне только не нравится, что она слишком молоденькая.

— Это твоя обычная песня.

— Молоденькая для нашего цвета. Ты знаешь мое мнение. Будущие черные сестры должны сперва пожить в миру, набить шишек, переболеть удовольствиями всякими, а уж потом принимать цвет гевит.

Аина покачала головой и, достав с полки несколько берестяных баночек, принялась готовить отвар, который способствовал лучшему засыпанию.

Пенни все не было.

Вода в кастрюльках закипела, Ведана расставила на столе видавшие виды деревянные чашки с железными донцами, за счет чего их можно было оставлять прямо на раскаленной печи и долго сохранять напитки горячими, Аина насыпала в две из них сухой травы вперемешку с душистыми листьями, и обе женщины оглянулись на дверь.

— Вернется с пустым ведром, — предположила Аина.

— Мне она показалась упорной. Вернется, но не скоро. Предлагаю садиться за стол.

— Погоди, кажется, кто-то идет.

Скрипнули доски на крыльце. Пенни вошла, поставила тяжелое ведро на пол и, не обращая внимания на хозяек, первым делом принялась снимать шубу и разуваться.

— Вы там что-то с колодцем напутали, — сообщила она, переставляя ведро к печи и накрывая стоящей здесь же крышкой. — Мне пришлось возвращаться к тому, мимо которого мы проходили. Удобно у вас. Колодцев много. А что вы там пьете? — Она подсела к столу, заглянула в пустую чашку, с любопытством повертела в руках берестяные банки, понюхала. — Мы с бабушкой тоже снотворное готовили. Не себе, соседям. Только мы вербену почти не использовали. От нее потом может мутить. А дубовые листья хорошо сочетаются с сушеной неспелой земляникой. А, и у вас земляника тоже есть! Правда, вы ее зачем-то с дикой бузиной смешали. Можно, я сама себе заварю?

Не дождавшись ответа от потрясенных такой проницательностью женщин, Пенни проворно насыпала в свою чашку сухих ягод, протертых до состояния порошка ольховых листьев и бросила вдогонку два лепестка горькой вишни. Аина подлила ей кипятка. Над столом поплыл непередаваемый аромат весеннего леса. Пенни взяла чашку обеими руками и громко отхлебнула.

— У вас тут хорошо, — сказала она, жмурясь от удовольствия. — Все есть, а чего нет, все равно под боком. И барабаны охраняют. А у нас там жуть: ни колодцев, ни заборов, ни подруг.

— Ты как колодец-то так быстро нашла? — все-таки спросила ее Ведана.

— Быстро? Да я сперва вообще не в ту сторону пошла. За дом завернула, как вы сказали, а там ничего нет. Ну, я искать не стала, поняла, что где-то напутала. — Она присмотрелась к собеседницам и поставила чашку. — Или вы хотите сказать, что специально меня обмануть решили?..

— Не обмануть, — поправила Аина, — а испытать. Тот колодец, мимо которого мы действительно проходили, ты не должна была заметить. А ты заметила. Даже не знаю, как у тебя это получилось, но молодец.

Ведана согласно кивнула.

Пенни не нашла, что ответить. Хотела было обидеться, потому что сразу почувствовала подвох, но ведь ее новые подруги были такие взрослые и такие милые, в их общей теперь избушке было так тепло, а испытание… Да пусть себе испытывают, ей-то что! Холодновато, правда, по улице бегать, но ей не привыкать. Еще бы понять, зачем она тут и что с ней собираются делать…

День пролетел совсем незаметно. Только что ее разбудили две хорошенькие незнакомки, и вот уже две новые знакомицы пьют с ней вкусный, а главное — горячий отвар и неторопливо готовятся ко сну. Получившийся у нее напиток, напротив, приятно бодрил, однако она не посмела спорить, когда ей указали на высокий ворох сена неподалеку от печи, накрытый плотной дерюгой, через которую не проникали колючие соломинки, и можно было вдоволь вертеться, размышляя в темноте о предстоящих испытаниях. Она решила было на радостях раздеться до рубахи, однако Ведана отсоветовала, предупредив, что ночью они печь не трогают, так что под утро тут обычно бывает зябко. Одеяло ей выдали толстое, пуховое, о каких она только в сказах да былинах слышала, будучи приученной к шкурам зимой и льняному покрывалу в остальное время. Одеяло оказалось даже мягче и теплее, чем она себе представляла. Обе женщины улеглись на таких же точно постелях, пожелали ей и друг другу не то приятных, не то полезных грез и почти сразу же глубоко и мерно задышали. А Пенни все принюхивалась да прислушивалась, вспоминая все, что произошло с ней за сегодняшний день, первый день в Айтен’гарде.

Ей приснился старик, если она правильно запомнила его имя, Тангай, старый знакомый ее бабушки, с которым они намедни ездили на заготовку дров. Только во сне он сидел прямо на снегу под каким-то раскидистым деревом, ссутулившись, в неказистой лисьей шапке и делал ей непонятные знаки руками. Кто-то над ухом объяснил Пенни, что старик — большой негодник и пытается ее заколдовать, чтобы выкрасть у бабушки и утащить с собой в лес. Однако она ничуть не испугалась, а, наоборот, подошла к Тангаю и увидела, что это вовсе не старик, а Бриан, сын Каура, радостно ей улыбающийся и совершенно не замечающий, что левая бровь его сильно рассечена и кровоточит. Она наклонилась к нему, желая стереть кровь с раны, однако Бриан оттолкнул ее руку, встал и зашел за дерево. Она в нерешительности поспешила за ним, однако там никого уже не было. Даже следы на снегу внезапно обрывались. Тогда Пенни не нашла ничего лучше, как начать карабкаться по неудобному стволу на дерево. Ей все время что-то мешало, она то и дело останавливалась, смотрела вниз, пугалась и лезла дальше. Но самое страшное произошло тогда, когда она поравнялась с большущим дуплом, из которого на нее пристально смотрела неподвижная рыжая голова. Пенни вскрикнула от неожиданности и ужаса, сорвалась с ветки и полетела вниз…

Конец полета, по счастливой случайности, совпал с пробуждением. Она обнаружила, что лежит на спине, по-прежнему под одеялом, и ей нестерпимо жарко. «Напрасно я их послушалась и не осталась в одной рубахе», — подумала она, опасливо озираясь и пытаясь сообразить, действительно ли кричала во сне, и если да, то мог ли кто-нибудь ее услышать. Обе женщины мирно спали. Сквозь закрытые ставни пробивались тонкие утренние лучи. Причудливый сон не дал отдыха. Пенни сладко зевнула, потянулась и повернулась на бок, чтобы посмотреть что-нибудь более приятное, однако не успела она закрыть глаза, как услышала:

— Умываться кто будет?

Бабушка обычно давала ей возможность понежиться до первого петушиного крика и сама начинала возиться по хозяйству. Здесь же порядки были иные.

— Раз ты теперь знаешь, где колодец, давай-ка сходи, еще пару ведер принеси. Сегодня мыться будем. Поутру тебя учеба ждет, так что потом натаскать не успеешь.

— Так я ж вчера мылась, — искренне удивилась Пенни.

— А мы про тебя, что ли, говорим? — усмехнулась Ведана. — Нам тоже, может, чистыми походить хочется. Или ты за нас помыться умудрилась?

Делать было нечего. Хорошо еще, если не заставят им спины тереть. Похоже, тут у них мыть друг дружку — в порядке вещей. Стесняться не принято. Противоречить тоже.

Пенни ушла, поскрипывая ведрами, а женщины побросали свои занятия и подошли к окну, следя за девочкой, удаляющейся в безошибочно правильном направлении.

— Ты слышала, как она ночью разговаривала? — зачем-то шепотом поинтересовалась Аина.

— А ты разобрала?

— Не все. Она произносила бессвязные слова, незнакомые имена, но под утро, перед криком, от которого ты тоже, наверное, проснулась, я четко услышала, как она сказала: «Гетти имма вай! Ая илюли».

Ведана вытаращилась на подругу так, что черты ее лица потеряли всю былую привлекательность, сделав похожей на уличную попрошайку, мимо которой прошел последний на сегодня гуляка.

— Но ведь она не может знать того, чего не знает… Ты не ошиблась?

Аина покачала головой и осталась серьезной.

— Я слышала ее, как тебя сейчас. Это был самый настоящий кенсай, или кен’шо, как называют его шеважа. Она говорила на языке, которому будет учиться с сегодняшнего дня. По-твоему, мы должны об этом рассказать?

— Только не ей!

— Ну разумеется.

— Да, пожалуй, стоит. — К Ведане постепенно возвращался ее прежний уравновешенный облик. — Послушай, а ты бы так же перевела это восклицание, как и я?

— «Изыди! Я вабонка»?

— Да, разночтений тут почти не может быть… Но откуда?!

— По словам Дилис, девочка всю жизнь провела у Пограничья. Могла там набраться, в конце концов.

— В смысле, ходила по лесу и вела мирные беседы с шеважа? Что-то я весьма в этом сомневаюсь. Может, конечно, без бабушки не обошлось…

— Погоди, вон она идет. Сейчас я попробую ее чуток прощупать.

Когда Пенни вошла, покачивая тяжелыми ведрами, женщины нарочито серьезно занимались своими делами и не обращали на нее ни малейшего внимания.

— Куда поставить?

— А, это ты! Да прямо в бочонок возле печки. Умывальник у нас вон там, за занавеской. Кружку с верхней полки возьми.

— Я уже умылась. Снегом.

— Илюли.

— Что?

— Нет, ничего, напеваю просто. Не знаешь такую? «Как илюли ходила за водой».

— Кто такая Илюли? Я знаю несколько песенок про Крошку Лайку. А вы любите петь?

— Иногда.

— Давай не трать зря время, — наставительно заметила Ведана. — Раз считаешь, что уже умывалась, может, еще за двумя ведрами сбегаешь? У тебя быстро получается. А мы тут пока завтрак состряпаем.

Было видно, что Пенни готова в одиночку приготовить любой завтрак, лишь бы не плестись за водой во второй раз. Но ведь не спорить же с этими милыми женщинами. Похоже, они еще не наговорились вдвоем, за ее спиной.

Новое утро в Обители наполняло девочку безотчетной радостью. Во время первой прогулки за водой она все не могла взять в толк ее причину, а сейчас, идя уже знакомой дорогой и наступая в собственные глубокие следы, осознала, что источник этой радости коренится в получении невнятной, но уже осязаемой цели своего существования. Раньше она об этом даже не задумывалась, жила и жила. Теперь же сравнение ее нынешних ощущений с прошлой жизнью у бабушки, в уединенной избе, на краю мира, в соседстве с кем угодно, только не с такими же, как она, казалось ей делом неблагодарным. Как же хорошо, что все так получилось! Ее будут поначалу использовать для всякой ерунды, но будут и учить чему-то, что ей впоследствии наверняка пригодится, а может, и придаст всему происходящему вокруг новый смысл.

Она снова кивнула женщине, разгребавшей лопатой снег у красивой расписной избы, похожей больше на праздничный пирог, нежели на место, где обитают люди. На сей раз та прервала работу и, поправляя ярко-алый платок, поинтересовалась:

— Новенькая, что ли?

— Можно и так сказать.

Колодец был здесь же, и Пенни, возясь с крышкой и подъемным рычагом, чувствовала на себе посторонний взгляд. Разливая воду по ведрам, она украдкой покосилась на незнакомку. Та не спешила вновь браться за лопату и продолжала рассматривать ее.

— Меня зовут Пенни, — сообщила девочка, собираясь в обратный путь.

— У Веданы живешь? — Незнакомка имела свое понятие о вежливости и не спешила представляться в ответ.

— Да. Мы теперь с вами соседки.

— Не только. — Женщина снова взяла лопату наперевес. — Скоро свидимся. — И, потеряв к собеседнице всякий интерес, продолжила разгребать снег.

По возвращении домой Пенни не преминула расспросить хозяек о своей не слишком приятной встрече.

— Из расписной избы, говоришь? — Ведана широким жестом пригласила ее подсаживаться к столу и позавтракать. — Ты к сыру как относишься?

— Почти как лиса, — пошутила Пенни, за что получила толстый кусок от едва початой головки.

— Похвально, — сказала Аина. — Потому что мы тут тоже сыроедением злоупотребляем.

— Тебе повстречалась Руна, одна из наперсниц Лодэмы. Будет учить тебя древнему языку. Ты слышала когда-нибудь про кенсай?

Руна? Лодэма? Кенсай? Три новых слова зараз. Утренняя радость резко сменилась унынием. Ничего хорошего ей сегодняшний день не готовил…

— Нет, не слышала. А кто такая Лодэма?

— Она, почитай, наша главная Мать — Грендор’айтен. — Ведана зажевала это сложнопризносимое слово сочной стрелкой лука и поморщилась. — Правда, ее тут таковой считать не принято. Но скажу тебе по секрету, что от Лодэмы зависит больше, чем от трех остальных Матерей, вместе взятых. Она ведет записи событий и хранит немало важных книг. Причем многие не все сумеют прочесть. Мы вот умеем. И ты, если научишься.

— А зачем? — спросила Пенни, которая когда-то слышала от бабушки, что книги еще называют свитками и что там на листы из кожи знающие люди наносят смешные закорючки, а другие знающие люди как будто их слышат и могут повторить вслух или пересказать, не повторяя. Бабушка тоже считала, что это умение очень важное и всегда в жизни пригодится. Вот только в каких случаях — она уточнить затруднялась.

— Что «зачем»? — вмешалась Аина. — Читать зачем? Чтобы говорить с нашими далекими предками, разумеется. На кенсае писали в то время, когда не родились еще отец и дед Дули. Он дал основу всем другим языкам. Кто знает кенсай, говорят, может понимать даже шеважа…

Пенни с удивлением заметила, как Ведана ткнула подругу под локоть, и та замолчала на полуслове. Видимо, у них не было задачи рассказывать ей всю правду. Что ж, тем интереснее…

— А почему вы говорите, что не все умеют читать старые книги? Разве не всех тут учат таким важным вещам?

— Для каждой из нас важны свои знания. И именно в них нам суждено совершенствоваться, — терпеливо пояснила Аина, а Ведана добавила:

— Мне почему-то совершенно не интересно и не нужно знать, как правильно держать щит, чтобы не только отражать, но и наносить им сокрушительные удары. А для гардиан это основа основ.

Пенни понимающе кивнула, хотя подумала, что как раз щитов ни у одной из гардиан и не видела. Правда, может быть, они складывают их где-то позади трапезной, а потом не расстаются до самой ночи? Но не спорить же с Веданой. Следующей ее мыслью было поинтересоваться, чему такому важному учатся здесь хорены, то есть фриясы, однако она не рискнула об этом справиться. Обе женщины смотрели на нее хитро, словно подозревали, что у нее на уме.

— А сколько я буду учить этот ваш… наш древний кенсай?

Собеседницы переглянулись.

— Мы изучаем его с первого дня, как здесь поселились, а до сих пор его толком не познали, — вздохнула Ведана, явно рассчитывая лишний раз попугать новенькую.

— Сложно так? — Пенни прищурилась. — Или учат вас плохо?

Ведана глянула на нее внимательно и рассмеялась.

— А ты молодец, за словом в рукав не лезешь! Шутить горазда. Молодец! Без этого свойства тебе у нас трудновато придется.

— Это я уже поняла.

— Заговорить на кенсае ты при некотором старании сможешь довольно быстро, — сказала Аина. — Может статься, ты с ним уже когда-то была связана, просто не отдавала себе в этом отчета…

— Кстати, если ты видела избу Руны, мы тебя к ней, пожалуй, провожать не будем, — снова прервала подругу Ведана. — И без того дел много. Ешь давай да ступай сама. Потом расскажешь, как прошло.

Пенни промолчала, с удовольствием доела сыр, получила еще почти столько же, прожевала начавшую черстветь краюху, попробовала несколько стебельков травы, оказавшихся горькими, проглотила пригоршню вязких ягод, запила все это горячим настоем из сосновой коры с кисловатым привкусом и, почувствовав наконец, что до поры до времени сыта, накинула шубу и в третий раз за сегодняшнее утро отправилась в сторону ближайшего колодца.

Женщины в алом платке на улице уже не было, поэтому ей пришлось подняться по ступенькам крыльца и постучать в дверь, которая сразу же приоткрылась, будто Пенни и в самом деле поджидали.

— Ну, привет, соседушка, — без улыбки, хотя и радушно, сказала Руна, оглядываясь на свое нехитрое хозяйство.

В самом деле, Пенни ожидала увидеть в столь яркой и красивой снаружи избе нечто необыкновенное, однако все тут было точно так же, как и повсюду: печь, скамьи, сундуки. Разве что стол, занимавший добрую половину большой и, судя по всему, единственной комнаты, отличался размерами и необычностью отделки. Он был не просто резной, с затейливыми узорами, огибающими по краям тяжелую столешницу и спускающимися по толстым ножкам, но еще и расписанный теми же броскими, запоминающимися красками, что и изба. Таких столов Пенни видеть не приходилось.

— Не бойся, бери табурет, подсаживайся, — снизошла до понимающего кивка Руна. — Тебя кормили?

— Да, конечно, я вполне сыта и готова учить кенсай, — на одном дыхании выпалила девочка, ощущая, что это не то место, где нужно что-то скрывать.

— Вот даже как! — Руна перебросила за спину длинную и тугую, но совершенно седую косу и впервые посмотрела на гостью с живым интересом. — Тебе уже что-то успели рассказать?

— Да. Что вы научите меня разговаривать с нашими предками.

— Ты смотри, самую суть уловила! — Руна села за стол не напротив ученицы, как та ожидала, а рядом и провела пальцем по его краю в том месте, где белая рубленая змейка пересекалась с красными, идущими наискось полосками, словно оставленными когтями большой кошки. — Надеюсь, у нас с тобой дальше так же быстро дела пойдут. Не хотела бы возиться до конца зимы.

— До конца зимы? — слегка опешила Пенни. — Так скоро? Я думала, мы будем много зим заниматься…

— Только этого мне не хватало, — наконец-то улыбнулась Руна. — Что это за учитель, который не может научить своему предмету за одну зиму? Но, — подняла она одну бровь и изобразила строгость, — что это за ученик, который не учится у своего учителя всю жизнь?

Многозначительность фразы не позволила Пенни ответить. Она с любопытством рассматривала еще не старую, но уже и совсем не молодую женщину с седыми волосами и красивыми голубыми глазами, чистенькую, опрятную и приятно пахнущую луговыми цветами. Было в Руне что-то неуловимо знакомое, будто они когда-то уже встречались, хотя девочка наверняка знала, что такой встречи никогда не было. Разве что утром, но тогда женщина произвела на нее совсем иное, скорее даже неприятное впечатление.

— Кенсай — это язык, который дала нам, то есть нашим предкам, сама природа, — без лишних вступлений начала Руна. — Они лишь научились его читать и повторять. Поэтому каждый, вернее, каждая, кто приступает к его изучению, с первых же шагов ощущает его родство. Так в нас начинает просыпаться родовая память, и пробуждение это есть одно из бесценных достоинств кенсая. Ты не умеешь писать?

— Нет, — впервые смутилась этому обстоятельству Пенни.

— Это даже лучше. — Руна сцепила пальцы в замок, уперлась обоими локтями в стол и задумчиво посмотрела куда-то вперед. Вероятно, что-то вспоминала. Потом быстро нарисовала в воздухе перед лицом оторопевшей девочки черту вверх и вбок. — Что за звук?

— Какой звук?

— Вот и я спрашиваю, какой звук обозначается этим знаком. — Она повторила: вверх и вправо.

— Не знаю.

— Сейчас так принято записывать звук «а». Ну а если так? — Палец Руны прочертил воздух вверх и влево. — Это будет «у».

— Запомнила.

— Не торопись. Это не совсем то, чему тебе предстоит учиться. Я просто показываю, что такое «черты», которыми нынче принято писать.

— А-а-а…

— Скажем, две длинные черты, лежащие одна вдоль другой, означают «э».

— А если сверху вниз?

— Таких нет. Длинных нет. Есть несколько вариантов коротких. Ну так я не про то. А про то, что теперь принято чертами передавать звуки нашего языка. Это тебе понятно?

— Сколько звуков, столько и черточек?

— Именно. Ты хорошо ухватываешь главное. — Руна слегка отодвинулась от края стола и задумчиво провела ладонью по разноцветной резной кромке. — А вот так писали в древности наши предки.

— Как? — потеряла ход мысли Пенни.

— Этому столу столько же зим, сколько нашей Обители. Древнее его только стол в Грен’торе, у Лодэмы. — Вероятно, выражение лица Пенни сделалось настолько недоверчивым, что Руна примирительно погладила ее по руке. — Раньше было принято резать на столах. Вот на этом собраны разные мудрости того уклада, который был принят в роду, которому этот стол принадлежал. Для начала будем учиться с тобой на нем. На что похожи эти линии и узоры?

— Не знаю… На кору дерева, может быть?

— Смотри какая догадливая! И краски ее не смутили. Да, на кору.

— Просто когда мы с бабушкой в Пограничье за хворостом ходили, я как-то видела большую сосну, кора которой была расписана очень похоже на ваш стол.

— В самом деле? — искренне удивилась Руна. — Ты видела такое дерево? Я про них знаю, но никогда сама не встречала. Правда, в лесу я уже давненько не бывала. Очень интересно. Ты не запомнила узоры?

— Я маленькой была. А потом я уже этой сосны не видела. Наверное, дождем все краски смыло. Только помню, что там не белое с красным было, а зеленое, желтое и много синего.

— Очень интересно, — повторила Руна. Она встала и обошла стол. — Подойди-ка. Вот так?

В том месте, куда она указывала, Пенни увидела переплетение желто-зеленых линий на синем фоне. Но дороге она заметила, что с разных сторон стол расписан по-разному и цвета узоров не повторяются.

— Да, пожалуй, что так. А это что-то означает?

— Вот именно об этом мы с тобой и будем разговаривать. — Руна вернулась на прежнее место. — Теперь ты знаешь, что мы сегодня используем какое письмо?

— Письмо?

— Ладно, не буду мучить тебя вопросами. Ты уже ответила на этот вопрос чуть раньше. Ответила правильно: письмо у нас сейчас принято упрощенное, звуковое.

«Ничего себе упрощенное!» — подумала Пенни, прикидывая в уме, сколько разных звуков издает и слышит, когда с кем-нибудь разговаривает. Если каждому такому звуку соответствует отдельная закорючка или сочетание черточек, то поди запомни все. Еще какое упрощенное!

— А вот раньше, — продолжала Руна, — когда язык только появился, его стали записывать цельными образами…

— Вы говорите: «Когда язык появился». Выходит, когда-то языка не было?

— Разумеется. Ты ведь уже видишь, что все идет по пути от сложного к простому. Теперь записывают звуки, раньше писали образами, до этого вообще языка не знали.

— Как это так? — не поверила Пенни. — Они что ж, молчали все время?

— В нашем понимании — да. На самом же деле наши предки, очень далекие предки, предки всех, кто живет сегодня на земле, разговаривали между собой мысленно. Когда появился язык, мы эту способность утеряли. А вместе с ней и многие другие способности, о которых теперь узнаем из сказок и думаем, что все это выдумки. Говорить ведь проще.

Ничего подобного Пенни услышать никак не ожидала и потому молча ждала продолжения. При этом у нее, что удивительно, не возникало чувства, будто собеседница ее обманывает или шутит. Ей объясняли, как все было, незатейливо, ничего не доказывая. Но ведь никто же не доказывает, что ночью темно, а днем светло. Вот тебе и кенсай…

— Потрудись еще раз запомнить. Если теперь звукам соответствуют отдельные черты, то раньше каждому звуку соответствовал отдельный образ. Сочетание звуков дает нам слово. Сочетание образов мы будем называть понятием.

— Хорошо, — согласилась Пенни, хотя понимать наставницу ей, если уж совсем откровенно, становилось все труднее.

— Понятие — потому что оно дает нам, с одной стороны, единое понимание сказанного, а с другой, к чему мы скоро перейдем, смысл сочетания образов часто зависит именно от нашего понимания вообще.

— Это как?

— Ну, давай возьмем какой-нибудь простенький пример. Скажем, если человек громко говорит, как его называют?

— Пустомеля?

— Я не это имела в виду. Его называют громогласным. Вот тебе пример сочетания образов: грома и голоса. Из их сочетания получается новое слово. А что значит «гром»?

— Что-то громкое?

— Похоже, но нет. «Громкое» появилось от «грома». Если же мы разложим слово «гром» на звуки-образы, то у нас получится «поток силы мудрости, отделяющий внутреннее от внешнего».

— Здорово! — воскликнула Пенни. — А как это так выходит?

— Если разобрать звук «г», то у него, как и у других звуков, мы найдем в древнем образном письме несколько значений: «говорить», «движение», «направление», «истечение», «поток», «передача мудрости». В звуке «р» заложены образы: «речь», «изречение», «течение», «волна», «сила», «разделение». Начинаешь понимать?

— То есть я могу выбрать любые из значений звуков, и они сложатся в такое вот длинное понятие?

— Да, только не любые, а в силу своего понимания.

— А тогда что будет значить «гроза»? Тоже «поток силы»?

— Да, только «отделяющий Землю от Человека».

— Без мудрости?

— Без Мудрости.

— Чудно!

— Еще как!

— А тогда что будет значить на кенсае слово «голос»?

— «Передача Мудрости определенным людям определенным словом». Только ты заставляешь меня забегать вперед. На чем я остановилась?

— На чем?

— На понятиях. Которые в кенсае складываются из сочетаний образов.

Пенни слушала спокойную речь наставницы, старалась все понимать и сразу запоминать, при этом думала немножко о своем и тихо радовалась тому, что по далеко не счастливой на первый взгляд случайности очутилась здесь, в Обители. Место это, его обитательницы, царящее повсюду ощущение значимости, урок чужого и одновременно родного языка нравились ей с каждым мгновением все больше.

— Всего в кенсае насчитывается сорок девять исходных образов, — продолжала тем временем Руна. — Нет, не так я сказала. В кенсае насчитывается сорок девять знаков, или символов, отражающих безмерное количество образов. Когда знаки кенсая выписываются вместе, это называется вязью. Вот тебе пример вязи. — Она указала на узоры на столе.

— А что здесь написано? — не удержалась от вопроса Пенни, уже по-другому начиная воспринимать то, что поначалу было для нее просто красивым переплетением линий и каких-то фигур.

— «Мирны лет тому назад, — охотно и нараспев стала читать Руна, — а может быть, и вчера, ибо вечность не знает границ времени, в светлом мире Аргелов, который охватывает двести пятьдесят шесть мер пространства, произошла великая Асса, великая битва сил Света и Тьмы».

— Как красиво! — восхитилась Пенни. — А что все это значит?

— Чтобы это понять, ты сюда и пришла, — сказала вместо ответа Руна. — Только читать нужно не с конца и не с середины, а с начала. Тогда все постепенно встанет на свои места.

— А где начало?

Руна многозначительно ткнула пальцем девочке в лоб и улыбнулась.

— Ну что, начнем учиться?

— А разве до сих пор я не училась?

— До сих пор ты только вспоминала…

Время бежало непозволительно быстро. Они разговаривали, рассматривали стол, пересаживались, иногда почти спорили, Руна давала Пенни задание и, пока та корпела над решением, отходила к печи и возвращалась с двумя кружками чего-нибудь горячего и душистого. И только когда она зажгла первую лучину, Пенни спохватилась, что скоро вечер.

— Ой, а я и не заметила! Простите, Руна, я просидела у вас, кажется, целый день…

— Ничего, осталось недолго. Скоро всех призовут в трапезную. Тогда и отдохнешь. А я уж как-нибудь.

— А вы что, туда не ходите?

Было особенно приятно после всех этих разговоров об образах, выступающих из разноцветной вязи, и непонятных, хотя и как будто знакомых словах вот так просто выпрямиться на табурете, сладко потянуться и подумать, как же хорошо, что завтра снова будет день.

— Да далековато для меня стало. Ноги плохо слушаются. На улицу пока выхожу по делам, ну, там, снег убрать, скажем, но далеко ходить не люблю, потом отлеживаться приходится. Уставать стала.

— У моей бабушки такое было, — спохватилась Пенни. — Она сама себя быстро на ноги поставила. Знаете чем? Сейчас вспомню. Живицей сосновой. Да, точно. По вечерам натирала, перед сном. И листья сирени прикладывала. Очень хорошо помогло. Вы не пробовали?

— Нет, не пробовала. А ты что, и в травах разбираешься?

— Не я, а бабушка. Кое-что она мне показывала, рассказывала, а я на память пока не жалуюсь. — Пенни хитро прищурилась. — Я вам точно говорю — отличное средство для ног.

— Что ж, попробую как-нибудь.

— Не как-нибудь, а сразу надо лечить. Такие вещи запускать ни в коем разе нельзя. Давно у вас недуг?

— Да с лета.

— Спешить надо, — озаботилась Пенни. — Неужели в Обители никто этим не занимается?

— Отчего же, тут у нас лекарей хватает…

— Вот и я так думаю. Зачем же ждать? Если вы не можете, давайте я схожу мазь приготовлю. Вы только скажите, к кому лучше обратиться. Мне совсем не сложно.

— А дорогу ты найдешь?

— Я тут уже третий день. Ну, почти. Так что вы просто скажите, а уж я попробую справиться.

— Ладно, раз ты настаиваешь. — Улыбка Руны говорила о том, что она тронута искренней заботой новой ученицы. — Мою хорошую подругу зовут почти как меня — Куна. Отыскать ее не очень сложно. Ее изба стоит слева от главных ворот. С зеленой крышей. Думаю, у нее все есть, что тебе нужно… что мне нужно. А обратно дойдешь? Хотя нет, постой, ты не так сделай. Мои ноги с лета ждали и еще подождут. Ты сперва в трапезную наведайся, а уж потом и к Куне зайдешь. А сейчас отправляйся домой. Небось, подруги твои тебя заждались. Скоро барабаны бить начнут: это у нас сигнал к ужину собираться. Может, кстати, Куна сама в трапезной будет. Она не я: иногда туда захаживает. Попроси своих, они тебе ее покажут. Куну здесь все знают.

Поразмыслив по пути домой, Пенни решила, что так и поступит. Спешить ей действительно некуда. Единственное, что смущало ее и не давало полностью предаться радостным переживаниям и предвкушениям, — мысли о бабушке, которая в одиночку противостояла сейчас вооруженным мужчинам. Или уже не противостояла. Или победила и спешит обратно, к ней. Или все-таки затерялась в огромном Вайла’туне, как она — здесь, и не в состоянии найти одну-единственную телегу.

Уже в избе, устав от пересказа встретившей ее там Аине всего того, что она узнала за день, и растянувшись поверх одеяла на сене, она подумала, что на самом деле бабушка могла махнуть на все рукой и спокойно вернуться обратно, домой. Хотя бросать друзей в беде и не было в ее правилах, но ведь главное она сделала — вызволила из лап врага внучку и неплохо пристроила ее туда, где за ней всегда будет присмотр. Кстати, интересно, а за ней и в самом деле наблюдают? Аина делает вид, будто она, Пенни, прожила тут уже не одну зиму, и сама с расспросами не пристает. Ведана уша по делам и, возможно, сидит сейчас у той же Корлис и подробно описывает, как они вчера провели вечер и утро. Правда, не слишком ли много она берет на себя? Кто она такая, чтобы всем был досуг ею заниматься? Очередная гевита, которых было и будет еще целое множество. Разве у той же Веданы не может быть других дел, кроме нее?

— А вы мне Куну покажете, если она ужинать придет?

— Куну? — Аина опустила спицы, на которых вязала, сидя прямо на полу, привалившись спиной к печи. — Покажу, конечно. Только зачем она-то тебе потребовалась? Чувствуешь, что приболела?

— Это не для меня. Я Руне обещала кое-каких трав принести. Вы ведь знаете, что у нее ноги больные и она далеко ходить поэтому не может. А я ей один раствор сделаю, и, надеюсь, все постепенно пройдет.

— Первый раз слышу, чтобы у Руны что-то болело, — буркнула Аина.

— Вы, я заметила, тоже с посохом ходите, — осмелела Пенни. — Вам помощь не нужна?

— Ну, если бы была нужна, — сказала Аина, легко поднимаясь с пола и откладывая вязанье на сундук, — тебя бы точно дожидаться не стала.

— Я вас обидела?

— С чего ты взяла?

«Обидела, обидела, — подумала Пенни. — С чего бы ей так внезапно огрызаться? Если не надо, так и скажи. Можно подумать, я напрашиваюсь…»

— Что тут у вас происходит? — В дверях появилась Ведана. — Я шла и думала, что уже не застану вас. Ужин скоро.

— Мы собираемся, — покосилась на Пенни Аина.

— Как первый день прошел? Как позанималась? — Ведана отряхнула ноги, разулась и первым делом обнялась с печкой. — Морозец-то крепчает.

— Хорошо все прошло. Руна очень умная.

— Не то слово! — усмехнулась Аина. — Они там, похоже, уже в такие дебри забрались, о которых мы с тобой разве что ко второй зиме представление некоторое имели.

— В самом деле? — не отпуская печь, оглянулась через плечо Ведана. — Так ты уже знаешь, кто такие илюли?

— Нет, — призналась Пенни и поспешила добавить: — Если бы я увидела, как оно пишется, может, я бы разобралась.

Раздались удары далекого барабана.

— Идите без меня, — сказала Ведана. — Я так продрогла, что не хочу больше появляться на улице. Перекушу здесь.

На самом деле Пенни тоже не стремилась в трапезную. Ей и тут было хорошо. Но за день она успела проголодаться, а подруги, похоже, относились к готовке весьма пренебрежительно. Лучше по ним не равняться. Раз есть такая возможность, нужно ею воспользоваться. Тем более ей необходимо встретиться с Куной. Руна так мило обошлась с ней сегодня, так многому научила, что с ее стороны было бы верхом невежливости наговорить с три торбы про лекарства, пообещать раздобыть действенное средство и опростоволоситься.

При выходе из избы Аина все же прихватила с собой свой длинный посох. На сей раз Пенни ничего ей не сказала. Очевидно, Аине приходится брать его в дорогу и при этом она стесняется своей вынужденной слабости. Уж Пенни это точно не касается. Ночная улица показалась ей более привлекательной, чем накануне. Вероятно, просто факелов повсюду было зажжено больше. Или солнце еще не до конца зашло за деревянные стены. Но и Ведана была права — стало гораздо холоднее, чем днем. «Надеюсь, сегодня голых девочек мы нигде не встретим», — размышляла про себя Пенни. Оказаться в таком виде на таком морозе — околеть заживо. Правда, самой ей было приятно тепло, и только щеки обжигал слабый ветерок.

Девочки по пути им все-таки попались. Правда, все они были как следует одеты, а в руках несли короткие луки, с которыми, должно быть, упражнялись. Пенни не раз приходилось держать в руках тяжелый лук Каура и даже стрелять из него по мешку со стружкой, так что она прекрасно представляла себе, каково заниматься этим на морозе. Тайру среди девушек она не заметила. Наверное, у них там тоже существует какое-то внутреннее разделение. Кстати, а у них, у гевит, тоже ведь должны быть какие-то общие занятия. Она не преминула справиться на этот счет у Аины.

— Сейчас к нам почти никого нового не берут, — ответила та. — А в гардианах, наоборот, потребность от зимы к зиме растет. Так что там всякий раз оказывается с десяток новичков, которых можно обучать группами, что старшие и делают. Иди за ними. Похоже, нам по пути.

Аина не ошиблась. Веселая ватага лучниц привела их мимо теремов точно к трапезной. Когда они вошли, все лавки уже были заняты. Пришлось искать свободное место. Пенни узнала Дилис, сидевшую на самом краешке стола и уткнувшуюся в кружку, кивнула Олете, еще больше похорошевшей со вчерашнего дня, так и не нашла Тайру и чуть не упала через лавку, когда Аина под толкнула ее в плечо, обнаружив два свободных места рядом.

— Вы покажете мне Куну? — напомнила она, принимаясь сразу же наполнять глубокую тарелку кашей. — Вам положить?

— Положи. Я, пожалуй, тоже с нее начну. Куну, говоришь, тебе показать? — Анна несколько раз кивнула в ответ на приветствия разных незнакомых Пенни женщин, махнула кому-то рукой, огляделась по сторонам и сообщила, что Куны пока нигде нет. — А с чего ты взяла, что она тут будет? Руна сказала?

— Да. Правда, она тоже не была в этом уверена. Но я знаю, в какой избе Куна живет. Так что все равно ее сегодня отыщу.

— Я тебя водить туда-сюда не намерена.

— А и не надо. Я уже дорогу до вашего дома запомнила. Можно сказать, еще вчера. Когда изб вокруг нет, сложнее. А когда есть, по ним легко путь замечать.

— Ну, смотри, — не слишком поверила ей Аина. — Мы с Веданой в одно и то же время все гасим и укладываемся. Не поспеешь, будешь в холоде ложиться.

— Поспею.

Скоро Пенни была вполне сыта и согрелась. Куна все не появлялась.

— Как мне быстрее пройти к главным воротам?

— Очень просто. — Аина прервала разговор с соседкой но другую руку и пояснила: — Спускаешься с крыльца, обходишь трапезную, слева видишь терема… Знаешь, о чем я?

— Да, конечно.

— Вот и идешь все время прямо, чтобы терема оставались у тебя слева. Там и будут главные ворота. Если отыщешь Куну, привет ей передавай.

Ужин еще не кончился, и Пенни почувствовала, что взгляды многих обращаются к ней, когда она шла по узкому проходу между столами к выходу. Кстати, Пенни машинально приглядывалась к кромкам столов, но здесь никаких признаков кенсая не наблюдалось. «Забытая традиция», — подумала она, окунаясь в холод ночной улицы.

Острые крыши теремов были плохо различимы на черном небе. Тем не менее Пенни казалось, что она всем телом ощущает их громоздкое присутствие, и это придавало ей решительности. В этой части Обители факелов оказалось почему-то меньше, горели они тусклее, чадили и давали ровно столько света, сколько хватало, чтобы окончательно не заблудиться. Пенни даже не слишком удивилась, когда вместо ворот вышла к стене. Куда идти отсюда, вправо или влево, она точно не знала, но повернула вправо и натолкнулась на двух женщин в капюшонах.

— Не скажете, я правильно иду к главным воротам? — спросила она.

— Правильно, — мужским голосом ответил один из капюшонов, и обе незнакомки, или оба незнакомца, не мешкая прошли мимо.

О том, что в Обитель захаживают мужчины, Пенни не подозревала, но решила не удивляться. В самом деле, принятые здесь капюшоны делали всех одинаковыми. До поры до времени, разумеется.

Главное, что ее не обманули: вскоре она увидела перед собой знакомые контуры ворот. Перед ними сейчас горел высокий костер, вокруг которого, судя по фигурам, прохаживалось, согреваясь, с полдюжины гардиан. «Если окончательно запутаюсь, обращусь к ним», — подумала Пенни. Однако опасения оказались напрасными: при свете костра и двух удачно расположенных факелов изба с зеленой крышей выделялась на фоне общей серости и мрака более чем заметно.

Пенни поднялась на приступочек крыльца и смело постучала. Некоторое время не было слышно ничего, словно внутри все вымерло. Тогда она постучала снова, не зная точно, принято ли здесь проявлять подобную настойчивость. Но Куна была нужна не ей, а Руне, так что угрызений совести испытывать не приходилось.

После второго стука дверь скрипнула и странным образом открылась внутрь, хотя обычно внешние двери открывались наружу. На всякий случай. Мало ли кому захочется поддеть их плечом, да посильнее. В проеме Пенни увидела совсем не старую женщину, замечательно похожую внешне на Руну: та же тугая коса на плече, такой же опрятный вид. Далее запах луговых цветов и тот витал здесь на правах хозяина.

— Здравствуйте, — сказала Пенни, не заметив, как оказалась внутри теплого дома. — Я пришла к вам от Руны.

— Руна послала тебя? — почему-то удивилась женщина, с интересом рассматривая неурочную гостью. — Ну, раздевайся, проходи.

— Я, наверное, неправильно выразилась, — поспешила оправдаться Пенни, послушно стаскивая шубу, хотя совершенно не намеревалась оставаться здесь надолго. — Она меня не посылала. Я сама пришла. Руна… мне сказали, что у вас есть нужные мне травы.

Только тут она сообразила, что явилась к незнакомому человеку с пустыми руками, без денег или на худой конец гостинцев, так что Куна вправе отправить ее восвояси несолоно хлебавши.

— Смотря какие травы тебе нужны, девочка. — Женщина улыбнулась и стала от этого еще больше похожа на Руну.

— Меня зовут Пенни. Я… я тут новенькая. Учусь у тетушки Руны древнему языку.

— Новенькая — это я и так вижу. — Куна перебросила косу за спину и кивнула внутрь дома. — Заходи. Я тут кое-какими делами занимаюсь, но ты не помешаешь.

Она подняла синий в белую полоску полог, отделявший горницу от главного помещения, и Пенни послушно юркнула под него, оказавшись в полумраке небольшой комнаты, явно одной из нескольких, судя по размерам избы. В комнате этой не было ничего примечательного, если не считать шести или семи голых женских спин. Пенни заморгала, но странное видение не исчезло. Вдоль двух стен спиной ко входу на коленях сидели совершенно обнаженные девушки. Вероятно, волосы у них были коротко острижены или просто убраны вперед, потому что в глаза бросались их тонкие шеи, красиво развернутые плечи, прямые спины и упирающиеся в смешно подогнутые ступни ягодицы. Посреди спины у каждой Пенни различила висящий на шнурке, как кулон на цепочке, маленький веник из травы. Веники тлели и чадили тем самым запахом, который с порога уловил ее замерзший нос.

Между тем Куна пересекла комнату и подняла еще один полог, за которым обозначилось новое, предугаданное помещение, ярко освещенное и наполовину занятое печкой. Здесь Пенни перевела дух и вопросительно посмотрела на хозяйку. Та, разумеется, была вовсе не обязана что-либо объяснять, однако немой взгляд девочки настолько просил об этом, что Куна, тщательно задернув за собой полог, доверительно шепнула:

— Лечатся. Умудрились простыть, вот и приходится ставить их на ноги. Так какие травы и зачем тебе нужны?

— У Руны больные ноги. Там, где я раньше жила, мы с бабушкой использовали в таких случаях сосновую живицу и листья сирени. У вас не найдется? Взаймы.

— Сядь.

Пенни покорно опустилась на единственный стул.

— Ты знаешь, что Руна — моя сестра? — продолжала женщина, внимательно наблюдая за ней со своего места у печи.

— Догадываюсь…

— Тогда будь любезна говорить прямо. Что ей нужно?

— Живицу… Но ведь…

— Насколько мне известно, с ногами у Руны все в полном порядке. Она моя старшая сестра, и сколько я ее помню, она всегда была крайне мнительна. Вот и придумала себе зачем-то этот недуг. Так зачем она тебя послала ко мне?

— Никто меня к вам не посылал, — придя в себя от неожиданности, встала со стула Пенни. — Ей больно дойти даже до трапезной, вот я и вызвалась помочь. У меня трав с собой нет. Все у бабушки остались. Вот она мне и сказала, что травы есть у вас.

— Странно. — Куна потерла подбородок, о чем-то размышляя. — На обманщицу ты непохожа. Вероятно, тебя просто обманули, девочка. Руне не нужны травы. Руне нужно перестать думать про меня всякие гадости, а еще лучше — вообще перестать про меня думать. Так ей при случае и передай. Как ты сказала? Ты у нее учишься?

— Да, учусь. — Пенни начала понимать, что между сестрами из-за чего-то пробежала кошка и что лучше ей в эту давнишнюю ссору не вмешиваться. — Пожалуй, я пойду. Не буду вам мешать.

— Ты не мешаешь. Им еще сидеть и сидеть. Вообще-то лечить бы стоило их наставниц, которые считают, будто обливания на морозе укрепляют не только дух, но и тело. Я ничего не имею против, мне тоже иногда хочется чувствовать свою нужность, но троим из тех, что ты там видела, на мой взгляд, травы уже не помогут.

— В каком смысле? — встрепенулась Пенни. — Они что, умрут?

— Очень может быть. Ты знаешь, что такое легкие?

— То, чем мы дышим.

— Вот именно. Вижу, бабушка у тебя толковая. Так вот, у них уже затронуты легкие, и я не поклянусь, что завтра они не свалятся с жестокой горячкой, несмотря на мои сегодняшние потуги.

— Мед с редиской не пробовали? — посерьезнела Пенни. — Надежное средство. Только редиску нужно сперва нарезать на дольки и поджарить в масле. Мне самой так однажды делали. Сразу помогло.

Куна ничего не ответила, но посмотрела на девочку внимательно, пожала плечами и стала рыться в мешочках, стоящих на полу вдоль всей печки.

— Вот тебе твоя живица, — сказала она, высыпая на ладонь знакомый бурый песок. — Сколько надо?

— Раза в три больше этого, — быстро сообразила Пенни. — Благодарю вас.

Из избы она выходила взволнованная, но довольная. И прежде всего собой, потому что не струхнула и довела дело до конца. Куна может думать о сестре все, что ей вздумается, но та явно была не способна на розыгрыши и обман. А напридумать при желании можно все что угодно и о ком угодно.

Если говорить о желаниях, то поначалу они сводились у Пенни к тому, чтобы сразу же отправиться к Руне и вручить ей обретенное снадобье. Однако само снадобье не было готово, живицу предстояло некоторое время варить, толочь и растирать, так что Пенни пришлось заставить себя не торопиться, а вернуться первым делом домой. Принять это решение оказалось проще, нежели его осуществить. Пенни сразу же запуталась и прошла мимо трапезной, от которой предполагала, что точно знает дорогу обратно. Поплутав и в конце концов махнув рукой, она чудесным образом вышла к колодцу, рядом с которым примостилась изба Руны. Остановившись в замешательстве, она представила себе свой нынешний путь и поняла, что умудрилась где-то срезать какие-то переулки, то есть что в Обители можно ходить и быстрее, если знать как. К Руне она тем не менее не пошла, спустилась к знакомой и теперь почти родной избушке и по-хозяйски толкнула дверь.

Подруги, конечно, ждали ее. Аина, как и прежде, сидела за своим вязаньем, а Ведана читала ей вслух, разворачивая на столе кожаный свиток и то и дело перекладывая два увесистых гладких камня, не позволявших свитку закрываться. При виде Пенни она прервала чтение и хитро прищурилась, ожидая, вероятно, пространного рассказа.

— Можно позаимствовать у вас горшок? — спросила вместо этого Пенни, вешая шубу на крючок и доставая из-за пазухи два заветных мешочка.

— Естественно, — не отрываясь от вязанья, разрешила Аина.

— Я смотрю, вы сами воды наносили. Благодарю.

— А ты думала, мы до тебя без воды жили? Нет, как-то ведь справлялись.

— Не сомневаюсь. — Пенни эти подковырки нравились все меньше, и сейчас она впервые подумала о том, чтобы при удачном стечении обстоятельств съехать отсюда куда-нибудь еще. Лучше всего в тот маленький домик, где она провела первую ночь в Обители, а если не получится, то, скажем, к Руне. Места у той предостаточно, а она бы ей еще и по хозяйству помогла. — А что вы читаете? Можно мне тоже послушать?

— Не начиталась за день? Похвально, похвально. — Ведана переглянулась с Аиной и по-новому переставила камни на свитке. Где я остановилась? Ах да, вот тут:

…И призвал Он тогда к себе своих ратников верных и повелел им отправляться походом стремительным в земли нехоженые, где могли бы все люди его обрести долгожданный приют и новый дом препокойный. И пошли они войском грозным на новые земли, но не нашли там ни сопротивления себе, ни народов чужих, чтобы покорять их. Лишь река великая встала на пути их непреодолимой преградой. И возрадовался Он в сердце своем и молвил так: «Заповедую вам оставаться здесь, поелику возможно будет, и разбить на брегу сей стремнины бурной град единый, чтобы ни вам, ни потомкам вашим беды отсюда не было…»

— А как это — «разбить град»? — не удержалась от вопроса Пенни, слушавшая напевное чтение Веданы с нескрываемым восторгом. — Град — это ведь когда с неба ледышки падают.

— Не совсем так. — Ведана чинно положила руку на свиток. — Градом в ту пору называлась, скажем так, большая застава, где жило много людей. Вроде Вайла’туна. Собственно, про начало Вайла’туна я как раз и читаю.

— Вот это да! — воскликнула Пенни. — А это на кенсае написано? Можно я взгляну? — Она подбежала к столу и увидела под ладонью Веданы совсем незнакомые ей знаки, некрасивые, резкие и то и дело повторяющиеся. — Это не кенсай?

— Ты спешишь знать все и сразу. Так не получится. Нет, это не кенсай. Это то, как мы пишем сейчас.

— А, кажется, я помню: вверх и влево — «у», две черты одна под другой — «э». Руна рассказывала.

— Вот именно. Мы с Аиной как раз тем и занимаемся, что сличаем нынешний перевод древней хроники, записанной на кенсае. Тебе нравится?

— Очень! А это вы… переводили?

— Нет, не совсем, — погладила Ведана кожаный свиток. — Сам перевод делала Лодэма. Делала еще в те времена, когда была зрячей и полной сил.

— А зачем его тогда… сличать? — Пенни нравилось, что она так быстро учится использовать новые для себя слова и понятия. — Или Лодэма где-то ошиблась?

Подруги снова переглянулись. Аина отложила вязанье и облокотилась на стол, подперев кулаком подбородок.

— Ты умная девочка, — сказала она совершенно серьезным тоном, от которого у Пенни резко испортилось настроение. — Корлис в тебе не ошиблась. Ты ухватываешь главное, но твоя беда в том, что ты этого не замечаешь. И я думаю, — вопросительно посмотрела она на Ведану, ища одобрения, — что будет правильнее не скрывать от тебя некоторых вещей, а дать понять, что к чему. В общих чертах.

«Так кто вам мешает?» — хотела возразить Пенни, но сочла разумным оставить свои возражения при себе и продолжать слушать.

— Мастерство Лодэмы никто не оспаривает. Ее рукой записана не одна хроника, включая повествование о нашей Обители с первого дня ее существования. По указу правителей Вайла’туна занималась она и переводами древних рукописей для удобства их прочтения теми, кто не владел и не владеет кенсаем.

— Но времена меняются, — взяла слово Ведана. — Мы тут живем вдали от повседневности, по своим законам, со своими старшими Матерями, при собственном хозяйстве, которое нас неплохо кормит и одевает. И нам нет особого дела до того, кто сейчас отдает приказы из-за стен замка. Ты ведь слышала о том, что Ракли больше не глава Вайла’туна?

— Слышала. Правда, нам с бабушкой это все тоже было довольно безразлично. А что?

— Новые правители начинают задавать новые вопросы.

— Вопросы-то старые, — поправила Аина. — Только при старых правителях их не задавали.

— Ну, можно и так сказать. Одним словом, вопросы есть, и касаются они тех выводов, которые напрашиваются, если прочитать существующий перевод…

— …и не напрашиваются, если этот перевод…

— …сделать более правильным. Непонятно мы выражаемся?

— Не до конца, но суть мне ясна, — не слишком уверенно заверила собеседниц девочка. — Но вы сказали, что сличаете перевод с хроникой. А где же хроника? Вы ее наизусть помните?

Аина выдавила из себя улыбку и посмотрела на Ведану. Ведана посмотрела на Аину и тоже натянуто улыбнулась. Наблюдая за ними, Пенни успела пожалеть, что спросила, однако Ведана все же собралась с духом и пояснила:

— Сам древний свиток находится у Лодэмы. «Сид’э», или «Река времени», как обычно называется эта хроника, существует в нескольких рукописях.

— И вариантах, если наши с Веданой догадки верны, — вставила Аина.

— Да, тут история довольно темная, и я не хочу сейчас забивать тебе голову разными подробностями о том, что но традиции подобные рукописи на кенсае составлялись в двух списках, что один всегда был у Матерей, а другой — под Меген’тором. Что в замке давным-давно случился ужасный пожар, погубивший многие свитки. Что «Сид’э» был восстановлен, вероятно, частично и что сейчас нам приходится иметь дело с так называемым «Обительным» переводом, который, как мы знаем, не может не отличаться от такого же перевода, сделанного в свое время писарями в замке.

В этом месте она выдержала паузу и сочувственно вздохнула, безошибочно узнавая в широко распахнутых глазах Пенни смущенный огонек недоверия, точнее, непонимания.

— Сегодня днем я была в Свар’торе и получила этот свиток от Корлис. А вместе с ним — задание вычитать текст и дать свои предложения по возможным неточностям и темным местам.

— Темным местам?

— Да, по тем эпизодам повествования, которые недостаточно подробно прописаны и которые потому можно двояко истолковать. Кстати, я надеюсь, ты понимаешь, что все, о чем мы сейчас с тобой беседуем и что тебе еще предстоит здесь узнать, является, мягко говоря, совершенной тайной. Ее разглашение влечет за собой неизбежную смерть. И не смотри на меня так. Именно поэтому мы спокойно можем разговаривать и не боимся быть услышанными. Потому что все знают закон: если тайное станет явным, виновница будет поймана и неминуемо наказана.

«Вот это я попала», — обомлела Пенни и явственно представила себе, как Аина выдает кому-нибудь из непосвященных этот или какой-нибудь другой, еще более страшный секрет, а потом не моргнув глазом сваливает все на нее, и ее сбрасывают с крыши Черной башни в назидание другим. Картина получилась яркая и болезненно четкая.

— Получается, мне лучше ничего не знать? — поежилась девочка.

— Знать, но помнить. Если хочешь, вся Обитель построена на этом законе. Ведь если разобраться, то мы тут для того, чтобы служить Вайла’туну…

— …правителям Вайла’туна, — поправила Анна.

— Таким наше положение сделала история создания Обители. Думаю, скоро тебе предстоит ее услышать. Не представляю, что вы там сейчас читаете с Руной, но ты можешь завтра попросить ее в качестве текстов для разбора и заучивания взять «Айтен’э». Тогда многое для тебя встанет на свои места.

— …И ты поймешь, что мы соблюдаем закон, но стараемся жить по кону. — Аина встала, подбросила в печь полено и подлила из ведра воды в остывший чугунок. — Мне одной пить хочется?

— Составлю тебе компанию, — кивнула Ведана. — Не думаю, что наша Пенни поняла разницу в том, что ты сказала. — И она повернулась к застывшей в напряженном внимании девочке. — Объясню просто. Кон — это правила и порядок, по которым жили наши предки. Отсюда у нас остались такие слова, как «исконный», «на кону», «испокон» и немногие другие. Все, что не соответствует нашим правилам и порядкам, находится за коном. Но именно законами руководствуются те, кто правит в Вайла’туне. И требуют того же от нас, жительниц Обители. Мы подчиняемся, а некоторые из нас эти законы и в самом деле искренне чтят. Но при этом ни одна из нас не забывает, что выше любого предписанного закона стоит то, что было мерой правды «испокон века».

— Закон, выходит, можно нарушать, а кон нет? — решилась на уточнение Пенни.

— Закон можно нарушить, если того требует кон, — ответила за подругу Аина. — И будет очень хорошо, если для тебя это тоже станет не пустыми словами. Мы сильны до тех пор, пока мы едины, какие бы распри и размолвки ни бушевали на поверхности. В душе мы все остаемся сестрами, а это кое-чего да значит.

Пенни сразу вспомнились Руна и Куна, и она не преминула поделиться с собеседницами своим недавним открытием.

— Удачный пример, — согласилась Ведана. — Там действительно не все до конца понятно, но ссора у них давнишняя. Подозреваю, что из-за мужчины. Сами они ничего не рассказывают, а лезть к человеку с лишними расспросами у нас не принято. При этом, как видишь, обе заботятся друг о друге.

Никакой особой заботы Пенни не заметила, однако промолчала. Ей пришло на ум, что в словах Веданы кроется подсказка. «Заботятся друг о друге»… Вероятно, это она сплоховала. Забота Куны проявилась в том, что она все же нашла и передала сестре требуемые снадобья. Забота Руны, очевидно, предполагалась в том, что Пенни должна была эти снадобья как-то оплатить. Точно! А она об этом совершенно не подумала. Решила, что так и надо. Куна, разумеется, из вежливости ничего не сказала. Перепроверить догадку сейчас? Нет, после всех этих красивых рассуждений о коне и законе как-то не с руки. Лучше утром переспросить саму Руну. Как говорила бабушка, совершает ошибку тот, кто ее не исправляет.

Пока Пенни размышляла таким образом, а Аина колдовала над чугунком с водой, Ведана вернулась к чтению свитка:

…И послушались они Его указа, и заложен был на той реке град живой и единый, как заповедовал Он. Остались в нем воины числом три сотни, и были с ними жены их и кони их, а дети со временем во множестве надежном народились…

— Звучит красиво, но что-то меня здесь на слух не устраивает, — прервала подругу Аина, разливая кипящий напиток по кружкам. На долю Пении — тоже. — Тебе не кажется, что Лодэма слишком буквальна?

— Первоисточник бы, конечно, не помешал, — согласилась Ведана.

— Ну что может значить, скажем, этот «град живой»? Мне непонятно. А тебе понятно?

— Может, имеется в виду, что там люди жили? — задумавшись, предположила Пенни.

— Так ведь для того и строится, чтобы жили, — отмахнулась Аина. — Зачем об этом лишний раз упоминать? Да и «единый», если подумать, тоже лишним выглядит.

— Вот тут не скажи. — Ведана бросила в отвар несколько ягод сушеной рябины. — Мне это как раз представляется важным подчеркнуть. Особенно сейчас, когда наш Вайла’тун перед лицом угрозы из Пограничья превращается внутренними распрями в несколько разобщенных поясов обороны. Те, кто живет снаружи, брошен на произвол судьбы. — Она покосилась на Пенни, но та явно пропустила ее замечание мимо ушей. — Причем живущие на окраине едва ли окажут такое яростное сопротивление, что не пропустят врага дальше. Тогда придет очередь среднего круга, большинства, которого так много, что ему и в замке не укрыться, и окраины толком не поддержать. Потом идет Малый Вайла’тун, спрятавшийся за Стреляными стенами. И наконец, сам замок. Очень сомневаюсь, что все это можно назвать единством. Оно с тех пор явно утеряно, как, вероятно, и понимание тогдашнего смысла слова «живой».

— Так что будем делать?

— Я бы оставила, как есть.

Слушая их рассуждения, Пенни терялась в сомнениях. Разве можно, думала она, вот так запросто взять и перекроить то, что делалось не тобой, даже без твоего участия? Только потому, что кто-то распорядился это сделать. Почему хотя бы не посмотреть древнюю рукопись, что же на самом деле написано в ней? Зачем, в конце концов, выдумывать смысл, который писавший эти строки мог в них и не закладывать вовсе? Да и переводившую их Лодэму стоило бы спросить. Пенни замешкалась. Как же она не поняла! Лодэму как раз никто спрашивать и не собирается. Ее, похоже, просто отстранили. А первоисточник у нее, и потому им приходится обходиться без него. Все очень просто!

Ведана тем временем продолжала:

…Из трех сотен воинов выделены были те, кто умел обращаться с камнем прочным, и набралось их с дюжину, и стали они возводить неприступные стены, как учили их отцы их и деды их. Десять десятков стражу и днем и ночью несли, а остальные же кто печи клал да каменщикам помогал, кто ратникам, кто по доброй воле землю вскармливать начал. Выяснилось скоро, что удачное место найдено ими, потому что ни один ворог не отвлекал их от трудов праведных и благих. И когда дошло это до них, стали они десятки попеременно на стражу выставлять, а тех, кто не занят был, заняли в печном деле и возведении стен…

— Что? — удивилась Аина. — Почему ты остановилась?

— Да вот подумалось мне тут… — Ведана отстранила свиток, чтобы на него случайно не упали капли, и сделала несколько глотков. — Я ведь много раз это место читала, как и ты, а только сейчас одну необычность заметила.

— Про камни?

— И ты тоже? Да, именно. Тут ведь ни слова не говорится о том, что пришельцы первым делом стали рыть каменоломни. Вместо этого в одном отрывке дважды труд каменщиков упоминается рядом с печами. Пенни, ты понимаешь, о чем мы?

— О чем?

— Недавно одним умельцем был придуман способ, как получать подобие камней, обжигая обыкновенную глину. Причем сдается мне, что это открытие и его последствия подлили масла в огонь и ускорили свержение Ракли. А тут оказывается, что способ этот мог существовать издавна, еще до постройки замка.

— Век живи, век учись, — глубокомысленно изрекла Аина. — Может быть, спать начнем укладываться? Меня что-то в сон так и тянет. Завтра еще целый день впереди. Нам сколько времени дали?

— Три дня.

— На все свитки? Их же уйма целая!

— Пока мне доверили только два.

Аина в сердцах стукнула красивой рукой по столу.

— Ты бы сразу это сказала! Теперь мне все стало понятно. Знаешь, что Корлис задумала? Она дала тебе два свитка, еще кому-то два и еще кому-то два. Чтобы просто проверить, как мы справимся, а потом сравнить. И тех, кто ее больше устроит, она назначит доделывать весь перевод.

— Хитро, — согласилась Ведана. — Кстати, вполне возможно. Припоминаю, что по дороге к ней я встретилась с Иеготой, которая имела, как всегда, вид хитрый и обиженный. Поздоровались и разошлись. Кажется, в руках у нее была дорожная сумка. Я еще удивилась, зачем она ей. Хотя у меня за плечом была такая же. Да, забавно. Что же получается, мы сейчас состязаемся с ней?

— Скорее, с ее девочками, — некрасиво скривила рот Аина. — Ни Скелли, ни его люди не любят излишне усердствовать. Но результат им ясен, и они стрясут его с любого.

— Ты по-прежнему уверена, что Иегота — ставленница Скелли?

— Более чем. Одна ее физиономия чего стоит.

— А мне расскажете, чтобы я тоже попереживала? — подала голос Пенни.

— Ну, переживаний на твой век еще хватит, — заверила девочку Ведана. — А уж если мы посвятим тебя в то, о чем ведем речь, то можешь и в беду попасть. По неосмотрительности.

— Вы же обещали делиться со мной, а если что, то ведь меня просто-напросто казнят, — напомнила Пенни. — Так что говорите, я ничего никому не скажу.

Такой подход обеих женщин успокоил, а Ведану явно позабавил. Она подлила Пенни кипятку и окончательно свернула свиток. По-видимому, ей тоже захотелось вздремнуть.

— В замке за рукописи отвечает Скелли. Он очень влиятелен там. Даже, наверное, больше, чем Лодэма — здесь. При том, что он совсем не стар. Не молод, но и не стар. То, о чем мы недавно говорили, во многом дело его рук. Причем руки у него оказались длинными и проникают теперь и в Обитель. Вот и Иеготу он к нам подослал. Она — его глаза и уши.

— Неужели Корлис всего этого не понимает?

— Прекрасно понимает. Но она умна и опытна и потому делает вид, будто ничего не происходит. И мы тоже. Не сговариваясь, чтобы никого не подвести. Сейчас я уже думаю, что с собственной работой над переводом мы можем не спешить.

— Почему?

— Да потому что Иегота выиграет. Не может не выиграть. Судя по всему, обойдя Лодэму, Скелли напрямую обратился к Корлис, рассчитывая, что она возгордится такому доверию и станет еще одной Матерью, желающей Лодэме скорейшего конца. Потому что некоторые считают, будто Грендор’айтен слишком задержалась на этом свете.

— И Корлис? — Пенни очень не хотелось, чтобы среди подобных нежитей оказалась женщина, которой она пока еще доверяла.

— Нет, она не из таких, — уверенно заявила Ведана, а Аина согласно кивнула. — Корлис всегда была за справедливость и терпеть не может Скелли. Насколько мне кажется, — поправилась она, убоявшись прямоты собственных суждений. — Непонятно только, почему она не могла хотя бы намекнуть, что дает нам часть рукописи просто для отвода глаз. Это было бы честнее.

— Из соображений безопасности, — буркнула Аина. — Ты же сама сказала, что мы тут все делаем вид.

— Между своими не должно быть секретов. Я уверена, что если у нее разговор со Скелли был, то она наверняка рассказала о нем Лодэме и теперь действует по согласованному плану.

— Чтобы об этом скоро знали все? Ну уж вряд ли. — Аина встала из-за стола, поставила пустую кружку на печь и на всякий случай подбросила в топку еще два поленца. — Вы как знаете, а я ложусь. — И опустилась на свой холмик сена.

Пенни так увлеклась разговором, в котором почти ничего не понимала, что хотела во что бы то ни стало услышать его продолжение. Однако пример подруги подействовал на Ведану заразительно. И скоро обе лежали под одеялами и молча смотрели в потолок, ожидая, когда Пенни погасит последнюю лучину. Наконец комната погрузилась в неприветливый, остывающий мрак.

Пенни не спалось. Сначала она думала о том, что сегодняшний день принес ей целую гамму чувств и ощущений. Утром все было таким новым и радостным, а к вечеру выяснилось, что здесь, как и всюду, жизнь идет своим ходом и многое скрыто под поверхностью. Рассуждения подруг, мягко говоря, ужаснули ее. С одной стороны, как выражается Ведана, тут все «свои», но даже старшим Матерям приходится играть в игры, чтобы не получить предательский удар в спину. Да еще быть в зависимости от замка. До сих пор Пенни совершенно не интересовало, что там происходит. Она и имя Ракли-то слышала всего несколько раз, не слишком понимая, кто он такой. А тут выходит, что местным обитательницам приходится действовать с оглядкой на далеких правителей. Да каких там правителей! Кто этот Скелли? Писарь? И его нужно бояться?! А потом ей самой стало так страшно, что бросило в холодный пот… Она забыла! У нее совершенно за этими разговорами вылетело из головы, что она должна приготовить для Руны мазь. Как она могла упустить такую действительно важную вещь! Причем испугало ее не столько то обстоятельство, что она не успеет за утро все сварить и остудить — успеет, конечно, — сколько предательство со стороны собственной памяти. Такого с ней еще не случалось. Невесть куда ходить, спешить, чтобы потом просто взять и напрочь позабыть…

С твердым решением встать утром раньше остальных Пенни задремала, а потом провалилась в глубокий сон, в котором встретила бабушку, явившуюся забрать ее из Обители. Проснувшись затемно, она помнила от всего сна только свое сильное желание никуда не уходить и расстроенное лицо Радэллы.

Ведана с Аиной еще спали. Пенни тихо-тихо растопила печь, вскипятила воду и высыпала в нее сразу все содержимое мешочка. Живица всплыла на поверхность, но быстро набухла и осела на дно. Теперь оставалось ждать и время от времени помешивать, чтобы пена не полезла через край. На всякий случай Пенни между делом обдала кипятком и листья сирени.

— Я все-таки считаю, что бросать начатое не стоит, — заявила за завтраком Ведана. — Мы должны проработать оба свитка и дать Корлис свой вариант. Будут возражения?

Аина отрицательно мотнула головой и посмотрела на Пенни. Та только пожала плечами, вовсе не ожидая, что ее мнение сейчас что-то значит.

— Ты когда к Руне идешь? Как вчера?

— Ну да. Сейчас только притирание доварю, остужу и побегу.

— Пока добежишь, все и остынет, — заметила Аина. — Не чувствуешь, какой сегодня с утра на улице холод?

Пенни снова вспомнила бабушку, неизвестно где сейчас находящуюся, и поежилась.

Мороз на улице щипал щеки и мешал дышать. Зато небо было голубое-голубое, без единого облачка, и солнце разливалось по сугробам слепящим бисером. Было на удивление оживленно: обитательницы соседних изб, вооружившись лопатами, разгребали снег в проходах и бойко переговаривались.

— Проходи, проходи, — встретила девочку Руна, кутаясь в теплый платок. — Думала, ты уж не придешь.

— Как же я могла не прийти? — Пенни поставила на стол берестяную банку с деревянной крышкой. — Вот ваша мазь. И поклон от Куны.

— За мазь благодарствую. Хотя зря ты это затеяла. А вот в Кунин поклон что-то не верится, ты уж извини…

Пенни еще по дороге сюда решила, что не станет говорить Руне, будто знает, что они с Куной сестры и все такое. Ни к чему это. Да и не ее дело. Лучше знать и молчать, чем не знать и говорить. Тоже одна из бабушкиных излюбленных присказок.

Как Пенни ни настаивала, Руна отказалась заниматься в первую голову своими ногами и вернулась к тому месту в обучении, на котором они давеча расстались. Пенни делала вид, что слушает, и даже отвечала впопад, однако мысли ее нет-нет да и возвращались к не слишком приятному сну.

— Хочу проверить, как ты усвоила наши вчерашние рассуждения, — говорила Руна, поглаживая ладонью чистую крышку стола. — Что мы называем двукорядью? Помнишь?

— Помню. Это когда слово можно читать и в одну, и в другую сторону.

— Хорошо. А почему такое возможно?

— Потому что при образном письме каждый предыдущий образ влияет на последующий.

— Правильно, только наоборот, — улыбнулась Руна. — Каждый последующий влияет на предыдущий. А как подразделяются образы в слове, на какие две части?

— На гласящие и согласующие, — уверенно отвечала Пенни. — Согласующих образов больше, нежели гласящих.

— Назови мне какие-нибудь гласящие.

— Ну, «аз», потом — «есть», «есмь»…

— Это разные «йэ»?

— Ну, да, по начертанию…

— А чем отличаются в значении? Я вчера бегло, но коснулась этого. Запомнила?

— «Есть» обозначает… «бытие в земной жизни». — Пенни вопросительно посмотрела на наставницу. Та кивнула. — А «есмь»… «есмь» — это когда бытие более определенное, что ли.

— А еще есть знаки для записи звука «йэ»?

— Да, вот такой. — Пенни нарисовала в воздухе перед собой лопатку и перечеркнула.

— А он зачем? — не унималась Руна.

— Обозначает связь земли и неба.

— Правильно. А если я назову тебе три очень похожих по звучанию слова: «ели» в смысле «питались», «еле» в смысле «еле-еле» и «ели» — «деревья», какие образы ты где расставишь у них в начале?

Пенни призадумалась.

— В первом случае, наверное, надо писать «есмь». — Бросила взгляд на Руну. Заметив поощрительный кивок, продолжила: — Потому что здесь все очень определенно.

— Не только, — поправила наставница. — В «есмь» подразумевается разнообразие, важное для определенной точки. Я понимаю, что это все довольно сложно и нельзя потрогать руками, но постарайся усвоить. Собственно, у тебя очень неплохо пока получается. Дальше.

— В случае «еле» нужно чертить вот такой знак. — Девочка показала, нарисовав и перечеркнув дугу. — Потому что «еле» означает, как я понимаю, что-то, что начали делать, но так и не сделали до конца.

— Форма действия, не проявленная в бытие, — глубокомысленно подытожила Руна.

— Остаются деревья, ели. Их будем писать с перечеркнутой лопаткой…

— …которая называется…

— …«ядь», кажется.

— Не кажется, а точно.

— Точно — «ядь», — заверила девочка. — Потому что ели высокие и соединяют небо и землю.

— Что ж, ладно, будем считать, что помнишь, — изобразила на лице серьезность Руна. — Двинемся дальше. Сегодня я хотела с тобой поговорить о заповедях кенсая и о числах, которые в нем заключены. Тебя счету учили?

— Ну, чего-чего, а считать я умею, — охотно согласилась Пенни. — Прибавлять и отнимать тоже.

— Тем лучше. Так, вот смотри. — Руна сняла с печи и положила на стол кипу красивых кожаных растяжек, похожих на окошки. Это были правильной формы обрезы из тонкой дубленой кожи, как свитки, только растянутые между деревянными рамками. Руна отобрала одну и показала девочке. На ней было запечатлено несколько расположенных рядом лесенок, в каждый из пролетов которых было вписано по одному уже знакомому ей знаку кенсая. Получалось нечто вроде клетки. — Сколько здесь образов?

Пенни начала считать, тыкая пальцем по очереди в каждый из значков, но Руна остановила ее.

— Нет, так не годится. Сколько клеток вдоль?

— Семь.

— Сколько поперек?

— Тоже семь.

— Ну и сколько же получается? Семь раз по семь…

Пенни задумалась.

— Если здесь все знаки кенсая перечислены, то сорок девять.

— Правильно, — рассмеялась Руна. — Только эти связи для простоты нужно запоминать. Хотя бы до десятка. Их не так уж много. А если бы нужно было посчитать шесть раз по семь?

— Сорок девять убрать семь — получается сорок два.

— Верно. Как-нибудь на досуге этим займемся отдельно. А пока вот, смотри. Как ты правильно заметила, здесь запечатлены все знаки кенсая, записаны они слева направо, построчно, один за другим. Теперь давай посмотрим на них как на образы и попробуем прочитать первую строку. Ну…

— «Я»…

— Да, или «человек».

— «Человек богов ведает»… «говорит»…

— Да-да, все хорошо получается. — Однако Руна озвучила первую заповедь сама: — «Человек Богов ведает, говоря Добро, которое есть Жизнь». Получилось?

— Замечательно!

— А теперь давай прочтем, что получилось, сверху вниз.

— «Человек живет»…

— Не запинайся!

— «как слово цельное»…

— Дальше сложновато: «снизошедшее и утвердившееся повсеместно».

— Ух ты! — не сдержалась Пенни.

— А теперь с левого верхнего угла до правого нижнего.

— И так можно?

— Попробуй.

— «Человек сильно мудрость»…

— Нет, правильнее будет: «человек сильно мудр»…

— Ну, дальше, наверное, «устои творит родовые времени». Так?

— У тебя прекрасное чутье, — похвалила Руна возбужденную ученицу. — По смыслу лучше было бы сказать: «Человек сильно мудр, устои творя родовые во времени».

— Ой, как мне это все нравится! А еще как-нибудь прочитать можно?

— А ради чего иначе мы учимся?

И они стали читать сверху вниз и слева направо, получая:

«Боги постоянно людям твердили: идите и возвращайтесь к своим истокам».

«Ведает земля мудрость, утешающую всю ширину, приводящую к возрастанию духа».

«Говоришь изначальное наше для развития души».

«Добро истинное, основанное свыше, передает нам предел святости, сотворяемой совместно с матерью-природой».

«Бытие общинное покоится на путях, соединяющих все естество».

Особенно Пенни понравилась вот такая заповедь: «Слово твердое утешает и успокаивает, передавая основу пути к свету природному от отцов наших».

— Тебе приходилось когда-нибудь слышать выражение «прописные истины»? поинтересовалась Руна, когда чтение вслух и разборы сменились обдумыванием прочитанного.

— Ну да, бывало.

— Ну так вот они, эти истины.

Пенни ощутила, как что-то кольнуло ее изнутри. Это было внезапное осознание того, что все это время рядом с ней, в знакомых словах, в привычных предложениях скрывалась, оставаясь на поверхности, какая-то исконная мудрость всех тех людей, которые жили до нее, которые так же смотрели на небо, собирали урожаи, воспитывали детей, защищали свои устои. Услышанное сегодня было тем, что она как будто знала всегда, но не знала, что знает. И лишь стоило обратить на это внимание, как в ней заговорила глубинная память, всколыхнула чувства, и приятно защемило под самым сердцем.

— Руна, что это?

— Ты теперь чувствуешь?

— Да… Что это?

— Зов предков.

Какие красивые слова! Пенни осмотрелась вокруг, опустила взгляд на стол, и письмена на кромке тяжелой крышки ожили и повели плавный цветастый хоровод. Ничего больше не хотелось, кроме как зачарованно наблюдать за повсеместным преображением и наслаждаться шелестом дивных слов, доносящихся из возрождающегося на глазах прошлого.

— Руна, а кто такие боги?

— Наши главные предки.

— Герои?

— Нет, они выше и славнее героев.

— Разве такое может быть?

— Разумеется. Так и есть. А кроме того, герои — далеко не всегда наши предки.

— Получается, что Культ героев, даже таких, как Дули, не так уж и важен, если над героями стоят боги?

— Я могу сказать тебе больше: Культ героев был специально выдуман, чтобы отвлечь нас всех от истинной Веры, то есть от «знания изначального света».

— Так их что, не было?

— Почему же? Герои были. Однако то, что мы знаем о них, что нам про них рассказывают, — это все ложь, не полная правда, то, что на «ложе», на поверхности. Это как если бы я показала тебе вот этот острый нож и сказала: это нож. Это было бы правдой?

— Да…

— Нет. Это было бы ложью. Правдой было бы, если бы я сказала, что это — острый нож. Видишь разницу?

— Да. Получается, вы бы не соврали, но и не сказали всей правды.

— Я бы соврала, если бы сказала, что это ложка. Точно так же получается и со всякими разными культами. И Дули, погибший в Мертвом болоте, и Адан, утонувший в Бехеме, — все они когда-то жили, и многое из того, что мы о них сейчас знаем, — правда. Но нельзя этим ограничиваться. Иначе получается, будто мы живем всю жизнь в своей маленькой избе, никогда не выходим на улицу и при этом еще пребываем в уверенности, что за дверью ничего нет. Если продолжить это сравнение, то герои и предки — это те, кто жил в нашей избушке до нас. А боги-это те, кто нашу избушку создал. Ведь не могла же она взяться из ниоткуда.

Пенни помолчала, вспоминая свои давнишние и недавние мысли. Вернулась к вечернему разговору с Веданой. Хотела задать вопрос Руне напрямую, но спохватилась, что не имеет права разглашать то, чем сейчас занимаются ее подруги. Поэтому над вопросом задумалась и наконец сказала:

— А в хронике «Сид’э» о богах говорится или о героях?

— Откуда тебе про нее вообще известно? — изумилась наставница.

— Да Аина вчера рассказывала… Кстати, она советовала мне попросить вас познакомить меня с еще другой хроникой — «Айтен’э».

— Когда научишься как следует читать, обязательно познакомлю. Но что тебе известно про «Сид’э»?

— Да ничего особенного. — Пенни уже пожалела, что вообще заикнулась на эту тему. — «Река времени». Есть в двух, вроде бы, списках. Один в замке, другой здесь, у Лодэмы. Мы ее тоже читать будем?

— Будем. Вообще-то мы с тобой ее уже начали читать. Вчера. — Она похлопала по столу.

— Ой, как же я не догадалась! — обрадовалась Пенни. — Я думала, что хроники обязательно записываются в свитках. Но стол хоть и большой, а все ж таки маленький. Тут, наверное, не все?

— Конечно. Далеко не все, — подтвердила Руна.

— А самое начало здесь есть? — затаила дыхание девочка.

— Есть.

— Покажите, Руна! Я хочу узнать, с чего все началось.

— Уверена? — улыбнулась наставница.

— Мне даже бабушка об этом никогда не говорила. Не то слово — уверена!

Они пересели за противоположный край стола, и Руна поцарапала ногтем и без того почти стершуюся от времени витиеватую линию.

— Вот тут начало.

Пенни долго смотрела на линию, следя за ее изменчивым, но непрерывным узором, и постепенно осознавала, что для прочтения и понимания всего этого древнего наследия неведомых предков ей потребуется не одна зима. Ее охватило отчаяние, и она чуть не заплакала от своего бессилия и одновременно радости первых шагов.

— А как это прочитать? — дрогнувшим голосом спросила она наконец.

Похоже, Руна прекрасно понимала, что творится сейчас в душе ее юной ученицы, и потому без лишних слов заговорила по писаному:

— Некогда, а точнее, тогда, когда не было Времен и Миров, людьми постигаемых, существовал, не воплощаясь, один лишь Рам’ха Великий. Проявился Он в Новую Действительность и от сознания Новой Бескрайности озарился Изначальным Светом Радости. И появилась тогда воочию бесконечная Новая Вечность, от Света в Новой Бескрайности родившаяся, и было бесконечным число ее проявлений. Так появилось то, что нам, людям, дано воспринимать и принимать как пространства миров Яви, Нави и Правы…

Руна сделала паузу и продолжала:

— Стоило Рам’хе Великому проявить себя в Новой Действительности, в бесконечной Новой Вечности появилось Нечто. Только было оно уже не тем, чем является Рам ’ха Великий, а потому Нечто таило в себе источник зла, ибо все, что с высочайшей точки зрения Надсовершенного несовершенно, оказывается злом относительно совершенного…

— Не поняла, — призналась Пенни.

— Мы с тобой уже об этом говорили. Вспомни о ноже. Я собираюсь тебе сказать о нем. Я знаю, что нож острый. Это моя совершенная правда. Но когда я произношу эту правду, то есть когда я воплощаю ее в слове и говорю просто «нож», я лгу тебе, мои слова несовершенны, взяв нож, ты можешь обрезаться, и потому эта моя ложь может считаться злом. Хотя по сути своей злом не является. Могу продолжать?

— Да, конечно!

— И когда Рам’ха Великий озарился светом Радости, излился из него безмерный поток Инглии, Света живого и первозданного. То было несказанное дыхание Его, и хлынул Свет и зазвучал в великом Нечто.

— Почему вы остановились?

— На Этом запись заканчивается.

— А что было дальше? — Глаза у самой Пенни теперь горели огнем человека, вкусившего знания и жаждущего узнать большее. — Вы ведь помните?

— Живой Свет все лился и лился, но стоило ему отойти от Рам’хи Великого, как он перестал быть его частью. Он разгонял извечную мглу, но чем дальше изливался, тем становился менее ярок. И всюду, где проходил он, возникала жизнь. И возникали мириады миров и действительностей, где обитали живые существа, подобные нам и совсем не подобные. Чем ближе они были к Великому Источнику Света, тем тоньше были их тела и возвышенней чувства. Так было, так есть и так будет.

— Так они, эти существа, и сейчас там живут?

— Разумеется. Мы — только маленькая крупица того мироздания. — Перехватив взгляд Пенни, устремленный в потолок, Руна пояснила: — Они живут и над нами, и вокруг нас, и даже внутри нас. У них иная действительность, как сказано в «Сид’э», и мы просто так не можем их увидеть.

— А они нас?

— Одни могут, другие — нет. Если ты посмотришь на свою руку, что ты увидишь?

— Кожу. Пальцы…

— Но ведь твоя кожа из чего-то состоит. А то, из чего она состоит, тоже из чего-то состоит. И мы, наша Обитель, Торлон и все те земли, что за ним, — мы только мелкая часть чего-то необъятного, что смотрит на нас, не видит и думает: «Это всего лишь моя кожа».

Чтобы не расплакаться, Пенни рассмеялась. Руна говорила просто, ей очень хотелось верить, но как можно верить такому?

— Так что когда читаешь «Сид’э», не нужно воспринимать все в ней изложенное буквально. Мир гораздо сложнее, чем нам кажется. Взгляни, к примеру, на этот стол. Ты видишь, что он широкий, что он длинный, что у него есть высота, позволяющая нам сидеть удобно и не нагибаться. Итого мы получаем три связных между собой меры. А вот на столе ты видишь древесные кольца. Когда стол был деревом, они нарастали одно вокруг другого с каждой зимой. У этих колец тоже есть длина и есть ширина. Но нет высоты, они никуда не выпирают, они, считай, просто нарисованы природой. Что получаем?

— Две меры?

— Правильно. И мы видим их со всех сторон. А вот если бы и кольца эти могли видеть, они бы смогли увидеть нас, только когда мы стоим вот так. — Руна наклонилась над столом. — А если я снова сяду, то исчезну из их поля зрения, но буду продолжать их видеть. В этом и есть преимущество трехмерности над двухмерностью. Наша четвертая мера — время, которое мы не можем увидеть, но без которого сама жизнь была бы невозможна, как мне кажется. Правда, для каждого из нас оно течет по-разному. Если ты устала и возвращаешься от меня домой, то невольно думаешь: как же далеко идти, как же долго. А если ты идешь и при этом думаешь о чем-то интересном, то даже не замечаешь, как оказываешься дома.

Пенни согласно кивнула.

— Поэтому для простоты наши предки придумали целую систему мер времени, которую мы теперь, не знаю уж почему, забыли. Для нас сейчас достаточно считать время от зимы до зимы, а ведь когда-то в стародавние времена человек мог точно сказать, сколько времени, например, ты спишь, или сколько проходит времени от восхода до заката, или сколько ушло времени, пока ты мигнула.

— А зачем? — удивилась Пенни. — Зачем это нужно? Ну мигнула я, и что с того? А от восхода до заката всегда по-разному бывает. Зимой дни всегда короче.

— Я с тобой согласна. Нам сейчас это трудно понять. Мы привыкли время ощущать, не называя. Вероятно, раньше было как-то по-другому. Ну да ладно, мы с тобой увлеклись и сбились с главной темы. Просто я хотела сказать, что в других действительностях этих мер может быть не две, не три и не четыре, а гораздо, гораздо больше.

— Это вы сейчас про то, о чем читали? О пространстве миров Яви, Нави и… этой…

— Прави.

— Да, Прави. Слово «явь» мне понятно. С двумя другими я не сталкивалась.

— Сталкивалась. Просто не отдавала себе в этом отчета. Когда мы спим, то оказываемся в мире Нави. Мы можем путешествовать по нему, узнавать места, которые посещали в прежних снах, встречать тамошних знакомых, получать какие-то знания, которых у нас не было здесь, в этом мире, можем чувствовать связь между нашей явной жизнью и тем, что мы видим во сне. Можем наутро вообще ничего не помнить.

— Я обычно помню, — не преминула похвастаться Пенни. — Сегодня мне снилась бабушка. Она пришла за мной и хотела забрать отсюда.

— А ты что?

— Не знаю. Я проснулась. Но уходить мне не хотелось. С Навью понятно, а что тогда такое Правь?

— Это высокий мир, в котором живут наши боги. Если мы становимся лучше, то приближаемся к нему.

— А как я могу с ним столкнуться, как вы говорите?

— А разве у тебя никогда не звучал в голове внутренний голос, который подсказывал тебе какие-нибудь правильные решения?

— Ой, правда, бывало!

— Мужской или женский?

— Я даже не знаю… Если честно, то я не всегда его слушаю. Мало ли о чем я могу подумать.

— Напрасно. Ты должна знать, что это с тобой говорит не часть тебя, а то, что находится вне тебя, но связано с тобой и по-своему заинтересовано, чтобы тебе было лучше, чтобы ты быстрее развивалась. Слушайся его, не бойся. Когда ты к этому привыкнешь, тебе станет легче жить.

— Я попробую, — неуверенно согласилась Пенни.

— Это важно еще и потому, что нас окружают не только добрые к нам существа, но и всякие нехорошие темные сущности, которые в свое время либо недополучили живого Света, когда тот разгонял мрак, либо возгордились и решили, что могут обойти великие законы мироздания и обрести божественность, сорвав печати мудрости в низших мирах, чтобы по закону подобия, о котором я тебе уже говорила, получить мудрость из миров высших.

— Мы об этом говорили?..

— Да, когда я сказала, что мы состоим из бесчисленных миров и сами составляем миры. Раньше говорили проще: что наверху, то и внизу. Закон подобия. И когда были сорваны низшие печати, светлые боги вступили в борьбу с темными силами, и началась Великая Асса…

Пенни вспомнила, что Руна уже читала ей об этом, причем читала здесь же, на кромке стола. Значит, она только что зачем-то обманула ее, сказав, будто дочитала до конца и больше из «Сид’э» здесь ничего нет. Нет, стол достаточно длинный и широкий, чтобы на нем уместилось еще что-нибудь эдакое, полезное и интересное. Но не может же она напрямик спросить об этом наставницу. Вероятно, у Руны есть на то свои причины. Чтобы случайно не выдать свою догадку, Пенни перевела разговор на другую тему.

— Вы еще говорили, что расскажете мне сегодня про числа, — напомнила она.

Руна кивнула, покопалась в разложенных на столе рамках и положила перед девочкой одну, на которой были изображены ставшие уже привычными знаки-образы.

— Чисел у нас, как ты понимаешь, великое множество, но их можно записать точно так же, как и слова. Потому что в кенсае почти каждому образу соответствует его внутреннее число. Чтобы внутреннюю числовую суть образа извлечь на поверхность и записать, наши предки договорились в таких случаях ставить над знаками вот такую косую полоску, похожую на лопатку. Какой у нас первый знак?

— «Исток».

— Правильно. А исток всегда один. Он — первый. Поэтому и внутренний образ его — единица. Что означает второй знак?

— «Боги».

— Поскольку богов множество и никто до конца не знает сколько, то у второго знака числовой сущности просто нет. Теперь третий.

— «Ведаю».

— Тут можно привести несколько объяснений: я и то, что я знаю, или знание, как взаимосвязь двух начал, скажем, известные нам цвета как промежуток между полным мраком и ослепительно-ярким светом. Как бы то ни было, числовая сущность этого знака — два. Сущность трех заложена в следующем знаке — «говорю», или, как его называли прежде, «глаголю». Тут ты сама можешь уловить суть троичности и в действии — я, говорящий, говорю что-то кому-то, — и в том, что я говорю. То, что я говорю тебе, заключено в звуке, обладает образом и несет в себе смысл. Так что, как ни верти, получается тройка.

Так они постепенно дошли до десятка, потом десятками — до сотни и наконец сотнями до тысячи.

— Только не говори, будто все запомнила, — сказала под конец Руна. — Для начала будешь подсматривать вот сюда. Постепенно все само уляжется, и ты будешь удивляться, почему раньше ни о чем таком не догадывалась. У меня так было. Кроме того, если перенестись в мир чисел и при этом не забывать про образы, их отражающие, то и здесь нам в помощь приходят внутренние связи. Если не веришь, давай начнем числа складывать друг с другом по очереди и выстраивать в линию. А потом посмотрим на получаемые образы.

— Как это?

— К одному прибавить два дают сколько?

— Три.

— К двум прибавить три?

— Пять.

— К трем — пять?

— Восемь.

— А к пяти восемь?

— Тринадцать, — сообразила Пенни. — А к восьми тринадцать — двадцать один.

— Вот видишь, мы с тобой, таким образом, получили ряд чисел. Теперь вернемся к их образной сущности и посмотрим, что вышло. Когда я ведаю, знаю Мудрость, то начинаю говорить, то есть нести ее другим. Ведение и Глагол дают нам Бытие. Глагол, соединяясь с Бытием, дают нам…

— Равновесие.

— Хорошо. Бытие в Равновесии дает Устранение причин бед. И происходит все это лишь тогда, когда человек поступает как бог, живущий на земле.

Пенни не верила собственным ушам. Все, что говорила ей сегодня Руна, находило в ней моментальный отклик, будто она это знала и теперь лишь вспоминала. Но бабушка точно ничего подобного рассказать ей не могла. Тогда откуда же?

— А почему у меня иногда возникает такое ощущение, как если бы это со мной уже когда-то происходило? — вслух задалась она вопросом, не надеясь получить ответ. — Хотя я знаю, что этого не было.

— Этого не было с тобой в нашей действительности. Но запросто могло произойти в другой. Например, во сне. Некоторые мудрые люди верили, что мы одновременно живем в нескольких мирах, а во время сна, когда наше явное тело спит, другое, тело Нави, переносится в те миры, где мы точно так же живем и общаемся со знакомыми и незнакомыми по этому миру телами. Так мы за одно время получаем не один, а несколько опытов жизни. И быстрее развиваемся.

Впоследствии Пенни думала, что заметила за окном какую-то тень, подходившую к дому, и потому с уверенностью сказала:

— Сейчас в дверь постучат.

Но тогда она сказала это просто так, словно очнувшись и вспомнив такой же случай. Сидела она при этом спиной к двери и потому никакого движения за окном видеть не могла.

В дверь постучали.

— И кто же это? — поинтересовалась Руна, вставая. Причем поинтересовалась у нее, у Пенни, словно пытаясь проверить ее прозорливость.

— Бабушка, — машинально ответила девочка, вспомнив свой утренний сон.

Она ошиблась: Руна впустила в избу не бабушку, а привратницу Дилис. Не тратя время на вежливость и даже не сняв капюшона, Дилис отмахнулась от предложения присесть и велела Пенни немедленно собираться и следовать за ней. То, что она прерывает занятия, ее совершенно не волновало.

Пенни бросила извиняющийся взгляд на Руну. Та успокаивающе кивнула и стала собирать разложенные на столе рамки.

— Я как разберусь, так сразу прибегу, — заверила ее девочка.

— Не спеши. Если ты сможешь запомнить то, о чем мы говорили, для одного дня этого будет вполне достаточно.

— Не забудьте про мазь, — оглянулась Пенни уже в дверях. — Сперва живицей натираете, потом лежите, чтобы впиталась, а потом плотно обматываете, подложив сирень. Вот увидите, как быстро поможет. Куда мы идем? — спросила она Дилис, торопливо семеня за ней по хрустящему снегу. — Какие-нибудь вести от моей бабушки?

— Не знаю, — не сразу оглянулась женщина. — Распоряжение Корлис. Не отставай давай.

«Дело серьезное», — почувствовала Пенни, прибавляя шаг. Она никак не предполагала, что Мать Черной башни будет вызывать ее к себе по пустякам. Неужели что-то стряслось с бабушкой?

Бабушка не шла у нее из головы всю дорогу. Утренний сон, рассказ Руны про связь между Явью и Навью — все это теперь заставляло Пенни по-новому смотреть на знакомые вещи и видеть в них скрытый смысл. Правда, внутренний голос затаился и помалкивал, вероятно не желая оказаться виновным потом, когда все окажется не так страшно.

Они подошли к обыкновенной, хотя и довольно внушительной по размерам избе, в которой Пенни не сразу признала тот дом, где их впервые встречала посреди ночи тетушка Корлис. Под крыльцом послушно томились на привязи три коня, в которых она попыталась, однако так и не смогла угадать бабушкиного. Для нее теперешней то ночное приключение, когда ее везли в телеге, а потом отбивали погибшие из-за этого мерги, сейчас вообще представлялось чем-то совершенно нереальным и никогда с ней не происходившим. А может, ей приснилась не только бабушка, но и вся предыдущая жизнь?..

Корлис рассеяла ее сомнения. Она стояла у дальнего окна в своем неизменном черном платье, только белый пояс сменился синим, а драгоценные камни куда-то исчезли. Вид у нее, когда она повернулась к вошедшим, был хмурый, и у Пенни предательски сжалось сердце. Тем неожиданнее прозвучали слова Матери, не пожелавшей тратить время на приветствия.

— С Радэллой все в порядке, не переживай. Она уже дома и передавала тебе привет.

— Откуда вы знаете? Она была здесь?

Корлис пропустила эти недостойные ее вопросы мимо ушей и продолжала:

— Но у нас возникли непредвиденные неприятности. Тот человек, за которым она гналась, тот, что похитил тебя и покорил своей воле твоих друзей, оказался еще более непростым, чем мы подозревали. Некоторое время тому назад он странным образом исчез, его искали, но не нашли, и вот он вернулся сам…

— Бабушка его что, убила?

— Хотела, конечно, однако мы ей помешали, — снизошла до ответа Корлис. — Иначе у Обители могли бы возникнуть очень крупные неприятности.

«Сейчас она объявит, что выгоняет меня на улицу», — мелькнуло в голове у Пенни, и она сделала глубокий вдох, чтобы принять эту весть с достоинством.

— Получилась небольшая заварушка. Две наши сестры оказались ранены твоими друзьями, которых пока не удалось спасти, но пока все живы. Расскажи-ка мне поподробнее, как ты познакомилась с тем человеком.

— А бабушка вам разве не рассказывала? — У Пенни ослабли ноги, и она опустилась на ближайший стул, не спрашивая разрешения.

— Мне важно, что ты об этом знаешь.

— Она привезла его к нам на телеге. Я как раз выходила из дома. Пока мы распрягали Веселку, он забрался к нам в дом. Что он там делал, не знаю, но, когда я вошла, бабушка уже ругалась с ним. Прибежал Каур с сыновьями, наши хорошие соседи. Мужика этого схватили. Но он что-то там сказал, и Каур сделал вид, будто убивает бабушку. То есть я думала, что он убил ее по-настоящему, и очень испугалась. А потом они все стали связывать меня, бабушку бросили, меня перетащили в телегу, и мы куда-то поехали. А потом меня пытались спасти мерги, но их всех поубивали.

— Это меня уже не интересует. Ты никогда его раньше не видела?

— Кого? Того человека? Нет, что вы, я бы его сразу запомнила. Правда, может, и не запомнила бы. У него какое-то скользкое лицо, противное, незапоминающееся.

— Откуда он у вас взялся, как ты думаешь?

— Я же говорю, что его бабушка подвозила. Она, может, что подробнее скажет, а я его только у нас в избе как следует разглядела тогда.

— С Радэллой мы уже разговаривали.

— Вы видели ее? Как она?

— Я же говорю, что все в порядке. Сама я ее не видела, но знаю, что она слегка ранена и сожалеет, что отважилась в одиночку на эту погоню. Если бы наши сестры не следили за ней, все могло бы закончиться гораздо хуже. Твой Каур и его сыновья, похоже, действительно храбрые и сильные воины. Жаль, что их пока не удалось вернуть в себя.

— «Вернуть в себя»?

— Тот человек оказался слишком хитрым. Он ведь знал, что за ним охотятся, и все предусмотрел. Как мы поняли, он чем-то забил Кауру уши, не то паклей с воском, не то еще чем-то. Так что тот просто не мог слышать слов Радэллы, а посторонних он получил приказ к себе не подпускать. Радэлла об этом не подозревала и чуть было не поплатилась. Ее удалось отбить. Но что делать дальше, да и стоит ли, мы пока не знаем.

— Как это «не знаем»? А его сыновья? Нужно попытаться действовать через них.

— Это ты верно говоришь. Только они стоят за отца горой. Нашим сестрам не удалось с ними переговорить. Его враги — их враги. Не понимаю, как можно быть настолько… преданными, но что есть, то есть.

— Я смогла бы, пожалуй, подобраться к Бриану. Он бы меня послушался.

— И что бы ты ему сказала? — Едва ли это предложение вызвало у Корлис интерес, однако, похоже, сейчас она была готова выслушать даже его.

— Ну, не знаю, — замялась Пенни. — Чтобы он ночью вынул у отца из ушей эту гадость и дал выслушать нужные слова. Или хотя бы связал отца и удержал так до появления, кого там… ваших сестер. Я что-то не так говорю? — переспросила она, глядя на непроницаемое лицо Корлис.

— Да нет, я просто тебя слушаю и думаю… В нашем распоряжении есть различные средства, которыми эту ситуацию можно было бы разрешить довольно быстро, если бы речь шла о человеке другого… уровня. Он вам не представлялся? — словно спохватилась она.

Пенни уверенно помотала головой.

Корлис явно прощупывала ее, вот только зачем? Неужели она настолько привыкла здесь никому не доверять, что все на свете по несколько раз перепроверяет? И что она имеет в виду, когда говорит «другого уровня»? Разве можно оставлять безнаказанными дурные поступки? Бабушка всегда учила ее, что делать плохие вещи другим нельзя, но если кто-то поступил плохо с тобой и не попросил за это прощения, то его нужно во что бы то ни стало наказать. Иначе ты делаешь хуже и себе, и ему. Себе — потому что в тебе навсегда останется ощущение жертвы, страх, а изменив себе раз, ты будешь изменять себе вновь и вновь. Ему — потому что справедливое наказание вернет сбившегося с пути человека назад, а если наказания не последует, он будет отходить от дороги все дальше и дальше, пока не заблудится окончательно. Неужели тетушка Корлис об этом ничего не знает?

Корлис тоже молчала, смотрела на девочку и думала свою думу. Кто бы знал, как ей сейчас тяжело! Если выяснится, что источник всей этой заварившейся на пустом месте каши здесь, в Обители, кое-кому явно несдобровать. Кто же знал, что бесстрашная Радэлла гонится за этой мерзкой лупоглазой ящерицей, прикормленной самим Томлином? Если бы она не пустила тогда следом за подругой двух доверенных гардиан, та сейчас лежала бы мертвой в какой-нибудь сточной канаве, а не дома — раненая, с почти отрубленной рукой и разбитой головой, но все же скорее полуживая, нежели полумертвая. Девочке об этом знать совершенно не обязательно. Пусть спокойно живет здесь. Тем более что, по отзывам Веданы и Руны, она именно такая, какой Корлис ее себе представляла: толковая, все очень быстро схватывает, обладает прекрасным чутьем, добрая и смелая. Правда о произошедшем с бабушкой только отвлекла бы ее от главного — занятий. Что случилось, то случилось. Остается разве что надеяться на лучшее. Тем более что девочке всегда можно внушить, что в Обители частые посещения родственниками не приветствуются. А Радэлла наверняка пойдет на поправку. Даже если потеряет руку. Она сильная по своей природе, а кроме того, с ней сейчас лучшая ученица Куны, которая вот уже сколько зим творит своим лекарским искусством настоящие чудеса. Кстати, оказывается, девочка даже у нее успела побывать. И не просто побывать, а произвести на Куну приятное впечатление, что дорогого стоит, если еще учесть, что привела ее к ней нужда Руны, родной и единственной, но далеко не любимой сестры. Пенни умеет располагать к себе. Это качество ей весьма пригодится в будущем. Особенно если будущее будет таким, каким представляет его Корлис.

— Ты можешь идти, дитя мое, — сказала она с неожиданной для себя самой мягкостью. — Если понадобится, я еще позову тебя.

— А бабушка…

— О ней не беспокойся. Она знает, что ты делаешь быстрые успехи в занятиях, и просит не отвлекаться на пустяки. С Кауром и его сыновьями, думаю, мы тоже скоро справимся наилучшим для всех образом. Я просто хотела услышать, что ты знаешь о том человеке. Потому что его появление в ваших местах само по себе удивительно, и нам нужно в этом обязательно разобраться. — Ей показалось, будто Пенни собирается что-то сказать, но резко передумывает и только послушно кивает. — Ты что-то хотела?

— Я? Да нет. Я все поняла. При случае передавайте привет бабушке, если можно.

— Конечно, можно. Надеюсь, ты тут у нас по дому не слишком скучаешь?

— Да нет, что вы, тут так интересно! — Пенни преобразилась. — Я вам очень благодарна!

— Я вовсе ни при чем, — улыбнулась Корлис. — Ну ладно, ступай, ступай.

О чем-то девочка недоговорила, размышляла она, оставшись наедине с собой и чувствуя, что давно пора заново растапливать печь. Надо завтра с самого ранья отправить к Радэлле еще кого-нибудь для присмотра. Не очень это, конечно, хорошо: сестры не должны просто так объявляться среди людей, тем более когда их мало и любое новое лицо сразу оказывается на виду, — но в происходящем непременно нужно разобраться. Избы стоят совсем на отшибе, до сих пор до тамошних обитателей никому сроду дела не было, а тут сразу тебе и Сима собственной персоной объявляется, и мерги, которые почему-то именно туда забрались в поисках не то попавшего в плен, не то сбежавшего Гийса, сына еще одного из нынешних правителей Вайла’туна. Который, кстати, тоже перепугал всех своим внезапным исчезновением. Вчера, правда, под вечер до Обители дошли слухи, что он, мол, нашелся, однако в скверном состоянии, не то пьяный вусмерть, не то побитый настолько, что его иначе как в лежачем положении до дома не довезешь. Где именно его обнаружили, не сообщалось, но нервы Корлис были настолько на пределе, что она бы не удивилась, если бы оказалось, что тело этого Демвера покоится сейчас где-нибудь неподалеку от места столь странного появления Симы, дядя которого, Томлин, богатейший, а теперь еще и влиятельнейший человек Вайла’туна, ну просто не может при складывающихся обстоятельствах не начать свою собственную игру за пошатнувшуюся власть. А любая игра в Вайла’туне традиционно сразу сказывается на посвященных во все обитательницах Айтен’гарда.

Хочется им этого или нет. Кому-то хочется. Та же Дония, Мать Белой башни, которая при Ракли оказалась почти не у дел, в последнее время буквально воспряла духом, почувствовав, что новым хозяевам, как и в былые времена, понадобились ласковые услуги ее красавиц. Взамен ты получаешь влияние здесь, в Обители. Влияние, которое раньше определялось внутренними нуждами, а вовсе не близостью к замку. Ну, с Донией отдельная, всем понятная история. Кто знает, вполне возможно, что без Белой башни давно не стало бы и самой Обители. Говорят, что даже подземные ходы рылись специально для незаметных свиданий важных мужчин из Вайла’туна с юными фриясами. Хотя уж кто-кто, а Корлис имела точные сведения из первоисточников, откуда следовало, что Обитель возводилась много позже того, как предками вабонов была создана сложная система подземелья. Однако это обстоятельство вовсе не умаляло важности фрияс в поддержании интереса замка и сохранении до сих пор хотя бы внешнего вида независимости Обители. Независимости, которая на поверку, увы, оказывается не более реальной, чем истории об извечной вражде вабонов и шеважа…

— Дилис! — позвала Корлис.

Ей никто не ответил, однако через некоторое время в приоткрывшуюся дверь заглянула та, кого она меньше всего ожидала и хотела сейчас видеть.

— Не помешаю? — чуть заискивающим тоном спросила скромная чернявая женщина со сбившейся прической, придававшей ей вид самозабвенный и слегка дурашливый.

— Конечно, нет, Иегота, заходи, — изобразила на лице приветливую улыбку Корлис. — Тебе тоже кажется, что здесь стало холодно?

Длинноватый нос гостьи принюхался, и она утвердительно кивнула, протискиваясь в дверь и замирая на пороге.

— Вот я и думаю, что пора очаг растапливать.

Корлис устало поднялась со своего высокого кресла, заглянула в печь, поворошила кочергой угли, убедилась в их полной непригодности и первым делом пошарила в коробе, где у нее хранилась специальная береста для розжига. Обычно этими нехитрыми действиями занималась приживалка Корлис, но сегодня она девушку отпустила, решив, что справится сама.

Иегота стояла в дверях, не торопясь предлагать свою помощь. Сюда она пожаловала явно не за этим.

Корлис сложила кору горкой, накрыла сухими прутиками, приперла со всех сторон коротенькими баклушами и запалила длинный завиток бересты от фитилька постоянно горящей на печи масляной лампы. Огонь весело вспыхнул и сразу же прожорливо охватил всю кладку. Начало было положено.

— Я тебя слушаю, — сказала Корлис, выпрямляясь.

— Я пришла сказать, что выполнила… что мы выполнили ваше поручение. — Иегота очень естественно разыгрывала волнение, и от этого ее глаза то и дело выкатывались из орбит двумя испуганными белыми шарами. Она торопливо развязала шнуры на плечевой сумке и достала несколько свитков. — Вот то, что вы мне давали, а вот то, что у нас в итоге получилось.

— Хорошо. Положи на стол. Я потом посмотрю.

Иегота с нескрываемой радостью избавилась от ноши.

С такой же радостью Корлис сейчас выпроводила бы гостью за дверь, но, увы, она не могла этого сделать при всем желании. Вступать в прямое противостояние с замком сегодня не отважится ни одна из Матерей. Поэтому она лишь вежливо поинтересовалась:

— Ну и как, много нашлось, чего править?

— Не так чтобы много, но я считаю, что наш перевод все-таки больше соответствует нынешнему пониманию и языку.

«Готова побиться об заклад с кем угодно, что она даже не заглядывала в свитки», — подумала Корлис и подложила в печь первое настоящее полено.

— Очень хорошо, Иегота. Я в этом не сомневаюсь. Меня саму последнее время смущало особенно то место, где говорится, как Великая Асса была, по сути, прекращена Благородными Арлегами, которые, не желая в ней участвовать, просто взяли и растопили Купол Ледяного Безмолвия, после чего и они, и Темные силы, кто хотел, ушли от борьбы.

— Совесть, — пожала плечами Иегота.

«Можно подумать, это слово тебе знакомо», — пристально посмотрела на нее Корлис, а вслух сказала:

— Скорее всего. Вот только как они по ту сторону вообще оказались? Что их заставило откликнуться на призыв Чернобога?

— Жажда знаний, полагаю. Я могу идти?

«Она опасается, что я задам ей более прямые вопросы по тексту, который она знает с чужих слов. Что ж, мне бы хотелось ее как следует помучить, да только Скелли едва ли останется доволен. Мне-то что, а вот Лодэме придется расплачиваться за всех».

— Да, разумеется, иди. Кстати, как там Лодэма?

— У Ладемы все хорошо. — Иегота по привычке исковеркала имя своей названой Матери, придав ему простецкое звучание, но с таким невинным видом, словно именно ее произношение единственно верное. — Вчера ее весь день слабило, но сегодня мы были у нее на утреннем совете, и она произвела вполне бодрое впечатление.

«Знала бы ты, чего ей это стоит, — подумала Корлис. — Хотя наверное, знаешь. И не можешь дождаться, когда же наконец исчезнет на твоем кривом пути последнее препятствие. Но если ты вздумаешь самостоятельно поторопить события, тебе, милочка, несдобровать».

— При случае передавай ей от меня привет. Я давно хочу с ней повидаться, но дела навалились, сама понимаешь.

— Непременно. До свидания. Будем ждать от вас хороших вестей.

Иегота просочилась вон из комнаты.

«Как будто ты сомневаешься в том, насколько хорошими для тебя будут вести», — брезгливо поморщилась Корлис. Ей вспомнилось недавнее заседание в Силан’эрне, Зале молчания, где время от времени собирались самые приближенные из внутреннего круга или на худой конец их представители вроде достопамятного Симы и обсуждали наиболее животрепещущие вопросы управления Вайла’туном. После заседания, уже собираясь покидать Залу, Корлис почувствовала, как кто-то мягко, но уверенно взял ее за локоть.

— Рад приветствовать мудрейшую Мать Черной башни, — сказал из-под низкого капюшона знакомый старческий голос. — Думаю, вы могли бы уделить мне чуть-чуть вашего драгоценного времени. Охота поговорить.

Наружу торчала больше похожая на невесомую паутину седенькая бороденка. По ней любой из присутствующих здесь посвященных мог безошибочно, невзирая на капюшон, узнать в говорящем главного писаря замка — Скелли.

— Я в вашем распоряжении, — машинально ответила Корлис.

— Ну об этом я не смею и мечтать, — язвительно хихикнул собеседник, доверительно пожимая ее локоть сухими, тонкими пальцами. — Просто поговорим. — И не успели они покинуть пустеющую Залу, как он перешел к делу: — «Сид’э». Вы, безусловно, понимаете, о чем я говорю. Мне пришло в голову, что перевод, выполненный… сколько уже?.. зим шестьдесят, если не больше, тому назад, ведь так?.. нашей замечательной Лодэмой, безнадежно устарел. Будем смотреть правде в глаза. — Он выпустил наконец ее локоть и откинул на плечи тяжелый капюшон. Глянул на Корлис огромными серыми глазищами, в которых сейчас можно было увидеть что угодно, кроме правды. — Ведь я по роду занятий всякий день имею дело с языком. И должен заметить, что язык наш день ото дня меняется. Становится проще. Из него уходит прежняя цветастость. Знаете, иногда даже мои писари обращаются ко мне с вопросами о значении того или иного слова. — Он снова посмотрел на Корлис, и на этот раз взгляд его остановился и сделался совсем паучьим, клейким и сковывающим. — Наверняка и вам тоже приходится сталкиваться с подобным, не правда ли?

— Не припомню, — с некоторым трудом ответила она, прекрасно понимая, что проще было бы согласиться.

— Значит, просто не сталкивались, — заверил Скелли. — Столкнетесь. — Я ни в коем случае не призываю ваших девочек переписывать свитки заново. Это было бы глупо и неосмотрительно. Но пусть пробегутся по ним, прикинут, что к чему, дадут свои предложения. Я частенько провожу подобные проверки у себя. Заодно в результате мы даем нашим ученикам возможность проявить свои навыки, приучаем к свободному выражению мысли. Разве это плохо?

— Нет, свобода мысли — это не плохо, — согласилась Корлис.

— Вот мы и достигли понимания! Кстати, если не ошибаюсь, у вас ведь там есть новая, так сказать, свежая гевита, которой можно было бы, разумеется, в числе прочих, поручить проверить два-три свитка. Раздайте им, а потом сравните, чей вариант вас больше устраивает. Вы ведь понимаете, о ком я говорю, не так ли?

— Да, конечно, — ответила деланой улыбкой Корлис. — Иегота, не сомневаюсь, прекрасно справится.

— Ну, вот и замечательно! Приятно иметь дело с теми, кто тебя понимает. Не смею вас больше задерживать.

С этими словами, набросив на патлатый череп капюшон, мерзкий старичок повернулся к Корлис спиной и, не прощаясь, торопливо устремился прочь по темному коридору.

«Она подумала, что я мерзкий старикашка, — размышлял он, чувствуя на себе неприязненные или заискивающие взгляды невольных и вольных попутчиков в таких же, как и он, плащах с капюшонами. — Все так думают. Не подозревают, что мне это даже нравиться стало. Все равно она сделает так, как я ей только что велел. А уж Иегота никогда не подведет. Стать Матерью Зеленой башни в столь юном возрасте было не под силу даже самой Лодэме. Но ведь я нисколько не перечил истине, когда говорил, что сейчас все упрощается. И не только язык. Если ничего специально не усложнять, то все просто».

Он прищелкнул пальцами от удовольствия и сознания своей непререкаемой власти. Беспредельной власти, если вдуматься. У него в руках, которые многие за глаза называли паучьими лапками, сосредотачивались нити всех этих никчемных эделей и их беспутных семейств, а теперь еще и история постылого племени вабонов. И никто, ни один выскочка не сможет ему отныне помешать. Раньше был один, по имени Харлин, старый, выживший из ума дурак, бывший писарь, которого без особого труда удалось выжить из замка и который вздумал уволочь с собой некоторые рукописи в первозданном виде. Где он теперь? Если доносчики не обманывают, ему удалось заткнуть рот еще до зимы. Во всяком случае, лачуга его прекрасно горела, а поиски на пепелище ничего не дали. Тут, конечно, не все гладко и понятно, тело ведь тоже найдено не было, да еще и Уллох, один из самых доверенных людей Скелли, погиб при невыясненных обстоятельствах, точнее, от невыясненных причин, поскольку как на убийцу свидетели указывали на гадкого карлика по имени Тэрл, который теперь укрылся в своем туне и носа не кажет, думая, что сможет уйти от возмездия. Чутье подсказывало Скелли, что убийство Уллоха не было случайным и что следы остальных его врагов, нет, не врагов, а мятежников, уводят в том же направлении — к туну Тэрла. Если бы не Ифор, полоумный свер, убивший зачем-то Лина, своего командира, который, судя по всему, сумел втереться в доверие к Тэрлу, сейчас Скелли знал бы гораздо больше. Ифора не составило труда заставить замолчать, заодно сэкономив на обещанном эдельстве, однако подобные проколы стоили Скелли немалых нервов, а нервничать он не любил.

Потом на его пути встал еще один борец за правду, главный проповедник всех этих дурацких культов — Ворден. Старик решил, будто сможет в одиночку вывести Скелли на чистую воду. Кстати, интересно, откуда пошло это выражение? Никакой «чистой воды» не получилось, напротив, чисто сработали именно люди Скелли, в результате чего обвинить в смерти старика без особого труда удалось Локлана, сына уставшего от бремени власти Ракли. К сожалению, Локлану тоже удалось улизнуть, но у Скелли на этот счет были свои виды. Если верны донесения о том, что ему помогли переправиться через своенравную и считающуюся непреодолимой Бехему, то он либо благополучно погиб, либо обратный путь ему точно заказан. Даже легендарный Адан не смог в свое время справиться с течением. Если же донесения лгут, то велика вероятность того, что Локлан сбежал не куда-нибудь, а к карлику Тэрлу. Отдаленные туны всегда были головной болью Скелли. Жить бы им тихо и спокойно, так нет, обязательно надо качать права. А ведь даже гафол не платят. И еще говорят, будто власти Вайла’туна несправедливы. Еще как справедливы! И скоро докажут свою справедливость на деле, когда выпустят кишки этому Тэрлу и ему подобным…

Темный коридор закончился знакомой просторной нишей, где Скелли уже поджидали хорошо вооруженные провожатые из личной охраны — трое рослых молодцов, в молчаливом обществе которых он чувствовал себя спокойнее, чем у себя в келье. Перед ними стояла его коляска — удобное мягкое кресло на двух колесах по бокам, которые двое охранников будут всю дорогу по подземелью толкать перед собой, держа за специальные жерди, прилаженные к высокой спинке. Не ходить же ему пешком по всем этим пыльным и холодным лабиринтам. Да и дорогу они знают лучше него.

— Будут ли какие-нибудь донесения для Томлина?

Скелли от неожиданности вздрогнул и оглянулся. Нагонявшая его фигура в капюшоне была ему слишком хорошо знакома. Безродный Сима, привыкший называть отцом чужого дядю, самостоятельно расправившийся с отцом, которого считал родным, и не имевший ни малейшего понятия о том, что настоящий его отец вот он, перед ним, сейчас неловко мялся и не отваживался поднять глаза. «Хороший получился мальчик», — подумал Скелли, не испытывая к отпрыску ни малейших родительских чувств. Не испытывал он их еще и потому, что до конца так и не был уверен в том, что его покойная мать говорила правду, когда клялась, будто не подпускает к себе законного мужа. Старшая сестра не менее расчетливой Йедды, жены Томлина, она хотела, как и все эти стареющие раньше срока хорены, заручиться поддержкой и обеспечить себе легкую жизнь. Скелли ничуть не сожалел о том, что поддался ее чарам, как не сожалел впоследствии и о том, что судьбе было угодно сделать плод их скоротечной связи ее невольным убийцей. Сима получился очень похожим на него, и это обстоятельство сыграло в его жизни немалую роль, о которой он, правда, не догадывался. Скелли через свои связи удалось в зародыше замять историю о гибели названого отца Симы и через Йедду устроить так, что мальчишка оказался под крышей богатого и верного человека. Томлин не догадывался об истинном происхождении Симы. Йедда догадывалась, но благоразумно помалкивала. А Скелли получал наслаждение, единолично владея тайной и дергая за нужные ему веревочки.

— Можешь передать ему, что все идет по плану.

«Дорого бы этот парень дал, чтобы узнать, о каком именно плане идет речь, — усмехнулся про себя Скелли. — Мнит себя приближенным к строжайшим тайнам, но если не дурак, то наверняка понимает, что даже на советах в Зале молчания решается не так уж много важных вопросов. Уж я-то знаю, что тут не решается, по сути, вообще ничего. Все уже давно решено. Посиделки в капюшонах нужны лишь для соблюдения традиций, да чтобы у Матерей создавалось впечатление, будто от их мнения сегодня что-то зависит. В недалеком будущем, когда всюду окажутся верные мне люди, такая трата времени окажется смехотворной и ее отменят за ненадобностью. Но для этого приходится пока соблюдать правила. Нельзя пройти по болоту и не запачкаться. Если только не идти, переступая по трупам поверженных врагов. А для этого нужно быть предельно осторожным. История вабонов знает немало случаев, когда цель оказывалась настолько близка, что рвущийся к ней терял бдительность и дорого за это расплачивался. Я не стану повторять подобных ошибок. Время еще есть, и оно играет на меня».

— Как поживает Йедда? — поинтересовался он, устраиваясь в кресле и делая знак провожатым, чтобы те не спешили.

— Тетушка в добром здравии, — с учтивым поклоном ответил Сима. — Ей что-нибудь передать?

— Скажи, что у меня, скорее всего, получится решить ее просьбу положительным образом.

— Получится или не получится?

— Ты стал тугим на ухо?

— Нет, просто уточняю…

— Получится.

— Я так и передам.

— И вот еще что. Скажи ей, что я бы хотел на днях повидаться с ее сыном. У меня к нему есть довольно важный разговор. Понял?

— Понял.

— Как он, на твой взгляд?

— Кто?

— Кадмон, разумеется.

— Прекрасно. Научился громко рыгать. Встает к обеду. Ложится за полночь. Слушает только мать, но та против занятий на мечах, к которым пытается его приучить отец. Сейчас его обхаживают сразу две смазливые девицы. Не знаю, как они переносят его запахи.

— Кадмон не меняется, — покачал головой Скелли. — Все тот же образчик благородных кровей.

— И еще. — Сима не только понизил голос, но и наклонился к самому уху собеседника. — Он красит волосы.

— Ты уверен?

— Раз в три дня.

— Кто об этом еще знает?

— Да все.

— …о том, что ты это знаешь.

— Теперь — вы.

— Тогда мой тебе совет — помалкивать. Что сказал, хорошо. Я принял к сведению. А ты забудь.

— Уже забыл.

— Вот и замечательно. Так что я его жду.

— Это я помню. Передам.

— Ну, бывай, Сима.

Колеса заскрипели по каменному полу. Прочь! Домой!

Силан’эрн, Зала молчания, располагалась под землей, и потому из нее было удобно уходить, никуда не спускаясь и не поднимаясь. Скелли, привыкший к отсутствию солнечного света и слегка затхлому воздуху, чувствовал себя здесь, как говорится, в своей тарелке. Если бы для участия в советах приходилось выходить на поверхность да еще идти куда-нибудь через Обитель, он бы сделал все, чтобы эту традицию опорочить и отменить. Ему с детства представлялось страшным оказаться в месте, где живут одни женщины. С ними он был робким и безумно себя за это ненавидел, но поделать ничего ровным счетом не мог. При этом его к ним постоянно тянуло. Только ничего хорошего из этого обычно не получалось. Собственно, получилось всего один раз. Результатом стал невзрачный юноша под дурацким именем Сима, который сейчас остался где-то позади размышлять о том, зачем Скелли понадобилось увидеться с Кадмоном. Тогда его будущая мать сама пришла к нему, только-только сделавшемуся главным писарем замка, и сделала все, чтобы он не устоял. Думала, у него на этот счет особые предубеждения. Думала, он по другой части. А он блаженно изменил своим никогда не существовавшим принципам и дал себя уломать, хотя сразу сообразил, что от него на самом деле чего-то хотят, ибо долг платежом красен. Оказалось, что он, разумеется, прав и что она хочет того же, что и все: заручиться его поддержкой и получить право выбрать цвета для своего рода. Так иносказательно она выразилась, имея в виду банальное получение титула. Денег ни у нее, ни у ее служивого мужа особо не водилось, однако она знала, на что ставить. В итоге все получилось как получилось. Если бы она не умерла при родах, кто знает, быть может, Скелли и выполнил бы то, о чем она его нежно просила, навещая изредка с уже заметным животом. И еще неизвестно, как бы сложилась их жизнь.

В этом месте воспоминаний Скелли обычно передергивало. Он не был рад ее смерти, но был рад тому, что вышло в результате. Даже появление на горизонте ее младшей сестры Йедды нисколько уже не могло выбить его из колеи. Тем более что Йедда, в отличие от неудачливой родственницы, отлично пристроилась замужем за небедным ростовщиком, самостоятельно вхожим в верхние этажи Меген’тора. Встречаясь с ней иногда сегодня, глядя на ее полную фигуру и обрюзгшую совиную физиономию, Скелли представлял себе, что примерно так же могла бы выглядеть и ее сестра, доживи она до поры женской старости. А так она осталась в его памяти просто маленькой, стройненькой и соблазнительной. Что до Йедды, то между ними, разумеется, ничего не было и быть не могло. Титул эделя ее муж мог бы приобрести и без особого содействия со стороны Скелли, однако Йедда вовремя смекнула, что из больших денег можно сделать очень большие, и потому не побрезговала связями покойной сестры. Так Томлин из обычного ростовщика стал ростовщиком приближенным, завоевал с подачи Скелли полное доверие в замке и получил доступ к денежным делам всего Вайла’туна. Постепенно самому Скелли стало казаться, что незыблемость его нынешнего положения зависит от тайной дружбы с Томлином. Ощущение это было не из самых приятных, однако Скелли не слишком переживал, поскольку отдавал себе полный отчет в происходящем. Дружба Томлина с другим богатым вабоном, Скирлохом, стала для Скелли некоторой неожиданностью. До сих пор ему представлялось, что люди при деньгах всегда относятся друг к другу как соперники. А эти двое спелись и стали партнерами.

Скирлох почти единолично владел торговлей на рыночной площади, а также удачно вкладывался в некоторые производства. Скелли даже навел о нем специальные справки и выяснил, что Скирлох ведет дела честно, в воровстве или связи с ворами, которых за последнее время становилось все больше, не замечен, и почему-то избегает иметь дело с торговлей оружием. Точнее, избегает тех людей, которые получали заказы от замка на его изготовление. И в общем-то делал совершенно правильно. Ему бы там не то что перышки пощипали, а без головы за здорово живешь оставили. Оружейники были людьми, с точки зрения Скелли, весьма странными, полностью закрытыми в себе, угрюмыми и — ужасное слово — самодостаточными. Им не нужны были ни титулы, ни, похоже, даже деньги. Они без помощи Скелли с его драгоценными свитками знали свои древние родословные, некоторые, вероятно, владели кенсаем, а главное — они ревниво охраняли секреты создания железного оружия и доспехов. Скелли, чего греха таить, не раз задавался вопросом, как у них это так ловко получается. Потому что железное оружие или доспех мог выковать при желании и хорошей цене любой кузнец. Другое дело, что кузнецов во всей округе было не так уж и много, их знали по именам, а помощников со стороны они старались не брать, передавая навыки собственным сыновьям, сохраняя, таким образом, кузнечное искусство каждый в своем роду.

Их объединяли прочные, как железные цепи, внутренние связи, все вопросы они умудрялись решать сообща, никого не боялись и никому не подчинялись. То есть не подчинялись напрямую правителям замка. Ни Ракли, ни Геру Однорукому, его отцу, ни Балдеру Отважному, его деду. Были у них на этот случай свои начальники, а уж те находили с потомками Дули общий язык. Причем в обход Скелли, что крайне ему не нравилось. Не нравилось настолько, что он многие ночи провел без сна, пока наконец не придумал очень хитроумный и очень опасный план, как лишить «железоделов» их секретов и покончить раз и навсегда со всей этой непростительно опасной вольницей. И помогли ему в этом не кто-нибудь, а заклятые враги Вайла’туна — лесные дикари.

В последнее время они осмелели, похоже, набрались сил, объединились, овладели искусством извлечения огня и нежданно-негаданно из тлеющих углей постоянной угрозы в Пограничье превратились в более чем ощутимую опасность всепоглощающего пожара. Скелли мог лишь пожалеть о том, что не сам поджег этот ценнейший фитиль. У него были идеи на этот счет. Он прекрасно представлял себе размеры обмана, которым с детства вабоны потчевали друг друга, нагнетая страсти вокруг шеважа как своих извечных врагов. Откуда им было знать, что в той же хронике «Сид’э» еще задолго до появления на свет Скелли были тщательно вымараны все те места, где описывалось истинное положение дел? Что вабоны и шеважа некогда были одним народом, пришедшим из Великой долины, что за Мертвым болотом. Что поссорила их распря, возникшая, как водится, из-за женщины. Что с тех пор рыжий цвет волос считается у оставшихся жить на берегу Бехемы проклятием. И что время от времени рыжие дети рождаются у некоторых вабонов до сих пор, только им с первых же дней начинают предусмотрительно красить волосы. Откуда Скелли все это знал? Ну, о подобных вещах не спрашивают, ведь на то он и главный писарь.

Кресло тряхнуло, и мысли сбились.

— Я бы попросил поаккуратнее, — буркнул он.

Шедший впереди охранник с факелом оглянулся, понял, что обращаются не к нему, укоризненно покосился на собратьев и прибавил шагу. Вооружен он был красивым мечом без ножен, который просто торчал у него за поясом слева. Лезвие сверкало идеальной гладкостью, не имело ни малейших выщербин и красноречиво свидетельствовало о том, что не используется ни в бою, ни в упражнениях. Надо будет обязательно пожаловаться Демверу и поставить на вид, что ему дают охранников, которые явно недостаточно поднаторели в своих прямых обязанностях. Конечно, избитое и покорябанное лезвие меча еще не залог того, что его владелец — отменный боец, однако он, Скелли, чувствовал бы себя более защищенным.

Это короткое замешательство и сопровождавшее его раздражение оказали Скелли двойную услугу: он принял решение по возвращении домой обзавестись собственной охраной вместо этих выделяемых из общей гвардии замка лоботрясов и, глядя на меч, поймал оброненную нить мысли касательно кузнецов.

Кузнецов знали по именам. И самым удаленным от замка был торп, в котором жил с семьей кузнец по имени Кемпли. «Почему, — подумал как-то Скелли, — дикие шеважа не могут взять и напасть на этот торп? Семейство перебить, а умелого кузнеца утащить к себе в лес, в плен, так сказать. Им ведь тоже может надоесть пользоваться трофейным железным оружием. Благо и тайна огня, необходимого для кузнечной печи, им теперь известна. А тем более если под видом шеважа на торп нападут специально обученные, вернее, подученные люди. Из тех, что последнее время стали все чаще объединяться по всему Большому Вайла’туну в лихие ватаги громил и запугивать своими наглыми выходками фолдитов, тем самым подрывая мирный уклад жизни и расшатывая трон, на котором все труднее было усидеть опостылевшему Ракли. Который, разумеется, в глазах народа и будет виноват. В бездействии, в слабости, в злоупотреблении властью — да в чем угодно! И чем меньше ему будут верить, чем меньше любить и уважать, тем проще будет мне в первый же подходящий момент избавиться от него, не опасаясь волнений и восстаний».

В итоге так и получилось. А тогда, решив начать с завладения тайной кузнечного дела, иными словами, с уничтожения привилегий касты кузнецов, Скелли, как всегда, умело выждал подходящий момент и буквально разгромил торп Кемпли. Подосланные им головорезы справились ничуть не хуже шеважа, которые в это же самое время отвлекали внимание соседей и бездарно атаковали другой вражеский оплот — тун, в котором прочно застрял во власти карлик Тэрл. Кемпли удалось не убить, да еще и прихватить вместе со всем нелегким оборудованием его уцелевшую дочурку — залог сговорчивости отца. И все было бы просто замечательно, если бы Скелли не увлекся своими хитросплетениями настолько, что выпустил из виду одно немаловажное обстоятельство: обзаведясь собственным кузнецом, он по-прежнему не имел возможности нагло шантажировать остальных, поскольку долго не мог открыто признаться в своем, мягко говоря, злодеянии. Как не мог и выпустить Кемпли живым. Нанятые им люди надежно прятали кузнеца в заброшенном торпе, куда редко наведывались посторонние, однако ему стоило больших трудов сдерживать их желание побыстрее покончить с никчемной для них обузой. Толку от всего этого было мало, а расходов и головной боли — предостаточно. Нужно было действовать, и действовать решительно.

«Если бы не удалось оболгать и свергнуть Ракли, — думал Скелли, — кузнеца рано или поздно пришлось бы отправить к праотцам». Дочке его он нашел бы применение, но это стало бы слабым утешением после крушения надежд. Однако все вышло так, как вышло. Уставшие от самодурства и болезненной нерешительности Ракли военачальники прекрасно выполнили то, к чему он, терпеливый Скелли, исподволь их подталкивал, и в один прекрасный день взяли власть в ничего не подозревающем Вайла’туне в свои крепкие руки. Чтобы руки эти были не только крепкими, но и хорошо управляемыми, Скелли убедил их в необходимости дружбы с теми, у кого были средства для поддержания порядка среди самих виггеров, то есть силфуры в надлежащих количествах. Чем теперь могли припугнуть его столь уверенные в себе начальники «железоделов»? Когда они пришли со своими очередными требованиями к Демверу, кстати, тоже прозванному Железным, Скелли был тут же, в тронной зале, сидел в одном из пяти кресел, помеченном витиеватым гербом, ему не принадлежавшим, посмеивался и дожидался своего часа. Без него Демвер едва ли смог бы достойно отразить отпор столь решительно настроенной делегации. Он привык присутствовать при подобных встречах, когда Ракли почти не возражал и безвольно шел на уступки людям, от которых, как он думал, зависит надежность его войска. Тогда он был по-своему прав. Но теперь времена изменились, и Скелли, устав прислушиваться к разгорающемуся спору между равными, скромно откашлялся, взял слово и в два счета дал понять, что при такой постановке вопросов и таком грубом тоне в услугах всей честной компании не нуждается.

Да, он сказал именно то, что они услышали: «Могут хоть сейчас закрывать все свои вонючие кузни и прыгать с крутого бережка головой в Бехему. Прием окончен». Надо отдать должное Демверу — он не сплоховал и умело скрыл собственное изумление. А вот на гостей больно было смотреть. Скелли до сих пор улыбался, вспоминая, как они побитыми собаками выходили из залы, переглядываясь и шипя, как шкварки на сковороде. Они, разумеется, поняли уверенность в словах Скелли так, будто среди них завелись предатели, которые поступились заповедями и скрытно перешли на его сторону. Так удалось заодно добиться волнений и последующего раскола в их некогда непоколебимых рядах. А Скелли и в самом деле мог обойтись без их навязчивой помощи. В уединенном торпе давно уже работал горн, стучали молотки и плавилось железо, которое скупалось в надлежащих количествах через подставных людей. Кроме того, самые молодые и смышленые из тюремщиков Кемпли были отданы ему в подмастерья осваивать премудрости нового для них ремесла. Проболтаться эти парни не могли: не станут же они доносить на самих себя. А драгоценные знания постепенно начинали распространяться, и, кто знает, если все достигнутое до сих пор продержится хотя бы до следующей зимы, может статься, Скелли станет родоначальником новой касты кузнецов. Это, конечно, была шутка: Скелли и в его нынешней роли незримого правителя жилось неплохо, но уж больно велико было желание досадить строптивым «железоделам». Которые, между прочим, так и не пришли к нему на повторный поклон в первоначальном составе, дулись, стращали друг друга, учиняли, по слухам, междоусобные разборки, но пока держались в гордой обособленности.

А совсем недавно Скелли покончил с еще одной привилегией бывших правителей Вайла’туна — производством новых камней из глины. Еще когда ему пришлось выдавать верительную грамоту этому смышленому пареньку по имени, кажется, Хейзит, Скелли почувствовал, что нельзя позволить этому делу разрастись до достойных его размеров. Нет, разумеется, нужна огромная печь, нужны люди, которые будут на ней трудиться, нужна система распределения этого замечательного нового материала, но только не такая, как ее мыслили тогдашние хозяева — Ракли с сыном. Локлан быстро смекнул, что к чему и какая из всего этого может родиться выгода, не только военная, оборонительная, но и денежная, и распорядился клеймить каждый получаемый таким образом камень, чтобы любой другой, без должного клейма, мог быть легко опознан и признан поддельным. Идея эта пришлась Скелли по душе. Существование которой он сам частенько подвергал сомнению, во всяком случае, у себя. Идея была проста и не требовала ничего, кроме регулярных проверок. Наверняка Скелли додумался бы до нее, если бы ему это дело поручили с самого начала. Но времена изменились. Больше ему никто не мог ничего «поручить». Он все решал собственноручно. И с чистой совестью, в существовании которой сомневался еще сильнее, нежели в душе, прибрал и идею, и печь, и право наращивать свое богатство, а через него — власть.

Была одна, правда, заковырка, и заковырка серьезная. Пришли тревожные донесения о том, что незадолго до закрытия карьера и сворачивания всех работ там видели всадников-великанов в изумительных доспехах и с разноцветными детскими ленточками на шлемах. Собственно, их появление и явилось причиной преждевременного сворачивания работ. Точнее, удобным поводом. Скелли всякую мелочь, даже неожиданность, даже крайне неприятную, с юных лет научился использовать себе во благо. Хотя если честно, в данном случае он бы предпочел, чтобы повод был иным. Потому что появление чужеземцев, да еще, по свидетельствам очевидцев, называвших себя «венедда», или «аз’венедда», как неправильно поняли тупые вояки и ничего не смыслившие в древнем языке строители, могло весьма ощутимо спутать карты Скелли и его нынешних сотоварищей. Ведь именно венеддами называла «Сид’э» тех первых переселенцев, которые пришли в эти места, возвели стены замка и зажили на берегу Бехемы сперва единым народом, а потом раскололись на враждующих между собой: вабонов и шеважа. Скелли всегда считал это красивой легендой. Тем, что когда-то имело место, но погребено под снегом многих сотен зим. Великая долина, где обитали те древние венедды, судя по описаниям из «Сид’э», была местом благодатным во всех отношениях, так что изгнать людей оттуда могла великая нужда, какая случилась лишь однажды. Кому и зачем теперь понадобилось повторять путь изгнанников, оставалось для Скелли большим вопросом. Ничего хорошего ответ на него не предвещал.

Встреча с давнишними, но прямыми предками могла стать для Торлона началом необратимого конца. Заседание только что завершившегося совета в Зале молчания в результате долгих обсуждений ни к чему толковому не привело. Хотя здесь находились те, кто так или иначе был знаком с первоисточником, выводы каждый делал для себя сам. Единодушия не получилось ни в чем. Одни ратовали за снаряжение и отправку отряда в обратную сторону, если так можно выразиться, по следам дерзких всадников. Другие призывали не пороть горячку и выжидать. Представительница Зеленой башни и, соответственно, старой Лодэмы вообще высказалась за то, чтобы сделать происхождение вабонов достоянием гласности, мол, люди должны иметь право заранее знать о надвигающихся переменах и их истоках и тогда самостоятельно принимать решения. Самостоятельное решение — это было как раз то, чего Скелли меньше всего хотелось выпускать из своих рук. Да и какое решение мыслят себе эти полоумные старухи? Скелли ратовал за сумятицу в головах, но не за смуту на деле. А ведь все именно этим бы и закончилось. И еще может закончиться, если не принять жестких, а главное — правильных мер. Упреждающих.

Как, например, у него получилось с введением в окружение Корлис, не менее влиятельной, чем Лодэма, зато более сговорчивой Матери, девушки по имени Иегота. Нет, она не была его дочерью, но она была ему ближе, чем Сима. В ее жилах текла та же кровь, что и у Йедды, жены Томлина. Хотя они тоже не были прямыми родственницами.

Даже всезнающие составители «Сид’э» умалчивают об этой близости. В то время о ней просто не подозревали, а когда стали появляться задумывающиеся и наблюдательные, летопись уже не попадала к ним в руки. Хотя схожесть внешних черт представителей и представительниц этой линии крови была настолько явной, что достаточно было к ним лишь присмотреться, чтобы увидеть поразительные совпадения. Скелли увидел, увидел раньше других. У его собственной матери были большие навыкате глаза и острый нос, похожий на птичий клюв. А однажды, когда при отце Ракли пленных шеважа еще разрешалось приводить в Вайла’тун, он увидел среди них точно такую же женщину, только волосы у нее были ярко-рыжего цвета. Перекрась их, поставь рядом с матерью, и все решат, что они близняшки. Это открытие, случившееся на заре его юности, оказало на Скелли сильнейшее воздействие и побудило мысль к поискам ответа, поискам, которые привели его туда, где он находился сейчас, — в кресло главного писаря замка, едущего по тайным коридорам с секретного совета, о котором никто из посторонних, даже из обитателей замка, не догадывался.

Поиски увенчались успехом, причем гораздо более значимым, чем это кресло, эта таинственность и неприкосновенное положение над всеми. Успех его был сродни успеху доктора, обнаружившего новое средство от головной боли или слабости желудка. Скелли обнаружил кровь внутри крови. Иначе говоря, эделей внутри эделей. Которые были выше раздоров между вабонами и шеважа. Потому что жили и среди тех, и среди других. Он даже попытался отыскать в хрониках описание той женщины, из-за которой произошла трещина, разделившая народ на два враждующих племени. Ничего внятного, разумеется, он не нашел, однако остался при своем мнении, точнее, предположении: женщина та была их кровей и внешностью наверняка походила на круглоголовую сову, в образе которой принято изображать Квалу, повелительницу насильственной смерти. Поразмыслив еще, он пришел к спорному выводу о том, что исход будущих вабонов и шеважа из Великой долины также случился не без потворства или участия коварной женщины-совы. Коварной в хорошем смысле этого слова, то есть ратующей за благо своих кровных соплеменников, пусть и в ущерб соплеменникам названым, будь то рыжие дикари или обычные люди. Эти обычные люди и тем более дикари могли быть между собой в чем-то похожими, однако их внешнее сходство оставалось внешним, оно с возрастом видоизменялось и могло совершенно исчезнуть, тогда как у подмеченных Скелли родственников, как он называл их про себя, особенно у женщин, с возрастом сходство только усиливалось.

Тогда он сделал еще один вывод: носительницами этой избранной крови выступают именно матери, потому что отцы бывают разными, сыновья — заурядными, вроде него или Симы, но в дочерях она рано или поздно обязательно даст о себе знать. Разумеется, его коробило то обстоятельство, что Квалу олицетворяет не благородство и достаток, а всего лишь смерть, но, к счастью, заурядные и занятые своими каждодневными нуждами вабоны не обращали на все эти знаки никакого внимания и продолжали видеть в повелительнице мертвых не более чем сказочную фигуру. Был, правда, один зрячий среди слепых, вернее, слепой среди зрячих, нахальный и отвратительный стихоплет, называвший себя поэтом по имени Ривалин. Каким образом он додумался до того же, до чего и Скелли, причем явно используя сопоставление не по внешнему виду, ему просто-напросто недоступному почти от рождения, осталось тайной, которую он унес с собой в могилу, в объятия, как принято выражаться, Квалу, когда прошлой зимой по неосторожности и в прямом смысле слова неосмотрительности свалился со стены и разбился. Своими стишками он старался предупредить о некой опасности, которая грозит правителям замка и всем вабонам от «потомков Совы», и кое-кто, как замечал с раздражением Скелли, переставал посмеиваться и начинал задумываться. Ракли к Ривалину относился излишне мягко, многое ему прощал, и Скелли одно время допускал ошибку, вступая с поэтом в открытую перепалку, отчего после смерти последнего ему пришлось иметь несколько неприятных разговоров и всячески отводить от себя подозрения.

Улик против него никаких не оказалось, так что в конце концов падение со стены списали на очередной несчастный случай, а Скелли с тех пор спал спокойно, поскольку мог не ждать подвоха со стороны какого-нибудь зарвавшегося исполнителя его воли. Такового в данном случае просто не было: Скелли не поленился подстеречь Ривалина в том участке внутренней стены замка, где от времени образовался провал и куда редко захаживали дозорные, и столкнул вниз. Велик был соблазн на прощание излить перед поэтом душу и подтвердить все самые смелые его подозрения, однако Скелли рассудил так, что высота стены вовсе не гарантирует смертельного исхода, а потому лучше придержать язык за зубами. Падение прошло более удачно, чем он предполагал, и последнее, что изрек в этой жизни незадачливый слепец, был даже не зов о помощи, а какой-то несуразный вскрик не то отчаяния, не то разочарования. Впоследствии поговаривали, что Ривалину помогли упасть и что его неприкаянный дух иногда замечают среди гостей на больших сборищах с участием обитателей замка, но Скелли до этого бреда уже не было никакого дела. Освободившись от Ракли, он с чистой совестью отдал виггерам распоряжение хватать всякого, кто будет уличен в пересказах стишков сумасшедшего поэта. С начала зимы таких пока не оказалось ни одного, что радовало.

— Мы случайно не прошли? — напомнил о себе Скелли, глядя в широкую спину охранника.

Кресло тряхнуло. «Про бережное отношение им, вероятно, ничего не известно. Нет, нужно срочно заводить собственных людей. И о чем только я думал раньше! Да и времена нынче уже совсем не те, что прежде», — вздохнул Скелли с такой невинностью, будто никоим образом не прикладывал к этому рук. Иногда ему и в самом деле представлялось, что события развиваются и складываются в нужный рисунок помимо его воли. Если бы ему сказал об этом посторонний, он бы, разумеется, обиделся: зачем же иначе вот уже сколько зим кряду он, почти не выбираясь из своей кельи, ткет сложную паутину слухов, недомолвок, провокаций и заговоров, если это не дает свои плоды? Не все, но многое из происходящего обязано его живому уму и бесконечной решимости. И тем не менее, оставаясь наедине с собой, как сейчас, он был не в состоянии отделаться от мысли о том, что существует нечто, что неумолимо ведет его вперед и помогает складывать камень за камнем в башню, в которой он в один прекрасный момент станет безраздельным хозяином.

Охранник оглянулся и заверил, что до нужного поворота они еще не дошли. Скелли поморщился. Здесь, и только здесь, он чувствовал свою слабость. Темнота, холод и одиночество не смущали его. Он привык обходиться многие дни без дневного света и свежего притока воздуха. Беда наступала тогда, когда ему нужно было самому найти правильную дорогу. Причем неважно где: от собственной спальни до тронной залы в замке, от замка до дома Томлина или от Обители обратно. Если он не видел цель глазами, то просто не понимал, куда идти. Мог тупо стоять на месте и чуть не плакать от бессилия. Эта странность, сродни болезни, проявилась у него с самого детства. Потому-то он и выбрал поприще, которое не требовало от него выхода куда-либо, — писаря. Потом выбрал место для применения своих талантов — хранилище свитков при замке, где все ходили одними и теми же путями и всегда можно было к кому-нибудь примкнуть. А теперь дослужился до того, чтобы все сами приходили к нему на поклон. Нечастые советы в Силан’эрне были исключениями, где он просто не имел права не появиться, равно как и обнаружить свою слабость, а потому и обзавелся креслом под предлогом быстрой усталости при необходимости много ходить пешком. Примечательно, что, в отличие от большинства тех, кто вроде него пользовался подземельем, Скелли обладал наглядной картой всех подземных переходов, которую однажды откопал, разбирая самые дальние и самые пыльные углы хранилища. О своей находке он не сказал никому и стал ее единоличным обладателем, однако проку с этого ему было мало: в жизни он продолжал полагаться на практические знания тех, кто о существовании подобной карты даже не догадывался.

Эта мысль напомнила ему о другой карте, хозяином которой он стал совсем недавно. Ему ее принес один из писарей. В его обязанности входило поддерживать связь с несколькими рыночными торговцами, продававшими с лотков рукописи тем немногочисленным, но постоянным покупателям, кто имел к этому соответствующий интерес. Таковых, как ни странно, водилось достаточно во все времена. Некоторым хотелось побольше знать о своей истории, причем не понаслышке. Другие покупали свитки, чтобы было что почитать внукам долгими зимними вечерами. Третьи их собирали, вероятно желая произвести впечатление на менее увлеченных друзей. Одним словом, Скелли поставил продажу свежих списков на довольно широкую ногу. Это позволяло ему также доводить до вабонов те знания, которые были ему выгодны. К примеру, о том, что скоро в продаже появятся списки «Сид’э», он стал распускать слухи в первые дни зимы, так что теперь все возможные затраты на новый «перевод» должны были окупиться сторицей. А контролировать записанное в свитках оказывалось гораздо проще, нежели контролировать разных «поэтов», сказителей и песняров, — обстоятельство, на котором в складывающемся положении можно было очень удачно сыграть. Оставалось только обучить как можно больше вабонов правилам чтения и привить любовь к этому благородному занятию.

Скелли покачивался в кресле и задумчиво улыбался. Ему нравилось строить планы, обещавшие выгодные перемены в его пользу.

А что касается того писаря, то он принес свиток, на который наткнулся в результате очередной проверки. Скелли и его люди были, разумеется, заинтересованы в том, чтобы все рукописи и списки на рыночной площади предварительно одобрялись ими или проходили через них. Потому что умельцев переписывать или писать тоже становилось все больше. Не значительно, но больше, чем во времена юности Скелли. И им тоже хотелось подзаработать. Вот и приходилось иногда устраивать досмотры под прилавками торговцев.

В данном случае бдительному писарю попалась в руки не рукопись, а странного вида карта, смахивающая на рисунок ребенка. Первыми в глаза бросались надписи, сделанные незнакомыми значками, совершенно отличными от нынешних резов и вязи кенсая и внешне похожими на расплющенных жучков и паучков. О том, что это именно карта, а не просто рисунок, говорила изображенная по самому центру почти прямая широкая линия, в которой нельзя было не узнать реку с бурунами волн. По обе стороны реки неведомый художник запечатлел по два строения, отдаленно напоминающих избы, но только со странными двойными и даже тройными крышами. Три строения были расположены далеко от реки, одно же стояло прямо на берегу. Так мог быть обозначен только Вайла’тун. От другого строения по эту сторону реки его отделяла широкая полоса раскоряченных елочек, изображающих, скорее всего, лес. Пограничье?

Когда Скелли рассматривал карту, больше самих рисунков его поразил материал, на котором они были выполнены. Поначалу он решил, что это обыкновенная кожа, только очень тонкая, гладкая с обеих сторон и легкая. Присмотревшись, он обнаружил, однако, что «кожа» представляет собой едва угадываемую структуру ткани. Ничего подобного ему видеть не приходилось. Ткань по традиции накручивалась на деревянную катушку и в таком виде хранилась. Он не поленился ткань от катушки аккуратно оторвать и показать изумленному писарю, что вся карта, сминаясь, легко прячется у него в кулаке. При этом не сильно мнется и так же просто разглаживается.

Одним словом, Скелли заполучил удивительную карту, писарь — благодарность, а торговец — достойную его пытку, после которой он рассказал, что знал, хотя знал он не так уж много. Ему, мол, эту вещицу принес незнакомый свер, пожелавший остаться неизвестным. Торговец быстро смекнул, что имеет дело с товаром необычным и ценным, однако решил цену сбросить, а платить за него сразу и полностью вообще отказался. Условились на том, что принесший получает небольшой задаток, а если карту удастся продать, то и часть от вырученных денег — потом.

— Считай, что карту ты продал, и продал весьма удачно, — усмехнулся Скелли, расхаживая перед растянутым на дыбе полуживым телом. — Что дальше?

— Он сам обещал прийти… — прохрипел торговец, сплевывая кровь.

Его привели в порядок, и через несколько дней там же, на рыночной площади, действительно возле лотка с невинными свитками объявился угрожающего вида здоровяк, которого по сигналу наученного горьким опытом торговца живо скрутили переодетые обычными жителями гвардейцы из замка и который скоро уже висел на все той же безотказной дыбе. Из его разбитых усердными кулаками уст стало известно, что некоторые промышляющие разбоем; обнищавшие виггеры, выгнанные со службы кто по возрасту, кто из-за полученных ран, кто за недостойное поведение, осмелели настолько, что не довольствуются налетами на своих беззащитных соплеменников, а повадились ходить на поиски легкой добычи в Пограничье. Мол, как-то раз он с дружками наткнулся на заводь прямо посреди леса. На берегу, вернее, у берега стояла изба, которая оказалась плавучей. Они решили, что хозяев нет, пробрались в нее, действительно никого поначалу не обнаружили, но благоразумно не стали шуметь.

В избе, как ни странно, оказалось немало чем можно поживиться, причем многие вещи были понятными по назначению, хотя и странными по виду: одежда, оружие, кухонная утварь. А потом они наткнулись на спящего старика и поспешили убить тем, что оказалось под рукой. Кажется, они закололи его стрелой шеважа. Внешность старика тоже была странной: бритая голова, узкие глаза, борода заплетена в седую косичку. Они решили, что это какой-нибудь из местных дикарских вождей, и поспешили убраться подобру-поздорову. Избушку на всякий случай оттолкнули от берега, чтобы дать себе время уйти подальше, прежде чем об их злодеянии станет известно. Куда они дели остальное награбленное? Точно так же распродали постепенно через торговцев. Нет, ничего вроде этой карты они там больше не находили. Хотя успели перерыть весь дом. Скелли собирался казнить негодяя, но в последний момент передумал. Именно негодяи ему могли пригодиться. Да еще такие отчаянные. Это ж надо дойти до такого, чтобы воровать под носом у шеважа!

— Заприте его в клеть, — распорядился Скелли.

Клетями назывались вырытые под замком пещерки, низенькие, чтобы помещенный в них человек не мог выпрямиться в полный рост, и отделенные от общего прохода толстенными железными решетками. Некоторые называли это место каркером по аналогии с временной темницей в одной из башен. Сюда издавна помещались самые опасные преступники, представлявшие непосредственную угрозу правителям Вайла’туна. Об их существовании вне замка ничего не было известно. Одну из клетей обживал теперь и сам Ракли.

Главный писарь замка поежился от удовольствия. Прежние встречи с этим человеком не доставляли ему никакой радости. Он был не слишком умен, доверчив, но запальчив и жесток, что вынуждало Скелли держаться с ним если не подобострастно, то с должным пиететом и постоянно взвешивать каждое слово. Даже в плен его он брал чужими руками, чтобы Ракли не догадался, кто является истинным зачинщиком внезапного переворота. Весь свой гнев он сейчас мог обрушивать лишь на двоих «предателей»: на Тивана, командующего мергами, и Демвера, командующего сверами. О том, что за ними стоит еще кто-то, он наверняка догадывался, но воспаленный мозг был уже не в состоянии раскладывать мысли в нужном порядке. Скелли за это время дважды спускался навестить его в клети и получить очередной заряд бодрости и хорошего настроения. На Ракли было страшно смотреть. Он то лежал на тонкой подстилке на холодном полу, то сидел на корточках, прислонившись к стене, то ползал за решеткой на четвереньках и разговаривал сам с собой. Скелли он замечал, но не видел. Судя по его сбивчивой болтовне, подозревал он все и вся. Отдельный ушат упреков доставался его сыну Локлану, о бегстве которого ему донесли незадолго до пленения. Скелли разглядывал и слушал Ракли, иногда уклончиво отвечал на бессвязные вопросы и думал о том, что вот он перед ним, конец ненавистного рода Дули, такой незатейливый и безнадежный, за которым последует пора необходимого безвременья, а потом во главе стола в тронной зале замка сядет кто-нибудь из потомков Квалу — ни больше ни меньше.

Существовала лишь одна загвоздка. Со смертью Ракли род Дули не прерывался. Даже если в конце концов не объявится живым и здоровым его беглый сын Локлан. Потому что, судя по старинным записям, потомками Дули считались еще два рода, представители которых, ничего не подозревая, жили и здравствовали поныне. Когда в свое время Скелли узнал об этом, он по молодости не придал новости должного значения и ограничился тем, что избавился от одного — строителя Хокана, падение которого со стены было принято, как и в недавнем случае с Ривалином, за несчастный случай. Да и то лишь потому, что, по донесениям проверенных людей, этот Хокан водил дружбу с еще одним изгнанником из замка, бывшим главными писарем по имени Харлин. Харлин мог знать правду и сболтнуть ее Хокану. А зачем Скелли пособничать претендентам на трон? Покончив с Хоканом, он допустил промашку, не доделав дело до конца и не подстроив ничего его жене и двум детям, дочери и сыну. А еще хуже то, что он понадеялся смертью Хокана запугать старика Харлина. Мол, теперь тот будет держать язык за зубами. Нет, надо было действовать более решительно и кровожадно.

В итоге все равно дело закончилось пожаром и сгоревшей дотла избой писаря, однако Скелли совершенно не был уверен в том, что задуманное увенчалось успехом. Хотя дом поджигали как раз в тот момент, когда, по сведениям, в нем собрались и хозяин, и гости, среди которых был, собственно, сын Хокана, мальчишка по имени Хейзит. Что-то пошло не так, мальчишка остался жив и здоров, тела Харлина так и не нашли, а запутанные следы уводили далеко-далеко, в тун карлика Тэрла. У Хейзита вообще была удивительная способность спасаться от огненной смерти: ведь удалось же ему избежать ее в пекле, в которое превратилась застава, где он одно время служил. Скелли с интересом пообщался с ним, когда Локлан решил выписать ему охранную грамоту и поручить строительство печи для производства замечательного изобретения — камней из глины.

Скелли сразу отметил неуловимые черты, говорившие об избранности юного потомственного строителя, однако сам Хейзит не производил впечатления человека, знающего о своем предназначении или не менее выдающемся прошлом. Скелли тогда несколько успокоился и до последнего момента не мешал Хейзиту заниматься нужным делом. Тем более что в это время его гораздо больше заботила пропажа других потомков Дули: отца и дочери. Отцом был верный слуга Локлана — Олак. Верный до тех пор, пока Скелли не оказал ему, если можно так выразиться, услугу, вернув безвозвратно утраченное дитя, прекрасную девушку по имени Орелия, причем не откуда-нибудь, а из Обители Матерей. Тут Скелли превзошел самого себя, изменив тактику и не став никого сбрасывать со стены или поджигать. У него появился замысел, как, переманив Олака на свою сторону, сперва расправиться с Ракли и его родом, а затем воспользоваться последними из потомков Дули себе во благо. Он не побоялся сделать некоторые намеки на родство рода Олака с родом Дули, чему тот, похоже, до конца отказывался верить. Во всяком случае, его дочь разъезжала по Вайла’туну на коне, покрытом серо-желтой попоной. От желтого цвета один шаг до золотого.

Девочка прошла хорошую школу в Обители, и со временем ее тоже не составит большого труда покорить и сделать своей должницей. А потом, когда-нибудь, когда власть рода Ракли расшатается и прекратится, объявить преемницей ее и ее потомков, ежели таковые к тому времени народятся. Не народятся — тем лучше: тем меньше будет противников следующего шага красавицы. Которая должна будет отречься и последним — и первым — указом назначить вместо себя владельца и распорядителя замка… Кого-нибудь, кого предварительно подберет сам Скелли. Народ воспримет такой поворот событий если не с радостью, то более благосклонно, чем любой захват власти силой. Если только это не будет захват власти самим народом. Но такого развития событий Скелли ни за что бы не допустил. И вот какая незадача: вместе с Локланом с горизонта исчезают и Олак, и его замечательная дочь. Хорошо если сейчас они все покоятся где-нибудь на дне Бехемы. А если нет? Получится, что своими тогдашними намеками он сделает себе только хуже. Все-таки даже пожар действует надежнее. А уж о падении со стены и говорить не приходится.

— Приехали, — остановился шедший впереди охранник.

«Быстро, — подумал Скелли. Обычно обратный путь утомлял его особенно. Сегодня не затосковать помогли не слишком радостные размышления. — Вот бы еще знать, что творится на улице. По ощущениям, скоро ночь и пора ложиться спать».

Коридоры подземелья располагались ниже уровня хранилища и кельи, где обитал Скелли. Пришлось подниматься по старой каменной лестнице, к которой совсем недавно по его указанию приладили деревянные перила, греметь ключами о кованую дверь, надежно преграждавшую проход внутрь замка, входить в точно такое же подземелье по ту строну и идти дальше окольным путем, вероятно проложенным под замковой стеной, потому что несколько встречающихся ответвлений были завалены просевшим еще в незапамятные времена грунтом и камнями. Здесь Скелли чувствовал себя более уверенно. Он забрал у старшего охранника ключи, которые тот имел право носить, но не имел права хранить, и демонстративно пошел впереди небольшой процессии. Кресло на колесах они, как всегда, оставили в нише у кованой двери.

В лицо подуло холодом. Они приблизились к тому месту, которое нравилось Скелли, пожалуй, особенно, даже больше, чем его драгоценное хранилище. Это была неширокая, примерно в локоть высотой и несколько шагов длиной, прорезь в стене, выходившей на Бехему. Особенно здесь было хорошо летом, когда долетавшие снизу прохладные брызги с ветром приятно освежали лицо. Зимой Скелли тут не задерживался. Тем более что при всем желании, сколько ни вглядывайся в черноту щели, ничего не увидишь — только слышен грохот прибоя где-то внизу да ледяные капли превращаются на камне в скользкий прозрачный нарост.

Он представлял себе, что они идут по кругу, точнее, по спирали и постепенно поднимаются до уровня замковых подвалов. Прямой смычки с хранилищем отсюда не было. Предстояло выйти через кладовую и только уж оттуда хитрыми переплетениями переходов и коридоров снова спуститься под землю.

Наконец он смог отослать порядком надоевших охранников и остаться в одиночестве. Ненадолго, потому что при виде его приближающейся фигуры писари бросали свои праведные труды и спешили наперебой поделиться с ним своими мелкими открытиями и не менее мелкими мыслишками. Сегодня Скелли был не в настроении выслушивать их пустые доклады. Пока они сопровождали его до кельи, он молчал и даже задумчиво кивал, но перед входом остановился, поднял руку и пожелал всем доброй ночи. Для многих это ровным счетом ничего не значило, поскольку некоторые писари предпочитали трудиться именно по ночам, а потом спать до полудня, но со Скелли никто, разумеется, спорить не стал, и все с поклонами разошлись.

Закрыв со вздохом облегчения дверь, Скелли зажег лучину на столе и первым делом скрылся в укромной нише, где с наслаждением справил накопившуюся за день нужду. Перед сном его ждало еще одно приятное дело, которому он предавался все последние вечера. Называлось оно «проникновением в карту». Ту самую карту на странном тончайшем материале, которую нашли в плавучей избушке где-то в чаще Пограничья. Нет, он вовсе не тешил себя надеждой когда-нибудь прочитать вереницы значков-паучков, но созерцание карты почему-то давало ему незабываемое, пусть и обманчивое ощущение всеведения.

Не успел он извлечь карту из сундука и примоститься за столом, как в дверь тихо постучали. Это был доверенный прислужник, робкий юноша, который, по обыкновению, принес главному писарю поднос со скромным ужином: сухие фрукты, сыр, ломоть хлеба с отрубями да кувшин с остывающей травяной настойкой, полезной для живости ума и остроты глаз. Скелли по привычке поблагодарил юношу и поинтересовался, все ли тут было спокойно в его отсутствие. Ответ сначала прошел мимо его ушей, но потом что-то заставило вдуматься в сказанное, и Скелли цепко перехватил руку юноши, услужливо собиравшегося отлить содержимое кувшина в серебряный стакан.

— В какой, ты говоришь, таверне?

— «У старого замка».

— Ну-ка садись, рассказывай.

— Всех подробностей я не знаю, — потупился юноша. — Слышал только, что сегодня под вечер туда наведались виггеры, чтобы кого-то схватить, да наткнулись на вооруженный отпор, такой, что чуть головы не сложили. Правда, двоих вроде все ж таки убили. Перебили бы, может, и всех, да только, говорят, вмешался в дело один оружейник, в смысле, торговец оружием, вы его наверняка знаете, Ротрам. Он, кажется, с обитателями тамошними знаком был, ну вот и уговорил грех на себя не брать, не убивать пленных. Их там в амбаре заперли.

— И где теперь эти, ну, что сопротивление оказывали? — торопил Скелли.

— Ушли, говорят. Да еще сына Демвера, который там находился, в заложники взяли…

— Гийса?!

— Его самого.

— Послушай, — откинулся Скелли на спинку стула, — а почему ты мне все это сейчас рассказываешь, а остальные писари горазды языком молоть, а об этом ни ухом ни рылом?

Вопрос получился грубым, юноша удивленно поморщился, но понял, что его явно похвалили, и приободрился.

— Мне подружка рассказала… Она недалеко живет и сама все видела…

«Чтобы завести подружку да еще с ней встречаться, — подумал Скелли, — парню нужно иметь возможность отлучаться из замка, а это не приветствуется, тем более среди возглавляемых мною писарей. Робкий, робкий, а в проступке смело сознается. Непростой, похоже. Нужно будет присмотреться к нему».

— Тебя как зовут, напомни?

— Сартан, вита Скелли.

— Так что еще рассказала тебе подружка?

— Ну Гийса вот забрали они с собой и сбежали. А народ тем временем с округи собрался, хотел, должно быть, самосуд учинить. Я так понял, что соседи хозяев этих из таверны не слишком жаловали почему-то…

«Еще бы они стали жаловать смекалистого мальчишку, который устроился как сыр в масле, сдружился с самим Локланом да собирался совершенно законным образом на их нуждах в надежном камне наживаться. Кому такое понравится? Тем более что прибыли большая печь, если бы она оказалась достроена, сулила не чета их жалким выручкам с мелкого ремесленничества да приторговывания. Богатых никто не любит — это прописная истина».

— И что дальше?

— А дальше этот Ротрам снова вмешался, к народу вышел и сумел все так обставить, как будто виггерам поделом досталось, мол, они первыми сунулись и хотели зачем-то самосуд неправедный над хозяевами учинить, чуть молодуху, дочку хозяйки, не попортили, одним словом, сами нарвались. Оказались в толпе и те, кто при этом вроде присутствовал, когда виггеры в таверну вломились, короче, слова Ротрама подтвердили, ну и тогда чуть виггерам от народа не досталось.

«И это понятно, — подумал Скелли. — Кому ж из простого люда охота оказаться на месте Хейзита и его семейства? Эх, ну что за идиоты эти виггеры! Такое простое дело провалили. Дуболомы! Нет, с Демвером придется разговор иметь серьезный. Тем более что теперь под вопросом жизнь его дорогого сыночка. Не слишком, правда, любимого, но зато единственного».

— И чем все закончилось?

— Подоспели еще виггеры. Тех, что в плен взяли, освободили. Народ разошелся. Таверну так и не тронули.

— А Ротрам?

— Не знаю. Моя подружка раньше других ушла…

— Вот что, Сартан, давай договоримся с тобой так. — Скелли выждал, пока раскрасневшийся от волнения юноша дольет ему настойку, пригубил стакан, облизал запекшиеся губы и отправил в рот пригоршню сухих виноградин. — Ты мне ничего не говорил, а я тебя не слышал. И про подружку твою тоже ничего не знаю. Но встречаться по-прежнему разрешаю, особенно если ты и впредь мне ничего интересного рассказывать не будешь. Особенно про то, о чем я буду, как и сейчас, узнавать из других источников с опозданием. Ты меня понял?

— Да, вита Скелли… — Глаза юноши сверкнули, как показалось главному писарю, злорадными искорками.

— Ступай и позови… нет, никого звать не нужно. Просто ступай.

«Нужно будет справиться об этом Сартане, — подумал Скелли, когда дверь в келью тихо закрылась и он снова остался наедине со своими мыслями. — Непростой паренек. Таких имеет смысл к себе приближать. Ведь знал, гаденыш, что меня эта новость заинтересует. Именно ее и приберег, хотя и рисковал. Да, рисковал. А я мог так устать с дороги, что и не удосужился бы ни о чем спросить. Неспроста все так получилось, явно неспроста».

Демвер уверял, что у него в избытке надежных людей, которые легко справятся с поставленной задачей — вывести молодого строителя из игры. Скелли имел глупость довериться Демверу. Пустил все на самотек. Поначалу ничто не предвещало провала. В немалой степени этому способствовали появившиеся откуда ни возьмись странные воины, давшие повод спешно свернуть добычу глины в карьере и строительство печи. Скелли пребывал в полной уверенности, что Хейзит просто-напросто не доедет до дома. Мало ли что может произойти в пути, да еще зимой. Если бы ему не нужно было торопиться на совет в Обитель, он бы нашел способы проследить за выполнением поручения до конца. Идиоты!

Устраивать целое представление в центре Вайла’туна, на глазах у многочисленных свидетелей, пусть даже не слишком симпатизирующих жертве! Этим сверам Бехема по колено! Думать их учат в последнюю очередь. Причем не просто поднять шум и наломать дров умудрились, так еще и сами за это поплатились! Сколько он сказал, двое погибших? Неплохо подрались. Интересно бы узнать, кто еще помогал Хейзиту. Наверняка Ротрам, но с ним разговор будет отдельный. Скелли слышал, что когда-то старый торговец был очень даже неплохим бойцом. В свое время, решая вопрос с кузнецами, Скелли попытался через надежных людей втереться к нему в доверие и заручиться столь важной поддержкой. Среди оружейников Ротрам пользовался уважением и на многих имел определенное влияние. Не получилось. Ротрам уклонился от прямого разговора и вышел из воды сухим. Лично они, правда, так ни разу и не встретились, и Скелли продолжал лелеять надежду на то, что откровенный разговор, к которым наверняка привык этот смелый человек, позволит добиться его понимания и, скажем так, сочувствия. Теперь-то уж этот разговор обязательно состоится.

Скелли задумчиво жевал сыр, не чувствуя вкуса. В сушеных дольках яблок оказались косточки. Хлеб сушил рот. Настойка оказалась горьковатой, и даже сухой виноград не мог справиться с привкусом.

Мелькнула мысль, что его отравили. Скелли всегда ждал подвоха. И прекрасно понимал, что всякое может произойти именно тогда, когда ты меньше всего это подозреваешь. Ему сделалось жарко и еще сильнее захотелось пить. К кувшину он больше не решался притронуться. Дважды за свою жизнь он видел, как умирают люди, отравленные ядом. Зрелище это было отвратительное, но происходило все так быстро, что жертвы едва ли имели возможность передумать столько дум, сколько он сейчас. В этом и была задача яда. Выходит, ему показалось? Скелли засунул в кувшин нос, однако никаких посторонних запахов не различил. Так показалось или нет? Он залпом осушил стакан и налил еще. Выпил. Да нет, вроде бы все как всегда. Наверное, просто яблочную косточку разгрыз. До чего же он стал мнительным!

Хейзит не должен был улизнуть. Хватит с него пропажи старого писаря Харлина. Слишком много концов оказывается на свободе, а чем их больше, тем труднее скатать нити в клубок. Завтра же нужно встретиться с Ротрамом. И Демвером. Нет, с Демвером в первую очередь. Не забыть сказать ему про личную охрану. Теперь это становится чуть ли не важнейшим делом. Вот только имеет ли смысл полагаться на выбор Демвера? Давеча он уже удружил ему троих провожатых. Лучше бы их не было. Тупые, хоть и исполнительные, явно без искры фантазии. Вроде тех, что вломились в таверну «У старого замка». Привыкли, что все можно решить силой. Все, да не все. И уж если, выполняя его поручения, гибнут такие прекрасные бойцы, каким был Уллох, значит, враги у них совсем не шуточные. А это надо понимать и уметь оценить.

Скелли погасил лучину и в темноте забрался под одеяло.

Самым верным решением вопроса было бы, разумеется, призвать на помощь девочек из Обители. Он не раз заглядывался на них, когда задерживался там после советов, а несколько раз под личиной Матери даже посещал их уличные занятия. Ничего более впечатляющего и соблазнительного он в своей жизни не видел. Голые тела умудрялись лосниться от пота даже в лютый мороз. А как ловко они орудовали кинжалами и длинными мечами! Больше всего ему понравилось, когда девушкам устроили состязание по борьбе, и они на полном серьезе валялись в снегу, колошматя и душа друг друга. Помнится, от всего увиденного у него даже закружилась голова и он тогда впервые за много зим искренне пожалел, что добровольно обрек себя на затворничество. Раньше он об этом просто не думал, понимая, что семья и любовь делают человека во многих отношениях слабым и уязвимым. Теперь же он сознавал, что время упущено и он слишком стар, чтобы заводить себе женщину. Даже в виде личной охранницы — гардианы, как назывались они в Обители. Хотя сама по себе мысль была занятная. Он не знал наверняка, но слышал, что некоторые эдели этим пользуются. Что им стоит к числу слуг прибавить внешне не слишком примечательную девушку, под одеждой которой кроме соблазнов будет прятаться острый нож на случай непредвиденных обстоятельств? В замке такое тоже возможно, но только не в хранилище, куда вообще женщин пускали с неохотой, не говоря уж о том, чтобы позволить им тут обосноваться. Так было заведено. Заманчиво, конечно, ломать старые устои и насаждать новые, но Скелли чувствовал, что есть вещи, которые на поверку оказываются тем самым суком, на котором сидишь. И трогать их — себе дороже.

Сон не шел.

Если не Демвер и не Обитель, то кто поможет ему найти верных людей, которым он смог бы доверить свою защиту? Одно время у него была сумасшедшая идея воспользоваться связями сидящего в клети разбойника, укравшего загадочную карту, но ее он отогнал, вернее, отложил на крайний случай. Никто не отменял поговорки, что лучший друг становится злейшим врагом, а злейший враг — лучшим другом, однако на собственном опыте он проверять ее правоту не спешил. Человек, имени которого он так и не удосужился узнать, томится сейчас в холоде и голоде и будет несказанно рад выйти на свободу, вот только вряд ли после этого он увидит в Скелли своего благодетеля, за которым, как говорится, в огонь и в воду. Скелли его пытал, Скелли упек его в подземелье, Скелли освободил. И что с того? Можно было бы, конечно, разыграть и более тонкую партию, в которой роль освободителя досталась бы подосланному Скелли человеку, который таким образом втерся бы в доверие к разбойникам, но этот вариант отлично подходит для создания собственной силы вне замка, а не для внутренней безопасности. Вероятно, так он и сделает в ближайшее время, поскольку мертвый разбойник в погребе гораздо менее полезен, чем живой — в бегах. Тем более подстроенных специально. Вот только главный вопрос — где взять охрану — остается без ответа…

В этом месте размышлений его все-таки сморил сон, а когда он проснулся на следующий день, вынырнул, словно из небытия, по-прежнему в непроглядной тьме и затхлом воздухе кельи, решение пришло само собой. Ему не нужна охрана. Совершенно. Это все равно что в какой-то момент обзавестись кинжалом и обнаружить, что оружие притягивает к себе неприятности, которых раньше не возникало. Всеми видимая охрана красноречиво говорит: вот человек, который боится того, что на него нападут. По всей вероятности, он этого заслуживает. Ату его! Нет, нужно быть хитрее и не бросаться в глаза. Тем более что его, Скелли, внешне почти никто толком не знает. Даже эдели, получающие — покупающие — свои грамоты и титул, имеют дело не с ним, а с его вышколенными помощниками. Он же для большинства остается только именем, которое кто-то произносит с неподдельным волнением, кто-то — с пренебрежением, кто-то — со страхом.

Окончательно проснувшись, он лежал на спине и смотрел прямо перед собой, в невидимый потолок.

Если в один далеко не прекрасный день случится что-нибудь непоправимое и ему придется спасаться из замка, самым правильным будет идти, не прячась, с непокрытой головой, в толпу, где он окажется своим, таким же, как все, невзрачным старикашкой, безобидным и жалким. Ни Тиван, ни Демвер, ни Томлии, ни Скирлох подобной неприкосновенностью похвастать не смогут. Их знают в лицо сотни, если не тысячи вабонов. Предадут, поймают, прикончат. Разумеется, этого не должно случиться ни при каких обстоятельствах, иначе бессмысленно все, что он сейчас делает с таким увлечением и с такой тщательностью, но всегда бывают крутые повороты судьбы, которых не ждешь. Готовым приходится быть ко всему. Он готов. И тем лучше, чем меньше вокруг него будет шума и суеты.

Скелли сел, спустил ноги на пол, нащупал войлочные тапки со стоптанными задниками и так же, на ощупь, добрался до стола. Зажег лучину. Не имея возможности видеть отсюда улицу, он точно знал, что уже рассвело. Обычно для него это было неважно — просто давнишняя привычка. Сегодня — другое дело. Сегодня нужно многое успеть, многое выяснить, о многом позаботиться.

Умываться и завтракать тем, что осталось с ночи, он не стал. С возрастом есть хотелось все меньше, а видеть свое заспанное лицо ему все равно не придется. «Проморгаюсь. Кстати, чем противнее собеседник, тем меньше желание на него смотреть и уж тем более запоминать его физиономию». — Он усмехнулся. Открыл дверь.

— На таверну «У старого замка» вчера было совершено нападение, — выпалил один из его помощников, бросившись навстречу, когда Скелли, позевывая, вышел из коридора в общую комнату, где все корпевшие за столами писари, собственно, и были его помощниками.

— Не нападение, а захват, — поправил он, не останавливаясь и направляясь к отдельному столу со свежими фруктами. — Причем неудачный. — Фрукты чудесным образом даже зимой научился выращивать один из огородников замка. Вот уж кого точно никогда и никто не тронет, даже если разразится братоубийственная поножовщина. — Двое сверов по собственной дурости погибли. Преступники сбежали.

— Откуда…

— Откуда я все это знаю? — Клубника, выросшая не на солнце, была не такой сладкой, как летом, но вполне ничего. — Приснилось, дорогой мой, приснилось. — Хорошо, что он еще не утратил способность удивлять. — Это старая новость. Надеюсь, ее уже внесли в хроники?

— Оррик и Буртон уже записывают. Им не хватает некоторых подробностей…

— Ты знаешь Сартана?

— Сартана? Конечно. Его послали за водой. А что с ним?

— Да нет, ничего. — Скелли в последний момент передумал подставлять парня и решил сдержать данное слово. Все-таки так будет надежнее. — Когда появится, скажи, чтобы убрал у меня поднос с ужином. — Скелли всегда делал вид, будто любой из работающих здесь может беспрепятственно зайти к нему в келью. Мол, он им доверяет. Это во-первых. А во-вторых, Скелли ничего и ни от кого не прячет. Ну, разве что в старом сундуке, который невозможно взломать и ключ от которого всегда при нем. — Мне нужно поговорить с Демвером. Не знаешь, где он сейчас?

Писарь только развел руками и признался, что со вчерашнего вечера Демвера не видели. Услышать об этом Скелли было вдвойне неприятно, поскольку с некоторых пор он установил негласное наблюдение и за Демвером, и за Тиваном, чтобы всегда знать, чем занимаются его товарищи по заговору. Подвоха он ждал с любой стороны. Похоже, один уже наметился.

— Тогда проводи меня к Тивану. Надеюсь, его мы еще не потеряли?

— Нет, он с утра сидит в тронной зале и советуется со своими мергами насчет карьера.

— Куда же нам без советов, — хмыкнул Скелли. — Пошли.

Все писари в хранилище привыкли к тому, что Скелли никуда не ходит один. Сопровождать его они считали задачей почетной для себя, поднимавшей их в глазах остальных, и не предполагали, что самостоятельно главный писарь просто-напросто рискует заблудиться в переплетении коридоров и лестниц.

«Надо было одеться потеплее, — размышлял тем временем Скелли, следуя за провожатым, имени которого все никак не мог вспомнить. — Вряд ли эти вояки догадаются разжечь очаг. Им нравится постоянно испытывать лишения и думать, будто они находятся в вечном походе».

На сей раз он ошибся.

Когда он вошел в тронную залу, оставив за дверью безымянного писаря, его встретило приятное тепло и ароматный запах сухих поленьев. Во время советов в залу никто из посторонних не допускался, так что за поддержание огня сейчас отвечали те, кто сидел к нему ближе остальных.

«Раньше здесь было больше порядка», — отметил Скелли, кивая собравшимся и присаживаясь почти при входе на один из многочисленных стульев, расставленных по всему круглому пространству. По традиции стулья эти предназначались для тех, кто получал право присутствовать на советах, но не имел права сидеть в одном из пяти кресел за массивным дубовым столом в центре залы. Над столом едва заметно покачивалось тяжелое деревянное колесо, укрепленное на цепи под сводчатым потолком и сплошь утыканное толстыми свечами. Раньше стулья аккуратно выставлялись вдоль стен, теперь их никто за собой не убирал и они стояли где попало. Свечи тоже давно не меняли, так что если во времена Ракли импровизированный канделябр напоминал ощетинившегося ежа, то сейчас он больше походил на обычное колесо от телеги, из которого забыли вытащить комья грязи.

Как и ожидалось, председательствовал на совете Тиван. Вот уж кто совершенно не изменился. То же узкое лицо, кажущееся еще более вытянутым из-за длинной седой бороды с заплетенными по краям косичками, тот же прямой взгляд серых глаз, те же сдержанные, словно заранее просчитываемые движения.

При виде Скелли Тиван поднял руку, останавливая кого-то из говоривших, и ею же указал вошедшему на свободное кресло.

Скелли покачал головой, оставшись неприметно сидеть на стуле.

Слово вернулось к полноватому воину с короткой стрижкой и тщательно выбритым подбородком. Не вставая с кресла и обводя присутствующих спокойным взглядом по-рыбьи холодных глаз, он продолжил прерванную мысль:

— Пускай хоть сейчас почешутся сверы. Они эту кашу заварили, как я понимаю. Им и расхлебывать. У нас сейчас есть дела и поважнее.

«Тиван решил советоваться только со своими», — подумал Скелли, безошибочно узнав в говорящем херетогу Ризи, недавно вернувшегося из Пограничья, где он отвечал за восстановление сожженной дикарями заставы. Предприятие с грехом пополам удалось, так что теперь Ризи снова был на хорошем счету. Хитрая бестия! Все его прежние заслуги сводились к тому, что как-то на охоте он спас Ракли, справившись с раненым кабаном. Теперь Ракли гниет в подземелье, а этот вечно неумытый сотник продолжает как ни в чем не бывало разглагольствовать на совете.

— Кстати, что там слышно с карьера? — Тиван пригладил бороду.

Сидевший за столом второй сотник, к которому он обращался, оглянулся и ткнул пальцем в соседа Скелли. Воин, уже в летах, но, судя по всему, крепкий и знающий свое дело, встал со стула и скупо доложил:

— Те, кто назвались аз’венедда, больше не объявлялись. Я только что оттуда. Все спокойно.

— До появления венеддов там тоже все было спокойно, — буркнул себе под нос Скелли.

— Вы что-то хотели сказать, вита Скелли? — заметил его недовольство Тиван.

— Я? Скорее нет. Не хотел. У меня нет слов. Когда я вижу, как вопрос задают одному, отвечает другой, а службу в это время несет кто-то третий, у меня нет слов, хелет Тиван…

Это был сильный выпад, но Скелли надоело сдерживаться. Если бы можно было на деньги Скирлоха и Томлина обзавестись совершенно новыми виггерами, он бы ни мгновения не сомневался. Ракли устранили не только за несговорчивость. Причиной всеобщего недовольства была его нерешительность. С расшатыванием трона ему, разумеется, помогли, но те, кто взял ослабевшую власть, должны действовать по-другому: четко, слаженно, безжалостно. А он что видит? Те же пустые собрания, незнание происходящего на местах военачальниками и оторванность рук и ног в виде рядовых виггеров от головы — в виде того же Тивана, бледнеющего на глазах.

— Мы готовы выслушать ваши предложения, вита Скелли. Вероятно, с вашим бесценным опытом вы знаете, каким образом можно одновременно оказываться в пяти разных точках, где вот-вот полыхнет, и при этом видеть перед собой полную картину.

— Откуда же мне знать такие тонкости воинского искусства! — Скелли продолжал сидеть, глядя прямо на Тивана и как будто не обращая внимания на повернувшиеся к нему малосимпатичные лица собравшихся. На самом деле именно эти лица были ему сейчас особенно интересны. В некоторых читалась откровенная неприязнь. Некоторые выглядели удивленными его дерзостью. Но были и такие, в которых за ехидными улыбками проглядывало одобрение. «Нет, далеко не все уже сейчас симпатизируют своему командиру». — Правда, за все те разы, что я посещал эту залу, а их, поверьте, было немало, мне надоело слышать одно и то же: «это дело сверов», «мы тут ни при чем» или «все прекрасно и замечательно, не извольте беспокоиться». Нет, не все прекрасно и не сверов это дело. Это наше дело! И пока вы это не поймете, любые дикари смогут безнаказанно поджигать ваши заставы, а любой подмастерье — убивать ваших братьев и легко уходить от возмездия. — По зале прошелся ропот негодования. — Среди вас, я вижу, много эделей. И некоторые заняли кресла, которые отмечены гербами отнюдь не их благородных родов. Думаю, вы сами знаете, как это называется. Я не меньше вашего был возмущен тем, что творилось тут у нас при предыдущем правителе. — Он выждал паузу. — И сегодня мне неприятно видеть, что тогда порядка было больше. Да-да, больше. Порядка в головах, от которого, поверье мне, зависит все остальное. И вовсе не обязательно быть одновременно в пяти разных точках. А почему не в шести? Почему не в десяти? Кто знает, где именно полыхнет, как выразился уважаемый хелет Тиван? А я вам скажу. Там, где вы меньше всего этого ждете. Если вам сейчас есть досуг думать, представьте, как поведет себя простой люд, когда узнает, что можно безнаказанно убивать сверов. Думаете, для него есть большая разница между сверами и мергами? Сомневаюсь. А вот я эту разницу ощущаю даже слишком отчетливо. Потому что вы сами ее себе придумали и теперь проповедуете. Сейчас вот вы все вместе, вам дорог ваш такой замечательный, такой сплоченный союз, с вами ваш военачальник. А о том, что не менее уважаемый виггер, Демвер по прозвищу Железный, пропал из замка и никто не знает, где он сейчас, вы уже слышали? Вас это нисколько не волнует? Вы не думали о том, что оставшиеся без твердой руки сверы могут в отместку за перенесенное унижение наделать таких делов, что расхлебывать, как вы выражаетесь, придется и вам, и вашим ни в чем не повинным потомкам?

Скелли говорил, чувствуя, что его заносит, но остановиться не мог. Сгущающаяся в зале тишина свидетельствовала о правильности подбираемых слов. Слушатели застывали каждый в своей позе, и было почти воочию видно, как мороз от осознания происходящего пробирает их до самых костей и заставляет думать. Тиван и те немногие, кому и раньше приходилось слушать речи Скелли, сейчас тоже подпали под всеобщее настроение и молчали еще несколько мгновений после того, как он демонстративно замолчал и встал, чтобы удалиться. Его никто не окликнул и не остановил, хотя он на это рассчитывал, но, когда он прикрыл за собой дверь и прижался к ней спиной, прислушиваясь, до его слуха донесся сладкий рокот возбужденного спора. Вот и отлично! Пусть повздорят да почешут затылки. А то только языком чесать горазды. В открытое противоборство с Тиваном ему вступать было глупо, а кто понял его намеки насчет гербов, в следующий раз будут осмотрительнее. Те же, кто ничего не понял, хотя бы узнали о существовании странного старика, который говорит, что думает, и которого слушают даже самые важные военачальники. Для начала уже неплохо.

Он осмотрелся. Вокруг не было ни души, кого можно было бы взять в спутники и дойти обратно до хранилища. «Что ж, иногда прогулка без цели тоже дает немало пищи для живого ума», — усмехнулся он и, отклеившись от двери, за которой снова возобладал голос Тивана, направился по сумрачной галерее, занавешенной пыльными коврами и скупо освещаемой через узкие прорези в стенах под высоким потолком. Торчащие из стен факелы были погашены и чадили. Всего в галерею выходило четыре двери. За остальными тремя располагались бывшая спальня для бывших хозяев, спальня для гостей и комната слуг. Скелли никогда в них не заходил, но сейчас был особенный случай: он чувствовал себя именно тем самым хозяином, который, если бы у него не было других, более неотложных дел, имел полное право обитать здесь, в сердце главной башни замка, в Меген’торе.

Он потянул на себя самую красивую из дверей, доходившую от пола чуть ли не до потолка и сплошь изрезанную глубокими узорами, изображавшими мудреные переплетения цветов и диковинных животных. Скорее всего, двери здесь были ровесницами башни, то есть создавали их предки вабонов, беглецы из Великой долины. Скелли испытывал слабость к подобным вещам, слабость, которую он мог себе позволить, поскольку она была у него по большому счету единственной. Он погладил ладонью длинный, причудливо изогнутый лист, пробежал кончиками пальцев по почти круглым лепесткам неизвестного цветка и шагнул внутрь комнаты.

Свет в опочивальню проникал, как и в тронной зале, через затейливый витраж, больше похожий на распустившийся прямо в дальней стене цветок, нежели на окно. Под ним стояла широкая кровать, украшенная высоким балдахином, который поддерживали четыре резные деревянные колонны. Тяжелый бархат спускался вниз со всех сторон плавными волнами и создавал впечатление, будто посреди помещения на всякий случай высится еще один дом.

На стенах слева и справа от входа висели в кованых рамах огромного, в человеческий рост, размера две картины: потускневшие от времени портреты мужчины и женщины в роскошных парадных одеяниях. Мужчина был запечатлен верхом на коне. Доспехи его сверкали в лучах невидимого за рамой солнца. В руке он держал шлем очень тонкой работы. Шлем безошибочно напоминал голову хищной птицы, металлический клюв которой служил защитным щитком для переносицы. Вдоль всего обода шла надпись, сейчас полуприкрытая металлической перчаткой, больше похожей на панцирь странного животного, которого в древних рукописях называли черепахой. Из всей надписи на ободе шлема отчетливо читались лишь слова «охрани да укрепи». Зато хорошо была видна филигранная резьба сбоку, в виде развевающихся на ветру перьев. Другой рукой мужчина торжественно сжимал устремленный вверх, вдоль конской гривы, изумительной работы меч. Рукоять, сомкнутая в железных пальцах перчатки, искрилась зелеными, как весенняя трава, и алыми, как кровь, драгоценными камнями. Конец рукояти представлял собой шар из кости. Как всадник сжимал рукоять, так и шар этот сжимала в когтях напряженная птичья лапа. Две орлиные головы с открытыми клювами, обращенные в противоположные стороны в том месте, где рукоять граничила с клинком, сверкали позолотой. Клинок имел в длину не больше локтя и был обоюдоострым. Вместо обычного острия лезвие заканчивалось причудливым раздвоением, делавшим клинок похожим на змеиное жало. Посередине лезвия с одной и с другой стороны тянулась такая же вязь, что и на шлеме. Красивую голову мужчины венчала темно-серая вышитая шапочка, какие обычно надевают под шлемы. Длинные золотые пряди волос и рыжеватая с едва заметной сединой коротко стриженная бородка затейливо сочетались с серо-золотым плащом, стекавшим с широких плеч мужчины и закрывавшим круп коня вместе с хвостом.

На картине всадник был запечатлен в великолепных латах, послушно повторяющих линии его могучего тела, хотя Скелли знал, что при жизни он предпочитал облачаться не в латы, а в более легкую кольчугу. Латами был прикрыт и конь, стоявший сейчас на трех ногах. Правую переднюю он грациозно поднял, словно раздумывая, стоит ли опускать ее и губить кованым копытом красивый голубой цветок, выросший в столь неудачном месте.

Точно такой же цветок держала в тонких пальцах женщина на картине, украшавшей противоположную стену. При более внимательном рассмотрении женщиной ее можно было назвать лишь условно: на самом деле с портрета смотрело совсем еще юное создание, величие и лишний возраст которому придавал чересчур пышный наряд, надетый, похоже, исключительно для позирования. Глубокого синего цвета платье переливалось золотыми звездами блесток и почти не показывало складок, хотя девушка сидела в кресле. Из-за этого возникала забавная диспропорция между кажущимся ее ростом и верхней частью прямого, вытянутого в струнку тела, увенчанного очаровательной бледной головкой в обрамлении сложнейшей прически, состоящей из разноцветных лент, каштановых локонов и многочисленных тоненьких косичек. Руки девушка спокойно положила вдоль резных деревянных подлокотников. Цветок она держала небрежно, совершенно не привлекая к нему взгляд зрителя. Она вообще производила странное впечатление отстраненности и поглощенности собственными мыслями. Которые скрывала за ласковой улыбкой очень красивого, но странного лица, притянувшего сейчас все внимание Скелли. Только что ему казалось, будто девушка улыбается. Что-то отвлекло его, и вот уже он смотрит на то же лицо и видит не улыбку, а скорее усмешку, грустную, лишенную какой бы то ни было красоты, которая обычно сменяется гримасой боли или горьким плачем. Удивленный, он попытался вернуться к первому впечатлению, и — о чудо! — это ему удалось: девушка снова наградила его сочувственной улыбкой.

Девушку со странным лицом звали Рианнон. Она была женой мужчины на коне. Коня, пожалевшего голубой цветок, звали Руари. Всадником, демонстрирующим жене свой замечательный меч-жало и птичий шлем, был, без сомнения, самый славный из героев вабонов — легендарный Дули.

Скелли постоял между картинами, потом подошел поближе к всаднику, оказавшись на уровне конских копыт, погладил кончиками пальцев твердый холст, снова отошел подальше, почти к противоположной стене, охватил всю картину одним взглядом и не спеша проделал то же самое с портретом Рианнон. Он читал о том, что эти портреты существуют, но никогда прежде их не видел, поскольку, по понятным причинам, не имел доступа в спальню хозяев замка. А когда бывал в тронной зале после свержения Ракли, то прямиком возвращался в хранилище в сопровождении кого-нибудь, с кем вместе не стал бы заходить сюда ни под каким предлогом. Интересно, бывали ли здесь Тиван с Демвером или они тоже предпочитали по старой привычке обходить покои Ракли стороной? Как бы то ни было, Скелли теперь непременно должен позаботиться о том, чтобы сюда имело доступ как можно меньше праздношатающегося по замку народа. Тем более никто не должен иметь возможности подолгу разглядывать эти картины. Чтобы не додуматься до понимания скрытого в них смысла. Если со свитками Скелли знал, что разберется себе во благо, то искусство отображения образов на холсте было вабонами давным-давно утеряно. И потому запечатленного на картинах уже не исправить так, как хотелось бы ему и тем, кто, как и он, был кровно заинтересован в ином понимании давнишних событий.

Скелли неплохо разбирался в людях, умея читать сокровенное по их лицам. Вот и портрет легендарной Рианнон, перед которым он стоял, терпеливо всматриваясь в меняющиеся черты, не смог долго скрывать от него свою загадку. Подсказкой для решения стала правая рука девушки, в которой она удерживала готовый вот-вот выпасть цветок. Потому что если приглядеться к ней повнимательнее, то становилось совершенно очевидно: рука эта вовсе не правая, а на самом деле левая, точно такая же, как та, что без дела лежала на ближнем к зрителю подлокотнике кресла. Тот, кто рисовал обе картины, едва ли допустил эту ошибку случайно. Причем если сравнивать портреты, то именно левую руку, вернее, кисть всадника живописец скрыл под панцирем необычной перчатки, не давая увидеть расположение большого пальца. Намек на ключ к разгадке противоположного портрета? Вполне возможно.

Руки девушки жили своей жизнью. Отсутствие складок на небесном платье как бы отсекало их от красивой головки с переменчивым выражением нежного лица. Скелли мысленно провел границу посреди высокого лба, вдоль прямого носика, поперек чувственных губ и волевого подбородка и после нескольких попыток получил то, что искал: в одном лице живописец сумел отобразить сразу два женских лица. Брови были разными. Одна — плавная и дугообразная, другая — выразительная, как крыло сокола. С такого расстояния трудно было судить о цвете глаз, поэтому они казались одинаковыми, но вот под левым слегка проглядывала некоторая припухлость, которой начисто был лишен правый. Впечатление улыбки, граничащей со скорым плачем, придавал всему облику девушки маленький рот, один уголок которого был чуть приподнят вверх, а другой, напротив, грустно опущен и подчеркнут мелкими морщинками. Таким образом, портрет жены Дули хранил в себе одну из самых главных тайн рода: он запечатлел и всем известную по легендам и преданиям Рианнон, и его так называемую сестру, Лиадран, которую составители старинных книг отдали в жены Рилоху, ближайшему соратнику Дули и покровителю мергов. Тупицы, они, похоже, писали, но не удосуживались перечитывать написанное. Поэтому в изначальной рукописи «Сид’э» внимательный читатель вроде Скелли почти без труда мог найти непонятное место, где говорится о том, будто младшая сестра Дули погибла в детстве, а в другом случае — описание того, как он скорбит о гибели совершенно незнакомой ему девочки, попавшей под копыта его боевого коня.

Если родная сестра Дули погибла по его неосторожности, то кто была близкая ему всю жизнь Лиадран? На ее долю действительно выпало немало горьких разочарований, тревог и забот, от которых и в самом деле впору расплакаться. Законная жена, Рианнон, их не знала, даже когда пережила безвременно погибшего супруга. Вот и улыбается теперь со своей половины великолепного портрета. Для Лиадран с гибелью Дули полноценная жизнь, судя по всему, закончилась. Она добровольно, как пишут современники, ушла из замка и заточила себя в стенах Обители Матерей, где умерла спустя несколько зим. Сейчас Скелли о ней и не вспомнил бы, если бы в Вайла’туне не остался ее сын, считающийся по сей день ребенком Рилоха. Не так, все было совсем не так! Через Лиадран род Дули ушел в сторону и пока закончился на его далеких, ни о чем не подозревающих потомках: Тиване, который сейчас пытается совладать с этим сборищем в тронной зале, и Норлане, его сыне, недавно с почетом вернувшемся из похода в Пограничье. Был и еще один потомок, Эдлох, руководивший теперь всеми строительными работами в замке. Тучный, малорослый и писклявый, он бы даже при всем желании не смог додуматься до своей связи со статным и благородным предком. Что уж говорить о Скелли, которому не составило большого труда при выписывании верительных грамот эдельбурна[22] подправить его родословную и увести ее к знаменитому Огану, напарнику Дули и строителю первой в истории вабонов заставы. К счастью, живописец был, скорее всего, современником Дули и его жен, а потому никак не мог отразить — или скрыть — в полотнах последующие хитросплетения судеб их потомков. Иначе Скелли впору было бы прямо сейчас браться за факел и устраивать в башне еще один спасительный пожар, каким бы восторгом ни переполняло его созерцание этих удивительных картин.

Довольный собой не менее, чем произведениями забытого искусства живописи, Скелли посидел на кровати, поковырял длинной кочергой в давно остывших углях вделанного прямо в угол опочивальни большого очага, подергал неудобные ручки трех запертых сундуков и прислушался. Шум голосов в коридоре свидетельствовал о том, что тронная зала опустела. Раньше бы сюда поднялись слуги, чтобы навести в ней порядок, убрать кубки с недопитым кроком и подмести затоптанный грязными сапогами пол. Теперь едва ли кто об этом подумает. После падения Ракли многие вообще в ужасе сбежали, предполагая, должно быть, что незавидный удел хозяина коснется и их. Они не верили в то, что управлять замком может не один, а два человека. По правде говоря, они не слишком ошиблись. Скелли был вынужден опереться на тех, у кого в руках была настоящая власть, — на Тивана и Демвера, однако он не хуже других понимал, что такое пребывание в состоянии раздвоенности не может продолжаться долго. При этом он совершенно не представлял на месте Ракли себя. «Стоять за троном и вкрадчиво нашептывать правителю, как нужно поступать, — это занятие по мне, — размышлял он, прохаживаясь по комнате и привставая на цыпочки, чтобы выглянуть в узкие прорези бойниц, заменявшие окна и дававшие необходимый приток воздуха. — Но восседать на троне и принимать решения прилюдно, отвечая за них своей головой, — не для того он превратился в невидимого паука, присутствие которого незадачливая муха обнаруживает только тогда, когда уже не в состоянии лететь дальше. Нет, многострадальному Вайла’туну во что бы то ни стало нужен наследник. Можно даже не дожидаться окончания зимы, когда народ обычно, с одной стороны, добреет, а с другой, кончает с праздностью и берется за отложенные из-за холодов дела. Сведущие люди предрекают, что эта зима будет продолжительнее предыдущих, началась она недавно, а значит, медлить — себе в убыток. Куда же подевался этот злополучный Демвер?»

Скелли вышел из опочивальни и столкнулся лицом к лицу с Тиваном.

— Ты еще тут?

— А ты, похоже, этому не рад?

При людях они старались выказывать друг другу уважение, тогда как наедине могли позволить себе не тратить время на никчемные вежливости. Оба прекрасно знали сильные и слабые стороны собеседника, равно как и то, кто кому и чем обязан.

— Ты решил меня пристыдить перед моими людьми? Думаешь, я сам не понимаю всего того, о чем ты нам с таким вдохновением наговорил?

— Нисколько не сомневаюсь. Но ты дал мне слово, а я последнее время все хуже переношу одиночество и молчание. К тому же я вовсе не собирался застать тебя здесь, на совете, а хотел просто поговорить. Так уж получилось.

— Я распорядился отыскать нашего доброго друга.

— Не сомневаюсь. Демвер последнее время странно себя ведет, звереет на пустом месте, на всех набрасывается, того и гляди своих собак перекусает. С ним творится что-то неладное. Я и раньше хотел с тобой на эту тему поболтать, да все времени не было. Что думаешь?

— Может быть, вернемся в зал?

— Не скажу, что с удовольствием, но ты прав, тут нас могут услышать.

На сей раз Скелли уже не вставал в позу и не разыгрывал скромность, а преспокойно уселся за стол и потерся затылком о высокую спинку кресла, обтянутую мягким синим бархатом. Тиван прикрыл дверь и сел напротив. Кресло, считавшееся местом ведущего совет, осталось пустым.

— Ты наверняка уже прослышал о том, что пропал и его сын, Гийс, — начал Тиван.

— Не пропал, а был взят в заложники заговорщиками, которых возглавляет подававший надежды строитель по имени Хейзит. Мальчишка оказался не так прост…

— …как ты предполагал?

— Я ничего не предполагаю, Тиван. Мое дело — правильно отражать происходящее. Которое иногда стоит того, чтобы его слегка поправили. Причем иногда в жизни поправить легче сразу, чем потом — в свитке. Разницу чувствуешь?

— Я отдал распоряжение прочесать всю округу. Приметы беглецов известны. Собственно, это семейство хозяйки «У старого замка» в полном составе.

— Ротрама вызвали?

— Оружейника? Он что, тоже к этому причастен?

— Значит, твои источники ему симпатизируют, раз не все тебе донесли, — усмехнулся Скелли. — Я бы на твоем месте их перепроверил. Потому что если бы не заступничество Ротрама, который там частый гость, вчерашняя толпа с удовольствием разнесла бы всю таверну в щепки. А, постой, кажется, я догадываюсь, почему ты знаешь только часть истории: твои источники и есть те идиоты, которые не смогли справиться с простым заданием и чуть все не полегли под смертоносным половником хозяйки таверны. Странно, что они еще хоть что-то помнят.

Тиван поморщился.

— Кто их возглавлял?

— Херетога Донел…

— О, херетога! Ты доверяешь ему командовать сотней?

— Не издевайся.

— Я? Ни в коем случае. Полагаю, на сегодняшнем совете его не было.

— Да, ему сильно досталось, причем совсем не половником, так что бедняга лечится.

— Бедняга? На твоем месте я бы с него лепестки пообрывал да отправил на конюшню. Может, хоть там от него будет толк.

— На моем месте ты бы сейчас очень разозлился, Скелли. Есть вещи, которые мне совсем не хочется прощать. Особенно когда за меня пытаются думать.

— Уверен, что это невозможно.

— Кстати, семейству Хейзита давеча помогал человек, которого они называли Тангаем, — продолжал после многозначительной паузы Тиван. — Ничего тебе это имя не говорит?

— Имя как будто знакомое, но сейчас не вспомню. Хорошо, что сказал, разузнаю. Но все равно не готов Донела твоего из конюшни выпустить. А за Ротрамом обязательно пошли. Я бы его с пристрастием допросил. Не может он не знать, куда они там направились. Вот и сузим круг поисков. Хотя меня сейчас больше Демвер беспокоит.

Тиван встал из-за стола, подошел к стене и несколько раз потянул скрытый за драпировкой шнур. Где-то в нижних этажах башни сейчас раздался мелодичный звон колокольчика, на зов которого должен незамедлительно явиться посыльный. Вот заодно и проверим, не сбежал ли и он.

— Ты предполагаешь, что Демвер затеял собственную игру? — прямо спросил Тиван, останавливаясь возле не успевшего еще остыть очага и протягивая над углями руки. — По-моему, он слишком горяч, чтобы быть на это способным.

— Не вижу связи. Но тебе в данном случае виднее. Вы с ним давно друг друга знаете. — Скелли с интересом рассматривал собеседника и невольно сравнивал его со всадником на портрете. Если уж следовать всей возможной и невозможной символике, заключенной в картине, то, по вероятной задумке художника, власть должна принадлежать тому, кто на коне, то есть мергу, а не бронированным сверам. — Демвер не делился с тобой своими планами?

— Вообще-то они у нас были общими. Ему забот вполне хватало.

— А мне показалось, что он последнее время чем-то недоволен. Оттого и вся эта его злость.

— Если бы у тебя перебили половину писарей, а вторую отправили на усиление застав, ты вряд ли стал бы добрее.

— Ну, предположим, в гибели своих людей он должен винить не нас, а Ракли.

— Поэтому он и встал на сторону тех, кто его сверг, — заметил Тиван.

— Ты считаешь, он мог подумать, что его специально лишают поддержки войска?

— Не исключено.

— Хм, кто бы мог подумать, что денег и власти, гораздо большей, чем власть над дуболомами, может быть недостаточно для полного счастья!

— Ты только сверов считаешь дуболомами или всех, кто защищает порядок в Вайла’туне? — В ледяном тоне Тивана явственно слышались обида, раздражение и угроза. — Интересно, как в разговорах с Демвером ты называешь мергов?

— Героями и только героями, — отмахнулся Скелли, кляня себя за забывчивость. Похоже, он и в самом деле слишком долго молчал, так что теперь иногда путает, когда говорит с внутренним голосом, а когда — с посторонними. Хорошо еще, что Тиван не понимает до конца, с кем имеет дело, и относится к нему со снисхождением, часто свойственным натурам благородным и занятым. Ему же хуже. — Но если честно, то я никогда с Демвером с глазу на глаз не говорил. Мне кажется, он меня терпеть не может еще больше, чем ты.

Тиван хотел что-то ответить, но тут в залу вошел долгожданный посыльный. Скелли с приятным изумлением узнал в нем своего утреннего знакомого, Сартана. Юноша замешкался в дверях. Тиван поманил его пальцем и пристально посмотрел в ничего не выражающее лицо. Вероятно, он собирался дать более пространные указания, однако передумал делиться лишними сведениями с посторонним человеком и благоразумно свел все к короткой просьбе как можно скорее найти и вернуть Ризи. Или Норлана. Если он застанет их вместе, пусть идут оба. Сартан с поклоном удалился.

— Как поживает твой сын? — сменил тему разговора Скелли. — Он очень быстро вырос. А после похода в Пограничье я вообще с трудом его узнал.

— Да, все меняется.

— Жену еще не присмотрел?

Тиван смерил главного писаря вопросительным взглядом, однако было видно, что при мысли о сыне старый воин потеплел. Серые глаза влажно блеснули. Видать, сильно переживал, пока того не было. Зато теперь стал больше доверять Ризи за то, что не сгубил, сохранил наследника. Тоже неплохо. Ризи кое-чем обязан Скелли.

— Надеюсь, его сейчас занимают не женщины, а лошади. Норлан еще молод, чтобы думать о женитьбе. Если хочет стать херетогой, пусть сперва заслужит уважение себе подобных.

— Достойные чаяния. Слышал, он в походе отличился.

Тиван поднял бровь.

— В самом деле? Мне он ничего такого не рассказывал.

— Скромность у него в крови. Не знаю подробностей, но, говорят, он покарал изменника.

— Ты про Фокдана? Эту историю я тоже слышал. — Тиван нахмурился. — Не могу поверить в то, что сын Шигана — и вдруг предатель. А в том, что мой сын причастен к его смерти, чести мало.

— Напрасно его снова отправили туда, где погиб его отец. Предполагаю, что у парня от горя просто помутнел рассудок. С какого перепугу он бы иначе стал нападать на твоего сына?

— Да уж, темная какая-то история. Плохо, что Норлан в нее замешан. А подозрительнее всего то, что тела Фокдана потом так и не нашли.

— Рвался к дикарям — туда ему и дорога, — заметил Скелли, чувствуя, что уже проголодался. — Мне вообще подозрительно, что все, кто выжил в том пожаре и спасся из горящей заставы, на поверку оказались изменниками и рано или поздно пустились в бега. Тут прослеживается какая-то связь. Что до тела, то твой сын правильно поступил, первым делом вернувшись к своим. Откуда ему было знать, что появятся шеважа и утащат труп с собой.

— Им-то он зачем? — почесал бороду Тиван. — Боевой трофей?

— А хоть бы и так. Может быть, им нравятся мужчины с бритыми головами. Может быть, это оказалось какое-нибудь из племен, где принято есть трупы врагов. Хорошо еще, что они не отважились напасть на новую заставу, пока та строилась.

Вошел Ризи. Один. Приблизился к столу. Рыбьи глаза блуждают по знакомой зале, отказываясь останавливаться на собеседниках. «Ждет подвоха», — подумал Скелли и едва заметно кивнул. Ризи заметил этот ободряющий знак и посмотрел на Тивана.

— Ротрама знаешь? — поинтересовался тот, не предлагая вошедшему сесть.

— Дел с ним никогда не имел, но знаю, конечно.

— Он был в таверне «У старого замка», когда там происходили вчерашние события. С ним нужно потолковать.

— Прикажете задержать и доставить?

— Если под «задержанием» ты подразумеваешь пару зуботычин и выламывание рук, — сказал Скелли, — то достаточно просто доставить. Нам бы хотелось побеседовать с ним обстоятельно. Много вопросов накопилось. В любом случае, пусть он думает, что разговор с ним будет касаться снабжения гвардии замка новым оружием. Ты ведь слышал наверняка, что наши умельцы вот-вот должны предложить новые, усовершенствованные арбалеты, которые заряжаются проще прежних, а стреляют дальше. Так что просто не сболтни ему лишнего.

— Я все понял, вита Скелли.

— Ступай, Ризи. — Тиван не мог допустить, чтобы и здесь последнее слово было не за ним. — Где сейчас Норлан?

— Я отпустил его на ристалище. Он ведь теперь ни дня не проводит без занятий с мечом и коротким кинжалом. Хочет перебороть всех наших лучших воинов. Вчера ему удалось красиво обезоружить Буллона.

— В самом деле?

«Снова ничего не сказал отцу, — усмехнулся про себя Скелли. — Похоже, Тивану на роду написано узнавать обо всем последним. После событий в Пограничье мальчишка непременно будет его сторониться, потому что никогда не сможет выложить всю правду. Ох уж и незавидная доля у всех этих папаш-вояк! Не знаю ни одного, кто бы хорошо ладил с собственными сыновьями. Особенно если те тоже пошли стезей виггеров. Хотя мало кто из них ею не пошел. Ракли и Локлан, не говоря уж о его покойном брате Ломме, Демвер и Гийс, который определенно точил на отца зуб, пока не попал давеча в переделку, так что теперь, похоже, отец готов пуститься во все тяжкие, чтобы его отыскать. При этом примечательно еще и то совпадение, что во всех случаях между обоими родственниками не может встать и помирить их ни мать, ни жена. Ее у них просто нет. Почему-то жены либо умирают при родах, либо гибнут по недосмотру мужей, либо бегут от такой жизни и прячутся в какой-нибудь Обители Матерей…»

— Хочешь сказать, что Буллон ему ни разу не поддался?

— Сам я этого не видел, хелет Тиван, но ваш сын делает явные успехи, а сегодня физиономия Буллона была угрюмей обычного.

— Мне тут подумалось, — снова вставил свое слово Скелли, — что пришло время возродить среди виггеров одну забытую традицию, которая процветала не далее как при Гере Одноруком. Вы, хелет Тиван, должны ее помнить.

— Вы имеете в виду «бои за дружину»?

— Именно. Правда, название это я всегда считал неудачным. Понимаешь, к чему я клоню, Ризи?

— Не совсем.

— На том месте, где сейчас рыночная площадь, обычно летом проводились рукопашные бои, в которых имели право принимать участие не только виггеры, но и простой люд, вплоть до фолдитов. Которые, надо сказать, с удовольствием показывали свою удаль и не раз выходили победителями. Для виггеров призом за победу становилось повышение в чине, а для остальных — прием на службу в замок. Таким образом, ряды его защитников пополнялись неплохими ребятами.

— Хорошая традиция, — согласился Ризи. — Кажется, я о ней все-таки слышал…

— Не сомневаюсь. К сожалению, ее отменили вскоре после прихода к власти Ракли. Тогда народу сообщили, будто «бои за дружину» приносят больше вреда, чем пользы, и что, мол, приток сильных бойцов из простого люда плохо сказывается впоследствии на боеготовности виггеров, которые должны слушаться приказов, а не смотреть на небо и думать о том, что пора сажать или собирать урожай. Поговаривают, правда, что виной всему не слишком удачные выступления самого Ракли, который однажды по молодости переоделся обычным свером, благо их шлемы позволяют скрывать лицо, и потерпел сокрушительное поражение от какого-то простолюдина. Подробностей никто, разумеется, не знает, может, все это домыслы, но, когда Ракли стал Ракли, он принялся распускать вышеуказанные слухи, а мне было велено про «бои за дружину» в летописях «забыть». Судя по твоему рассказу, дух единоборцев жив и поныне, чему свидетельством успехи Норлана. — Трудно было не заметить в этот момент торжества и умиления на лице Тивана. — Вот я и подумал, что их можно было бы возродить. Под каким-нибудь иным называнием, если желаете. Но сделать снова регулярными и обязательно открытыми. Придумать новые правила, предложить новые призы, найти, в конце концов, подходящее место для проведения. Не мне вам говорить о том, что события последнего времени ребром ставят перед всеми нами вопрос о пополнении гарнизона.

— Неплохая мысль, — согласился Тиван, понимая, что Скелли чего-то пока недоговаривает. — Кажется, я знаю человека, который мог бы за это взяться и все продумать в лучшем виде. Ризи, ты еще здесь?

— Одной ногой я уже в доме Ротрама.

— Так ступай.

— Позвать Норлана?

Тиван невольно глянул на Скелли. Тот пожал плечами и занялся изучением герба на спинке соседнего кресла.

— Нет, не нужно. Я потом сам с ним переговорю. Надеюсь, его не сильно сегодня поколотят. — Дождавшись, когда дверь за херетогой закроется, Тиван постучал по столу, призывая собеседника к вниманию. — Что ты задумал?

— Ты про что? Про бои?

— Мне действительно понравилась твоя мысль, но чего ты хочешь этим добиться на самом деле?

— Притока свежей крови, я ведь сказал.

— А еще?

Герб на кресле перестал интересовать главного писаря.

— А еще я очень хорошо помню, как прекрасно эти идиотские «бои за дружину» развлекали толпу. Точнее, отвлекали. Если бы Ракли их не отменил, думаю, нам бы сегодня не удалось так просто от него избавиться. Нельзя отнимать у голодной собаки брошенную ей кость. Либо не кормить вовсе, чтобы она ненавидела всех и кидалась на любого, либо кормить, чтобы она лизала тебе руки. Я предпочитаю второе. А наша собака начинает голодать, чему подтверждение — вчерашняя толпа «У старого замка». Кстати, кого ты имел в виду, когда говорил, что знаешь человека, который может этим заняться?

— Да так, пока никого определенного.

— А я уж решил, что нашего будущего знакомого — Ротрама.

— С какого такого перепугу? — неподдельно изумился Тиван.

— Почему бы и нет. Разве нам не нужны люди, которые умеют ладить с собаками? — Скелли улыбнулся одним ртом. — Ты ведь не думаешь, что мы обязательно должны его пытать, чтобы узнать правду о случившемся в таверне. Тут опять-таки либо придется его в конце концов убить, либо мы получим очередного сильного врага. Я не за первое, но и против второго. Остается лучший выход: переманить его на нашу сторону. Он ведь кто? Торговец. В торговцы не идут те, кому в первую очередь не важна выгода. Я таких не встречал. Ты встречал?

Тиван покачал головой. На Скелли он теперь смотрел не столько внимательно, сколько пристально. «Уже не глуп, раз чувствует, что я умнее его», — мелькнула озорная мысль.

— Конечно, может статься, что тебе придется Ротрама уничтожить, но это мы поймем не раньше, чем с ним поговорим. Если же он окажется тем, за кого я его принимаю, лучшего устроителя боев нам, думаю, не найти. Во всяком случае, поначалу. При правильном подходе заинтересовать можно будет все стороны. Поставить на кон то же, что раньше. Добавить к этому приличные суммы силфуров. Причем брать их не из казны, а с тех, кто хочет на бои посмотреть. Участие бесплатное, зрители — за деньги. Почему нет? Если бы мне сказали, что можно увидеть нечто увлекательное, и предложили заплатить за это или пойти просто так, во втором случае я бы решил, что наверняка это какая-нибудь чушь, и не пошел. Согласен?

— Меня это мало занимает, — честно признался Тиван. — Ты ведь начал с того, что эти зрелища будут народ отвлекать. По-моему, если ты окажешься прав, то это гораздо важнее.

— Все важно, — усмехнулся Скелли, потирая руки. Внутренний голос подсказывал, что он случайно родил блестящую идею. — Народ будет благодарен замку за развлечение, замок получит, как я уже говорил, свежую кровь, все будут довольны призам, будь то чины или деньги, а мы в итоге получим всего понемногу.

— Смущает только то, что хорошие бойцы могут покалечиться.

— А на ристалище они сейчас друг друга по головке глядят! Квалу — радушная хозяйка для кого угодно и когда угодно. Подвернуть ногу или сломать руку можно на ровном месте. А если не хочешь, чтобы они там все поубивались, ну, тут я готов полностью положиться на твой опыт: придумай правила так, чтобы недовольной осталась одна Квалу. Мне почему-то кажется, что это не слишком сложно.

— А как ты собираешься ограничить доступ зрителей и заставить их платить?

«Вот, наконец-то и ты, приятель, заговорил, как обычный человек! Интерес к подробностям указывает на то, что саму наживку ты уже заглотнул, хотя не хотел этого показывать».

— Что нам мешает построить высокую изгородь, поставить там лавки для зрителей и преспокойно брать плату за вход? Надеюсь, у нас найдутся строители, кроме злосчастного Хейзита, которые смогут придумать что-нибудь толковое. Быть может, даже с крышей. Почему бы и нет? Зимой под крышей уютнее. Да и дождь не помешает зрителям радоваться, когда им того хочется. Поди плохо?

— Согласен. — Тиван встал с кресла и прошелся по зале, разглядывая охотничьи трофеи, развешанные по стенам. Разноцветный витраж в форме цветка, единственный, через который в помещение проникал свет с улицы, о чем-то ему напомнил. — Только не кажется ли тебе, что сейчас не самое для всего этого подходящее время? Мы пока даже не в состоянии толком закончить со строительством печи для обжига глины. Потому что в любой момент ожидаем вторжения новых отрядов тех странных всадников, что наведались на карьер. Кто будет заниматься строительством?

— Те, кому за это заплатят. Думаешь, дровосеки и плотники с радостью уезжали с того же карьера? Едва ли они посчитали, что их спасают от неминуемой беды. Зато они прекрасно понимали, что остаются без работы. Рабы не могут без работы.

— Рабы?

— А разве не так назывались дикари, которые в стародавние времена попадали к нам в плен, и их сдуру заставляли вкалывать в Вайла’туне?

— Мне представлялось, что их так называли именно потому, что заставляли работать…

— Какая теперь разница? Суть от этого не меняется. Сегодня никто уже не помнит, кому пришло в голову изобрести колесо. И кто впервые предложил использовать для покупки товаров силфуры. Нам кажется, что эти вещи были с нами всегда. По сути так оно и есть; Поэтому мы не готовы от них отказаться. И никогда не откажемся. Без денег труднее, чем с деньгами. Выжить, конечно, пока можно, но привычка покупать то, что не можешь произвести сам, слишком сильна. А когда-нибудь деньги вообще станут править Торлоном. Тогда все, у кого их нет, превратятся в рабов, то есть в дикарей.

— Не слышал, чтобы у шеважа были деньги, — заметил Тиван.

— Вопрос времени. Кстати, может быть, именно поэтому они с нами постоянно воюют. Если дать им деньги, научить ими пользоваться, то шеважа начнут с нами с таким же упоением торговать, а не драться. — Скелли подумал над своими словами и хитро подмигнул собеседнику: — Хотя нет, пожалуй, знакомить их с деньгами пока рановато.

Тиван оказался рядом с драпировкой, за которой, отодвинув, обнаружил дверь. Оба собеседника знали, что за дверью находится потайная комната, где последнее время любил отлеживаться после буйных застолий Ракли.

— Не помнишь, там была уборная? — уточнил Тиван.

— Теперь никто не помешает тебе проверить.

Судя по тому, что Тиван пропал надолго, уборная в комнате присутствовала. Когда он вышел, Скелли сидел в той же позе и равнодушно рассматривал свои пальцы.

— С облегчением, досточтимый хелет, — сказал он, убеждаясь в безупречности ногтей и чистоте сухой кожи. — Ваше отсутствие навело меня на мысль, что зрелища вроде драк дуболомов, простите, виггеров можно превратить в постоянное развлечение. Только эти развлечения не должны повторяться, чтобы не наскучить. Тебя не затруднит дернуть за колокольчик еще раз?

— Не затруднит. — Тиван машинально исполнил просьбу. — Но ты не ответил на мой исходный вопрос.

— Который был…

— Что подумают люди, которые напуганы действиями наших старых и новых врагов, когда увидят, как мы строим не крепостные сооружения, не заставы, а изгороди для, как ты выразился, развлечений?

— Ах, ты все об этом! Ну, на это я отвечу тебе очень просто. Они поймут, что мы не боимся. И будут нам за это только признательны.

— Сомневаюсь…

— Вот увидишь. А когда их жизнь наполнится новыми праздниками, которых за правление Ракли почти не осталось, нас вообще будут носить на руках. А довольным народом управлять проще, чем голодным и злым. Поспоришь?

Снова вошел Сартан.

— Пригласи-ка сюда Оррика и Буртона, если они уже освободились. Я дам им срочное задание.

Эти двое — неразлейвода. Трудятся быстро и споро. По отдельности у них получается хуже. Пишут, правда, не так хорошо, как говорят, иногда лепят непростительные ошибки, но у них очень влиятельный покровитель, так что грех их не использовать. К тому же писать им не придется.

Сартан ушел, даже не переспросив. Видать, парень знает всех писарей по именам. А может, и не только писарей. Откуда только он такой взялся? Наверное, и в грамоте разумеет.

— Тиван, кто этот юноша?

— Ты о ком, о посыльном? Понятия не имею. Вижу его сегодня впервые. Наверное, чей-то сын.

— В этом я как раз не сомневаюсь. Я даже знаю, как его зовут.

— Не помню, чтобы он представлялся.

— Это потому, что он утром уже заходил ко мне с завтраком.

— Ну, тогда ты знаешь больше моего. Я не обращаю внимания на подобные вещи. Если только это не хорошенькая девушка.

«А вот тут ты ошибся, Тиван, — подумал Скелли. — Не стоило упоминать при мне о своих слабостях. Ну уж раз сказал, ничего не поделать. Буду непременно иметь в виду».

— В этом ты не одинок, — ответил он вслух. — Но толковый посыльный не вещь. А уж если вещь, то весьма нужная в хозяйстве. Странно, я думал, ты проверяешь всех, кто имеет доступ к замку.

— А я думал, это ты выдаешь им верительные грамоты.

— Совершенно верно. Но человек с грамотой даже за моей подписью не имеет права быть посыльным или прислуживать в замке. Поэтому я и спрашиваю тебя. Этот Сартан мне нравится, но мне не нравится, что никто с ним не знаком.

Тиван пожал плечами.

— Ты всегда отличался подозрительностью, Скелли.

— Она помогает мне выживать в этом сумасшедшем мире.

— Прогони мальчишку и посмотри, кто будет недоволен.

— Чтобы снять с пальца тугое кольцо, необязательно отрезать палец. Достаточно распилить кольцо.

— Послушай, прежде чем разговаривать с Ротрамом, мне еще нужно сделать кое-какие дела. Я, пожалуй, пойду. Ты тут останешься?

— Разве ты не все свои дела сделал? — Скелли кивнул в сторону драпировки.

Тиван оценил шутку, но поднялся из-за стола и направился к двери. Там он столкнулся с входящими писарями. Те расступились, и Тиван вышел, бросив через плечо:

— Не прощаюсь.

Оррик был маленького роста и худенький. Со спины его легко было принять за мальчика. Буртон возвышался над ним на две головы. Казалось, под рубахой у него спрятан бочонок крока, обложенный для верности со всех сторон подушками. Более непохожих и более дружных приятелей Скелли еще не приходилось встречать. В довершение контраста Оррик говорил приятным низким голосом, а Буртон уморительно писклявил. В распоряжение Скелли оба поступили, разумеется, одновременно, и было это вот уже три зимы назад.

— Вызывали? — пискнул Буртон.

— Если тебе не с чего начать разговор, мой дорогой, поинтересуйся, как я себя чувствую, или скажи свое мнение о сегодняшней погоде. Конечно, я вас не вызывал. Вы пришли по собственному почину, чтобы размяться и подышать свежим воздухом.

Писари переглянулись. Оррик пронзил друга гневным взглядом и взял слово:

— Мы пришли по вашему указанию, вита Скелли. Какие будут распоряжения?

— Вот, уже лучше. Не стойте там. Идите сюда. Только дверь за собой потрудитесь закрыть.

Как ни странно, они не стали дружно наваливаться на дверь. Пока Буртон осторожно старался не хлопнуть створкой, Оррик прошел между стульями и деловито сел в кресло, только что освобожденное Тиваном. Скелли выждал, когда Буртон примостится рядом. К счастью, кресла были без подлокотников, иначе он едва ли смог бы втиснуться.

— Кто вас сюда привел? — начал Скелли вовсе не с того, с чего собирался.

— Сартан, — ответили писари хором, доказывая, что на самом деле с ними все в порядке.

— Прелестно! И кто он такой?

— В каком смысле? — насторожился Оррик.

— Помощник, — предположил Буртон.

— Сейчас не время строить из себя болванов, — прямо заявил Скелли. — Нас тут никто не слышит, так что можете расслабиться и не играть в тупого и еще тупее. Разрешаю думать.

Писари улыбнулись. Буртон поставил на стол локоть, подпер щеку кулаком и покосился на приятеля, всем своим видом показывая, что вверяет все нити разговора ему. Оррик откашлялся, но промолчал.

— Еще раз повторяю: разминка закончена. Мне нужно знать, кто такой этот Сартан. Чей он сын? Кто его сюда устроил? Почему, если я сейчас дерну вон тот колокольчик, придет именно он, а не прежний посыльный? Понятен ход моих мыслей?

— Сартан — племянник главного повара, Кус-Куса.

Скелли поморщился:

— Терпеть не могу, когда беднягу Прола так называют.

— Извините, привычка, — с готовностью смутился Оррик.

— А почему беднягу? — поинтересовался Буртон.

— Человека, который умеет так вкусно готовить, но при этом после простуды напрочь лишился обоняния, я могу только пожалеть. Ну да ладно. Значит, племянник, говоришь? Тогда мне многое становится понятным. Хорошо. Переходим к основному вопросу, ради которого я вас вызывал.

Писари насторожились.

— То, о чем я вас попрошу, должно остаться строго между нами.

Два торопливых кивка.

— Зрелища и состязания.

Вопросительные взгляды и почесывание за ухом здоровенной ручищей.

— Мне нужны описания зрелищ и состязаний, которыми развлекались наши предки. Я знаю, что они существуют. В разное время они были под разными предлогами отменены. Последним запретом, если мне не изменяет память, стал запрет Ракли на так называемые «бои за дружину». Кстати, об этом я еще кое-что сам помню, так что они интересуют меня в последнюю очередь. Проверьте все хранилище. Только ничего не перерывайте, как вы иногда это умеете. Никто не должен знать, что именно вы ищете. Будьте аккуратны и кладите все на место. Поняли?

Оррик покосился на приятеля, Буртон обиженно поджал губы.

— Поняли. Обещаем, — подытожил Оррик.

— Особое внимание уделяйте тем развлечениям, в которых принимало участие большое количество народу. Как самих участников, так и наблюдающих. Главное — зрители. И не вздумайте ничего переписывать. Переписывать не надо. Нашли свиток, откладываете в сторону, на его место вставляете закладку, чтобы не забыть, откуда его взяли, и ищете следующий. Два-три интересных описания нашли — несете мне. Не думаю, кстати, что их наберется больше десятка.

— А зачем все это нужно? — не удержался Буртон.

Скелли отнесся к вопросу на удивление добродушно.

— Хочу сделать подарок на день рождения Тивану, которого вы здесь встретили. Будет особенно здорово, если какие-нибудь из описаний сопровождаются картинками. Может, тогда Тиван наконец соберется с духом и научится читать.

Писцы шутки явно не поняли, хотя широко заулыбались. Теперь уже Скелли посмотрел на них вопросительно. Друзья растерянно переглянулись.

— Разве я не все вам разжевал? Идите и ищите. Нет, постойте! Идем вместе. Я должен еще кое-куда наведаться.

По пути Скелли уточнил, в каком виде они записали новость про события в таверне «У старого замка». Судя по пересказу Оррика, описание, оставшееся в хронике для потомков, изобиловало неточностями, однако в целом Скелли остался довольным. Чего у друзей не отнять, так это умения использовать всякие обтекаемые конструкции и обороты, иногда приводящие читателя в некоторое недоумение по поводу смысла прочитанного, но зато позволяющие делать многозначительные выводы.

Скелли точно помнил, что если идти прямой дорогой от тронной залы домой, в хранилище свитков, на одном из нижних этажей минуешь одиноко стоящего воина, которых с некоторых пор стало двое. А все потому, что в расположенный за их спинами оружейный склад недавно перенесли из казны, где они изначально лежали, доспехи Дули. Вспомнить о них его заставил портрет всадника. Пока он сидел в тронной зале и вел разговоры, мысли его шли во всех направлениях, при этом странным образом переплетались, и постепенно он пришел к выводу, что роль устроителя одного из зрелищ он непременно должен взять на себя. Зрелище это будет отнюдь не регулярным, а если совсем точно, то единственным в своем роде — возведение на трон нового наследника. Пусть все смотрят. Кто им будет, он еще не знал наверняка, но это и не имело теперь значения. Ведь наследование по праву крови — это все вопрос веры и доверия. Кто, кроме него, Скелли, может доказать, что тот же Ракли — потомок Дули? Да никто. А вот если зачарованная толпа увидит, как на нового правителя надевают настоящий шлем великого героя, кто впоследствии отважится оспорить его право на власть? Разве что самые отчаянные головы. Которые долго не удержатся на плечах. Что, кстати, тоже можно обставить красиво, как праздник Квалу. Как все удачно сходится!

— Оррик, мы еще не прошли склад?

— Какой?

— Оружейный.

— Вам нужно туда? Что же вы сразу не сказали?

— Это упрек?

— Вон на ту лестницу, вита Скелли.

— Это был упрек?

— Что вы! Так будет, пожалуй, даже быстрее.

— Вот и я про то же.

Возле двух воинов, вытянувшихся по струнке при появлении важного гостя, они остановились.

— Вы знаете, что вам нужно делать, — напутственно сказал Скелли. — Мне желательно получить от вас первые сведения до вечера. И держите рот на замке. Ступайте. А вас, богатыри, — он повернулся к охранникам, — я попрошу расступиться.

Ни один из стражей не шевельнулся, хотя лица их приобрели мученическое выражение. Удивленные не меньше самого Скелли, писари замешкались, но он махнул им рукой, мол, ваше дело важнее, идите, я тут сам разберусь. Они скрылись за углом, перешептываясь, а Скелли повернулся к воинам и грозно воззрился на них снизу вверх.

— И что все это значит?

Оба промолчали, ожидая, вероятно, что на ответ решится напарник.

— Я вас спрашиваю!

— Хелет Демвер велел никого сюда не впускать, — прозвучал долгожданный ответ.

— А вы знаете, кто я?

— Да, вита Скелли.

— И?..

— У нас приказ.

— А если я вас сейчас прикажу разжаловать за тупость и отправить ковыряться в земле, где вам и место?

— Мы выполняем приказ, вита Скелли.

— Ладно, я пошутил, — сделал он вид, что остыл, хотя внутри него все кипело от злобы. — Я вас проверял. Молодцы. Но беда в том, что мне действительно нужно срочно попасть на склад оружия. Я отменяю приказ Демвера.

Стражи переглянулись.

— Нам было строго сказано, чтобы мы никому не подчинялись.

— Хорошо, а если я сейчас позову сюда хелета Тивана?

— Никому…

Скелли впервые за этот день почувствовал себя глупо. Он прекрасно понимал этих неотесанных мужланов, которым было боязно думать собственными головами, и потому они отчаянно прятались за чей-то дурацкий приказ. Нет, конечно, не дурацкий, склад стоил того, чтобы его тщательно охраняли, но при чем здесь Скелли? Больше всего на свете Скелли не любил, когда из него делают придурка. Развернуться и гордо уйти? Не будет же он бороться с этими здоровяками. А если Демвер специально задумал нанести ему такую пощечину, зная прекрасно, что Скелли не сидит без дела и рано или поздно сюда наведается? С него такое могло статься. Если Тиван в силу своей внутренней природы ограничивался тем, что поглядывал на Скелли свысока, то Демвер никогда особо не скрывал к нему неприязни. Кому понравится, когда ты распоряжаешься его родословной и титулами? Оба военачальника заслужили свое положение отнюдь не благодаря грамотам Скелли, однако еще на первых подступах к власти тот имел юношескую неосторожность намекать, к счастью, не прилюдно, а в задушевных беседах с глазу на глаз, что может, если до этого дойдет, подпортить репутацию кому угодно. Он мог, и многие ему верили, но говорить этого все же не следовало. Сейчас все они успели возмужать и постареть, но первое впечатление редко забывается. Тиван, вероятно, считал, что их пути со Скелли не пересекаются. Сегодняшний разговор в тронной зале будет для него хорошим уроком. Если не дурак, то пересмотрит свои взгляды на главного писаря. С Демвером, увы, разговор переносится до возвращения последнего. А значит, нужно предпринимать действия самостоятельно и незамедлительно.

Он скрестил руки на груди и равнодушно посмотрел на стражей.

— Судя по всему, приказа молчать вам не давали. Так что соблаговолите мне ответить: вы знаете, что вам поручено охранять?

— Знаем, — согласился первый.

— Оружие, — пояснил второй.

— А еще? — Скелли прищурился. — Почему раньше здесь торчал один охранник, а теперь вас целых двое?

— Потому что там хранятся доспехи Дули, — сказал тот, что выглядел помоложе.

— Совершенно верно, — обрадовался их осведомленности Скелли. — Именно их наличие я и собираюсь проверить. Заодно сличить с описаниями летописей. Если они окажутся поддельными, ваш пост снимут. Это ясно?

— Ясно, но…

Похоже, вскорости стражники готовы были сломаться, но тут с лестницы в проход торопливо вошел херетога Ризи. Не ожидая застать тут писаря, он замешкался, но быстро собрался с мыслями и отчеканил:

— А я как раз за вами, вита Скелли. Мы только что доставили… — Он покосился на воинов и закончил: —…кого вы велели.

— Превосходно, дружище! Только у меня тут возникли некоторые осложнения с этими бравыми ребятами. Они не пускают меня в комнату, где должны лежать доспехи Дули, мешая тем самым убедиться в их, во-первых, наличии, а во-вторых, в оригинальности. Не поняли? Я хочу выяснить, те ли это доспехи, которые носил Дули. Видите ли, есть некоторые подозрения…

Когда до Ризи дошла суть сказанного, оп в мгновение ока преобразился в того грозного вояку, который почти голыми руками справился когда-то с разъяренным кабаном. Расставив ноги, ссутулившись и втянув голову в плечи, он исподлобья уперся в стражей холодным взглядом рыбьих глаз и рявкнул так, что даже Скелли поежился. Что он сказал, было непонятно, но ничего понимать и не понадобилось. Приказ Демвера был отменен, как будто его и не было. Оба виггера не просто отступили, а отпрыгнули в стороны.

— Ключ, — справившись с легким потрясением, спокойно потребовал Скелли.

Один из стражей бросился к двери, но не притронулся к ней, а потянул за какую-то незаметную в стене скобу, дверь звякнула и сама приоткрылась.

Они зашли в оружейную комнату вместе с Ризи, все еще гневно сопящим и потирающим кулаки. Если бы не Скелли, похоже, он бы и голос не стал повышать, а просто с размаху съездил бы стражам по зубам.

Внутри все было так, как и должно быть в хранилище оружия: копья с разными наконечниками, от обычных до подобий широкого топора, вдоль одной стены; мечи разного размера, висящие на специальных крюках за рукоятки, чтобы их удобно было хватать при необходимости, — вдоль другой; доспехи разложены на нескольких ярусах лавок — вдоль третьей. Все самое нужное и самое лучшее, что удалось собрать хозяевам замка за много зим славного правления.

Скелли, который не присутствовал при вносе сюда легендарных доспехов, предполагал увидеть птичий шлем и меч, похожий на жало, на почетном месте посреди комнаты, однако стол, вероятно предназначавшийся именно для этой цели, был подозрительно пуст.

— И где же то, ради чего вы тут стоите? — поинтересовался главный писарь, нутром чувствуя очередной грандиозный подвох. Точнее, грандиозный скандал.

— Мы сюда не заходили, — еще не до конца отдавая себе отчет в произошедшем, ответили застывшие в дверях стражи. — Нам было велено охранять снаружи…

Ризи и здесь оказался на высоте. Выхватив из-за пояса свисток, которым у военачальников мергов было принято обмениваться сигналами, он так пронзительно свистнул, ч то у всех присутствующих заложило уши. Первое, что они смогли через некоторое время услышать, был топот по каменным ступеням множества ног. Скелли с удовлетворением отметил, что гвардейцев прибежало много и что среди них не видно посторонних вроде вездесущей прислуги. Очевидно, за эти дни прислуга в замке научилась за здорово живешь на рожон не лезть и теперь предпочитает не попадаться военным под руку.

— Этих двоих — на допрос! — распоряжался Ризи, тыча пальцем в грудь потрясенного пожилого воина, единственного, вошедшего в хранилище и, должно быть, отвечавшего в эту смену за охрану в башне. — Лишить оружия и званий! Ты! Скажи мне, кто еще направлялся сюда на дежурство?

Виггер стал зачем-то перечислять имена своих подопечных, однако Ризи оборвал его и чуть прилюдно не влепил затрещину.

— Всех на допрос! Понял меня? На дыбу, если понадобится! Чтобы до полудня я знал, кто и когда сюда заходил. Не сознаются — своими руками придушу!

Скелли хотел кое-что уточнить, но сообразил, что и без его участия, как ни странно, все происходит споро и четко. Обоих стражей уже не было видно. Начальник охраны, словно заразившись от Ризи гневом, не менее отчаянно орал на своих подчиненных, воины, позабыв про дружеские отношения, хладнокровно хватали и уводили своих собратьев, которые, правда, и не сопротивлялись. Все сразу поняли, что произошло нечто из ряда вон, и предпочли не то что не спорить, а превратиться из обычных людей в бездумные механизмы, умеющие только действовать. «Вероятно, — подумал Скелли, не без интереса наблюдая за ними, — эти ребята точно так же ведут себя в походе, в моменты опасности, когда внезапно оказываются под стрелами дикарей и должны не просто уцелеть, но и дать достойный отпор. На осмысление просто не остается времени. Механическая точность выполнения приказов и отработанные на ристалище движения, производящиеся без какого-либо участия головы, — вот что спасает им в подобных случаях жизнь. Похвальная привычка!»

Ризи остался возле Скелли, начальник охраны замер на пороге, двое новых стражей, покрупнее прежних, — у него за спиной.

— А ведь я только хотел проверить, все ли в порядке с доспехами, — невесело усмехнулся Скелли. — Кстати, где Тиван? Может быть, мы напрасно подняли столько шуму? Может быть, он знает о том, что доспехи куда-нибудь перекладывались?

Тиван не заставил себя долго ждать. Где бы он ни был, громкие свистки и последовавший за ним переполох не могли не заинтересовать его. По пути сюда, похоже, он успел получить некоторое представление о случившемся, поскольку вид сейчас имел не столько удивленный, сколько озабоченный. Ризи быстро доложил ему о том, чему сам стал невольным свидетелем. Тиван еще больше нахмурился. В устремленном на Скелли взгляде читалось подозрение.

— Если никто не отдавал приказа трогать доспехи, — отвернулся от него главный писарь, до сих пор не решивший, злорадствовать ему или огорчаться, — то их, как видите, украли.

— Стражники на допросе? — уточнил Тиван.

Ризи красноречиво играл желваками. «Можно подумать, что исчезли любимые украшения его ненаглядной супруги, — мелькнула у Скелли очередная веселая мысль. — Интересно, кому на самом деле понадобились эти старые железки?»

— Стоило мне проявить малейший интерес к доспехам нашего великого предка, как обнаружилось, что их нет, — сказал он. — Поэтому я даже испытываю некоторую вину из-за их исчезновения. С другой стороны, меня ждет, надеюсь, содержательный разговор с Ротрамом. Не разорваться же мне. — Он посмотрел на Тивана. — Кому можно доверить поиски доспехов?

— Я сам этим займусь. Благодарю за бдительность.

— Это было исключительно любопытство.

— Мы найдем доспехи.

— Не сомневаюсь. Жаль, что тот парень, который сделал это по прошествии стольких зим после гибели Дули, сам куда-то делся — у него это хорошо получается.

Тиван не оценил шутки и принялся осматривать комнату. Ризи стал ему помогать. «Разумно, — подумал Скелли, выходя обратно в коридор. — Если бы вором был я, то постарался бы припрятать краденое именно здесь, где меньше всего желание его искать. Правда, и спрятать тут что-нибудь сложновато».

Он спохватился, что не знает, куда отвели Ротрама.

— Тиван, вы не отпустите Ризи проводить меня туда, где сейчас находится Ротрам?

Ризи вышел из комнаты с видом человека, довольного таким оборотом. Знает, что начальник с него семь шкур спустит. Рад оттянуть этот кровожадный момент. Особенно если поиски ни к чему не приведут.

Они спустились по лестнице почти к самому выходу на улицу. Глядя на уверенно шагающего Ризи, Скелли подумал, уж не поторопился ли он, избрав в провожатые этого зацикленного на своих мыслях человека. Если им придется выходить наружу, он к этому не готов — оделся слишком легко. Едва ли Ризи это заметил и понимает. Ему хотелось остановить Ризи и перемолвиться с ним по душам, но вокруг сновали посторонние, и было бы неправильно, если бы кто-нибудь их подслушал. Да и Ризи явно слишком перенервничал, чтобы отвечать впопад. Этот разговор придется отложить.

Сомнения Скелли развеялись, когда он сообразил, что на улицу выходить все-таки не придется. Его привели в нижние жилые помещения башни, отведенные под казармы для несущих здесь вахту гвардейцев. Стража постоянно менялась, так что помещение не производило впечатления чего-то обжитого и уютного. Обычный перевалочный пункт, как сказал бы какой-нибудь Демвер. Ничего лишнего в обстановке, видимость порядка, холод и тоска. Поел, поспал, ушел. Очень хороший выбор места для допроса, особенно если учесть, что разговор должен состояться не жесткий, а доверительный — разговор паука и мухи, присевшей на паутину.

Седобородый мужчина с седой копной вьющихся волос сидел за столом в дальнем конце помещения. Лицо его было сплошь покрыто глубокими морщинами, которые, однако, отнюдь не уродовали его, а, напротив, придавали выразительность и почтенность. Большие, слегка навыкате голубые глаза казались насмешливыми и немного грустными. Одет гость был в роскошный бархатный камзол мышиного цвета, пересеченный от левого плеча к правому бедру широкой золотистой перевязью. Перевязь заканчивалась у пояса прекрасными ножнами из черной кожи. Меч у него успели отобрать, так что пустые ножны производили удручающее впечатление. «Интересно, где его нашли, если он явился сюда в таком виде, — подумал Скелли. — Или он просто любит направо и налево демонстрировать свою холеность и зажиточность?» Толстая шуба валялась мохнатой горкой на соседней лавке. Двое охранников стояли у него за спиной, напряженно следя за действиями Ризи. Обстоятельства и неписаные правила требовали вести допрос в их присутствии. Скелли быстро осмотрелся и сразу понял, что побег возможен разве что через ту дверь, в которую они только что вошли. Свет с улицы проникал сюда через крохотные окна под потолком.

— Пусть охрана встанет при входе, — распорядился Скелли, обращаясь к провожатому. Тот сделал соответствующий знак, и оба стража поспешили занять новый пост. — Наш гость — уважаемый человек, и нам, как и ему, нечего опасаться.

— Именно поэтому меня лишили моего меча, — показал торговец на пустые ножны.

— Если вы заметили, я тоже явился без оружия, — улыбнулся Скелли, разводя руки и присаживаясь на лавку напротив. Под камзолом чувствовалась определенная сила, так что имело полный смысл во избежание сложностей отгородиться от собеседника столом. С некоторых пор он перестал надеяться на свою былую прыть, а любимый тонкий кинжал, больше похожий на длинную иглу, он и в самом деле предпочитал оставлять в спальне — чтобы не было соблазна им воспользоваться. — Вы не находите, что здесь слишком холодно? — Ротрам лишь пожал плечами. — Ризи, друг мой, распорядитесь, чтобы очаг растопили. Мы с нашим гостем не настолько привычны к зимним холодам, как здешние виггеры. Да и средства нам пока позволяют согреваться, когда захочется.

Он ожидал последней фразой вызвать у собеседника какую-нибудь ответную реакцию, однако тот продолжал взирать на происходящее с видом случайного свидетеля, который вот-вот встанет и удалится восвояси.

«На дыбе такие быстренько ломаются», — подумал Скелли, а вслух сказал:

— Вы ведь Ротрам, торговец оружием, мы ничего не перепутали?

— Если я буду это отрицать, вы меня отпустите?

— Что вы делали вчера в таверне «У старого замка»?

— Ел, разумеется.

— Только не говорите, будто разгонять толпу вас подтолкнули скопившиеся после еды газы. Вы ведь прекрасно понимаете, что я не звал бы вас сюда, если бы вы, Ротрам, не оказались, случайно или нарочно, замешаны в одном очень нехорошем деле. С которым мы сейчас вынуждены разбираться.

— Допросите своих людей, которые без зазрения совести вторгаются в чужой дом и начинают там бесчинствовать на глазах потрясенных посетителей. Зачем вам нужен я?

— Именно для того, чтобы установить истинное положение вещей. Или вы считаете, что мы подобным, как вы выразились, вторжениям попустительствуем? — Он оглянулся на Ризи, самолично занявшегося очагом, словно ища у него поддержки своим словам. — Каждое утро я просыпаюсь и обнаруживаю, сколько еще старого мусора нам предстоит убрать, чтобы замок, да и весь Вайла’тун задышали свободно.

Собеседник благоразумно промолчал.

— Почему хозяева таверны предпочли уйти?

— А что им оставалось, по-вашему, делать? Ждать, когда их убьют?

— Но ведь вы только что сказали, что правда была на их стороне. Были свидетели вроде вас. Все бы подтвердили, что речь шла исключительно о самообороне.

— Вы ведь главный писарь?

— О, да, конечно, я не представился! Скелли.

— Я так и понял. Вероятно, вы прекрасно разбираетесь в летописях и кто на ком был женат, но если в вашем окружении даже херетоги занимаются дровами, то вы едва ли знаете, что такое общение простого человека с вояками из замка.

Скелли заметил, как Ризи выпрямился и отряхнул руки. Правда, огонь уже весело горел, так что, вероятно, это было не более чем совпадение.

— Присоединяйтесь к нам, друг мой, вам будет интересно послушать мнение постороннего о ваших питомцах.

— Я не настолько посторонний, — поправил его Ротрам, — чтобы кто-то мог убедить меня в том, будто вчерашние молодчики действовали в таверне без приказа.

— Вы подтверждаете это? — повернулся Скелли всем телом к Ризи, оставшемуся стоять у стола.

— Если бы речь шла о людях из моей сотни, я бы сказал наверняка.

— Вся беда в том, — любезно пояснил его слова Ротрам, — что один из нападавших сам был херетогой.

Скелли сделал вид, будто эти сведения ему неизвестны. Он уже чувствовал, что разговор без дыбы получится непростым, и подыскивал правильные обороты по ходу дела.

— Получилось крайне некрасиво, — сказал он, любуясь перевязью собеседника. — Насколько я понимаю, речь ведь идет не просто о хозяевах всеми любимой таверны, но о семействе молодого и весьма толкового юноши по имени Хейзит. Я ничего не путаю?

— Вы прекрасно осведомлены, — хмыкнул Ротрам. — Его как раз прогнали с работы на карьере, где он строил печь, которая могла бы всех нас спасти от дикарей. Вы ведь про это тоже знаете, не так ли?

— Несомненно. Но только вы как-то странно об этом выразились. Для начала нужно было спасти отрезанных от остального мира мастеров. Вы ведь тоже наверняка слышали о вторжении вражеских всадников и произошедшей стычке, в которой погибли виггеры?

— Об этом все уже знают. Нападавших обратили в бегство, и надо было спешить доделывать печь, а не спешить все сворачивать. Кто это решил?

Если бы Скелли не собирался переманивать оружейника на свою сторону, в этом месте стоило прекратить беседу и отдать его скучавшему где-то в замке палачу. Наглец не отвечает на вопросы, а задает свои! Скелли повернулся к Ризи:

— Кто это решил?

Херетога смотрел сейчас на главного писаря с нескрываемым удивлением, совершенно сбитый с толку и не понимая, зачем кривляться и разыгрывать перед никчемным торговцем эту дикую сцену. Разве не присутствовал Скелли на срочном совете, где собрались почти все участники заговора против Ракли и где при закрытых дверях решалась судьба карьера, печи и того выдумщика-мальчишки?

Воспользовавшись замешательством Ризи, Скелли развел руками.

— Как видите, данное обстоятельство никому из нас не известно. Вероятно, решение принимали те, кого больше заботила жизнь людей, а не какая-то, пусть даже очень вместительная, печь. А вы что, почувствовали связь между прекращением работ и случившимся в таверне?

— Послушайте, я пришел в таверну, когда там все уже было кончено. Судьба связанных решалась при мне. Как я могу судить, они наведались туда с совершенно определенными целями. Можете спросить тех посетителей, которых вместе с матерью Хейзита ваши люди бросили в подвал.

— Кстати, а как им все-таки удалось освободиться и победить хорошо обученных воинов?

— Нашла коса на камень. — Ротрам перевел взгляд со Скелли на Ризи. — Нашлись, видать, те, кому такая вопиющая несправедливость хуже горькой редьки. Я видел нескольких мужиков, которые возились с вашими пленниками.

— И которых вы, разумеется, не знаете ни в лицо, ни по именам?

— Разумеется. Они ушли все вместе, а прежде я их в наших краях не видел. Думаю, новые друзья Хейзита со стройки.

— Если так, то мы этих друзей обязательно найдем. Продолжайте.

— А что продолжать?

— Что видели.

— Мужики эти хотели пленников прямо там и порешить, чтобы меньше потом вопросов было. Я отговорил.

— Вы отговорили?

— Хоть я и торгую оружием, вита Скелли, но я мирный человек и против войны. Тем более междоусобной. Гверна, мать Хейзита, мне доверяет. Она прислушалась к моим словам и согласилась не усугублять свое положение.

— Так вы и Гийса им посоветовали в заложники взять?

— Нет, я был против. С таким заложником беды не оберешься. Настоял, кажется, сам Хейзит.

— Они ведь, кажется, были дружны, не так ли? Вместе жили на карьере.

— Этих подробностей я, увы, не знаю. Мне вообще представляется, что парень, в смысле Гийс, оказался там, в таверне, случайно. Он сам предложил, чтобы его взяли с собой.

— Любопытно! Сам предложил? — Скелли и Ризи обменялись недоверчивыми взглядами. — Зачем вообще он стал связывать своего бывшего приятеля?

— Я зашел туда как раз в тот момент, когда это происходило. Хейзит не ждал никаких гостей, а тем более Гийса. Вероятно, заподозрил, что он замешан в происходящем. Гийс, могу сказать, вел себя тоже довольно странно, не оправдывался и не требовал себя освободить. Даже, как я говорю, согласился стать заложником. Понимаю это так, что он хотел доказать тем самым свою непричастность. Раз вы знаете, что они с Хейзитом дружили, значит, он мог дорожить этой дружбой.

— Чушь какая-то, — признался Скелли. — Вы сами в это все верите?

— Я верю в то, что видел.

— Понятно. А что вы потом говорили собравшимся перед таверной?

— А вам разве не донесли?

Скелли пожал плечами.

— Я не верю всему, что слышу.

— Соседи пришли поддержать хозяев таверны. Они были вооружены кто чем и могли учинить самосуд. Я просто призвал их к спокойствию и попросил разойтись, потому что помочь они уже не могли, а навредить — предостаточно.

— И вы не говорили ничего о том, что теперь виггеры могут точно так же вторгнуться в любую избу и что помогать простой люд должен не им, а друг другу?

— Интересная мысль, — усмехнулся Ротрам. — В следующий раз я так и скажу.

— Куда направились беглецы? Где нам искать Гийса? Не говорите, что не знаете.

— Не знаю. Родственников у Гверны не осталось. Все друзья и знакомые живут внутри Стреляных стен. Идти, по сути, некуда.

— Но тем не менее они все-таки ушли. И вы при этом присутствовали. — Скелли встал с лавки и глянул на стоявших поодаль у входной двери стражников. — Вы прекрасный собеседник и умный человек, Ротрам. Мне хочется вам верить. У Демвера один сын, и он едва ли согласится просто так его потерять. Ни мергами, ни сверами я не распоряжаюсь. Мне было бы неприятно, если по вине вашего знакомого и его семейства началась, как вы выразились, война. А ведь она может начаться. В нашей истории подобные повороты случались. Гибли неповинные люди. И что самое печальное, даже торговцы оружием не успевали на ней нажиться. Иногда их самих убивали. Вам ведь не хотелось бы такого конца? У вас есть семья?

— Нет.

— Когда мы пришли за ним, у него в доме была внучка Закры. Ну, вы ведь знаете наверняка — ну, Закра, сумасшедшая прорицательница, — ни с того ни с сего подал голос Ризи.

Очевидно, став соучастником совершенно никчемного разговора, он пожалел потраченных на поимку Ротрама трудов и решил внести свою лепту.

Скелли с удовольствием проследил за изменениями на лице до сих пор остававшегося почти невозмутимым собеседника и сел на прежнее место.

— Вам, должно быть, небезразлично, что произойдет с этой девочкой. Ей сколько? Зим двадцать от силы? Жить да жить. Да и вам самому на старости лет, вы уж простите мою стариковскую прямоту, второй такой возможности может не представиться.

Ему показалось, что изменился даже исходивший от Ротрама запах. О, вот и слабое звено нашей мощной цепи! Женщины, женщины…

— Так куда, вы говорите, они отправились? — повторил Скелли свой вопрос.

— Я действительно не знаю. Насчет угрозы, я вам верю, но даже и под пыткой не смогу ничего рассказать, поскольку не знаю. Клянусь.

— Клясться пока рано. Я вам тоже почему-то верю. Вы не производите впечатление человека легкомысленного. И прекрасно понимаете, куда и зачем попали. Наш с вами разговор может быть последним. С некоторых пор я перестал дорожить не только торговцами оружием, но и кузнецами.

— Я представляю…

— Вы, должно быть, хороший человек, вита Ротрам, однако ваши представления о жизни несколько устарели. Не смотрите на меня с таким удивлением. Сейчас многое меняется. И вовсе не в ту сторону, к которой мы все, так или иначе, стремимся. Знаете, я тут давеча пришел к выводу, что в нашем непростом мире существуют силы и помимо нас, которые движут событиями по своему собственному усмотрению. Нам только кажется, что мы держим в руках непобедимое оружие. На самом же деле мы такие же исполнители воли, как вон те двое стражников. Их мечи — не их мечи. Они будут обращены на того, на кого им укажут.

— Кажется, я понимаю…

— Не торопитесь. Мне бы не хотелось в вас разочаровываться. Вы наверняка знаете многое из того, чего не знают другие. Я, например. Кстати, вы богаты?

— Я бы так не сказал, — начал Ротрам, но заметил взгляд собеседника, обращенный на бархатный камзол, вероятно, не единственный, и поспешил добавить: — Но деньги у меня водятся.

— Это всегда хорошо. Без денег мужчина перестает чувствовать себя мужчиной. Ни семью толком не завести, ни себя не потешить чем-нибудь приятным в свободное время. Но и когда денег много, тоже плохо. Постоянно приходится за них переживать, бояться, хотеть преумножить.

— Я спокойно к этому отношусь.

— Не сомневаюсь. Я тоже. — Скелли покосился на Ризи, который явно скучал, не понимая, о чем вообще здесь идет речь и зачем нужна вся эта пустая болтовня. Почему не взять оружейника в оборот и не выколотить у него всю правду старым проверенным способом? К чему все эти экивоки? — Скажите, Ротрам, насколько хорошо вы разбираетесь в людях?

Торговец ответил не сразу, озадаченный не столько вопросом, сколько переменой в тоне, которым он был задан.

— Вероятно, настолько, насколько в оружии, с которым имею дело. Я никогда не испытывал сложностей в вопросах торговли.

— Расскажите немного об этом. Как вы торгуете?

Не успел Ротрам ответить, Ризи демонстративно встал и отошел к стражникам, делая вид, будто отдает им какие-то распоряжения. Воспользовавшись тем, что их никто не слышит, Скелли понизил голос до шепота:

— Не обращайте внимания. Обиженные вояки вынуждают меня вести все эти никчемные разборки. По мне так пусть бы их там, в таверне, всех укокошили. Я хорошо знал отца этого Хейзита, прекрасного, умелого каменщика, и желаю горе-беглецам никогда нам не попасться. Я смело говорю это вам, потому что вы мне тоже почему-то симпатичны, и я хочу вам помочь. Думающие люди должны держаться вместе. Мне может понадобиться ваша помощь.

— Что нужно сделать? — подался навстречу ему Ротрам.

— У меня есть опасения, что одним переворотом в Торлоне не обойдется. Нужно готовиться к новым неприятностям. А кто, как вы понимаете, сегодня в сильном положении?

— За кем стоят виггеры…

— В точку! Я в вас не ошибся. Только слушайте… — Скелли бросил взгляд на Ризи, но тот пока не собирался возвращаться. — Я хочу пополнить их ряды своими людьми.

— Наборов давно не проводилось…

— Вот именно. Я разработал новый способ, как сделать эти наборы постоянными и выгодными для всех. Вам наверняка название «бои за дружину» о многом говорит.

— Как-то по молодости я даже, признаться, принял в одном таком состязании участие. Помню, меня сильно тогда побили…

— Мы должны возродить эту традицию! Понимаете, к чему я клоню? Я готов поручить вам всю организацию. Я навел о вас справки. Вы занимаете уникальное положение, друг мой. Вы на равном удалении от обитателей замка и от простого люда. Я имею в виду, что вы одинаково близки к тем и к другим. Если устроителем новых «боев за дружину» станет, скажем, Ризи, ну кто поверит, что исход не будет подтасован? А для успеха нужно, чтобы с самого начала все было по чести. Я бы сам этим занялся, но мне непозволительно. Я, знаете ли, вынужден оставаться в стороне. Подумайте о моем предложении. Как я уже говорил, если правильно это дело организовать, тут для всех выйдет выгода. Гарнизонным воякам не мешает размяться, зрителям — попереживать за своих любимцев, тем же фолдитам — обрести постоянный доход, увеличения которого я, кстати, сейчас пытаюсь добиться. И никто не должен догадаться о наших истинных планах. Пусть все будет скрыто за азартом, духом соперничества и желанием легкой наживы. Я уже кое-что придумал, вам осталось только это воплотить. Огораживается специальное пространство. Доступ туда зрителям — только за деньги. Можно сделать подобие огромного походного шатра, чтобы проводить бои при любой погоде. Я помню, как в прежние времена зрители спорили между собой, кто победит, и бились об заклад. Почему бы не сделать эти споры открытыми? Собирать дополнительные деньги с тех, кто готов рискнуть и поставить на того или иного бойца. Причем часть ставок при любом исходе должна оставаться у нас — мы же организаторы. Я смогу сделать так, что никому это не покажется зазорным. Я ведь тоже кое-что пока значу.

— Раньше бои были кулачными. Можно было бы добавить оружие…

— …поставлять которое на состязание будете исключительно вы. Почему бы и нет? Продумайте правила, чтобы бойцы не поубивали друг друга в первом же поединке, все в ваших руках. Я только хочу, чтобы с той стороны, — махнул он рукой куда-то далеко-далеко, — в боях участвовали надежные люди. На которых в нужный момент вы сами готовы были бы положиться.

— Из бойцов можно составить отдельный отряд…

— Я думал об этом. Слишком навязчиво получится. Лучше, особенно поначалу, им раствориться среди общей массы. Кто-то станет свером, кто-то, возможно, мергом, но у всех будет один тайный руководитель, который при необходимости соберет их под свое начало. Войско внутри войска. Мощное и не заржавевшее от гарнизонной службы. Только знаете что, придумайте название получше, чем эти «бои за дружину». А то звучит так, будто за дружину нужно заступаться.

— Вы меня отпустите?

— О том, что вы вызваны на допрос, знают только здесь присутствующие. Я попробую убедить этого херетогу, что вы полезнее на свободе, нежели за железной решеткой. Да и потом — вы ведь ничего не знаете.

Глядя в улыбающиеся глаза Скелли, Ротрам кивнул почти с сожалением.

— Но ведь вы можете впоследствии что-нибудь узнать, не правда ли? И тогда вспомните о нашем разговоре и непременно поделитесь сведениями. Не думаю, что вы поверили в мое расположение к Хейзиту, но я, как вы уже, должно быть, заметили, никого ни в чем не убеждаю. Мы все знаем, чего хотим. Один хочет мирной жизни, другой — красивую спутницу до конца своих дней, третий — чтобы сундуки ломились от силфуров, четвертый — титул эделя, а пятый — всего сразу. Вы уже сделали свой выбор?

— Мне много не надо…

— Если до конца зимы мы проведем парочку успешных состязаний и получим в итоге десяток хороших бойцов, думаю, я изыщу возможность наградить достойного человека достойным титулом.

Ротрам насупился. Все услышанное здесь никак не вязалось с тем, ради чего, как он считал, его сюда тащат. Скелли слыл, мягко говоря, известным хитрецом и явно заправлял многими делами в замке. История с Ракли могла быть и его рук делом. Некоторые друзья Ротрама считали, что весь вопрос упирается в людей типа Тивана, Демвера и этого Ризи, которым надоело либо прозябать, либо быть битыми. Сам он придерживался иной точки зрения, угадывая за поступками знакомых ему по характеру и манере поведения виггеров немалые денежные траты со стороны таких воротил, как Скирлох и Томлин. Скелли при таком положении вещей оказывался, с одной стороны, как будто со всеми, а с другой, не с теми и не с другими. В том, что он ловкая шельма, Ротрам нисколько не сомневался. Но сейчас он был склонен поверить его словам, потому что оружием можно добиться денег, а на деньги — купить сколько нужно оружия. Если же ты не обеспечен в достаточной мере тем или другим, тебе лучше залечь под кустик и переждать бурю.

Скелли это прекрасно понимает и стелет себе на всякий случай соломку. Разумеется, ему нет дела ни до Хейзита, ни до Ротрама, но он этого как будто и не скрывает. Доверительное отношение с его стороны Ротраму выгодно? Безусловно. Гораздо приятнее суетиться вокруг какого-нибудь тента и выставлять на бой с мордоворотами из замка здоровяков из дальних тунов, чем гнить где-нибудь в каркере без надежды на то, что о тебе вообще вспомнят. Титул ему, естественно, как лошади второе седло, так что тут писаришка его не подловит, но вообще-то, если старик не врет и если до этого дойдет, почему бы и нет? Чем он хуже остальных? Опять-таки к нему будет больше доверия со стороны замка, кто бы из них ни пришел к власти. А это и Хейзиту может пойти на пользу, да и Кади будет довольна. Только уж больно все это, если призадуматься, смахивает на наживку. Подвохом попахивает. Паучьей паутиной. Правда, непонятно, зачем он этому Скелли сдался и почему тот, если захочет, не может просто его прихлопнуть. Может ведь. Не тратя время на противоречивые разговоры и подсовывание наживок. Значит, и в самом деле не хочет?

— Мои люди с вами свяжутся в ближайшее время, — торопливо проговорил Скелли, заметив приближающегося Ризи, и добавил обычным голосом: — И я весьма рассчитываю, что впредь вы будете куда более разумны. Вас проводят до ворот замка. Меч вам тоже вернут. Позаботьтесь о том, чтобы он был обращен в правильную сторону.

Ризи сделал знак стражам, и торговца увели.

— Пришлось как следует припугнуть. — Скелли засиделся и теперь охотно расхаживал но казарме, осматривая обстановку. — Ты очень кстати вспомнил про его любовницу. Теперь мы знаем слабинку этого человека.

— Он не расколется так просто. — Воин с трудом скрывал разочарование.

— Уже раскололся. Вы видели его лицо?

— Удивленное, я бы сказал. Испуга я не заметил.

— Я позволил ему сохранить вид независимости. Не унизил. И тем лишь теснее привязал к себе. Он никуда теперь от нас не денется. Мне знаком такой тип. Они производят впечатление сильных снаружи, но внутри у них труха. Если к ней пробиться, все остальное само собой ломается.

— Ну, вам виднее, — недоверчиво протянул Ризи.

— Послушай, а сколько здесь ночует виггеров?

— Два десятка.

— А я насчитал ровно двадцать четыре кровати. Лишние-то для девиц, что ли?

— Никак нет. Два десятка — это и есть двадцать четыре. То есть две дюжины. Включая брегона, ну, то есть десятника, и его помощника, аби’мерга.

— Никогда не мог разобраться во всех этих ваших чинах и количествах, — признался Скелли, у которого после разговора с Ротрамом слегка улучшилось настроение. — Ну да все хотят быть немножко непонятными для других. У нас, у писарей, разделение еще сложнее, только до нас, к счастью, никому нет дела. — Он усмехнулся. — Что там с доспехами?

— Вестей не было. Разузнать?

— А у вас тут нет колокольчика, как в тронной зале, чтобы посыльного вызвать?

— Это излишество.

— Согласен. Тогда пошли кого-нибудь за посыльным. Если это не будет считаться излишеством.

Ризи не нашел, что ответить.

Скелли многое про него знал и во многое посвятил сам, однако опыт учил его никогда не доверять одному человеку во всем. Хрупкие яйца лучше раскладывать по разным корзинам. Так учили его дед с бабкой, у которых он воспитывался за ненадобностью собственным родителям. Поэтому сейчас он предпочитал всегда, во всем и со всеми вести двойную или даже тройную игру.

— А что лучше, когда больше яиц или корзин? — спрашивал он деда.

— Лучше, когда всего хватает, — отмахивался тот и шел выковыривать воск из своих тяжеленных пчелиных ульев.

— Ладно, — сказал Скелли, не без удовольствия наблюдая за растерянностью Ризи, который понимал, что посылать за мальчишкой некого, но не идти же самому… — Проводи меня туда, где ведется допрос. Надеюсь, Тивана мы там застанем. Как жена? — поинтересовался он уже по дороге, которая снова вела по витой лестнице вверх.

— Внуков воспитывает, — отозвался, не оглядываясь, Ризи. — Дочка двойню родила.

— Поздравляю. Каково быть дедом?

— А непонятно. Вроде ничего не изменилось, а все как-то по-другому. Наверное, приятно. Я их и не вижу-то почти.

— Так ты вроде недавно из сложного похода, считай, вернулся. Неужели домой не отпускают?

— Отпустят тут. Постоянно что-нибудь да происходит. Вы ведь заметили, наверное, какой Тиван нынче, на нервах весь, не подступишься, не отпросишься.

— А тут еще кража доспехов, — поддакнул Скелли. — Ты, кстати, ко мне как-нибудь на досуге все-таки зайди. Внуки, понимаешь, такое дело. Мы их где нужно пропишем, потом, глядишь, еще пригодится.

— Благодарю, вита Скелли.

— А и не за что. Сам-то что думаешь, кто украл?

— Доспехи-то? Ума не приложу. Вещь, конечно, редкостная, легендарная, но что с ней делать, если не любоваться?

— Я, разумеется, этому Ротраму говорить ничего не стал, лишних сплетен нам не нужно, но мне сдается, что люди, подобные ему, могли бы за такие доспехи неплохо заплатить. Как считаешь?

— А им зачем? Обратно в замок продать, за выкуп? Таких дураков нет. Да и не похвастаешься особо. Нет, никому они не пригодятся.

— Значит, мы с тобой чего-то не понимаем. Доспехов-то нет.

— Я тут подумал, может, они куда завалились. Ну, в смысле, может, их кто-то в оружейной комнате просто переложил?

— Сомневаюсь, что Тиван не перевернул там все вверх дном. Сейчас узнаем.

Они как раз вошли в помещение, соединявшее башню с внутренней крепостной стеной. Имелась тут и третья дверь, за которой и находилась укромная комната, о существовании которой знали те из обитателей замка, кто по недоразумению или по злому умыслу совершал проступок. Здесь они громко и искренне раскаивались. Если требовалось, им в этом охотно помогали.

Перед дверью вдоль стены в ожидании своей очереди стояло несколько виггеров, без оружия, без шлемов и доспехов, понурых и задумчивых. Вероятно, те, кому в какой-то момент по долгу службы приходилось стоять на карауле возле оружейной комнаты. Трое их товарищей во всеоружии стояли тут же, изображая охранников. Из-за двери доносились не слишком веселые звуки. Кто-то вскрикивал, виггеры морщились, но молчали и только прислушивались.

Ни на кого не обращая внимания, Ризи распахнул дверь и пропустил главного писаря вперед.

Экзекуция как раз закончилась. Два голых по пояс мужика бессильно висели на цепях, прибитых к потолку. Мокрые, спутанные волосы закрывали посиневшие лица. Несмотря на царящий здесь холод и каменный пол, оба были босиком. Дознаватель, а точнее палач, вытирал руки тряпкой. Он был в плаще и закрывавшем лицо капюшоне с прорезями для глаз. Считалось, что его жертвы не должны знать, кто причиняет им муки. Чтобы, если в конце концов их оправдают, не было возможности отомстить. Наружу торчал только плохо выбритый подбородок. Иногда палачи надевали кожаные маски, но это делалось главным образом в тех случаях, когда жертву надлежало казнить. Сейчас, судя по всему, до этого еще не дошло.

Тиван стоял в углу комнаты и усиленно растирал замерзшие руки. Кроме того, это помогало ему думать. Потому что услышанное тому способствовало.

При виде вошедших он прекратил свое занятие и замер в позе человека, который собирается что-то сказать, но не уверен, с чего начать.

— Признались? — опередил его Скелли.

— Со второго раза. — Тиван указал на одного из стонущих. — Этот признался довольно быстро, но когда привели его напарника, тот решил посопротивляться. Ни к чему хорошему это не привело, но теперь мы знаем правду.

— И состоит эта правда в чем?

— В том, что единственный, кто заходил в оружейную накануне, а выходил обратно с мешком, был…

— Можно я попробую отгадать? — прищурился Скелли. — Сдается мне, что имя его начинается на «д», а прозвище — на «ж».

— Откуда?.. — поразился Тиван, и даже стоны бедолаг, похоже, прекратились.

— Так я прав? Демвер по прозвищу Железный? А я и понятия не имел. Если бы сегодня с утра его не хватились, я бы наверняка подумал на кого-нибудь другого. — Скелли понравилось впечатление, произведенное его догадливостью. — Надеюсь, теперь мы будем его искать с утроенной силой?

— Соответственные распоряжения уже отданы.

— Так вы тоже знали заранее?

— Нет, но…

— Те, кого вы посылали с утра, хелет Тиван, ищут Демвера, чтобы спасти. Теперь же нам нужно послать тех, кто должен его отыскать, живого или мертвого. Вы понимаете, чем это все пахнет? Я, признаться, еще не до конца. Но мои книги учат меня тому, что во все времена предательство наказывалось по всей строгости.

Тиван вышел, едва сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью. «Бешенство — плохой советчик, — подумал Скелли, — но лучше так, чем никак».

— Есть подробности? — поинтересовался он у палача.

— Да какие тут подробности. Пришел, говорят, один. Велел впустить. Его они ослушаться не могли, поскольку он их сюда, мол, и ставил. Пробыл в оружейной недолго. Вышел, как уже говорилось, с мешком. Дверь за собой закрыл, так что они и понятия как будто не имели, что именно он забрал. Поняли, мол, только сейчас.

— А это у них так принято: рассказывать подобные вещи исключительно под пытками? Любят, когда им больно? Зачем нужно было делать из заурядного события страшную тайну?

Палач пожал плечами.

Скелли брезгливо приблизился к мужчинам и крикнул:

— Что вы тут развели? Почему нельзя было сразу все рассказать? Он вас что, запугивал? Отвечайте!

Один из пленников поднял покрытое кровоподтеками лицо и грязно выругался.

Скелли отпрянул. Сплюнул. Плюнул еще раз, злой на себя, что не сдержался. Он терпеть не мог того, чего не понимал. Отошел к принявшему выжидательную позу Ризи. Шепнул на ухо:

— От обоих избавиться. — Подумал, дернул Ризи за рукав: — Только не сразу. Сперва перевести их в клети. Они могут быть в сговоре с Демвером. Сперва нужно все узнать.

Подобные вещи Ризи понимал с полуслова. Он высунулся за дверь и велел всем живо расходиться по своим местам. Следствие закончено и пока в их помощи не нуждается. Вошли только двое невозмутимых воинов, получили одобрительный кивок от Ризи и стали снимать с цепей первого пленника. Сняли, подхватили под руки и увели. За их молчание Скелли не опасался. Едва ли им захочется оказаться в таком же положении. Так что если они знакомы с семействами этих предателей, едва ли ответят что-нибудь вразумительное на расспросы жен и матерей. Да, служили вместе, где сейчас, не знаем. Страх за свою шкуру — великая вещь! Тэвил, где же Демвер?..

Он вышел в опустевшую комнату и, к немалому своему удивлению, увидел в углу одинокую фигуру, в которой признал Сартана. Юноша без приглашения торопливо подошел к нему.

— Новые сведения, — сказал он заговорщически, — из дома Томлина.

— У тебя там тоже живет знакомая девушка? — не сдержался Скелли.

— Нет, просто слышал разговор на кухне. Продолжать?

— Изволь.

— Его помощник, говорят, пропал.

— Сима?

— Да, упоминали это имя.

— Пропал?

— Не вернулся вчера с какого-то задания. Утром его хватились. Сейчас ищут, но пока бесполезно.

— Кстати, ты случаем не слышал, куда мог деться Демвер? — Скелли уже думал о другом.

Юноша удивленно поднял брови.

«Напрасно я его спросил. Теперь неизвестно, кому в обратную сторону уйдут эти сведения. Ладно, в следующий раз буду умнее. Что он сказал? Сима пропал? Подозрительно, но не более того. Едва ли он имеет что-то общее с Демвером. Хотя кто теперь знает наверняка? Все как с ума посходили. Никогда еще наступление зимы не вносило столько сумятицы». В другой раз ему было бы интересно во всем дотошно разобраться, но сейчас эта череда новостей, предательств и исчезновений только раздражала.

— Хорошо, что сказал, — потрепал он Сартана по хилому плечу. — Проводи-ка меня обратно в келью.

По пути он получил подтверждение того, о чем слышал раньше. Повар Прол действительно приходился Сартану дядей. Он замолвил за любимого племянника слово еще в бытность тут Ракли. Поэтому про его назначение никому ничего не сообщалось. Ракли вообще часто принимал решения, ни с кем не советуясь. Скелли помнил, что видел юношу несколько раз в прошлом, но не подозревал, что тот, кроме всего прочего, числится писарем. Такие вещи обычно без его ведома не делались. В данном случае можно было запросто заподозрить подвох. Кто теперь знает, может быть, Ракли вынашивал идею рано или поздно подсидеть его, Скелли, как он когда-то, еще при Гере Одноруком, умело подсидел глупого старика Харлина?

Поэтому не было ничего странного в том, что, когда они дошли до его кельи, он устроил Сартану серьезную проверку его писарских навыков. Сперва парень написал под диктовку два коротких письма. Одно — Томлину с выражением тревоги и просьбой держать его, Скелли, в курсе поисков, поскольку, может статься, он видел Симу последним, когда они вчера вышли после совета. Разумеется, он не стал открыто уточнять, что происходило это в подземелье, под стенами Обители Матерей. Томлин и сам должен был об этом догадаться, а Сартану знать ничего такого вовсе не следовало. Второе письмо предназначалось поставщику кож для новых свитков и носило сугубо деловой характер.

С письмами парень справился неплохо, почерк у него оказался сносным, вполне разборчивым, правда, он допустил несколько ошибок в написании, но те, кому эти письма были адресованы, едва ли обратят внимание на подобные тонкости.

Затем Скелли поручил Сартану вручить эти письма настоящим посыльным, тем, кто не мотался, как он, по башне и замку, а спешил во все концы Вайла’туна кто конным, кто пешим ходом. По возвращении Сартан должен был продемонстрировать свое умение копировать почерк. Скелли дал ему отрывок из старинного уложения о надлежащем поведении в замке, тот самый, где говорилось о наказаниях, которых заслуживают те, кто пренебрегает такими качествами, как верность хозяевам, и руководствуется соображениями корысти. Он объяснил, что этот отрывок заказал ему один уважаемый эдель, решивший ввести подобные традиции в своем поместье. Сартан долго корпел над порученной работой, но результат превзошел все ожидания Скелли. Нет, почерк оригинала весьма отличался от копии, однако опытный глаз главного писаря подметил, каких трудов стоило парню добиться именно этой непохожести. А если он настолько отчаянно не хотел, чтобы Скелли знал о его мастерстве, выходит, ему есть чего скрывать, а значит, с ним нужно держать ухо востро.

— Молодец, — сказал Скелли, — дядя может тобой гордиться. Почему ты решил стать писарем?

— А кем еще? — поежился юноша. — Повар из меня никудышный, оружие носить — тяжело, а вот читать люблю. Так и получилось.

— Ладно, хорошо. Подумаю, как тебя пристроить. Пока будешь делать, что делал, и снабжать меня сведениями, как снабжал. Если принесешь важную весть, о которой я еще не знаю, получишь награду. — С этими словами он открыл маленький сундучок на столе и вложил в узкую руку Сартана два силфура.

— Благодарю, — как само собой разумеющееся воспринял этот жест юноша и сунул деньги в словно специально приготовленный на такой случай мешочек за пазухой. — Какие будут указания?

— Слушай и подмечай. И знаешь что, принеси-ка мне обед.

Оставшись наконец один, Скелли почувствовал, что устал от всей этой утренней беготни, и прилег отдохнуть.

Мог ли Сима просто заблудиться в подземелье? В принципе, конечно, мог. Особенно если унаследовал от отца отсутствие какой бы то ни было памяти на все эти повороты, направления и ощущение себя в пространстве. Однако на советы он последнее время ходил за Томлина все чаще и ни в каких провожатых не нуждался. Значит, дорогу знал хорошо. Когда они последний раз разговаривали, он явно намеревался возвращаться прямиком домой. Так Скелли, во всяком случае, показалось. Почему же он не дошел? Куда-нибудь провалился по неосмотрительности? Решил зачем-то остаться в Обители? Погиб по дороге? Кстати, а ищут его в подземелье? Если так, многое может выйти на поверхность. Томлин едва ли этого не понимает. В таком случае он должен быть одновременно и заинтересован в том, чтобы его помощника нашли, и не заинтересован. Эх, Сима, Сима…

Принесший поднос с обедом Сартан застал Скелли мирно спящим на спине поверх одеяла. Поставив поднос на стол, он сунул руку в заветный сундучок, выловил еще несколько силфуров, спрятал их в нательный мешочек и только тогда повернулся и громко откашлялся. Скелли не шевелился. «Может, он умер?» — мелькнула радостная мысль. Кашлянул еще раз. Нет, шевелится, вон и глаз открыл, прикидывался, наверное.

— Вот ваш обед.

— Кажется, я задремал… — Скелли сел. — Какие новости?

— Никаких пока.

— Уже хорошо. Все, ступай.

Оставшись снова один, Скелли подсел к столу и первым делом повторил действия Сартана. В сундучке еще лежало много силфуров, однако некоторая недостача наблюдалась невооруженным глазом. Прелестный юноша! Отдать бы его Ризи на съедение. Ну да спешить не стоит. От живого от него пока пользы больше.

Обед был холодным, но Скелли этого почти не заметил. Его все больше донимала мысль о Симе. Он чувствовал, что между его пропажей и Демвером должна быть какая-то связь. Непонятно какая, но есть. Мог ли Сима иметь что-нибудь общее с Гийсом, сыном Демвера? Вряд ли. Наверняка они знали друг друга, но Гийс все время старался проводить сперва в замке, учась всяким глупостям у покойного Вордена, а потом при первой же оказии отправился прочь, на карьер, где и мог снюхаться с этим Хейзитом. Ворден? Что, если Гийс догадался или узнал о том, что Сима причастен к смерти любимого учителя? Почти невероятно. Там не было посторонних.

На всякий случай Скелли извлек из потайного отделения в одном из своих сундуков старую карту, примитивно изображавшую подземные проходы. Проходов было много, слишком много. Два заканчивались рядом с рисунком замка на скале. Про второй Скелли ничего не знал, но сейчас его это интересовало гораздо меньше, чем концы лабиринта с противоположной стороны. Судя по карте, один из проходов почти достигал Пограничья, обозначенного несколькими неказистыми елками, и шел вдоль его кромки. В двух, нет, в трех местах внешняя стенка коридора была отмечена подозрительными крестиками. Кроме крестиков на карте применялись кружки, которые как могли быть началами проходов, так и появляться прямо посреди коридоров. Один из проходов ответвлялся и упирался в квадрат размером с замок. Скорее всего, квадрат изображал местоположение Обители Матерей. Долгое разглядывание карты, как обычно, ни к чему не привело. Сима мог быть где угодно.

Скелли оделся потеплее, прихватил с собой шубу и вышел из кельи. В другой раз он бы провел время после обеда за чтением, но только не сегодня. События закручивались не так, как ему хотелось. Совсем не так.

Немногочисленные писари, мимо которых он проходил, были заняты своими привычными делами. На него они обращали ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы не показаться невежливыми. Он сам приучил их к тому, что важнее работы с рукописями и архивами нет ничего. Пусть себе трудятся.

Повстречался заспанный Буртон. На вопрос, как их успехи, пискнул, что пока ничего стоящего не попалось, кроме двух описаний; отыщется третье — принесут, как обещали. Позевывая, великан поплелся дальше.

Первый приступ он ощутил при выходе из башни. В животе, под ребрами, что-то больно кольнуло, и на мгновение перехватило дыхание. Скелли охнул, согнулся, хватая ртом холодный воздух, и через силу заставил себя выпрямиться. Боль прошла, оставив после себя странное чувство чего-то неотвратимого. Он остановился, прислушался. Нет, ничего больше не было. Только легкое помутнение в голове. И пить хочется. Зачерпнул пригоршню снега и отправил в рот. Еще. Еще. Жажда сменилась тошнотой. Ноги Скелли подкосились, он рухнул на четвереньки. Его дико рвало, на снег, на руки. Только не упасть в эту дымящуюся пакость лицом… Когда ничего больше не осталось, из последних сил повалился на бок.

С серого неба равнодушно падали снежинки.

Откуда-то появились люди. Он уже не слышал их голосов, но понимал, что они хотят ему помочь. Зачем? Неужели они не понимают, что все кончено? Что он позволил свершиться ошибке, которая будет стоить ему жизни. Потому что нельзя принимать еду от кого попало. Тем более если этот кто-то — родственник повара.

Боль вернулась с удесятеренной силой. Скелли разинул рот для крика и сложился пополам. Он больше никого не видел, но чувствовал, будто нескончаемая череда кинжалов вонзается ему в живот, разрывая натянутые кишки.

— Расступитесь! Расступитесь!

Бесцеремонно расталкивая всех подряд, к бьющемуся в конвульсиях телу пробирался высокий мужчина с суровым лицом воина и голыми по локоть руками могучего кузнеца. С непокрытой головой, в легкой рубахе с расстегнутым воротом, он уже взмок от усилий и исходил паром. Те, кто оказался ближе к нему, могли видеть в его густой бороде остатки трапезы, за которой, вероятно, его застало известие о происшествии.

Это был Мунго, главный лекарь замка.

Повалившись на колени прямо в снег возле Скелли, он повел из стороны в сторону приплюснутым носом, надувая необычно широкие ноздри и принюхиваясь, потом наложил на шею несчастного указательный палец и резко надавил. Глаза Скелли закрылись, он затих и больше не дергался.

Не обращая внимания на перешептывания, в которых слышались недобрые: «Он его убил», «Добил беднягу», «Хоронить понес», Мунго поднял тело писаря на руки и широким шагом, будто вовсе не обремененный ношей, направился обратно в башню.

Провожая завороженным взглядом его статную фигуру, Ильда, молодая служанка, совсем недавно допущенная в замок, искренне жалела о том, что с ней самой не происходит ничего страшного. Даже увидев как-то на заднем дворе поварят, которые закалывали бычка, завывавшего и бившего во все стороны струями дымящейся крови, она не лишилась чувств. Так что рассчитывать на участие Мунго в ее женской доле в обозримом будущем, увы, не приходилось. Несмотря на свой невысокий рост и внешнюю хрупкость, Ильда была крепка в кости и тверда здоровьем. Такой уж уродилась скоро как двадцать зим тому назад.

Подхватив со снега корзину с выстиранным бельем, она продолжила свой путь к укромной сушильне под навесом возле дальней стены двора. Краем уха она продолжала слышать разговоры встревоженных обитателей замка, из которых поняла, что неприятность случилась с каким-то важным писарем, что все это явно неспроста и что теперь жизнь бедняги зависит целиком и полностью от умения Мунго.

Мороз сегодня отступил, со стены капало, так что белье безропотно дало себя развесить но веревкам. Подышав на руки, Ильда пошла было обратно, но солнце было таким ласковым и теплым, что она остановилась и подставила под его лучи улыбающееся лицо.

В замке ей правилось все. Постоянная необходимость что-то делать, множество людей, в большинстве своем, правда, хмурых, преобладание мужчин в целом и пожилых женщин в частности, вкусная еда на общей кухне, красивый вид даже с не самых верхних этажей башни на Вайла’тун, винтовые лестницы, запах камня, особенно когда моешь полы водой, взгляды бравых стражей, стороживших некоторые двери или проходивших парами по всем помещениям с регулярным осмотром, — одним словом, ей нравилось то, чего она была лишена в своей предыдущей жизни дочери рыбака и о чем даже не мечтала, когда незадолго до зимы выходила замуж за бойкого посыльного, частенько наведывавшегося к ее отцу за свежим уловом для замковой кухни. Муж из него оказался никудышный, вся его дневная бойкость по ночам пропадала, однако Ильда с самого начала отбросила всякую мысль о том, чтобы вернуться домой. Работа посыльного сплошь состояла из разъездов, так что Ильда порой не видела мужа целыми днями, что давало ей возможность не слишком горевать. Она умела ладить с мужчинами и не ведала огорчений по поводу отсутствия их внимания. При этом в ее гостеприимных объятиях мог побывать и умудренный сединами виггер, и желторотый мальчишка на побегушках, вроде ее последнего дружка, племянника главного повара.

Именно с ним она столкнулась лицом к лицу, когда, погревшись на утреннем солнышке и порядком ослепнув, юркнула обратно в темноту башни.

— Ой, прости, это ты! Я тебя не приметила. Потри, а то шишка будет.

Сартан, почесывая ушибленный лоб, посмотрел на нее, как всегда, оценивающе и с нескрываемым интересом. На правах пострадавшего протянул ладонь к полной груди и не встретил сопротивления. Ильда только глубоко вздохнула, вспоминая их вчерашнюю короткую встречу.

— Ты не заметила, что там на улице произошло? При тебе это было?

— Какого-то писаря кондрашка хватила. Ты об этом?

— Ну да. — Рука Сартана приятно сжималась. — Ты не разобрала, он помер?

— Я в таких вещах ничего не понимаю. Сразу появился лекарь и забрал его.

— Так он сейчас у Мунго?

— Думаю, что да. Сартан, пусти, больно!

— Ты когда сегодня свободна будешь?

— Сегодня — никогда, потому что Арли вот-вот вернется.

— Вот-вот не вернется. Я его к Томлину с письмом отослал.

— К кому?

— Неважно. Он там еще будет сидеть, ответа дожидаться. Так что, если хочешь, мы могли бы продолжить…

Завладеть ею на скорую руку, прямо здесь и сейчас, ему помешали шаги на лестнице. Вниз спускались стражники. Один из них уже был знаком Ильде. Он подмигнул ей и с подозрением покосился на отшатнувшегося к стене Сартана. Ильда одарила обоих многообещающей улыбкой, но постаралась воспользоваться ситуацией и поспешила наверх. Юноша нагнал ее на середине лестницы, ущипнул за ногу. Вероятно, по молодости он полагал, что подобные заигрывания нравятся девушкам. Тем более опытным.

— Перестань! Не сейчас! У меня много дел.

— Ты уверена?

Ей нравилась его настойчивость, но только до известных пределов. Решившись отделаться поцелуем, Ильда подставила губы. Сартан заглянул ей в глаза, потерся о щеку носом, однако целовать не стал.

— Пойдем ко мне.

— У тебя что, своя комната появилась? Ты ведь еще не настоящий писарь.

— Много ты знаешь. — Он лизнул ее в подбородок и прислушался. — Вчера не писарь, сегодня — писарь, а завтра, глядишь, самый главный во всем замке. Понимаешь, чего ты можешь лишиться, если не пойдешь сейчас со мной?

Она была старше его, однако он этого как будто не замечал. Болтал всякие глупости, любил похвалиться и прихвастнуть, но при этом совершенно не улыбался, словно сам верил в сказанное.

— А ты понимаешь, чего можешь лишиться, если Арли узнает? — Она игриво ткнула его между ног кулачком. — О, как ты тверд в своей решимости!

— Настолько, что готов предложить тебе вот это. — Сартан высыпал что-то из мешочка на шее, разжал ладонь и показал девушке два силфура. — Купишь себе что-нибудь потом на рынке.

— С каких это пор мы стали такими богатенькими и щедрыми? — наморщила носик Ильда, прикидывая, много это или мало, то есть стоит ли ей сейчас обидеться или все-таки принять подношение. Взвесив за и против, решила принять. — Ты меня купил, негодник.

Сартан увлек ее куда-то вверх, где ей еще не приходилось да и не дозволялось появляться, и вывел в сумрачную галерею, занавешенную хмурыми коврами и скупо освещаемую через узкие прорези в стенах под самым потолком. Торчавшие из стен факелы ждали, чтобы их подожгли. Вдоль противоположной стены располагались четыре высоченные двери.

— Где мы? Куда ты меня завел? — испуганно зашептала Ильда. — Нас увидят.

— Хозяин этих покоев сейчас сидит глубоко под землей, — ответил Сартан, подводя ее ко второй двери слева, от пола до потолка сплошь украшенной резьбой в виде гоняющихся друг за другом животных. — Если хочешь почувствовать себя владелицей замка, не останавливайся и не задавай глупых вопросов. Если я это делаю, значит, это можно.

И он попытался распахнуть перед ней дверь, однако створка оказалась слишком тяжелой и лишь приоткрылась с предательским скрипом. Ильда опасливо заглянула внутрь. Ее взору предстала огромная зала, пронизанная пыльными лучами дневного света. Лучи были разноцветными, потому что падали сквозь мозаичный витраж в форме распустившегося цветка. Ильда видела его и несколько ему подобных снаружи башни, но никогда до конца не понимала, зачем они нужны, равно как и истинного их размера. Посреди залы стояло несколько широченных кроватей с канделябрами, из которых торчали заранее приготовленные свечи. Очаг был не в центре, как в казарме у виггеров, чтобы равномерно обогревать все помещение, а утоплен в стену и выложен камнем. Рядом возвышалась горка дров.

— Это чья-то спальня, — поежилась девушка.

— Не стой. Заходи. — Сартан подтолкнул ее и юркнул следом. С трудом закрыл за собой дверь. Набросил щеколду. — Теперь нам никто не помешает. Нравится?

— Куда ты меня привел? — Ильда стала машинально раздеваться, зная, что в противном случае он сам на нее накинется и что-нибудь обязательно порвет, как было уже не раз. — Тут жуткий холод.

— Ну, топить камин я бы пока не стал. — Сартан с удовольствием наблюдал за ней, не спеша расставаться с одеждой. — Дым могут заметить. Да и перины тут вполне теплые. Не заболеешь. Подойди-ка.

Он помог ей избавиться от последнего и подвел за руку к ближайшей кровати.

— Повернись-ка.

У Ильды стучали зубы, но она не посмела отказать ему в небольшом представлении. Тем более что два силфура гораздо лучше, чем ничего. И только когда он вдоволь натешился зрелищем, попросила:

— Можно я теперь лягу под одеяло?..

— Ты права, — сказал Сартан, присаживаясь рядом с ней и стягивая сапоги. — Это место считается спальней. Мне удалось выяснить, что раньше здесь ночевали высокие гости Ракли. Ну, и тех, кто был до него. Помоги-ка.

Она помогла ему выбраться из сапог, мокрых от снега. Несколько капель упали ей на голую кожу, уколов холодом. Не дав ей вскрикнуть, Сартан прикрыл рот девушки ладонью. Повалил на подушки и забрался сверху. Она стала для видимости отбиваться. Старые простыни и еще оставшаяся на нем одежда приятно щекотали ей тело. Борьба закончилась коротким перемирием, после которого он снова пошел на нее в наступление с горячим клинком наперевес, а она сделала вид, будто отступает, но не выдержала и устремилась ему навстречу. Завязался ожесточенный поединок, из которого оба вышли со сладким ощущением победителя. Одеяло давно сползло на пол, но про него забыли.

Ильда блаженно потянулась и легла на живот. Сартан воспринял это как приглашение продолжить, однако сил для новой атаки у него уже не оставалось, а потому он уткнулся ей в спину носом и стал покусывать тонкую кожу вдоль позвоночника.

— Очень приятно, — промурлыкала Ильда. — Где ты этому научился?

— Чему именно?

— Доставлять удовольствие.

— Этому разве нужно учиться?

— Большинство мужчин стремится удовольствие получить, но не дать.

— Тебе виднее.

Он всегда догадывался о том, что кроме него и мужа у нее немало других поклонников, но никогда не выказывал ревности. «Вероятно, сам не промах», — думала она, перекатываясь на спину. Он смотрел на нее со знакомым выражением мальчишеского интереса на лице. Ей захотелось поговорить.

— Послушай, а почему этот лекарь, этот Мунго, такой странный. Я имею в виду его внешность. Он ведь непохож на обычного вабона. Такой приплюснутый нос, волосы странно вьются, кожа темная какая-то…

— А ты знаешь, кто был его предком? — Сартан водил по ее напряженному животу ногтем. — Тебе что-то говорит имя Мали?

— Кажется, это один из легендарных героев.

— Да. Некоторые строители даже исповедуют его Культ. Он появился в здешних местах неизвестно откуда, никогда, говорят, не мылся, черты лица имел, как ты выразилась, приплюснутые, волосы курчавые и тому подобное. Еще он считался силачом и отменным борцом. Вот откуда взялся наш Мунго.

Ильда закинула руки за голову и невольно представила на месте Сартана этого могучего лекаря. Едва ли тот дал бы ей передышку.

— Мне теперь точно пора, — спохватилась она, садясь и отстраняя руку юноши. — Представь, если нас тут обнаружат.

— Не обнаружат. Я ведь запер дверь изнутри.

— Тем хуже. — Она уже прыгала рядом с кроватью на одной ноге, пролезая в узкие юбки. — Тут все так замечательно! Я с удовольствием заглянула бы сюда еще. В другой раз.

— Верни мне силфур.

— Что?

— Ты не наработала на два. Верни мне один.

Она рассмеялась, однако он не шутил. Если это была игра, то довольно жестокая с его стороны и унизительная. Ильда бросила на постель обе монеты.

— Держи. Тебе они нужнее.

— Один можешь взять. Мне тоже понравилось.

— Да уж зачем же? Купишь себе еще кого-нибудь.

— Эй, — окликнул он ее у самой двери, — ты обиделась, что ли?

Ильда не ответила, подняла щеколду, навалилась на дверь всем телом и в последний момент вспомнила про корзину из-под белья. Хороша бы она была, оставив ее здесь.

Прачки не успели ее хватиться. Все увлеченно обсуждали случившееся с главным писарем, так что сбивчивый рассказ невольной свидетельницы пришелся ко двору. Склонившиеся над тазами собеседницы пребывали в полной уверенности, что несчастный отдал концы. Зашедший их проведать, а заодно поправить один из столов плотник рассказал, что, по его сведениям, писарь уже очухался и что Мунго быстро поставит его на ноги.

— А Ильда вот наша видела, как тот нажал ему на шею и старичок окочурился.

— Не окочурился, глупые вы головы, а заснул! — Плотник отложил молоток и почесал пальцем у себя за ухом. — Вот тут вроде место есть, на которое, если правильно надавить, можно любого спать заставить. Мунго это для того специально сделал, чтобы Скелли от мук не помер. Спас он его, а не убил.

Все попробовали найти у себя заветную точку, однако никто так и не заснул. Закончились разговоры на эту тему, как водится, дружным смехом и приглашением раскрасневшемуся плотнику проверить свои догадки тем же вечером — с каждой прачкой по отдельности.

Плотник не преминул поделиться этой многообещающей шуткой с сотоварищами. Те в свою очередь припомнили, с кем из прачек им приходилось иметь дело, и все сошлись на том, что неплохо было бы уточнить, что там скрывается под юбками у новенькой по имени Ильда. Возражения насчет ее замужества были встречены улюлюканьем и призывом к охотникам не ходить далеко за лосями, а украсить стены замка многочисленными рогами посыльного Арли. Который в это самое время, как и предполагал Сартан, томился без дела в холодной сторожке при въезде в обширное поместье Томлина, ожидая, когда кто-нибудь из прислуги принесет ему ответ хозяина на доставленное из замка письмо. Он думал о молодой жене, о том, как ему повезло в жизни, и о том, что на обратном пути обязательно нужно заехать к заболевшему брату, обитавшему, правда, по ту сторону Стреляных стен, но крюк отсюда получится небольшой, и уж точно это не повод, чтобы не видеться с ним второй день кряду. Последнее время брат оказывался прикованным к постели все чаще, а это ничего хорошего не сулило. В прошлый раз его подкосила простуда с сильнейшем кашлем, в этот, похоже, отравление. Брат сделался желтым вплоть до белков глаз и жаловался на слабость во всем теле. Семья у него была большая, заботливая, однако Арли считал, что его участие никогда не окажется лишним.

— Вот, доставь это, — сказал заглянувший в сторожку прислужник с кривым, явно перебитым в драке носом и протянул посыльному свиток, аккуратно обвязанный тесемкой и скрепленный сургучной печатью. — Только учти, велено передать лично в руки.

Арли кивнул, хотя едва ли ему представится такая возможность — отдать лично в руки. Письма он обычно получал от таких же прислужников, а уж кто их писал — одному тэвилу известно. Да и не больно-то охота знать.

Он поблагодарил сторожа за кружку горячего отвара, которым тот по доброте душевной его угостил, забрался в седло и, придерживая рукой великую ему шапку, пустил коня во весь опор.

Сторож долго еще глядел ему вслед, качая седой головой, но потом очнулся от недобрых мыслей, сощурился на пробившееся сквозь тучи солнце и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вылезай.

Сваленные в дальнем углу сторожки мешки зашевелились, один опрокинулся, и на свет появился невысокого роста человек с огненно-рыжей патлатой шевелюрой и грубо подрезанной бородой. Сев на поваленный мешок, он стал усиленно чесаться и жмуриться от удовольствия. Сторож с отвращением покосился на него и залпом допил свою кружку. Сейчас ему больше всего на свете хотелось оказаться в седле такого же проворного коня, как у того посыльного, и мчать где-нибудь по снежной степи, навстречу ветру, подальше отсюда, от этой опостылевшей сторожки, от этого наглого дикаря, от проклятого поместья, которое давно просится, чтобы его не сторожили, а сожгли дотла, от погрязшего во лжи замка и от бедного, раздираемого злыми людьми Вайла’туна, который когда-то назывался красивым именем Живград.

— Ты бы хоть, как нормальные люди, шапку иногда надевал, — буркнул сторож, на всякий случай проверяя, не идет ли больше кто от хозяйских домов. — С таким костром на голове, братец, тебя слишком издаля видать. Мне лишние занозы в заднице не нужны.

Буркнул он это на том языке, которому его учила еще старая бабка, а потом и мать с отцом. На языке, который, по их словам, должны были понимать все — чуть ли не звери в лесу. Поначалу он не задавался лишними вопросами и послушно запоминал странноватые, хотя и почему-то изначально как будто уже знакомые слова. Со временем и в самом деле выяснилось, что он может понимать если не всех лесных жителей, то уж, во всяком случае, самых опасных обитателей Пограничья — шеважа. Ахим, как звали сторожа, впоследствии почерпнул от своей ближайшей родни не только знания о некогда общем языке, но и много других удивительных сведений об окружающем мире и его истинных порядках, сведений, которые на старости лет сделали Ахима тем, кем он стал. Нет, не жалким сторожем в роскошном поместье самого богатого жителя Вайла’туна. И не добродушным дедом пяти славных внуков и одной непоседливой внучки, которые вместе со своими родителями, его сыновьями и дочерьми, благоразумно расселились вдали от замка и всяких там Стреляных стен, обителей проклятых матерей, рынков, воровских гафолов, жадных фра’ниманов и тупых виггеров. Ахим стал тем, к чему, как выяснилось, его со всем тщанием готовили с самого рождения…

Шеважа запустил грязные пальцы в рыжую шевелюру и посмотрел на Ахима с извиняющимся видом.

— Была у меня шапка, — сказал он, не переставая почесываться и коситься на входную дверь. — Веткой сбило. Я спешил.

— А вернуться и подобрать ее ты, конечно, не мог? — смачно сплюнул Ахим, угодив точно в то место замерзшего окна, за которым проглядывала конюшня. — На вот, прикройся хоть этим. — Он кинул гостю широкий платок, больше похожий на видавшую виды тряпку, которую совсем недавно использовали по назначению. — Ты давай там не принюхивайся! Вяжи голову, кому говорят! В другой раз не будешь шапками разбрасываться.

Соорудив на голове нечто невообразимое, гость стал похожим на взаправдашнего лешего из страшной сказки, которую больше всего любила слушать из-под одеяла внучка.

— Так разве лучше?

До появления посыльного из замка Ахим успел довольно подробно расспросить гонца из Пограничья, так что теперь ему оставалось безопасно выпроводить его восвояси. Среди бела дня это было не так-то просто, но он уже давно смирился с тем, что шеважа по многим вопросам отказываются руководствоваться здравым смыслом. Слишком давно их обрекли на одичание, чтобы теперь требовать понимания простых истин.

В дверь постучали.

Лесной гость нырнул обратно за мешки.

— Не заперто! — крикнул Ахим.

Вошел Рикер, молодцеватый конюх с такими же желтыми зубами, как у его многочисленных подопечных. Самодовольно хрюкнув, отряхнул свою гордость — недавно подаренную хозяйкой шубу, явно ему великоватую, — и растер кулаками широкие скулы.

— Морозец-то крепчает! — Он на правах старого приятеля плюхнулся за стол и покрутил в руках еще теплую кружку, оставшуюся после посыльного. — Угостишь?

— Отчего доброго человека не угостить, — хмыкнул Ахим, предусмотрительно готовивший свое излюбленное варево с утра сразу на целую кастрюлю — для таких вот жданных и нежданных гостей. — Подставляй. Что там хорошего у вас слышно?

— Да что слышно. — Рикер расстегнул ворот шубы, но распахиваться не стал, чтобы не показывать старую и драную рубаху. — Козы блеют, коровы мычат. Все как полагается.

— Уже радует, что не наоборот, — усмехнулся Ахим. — Красавец наш не сыскался?

— Это я тебя хотел спросить. Ты тут у нас на посту первым всяких проходимцев встречаешь. Уф, хорошо греет! — Рикер сделал второй большой глоток. — Сегодня с утра там сплошная кутерьма. — Он махнул в сторону окна. — Не знаю толком, что к чему, но слышал краем уха, что еще кто-то из наших новых господ не то преставился, не то воровство крупное учинил, не то вообще к врагам переметнулся.

— А кого ты за врагов держишь? — почесал за ухом Ахим.

— Как кого? — не понял Рикер.

— Ну, кто твой враг?

— А ты будто не знаешь?

Ахим пожал плечами.

— По мне так враг тот, кто жить мешает, — заговорил он, не замечая удивленную физиономию конюха. — Кому — мороз. Кому — длинный язык. Кому — жена сварливая. У меня вот врагов нет. Я стараюсь в мире с собой жить. А у тебя, Рикер? Кто твой враг?

— Так ведь дикари вокруг, Ахим! Или ты забыл?

— Ну раз вокруг, поди поковыряй вон те мешки. Может, там какой дикарь прячется.

Рикер нервно хохотнул, но с места не сдвинулся. Выкрутасы деда Ахима были ему хорошо известны. Старый забавник! Ради таких вот внезапных откровений и мудреных словес он в сторожку и захаживал — не все ж одних коняг обхаживать.

— Да ладно тебе! Я ведь просто сказал.

— А просто говорить не надо. Надо с мыслью говорить. А то «к врагам переметнулся»! Может, мухомором стал?

Желтые зубы не красили улыбку конюха, но зато хоть были довольно ровными и не наводили на мысли о заборе, который скорее пора поправить, пока он окончательно не завалился.

— Кто такой-то хоть? — уточнил для порядку Ахим, хотя и знал обо всем гораздо больше собеседника.

— Кто?

— Ты сам разговор завел про кого-то, кого господином зачем-то назвал.

— Да почем я знаю? Я когда поутру коней нашенским гвардейцам седлал, слышал, как они, ну, типа спорили, отыщется тот или с концами пропал.

— Болтовство одно. — Ахим поднес кастрюлю к кружке гостя, но тот от добавки отказался. Надолго отлучаться из конюшни было чревато. — А что, даже имени его не называли?

— Я так понял, что они толком сами не знали. Ты, кстати, сегодня будь начеку, дед. Я еще слышал, что к нашим под вечер может этот, как его там, Скирлох с дочкой пожаловать.

— На смотрины, что ль?

— А кто их разберет! — Рикер допил кружку, вытер рот рукавом и стал с самодовольным видом запахиваться, разглаживая длинный мех. — Мне уж больно их санная повозка нравится. С верхом, с сиденьями мягкими, упряжка продольная — любо-дорого!

— Да уж что дорого — это как пить дать, — согласился Ахим, громко откашливаясь, чтобы заглушить донесшееся из-за мешка предательское похрапывание. — За предупреждение благодарю. Этот Скирлох напрасно к нам сюда мотаться не будет.

Он вместе с Рикером встал из-за стола и вышел на крыльцо под предлогом размяться да морозцем подышать. Если бы конюх задержался в избе еще ненадолго, от любопытных вопросов о посторонних звуках Ахиму было бы не отвертеться.

— Чуешь, как кусается? — Рикер потрогал языком вмиг заиндевевшие усы.

— Так на то и зима, чтобы жарко не было.

— Экий ты все-таки странный, дед! Ничего тебя не удивляет, ничего не интересует. Всему-то ты ответ подберешь.

— Потому и не удивляюсь, что интересуюсь. Может, как-нибудь на охоту сходим? Я тут на днях медведя ночью слышал.

— Да иди ты сам на своего медведя, — хохотнул Рикер и сбежал с крыльца. — Мне и зайцев хватает. Ну, бывай! Не прощаюсь.

Ахим постоял для порядка некоторое время перед сторожкой, растер снегом лицо, прошелся взад-вперед, чтобы его успели как следует разглядеть из хозяйских покоев, если кому досуг, и вернулся в дом.

— Хорош дрыхнуть! — пнул он по вытянутой ноге сладко прикорнувшего за мешками гостя. Тот охнул и сел, судорожно поправляя сползший на затылок платок. — Уходить тебе пора. Сумерек ждать не будем. Тут в любой момент заварушка начаться может.

— Пожрать дашь? В дорогу.

Гонцов от шеважа Ахим старался не обижать. Все-таки какие-никакие, а меньшие братья вабонов, по чьей-то злой воле записанные в изгои. Проникая сюда, к нему, чтобы передать последние новости из Пограничья, они рисковали жизнями и почти ничего за это не просили. Пожрать… Накормить — вот самое малое, что он мог для них сделать. Для каждого в отдельности, разумеется. Потому что если удастся замысел, ставший целью его собственной жизни, то результатом будет всеобщее благо, которое позволит вабонам больше не тратить время вдали от семей на заброшенных заставах, не бояться вторжения диких соседей, а тем, в свою очередь, бросить дурацкую привычку ночевать на деревьях и перестать пугать детей появлением железных врагов, которых не берут острые стрелы. Чтобы это стало именно так, должно еще многое произойти, многое измениться, должны заставить говорить о себе их общие предки, венедды, могучие и бесстрашные, первая вылазка которых, увы, оказалась бесплодной. Но за первым отрядом обязательно придут другие. Уж он-то об этом позаботится. Только сила сможет принести на берега Бехемы долгожданный мир и покой. Сила и правда. Сила должна быть непреодолимая, а правда — бесспорная. Не как сейчас: у каждого правда своя, а если копнуть поглубже, то это и не правда вовсе, а целая система устоявшегося, продуманного обмана. Первыми дали слабину венедды. Она обернулась для них потерей части, вероятно, лучшей части некогда единого народа. Много кланов ушло тогда в поисках лучшей доли, но немногие добрались в итоге до безопасной равнины, где и был основан Живград, нынешний Вайла’тун; Потом уступили вероломному обману потомки венеддов, вабоны, нашедшие смехотворную причину для того, чтобы исторгнуть из себя своих братьев и сестер, отличных лишь по цвету волос. Кто-то посчитал, что они недостойны жить вместе с остальными, и изгнал в окружавшие равнину леса, кишевшие в те времена диким зверьем. Изгнанников назвали дикарями, выждали, пока они расправятся с наиболее опасными лесными обитателями, а потом развернули охоту на них самих. Вот и вся нехитрая история, которую Ахим во всех подробностях с удивлением познавал в детстве. На самом деле Ахимом его звали только здесь, среди вабонов. При рождении он получил от отца другое, настоящее имя — Светияр.

Завернув в полотенце вяленой рыбы, сушеных фруктов и краюху хлеба, Ахим протянул кулек гостю, который радостно и не благодаря, как само собой разумеющееся, сунул его вглубь своих меховых лохмотьев и прижался щекой к окну. Некоторое время он таким образом приглядывался и прислушивался, потом, убедившись, что все тихо, бросил прощальный взгляд на добродушно улыбающегося хозяина и проворно выскользнул в дверь.

Где-то забрехала собака.

Этот парень — тертый калач, он до своих доберется, как добирался уже не раз, разнося в оба конца важнейшие сведения.

Сегодня он сообщил Ахиму то, о чем сторож подозревал еще после недавнего сна, в котором ему было дано очередное откровение. Один из двух главных военачальников вабонов решился на поступок, о котором давно мечтал и Ахим, и все те, с кем он поддерживал как зримую, так и незримую связь. В замке его, разумеется, расценят как страшное предательство. Шеважа, поняв по-своему, уже сочли проявлением трусости со стороны вабонов. На самом деле это была необдуманная, но искренняя попытка примирения. Передать дикарям в качестве залога будущей дружбы самую священную святыню вабонов, доспехи Дули, мог только тот, в ком проснулась совесть и заговорил голос далеких предков.

Хорошо это или плохо, что окончательный выбор пал на Демвера Железного, до сих пор считавшегося безупречным воином и бессменным командующим самых жестоких врагов шеважа, сверов, Ахим до конца не знал.

В том сне, как всегда, он вышел на поляну посреди леса, напоминающего Пограничье, и поднялся по пяти ступеням в странный, полупрозрачный дом, где его уже ждал тот, кого он, просыпаясь, называл Наставником, а там, во сне, — никак. Во сне Ахим был по-прежнему молод, а Наставник стар и сед. Хотя Ахим никогда не видел его сидящим. Наставник встречал его, возвышаясь во весь свой недюжинный рост на фоне не то двери, не то окна во всю стену, ярко-желтого, светящегося изнутри и изборожденного причудливой паутиной морщинок, меняющих свой цвет в зависимости от тона разговора с алого до темно-вишневого. Иногда Ахиму казалось, что невидимые под длинными одеяниями стопы Наставника за ненадобностью не касаются пола и он парит перед своим послушным учеником в вибрирующем воздухе.

Наставник не менялся столько, сколько он его помнил, то есть с самого детства, когда дед Ахима впервые научил его жить во сне. Не просто во сне, а в том, который дед называл Навью. Поначалу, укладывая внука спать, он давал ему простенькие задания, а наутро справлялся, что и как у него получилось. Иногда, правда, забывал, но Ахим чувствовал, что дед и так все знает. Сперва мальчик должен был изловчиться и увидеть во сне свои руки. Оказалось, это не так-то просто. У Ахима получилось с четвертой попытки. Руки, которые он увидел, были ладонями взрослого человека, но он понял, что это его руки. С пятой попытки ему удалось внимательно рассмотреть линии на ладонях. Утром он проверил: узоры совпали. Довольный успехами внука дед велел ему впредь бродить по Нави и искать Дом. «Этот Дом, — говорил он, — тебе очень нужен, ты обязательно должен его найти, от этого многое будет зависеть». Ахим удивлялся, потому что ему часто снились избы, точно такие же, какие он видел днем, в Яви. Но все это было не то, дом должен был быть единственным в своем роде, его нельзя будет не узнать. Когда расстроенный Ахим признался деду, что у него ничего не получается, тот поинтересовался, а не заходил ли он на поиски в тамошний лес. Ахим об этом даже не подумал. В Нави лес выглядел еще страшнее, чем Пограничье.

Он казался не просто обитаемым, а живым. Однако как-то ночью, увидев несколько сумбурных снов ни о чем, Ахим заставил себя вновь оказаться в знакомом мире Нави, проникать в который ему теперь требовалось все меньше и меньше усилий. И он отважно шагнул в темень леса и долго бродил по нему, привыкая и побеждая прежние страхи, а когда заметил нечто похожее на человеческое строение, проснулся и уже не смог до утра сомкнуть глаз. После того случая ему долго еще не удавалось вернуться в прерванное сновидение. Навь словно обиделась на него и не пускала. Дед разводил руками и советовал не отчаиваться. Он говорил, что нужно всегда ставить перед собой цель, но никогда нельзя к ней слишком рьяно стремиться. Все равно как в случае с луком и мишенью: если целиться точно в центр мишени, стрела обязательно даст промашку. Поэтому целиться нужно дальше мишени, за нее, и тогда ее центр просто окажется на пути стрелы, которая пронзит его играючи, походя.

Ахим внял деду и теперь ложился спать просто потому, что утром нужно было вставать со свежими силами. Ему что-то снилось, забывалось, снова снилось, пока наконец он не оказался стоящим на той самой поляне, где в прошлый раз заметил нечто похожее на обитаемое жилье. Следуя наставлениям деда, он не стал спешить заходить внутрь, а несколько ночей кряду являлся сюда лишь затем, чтобы походить вокруг Дома и привыкнуть к нему. Или приучить Дом к себе. Дед сказал, что в Доме есть человек, который станет его учителем. Но он не будет выходить навстречу и звать Ахима. Тот сам должен почувствовать, если пора входить внутрь. Поэтому, когда однажды на крыльце появилась красивая рослая женщина в приятно облегавшей ее стройное тело одежде, Ахим не пошел ей навстречу и только кивнул в знак приветствия. А она лишь молча следила за ним и поглаживала на высокой груди тугую косу. В другой раз со ступеней крыльца ему под ноги скатился огненный шар, от которого не исходило ни звуков, ни тепла. Размером он был с человеческую голову. Закружившись волчком, шар взмыл в небо и исчез за деревьями.

Много зим спустя Ахим видел точно такой же шар воочию, сидя здесь, на крыльце сторожки, и подтягивая тетиву арбалета. Ему даже показалось, что он снова видит сон, но тетива сорвалась с зацепа и больно расцарапала палец, а шар как ни в чем не бывало продолжал свой стремительный полет над макушками самых высоких деревьев в сторону Бехемы.

В конце концов маленький Ахим решил, что больше не имеет права оттягивать встречу с учителем, и стал считать ступени, ведущие к запертой двери. Их оказалось пять. Под его тяжелой во сне поступью они не скрипели, а издавали мелодичные звуки, словно протяжно напевали. Почему-то раньше он думал, что именно так все и будет. Как и дверь, которая не открывалась, если ее толкать или с усилием тянуть на себя, но которая сама собой распахнулась, стоило ему просто приложить руку к шершавым доскам. Внутри его ждала кромешная тьма. Однако таковой она казалась только с улицы. Шаг, и он стоит в обычной комнате, а напротив него то самое не то окно, не то еще одна дверь — сияет солнечной желтизной и переливается кровавыми паутинками.

В тот раз он не обрел Наставника.

Кроме него, в Доме никого не оказалось. Потом дедушка говорил, что так, вероятно, надо было, чтобы он прошел через испытание разочарованием. Ахим удивился, сообразив, что до сих пор не удосужился спросить деда, а есть ли у него самого собственный Наставник, и если да, то как он его обрел. Вопрос внука заставил старика ухмыльнуться. «Конечно, есть, — ответил он, ласково приглаживая влажные после сна кудри Ахима. — Наставник дается всякому, кто к этому готов. Только у каждого он разный. У нас в роду почти все мужчины умели странствовать по Нави. Для кого-то поводырем служил ушастый карлик. Для кого-то — особой масти конь с заплетенной гривой. Для кого-то — маленькая девочка с большими глазами. Наставник может принимать разный облик. Суть от этого не меняется. Вот только рассказывать о нем не стоит. Даже деду и отцу. От этого может испортиться, а то и вовсе нарушиться нить, связывающая оба твоих тела — явное и навье».

Ахим этот урок запомнил хорошо, но тем сильнее было его волнение, когда он в очередной раз ступил на поющие ступени, чтобы проверить, дома ли хозяин. Или хозяйка. Он почему-то до последнего думал, что обнаружит внутри ту самую деву-чаровницу с длинной косой, что уже однажды приманивала его с крыльца. Во всяком случае, это было бы лучше, чем карлик или какая-нибудь живность.

В Доме его ждал словно парящий над полом мужчина с неразличимым на первых порах лицом. Нет, он никак не скрывался, не носил ни капюшона, ни маски, но Ахиму было так же трудно разобрать его черты, как когда-то увидеть свои руки. Мужчина разговаривал с ним тихо, мягко, никогда ни о чем не спрашивал и поначалу пропускал все вопросы мальчика мимо ушей, если они у него вообще были. Многое из того, что он рассказывал, наутро забывалось, но, когда Ахим в следующий раз попадал в Дом, он прекрасно помнил все предшествующее и продолжал слушать. Некоторые вещи потрясали его, некоторые казались знакомыми и чуть ли не заурядными, но по большей части речь шла о том, о чем Ахим даже и не помыслил бы спросить.

Так он постепенно узнал об истинном строении мира и прежде всего о связанных с этим строением опасностях. Оказалось, например, что Навь — далеко не единственное место, где может при желании и путем некоторых усилий странствовать человек. «Миров, — говорил Наставник, — бессчетное множество, и они постоянно рождаются и умирают, потому что всякий раз зависят от выбора человека. И в каждом из них живет и умирает такой же Ахим, считающий себя единственным и неповторимым, рвущийся к знаниям, подло убивающий пленных шеважа, собирающий оброк с соплеменников, строящий заставы, плодящий детей, переписывающий древние свитки или смешивающий лекарственные отвары. Такой, каким он мог стать в этом мире, но не стал, а потому стал в других. Любое действие есть постижение, а любое постижение слишком ценно для существования миров, чтобы отбрасывать его как лишнее или вредное. Иногда, — продолжал Наставник, — миры эти могут сходиться, и тогда у каждого из Ахимов возникает непередаваемое чувство, будто это с ним уже когда-то случалось». Мальчик хорошо понимал, о чем он говорит. Не раз и не два в детстве у него были отчетливые видения, когда он доподлинно знал, что должно произойти, и это происходило как само собой разумеющееся, будто впервые и вместе с тем повторно. А однажды, когда он был настолько мал, что мог увлечься голубой бабочкой с черной бахромой на крыльях, эта бабочка дважды вылетала из плохо прикрытой кадки, в которой мать хранила остатки варенья, и Ахим дважды поражался ее яркой красоте, дважды сбивал под лавку неосторожным взмахом ладошки и дважды заливался отчаянным плачем.

Со временем облик Наставника стал сам собой проясняться, и к юности Ахим уже знал, что это старик с узким лицом, острой бородкой грязно-желтого цвета, без усов и с молодыми, всегда смеющимися глазами, бесцветными и лишенными ресниц. А еще у него были тонкие руки, причем из-под длинного одеяния видны были только кисти с очень длинными пальцами. Когда Наставник говорил, пальцы жили собственной жизнью, за которой было интересно наблюдать.

Вместе с обликом Наставника для Ахима стал проясняться и окружающий его каждый день мир Яви. Полученные во сне знания долгое время там и оставались, он не мог взять их с собой, и только разговоры с дедом иногда рождали у него в голове всполохи чего-то знакомого. Потом дед умер, и с его уходом жизнь Ахима стала на глазах меняться. Словно дед не просто ушел, а перебрался в обитель Нави и оттуда всячески поддерживал внука. Они не встречались во сне. Ахим даже как-то попробовал выяснить у Наставника, можно ли ему отыскать деда, однако ответ только еще сильнее его озадачил: «Ты никогда его не терял».

Пришлось Ахиму обратиться за разъяснениями к отцу. С ним он никогда не был так близок, как с дедом, но это и понятно: отец подолгу не появлялся дома, проводя большую часть времени на одной из самых отдаленных застав Пограничья. Неудивительно, что их встреча произошла в наиболее подходящем для этого месте — в Нави. Ахим так давно не видел отца, что не сразу признал. В Нави вообще многое выглядело иначе, нежели в жизни, но там на помощь человеку приходили дополнительные ощущения, кроме привычных пяти чувств, и ты зачастую охотнее верил им. Как бы то ни было, отец сказал Ахиму, что уже возвращается домой и что они встретятся в Яви не позднее чем через три дня. Тем самым он давал сыну понять, что готов, не пускаясь в лишние объяснения, одним махом рассеять все его возможные сомнения и подозрения. Наутро Ахим объявил матери и братьям, что пора ждать отца. Ему поверили. И действительно, не прошло и двух дней, как небольшой отряд эльгяр, распевая походные песни, остановился на короткий привал возле их торпа, а в калитку заехала двухколесная тачка, которую дружно толкал улыбающийся отец с раскрасневшимся не то от волнения, не то от выпитого приятелем. В тачке по давнишней традиции лежали лесные гостинцы домашним: ничего путного, по словам матери, но детям доставляло огромное удовольствие рыться в пахучих мешках, извлекая на свет все — начиная от лесных плодов и заканчивая оружием и украшениями, отобранными у дикарей. Приятель отца в тот раз загостил у них надолго — пока не женился на младшей сестре Ахимовой матери. Ахима же больше всего смутило то обстоятельство, что отец даже немножко расстроился по поводу того, что не сумел своим появлением застать домочадцев врасплох. Он ведь сам предупредил его. Неужели тогда с ним разговаривал все-таки кто-то другой? Ахим долго не решался спросить отца напрямик. И тут выяснилось, что на самом деле отец все прекрасно знает и понимает и просто выжидает, чтобы сын начал разговор первым. Он ведь тоже в свое время проходил уроки деда. «Правда, не так успешно, как Ахим», — честно признался он, вынужденный согласиться с тем, что совершенно не помнит их недавней встречи в Нави. Тем не менее он взял на себя смелость объяснить Ахиму слова Наставника.

— Твой дед и мой отец был великим человеком. Я очень надеюсь, что его сила перейдет к тебе и ты сможешь завершить подвиг, начатый им. Что же касается твоего вопроса, вернее, полученного тобой ответа, то ты и сам можешь его разгадать. Ты ведь знаешь, почему семья называется «семья»?

— Потому что она строится на семи столпах рода, — охотно ответил Ахим. — Прадеде, деде, отце, мне, моем сыне, моем внуке и моем правнуке.

— Именно так. Ну так что, по-прежнему не понимаешь?

— Ты хочешь сказать, что я никогда не терял деда, даже после его смерти, потому, что он — это я?

— Вот видишь, ты уже знаешь то, о чем я только догадываюсь. — Отец похлопал его по плечу и вышел во двор скликать домочадцев к ужину. Ахиму показалось, что он умышленно поспешил закончить едва начавшийся разговор.

Отведенное на отдых время промелькнуло быстро, и отец снова отправился нести службу на далекую заставу. Младшая сестра его жены в срок разродилась прелестной девочкой. Ахиму новорожденная приходилась сестрой по матери, однако, поскольку родонаследие шло по мужской линии, девочка не считалась его кровной родственницей, так что через пятнадцать зим, будучи вполне взрослым человеком и состоявшимся, хотя и тайным, геволом,[23] к которому обращались за советами прознавшие о его способностях соседи, он испросил позволения обоих отцов и с чистой совестью взял ее в жены. В Нави у него к тому времени уже была жена, причем внутренне он ощущал, что по сути своей это одна и та же женщина. Потому-то он не задумываясь выбрал именно ее — юную, смешливую и трогательную. Она не верила ему, когда он рассказывал, что присутствовал при ее родах. О том, что она не первая его жена, он ей не сказал — опасался, что поверит.

К тому времени в Дом Наставника он приходил все реже. На то и Наставник, чтобы наставлять, указывать путь и предлагать выбор, а не быть извечной нянькой и поводырем. Ахим уже давно осваивал возможности мира Нави самостоятельно, заводил друзей, учился у мастеров разных полезших ремесел, читал никогда не написанные свитки, сам иногда давал советы, с наслаждением путешествовал между многочисленными поселениями тамошних обитателей, каждое из которых было ничуть не меньше Вайла’туна, а иногда даже принимал участие в кровопролитных стычках с тварями посланцами темных сил, что населяли недостижимые для него междумирья. Стычки эти, как потом выяснилось, были частью его обучения. Каким бы мудрецом ты ни прослыл, тебя нельзя назвать геволом, пока ты не проявишь себя достойным воином. Твари нападали целыми ордами, против них вставали отборные дружины жителей Нави, и победа всегда сопутствовала правым. Сложнее было выискивать и уничтожать тех, кто проникал поодиночке, тайком, не поднимая шума и умело маскируясь под обычных невинных людей. Они могли причинять и причиняли гораздо больше вреда, чем полчища им подобных, действующих в открытую. Так Ахим потерял в Нави свою жену и первенца. Если бы не явная его жена, которая к тому времени тоже пребывала на сносях, он бы от отчаяния наверняка понаделал глупостей и поставил крест на всем предыдущем опыте.

Вот когда ему по-настоящему понадобился совет Наставника. И тот свел его с человеком, который учил распознавать темные сущности. Причем, как ни странно, происходило это в явном мире, где Ахим, пройдя через труд охотника, остановил свой выбор на более мирном занятии — разведении кроликов и всевозможных птиц-несушек. В глазах соседей он был простым, хотя и вполне зажиточным фолдитом, однако его это сравнение нисколько не коробило. Труд на своей земле в противовес пусть даже более выгодной беготне по лесам позволял ему постоянно быть на хозяйстве и неотступно следить за благополучием растущего рода.

Новый знакомый забрел к ним в торп неизвестно откуда под предлогом переночевать, наутро признался, что ищет работу, а к полудню Ахим, видевший людей насквозь, доверил ему зарезать дюжину кроликов и свезти их на рынок. Вечером, отмечая за общим столом выгодную сделку и удачное знакомство, он услышал в веселом разговоре несколько слов, произнесенных не то умышленно, не то случайно, которые заставили его взглянуть на гостя глазами не радушного и преуспевающего хозяина, каким он в действительности был, а обездоленного вдовца, каким он стал в мире Нави.

С этого момента началось его второе пробуждение к жизни. Как оказалось, в Яви тоже было место для необъяснимого. Начать хотя бы с того, что новый учитель сразу назвал его настоящим именем — Светияр. Он так и не признался, откуда знает его, отшутился, однако в отсутствие посторонних продолжал называть именно так. «Чтобы быстрее, — пояснил он, — доходить до естества Ахима, минуя препоны сознания и подсознания».

Теперь они много времени проводили вместе. Раньше Ахим редко без нужды отлучался из торна, считая себя полностью ответственным за благополучие домочадцев. Новый знакомый, напротив, считал это не таким важным, как развитие второго зрения, и то и дело уводил Ахима с собой, в гущу Вайла’туна, который он тоже называл Живградом, чтобы изучать человеческие типы воочию. Он видел больше, чем видел Ахим, указывал на людей, мимо которых тот прошел бы спокойно, ничего необычного не заподозрив, заставлял присматриваться к ним, рассказывал, что следует видеть, что видит сам, однако чаще всего его пояснения звучали совершенно неправдоподобно. Лишь однажды за все время их праздных прогулок Ахим первым сумел заметить ничем с виду не примечательную женщину, позади которой ему померещилась та самая тень, о которой настойчиво говорил его спутник. Тень была выше женщины, не имела с ней самой ничего общего и просто плыла следом по воздуху, привязанная к ее спине, пониже талии, эдакой толстой короткой бечевой. Ахим оторопел от неожиданности и ощутил предательское желание обратиться в бегство. Потому что зрелище это было действительно страшным и даже больше того — омерзительным. Особенно если хватало мужества приглядеться к тени и обнаружить, что она отбрасывается совсем не женщиной, а неким существом, похожим на гигантскую ящерицу, идущую на задних лапах.

— Вот так они выглядят, — сказал учитель, подхватывая Ахима за локоть и уводя в сторону. — Теперь ты знаешь. Эта несчастная стала посланцем междумирья. Она не сознает, что с ней происходит, и ничем не отличается от нас. Но она кукла. И ты видел тень того, кто ею управляет.

— Ее нужно убить? — Ахим хотел задать вопрос, но произнес его утвердительным тоном.

— Конечно. Только не здесь и не сейчас.

— Покажи мне еще!

— Со временем, друг мой, со временем. Ты уже начинаешь прозревать, и скоро мои уроки тебе не понадобятся. Когда я уйду, ты сам решишь, как тебе следует поступать.

— Послушай, а в Нави они… они такие же? Я смогу их там различать?

— Разумеется. Только сдается мне, что теперь тебе покажется гораздо важнее видеть их здесь, а не там.

Он оказался прав. На какое-то время Ахим и думать забыл о ночных странствиях. Со стороны стало казаться, что он одержим навязчивой идеей: мало ест, еще меньше говорит, ложится спать поздно, встает с первыми лучами солнца, перебрасывает через плечо свой старый арбалет и до самой ночи в задумчивости слоняется вокруг торпа. Хотели расспросить о его изменившемся поведении гостя, но тот, как назло, куда-то запропастился, не оставив после себя никаких следов, кроме измятого и местами порванного свитка, сплошь испещренного всякими причудливыми рисунками. Свиток обнаружила юная жена Ахима, показала мужу, тот выхватил его у нее из рук, напугав, и, ничего не объясняя, сделал вид, что сжигает в очаге. Когда пребывание гостя постепенно забылось, а про свиток никто уже не вспоминал, Ахим извлек его из-под вороха старой дедовской одежды, к которой никто из домочадцев не отваживался без разрешения прикасаться, и внимательно изучил последнее послание доброго друга.

Свиток содержал наставления о том, как замечать, выслеживать, обезоруживать и при необходимости уничтожать темные сущности. Там было многое из того, о чем ушедший учитель никогда не рассказывал. За рисунками Ахиму открывалось понимание великой опасности, которой подвергается человек, обретший этот дар. Не все тени слепы. Некоторые замечают, что их видят, и стараются отомстить. Поэтому в свитке Ахим нашел несколько красноречивых изображений людей, оказавшихся во власти темных сил. Многое можно было узнать о них по внешнему виду, по лицам и фигурам, не подвергая себя опасности, то есть не доводя себя до такого состояния, чтобы видеть присосавшиеся к ним тени жутких ящериц. Особенно зримо эти следы зла проступали у людей к старости.

Многократно изучив наставления и запомнив наизусть все рисунки, Ахим все-таки предал свиток спасительному огню и облегченно вздохнул. К нему вернулось прежнее спокойствие. Он снова стал ложиться спать со всеми, утром ждал нежного поцелуя, чтобы проснуться, и проводил дни в обычных трудах, ухаживая за беспечными кроликами и показывая подрастающей детворе, как правильно раскладывать еще теплые яйца по корзинкам.

Однажды он спросил отца, который состарился на службе и благополучно вернулся с заставы, чтобы никогда уже больше туда не возвращаться, что он имел в виду, когда много зим назад говорил, будто Ахиму предстоит довершить подвиг, начатый дедом.

— Мне казалось, ты давно уже сам понял, — ответил отец, прилаживая к табурету новую ножку вместо подпиленной проказником-внуком, который сейчас стоял в углу и глотал горькие слезы обиды. — Ты обладаешь достаточными знаниями и умениями, чтобы начать подвиг Великого Объединения.

— Я?!

Ахим ждал чего-то подобного, но, когда услышал эти три слова, обращенные к нему, и не кем-нибудь, а самым близким человеком, он ощутил слабость в ногах и снова почувствовал себя маленьким мальчиком, которому взрослые говорят, что отныне он достаточно вырос, чтобы стать хозяином собственной жизни.

Про Великое Объединение слышали многие. Разумеется, громко об этом не говорили, да и не все толком понимали, о чем идет речь в древнем пророчестве, но Ахим как раз понимал. Где-то в застенках замка существовал свиток, названный на древнем языке «Сид’э», то есть «Река времени». И в самом начале этого свитка говорилось, что «река времени течет единым потоком, пока не упрется в преграду, которую не сможет преодолеть, но не потечет, от нее вспять, а станет шириться и набираться мощи и тогда зальет собой все земли, и будет в силах людей заставить ее сделаться либо гибелью, либо спасением».

Большинство тех, кто слышал об этом, считали, что пророчество гласит о гибели Вайла’туна после разлива стремительной Бехемы. В детстве Ахим тоже боялся этой сказки, особенно по весне, когда многочисленные ручьи сбегали с холмов, собирались в одном каком-нибудь тенистом месте, куда не успели упасть лучи солнца, чтобы до конца растопить почерневший лед, и там образовывалась запруда. Ахим бросался на помощь природе и деревянным топориком прорубал во льду отводные канальцы, по которым талая вода бежала дальше, а запруда на глазах мелела. Как-то раз его застал за этим занятием дед. Когда Ахим объяснил ему, что не дает таким образом реке времени остановиться и все погубить, дед посмеялся в бороду и похвалил внука за сообразительность, однако с того дня стал вести с ним долгие разговоры, рассказывая о вабонах, его сородичах, о рыжих жителях леса, которых принято считать врагами, но которые таковыми вовсе не являются, и об обитателях далекой и прекрасной страны, лежащей далеко-далеко, позади болот и лесов, в огромной долине, откуда однажды и пришли сами вабоны.

— Но если там было так хорошо, — поинтересовался Ахим, — зачем мы оттуда ушли?

— Ты сейчас задал очень важный вопрос, — совершенно серьезно ответил дед. — Важнее ответа на него нет на свете ничего. И мы с тобой обязательно его найдем. А для начала ты должен знать правду о реке времени. Но только обещай мне, что не откроешь эту тайну никому, кроме своих сыновей.

— А у меня будут сыновья?

— Конечно, и не один.

— Хорошо, деда, обещаю…

И тогда он узнал, что сказка про реку времени называется иносказанием. Тот, кто писал ее, вовсе не имел в виду Бехему. Ведь не зря в конце говорится, что «в силах людей заставить ее сделаться либо гибелью, либо спасением». Запруда — это три народа, их Великое Объединение, которое становится огромной мощью, но все в итоге сводится к тому, как и кто этой мощью распорядится. Ведь есть люди добрые, есть злые, а есть вообще нелюди, только внешне сохранившие человеческий облик. И все они так или иначе стремятся к власти. Только каждый по-своему. Добрые люди живут надеждами, часто не видят угроз, которые необходимо незамедлительно устранять, они производят впечатление ленивых увальней, но в них живет большая сила, и несдобровать тому, кто покусится на их волю. Злые люди к власти стремятся, но не сами. Потому что все их желания и устремления порабощены нелюдями, которых, разумеется, меньше всех, но которые действуют сплоченно, продуманно, жестоко и неторопливо. Настолько неторопливо, что многие их вреда просто не замечают.

Дед говорил просто, Ахим многое понимал или думал, что понимает. Хотя настоящее прозрение случилось с ним гораздо позже, незадолго до разговора с отцом, когда тот упомянул подвиг Великого Объединения. Добрые, злые и нелюди присутствовали в каждом из трех народов. Первые наивно и безуспешно стремились к общему благу, вторые — к благу для себя, а третьи — к разрушению всех благ, поскольку только тогда они могли утолять свою жажду. В прямом и переносном смысле. Нелюди, или, как теперь Ахим называл их, «темные сущности», нуждались в постоянном питании. Но поскольку обычная пища не могла пойти им на пользу, они черпали силы из тех, кто им их отдавал, сам об этом не подозревая. Больше всего сил им придавали ненависть и страх. На примере вабонов и шеважа это было более чем очевидно: соседи ненавидели и боялись друг друга. От зимы к зиме. Много зим. Столько, что никто уже и не вспомнит, с чего все началось.

Никто, но только не геволы. Они помнили. Их было мало, очень мало. Но они жили среди всех трех народов, знали общий язык — кен’шо, как назвали его шеважа, или кенсай, как называли его вабоны, или канитель, как называли его венедды, имели общие цели и обладали схожими навыками. Обо всем об этом Ахим узнал у Наставника, с которым не виделся чуть ли не с самой кончины деда, а тут заснул после шуточной, но оттого ничуть не менее возбуждающей битвы с женой, и ему приснилось, будто Наставник сам встретил его на крыльце своего Дома, чего обычно никогда не бывало, и предложил пройтись до горевшего невдалеке костра.

В Нави стояла ночь.

У огня грели руки двое. Когда Ахим подошел к ним, то заметил, что Наставника поблизости больше нет.

Один из двоих был одет в грубые шкуры и гордо выставлял напоказ огненно-рыжую шевелюру. Второй отличался высоким ростом, был светловолос и бородат, а его широкие плечи и грудь распирали простую домотканую рубаху до колен, подпоясанную красным поясом, какие носили и у вабонов; из-под рубахи красиво переливались в отблесках костра широкие черные штаны из незнакомого Ахиму легкого материала, заправленные в короткие, прекрасно сшитые сапоги на тонкой подошве и с загнутыми кверху мысками. Оба выглядели безоружными. Ахим обменялся с незнакомцами кивками и сел к огню.

Молчание затягивалось. Казалось, они ждут кого-то, кто поможет им начать разговор, ради которого они здесь собрались. Ахим не выдержал первым. Он поймал взгляд светловолосого бородача и, подбирая слова, сказал, что не хочет проснуться, так и не узнав, к чему все это. Бородач одобрительно наклонил голову. Рыжий в знак согласия поднял обмотанную кожаным ремнем руку и сказал, что его имя Гел и что он сын Немирда и вождь клана Тикали. Ахим назвал себя, причем решил, что сейчас как раз тот случай, когда можно открыть оба имени. Бородача звали Человрат.

— Что происходит? — спросил Гел.

— Нас призвали, — спокойно сказал Человрат.

— Что это значит? — не утерпел Ахим, у которого, как и у шеважа, было больше вопросов, чем ответов.

Человрат подобрал палку и поковырял костер. В черное небо потянулась стайка оранжевых искр.

— Думаю, это значит, что мы должны действовать сообща, — предположил он, хотя и не слишком уверенно. — Я никогда не встречался с таким, как вы…

— А я повидал немало илюли, — усмехнулся Гел. — А ты, Ахим, ты убивал моих людей?

— Мой отец раньше служил на заставе. Мне не довелось. Так что перед твоим народом я чист. А ты, Гел?

Рыжий замялся.

— Я готовил нападения на заставы. Я отправлял моих воинов побеждать. Я собрал под своим началом почти все кланы Леса…

— …но сам ты давно не сражался, — подсказал Человрат, глядя в огонь. — Поэтому тебя и призвали. Ты тот, кто сможет начать Объединение.

Гел ударил кулаком о кулак и встал с пня, на котором сидел. Чувствовалось, что он сильно нервничает. Обойдя вокруг костра, он снова сел и заговорил, торопливо подыскивая нужные слова:

— Все равно я отказываюсь понимать! Мы ведь просто спим. Я скоро проснусь, и никого из вас не будет. Я уже три раза видел во сне это место, но всегда приходил сюда один. Сегодня появились вы. Я даже не знаю, существуете ли вы на самом деле. Какое Объединение? Кому оно нужно? Почему именно я должен его начинать?

Ахим ждал, что Человрат снова возьмет на себя роль старшего в их разговоре, однако бородач только неопределенно пожал плечами и перевел взгляд с костра на Ахима.

Ахим проснулся и долго лежал, рассматривая старые балки потолочных перекрытий. Он живо представлял себе двух других собеседников, которые точно так же пробуждаются от сна, растерянные, разочарованные недосказанностью, обиженные на него за бегство от ответа.

Впервые в жизни он пересказал весь сон у костра отцу. Раньше он никогда не открывал ему подробностей своих ночных странствий: когда он был маленьким, отца подолгу не было рядом, а когда отец вернулся, он слишком вырос, чтобы говорить с ним на эти темы. Но сейчас ему был необходим совет.

— Я рад, что ваша встреча состоялась. — Отец положил ему руку на плечо и усадил за стол. — Теперь ты знаешь, кто твои друзья. Втроем вы должны сделать все, чтобы исполнилось пророчество и наши народы вновь стали единым «потоком». Подумай над ответами, которые тебе предстоит дать этому Гелу. Когда ты будешь готов, постарайся вернуться в тот же сон, в то же место, как будто не просыпался. Никто из них тогда и не заметит, что ты их покидал. Это проще, чем ты думаешь.

— А ты можешь тоже войти в мой сон?

Отец задумчиво посмотрел ему в глаза.

— Последний раз, когда я там был, — сказал он, — твой бородатый друг тыкал в меня палкой и выбивал искры…

И вот, по прошествии многих зим, Ахим слушал далекий лай собаки и размышлял о том, как будут развиваться события теперь, после первого шага к примирению, шага, сделанного даже не им, хотя по его непосредственному наущению.

Исход зависел от Демвера Железного, от того, как он себя поведет на встрече с посланниками шеважа, что им скажет, будет ли высокомерен или сдержит свой начальственный гонор, от того, какие ему зададут вопросы и что он на них ответит, наконец, насколько правильно и твердо выдвинет свои встречные требования. Гел обещал Ахиму, что сам будет на той встрече. Но будет, разумеется, не один. И решение будет принимать тоже не один. Поэтому просил, чтобы посланник вабонов был и птицей высокого полета, и умеющим, если надо, низко приседать. Тем ли человеком оказался Демвер? Ахим, простой сторож, видел его несколько раз, да и то издалека, когда он приезжал со свитой на встречу с главным из своих «кошельков» — доверенным ростовщиком замка Томлином, хозяином Ахима. Впечатления поэтому он никакого не произвел, кроме разве что внешнего лоска и уверенности в своей силе. Сын Демвера, Гийс, иногда сопровождавший отца, нравился Ахиму гораздо больше, но он еще не был готов взвалить на свои юношеские плечи такую ответственность. Да и едва ли его бы кто послушался. Если что-то пойдет не так, разумеется, у геволов было в запасе несколько параллельных ходов, однако Ахиму уж больно не хотелось думать о необходимости их применения. Падение власти Ракли не должно стать напрасной жертвой. Бегство из отчего дома умного паренька Хейзита со всем своим семейством не должно закончиться крушением последних надежд и гибелью. Преодоление стремнин Бехемы и далекие, полные опасностей странствия отважных друзей Локлана не должны привести их обратно в Вайла’тун раньше отведенного времени. Дерзкая вылазка отряда венеддов под предводительством Яробора не должна стать последней. Ахим слишком долго и кропотливо готовил, вынашивал и воплощал со своими единомышленниками эти внешне никак не связанные между собой события, чтобы в итоге хвататься за них по очереди как за спасительные соломинки.

Он подбросил поленьев в очаг и стал чего-то ждать. С утра у него было предчувствие. Появление гонца от шеважа и почти одновременно с ним гонца из замка его не рассеяли. Значит, оно относилось к чему-то другому.

Когда строишь планы, невольно думаешь о тех, кто случайно или сознательно способен их разрушить. А разрушителей во всех уголках Торлона хватало. Некоторые действовали очень четко и согласованно. Не зная наверняка о том, что существуют люди вроде Ахима, они словно догадывались об этом и плели свои хитрые козни — расчетливо, жестоко и успешно. Кого-то из них удавалось остановить, хотя бы на время. К примеру, если все пошло по-задуманному, сейчас один из них корчится в замке от сильнейших болей в животе и мечтает о том, чтобы побыстрее умереть. Умереть ему вряд ли дадут, но несколько дней без его постоянных козней станут полезной передышкой для других звеньев цепи, тянущейся из этой старенькой неприметной сторожки.

Ахим улыбнулся. Знал бы Томлин, кого берет себе в услужение. Тихий и скромный Ахим был присоветовал хозяину все тем же Рикером, конюхом, который теперь запанибратски наведывался к нему по поводу и без повода помолоть языком да поделиться новостями, с опозданием доходящими до его конюшни. Томлин в то время как раз подыскивал себе охрану, и Ахим понравился ему своей нетребовательностью к содержанию и непоколебимым спокойствием. Разумеется, он подверг старика обычным испытаниям, поскольку искал все-таки не сиделку, а человека, умеющего обращаться с оружием, и Ахим не моргнув глазом сперва отлупил в рукопашном поединке двух уже принятых на службу молодых охранников, с которыми Томлин после этого быстро и без сожаления расстался, а потом показал себя весьма метким стрелком из собственного, видавшего виды арбалета. Почему фолдит, у которого свой торп, семья и большое хозяйство, ни с того ни с сего решил пойти на старости лет в сторожа, Томлина совершенно не интересовало. Он принял Ахима и, вероятно, сразу позабыл о нем. А напрасно. Рикер, с которым Ахим был знаком через одного из своих сыновей, проявил больше внимательности и, когда они отмечали в сторожке его назначение, задал этот вопрос. Ахим, беспечно подливая собеседнику домашнего крока, ответил, что, мол, устал от такой жизни, от постоянной суеты и неотложных дел и хочет пожить в одиночестве. В торпе и без него хватит рук, чтобы поддержать и преумножить нажитое. К этому разговору они больше не возвращались.

Почему на самом деле Ахим в один прекрасный день принял решение переселиться поближе к дому богатейшего из жителей Вайла’туна, знал только он. Все последнее время он посвятил тому, чтобы постараться определить на всем пространстве Торлона то место, где сосредоточено наибольшее зло. Изначально он, как и многие, полагал, что таким местом окажется замок. Однако наблюдения, размышления и даже некоторые вычисления привели Ахима к выводу, что замок играет крайне важную роль, но некогда главенствующее положение уже несколько зим как им утеряно. Управление же передано в другие руки. К счастью, эти руки оказались не в Айтен’гарде, Обители Матерей, куда он едва ли получил бы когда-нибудь допуск. Разумеется, благодаря Нави, ставшей для него второй жизнью, он постепенно свел нечто вроде дружбы с некоторыми тамошними наставницами и послушницами и уж во всяком случае знал теперь об этом месте побольше любого мужчины, однако явный вход за его высокие стены был ему закрыт.

Размышляя дальше, Ахим понял, что поиски можно значительно сузить, если понять, что все плохое в этом мире держится на двух вещах — власти и деньгах. Власть — это сила, а она с незапамятных времен была, совершенно очевидно, в распоряжении тех, кому подчинялись мерги и сверы. Раньше этого было достаточно. Теперь же даже власти, чтобы поддерживать себя и укрепляться, приходилось идти в добровольную зависимость к тем, у кого были средства, чтобы ей помочь: к богатым торговцам, заинтересованным в еще большем упрочении своего положения и гарантиях определенных свобод. Так Ахим вышел на Скирлоха, которому принадлежала по меньшей мере половина лавок на рыночной площади. Но и Скирлох, как скоро удалось выяснить через доверенных людей, не в состоянии позволить себе того, что позволено его партнеру по нескольким предприятиям, Томлину. При этом Томлин не был даже торговцем. По сути своей он вообще был никем. Просто у него было очень много силфуров, и он умел их постоянно преумножать.

Один знакомый Ахима в Нави, сладкоголосый песенник и поэт по имени Ривалин, которого, как он с удивлением случайно узнал, уже вторую зиму нет среди живых, рассказал ему о том, что иногда к Томлину заглядывают особо приближенные люди из замка, такие, например, как Олак, преданный слуга Локлана, единственного сына Ракли. Ривалин одно время гостил в поместье Томлина на правах шута для подрастающего наследника, которому нравились его многословные песни о героическом прошлом вабонов. В силу своей природной наблюдательности поэт быстро сообразил, что целью этих посещений всегда является одно и то же: получение значительных сумм денег. Разумеется, взаймы. Он даже выяснил, что в зависимости от статуса просящего Томлин ввел какую-то хитрую систему подсчета долгов, при которой большинству должников приходилось в итоге возвращать больше, чем они брали. Как такое возможно, ни Ривалин, ни Ахим представить себе не могли, однако именно эта система позволяла Томлину называться ростовщиком, то есть заставлять деньги расти. Едва ли он брал что-нибудь сверху со своих высоких заемщиков, однако всех остальных он без зазрения совести превращал в «дойных коров», по образному выражению все того же Ривалина.

Чем больше Ахим узнавал о жизни в поместье Томлина, тем крепче становилась его уверенность в том, что именно здесь суждено произойти главным событиям задуманного им плана, если, конечно, он доведет его до конца. И первым делом нужно устроиться к богачу хоть грядки копать, хоть одежду шить, хоть на кухне помогать. Причем и это, и многое другое Ахим умел, и умел неплохо. Просто так получилось, что в то время, когда сын Ахима вспомнил про своего приятеля Рикера, служившего там конюхом, Томлину понадобился сторож. Сторож так сторож. Ахим постарался и получил место. Оно ему подходило как нельзя лучше, поскольку позволяло, с одной стороны, быть в непосредственной близости от ростовщика и его небезынтересного семейства, а с другой — находиться вдали от посторонних глаз прочей прислуги, быть может, кто знает, излишне преданной своему хозяину. Ради этого он с готовностью тряхнул стариной и показал, что значит скромный фолдит, привыкший рассчитывать исключительно на свои силы. Драться его учили и дед, и отец, и жизнь, а стрелять из арбалета он умел, сколько себя помнил. Если все это делать сызмальства, то и после шестидесяти зим навыки не пропадут, а только упрочатся, как кожа на пальцах в тех местах, которыми изо дня в день держишь орудия труда.

Домашние отпустили Ахима без лишних расспросов. Он всегда отличался независимостью мышления и поступков, да и успел к этой поре сделать немало, чтобы торп жил и процветал стараниями повзрослевшего и расплодившегося на радость жене потомства. Она-то и оставалась там теперь за старшую, чем была горда и польщена, поскольку муж в силу большой разницы в возрасте всегда обращался с ней как с несмышленой девочкой. Отныне у нее была своя жизнь, свои заботы, а он мог позволить себе заняться делами поважнее, чем понукать детей да потакать внукам.

Оказавшись в итоге там, куда стремился, он скоро понял, что должен был стремиться сюда еще сильнее. Одна жена Томлина чего стоила! Ахим сразу же узнал ее: именно так издревле было принято изображать олицетворение на земле омерзительной повелительницы насильственной смерти Квалу — в виде пучеглазой совы с кривым коротким клювом и такими же лапками. Звали ее не менее противным именем Йедда, говорившим Ахиму о том, что ее родители, когда думали, как назвать дочку, решили выделить ее из общей массы и подчеркнуть принадлежность к чему-то инородному, отличному от вабонов. Увидев ее впервые, он стал судорожно присматриваться, будучи уверенным в том, что заметит позади нее уже хорошо знакомую ему тень ящерицы на задних лапах. Ничего подобного он ни в тот раз, ни впоследствии не заметил. Это поначалу показалось Ахиму странным. Навыков он не утерял, так что никакие темные сущности этой выразительно-гадкой женщиной явно не управляли.

То же самое касалось самого Томлина, который внешне производил гораздо более приятное впечатление. Правда, он был узкоплечим и сутулым, что при довольно высоком росте делало его похожим на другую птицу — аиста, а длинный нос с горбинкой только усиливал сходство, однако по сравнению с женой он мог бы прослыть писаным красавцем. Всегда надменный взгляд из-под густых бровей Ахим счел наигранным. Умея заглядывать в суть людей, он видел, что Томлин совершенно не уверен в себе, многого боится, а больше всех — свою драгоценную половину, которая тоже прекрасно это знала и вертела им как хотела.

Их единственный отпрыск по прозвищу Павлин, которое он получил от ровесников за постоянную манеру пыжиться, напускать на себя важный вид и пытаться выглядеть взрослым, то есть гораздо старше своих шестнадцати зим, больше всего на свете не любил, похоже, закрывать рот, отчего Ахим поначалу вообще счел его не совсем нормальным. Отчасти, вероятно, так оно и было, хотя говорить парень умел довольно сносно, а при виде любой миловидной женщины, не говоря уж о юных девушках, которые пытались обходить его стороной, превращался в птицу-соловья, правда, с дурным запахом из распахнутого клюва. Сколько Ахим ни присматривался, ничего оформленного за Павлином не волочилось, так, разве что смутные полутени, которые вполне могли быть обычным обманом зрения, что с Ахимом тоже иногда случалось.

Зато кто буквально поразил его при первой же встрече, так это неопределенного возраста помощник Томлина, которого звали почему-то женским именем Сима и который сам по себе был воплощением ящерицы: с бесцветными, навыкате глазами, не такими, разумеется, как у Йедды, но заметно выпуклыми, а главное, с огромными черными зрачками, иногда, казалось, закрывающими собой все пространство часто слезящихся белков. Следом за ним двигалась чудовищных размеров тень, которая запросто могла бы довольствоваться не одним таким тщедушным во всех отношениях заморышем, а управлять сразу дюжиной ему подобных. Но он был у нее один, и тень это вполне устраивало, из чего Ахим сделал вывод, что человек этот заслуживает более чем пристального внимания. Если его хватает на каждодневный прокорм подобной сущности, каким же темным должно быть его нутро!

Главное строение в поместье Томлина было сложено из камня вперемежку с бревнами и всей своей конструкцией походило на небольшую башню. Позади нее текли спокойные воды обводного канала, а в некотором отдалении лежал не слишком-то оживленный мост. Сюда вообще мало кто заходил. Тем более случайно. Из своей сторожки, укрытой среди деревьев начинавшегося тут же леска, который никто не отваживался называть Пограничьем, хотя, если проследовать по нему вглубь, можно было легко убедиться, что он составляет с Пограничьем одно целое, так вот, из своей сторожки Ахим хорошо видел и все, что делается на канале, и мост, и башню с прилегающими к ней другими избами и теремами. Отсюда он мог частенько наблюдать всегда неожиданные появления спешащего куда-нибудь или откуда-нибудь Симы, а иногда, под видом оплаченной заботы, успевал выйти ему навстречу и невзначай обменяться несколькими ничего не значащими словами. Собеседником Сима был никудышным, старого сторожа замечал разве что краем черного глаза, однако Ахим не тушевался и не опасался произвести впечатление слишком настырного собеседника. Ему было важно оказаться поблизости от Симы и постараться прочувствовать этого человека или то, что от человека в нем осталось. Как он и предполагал, почти ничего. Сима был раздираем противоречивыми идеями и желаниями, кого-то жалел, кого-то хотел убить, был страшно испуган неведомо чем и при этом воплощал собой полнейшую наглость и бессовестность. После нескольких встреч с ним и двух-трех ответов, полученных на невинные вопросы, Ахим уже не мог отделаться от ощущения, что Сима — один из тех, кто подлежит скорейшему уничтожению во имя Великого Объединения. Случившийся накануне скандал с его исчезновением обнадеживал, однако Ахим не верил в то, что задача разрешится так просто и сама собой. Сима рано или поздно обязательно вернется к своему благодетелю, и тогда кому-то придется брать на себя ответственность и устранять его по-настоящему. Предварительно Ахим имел несколько разговоров у костра со своими собратьями по Нави, однако ни Гел, ни Человрат ничего по поводу Симы сказать не могли. Зато однажды к ним подсел невесть откуда взявшийся Ривалин и стал напевать свои странные, не слишком складные песенки, одна из которых рассказывала о мальчике, что…

Стих этот звучал поначалу по меньшей мере невнятно, однако Ахим почему-то его запомнил, а наутро, когда проснулся, начал узнавать через свои доверенные источники в замке и других местах, какой смысл могли скрывать совершенно на первый взгляд разрозненные слова. Постепенно из получаемых сведений у него в голове стала складываться более чем занимательная картина.

Оказалось, что этот Сима действительно явился причиной гибели сперва матери, умершей при родах, а затем и отца, которого он считал родным, что не мешало ему его ненавидеть. Судя по песне, настоящим его отцом был человек, ни на ком не женатый и рождавший его братьев — свитки, то есть рукописи, хроники, то есть какой-то писарь. Как недавно посчастливилось выяснить Ахиму, не «какой-то», а самый что ни на есть главный, который мог сделать «заложником чернил» не только своего родного сына, но и любого обитателя Вайла’туна. Речь шла о Скелли, главном писаре замка, уже давно обладавшем тайной, но оттого ничуть не менее страшной властью над всеми, кто из корысти или по неопытности попадал в его прочную паутину интриг и изощренных заговоров. Скелли был истинным пауком, и паутина его растягивалась от замка во все нужные ему стороны, достигая и поместья Томлина, где жил его сын, и Обители Матерей, куда он удачно пристроил преданную ему женщину по имени Иегота, и каждого из домов эделей, которым он своей волей даровал этот титул, что зачастую, если не сказать всегда, сопровождалось необходимостью вносить соответствующие изменения в старинные свитки. Теперь Ахиму предстояло принять решение, с кого из обнаруженных врагов начать их незамедлительное уничтожение. Потому что иного выхода, чтобы расчистить путь для Великого Объединения, ни у него, ни у его сторонников не было.

Как водится в подобных случаях, подсказка появилась сама, откуда ее никто не ожидал. Ахим стал прикидывать, где у него находятся наиболее доверенные люди. Очень не хотелось, создав свою сеть близких по духу друзей и приготовившись к решительным действиям, с первых же шагов наделать ошибок. Поэтому он отпросился на два дня у распорядителя в поместье Томлина, сказал, что, мол, как изначально договаривались, должен отлучиться и проведать своих, но что обязуется к исходу второго дня быть на месте; распорядитель не слишком охотно, но в положение старика вошел, тем более что Ахим незадолго до этого оказал ему некоторую услугу, согласился его отпустить, однако велел вернуться не к вечеру, а до обеда, потому что хозяин сам будет в разъездах все это время, но после обеда может его хватиться. Он конечно же перестраховывался, поскольку сторожка, насколько знал Ахим, ни на мгновение не будет пустовать: туда посадят одного, а то и двоих ребят из внутренней охраны, которая теперь насчитывала больше дюжины человек, так что отсутствия старика никто даже не заметит. Но распорядитель на то и распорядитель, чтобы все было как следует, чтобы все сидели на своих местах и не проявляли излишнюю самостоятельность. Он когда-то служил в замке и с тех пор считал главным на свете порядок, обеспечивающий простоту и правильность жизни.

Ахиму, собственно, хватило бы и одного дня. Два он просил на всякий случай. Получил полтора — вот и славно. Собрав в дорогу мешок, больше для вида, потому что кто же поверит, что он пойдет домой с пустыми руками, Ахим отправился прямиком на встречу со своими единомышленниками. Место это было выбрано им заранее, незадолго до окончательного его утверждения в должности сторожа. В черте Вайла’туна, но подальше от Стреляных стен, внутрь которых и раньше-то не всегда удобно было проходить, а тем более сейчас, когда к власти пришли виггеры, первым делом ужесточившие охрану всего, чего только можно. В избе этой никто одно время не жил, но все знали, что принадлежит она одному из самых уважаемых в здешних местах вабонов — оружейнику Ротраму. Сам он тут почти никогда не появлялся, предпочитая уютное жилье где-то там, за Стенами, поближе к рыночной площади, однако здесь он некоторое время жил, когда вынужден был после смерти отца и гибели братьев оставить родной торп и обустраиваться по-новому.

Ахим был постарше Ротрама и знал его с самого что ни на есть детства. Особенно дружны были их отцы. Торп семейства Ротрама находился в низине, поблизости от изб других, отдельно живущих фолдитов, в прямой видимости из торпа Ахима, до сих пор стоявшего на вершине пологого склона, вдали от соседей. Отец Ротрама разводил лошадей, что было довольно опасным занятием, чреватым обвинениями в неподчинении принятым порядкам и вообще — власти замка, и терпеть не мог сборщиков оброка, которые либо тоже обходили его стороной во избежание рукоприкладства, либо заявлялись с целым отрядом вооруженных виггеров. Завидев с холма приближающуюся толпу, Ахим с братьями хватали всегда стоявшее наготове оружие и мчались бегом по склону туда, где уже собиралась другая, дружественная толпа, называвшаяся «игрушечным войском», которым командовал Ротрам. Именно те жаркие стычки с хорошо обученными, хотя и не слишком радивыми воинами научили Ахима достойно пользоваться приемами рукопашного боя и быстро перезаряжать арбалет. Вспоминая те веселые времена, он до сих пор улыбался и по-хозяйски потирал многочисленные шрамы, оставшиеся ему в награду за стремление к всеобщей вольнице.

Воды в Бехеме утекло немало, Ахим стал тем, кем стал, а старина Ротрам внешне сильно изменился, променял мечи на орала, заматерел, сделался торговцем оружием, был, вероятно, вхож в замок, короче, очевидно простил власти предержащей раннюю смерть своих братьев и беспокойную жизнь отца. Торп он покинул, ни с кем не попрощавшись, и для многих тогдашних соседей стал чуть ли не предателем. Вероятно, Ахим тоже счел бы его таковым, если бы не знал больше, чем соседи, быть может, больше, чем сам Ротрам: его отцом был прямой потомок выходцев из венеддов, которого подобные ему звали не Ивер, как все, а по второму имени — Венцеслав. Разумеется, любой вабон, если бы знал об этом, мог считать себя прямым потомком венеддов, но, во-первых, знали об этой возможности как раз считаные единицы, а во-вторых, еще меньше их помнили и чтили те традиции, которые были свойственны исконному народу. Дед Ахима тоже сильно уважал Венцеслава. Собственно, он и был тем человеком, который подбил внука примкнуть к «игрушечному войску», а потом учил, как правильно залечивать синяки и ссадины. Одним словом, Ахим был одним из немногих, кто до конца верил таким людям, как Ротрам. Поэтому он нисколько не колебался, когда получил от Наставника совет снова с ним задружиться, и отыскал его именно здесь, в этой самой избе, где теперь они имели прекрасную возможность устраивать, увы, такие редкие, но такие нужные встречи. Ротрам давно уже перебрался поближе к замку, но избу продавать не стал. Да и вряд ли кто бы ее у него тут купил. Как бы то ни было, в ней сперва жили его друзья, потом, после повторного знакомства с Ахимом, ставшим к тому времени геволом, он мягко от их присутствия избавился и посетил под каким-то благовидным предлогом примечательную во всех отношениях женщину, с которой сам Ахим впервые повстречался в Нави.

Звали ее непривычным для вабонского слуха именем Т’амана, от которого веяло недосягаемой стариной и на память приходили легендарные героини полузабытого прошлого. Славу героинь затмили герои, в честь которых сегодня устраивались культы и строились часовни-беоры, однако Ахиму не раз приходилось слышать от деда, что женщины в те времена были ничуть не слабее мужчин, а некоторые их подвиги стоили многих мужских. Теперь, правда, о них помнили разве что в Обители Матерей. Т’амана, кстати, тоже была родом оттуда, из Обители, где до сих пор жила ее родная сестра, которую звали тоже не совсем обычным именем Ведана, наводившим знающих людей на мысль о славных предках из Великой долины.

Сказать, что Т’амана была женщиной необычной, значило не сказать о ней ничего. Достаточно упомянуть, что Ахиму она первая и единственная предстала в Нави совершенно обнаженной, причем застал он ее случайно вовсе не за купанием, как можно было себе представить, а прыгающей с крыши избы на раскидистое дерево, по которому она быстро, словно кошка, пробежала от одного края кроны до другого, прямо по веткам, не успевавшим даже как следует прогнуться под весом ее сильного тела, красивой ласточкой перелетела на соседнее, спрыгнула с высоты в не менее чем четыре человеческих роста на землю, тут же откатилась в сторону, как будто уворачиваясь от града вражеских стрел, на четвереньках, но очень быстро перебежала обратно к избе, ловко вскарабкалась по выступам бревен на крышу и оттуда метнула в Ахима нож, который все это время, оказывается, прятала в руке. К счастью, Ахим не успел сообразить, что нужно уклониться, потому что нож просвистел мимо, обдав холодным ветерком правую щеку, и впился в деревянный щит у него за спиной, как потом оказалось, специально поставленный там в качестве мишени. Если бы он пошевелился, еще неизвестно, не пришлось бы ему получить ответ на давно занимавший его праздный вопрос: а можно ли погибнуть в Нави?

Т’амана училась в Обители Матерей на гардиану, то есть своеобразную женщину-воительницу, иначе говоря, охранницу, а Навь умело использовала для дополнительного совершенствования своего и без того незаурядного мастерства. После той встречи, закончившейся отнюдь не любовными утехами, а совершенно серьезной беседой о наиболее верных способах поражения таких неуязвимых воинов, какими для непосвященных являлись сверы, Ахим предположил, не без грусти, что теперь они смогут общаться только в Нави, поскольку вход в Обитель ему, как и всем мужчинам, заказан. Каково же было его изумлений, когда Т’амана предстала перед ним во плоти несколько дней спустя, правда, на сей раз прилично одетая и совершенно непохожая на грозную воительницу. Оказалось, что в Яви она уже давно покинула Обитель, где осталась ее сестра, и живет теперь здесь, в Вайла’туне, зарабатывая тем, что помогает соседу-кузнецу доводить до ума заготовки, придавая им необычную форму и украшая затейливыми орнаментами. Слово за слово, и вскоре оказалось, что у них есть общий знакомый, Ротрам, который, собственно, и свел ее сперва с кузнецом, которому для отдельных заказов требовался умелый помощник, а потом и оставил жить в своем бывшем доме. Ахим не сомневался, что все неспроста и что Т’амана приходится Ротраму любовницей, однако дело это было не его, ни о чем таком выспрашивать он приятеля, а тем более молодую женщину не стал и просто воспринимал их обоих как своих близких друзей.

Когда он пришел в избу Т’аманы, почти все уже были в сборе. Кроме Ротрама, который никогда не настаивал на том, чтобы его обязательно дожидались. Поэтому разговор начали без него. Т’амана поставила на стол угощение. К нему обычно притрагивались в конце, порешав наиболее важные вопросы. Из десяти человек геволами были только трое, включая Ахима. Через них-то и осуществлялась связь с остальными единомышленниками, сидевшими сейчас в задумчивом спокойствии и слушавшими его откровенные размышления вслух. В Нави могли общаться только геволы и Т’амана, наделенная многими необычными способностями, похоже, от рождения.

Ахим поделился своими соображениями относительно происходящего и попросил каждого высказаться. Пока они обсуждали услышанное и взвешивали свои силы, пришел Ротрам. Он деловито зачерпнул из блюда со стола горсть орехов, улыбнулся хозяйке, сел и вскоре уже был в курсе происходящего настолько, что, как обычно, подвел итог разговору и высказал свое веское мнение:

— Начинать надо со Скелли. Он держит в руках все бразды правления, и любая неприятность с ним может серьезно запугать тех, кто ему подчиняется. Предполагаю, что между собой они никак не связаны и действуют только через него. У меня есть хорошие знакомые в замке и даже в подземелье, где обитает этот паучина, так что уверен в том, что говорю.

— А твои знакомые смогут нам в этом помочь?

В противовес тому, что рассказал Ротрам об одном из самых главных их врагов, здесь у них было принято обо всем говорить начистоту и никогда не держать никого и ничего в тайне от остальных. Поэтому ему пришлось пояснить, что он в данном случае имеет в виду некоего Прола по прозвищу Кус-Кус, который трудился в замке не кем-нибудь, а поваром, причем если Ротрам ничего не путает, то главным. Слушатели сразу сообразили, к чему он клонит, однако высказались осторожно на тот счет, что, мол, приготовить-то повар, конечно, может все прекрасно и даже сам ядку подсыпать, но ведь замок большой, и как тут быть уверенным в том, что блюдо попадет именно тому, кому предназначалось. Ротрам сделал вид, будто озадачен столь неожиданной сложностью, однако воспользовался паузой лишь затем, чтобы забрать из блюда еще пригоршню орехов, и терпеливо пояснил:

— Наша Т’амана прекрасно знает кузнеца Атмара. Повар Прол — его родной брат. У Атмара есть младший сын. Этот сын, которого зовут Сартан, получился пареньком смышленым, причем настолько, что дяде не составило большого труда не так давно устроить его писарем, ну, не писарем, может быть, но, скажем так, подмастерьем, если у них там есть такая должность. Кроме того, Сартан, как я слышал, у старших писарей на побегушках. Внешностью он не пошел ни в отца и ни в дядю, но парень он смелый, и, если ему растолковать задачу, думаю, он не испугается и найдет возможность оказаться под рукой у Скелли. Беседу с ним и с Пролом я беру на себя. Атмар мне с удовольствием поможет.

Возражений не последовало. Раньше Ахим наверняка стал бы допытываться о подробностях вероятного плана, переспрашивать, выражать справедливые сомнения по поводу вовлечения в столь опасное предприятие совершенно посторонних людей, однако опыт общения с теми, кто собирался в гостеприимной избе Т’аманы, научил его безоговорочно доверять этим редким людям. Если кто-то что-то из них сказал, можно было быть уверенным в том, что именно так и будет. Собственно, за этим он сюда и пришел: поделиться последними сведениями, получить поддержку и распределить задания между теми, кто сам же их на себя и брал. Так у них повелось уже давно. А иначе и не могло быть между друзьями, озабоченными одним общим делом.

— Что слышно от дикарей? — поинтересовался Бром, прозванный за напускную взбалмошность и гнусавую манеру говорить Сварливым Брысом. Ему уже было немало зим, в бытность брегоном он потерял правую ногу, однако за Стреляные стены его никто не выслал, более того, в его распоряжении оказалась целая мельница на обводном канале, окруженная роскошным яблоневым садом, а кроме того, ему было позволено подрабатывать намывом драгоценных камней. Привел его один из геволов. На первой же встрече Бром честно признался, что удостоился подобных привилегий исключительно благодаря тому, что не просто хорошо знал нынешнего командующего сверами, Демвера Железного, но был долгое время его наставником. А такие люди, как Демвер, добро не забывают и не допускают, чтобы их друзья на старости лет прозябали где-нибудь на пустеющих окраинах Вайла’туна.

— Гел их сдерживает, — ответил Ахим. — Говорит, что настает время для переговоров. Вся живность из Пограничья в эту зиму куда-то подевалась, так что многим придется голодать. Он за то, чтобы заключить перемирие, и думает, что сородичи его поддержат.

— Слышала, они одного из дальних наших кузнецов к себе умыкнули, — заметила Т’амана. — Чтобы он на них работал, оружие им делал.

— Это не дикари его умыкнули, — вздохнул Ротрам. — Они до такого не додумаются. Это дело рук подручных все того же Скелли. Он думает, что сможет шантажировать других кузнецов и оружейников, мешая покупать у них и предлагая свои товары. Тут он тоже просчитался.

Т’амана удивленно взметнула брови, но промолчала.

— Нужно послать к дикарям нашего человека, — сказал Бром. — Провести переговоры и заручиться хотя бы пониманием. Чтобы зима прошла для всех спокойно, а там можно будет думать, как венеддов к нам подтянуть.

— Ни у кого нет ощущения, что мы слишком спешим? — обратился Ахим к собравшимся.

Все отрицательно покачали головами. Вопрос Ахима был праздным. Ждать дольше никто не хотел и не мог. На прошлой встрече они обсуждали эту тему достаточно долго и даже выяснили для себя, что послужило причиной явного ускорения событий: гость из Пограничья, тот парень, чужак, что заявился на одну из застав, принеся с собой легендарные доспехи Дули. Время до него и после — это, по сути, два разных времени. Все как будто закружилось быстрее. Шеважа обрели огонь. Никому до тех пор не известный подмастерье придумал простой способ получения строительных камней из глины. В Пограничье бесследно исчез целый отряд воинов из замка. Бежал, вероятно, за Бехему сын Ракли. Сам Ракли оказался свергнут и теперь ждет своей участи где-то в подземелье. Произошла стычка с невесть откуда взявшимися венеддами… И это только важнейшие из событий. А сколько еще произошло вокруг мелочей, которые изменили жизнь каждого вабона в отдельности, оставшись незаметными для посторонних!

На той встрече, правда, была высказана мысль, что на самом деле причиной перемен мог послужить не сам чужеземец, а вновь обретенные доспехи Дули, которые отныне хранились в недрах Меген’тора, центральной башни замка.

Теперь Ахим слушал собравшихся и думал о доспехах. Он не мог попять, какая именно, но какая-то мысль не давала ему покоя. Когда Бром заговорил о необходимости отправить к шеважа посла, его словно осенило. Доспехи! Вот что должно стать залогом успешных переговоров. Помнится, Гел как-то рассказывал, что в Лесу тоже ходят из уст в уста сказки о великих воинах, которыми были их предки. Наверняка под другими именами, но они не могут не знать тех же героев, что и вабоны. Доспехи — самое древнее, что сохранилось с той поры, если не считать замка. Замок даже при желании никуда не перенесешь, а доспехи другое дело. Ими можно поделиться, и шеважа обязательно поймут и оценят этот дар, этот жест доброй воли.

Когда он заговорил, наступила тишина. Его слушали внимательно, не перебивая, но, когда он закончил, начался ожесточенный спор, каких эта изба еще не видывала. Мнения разделились на два противоположных. Одни считали, что Ахим придумал замечательный выкуп, другие — что подобного нельзя допустить, потому что это ляжет на вабонов несмываемым пятном позора. Сложность ситуации заключалась в том, что по традиции предков, которой придерживались сидевшие за столом, принятие любого решения, а тем более столь важного, не могло зависеть от простого голосования. Большинство далеко не всегда оказывается правым. Поэтому за предложение либо должны высказаться все, либо оно не пройдет.

Ротрам и Бром оказались на стороне Ахима. Это выяснилось уже под конец, поскольку в самый жаркий спор они не вступали, предпочитая отмалчиваться. Когда спорящие заметно выдохлись, слово взял Ротрам и сказал примерно следующее:

— Подумайте, много ли нам всем проку с того, что были найдены эти доспехи? Мы прикидываем, сколько произошло с тех пор изменений, однако мы вовсе не уверены в том, что эти изменения связаны с находкой, а не произошли бы в любом случае. Например, просто потому, что среди нас сидит человек, который к этому времени достиг поразительного просветления и развил в себе невиданные доселе возможности. — Он кивнул на Ахима. — Сейчас мы говорим о том, чтобы эти доспехи сослужили нашему народу, нашим трем народам, если хотите, действительную службу. Разве каждый из вас не готов отдать жизнь за нашу цель, если будет наверняка знать, что эта жертва принесет долгожданную победу? Разве не к этому мы все готовимся? Разве не об этом говорили всякий раз, встречаясь здесь?

Он замолчал, предлагая каждому ответить на поставленные вопросы перед своей совестью. Ахим удивился, как мало требуется слов, чтобы повлиять на собеседника, если эти слова простые и идут из самого сердца. Ротрам выглядел подавленным и опустошенным. Теперь он мог только ждать.

И тут снова заговорил Бром. Он начал издалека, совсем не с того, с чего полагалось, рассказал, как служил брегоном, как однажды под его начало поставили молодого паренька, правда, из благородной семьи, и как он сделался его наставником, а потом этот паренек, которого звали Демвер, перерос его во всех отношениях и стал тем Демвером Железным, который держит в руках целое войско могучих воинов, и они слушаются его беспрекословно.

— Если бы я не угодил в капкан, расставленный дика… лесными жителями, и не лишился бы ноги, еще неизвестно, разговаривал бы я сейчас тут с вами или купался в роскоши наших тогдашних славных побед. Но я точно знаю, что, если бы не Демвер, нашей встречи точно бы не произошло, потому что я бы сейчас либо лежал в земле, всеми забытый и покинутый, либо доживал свои дни в нищете где-нибудь на самой дальней окраине Вайла’туна, как многие из тех, кто лишился здоровья и кому замок отплатил черной неблагодарностью. — Бром обвел затуманенным взглядом присутствующих и резко закончил: — Дайте мне поговорить с Демвером. Пусть он примет окончательное решение. В любом случае, если не он, то кто сможет проникнуть в Меген’тор и завладеть доспехами, даже если сейчас мы с вами тут решим, что это именно то, что нужно? У него же никаких сложностей не будет. Пока его не хватятся.

— А как ты видишь его в роли посла? — спросила Т’амана. — Ему ведь в прямом смысле слова придется находить с шеважа общий язык.

— Многие из вас помнят, а некоторые лично знали главного проповедника Культа героев Вордена, которого убили наши враги. — Бром сделал паузу, отдавая дань покойному. — Ворден был другом отца Демвера. Он с детства учил мальчика кенсаю, как потом учил его сына, Гийса. Об этом не принято было говорить громко, однако все прекрасно понимали, что дело это нужное, поскольку понимание языка врагов дает тебе ощутимое преимущество. Я его никогда не изучал, поэтому не могу судить достоверно, но предполагаю, зная старика Вордена, что у Демвера не возникнет с этим сложностей.

После его выступления спор как-то сам собой иссяк. Бром взял разговор со своим грозным подопечным на себя. Договорились так, что он будет держать в курсе происходящего Ахима, а тот, если все пойдет по плану, должен будет предупредить Гела о предстоящей встрече.

Что Бром сказал Демверу, Ахим так и не узнал. Вероятно, нечто такое, что заставило грозного военачальника действовать, и действовать быстрее, чем они предполагали. В итоге Ахим не успел получить весточку от Брома и как следует подготовить Гела. Пришедший от него рыжий гонец лишь сообщил, что кто-то из вабонов напросился на встречу с вождями кланов и что встреча эта должна произойти сегодня. Сопоставив эти сведения с услышанными от гонца из замка насчет исчезновения Демвера, Ахим пришел к выводу, что план Брома чудесным образом сработал. Другое дело, что сработал он помимо Ахима, а потому все запросто может пойти вкривь и вкось, но об этом сейчас лучше было не думать.

До его чуткого слуха донесся шум на мосту через канал. Подхватив на всякий случай арбалет, Ахим приоткрыл входную дверь и выглянул наружу. Через мост по деревянным бревнам перекатывалась просторная повозка с высоким навесом, запряженная двойкой одномастных лошадей. Их спины покрывали одинаковые попоны синего цвета с красными и зелеными косыми полосками. В те же три цвета была покрашена и сама повозка, в которой сейчас должен был трястись ее хозяин, богатейший из торговцев и нынешний ближайший партнер Томлина Скирлох, о приезде которого намекал конюх Рикер.

Миновав мост, повозка перестала шуметь и покатила плавно. Как ни странно, за ней не скакало ни одного вооруженного всадника. Всю охрану составляли трое воинов, один из которых сидел на козлах и управлял упряжкой, а двое других раскачивались но бокам от него, придерживая на поясах длинные мечи. Хотя нет, был еще и четвертый, который стал виден, когда повозка проехала мимо сторожки: он выглядывал из-за приподнятого полога навеса, а позади него Ахим угадал контуры двух фигур — толстого отца и неказистой дочери. Интересно, зачем они пожаловали? Может, действительно на смотрины? Скирлох, разумеется, спит и видит, чтобы его Анора вышла за полоумного Кадмона. Только кому еще это надо? Томлин бы, вероятно, в конце концов согласился, но у Кадмона есть мать, а той едва ли захочется, чтобы ее сын делал свой выбор так поспешно, когда впереди у него, как ей кажется, большое будущее. Говорят, она близка с писарем Скелли, частенько с ним шепчется, а уж тот наверняка мог ей пообещать что-нибудь эдакое. Высокие назначения — это как раз в его власти. «Отыщет» какую-нибудь рукопись, в которой сказано, что Кадмон — потомок Руари, коня Дули, и поди опровергни его!

Когда повозка скрылась во дворе поместья, Ахим обратил внимание на то, что стало смеркаться. Сегодняшний день прошел почти незаметно. Предстоит долгая ночь. И хотя Ахим точно знал, что, кроме как от него самого и от его единомышленников, Томлину ничего не угрожает, он должен был внешне сохранять вид исполнительности и бдительности.

Он покинул сторожку и отправился на обход своих владений, то есть узкой рощицы, протянувшейся вдоль канала. Как-то в разговоре с Томлином он сам упомянул, что можно было бы на всякий случай возвести здесь надежный частокол, однако тот и слушать не хотел о том, чтобы что-то менять. Как можно вырубить такие замечательные деревья? Тем хуже для него. Разумеется, никакой частокол его не спасет, если за дело возьмется Ахим, но так была бы хоть видимость надежности и неприступности.

Вскоре он дошел до второй сторожки, свет в которой был предусмотрительно погашен. Здесь дежурил бдительный товарищ Ахима по оружию, молодой, но дико ответственный и дотошный бывший свер Дамзей. Вот кто, единственный, мог бы при желании помешать планам Ахима, но он был слишком поглощен своей службой, а потому мало отдавал себе отчета в том, что творится вокруг. Да и Ахима он достаточно уважал, чтобы хоть в чем-то заподозрить. Еще на заре их дружбы он вызвал старика на состязание, предложив на спор пробраться у него под самым носом через рощу так, чтобы тот ничего не заметил. К своей вящей радости, Дамзей сумел беспрепятственно прокрасться от канала и подойти к сторожке Ахима уже со стороны поместья. Ахим похвалил юношу, но потом взял за руку и повел его обратным путем, то и дело наклоняясь и выдергивая из земли свои короткие стрелы от арбалета. Дамзей все понял и страшно расстроился: Ахим видел каждый его шаг и отмечал расчетливым выстрелом. Потом они поменялись местами и Ахим наглядно продемонстрировал, на что годится со своим опытом охотника. Он не только пробрался к сторожке молодого друга так, что под его ногой не треснул ни один сучок, но умудрился залезть через окно внутрь, отвлечь Дамзея посторонним звуком на улице и в шутку напасть на него сзади. Честный бедняга настолько упал духом и распереживался, что хотел было сразу пойти к распорядителю поместья и сложить с себя полномочия сторожа. Ахим его отговорил, предложив дать несколько ценных уроков. Учеником Дамзей оказался неплохим, правда, он так до конца и не понял, что Ахим учил его больше скрываться и сохранять незаметность, нежели подмечать перемещения за деревьями предполагаемых врагов. Делать из Дамзея мастера своего дела ему было ни к чему.

— Кто идет? — послышался голос из-за приоткрытых ставен.

— Никто не идет. Тебе показалось, — отозвался Ахим.

— Опять издеваешься? — высунулась наружу улыбающаяся физиономия.

— Это ты издеваешься.

— В обход?

— Ну да, пора кости поразмять. Все спокойно?

— Кто там мимо тебя проехал?

— А ты что, цвета не видел?

— Видел. — Парень задумался, поняв, что получил прекрасную подсказку. Осталось только вспомнить. — Похоже, что Скирлох.

— Он самый. С дочкой на пару.

— Ну почему такая несправедливость! — Дамзей высунулся из распахнутого окна по пояс и заговорил тише: — Почему все гости мимо тебя едут? А я тут сижу да белок гоняю.

— Потому что я к мосту ближе. Можем поменяться.

— Поменяться?! Это я завсегда. Если не шутишь, готов сам с распорядителем поговорить. Мне ты знаешь, как охота на дочку этого Скирлоха взглянуть! Ну и… себя показать. Говорят, она ничего такая из себя девица.

— Слушай больше.

— А что? Не очень?

— Так себе.

— Ну вот ты свое мнение имеешь, а у меня и его нет. Много про нее всякого слышал, а видеть не доводилось. Как думаешь, я бы ей мог приглянуться?

— Наверняка.

— Вот и я того же мнения, — довольно рассмеялся Дамзей. — Жениться бы на ней, и никаких тебе больше забот.

— А какие у тебя заботы, дружище?

Дамзей снова задумался, однако ничего существенного так и не надумал.

— Ладно, давай не выхолаживай избу, — сказал ему на прощание Ахим и пошел дальше.

Хлопнули ставни. Вслед за этим скрипнули другие, на противоположной стороне сторожки.

— Слушай, Ахим. Мне тут сон нынче шебутной приснился. Будто сидим мы с тобой у костра и разговариваем. Тут подходит к нам дикарь, ну, понимаешь, всамделишный, рыжий такой весь, садится рядом и разговоры всякие заводит. А мы его почему-то понимаем. Всю ночь проговорили, а о чем — убей не помню. Представляешь?

— А оружие у него при себе было?

— Да, кажись, нет.

— Это хорошо.

— Почему это?

— Без оружия дикари обычно к теплу снятся, — махнул рукой Ахим и двинулся своей дорогой.

Шел он быстро, так что Дамзей больше не отваживался его окликать.

Ишь чего удумал: сны он теперь на пару с ним будет видеть! Хорошо хоть удалось ему воспоминания о той задушевной беседе подчистить. Не хватало еще, чтобы он помнил, как ему вдоль ночи кропотливо вбивали в голову одну простую мысль: увидишь шеважа, не спеши поднимать тревогу, лучше подумай еще раз, ведь наверняка ты обознался. Лишняя подстраховка никогда не помешает.

Вторая, она же третья, сторожка стояла у дальнего конца рощицы, едва заметная за сугробами, в которые зима превратила обильно росшие здесь кусты малины. От нее моста через канал вообще видно не было, а потому считалось, что для несения службы здесь ни особого мастерства, ни вдохновения не нужно. Так что сторожа в ней сменялись непозволительно часто и были, как правило, чем-нибудь провинившиеся прислужники из поместья. Однажды сюда отправили даже помощницу поварихи, которая по неосторожности перепутала помойную кастрюлю с суповой, за что была больно порота и сослана в сторожку на целый день и всю ночь. Ахим выяснил это во время такого же обхода и, как мог, успокоил бедную девушку, решившую, что ее тут обязательно кто-нибудь убьет и съест. Зачем и кто придумал подобный идиотизм, Ахим мог только догадываться. В любом случае, если ничего не изменится, он рассчитывал на это место как на наиболее уязвимое во всей охране. Сам Томлин, похоже, обо всех этих брешах даже не догадывался. Кстати, его спокойствие и некоторая рассеянность по столь важным вопросам все чаще наводила Ахима на мысль о том, что свои сбережения он предпочитает хранить вовсе не в поместье, а где-то еще.

— Эй, сторожа! Есть кто живой? — крикнул Ахим, обходя последний сугроб.

Поначалу ему ответила тишина, но потом створка ставня приоткрылась и внутри стал виден довольно яркий свет.

— Все живы, — ответил недовольный мужской голос, и в щель высунулась всклокоченная борода. — А ты кто такой?

— А я сторож Ахим. Хожу проверяю, все ли в порядке. Тебя-то как звать, мил-человек?

— Все у нас в порядке. Не видишь, что ли?

— Странное у тебя имя.

— Какое есть.

— Напрасно гостей не привечаешь.

— Своих хватает.

— А если я зайти захочу? Все ж таки я тут как будто за старшего поставлен.

Борода что-то буркнула, скрылась, ставень захлопнулся. Ахим не стронулся с места. Через некоторое время ожила дверь и на крыльцо вышел мужичок в длинной, наброшенной на плечи шубе. Роста он был невысокого, однако смотрел на Ахима нагло и вызывающе. Под шубой он явно что-то прятал. Либо меч, либо топор.

— Так и будем стоять? — поинтересовался Ахим.

— Так и будем. У тебя что, дел своих нет?

— Есть. По делу и пришел. — Он стал неторопливо подниматься по ступеням крыльца. — Сторожка эта отведена для охраны, а не для посторонних… — не сразу подобрал нужное слово: —…утех.

Как мужичок ни хорохорился, руки из-под шубы он так и не вынул, а когда Ахим чуть не наступил на него, неохотно посторонился и позволил войти внутрь. Увиденное ничуть не удивило Ахима. На кровати возле печи лежала под одеялом раскрасневшаяся девка и испуганно таращилась на гостя. В спертом воздухе стоял запах крока, пота и плотской страсти. Ахим только хмыкнул и повернулся к примолкшему хозяину.

— Надеюсь, распорядителю известно, чем тут занимается его доверенная охрана? И он ничуть не удивится, когда я ему об этом расскажу. А имя свое ты мне можешь даже не называть: все в домовых книжках и так отражено.

— Брентан меня зовут, — выпалил мужичок, и Ахим отчетливо расслышал, как что-то тупое ударилось в пол у него под шубой. Правильно, решил от греха подальше разоружиться. — Послушай. Зачем меня закладывать? Мы тут ничего преступного не делали. Она занемогла, вот и прилегла приспнуть. А я блюду все чин чином, сторожу, никого не пропускаю.

— Да еще напился, похоже, — добавил Ахим.

— Ни-ни, — замахал руками мужичок, отчего шуба с его плеч наконец упала, и он остался в одном исподнем. Возле ноги торчала из вороха шубы рукоятка топора. — Ей вот натереться кроком пришлось, оттого и запах может быть. А чтобы внутрь-это за ненадобностью…

— Понимаю. Врачевальню, значит, тут открыл? Тоже дело. Когда других дел нет. — Ахим напустил на себя еще более сердитый вид. — Давай-ка, Брентан, чтобы подруга твоя в два счета вылечивалась и топала к себе! Я дважды повторять не люблю, чтоб ты знал. Мешать ей прихорашиваться не буду, пойду пока, но если зайду попозже второй раз и она по-прежнему будет здесь, что ж, пеняйте, ребятки, на себя.

Ахим грозно зыркнул на мужичка и вышел на мороз. В дверях замешкался, оглянулся через плечо:

— И чтоб проветрил тут как следует.

Ему было совершенно наплевать, кто и чем занимается в дальней сторожке. Он всегда предполагал, что она использовалась и еще будет неоднократно использоваться в подобных целях. Признаки бардака придавали ему спокойствия. Окажись тут настоящие служивые, долго бы гонцы от шеважа у них под самым носом не побегали. Но уж раз засек, потворствовать подобной распущенности он не станет. Сами виноваты. Могли бы ночи подождать. А то глядите, почти среди бела дня приспичило. Лечатся они…

Усмехаясь себе под нос, Ахим побрел обратно уже не той тропой, через рощу, а вдоль застывшего под снежным ковром канала. С этой стороны до самого моста его теперешние следы были единственными. Да уж, не жалуют соседи эти места. Просто так никто не захаживает.

— Я тебя вижу! — окликнул его Дамзей.

Ахим махнул приветственно рукой и ничего не ответил. Думал было пожаловаться парню, что в дальней сторожке их собрат невесть чем промышляет, да передумал, чтобы не расстраивать. А то еще, гляди, сорвется, пойдет девку отбивать в свою пользу. С него станется.

Хотя казалось бы, отсутствовал он совсем недолго, а когда подходил к дому, вокруг уже стояла непроглядная темень. Только сквозь стволы деревьев кое-где проглядывали огни на хозяйских теремах да на башне. По другую сторону канала, вплоть до безмолвного силуэта замка, небо освещалось слабым заревом невидимых отсюда уличных факелов и костров.

Пока он стоял в раздумьях, за мостом послышался тяжелый конский топот. Неспешный, но приближающийся. Кто-то ехал сюда, осторожно выискивая в темноте дорогу. Кто бы это ни был, ему придется обязательно проехать мимо Ахима. Сторож на всякий случай отступил с открытого снега под деревья. В этот момент на мосту появилась новая повозка, вернее, телега, открытая, запряженная одной лошадью. В ней сидело четверо. Стало слышно надрывное конское дыхание. Вероятно, до сих пор телега мчала во весь дух.

Не дожидаясь, пока они поравняются, Ахим выкрикнул привычное предупреждение. Возница послушно натянул поводья, и телега остановилась.

— Пропускай, свои, — ответил нагловатый голос и закашлялся.

— Свои все дома, — возразил сторож. — Вы кто такие будете?

— Да Сима я! Пропускай живее! Не заставляй повторять. — Снова кашель.

Ахим уже стоял рядом с телегой и с интересом пытался рассмотреть седоков. Пропащего Симу он, кажется, узнал, а вот трое остальных, плечистых и высоченных, были ему не знакомы.

— Эти с вами?

— Ну конечно! Не зли меня, сторож.

— Проезжайте.

Когда телега тронулась, он ухватился за расшатанный борт и проехался вместе с ними несколько шагов. Увидел сваленное на дне оружие. В отличие от закутанного с головы до ног Симы, его попутчики были на удивление легко одеты, чего как будто вовсе не замечали. Двое даже не повернули к нему бородатых голов, а третий, тот, что сидел позади всех, похоже, самый молодой, напротив, навис над бортиком, и Ахим посчитал правильным больше не испытывать их терпение.

Значит, Сима все-таки вернулся. Не слишком, судя по всему, здоровый, но вполне живой.

Ахим пригнулся и быстро-быстро, насколько позволяли сугробы, припустил за телегой, только в обход, вдоль лесной опушки, надеясь оказаться вовремя неподалеку от башни, чтобы увидеть, что произойдет дальше. Особенно его интересовала судьба трех попутчиков Симы. Внутренний голос отчетливо подсказывал ему, что эти люди могут смешать все его планы.

Из своего укрытия за елью он успел разглядеть, как приезжих встречает кто-то из домашних слуг с факелом, а от конюшни к ним бежит Рикер, чтобы помочь распрячь телегу. Происходящих при этом разговоров он с такого расстояния не слышал.

Закутанный в свои тряпки Сима прямиком прошел в башню. Еще бы, Томлин, мягко говоря, должен был его заждаться, а уж раз ты жив, будь любезен держать отчет.

Трое великанов поспрыгивали с телеги, и стало видно, что они явно не в своей тарелке, недоумевая, что им делать дальше.

Рикер возился с конем, судя по всему опасаясь приставать к ним с вопросами. Если бы он не нервничал, то наверняка сперва отогнал бы неказистую телегу подальше от дорогой повозки Скирлоха и лишь потом стал бы выпрягать измученное долгой дорогой животное.

Ахим уже собрался было пойти на отчаянный, но в данном случае вполне оправданный шаг и обратиться к новоприбывшим с предложением позаботиться о них, пока суд да дело, однако его опередил вышедший из башни очередной прислужник. Он что-то сказал троице и пошел вперед, указывая факелом дорогу к соседнему терему. Интересно, поскольку там селятся не гости, а домашняя челядь. Что ж, для него это даже удобнее: он в любое время может туда зайти на правах здешнего работника и попытаться завязать беседу. Хотя если честно, ни один из великанов к ней не располагал.

Ахим зевнул. Поваливший из небесной черноты густой снег мешал дальнейшей прогулке. Самым правильным будет сейчас вернуться в сторожку и как следует выспаться. Тем более что за последнее время накопилось уже слишком много вопросов, ответы на которые он едва ли получит обычным способом.

Обстучав заснеженные сапоги о ступени крыльца, Ахим поднялся в сторожку и первым делом возродил сникший до нескольких угольков огонь. Закрыл на щеколду входную дверь, сдвинул и запер ставни. Отправляясь в Навь, необходимо предпринимать тщательные меры предосторожности, поскольку, чем глубже в нее погружаешься, тем больше вероятность порвать пуповину и просто не вернуться в ни о чем не подозревающее явье тело…

Когда он вышел к костру, в отсветах пламени была заметна только одна фигура. Гел. Смотрит в одну точку и нервно потирает руки. Человрат, похоже, не явился, но это его дело. Сейчас он не настолько важен.

Заметив Ахима, Гел вскочил на ноги.

— Почему ты не пришел вчера? Я ждал тебя!

Что-то явно произошло. Он не помнил Гела таким возбужденным.

— Мы, кажется, не договаривались. Твой гонец сегодня все мне сообщил. Что случилось?

— Мой гонец? Да, я посылал к тебе человека, но он оказался недостаточно умелым и надежным, а потому, никому не сказав, потратил на дорогу лишний день. — Гел заставил себя сесть. Теперь он смотрел на подошедшего Ахима снизу вверх. — Ты понимаешь, о чем я? Все те сведения, которые он тебе донес, устарели ровно на один день. Когда он тебе говорил, что мои вожди получили приглашение на встречу с илюли, все уже свершилось…

— Что свершилось?

Ахим почувствовал, что лучше и ему сесть. Сейчас он узнает нечто крайне важное и неприятное.

— Мы получили от твоего человека весточку не вчера, а два дня назад. В ней говорилось, где и когда он будет нас ждать. Я до конца не был уверен в том, что ты с этим как-то связан, а потому не мог никому приказать идти на встречу без оружия. Мы встретились на окраине Леса. Илюли сказал, что принес подарок, однако не хочет нам это отдавать просто так, мол, сперва ему нужно кое-что объяснить, а потому пригласил зайти в ближайший Дом. Мы отправились туда вместе с Зорком, моим названым братом. Подозревали засаду. Но пошли. Илюли неплохо говорил на нашем языке, на общем. Но при этом очень отличался от многих, кого мы знали по боям, — у него даже не было бороды. В Доме мы оказались одни. Тут илюли вытащил тяжелый мешок. Достал из мешка доспехи какого-то воина и сказал, что они очень ценны для его народа, но теперь должны принадлежать и нашему народу, потому что тот воин был нашим общим родичем. Сказал, что мы должны их принять в дар как знак дружбы его народа, но в ответ нам следует дать клятву, что ни зимой, ни после зимы мы не станем нападать на ваши поселения. То, что вы называете заставами, он обещал распорядиться вывести из Леса с началом оттепели. Я очень хотел ему верить. Чувствовал, что без тебя тут не обошлось. Мой брат Зорк был иного мнения. Ему очень понравились доспехи, я видел, но не понравилось, что какой-то илюли говорит с нами от лица всего народа. У нас так не принято. Если я говорю от лица даже моего племени, племя должно меня слышать или хотя бы видеть. Тогда мои слова истинны. Зорк потребовал, чтобы илюли предъявил подтверждение своих намерений. Тот снова указал на доспехи. Признался, что ему пришлось хитростью заполучить их, потому что среди его братьев не многие хотят мира, о котором он говорит. Но добавил, что имел на это право, потому что зовут его Демвер и он стоит во главе сильнейшего у илюли войска. Вот его подтверждения. Напрасно он все это сказал. Тем самым он вольно или невольно признал, что народ илюли о его намерениях не знает, а это значит, что обещания убрать заставы и больше не враждовать лишь обещания. Я не успел помешать Зорку. Он выхватил свой любимый меч и нанес им илюли сильный удар в живот. Илюли даже вскрикнуть не успел и рухнул на пол. Я помешал Зорку нанести второй удар, крикнул, что тут может быть засада и что нужно бежать, хотя и знал наверняка, что это не так. Просто мне стало жаль этого смелого илюли, который корчился на полу и мог умереть. Хотя мог и выжить. Ахим, я не знаю, что произошло с ним дальше, потому что мы подхватили мешок и убежали в Лес. Доспехи лежат в моем гнезде. Зорк получил только шлем, но очень им гордится. Так было. Теперь ты все знаешь. Ничего уже не вернуть и не изменить. Что будем делать?

Ох и крепко же задумался Ахим! Слушая четкий и вразумительный рассказ Гела, он уже понимал, что произошло непоправимое и первоначальный план теперь не осуществить. Придется все заново собирать по крупицам, притом что сейчас в игру обязательно вступят новые силы. Демвера объявят предателем. Хорошо еще, если не найдут. Неизвестно, выжил он или нет. Для него, пожалуй, будет лучше, если нет. Но в любом случае его поступок ослабит положение у власти тех, кому подчиняются войска. Если богатство окажется с мозгами, то воякам несдобровать, и они в лучшем случае вновь попадут в подчинение. В другой ситуации Ахиму было бы на них наплевать — сами виноваты, но сейчас во многом из произошедшего был виноват именно он. Нельзя было допускать необдуманных, пусть и благих действий. Нужно во что бы то ни стало разыскать Демвера, живого или мертвого, и как-то дать обо всем этом знать второму из военачальников — Тивану. Он, говорят, человек справедливый и едва ли сможет оправдать поступок собрата по оружию, но он должен понять, какая опасность нависает над их властью в замке, если скандалом воспользуются приспешники Томлина, а точнее — Скелли. Ахим, как в бреду, увидел стаи слетающихся к замку лупоглазых сов, которые сжирают все припасы, загаживают все стены, рвут, клюют и заливаются гулким смехом.

— Мы допустили большую ошибку, — сказал Ахим. — Я должен был тебя заранее обо всем предупредить и все объяснить, но не предупредил и не объяснил. Если Демвер погиб, это тоже будет на моей совести. Поэтому я сейчас начинаю действовать так, как не действовал никогда. Пускаю в ход все свои силы. Которых у меня к старости скопилось немало. Больше ждать нечего. Река времени либо собьет нас с ног и унесет, либо мы усмирим ее и дойдем до другого берега. Иного не дано. И чтобы повернуть поток вспять, мне нужна твоя помощь, Гел.

— Говори.

— Твой народ пока не готов принять наш дар. Ты должен вернуть нам доспехи легендарного Дули. Без них мы не сможем оправдать ни Демвера, ни тех, кто поставлен был их беречь. С ними — еще не все потеряно.

— Это будет непросто. Зорк…

— Я все прекрасно понимаю. Я скажу тебе более: пока с доспехами все было в порядке, о них никто даже не вспоминал. Обычные вабоны как не видели их никогда, так и не увидели бы, потому что не так-то легко попасть за стены замка. Но если выяснится, что доспехи пропали, если какой-нибудь умник бросит клич, что они находятся в руках шеважа, ты легко можешь себе представить, что начнется. Поверь мне, у замка еще достаточно сил, чтобы собрать их воедино и обрушить прямо вам на голову. Твой Зорк должен понять, что в таком случае никакой шлем ему не поможет. Верни нам доспехи, Гел.

— Я слышу тебя.

— Хорошо. Я не сомневаюсь в твоих словах. Но только учти, что через пять ночей они нам могут уже не понадобиться. Как и через четыре. Через три — еще куда ни шло. Желательно — не откладывая.

К костру вышел Человрат. Поздоровался с обоими. Сел. Их разговор был закончен, и они молчали, предлагая ему высказаться. Человрат не заставил себя долго ждать.

— Наши разведчики вернулись в главный лагерь, — сказал он. — Князья собрали большой совет и решают, стоит ли ждать весны, чтобы обрушиться на Живград.

Ахим от неожиданности закашлялся.

— А большой у вас лагерь?

— Восемь тысяч.

— Всадников? Или вместе с пешими?

— Шатров.

— В смысле?

— В каждом шатре ночует десяток воинов.

Ахим почувствовал, как его даже в Нави, даже возле жаркого костра пробирает до костей ночной холод.

— Человрат, ты это серьезно?

— В поход пошли восемь темников, не считая князей с их дружинами. «Тьма», как тебе известно, — это как раз десять тысяч. Вот и считай.

— Но раньше ты таких чисел не называл! Говорил про войско, посланное на разведку. Я и предположить не мог…

— Это и есть войско, посланное на разведку. Оттого они большой совет и затеяли. Потому что не уверены до конца, хватит ли им этих сил. Если бы на кону постановили сразу на вас войной идти, сейчас бы в излучине реки не восемь, а все пятьдесят тысяч шатров стояло. Думаешь, нынешнее наше войско для вас большая угроза?

— Человрат! Это война! По-любому. Наши вашим никогда не уступят. Мы одной крови, ты же знаешь. Приведи вы с собой хоть сотню темников, хоть одного, это ничего не изменит. Наши будут биться до последнего. Это вы еще можете отступить, а нам, поди, отступать некуда. Не в Пограничье же.

— Я понимаю. Будет большая печаль.

— Да, но только мы не должны ее допустить. Посмотри сам, разберись. Там же наверняка не все ваши, эти, как их… князья… в бой рвутся. Самых ретивых надо обуздать. Они и есть наши общие враги. В них чужая кровь, скверная и заразная. Мы как раз с такими у нас сейчас разбираемся. Разберемся — всем полегче будет. Оттянуть время нужно. Мы ведь говорили раньше о том, чтобы сперва вабонам с шеважа мир создать, а потом и вы спокойно к нам присоединиться сможете.

— Князья торопиться стали. Провианта до конца зимы может не хватить.

— А что зимой поперлись?! — закричал, не выдержав, Ахим. — Неужели ты не видишь, что все это у вас там тоже специально делается? Чтобы поставить всех в безвыходное положение! Чтобы не оставить выбора! Вас там тоже не особо жалеют. Не будешь сражаться сейчас — жратвы потом не хватит. Так что давай, сражайся! По шею в снегу! Чтобы с замковых стен тебя арбалетными стрелами выкосило под корень! — Он перевел дух, закончил спокойнее: — Если сейчас нападать решите, положите своих раз в пять больше, чем летом.

— Я тоже так думаю, — сказал Человрат. — У нас, правда, не так просто внутри себя врагов вычленять и на чистую воду их выводить, но мои люди этим сейчас будут специально заниматься.

— Чего вы раньше-то ждали? Мы ведь давно все это здесь, у костра, проговаривали. Гел не даст соврать.

Гел согласно кивнул, хотя его отсутствующий вид свидетельствовал о том, что мыслями он сейчас далеко-далеко.

— Раньше все было спокойно. Всем было ясно, что, если до этого дойдет, зимой нападать глупо.

— Сколько же еще живет на свете наивных добрых людей! — воскликнул Ахим и проснулся.

Слишком быстро, чтобы успеть призвать к себе кого-нибудь из помощников. И при этом слишком поздно, чтобы использовать ранее утро на самоличные действия. Дневное солнце успело разогреть ставни. Ахим наскоро умылся, попытался стряхнуть с себя ночные переживания, без охоты поковырял чуть теплый котелок со вчерашней кашей, оделся, подхватил арбалет и вышел на крыльцо. Дернул за неприметную веревку, и сверху упала плетеная лесенка. Взобрался на крышу. Первым делом бросил взгляд на хозяйский дом.

Повозка Скирлоха стояла на месте. Телеги рядом с ней больше не было. Вероятно, Рикер все же отогнал ее утром в более неприметное место, подальше от хозяйских глаз. Прислуга мельтешила по двору, однако вчерашних великанов нигде не попадалось. Либо спят еще с дороги, что хорошо, либо их отослали, что тоже хорошо, но только при условии, если они больше не вернутся. Нехорошая компания.

Теперь о более важном.

Ахим повернулся в сторону моста. Сразу за ним начинались постройки. Так, вторая изба от моста. Просматривается хорошо. Вроде снаружи никого пока нет. «Ну, очень надеюсь, что никого ненароком не зашибу».

С этой успокоительной мыслью Ахим легко вскинул арбалет на левый изгиб локтя, не прищуриваясь, прицелился в бревна между двумя боковыми окнами, медленно повел вверх, выше, еще чуть выше, пока не стало казаться, что стрела упорхнет далеко за дом, и спустил курок.

В расчетах он не ошибся. Взметнувшись над мостом, стрела описала плавную дугу и на излете угодила точно в цель. С такого расстояния он, разумеется, никакого звука не услышал, но, судя по всему, бревно получило основательный удар, потому вскоре одно из окон распахнулось и кто-то высунул светловолосую голову наружу проверить, что стряслось. Удар был бы еще громче, попади Ахим в дверь, но целить в нее он не стал: вдруг кто в этот момент до ветру выскочить вздумает. А тут и песенке конец. Человек в окне заметил стрелу — она наверняка еще жужжала, — тщетно попытался выдернуть одной рукой, бросил эту затею и, прежде чем закрыть ставни, той же рукой помахал в сторону моста. Отлично! Сигнал понят и принят. Скоро связь с внешним миром будет снова налажена. Поскорее бы.

Ахим бросил прощальный взгляд с высоты сторожки на хозяйский двор. Никаких существенных перемен не наблюдалось. Повозку гостей никто не трогал. Наверняка останутся хотя бы до вечера. Телега тоже не появилась. Придет связной, можно будет самолично сбегать и проверить, что да как.

Ждать связного долго не пришлось. Как он и предполагал, прибежал старший сын того самого белобрысого хозяина, который теперь, вероятно, кряхтит и тащит его Стрелу из бревна.

— Отец сказал, вы звали.

Ахим усадил паренька перед собой на лавку и, глаза в глаза, спокойно и внятно заговорил:

— Запоминай, что скажу. Передашь по цепочке остальным. Нужно как можно быстрее найти важного военачальника. Зовут Демвер, Демвер Железный. Повтори.

Парнишка все точно повторил.

— Последний раз его видели в пустом, вероятно покинутом, торпе совсем неподалеку от начала Пограничья. Думаю, таких у нас пока немного развелось. Поспрошайте стариков, кто знает подобные укромы, прежде чем соваться. Повтори.

Повторил, усвоил.

— Искать нужно быстро. Времени нет. Его уже ищут другие. Мы должны найти первыми. Он, может, жив, может, уже помер. Раненый он. Как отыщете, сразу надежно спрячьте. И мигом ко мне гонца. Я буду знать, что делать дальше. Повтори.

Убедившись, что связной не подведет, как не подводил до сих пор ни разу, Ахим отпустил парня и вздохнул если не облегченно, то с некоторой надеждой на облегчение. Теперь эта часть задачи уже не в его власти. О ней позаботятся. Гел тоже слово должен сдержать. Но от него раньше ночи гостинцев ждать не приходится. Что ж, можно пока заняться тем, что творится под боком. Давай, старик, покажи, на что способен!

Чтобы не вызывать лишних подозрений и не поднимать тревогу, Ахим посчитал правильным оставить арбалет дома. Неизвестно, с какими известиями вчера прибыл Сима, так что хозяева могут быть на взводе. Не стоит их дразнить. Закрыв внутреннюю щеколду на двери с помощью нехитрого приспособления снаружи, Ахим, не прячась, поспешил к тому терему, в котором давеча разместили незваных гостей. Имело смысл по пути заглянуть к Рикеру, который уже мог знать какие-нибудь подробности, однако Ахим не стал сворачивать к конюшне. У него имелись и более сведущие источники.

Вся троица вышла ему навстречу, когда до терема оставалось не больше сотни шагов. При свете дня было видно, что внешнее сходство, явно предполагавшее родство богатырей, скрадывается возрастом. Старший был по виду уже стариком, с седой бородой и патлами, спадающими на плечи и спину. Второй, помоложе его, легко мог приходиться отцом третьему, вихрастому и скорее даже долговязому, чем высокому детине с неказистой бородкой, похоже, ни разу еще не стриженной. Давеча Ахиму показалось, что все они приехали по морозу в одних рубахах. Сейчас было видно, что это не совсем так. На них были типичные для фолдитов пледы, которые обычно вяжутся или шьются из теплой шерсти в форме накидки. Ровно посередине делается специальная прорезь, по которой особенно дотошные хозяйки пускают шнуровку. Если шнуровку распустить, то в прорезь можно просунуть голову, а закрывающие спину и живот половинки перехватываются ремнем, и получается удобная безрукавка. Долго по улице в такой не походишь, но если цель не гулять, а сделать дело и при этом не заболеть, то вещь прекрасная. У Ахима у самого таких было две. Одну жена подарила, другую дочка сшила. С собой на службу брать не стал — пожалел. Доведется ли когда еще надеть? А с чего вдруг сомнения? От мыслей о почти стотысячной армии вот таких же плечистых и высоких воинов с далекой прародины? Ну да, если не обуздать их гордыню и не остепенить зачинщиков, как раз хватит, чтобы вабоны дружно полегли, защищая свои избы, туны и торпы. И тут уж никакая накидка не спасет. Тем более важно не пускать в расход друг друга сейчас, когда на счету каждый достойный воин.

Раз они вышли сами, наведываться к знакомым, живущим в том же тереме, смысла не имело. Они либо сейчас заберут свою телегу и уедут, либо у них появились какие особые поручения, о которых он скоро узнает, если проявит терпение и наблюдательность.

Верховодил в троице явно старик. Двое других послушно следовали за ним, а он шел так, будто оказался тут далеко не первый раз. Не обращая внимания на царившую вокруг суету, он подошел ко входу в башню и остановился. В отличие от него, двое остальных с интересом озирались, провожая взглядами как молоденьких девушек, так и любого человека с оружием. Коих, как отметил Ахим, сегодня явно прибавилось. Сам он подошел на достаточно близкое расстояние, чтобы при возможности вступить в разговор или услышать чужую беседу. Едва ли они вспомнят его после короткой ночной встречи.

Ахим пригляделся к троице на предмет темных сущностей. К счастью, все было чисто. Правда, у старика все же присутствовал некий невнятный отсвет, но он имел явно иную, незнакомую природу.

Из башни бодрой трусцой выбежал Сима. Следом за ним — двое воинов при оружии. Все шестеро, не сговариваясь, устремились к конюшне. Скрылись под навесом. Когда воины появились вновь, они оба сидели в седлах отличных коней и нетерпеливо кружили на месте. «Неужели Сима снова сядет в эту старую телегу?» — подумал Ахим. Телега действительно оказалась старой, но Рикер, вероятно предупрежденный, заблаговременно поменял запряжную. Вместо вчерашней верховой лошади, не предназначенной для таскания за собой подобных конструкций, теперь между оглоблями стоял кряжистый мерин с туповатой мордой. Такой весь день будет бежать неторопливо, но не устанет. Жаль, что Ахим не пошел сразу к Рикеру. Сейчас бы он знал о целях этой пестрой группы гораздо больше.

Когда он быстрым шагом подходил к конюшне, воинов уже и след простыл, а телега набирала ход. Похоже, вооружение гостей всю ночь пролежало здесь: младший из великанов, стоя в телеге на коленях, вынимал его из-под бурых накидок и раздавал сородичам. Замышлялось нечто серьезное.

— Кто такие? Разобрал? — осведомился Ахим у Рикера, вышедшего из-под навеса следом за телегой. — Я их ночью встретил, когда они Симу привезли. Крупные мальчики.

— Страха на меня навели, — признался конюх, сплевывая себе под ноги. — Старый у них — жуть!

— В смысле?

— Глянет — жить не хочется. А Сима, кстати, с ними как со щенками разговаривает. Хуже, чем с нашим братом.

— Интересно… А заспешили куда, не понял?

— Да попробуй тут пойми их! Я так смекаю, что, вроде, нашелся тот, кто умыкнул что-то из замка. Помнишь, давеча я тебе рассказывал?

— Чего-то помню…

— Ну вот. Кажись, Сима его где-то видел, пока пропадал. Хозяин велел ему возвертаться и этого человека привезти.

— О как оно повернулось!

— И не говори! Я тут все утро как ошпаренный бегал, чтобы коней в дорогу собрать.

— Далеко, видать?

— Похоже, что свет неблизкий. С кухни им дневной запас провизии принесли. Сима, я слышал, шумел, мол, больше туда не поедет, все лечиться хотел остаться. Он и вправду кашляет плохо. Но ты нашего Томлина знаешь. Они в башне орали, а я отсюда их слышал. — Рикер хихикнул. — Думаю, Сима предпочел бы остаться, чтобы поближе с дочкой Скирлоха познакомиться. Говорят, речь о свадьбе идет.

В другой раз Ахим с удовольствием задержался бы в конюшне и посудачил о делах сердечных, но сейчас его неумолимо влекло обратно, на крышу сторожки, чтобы успеть отдать уточняющее распоряжение по цепочке. Он бы и сам не поленился броситься в погоню, но, если Демвера решено доставить сюда, ему предстоит стать последним рубежом спасения этого бесстрашного человека. Потому что в лапы Томлина, да еще без доспехов, он не должен попасть ни при каких обстоятельствах.

«Суматошное утро», — думал Ахим, возясь с дверной щеколдой, именно сейчас решившей застрять, забирая арбалет и возвращаясь на крышу. К счастью, стрелять не пришлось. Его заметили от дома, словно ждали, и помахали рукой. Ахим поискал глазами телегу и двух всадников. Нет нигде, уехали. Поднял арбалет над головой, показывая, что хочет снова срочно переговорить. Скатился с крыши на снег и поспешил навстречу гонцу. Им на сей раз оказался сам отец семейства.

— Сыну твоему наказал передать, чтобы Демвера Железного всюду искали.

— Знаю.

— Видел двух всадников при оружии и телегу старую?

— Как же, заметил.

— Вот за ней следить и нужно. Они как раз за Демвером отправились. Нельзя, чтобы с ним вернулись. Надо отбить.

— Понял.

— Тогда поспешай. Вопрос важности чрезвычайной.

От моста возвращался не спеша, вразвалочку. Теперь он мог только ждать и верить в успех. Сейчас его главная работа была здесь, куда к вечеру должны доставить доспехи и куда, если повезет, дойдут сведения о спасении Демвера. Если он вообще жив после удара дикарским мечом в живот, что само по себе будет чудом. В чудеса Ахим давно не верил. В настоящей жизни ему то и дело открывались такие глубины, что чудесному там просто не оставалось места. Поэтому он привык верить в самые несбыточные вещи, которые от этого происходили нисколько не реже, чем заурядные.

Он вытащил на крыльцо удобное плетеное кресло — подарок родни — и расположился в нем, положив арбалет на колени. Зимнее солнце приятно припекало. С крыши скатывались подтаявшие комки снега и шлепались в сугробы. Так бы и сидеть, не зная бед, до скончания века! Никаких волнений, тепло, ни ты никому, ни тебе никто не нужен. Вспомнил, что забыл позавтракать. Изображая старческую усталость, встал с кресла и сходил за еще не начавшей черстветь краюхой душистого хлеба и увесистым отрезом свиной колбасы. Чем не достойный завтрак бдительного сторожа! Свининку можно было бы и хренком сдобрить, да уж ладно, и так сойдет.

Он откинулся на широкую спинку кресла, прищурился в небо и увидел кружащую над головой стайку хохлатых соек.

Неужели наступит когда-нибудь время, когда он сможет вот так же беззаботно предаваться радостям жизни, а не думать постоянно о том, чтобы эту жизнь создать и защитить? Чтобы не ценить мгновения покоя, а жить ими с рассвета до заката, вершить добро и не противостоять злу. И пусть это не будет называться счастьем, потому что счастье отчего-то, как считается, должно быть скоротечным, по ради этого сегодня стоит пожертвовать покоем, а если придется, то и самой жизнью.

Сойки расселись на ветвях ближайшей сосны, боком к нему, и стали крутить головками, одним глазом разглядывая улыбающегося и почти нестрашного старика, а другим — следя, все ли спокойно в лесу. Им хватило вчерашней стычки с беркутом, который откуда ни возьмись врезался в их дружную стаю и с лету сбил всеобщую любимицу Синебрюшку, которую больше никто не видел, хотя они потом ее даже поискали и покликали. Беркут остался доволен охотой и позволил им спокойно порхать дальше. Вожаки посчитали, что Синебрюшке просто не повезло: беркуты редко подлетали так близко к человеческому жилью, даже когда голодали. А человеческое жилье здесь было повсюду. Теперь и зимой можно было не улетать подальше на север, к горам, а оставаться здесь и неплохо существовать, кормясь по дворам и ночуя под крышами теплых изб. Вот и сейчас, завидев их, старик начал весело насвистывать и бросать себе под ноги рассыпчатые хлебные крошки. Напрасно только хлеб переводит: они не настолько ему доверяют и не настолько изголодались, чтобы купиться на свист и покинуть надежное укрытие в ветвях. Придется ждать, пока он не уберется восвояси. Вот он, кстати, уже встает и ногой стряхивает крошки с крыльца на снег. Теперь не страшно! Теперь можно хоть обклеваться! Теперь можно наперегонки!

Стайка соек соскользнула с дерева и разбежалась по сверкающему снегу под крыльцом. Крошки закончились быстрее, чем они ожидали. Старик ушел в дом, так что продолжения не будет и больше здесь делать нечего. Пичуги для порядка вернулись на прежние ветки, посовещались и устремились друг за другом через заснеженные кроны туда, где утром они обнаружили куриный двор и целые горки лежалого, но вполне съедобного проса.

Каждая в отдельности, они едва ли отыскали бы нужное место среди множества похожих друг на друга двориков при дымящихся теплыми дымками избах, но вместе сойки каким-то образом безошибочно находили правильное направление и вскоре уже пикировали на заледеневший куст крыжовника, одиноко притулившийся у высокого забора. Отсюда хорошо просматривалось все пространство аж до калитки, сплошь заставленное покосившимися сарайчиками, из которых доносилось недовольное кудахтанье. Куры никогда не ценили того, что имели, просто потому, что умели нести яйца, которые нравились людям. Если бы сойкам давали столько же еды, они бы, наверное, тоже научились это делать. Но поскольку никто им просто так ничего не давал, они предпочитали откладывать потомство подальше от посторонних глаз. А однажды им даже пришлось увидеть, как курица сломя голову носится по двору… ну, почти сломя голову, поскольку как раз головы у нее в тот момент и не было. Но ведь не все же попадают под топор. К чему такое постоянное недовольство сытой жизнью?

— У нас опять гости, — заметила Мев, кивая на оживший куст. — Смотри, Шелга, привадишь, они тебе летом все посевы склюют.

— А я их и не приваживаю, — ответила кареглазая девушка, из-под наброшенного на голову платка которой выглядывали плохо уложенные соломенные пряди. — Просто я вчера вечером разносила корм и не заметила в темноте, что корзинка прохудилась. Неужели тебе жалко? Я хотела сказать, неужели тебе не жалко этих бедных пичуг?

Подруги стояли за дальним сараем и с улыбкой наблюдали из своего укрытия за действиями голодной стайки. Сойки недолго задержались на кусте и дружно спорхнули на снег, где принялись торопливо склевывать пшенные дорожки. От созерцания этой мирной сценки их отвлекли далеко не мирные крики с улицы. Переглянувшись, обе молодые женщины побежали к калитке смотреть, что происходит. Шелта успела подумать, не разбудит ли шум спавшего в доме ребенка.

Картина, которая открылась перед ними прямо за оградой, заставила обеих широко разинуть рты. Заварушки в их местах не были редкостью, но чтобы трое здоровенных мужиков среди бела дня нападали на беззащитную старушку с явным намерением ее укокошить, а она еще и оказывала им сопротивление — такого они припомнить не могли. А увидели они собственно вот что.

Посреди улицы стояла старая телега, запряженная здоровенным тягачом — мощным ухоженным конем, явно попавшим под эту истершуюся от времени оглоблю из другого, богатого мира. Коня держала под уздцы круглолицая старуха с нехорошим взглядом близко посаженных глаз. И не просто держала, а не пускала вперед, хриплым голосом изрыгая проклятия, обращаясь к четырем мужчинам в телеге, вскочившим от такой наглости на ноги. Беззубый рот старухи не закрылся даже тогда, когда трое из четверых спрыгнули на снег и попытались силой оттащить ее в сторону. Что именно она им говорила, потрясая над головой клюкой, подруги не могли разобрать, но звучали ее слова не столько как ругань, сколько как заклинания сумасшедшей. Чуть поодаль впереди выжидательно гарцевали еще два вооруженных всадника, вероятно сопровождавших телегу и теперь не знавших, стоит ли вмешиваться в столь необычное противостояние.

— Да прибей ты ее наконец, Каур! — крикнул четвертый мужчина, остававшийся все время в телеге.

Дальнейшее произошло в одно мгновение, хотя наблюдавшим за этим подругам оно показалось чуть ли не вечностью.

Самый широкоплечий из трех, седой и бородатый верзила, выхватил из-за пояса увесистый топор и замахнулся. Старуха каким-то чудом умудрилась вскинуть свою клюку как щит и приготовилась отразить удар. Великан почему-то медлил, но тут его опередил второй из нападавших, помоложе первого и вооруженный коротким мечом. Он напал на старуху с другого бока, и ей пришлось уворачиваться. При этом Шелте и Мев показалось, будто топор седобородого умышленно промахнулся мимо жертвы и почти отбил лезвие меча. Вероятно, так получилось случайно, однако старухе даже это не помогло: меч задел ее руку под шубой, и рукав обагрился хлынувшей из раны кровью. Старуха подняла истошный крик и повалилась спиной на сугроб, все еще пытаясь отогнать нападавших здоровой рукой, в которой сжимала клюку. Всадники закружились на месте, сдерживая возбудившихся коней. В этот самый момент откуда ни возьмись на дерущихся, словно тени, налетели еще две но виду женские фигуры, правда, повели себя при этом совершенно не по-женски. Обе оказались вооружены длинными палками, вероятно, железными, поскольку при ударах о лезвия двух мечей и топора издавали характерные звенящие звуки. Они с такой яростью и с таким проворством обрушились на троих громил, что те сразу же забыли про раненую старуху и стали, как могли, защищаться, что оказалось посложнее, чем нападать. Странные женщины били сильно, двигались с неуловимой быстротой и, похоже, совершенно не боялись противников. Шелта первой заметила, как четвертый мужчина, остававшийся все это время в телеге, выпрямился и попытался попасть в спины женщинам тонкими дротиками, которые стал метать проворно и довольно умело, как ножи. Шелта предостерегающе крикнула на всякий случай, хотя женщинам ее помощь вряд ли была нужна: ни один из брошенных дротиков так и не достиг целей, которые ни на миг не оставались на месте. Зато ее крик напомнил женщинам о четвертом противнике, и одна из дерзких воительниц, отбившись от наседавшего на нее великана, бросила подругу и устремилась к телеге. Почувствовав неминуемую опасность, мужчина заорал, дернул свободные поводья, и конь побежал мимо дерущихся пока неторопливой рысцой, но уверенно набирая ход. Женщина попыталась заскочить на телегу, получила неожиданно сильный удар в грудь ногой и отлетела на снег.

— Каур! — завизжал возница. — Ко мне! Бросай их тут! Сами подохнут! Едем!

Драка прекратилась так же внезапно, как началась.

Мужчины, беспрекословно подчиняясь надрывному визгу, на ходу повскакивали в телегу, то и дело оглядываясь, не гонятся ли за ними отважные женщины. Но те уже сами потеряли к ним всякий интерес и склонились над безжизненным телом старухи.

Шелта и Мев, не сговариваясь, бросились им на помощь. Из соседних изб тоже стали выходить люди, так что в конце концов вокруг женщин образовалась небольшая толпа зевак.

— Несите ее к нам, — распорядилась Шелта, обнаружив из-за плеча одной из женщин, что храбрая старушка еще дышит. — Вон наш дом. Тут рукой подать.

— Есть широкая доска или какие-нибудь носилки? — На Шелту из-под вязаного капюшона смотрела совсем еще юная девушка. — У нее рука почти не держится…

С носилками помог расторопный сосед, который на пару с женой сам занимался врачеванием на всю ближайшую округу. Он опрометью убежал домой и вернулся не только с носилками, но и с мешком всяких снадобий. Правда, откровенно признался, что больше мастак по всяким слабительным да жаропонижающим, нежели по ранам от меча или топора. Женщины ничего ему на это не сказали, осторожно переложили старушку на носилки и сами вдвоем подняли их, велев Шелте показывать дорогу.

— Да вот наша калитка. Тут и идти никуда не надо.

Толпа осталась на улице и теперь неспешно расходилась. Старуху никто здесь не знал, драку почти никто увидеть не успел, так что особо судачить было не о чем. Женщины настояли на том, чтобы даже сосед-врачеватель не утруждал себя понапрасну, мол, они сами прекрасно справятся. Старушку переложили на стол в горнице, носилки вернули, а вот мешок со снадобьями покамест придержали. Мев обещала сразу же занести его обратно, когда он им больше не понадобится.

Заплакал разбуженный ребенок, и Шелта пошла его утешать, оставив женщин и подругу заниматься раненой.

Светловолосый мальчуган был вылитой копией отца. Не Хида, мужа Шелты, что незадолго до зимы погиб на подожженной дикарями заставе, а того, кого она имела неосторожность полюбить за безрассудную храбрость и доброту. Точнее, за голубые глаза, которые передались и сыну. Она и назвала его в честь отца — Локлан…

Когда она снова вышла из комнаты с малышом, заснувшим прямо у нее на груди, самая необходимая помощь старушке была оказана. Слегка очумевшая от увиденного, Мев водила смущенным взглядом по забрызганной кровью горнице, но обе женщины, одна из которых привязывала посиневшую руку к телу раненой, а вторая наскоро смывала с себя пригоршнями снега следы операции, работали слаженно и деловито.

— Простите, что все вам тут перепачкали, — сказала одна из них. — Вы очень нам помогли. Ей помогли. Сейчас мы ее заберем.

— Кто вы? — нашлась с вопросом Шелта. — Это было… это было поразительно…

— Меня зовут Т’амана, — не отрываясь от перевязки, бросила через плечо та, что выглядела постарше. — Защищать свою честь нас когда-то научили в Айтен’гарде.

— Так вы из Обители Матерей? — поразилась Шелта. — Всегда мечтала там побывать.

— Тогда помоги-ка мне.

Они втроем подняли раздетое тело тяжело дышащей старухи, а вторая из женщин проворно подсунула под нее одну из частей разрезанной пополам шубы. Остальную одежду положили сверху и накрыли второй меховой половиной, чтобы раненой было тепло.

— Ее нужно отвезти домой, — сказала Т’амана, глядя на подругу.

— Зачем вы спешите? — стряхнула с себя оцепенение Мев. — Вы ее такую не довезете. Пусть полежит у нас. Она ваша знакомая? Как ее зовут?

— Радэлла. Она, насколько мы знаем, живет довольно далеко отсюда, почти на самой окраине, неподалеку от Пограничья. Путь туда действительно не короткий. Но я не уверена, будет ли она в безопасности здесь.

— Не смейтесь, Т’амана, — улыбнулась Шелта. — Мы тут живем тихо и мирно, к нам даже гости не заходят. Видели, как народ сбежался на ваше побоище? Здесь люди к таким вещам непривычны. Дальше семейных ссор дело обычно не заходит. И уж с Пограничьем это никак нельзя сравнить. Там недавно погиб мой муж, так что я точно знаю.

— Соболезную, — кивнула Т’амана. — Зато сынок получился прелестный. Если он у вас спокойный и не будет бояться, то, пожалуй, я бы воспользовалась вашим гостеприимством. Ты как считаешь? — Она снова посмотрела на юную подругу. — Вы тут вместе живете?

— Я тоже была женой ее мужа, — тихо пояснила Мев и потупилась. — Теперь на нас все хозяйство. Кстати, хотите есть? У нас и обед уже готов.

— В другой раз, — ответила Т’амана, подхватывая с пола шубу и делая подруге знак, чтобы та тоже собиралась. — Если бы вы позволили, чтобы она полежала у вас до вечера, мы были бы вам очень признательны. У нас сейчас еще осталось несколько неотложных дел, а к вечеру или даже раньше сюда прибудут еще сестры из Обители и заберут Радэллу. Хорошо?

— Конечно, если так нужно…

Для Шелты и Мев все происходило и менялось слишком быстро, чтобы они успевали что-либо понимать и задаваться своевременными вопросами. Оставалось только пожимать плечами, смущенно кивать и соглашаться.

— Тогда так и порешим. Раненой не разрешайте вставать, не давайте ничего, даже воды. У вашего соседа я нашла хорошее успокоительное, так что, думаю, она будет все это время просто спать. И пусть рука остается привязанной к телу. Я, как могла, ее пришила, но рана еще не скоро заживет. К счастью, кость не сильно пострадала. Так что надежда есть. Вы обе молодцы. Мы вам очень благодарны. Думаю, еще как-нибудь свидимся.

Она подхватила свою железную палку, стоявшую при входе, и, не оглядываясь, вышла на улицу. Подруга молча последовала за ней, только улыбнулась на прощание.

У калитки Т’амана остановилась. Убедившись, что никто их не слышит, торопливо заговорила:

— Нам повезло, что мы вышли сюда каждая своим путем. В одиночку я бы не справилась. Ты молодец.

— Меня послала Гормдор’айтен. Велела следить за нашей бравой старушкой, чтобы с той ничего плохого не случилось. Кто же ожидал…

— Ты не виновата. А я шла по следу за этой злосчастной телегой, чтобы не дать им совершить еще одно злодеяние. Похоже, я ее теперь упустила. Что ж, придется наверстывать.

— Т’амана, я могла бы тебе помочь…

— Ты и так достаточно помогла. Теперь от тебя зависит, сумеет ли Радэлла выкарабкаться. Поспеши в Обитель и первым делом расскажи о случившемся Корлис. Именно ей. Она в этом деле разбирается лучше, чем Кармита, поверь. Просто передай, что встретила меня, опиши, как все получилось, и попроси повозку получше да несколько сестер в помощь. И еще обязательно, чтобы приехала Куна. Без настоящего лекаря, боюсь, она долго не протянет. Заражения, надеюсь, нет, но она потеряла слишком много крови для своего преклонного возраста.

— Спасала внучку, как я слышала.

— Не лучший способ. Ну да теперь уже не нам судить. Ты все поняла, моя дорогая?

— Да, Т’амана.

— Удачи. Увидишь Ведану, передавай привет.

Она похлопала девушку по меховому плечу и побежала вдоль дороги, радуясь, что глубокие следы колес хорошо видны на утоптанном снегу. Колеса! Какому идиоту взбрело в голову ездить среди зимы на колесах, когда все нормальные люди, у кого есть телеги, ставят их на полозья? С другой стороны, сейчас ей это только на руку. Потому что следов от саней множество, и еще один просто затерялся бы. А этот ни с чем не спутаешь. Да и каким бы мощным ни был их конь, тащить на колесах четверых здоровых мужиков у него быстро никак не получится. Так что надежда нагнать их и выполнить поручение, которое доставил ей поутру гонец от Ахима, еще есть. Только никаких больше глупостей и неравных схваток. Просто чудо, что те двое всадников, что сопровождают телегу, не вмешались. Вероятно, побрезговали связываться с женщинами. Напрасно. Найдется и на них управа. Ведь не только к ней добежал гонец. Сейчас по окраинам Вайла’туна не меньше двух дюжин таких, как она, в поисках этой телеги рыщут. Вот бы послать им весточку! Гонец от Ахима за утро был вторым. Первый довольно точно указал, где искать пропавшего военачальника из замка, Демвера Железного. Торпов неподалеку от Пограничья не так уж много. При желании их можно за день все проверить. Чем сейчас большинство и занимается. Плохо только, если им второе послание не дошло. Вот бы сюда парочку гардиан из Обители: они бы все сами спокойно сделали. Троица в телеге сильная, могучая, даже можно сказать, да и тот, что все больше орал, видать, не лыком шит, но гардианы проходят такую школу, что ни один богатырь мужеского рода долго не устоит. У мужчин вообще больше уязвимых мест, чем у женщин, да и устают они быстрее.

Она на бегу переложила палку в левую руку и прибавила ходу.

Кто-то окликнул ее по имени.

Из проулка появились двое. Она сразу узнала кузнеца Атмара и его старшего сына и помощника Гвидана. Атмар придерживал у бедра меч в простых кожаных ножнах. У Гвидана сзади торчал из-за пояса обычный топор, а в левой руке он обратным хватом сжимал рукоятку кинжала, лезвие которого пряталось в рукаве. Судя по всему, они как раз получили вторую весточку от Ахима и были готовы драться. Это очень, очень хорошо!

Некоторое время они бежали рядом молча. Потом Т’амана почувствовала, что Атмар начинает задыхаться.

— Ты в доспехах? — поинтересовалась она, переходя на шаг.

— Иначе я не был бы кузнецом, — отмахнулся Атмар и несколько раз с силой выдохнул клубы пара. — Ты знаешь, куда мы так несемся?

— Вон прямо у тебя под ногой след от колес телеги. Нам нужно ее догнать. Проехала теперь уже довольно давно. В ней четверо. И еще двое на конях.

Атмар попытался снова побежать, однако его хватило ненадолго. Гвидан тоже особой прыти не проявлял. Кто к чему привыкает. Махать топором или молотом они могли бы с утра до ночи, а вот бегать кузнецам приходилось крайне редко. Но ведь не разделяться же им теперь. Т’амана сделала вид, что тоже запыхалась и предпочитает быструю ходьбу. Заодно так они меньше привлекали к себе внимание. Бегущий с оружием человек всегда подозрителен, особенно в здешних местах, все дальше отстоящих от замка и все ближе расположенных к враждебному Пограничью.

Некоторое время они шли молча, приноравливаясь к шагу друг друга и поглядывая по сторонам — и в поисках телеги, и в надежде увидеть еще знакомые лица. Так незаметно они приблизились к последним избам, за которыми открывалось продуваемое всеми ветрами поле с отдельными островками леса. Такими же островками теперь будут редкие избы, сплоченные в торпы и туны. Можно считать, что Вайла’тун закончился. И начались неприветливые земли фолдитов. Дорога сделалась гораздо менее хоженой и пошла в гору.

— Вам приходилось слышать что-нибудь о таудах? — первой нарушила молчание Т’амана. Она вспомнила предостережение, которое услышала из слабых уст старухи, когда возилась с ее раной.

— О таодах? — переспросил браво шагавший рядом с отцом Гвидан. — Ты имеешь в виду повязки в волосах, как у тебя?

— Не совсем, — улыбнулась ему женщина, чувствуя, что юноша смотрит на нее не просто как на спутницу или знакомую отца. Ей это льстило и нравилось, но сейчас было не до сердечных переживаний. — Я говорю о людях, которых называют таудами.

Гвидан удивленно примолк. Атмар похлопал ладонью по ножнам, прищурился на яркое солнце и признался, что если и слышал, то совсем краем уха.

— О них обычно не принято говорить, — продолжала Т’амана, понижая голос и машинально оглядываясь, — но вы должны об этом знать, потому что, судя по всему, наши противники, во всяком случае, один из них, являются таудами. Это очень опасные воины. Они не знают ни боли, ни страха, ни усталости и сражаются отчаянно до последней капли крови. Такими их делает заговор, которым владеют некоторые люди, умеющие подчинять себе волю таудов, — тауд’айгены. Такой среди наших нынешних врагов тоже, к сожалению, есть. Заговор можно попытаться снять, чтобы освободить тауда и сделать его прежним обычным человеком, однако это очень сложно и опасно. Одна моя знакомая недавно попробовала, так теперь лежит с перерубленной рукой между жизнью и смертью.

— А ты умеешь снимать этот заговор? — Гвидан смотрел на Т’аману во все глаза.

— Умею, но для этого потребуется, чтобы тауд был обездвижен. Думаю, в нашем случае это бы означало, что мы его убьем, так что, пожалуй, тебе лучше про снятие заговора забыть. Целее будешь. Рассчитывать нам придется только на свои силы. Тауда всегда можно отличить по маленькой косичке в волосах, переплетенной лентой и перехваченной бантиком, как правило, золотистым.

— Я раньше тоже такие носил, — заметил юноша.

— Ты не перебивай, а слушай, — толкнул его в плечо отец. — О твоем же здоровье пекутся, дуралей.

— Да я все понял…

Не пожалеет ли теперь Атмар, что прихватил с собой на такое опасное задание сына? Но она не могла не предупредить их. Сбежать не сбегут, зато будут осмотрительными. Т’амана вовсе не горела желанием, чтобы мужчины рядом с ней становились отчаянными героями, что с ними нет-нет да и случалось. Пусть лучше, если что, отступят на шаг и дадут ей самой помериться силой с противником, что помощнее.

Навстречу им проехало несколько санных подвод, груженных распиленными бревнами.

— Скирлоховы возилы, — сплюнул им вслед Атмар. — Скупают по дешевке, а продают втридорога. Так ведь попробуй не уступи!

— Ничего, рано или поздно этот их разгуляй закончится, — сказала Т’амана.

— Да уж похоже, что скорее поздно, чем рано, — буркнул кузнец. — Если только мы не перестанем гоняться за пустяками, а объединимся и вдарим по-крупному.

— Если ты считаешь, что мы сейчас заняты пустяками, то сильно ошибаешься, — возразила Т’амана. — Спасем Демвера — всем польза будет. Ахим зря клич не бросает.

— Бросает не бросает, а если бы мы сейчас поворотились, да нагнали эти подводы, да побили торгашей, да отобрали бревнышки-то…

— И что бы было?

— Справедливо бы было. Цену справедливую бы установили, чтобы и продавцам в прибыль, и покупателям в удовольствие.

— Нет, пап, — вмешался осмелевший Гвидан, — кто бы тебе по такой цене разрешил на рынке продавать? Там у Скирлоха все свои.

— Много ты знаешь! А я бы, может, вообще не на рынке этом вашем стал торговать, а напрямую, как раньше было. Ты вот молод еще, не помнишь. А бывало ведь как: нужно кому чего, тот к тому мастеру и идет. Сейчас разве что к нам, кузнецам, да к гончарам народ иногда заходит. Да и то редко. Все больше бабы покупками заниматься стали. А бабе что нужно? Пришла в одно место и все как будто купила. Ты не улыбайся, Т’амана, я правду говорю, у меня у самого жена такая. Те же бревна нужно на лесопилке смотреть и там покупать. Так ведь разлепили теперь всех этими рынками своими. Я вот на лесопилку, когда приспичит, попрусь, а сосед мой, тот не попрется. Дома будет сидеть лясы точить, а ведь не попрется. Думает, что на свои силфуры и дерева накупит, и мастеров нагонит, которые ему избу починят. Вот и будет у него вся изба потом вперекос да в щелях.

— Ну, ты, Атмар, многого хочешь: чтобы все все умели. Не бывает такого.

— Теперь не бывает, а раньше было! У нас вон избу еще дед мой с отцом клали. Я им не способствовал, зато потом кузню сам ставил. Вот и Гвидана привлекал, хоть он и малявкой был. А ты думала, почему у меня не дом, а терем? — Он рассмеялся, показав ровный ряд белых зубов — еще один повод для зависти.

— Эй, прохожие! — окликнули сзади. — Может, подвезти куда?

Они и не заметили, как их нагнали сани. В санях сидели розовощекий толстяк и высокий улыбающийся мужчина, чем-то неуловимым похожий на Атмара.

— Ты по нашему делу, Исли, или просто по пути? — уточнила Т’амана, прежде чем воспользоваться приглашением.

— Если сядешь, то дело у нас будет общим, — заверил толстяк, притормаживая и давая путникам перевалиться через высокие борта на мягкое сено. — Как завидели ваши спины сутулые, так сразу поняли, что не зря Ниеракт меня на эту дорогу свернуть заставил.

— Да потому что у гончаров всегда чутье на кузнецов, — хохотнул его высокий спутник, пожимая руки друзьям. — Мы по весточке Ахима. Вы тоже?

— Нам повезло, что мы встретились, — опередил Т’аману Атмар. — Мы точно знаем, куда ехать, а у вас есть на чем.

— Между прочим, саночки у меня отобрать хотели, — пожаловался Исли. — Только я им ничего не дал. Повтыкал в рыло и утек подобру-поздорову. Стройку печи все равно прикрыли…

— А я думала, ты в рыбаки подался, — сказала Т’амана, поправляя сбившиеся под капюшоном волосы.

— Была такая задумка, — согласился Исли, встряхивая поводьями. — Но только я к ней после зимы вернусь, если доживем. По мне вода сейчас больно холодная.

— Руками, что ль, ловить собрался? — уточнил Атмар.

— Зубами, — кивнул Исли. — Твоими.

Все рассмеялись.

— Куда ехать-то? — спохватился Исли. — Просто вперед? Если раньше у нас Ниеракт за дорогу отвечал, то теперь, Т’амана, ты у нас за проводника.

— След глубокий видишь?

— Кое-где вижу, но его встречные подводы затоптали.

— Вы тоже столкнулись с этими гадами? — поморщился Атмар. Гончар понимающе поджал губы.

— Главное — не пропустить, если этот след уйдет в сторону с дороги, — сказала Т’амана. — Что у вас из оружия имеется?

Ниеракт кончиком сапога приподнял закрывавшее часть сена покрывало. Под ним обнаружился меч со щитом, колчан с короткими стрелами для арбалета и сам арбалет.

— Пукалка твоя? — поинтересовалась Т’амана у толстяка.

— Вот-вот, ты ее еще как-нибудь красиво назови! Моя, конечно. С заставы ее унес, родимую.

— А ты хорошо стреляешь?

— Ни один шеважа не пожаловался, — заверил Исли, подмигивая Гвидану, который сложился пополам и уже не смеялся, а рыдал, размазывая по лицу слезы. — А ты хорошо стреляешь, Т’амана?

— Рыбаки не жаловались.

— Ты, видать, чем-то не тем по ним стреляла.

— Видать, тем.

— Ладно, лучше скажи, куда мы едем? Потому что об оружии я позаботился, а вот Ниеракт о провизии — нет.

— Плохи твои дела, Исли. — Т’амана откинулась на бортик и вытянула длинные ноги, заставив Гвидана перестать смеяться. — Потому что путь нам предстоит долгий и непростой.

— Я правильно понял из сообщения, что мы преследуем двух всадников и телегу с народом?

— Все верно. Народа в ней четыре человека. Среди них во всяком случае один — тауд. Слышал про таких?

— Нет.

Т’амана пояснила еще раз.

— Справимся, — сказал Исли. — Ты знала о том, что от всяких заговоров лучше всего арбалетные стрелы помогают?

— А ты знаешь о том, что одна моя знакомая чуть руки не лишилась, пытаясь спасти этих самых таудов, сколько бы их там ни было? И я вовсе не собираюсь проливать кровь неповинных людей. Это усложняет нашу задачу, но если бы она была проще…

— …тебя бы тут не было, — закончил за нее Исли и вздохнул: — Только что тогда я тут делаю?

— Надеюсь, следишь за дорогой. Кстати, куда мы едем? Ты свернул? — Она ухватилась за бортик и встала на колени. — Исли!

— Не кричи, красавица. Я слежу не за дорогой, а за следом. И след твоих друзей с косичками как раз свернул с дороги вправо. Или прикажешь ехать дальше?

— Нет, ты молодец, Исли. Но тогда выходит, что они направляются к Обители Матерей…

— Это разве странно?

— Это не столько странно, сколько просто здорово!

— Т’амана!

— Вы меня нагоните и подождете возле главных ворот, — крикнула женщина, перескакивая через бортик саней и устремляясь вперед. — Подмога нам не помешает.

— Вот те раз, — развел поводьями Исли.

— Она права, — сказал Ниеракт.

— Потрясающая! — прошептал Гвидан.

— Теперь хоть помочиться спокойно можно, — проворчал Атмар, пристраиваясь у заднего бортика.

— Сено мне не замочи.

— А ты не знал, что сухость сена зависит от размера? — оглянулся кузнец через плечо.

— Именно поэтому я и переживаю.

Гвидана снова переломило, а когда он выпрямился, покашливая, бегунья уже превратилась в темную точку вдали.

— Так она сама что, оттуда? Ну, из Обители?.. — спросил Ниеракт.

— А ты не знал? — отозвался Атмар на нравах близкого друга. — Ее там так драться научили, что не каждый свер с ней справится.

— И мерг тоже, — поддакнул отцу Гвидан.

— Ну, если она дерется так же, как и бегает, то я не удивлюсь. — Ниеракт взвесил в руке свой щит, словно уже готовился продемонстрировать собственное мастерство воина. — Выходит, там она не одна такая?

— Говорят, там чуть ли не половина девиц подобным вещам обучается, — заметил Исли. — А вторая — любовным ласкам…

— Хорошее место! Нельзя ли тогда побыстрее? — Ниеракт легонько пихнул приятеля щитом по свисающему с низенькой скамьи заду.

— Быстро только куры несутся, — отмахнулся толстяк, продолжая зорко следить за следом и убеждаясь, что тот пока никуда больше не сворачивает. — Действительно странно, почему они туда поехали.

— Может, там живут не только друзья Т’аманы.

— Похоже на то.

— Смотрите, вон она! — воскликнул Гвидан, указывая на выплывающие из-за холма высокие стены Обители. — Если они там спрячутся, мы их никаким штурмом не возьмем.

— Не боись, не спрячутся, — усмехнулся Ниеракт. — Мужиков туда не пускают.

— Во всяком случае, не первых попавшихся, — многозначительно уточнил Атмар.

— Так это что же получается, — спохватился Гвидан, — к нам сейчас еще дюжина девушек подсядет?

— Можно подумать, ты будешь против. Сын мой, в твоем возрасте тебе уже пора понимать, что девушки бывают разными. И далеко не все они симпатичны, как Т’амана, которая тоже уже не молоденькая девочка. Не удивлюсь, если она приведет с собой здоровенных баб вроде нашей соседки-молочницы.

— Надеюсь, она не забудет, что у меня всего один, и притом очень усталый, конь, — хмыкнул Исли.

Их надежды и страхи в равной мере не оправдались. Подъехав к опущенному мосту через ров настолько близко, насколько позволял чужой след, прошедший тут все же на почтительном расстоянии, они прождали совсем недолго, прежде чем вновь увидели свою спутницу. Одна из створок массивных ворот открылась, и на мост выехали длинные сани, в которых Гвидан с восторгом насчитал полдюжины фигур в необычных вязаных плащах белого цвета с капюшонами, закрывающими лица по самые носы. Т’амана управляла поводьями и единственная была в темной меховой шубке. Она издали помахала друзьям рукой и привстала на козлах.

— Вовремя ты нужду справил, — вздохнул Ниеракт. — Теперь придется терпеть…

— А я всегда говорил, что гончары должны слушать кузнецов! Ну что, Гвидан, встречай гостей.

Никого, однако, встречать не пришлось. Сани с женщинами на полном ходу прошуршали мимо, и только окрик Т’аманы «не отставай!» свидетельствовал о том, что их вообще заметили. Исли крепко выругался и пустил коня легким галопом.

— Как вы думаете, если мы отстанем, о нас кто-нибудь спохватится? — вслух задумался Ниеракт, держась за бортик и щурясь навстречу холодному ветру.

— Не надейся, — успокоил его Атмар, демонстративно развернувшись спиной вперед и наблюдая за удаляющейся Обителью с потянувшимся вверх краем моста, оказавшегося подъемным. — Т’амана видит и знает больше, чем ты думаешь. Чем все мы думаем.

— А вот я думаю, что наши новые подружки собрались на настоящую охоту, — крикнул через плечо Исли. — Поглядите, сколько на них всего понавешано.

И точно. Теперь, когда им стали видны спины воительниц, они заметили огромное разнообразие всевозможных колющих, режущих и рубящих средств, которые только можно перебросить на ремнях за плечи или просунуть под узкие кожаные пояса, а чаще всего — и так и эдак. Почти у всех между лопатками пристроилось по длинному мечу в ножнах, которые удобно было выдергивать прямо из-за головы за двуручную рукоять. Поверх ножен крест-накрест висели колчаны со стрелами и тугие луки — среднего размера, чтобы легко снимать и надевать через голову, плоско струганные, с замысловатыми изгибами на концах. В обе стороны из саней торчали железные палки вроде той, которую носила при себе Т’амана.

— Похоже, они прихватили эти штуки, чтобы драться, а оружие — для красоты, — заметил Атмар. — Как я понял, наша задача десятикратно усложнена тем, что мы не должны никого убивать.

— С какой это стати? — оглянулся Исли. — Может, мне еще поотламывать наконечники у моих безобидных стрел? Нет уж, арбалет мне нужен затем, чтобы посылать врагов в объятия Квалу и при этом не чувствовать вонь у них изо рта. Если девочки решили поупражняться в рукопашной, то я постою в сторонке. И вам всем советую.

— Я стоять нигде не буду, — предупредил Гвидан. — Не для того я три зимы кряду сек кинжалом свиные туши, метал топор и рубился с одним бывшим мергом, что живет неподалеку от нашей кузни. Нас попросили помочь, а не быть тупыми свидетелями.

— Но ведь кого-то убить мы все-таки можем? — предположил Ниеракт. — Как иначе мы спасем одновременно этого Демвера и тех, кто едет его захватывать? Либо — либо. Ахим послал нас за Демвером. Откуда появилась такая любовь к его врагам?

— Раненая старушка Т’амане нашептала. — Атмар украдкой поглядывал на сына, который вперился в убегающие вперед сани. — Причем они же ее и ранили. Так что женщины — оно, конечно, хорошо, но иногда я бы предпочел, чтобы их не было.

Гонка по заснеженным полям продолжалась до тех пор, пока конь Исли не выбился из сил окончательно. Т’амана заметила отставание спутников и остановилась. Когда они поравнялись, она показала рукой вперед, на гребень далекого холма, по которому на фоне неба ползли какие-то букашки.

— Это они. Мы их нагоняем.

Женщины в ее санях с нескрываемым интересом рассматривали мужчин. Большинство были если не молоденькими, то уж во всяком случае младше Т’аманы. Две или три открыли лица, остальные продолжали взирать на мир странным образом — через вязаные капюшоны. Все выжидающе помалкивали.

— Теперь нам важно их не спугнуть, — продолжала Т’амана. — Похоже, они, в отличие от нас, знают, где искать этого вашего Демвера. Должны сперва привести нас к нему. Тогда уж мы сможем на них напасть. Но, трогай!

Сани заскользили рядом.

— Слушайте меня все, — снова заговорила Т’амана. — Сейчас у нас получилось даже превосходство в силах, но это ничего не значит. Там, куда мы едем, может оказаться засада. Никому не расслабляться. Теперь насчет наших противников. Всадники нам не нужны. Если понадобится, их можно снять дальними выстрелами.

— Это дело! — подхватил Исли. — А то я уж было решил, что зря прихватил свою подружку.

— В телеге сидят четверо. Трое из них по виду настоящие великаны. Их мы не должны убивать. Либо они все, либо кто-то из них тауд. Управляет ими четвертый. Я только что успела переговорить с Корлис. Она запретила его… причинять ему вред. Он из очень богатой семьи, и у Обители из-за этого могут возникнуть впоследствии большие неприятности.

— Все одним миром мазаны, — сплюнул Ниеракт.

— Будет лучше, сестры, если вас там вообще никто не заметит, а если заметит, то сразу забудет. Дойдет до драки, сражаться будем мы, а вы оставайтесь наготове и наблюдайте. Стрелять только в крайнем случае. Всем все ясно?

— Можно узнать, как зовут ваших сестер? — не сдержался Гвидан.

Девушки захихикали. Т’амана, сохраняя строгость, ответила, что вне Обители у них нет имен.

— И я очень надеюсь на то, — добавила она, обращаясь к мужчинам, — что наша сегодняшняя вылазка останется у вас в памяти, но не на языках. Я вам доверяю, потому что знаю. Про Обитель и так много слухов разных ходит. Не хватало еще, чтобы люди стали говорить о подсылаемых оттуда убийцах и всякое такое. Вы меня поняли?

— За это не переживай, — ответил за всех Исли. — Неужели нам не поверят, что мы… сколько нас, четверо?.. что мы вчетвером одолели шестерых головорезов?

— Смотрите, они остановились! — воскликнула одна из девушек.

Точки на склоне действительно как будто больше не двигались. Т’амана машинально натянула поводья, однако сразу же ослабила и пустила коня рысцой.

— Будем ехать дальше. Если мы тоже встанем, это вызовет у них еще большее подозрение. А так мало ли, кто и почему едет в том же направлении.

Холм приближался. Точки превратились во вполне различимые контуры всадников и телеги. Если они и останавливались, то ненадолго. Сейчас они скрывались друг за другом на противоположном склоне.

Т’амана передала поводья одной из сестер и ловко перепрыгнула в сани к приятно обрадованным мужчинам.

— Мы поедем прямо за ними, — сказала она подругам. — А вы на всякий случай обогните холм сбоку. Если они не задумали никакого подвоха, там снова соединимся.

— Неужели они умеют обращаться со всем этим оружием? — спросил Ниеракт, провожая взглядом свернувшие в сторону и быстро удаляющиеся сани.

— Думаю, ничуть не хуже, чем ты со своими горшками. — Т’амана сбросила за спину капюшон и распушила на ветру роскошные черные волосы. — Если кто не знает, их у нас называют гардианами. Владеть оружием их учат с детских лет. Они охраняют Обитель.

— Красивое название, — мечтательно вздохнул Гвидан. — Так ты тоже гардиана?

— Была когда-то. Теперь я живу вне Обители и не могу считаться гардианой. Хотя кое-что еще помню.

— Ну да, зато у тебя есть имя.

Т’амана ответила ему улыбкой и снова скрыла волосы под капюшоном.

Начался подъем на склон. Вторые сани огибали холм у подножия. Исли придерживался следа, который на глубоком снегу стал еще более четким.

— Похоже, они тут просто провалились, а не нас выслеживали, — заметил он, когда они миновали место, где снег был взрыт копытами лошадей, а следы от колес сделались шире обычных.

— Может быть, может быть. — Т’амана свесилась над бортиком, изучая склон. — Только нас они все равно отсюда увидели и сделали свои выводы. Хочу надеяться, что они слишком спешат добраться до Демвера, чтобы сбивать нас с толку и уводить в сторону. На всякий случай приготовьтесь.

Переваливая за вершину холма, они невольно переглядывались, оценивая боевитость друг друга.

Ниеракт забрал с соломы меч со щитом и держал их на изготовку. Исли арбалет не взял, но пододвинул к себе поближе. Гвидан нащупал левой рукой топор за спиной. Наблюдая за Т’аманой, он поигрывал кинжалом и чуть не разрезал себе рукав. Атмар не пошевельнулся, но Т’амана прекрасно знала, что в нужный момент кузнец не подведет.

Когда они познакомились, к ней в таверне приставало двое подвыпивших фолдитов, Атмар вступился и очень легко и непринужденно с ними справился. Сама Т’амана справилась бы быстрее, но он ей не дал проявить самостоятельность, а она, разумеется, не настаивала, польщенная такой заботой. Руки у кузнеца были очень сильные. Быть может, чуть более напряженные, чем нужно, чтобы удар в челюсть получался не только мощным, но и быстрым. Сейчас, правда, им противостояли не пьяные фолдиты, а хорошо вооруженные богатыри, но сути это не меняло: Т’амана верила в надежность своих друзей. Иначе Ахим не принял бы их в свой ближний круг. Интересно, как он там сейчас? Что делает? Изображает заурядного сторожа или перед лицом надвигающихся перемен уже сбросил эту маску и лихорадочно собирает воедино все кусочки своей запутанной мозаики? Последний раз, когда они виделись, он производил впечатление некоторой растерянности. Оно и понятно: до него никто не занимался подобными вещами. Так что старику сейчас нужна постоянная поддержка. Когда эта дурацкая погоня закончится, Т’амана надеялась получить передышку, чтобы прилечь и встретиться с ним хотя бы в Нави. Там будет, конечно, не он, а его двойник, но через него она почувствует, каково ему, настоящему. Главное — не подвести его теперь. Демвер зачем-то нужен, значит, его необходимо вызволить из беды. Она помнила тот разговор у себя в избе, на котором принималось решение послать Демвера в Пограничье. Тогда ей почему-то не подумалось, что для такой важной персоны, каким считался военачальник сверов, это чревато серьезной опасностью. В устах Ахима последнее время шеважа звучали почти что друзьями, которые в буквальном смысле слова спят и видят, чтобы объединиться и побрататься с вабонами. Очередная женская глупость! Когда же она научится смотреть на мир не своими глазами, а как мужчины — сопоставляя события и делая выводы?

— Стой! — скомандовала Т’амана, кладя руку на мягкое плечо Исли. — Дадим им отъехать подальше.

Телега и всадники были уже почти у подножия склона, так что на санях их не составляло труда нагнать за считаные мгновения, однако это означало бы лишиться следа и правильного направления. Лучше выждать. Пусть сперва приведут к Демверу, а уж там они будут действовать быстро, очень быстро. Вторые сани продолжали скользить, огибая склон. Видимо, сестры позабыли о ее предупреждении слишком не приближаться.

Она махнула им рукой.

Остановились.

С телеги тоже могли заметить ее знаки и насторожиться, но что поделаешь! Чему в Обители пока не обучают, так это общению при помощи мысли. Говорят, что далекие предки этим даром обладали, но потом утеряли с развитием обычной речи. Вернее, им «помогли» его утерять те, кто научил их письму, «просветил» себе во вред. Если бы этого не произошло, глядишь, и ситуации бы нынешней не возникло. Ведь если все слышат мысли друг друга, это какими же чистыми должны быть помыслы людей, чтобы жить среди себе подобных!

Если их заметили, то виду не подали. Только теперь всадники скакали не впереди, а позади телеги, на всякий случай прикрывая тыл.

Когда сани снова встретились, преследуемые скрывались за аккуратным рядком изб, спрятавшихся среди заснеженной рощицы. Т’амане поначалу показалось странным, что здесь тоже живут люди. Дальше Обители она никогда не отъезжала от Вайла’туна. Интересно, эта местность тоже считается Вайла’туном? Правда, если подумать, то здешняя глушь может быть даже по-своему привлекательной. Не всем ведь нравится уличная суета и жизнь на виду у соседей. Тут, наверное, еще придерживаются старых традиций: встают и ложатся с солнцем, моются дождевой водой за неимением удобных колодцев, едят просто, с грядки, сами себе шьют одежду, о замке разве что слышали — одним словом, живут в трудах, но блаженствуют. До той поры, наверное, пока на пороге не появятся лесные дикари и не подожгут все, что горит. Вот бы еще узнать, как они додумались разгадать секрет получения огня? Говорят, им тоже «помогли». Но ведь не Ахим же. Значит, кто-то еще действует заодно с шеважа. Свихнуться можно…

— Хотела бы тут жить? — словно прочитав ее мысли, поинтересовался Гвидан, придвигаясь. — Я бы хотел: тишина, покой…

Она улыбнулась ему, но не ответила. Тогда он придвинулся еще ближе и, пользуясь тем, что отец, вглядывавшийся в приближающиеся избы, не замечает, шепнул:

— Встретимся потом где-нибудь?

— Послушай, я старше тебя, — ответила Т’амана также шепотом. — Ищи себе ровню.

— Какая разница?! Ты мне очень нравишься. Правда. Я ведь тоже уже не мальчик. Ну так как? Ты согласна?

Ответить резким отказом сейчас было бы слишком грубо и недальновидно. Гвидан отважился сказать, что думает, и если его обломать, то еще неизвестно, какой из него получится вояка. Может и сам погибнуть от отчаяния, и друзей подвести.

— Посмотрим.

— Ты согласна! — Он был вне себя от счастья и готов расцеловать прямо тут же.

— Я сказала «посмотрим». Не порежься кинжалом.

Атмар посмотрел на глупую улыбку сына, догадался о причине и укоризненно покачал головой. Т’амана невинно пожала плечами. Ей было смешно, но и не сказать, чтобы совсем неприятно. Гвидан, конечно, слишком молод, у них вряд ли что получится путное, однако последнее время мужчины не слишком баловали ее, будучи, как правило, просто добрыми друзьями, которым даже не приходило в голову, что такая симпатичная и уверенная в себе женщина иногда действительно испытывает приливы непростительного одиночества.

— Они проехали дальше, — сообщил через плечо Исли.

Сани вышли на прямую дорогу, откуда стало видно, что телега уже плутает между деревьями в следующем лесочке.

— По-моему, их там стало меньше, — заметила Т’амана, и в следующий момент что-то мелькнуло из-за ближайшей избы и перелетело через бортик, грубо опрокинув ее на сено.

Падая, она успела увидеть показавшиеся ей огромными ноги запрыгнувшего к ним человека и не раздумывая выбросила в их сторону свою железную палку. Как потом выяснилось, этим она спасла жизнь Ниеракту, а возможно, и всем остальным, потому что великан, не тратя время на выяснение отношений, вознамерился сразу перейти к делу и уже замахивался топором. Удар палкой пришелся ему под колено, отчего он потерял равновесие и с недобрым рычанием завалился боком назад, не выпуская из рук топор.

Почти одновременно с другой стороны в сани заскочил второй такой же верзила. Падающий приятель помешал ему сразу же рубануть по растерявшимся от неожиданности путникам, и это снова кому-то из них спасло жизнь. Т’амана успела ухватить его обеими руками за ногу, обутую в кожаный, хотя и простецки сшитый сапог, и дернуть изо всех сил так, что парень вывалился обратно за бортик. Поскольку сани ни на мгновение не задерживались, сзади поспевали видевшие все своими глазами гардианы, которые теперь и должны были заняться вторым нападавшим, уже вскочившим со снега и бросившимся вдогонку.

Атмар с сыном раньше других пришли в себя и мертвой хваткой вцепились в ручищи поверженного воина. Подоспевший Ниеракт огрел его щитом по лбу, не причинив видимого урона, кроме кровавого рубца. Т’амана храбро бросилась под щит и придавила горло хрипящего от натуги великана локтем. Так и есть! Вот она, заветная косичка!

— Держите его и не отпускайте ни за что!

Т’амана, как тисками, сдавила большую голову и быстро-быстро зашептала в невидимое под седыми прядями ухо только ей известные чудодейственные слова. К своему удивлению, она не заметила никакой реакции на них. Могучий старик продолжал остервенело вырываться и рычать.

— Тэвил!

Она ухватила его за патлы и заглянула в ухо. Ну конечно: бедняге вставили надежную затычку из промасленной пакли. Подцепив затычку ногтем, Т’амана налегла на противника всем телом и снова стала шептать заклятие. По тому, как он испуганно скосил на нее безумные глаза с покрасневшими от напряжения белками, она поняла, что ее услышали, и продолжала говорить, напрягая спасительную память. Получилось! Сначала силач просто обмяк, потом жадно облизал спекшиеся губы и спросил:

— Радэлла цела?

Товарищи Т’аманы, которые толком не видели и не слышали происходящего, продолжали отчаянно удерживать его за руки. Исли, единственный, кто не потерял присутствия духа, потому что просто не успел испугаться, оглянулся, убедился в том, что второй преследователь тоже надежно схвачен ловкими женщинами, и посчитал разумным остановить сани.

— Можете его отпустить, — облегченно сказала Т’амана, выпрямляясь. — Он больше не опасен. Как тебя зовут?

— Каур… — Мужчина сел, глядя на направленное прямо в лицо острие меча. — Ангус рубил по-настоящему, и я попытался ее защитить.

— Я видела. Она ранена, но жива, насколько мне известно. А ты редкий тауд, раз тебе удалось победить в себе голос хозяина.

— Второй раз, — брезгливо скривил рот Каур. — Она ни в чем не виновата, поэтому я старался как мог. Где Бриан? — Он резко повернулся на четвереньках и увидел вторые сани и распростертое перед ними тело. — Бриан!

Он стряхнул с себя Гвидана и бросился растаскивать женщин. Т’амана поспешила следом, предупреждая на ходу сестер, чтобы они больше не оказывали сопротивления. Тот, кого старик назвал Брианом, медленно приходил в себя после превосходного удара исподтишка в челюсть, которым владела старшая из гардиан. Сейчас все стояли вокруг юноши и старика, храня молчание и переглядываясь.

— Следите за дорогой, — велела Т’амана своим попутчикам и присела рядом с Кауром на корточки. — Твой сын?

— Младший.

— С ним ничего не случилось. Сейчас очухается. Послушай, ты хорошо понимаешь, что с вами происходит? Почему вы здесь оказались? Я никогда не была в шкуре тауда, поэтому не знаю.

— Мы ехали за каким-то важным человеком, которого должны найти и отвезти обратно.

— Вот твоя затычка в ухо. Сунь ее обратно, чтобы снова не попасть в переделку. Но перед этим, Каур, выслушай меня, и выслушай очень внимательно.

Парень уже открыл глаза и теперь изумленно переводил взгляд с красивой черноволосой женщины на отца и обратно.

— Тот человек, который едет с вами, опасен. В нем причина всех наших и ваших бед. Его нужно во что бы то ни стало связать и для надежности заткнуть рот кляпом. Кто знает, на что он еще способен. Ведь это он послал вас разделаться с нами?

— Да. Нам показалось, что вы нас преследуете…

— Теперь тебе известно, что так оно и есть. Послушай, что нужно сделать. Мы задержимся тут, а вы с сыном догоняйте их и сделайте вид, что справились с заданием. Кто там четвертый?

— Мой старший…

— Твои сыновья, как я понимаю, просто следуют за тобой. Они не тауды.

— Нет…

— Тем лучше. Тогда вы втроем запросто справитесь со всадниками и скрутите того негодяя.

— Я убью его…

— Нет. Этого делать никак нельзя. Поклянись, что не убьешь.

— Зачем он тебе нужен?

— Я же говорю, что только ему известно, где тот, кого мы ищем. А во-вторых, он важная персона, которая сослужит нам добрую службу, будучи в плену, а не в объятиях Квалу.

Кажется, старик понял. Он помог сыну подняться, посмотрел загнанным зверем на напряженные лица окружающих и пошел пошатывающейся походкой прочь. Юноша оглянулся на Т’аману и поспешил, как мог, следом.

— Каур! — позвала Т’амана.

— Что еще?

Она красноречиво показала на свое ухо. Старик кивнул и сунул затычку под волосы. Т’амана торжествующе подняла вверх большой палец, но Каур уже шел дальше, размышляя, вероятно, о том, стоит ли слушаться эту странную женщину или все-таки лучше просто оторвать бывшему хозяину его мерзкую плешивую голову. Проходя мимо саней Исли, забрал из них свой топор.

— Ты так быстро ему поверила? — первым не выдержал нависшего молчания Атмар. — Если они сейчас предупредят своих, нам будет еще труднее их одолеть. Надеюсь, ты это понимала, когда отпускала?

Т’амана обратилась к кузнецу раскрасневшимся не то от ветра, не то от волнения лицом.

— Если бы ты знал, что значит для тауда ослушаться хозяина и противопоставить, хотя бы на мгновение, его воле свою, ты бы не задавал таких вопросов. — Она посмотрела на подруг, призывая их в свидетельницы. Женщины закивали. — Если человек даже в зачарованном состоянии находит в себе силы бороться, свободный — он непобедим.

— Вот и я про то же…

— Надеюсь, ты меня понял, Атмар. Нам осталось недолго ждать. Двое в сани и следуйте за нами, остальные — за мной!

Пригнувшись, она побежала к деревьям, за которыми скрылись Каур с сыном. Еще по пути они услышали крики и звуки отчаянной борьбы. Похоже, Т’амана была права. Гвидан радостно взглянул на отца. Почувствовав на себе силу незнакомца, он был весьма доволен, что им не придется больше драться друг с другом. Теперь, как никогда, Т’амана заслуживала благодарности за спасение.

Когда они вбежали в лесок и приблизились к телеге, все уже было кончено. Два коня без седоков фыркали на некотором отдалении, обнюхивая бездыханные тела своих недавних хозяев, валяющиеся на дороге в изломанных позах больших брошенных кукол. Бородатый великан в короткой меховой куртке и с непокрытой кудлатой головой ходил между ними и невозмутимо подбирал разбросанное оружие. Каур и Бриан возились в телеге. Т’амана заглянула внутрь и увидела прочно связанного, но продолжающего отчаянно извиваться тщедушного человечка с перепуганными, совершенно бесцветными глазами навыкате, открытый рот которого был заткнут какой-то тряпкой и для надежности туго перехвачен поясом. Несчастный мог только сопеть и стонать, что он и делал, не прекращая.

— Быстро вы справились, — сказала Т’амана.

— Справились бы еще быстрее, если бы мои сыновья не замешкались, — ответил Каур, вытирая окровавленный лоб — память о щите Ниеракта. — Но они мне доверяют, что бы со мной ни происходило.

— Ты хорошо их воспитал. — Т’амана уже размышляла, как быть дальше. — Так куда вы направлялись?

— К нам. Туда, где мы с ним впервые повстречались. Теперь уже недалеко.

— Послушайте, а сами-то вы его видели?

— Кого?

— Демвера Железного, разумеется.

— Мы не знаем такого, — уверенно ответил Каур. — Он нам сказал, что нужно будет привезти кого-то важного, а кого — какая нам разница? Мы никого не видели. Все знает он.

Стоны не позволяли Симе услышать, что именно они говорят, но по взглядам было понятно, что речь о нем. Умирать очень не хотелось. Тем более сейчас, когда у него стали появляться кое-какие мысли относительно того, как обустроить будущую жизнь. Эх, если бы Томлин не был так встревожен пропажей своего предателя-военачальника! И если бы он сумел придержать язык за зубами, а не сболтнул, что видел Демвера почти живого, но точно не мертвого. Потому что мертвецы не могут уйти среди ночи из дому. Промолчи он, сейчас сидел бы в тепле и обществе соблазнительной дочки Скирлоха, а не трясся за свою жизнь среди предавших его фолдитов и явно не по-доброму настроенных девиц. Как он мог так глупо попасться, поверив в свою неуязвимость? Да еще отправиться туда, где однажды уже чуть не погиб, причем совершенно не будучи уверенным в том, что Демвер дожидается его именно здесь. Просто никуда больше он поехать не мог. С Томлином он поделился своим подозрением о том, что раненого Демвера подобрали его сообщницы из Обители Матерей, но вероятность этого сейчас проверили другие люди. А его дело — трястись по холоду в идиотской тарантайке на колесах, быть жестоко битым и мчаться от боли и страха. Снова заговорила эта чернявая бестия…

— Пленника перегружаем к нам в сани. Каур, ты умеешь ездить верхом?

— Почти не приходилось.

— Исли? Атмар?

— Мне мой зад дороже…

— Понятно с вами. Ладно, я сама сяду на одного, а второго буду вести. Каур, ты садись в телегу, поедешь за нами. Твои сыновья пусть стерегут пленника. Кляп ни под каким предлогом не вынимайте. Заговорит, когда мы того захотим.

— А с этими что? — поинтересовался старший сын Каура, указывая на два трупа. — Давайте я хоть доспехи с них сниму, чтобы добру не пропадать.

— Не нужно. Их мы заберем с собой. Они не виноваты, что служили не тому хозяину. Не бросать же их из-за этого посреди дороги. Люди все-таки. В телегу их.

— А нам что делать? — спросила одна из женщин.

— Думаю, ваша помощь нам больше не понадобится. Самое опасное, я надеюсь, позади. Езжайте домой, сестры. Всем будет лучше, если вас никто из посторонних не увидит. И поблагодарите от меня Корлис и Кармиту.

Никаких возражений не последовало. Женщины поклонились Т’амане, погрузились в сани, ни с кем не попрощавшись, сделали красивый вираж и умчались в обратном направлении.

Симе стало получше. Во всяком случае, убивать его пока не собираются. Надежд выкрутиться мало, но они есть. Хитрая девка нарочно развела их с Кауром по разным саням. Понимает, что он снова может как-нибудь изловчиться и привлечь старого богатыря на свою сторону. Даже затычки из ушей у него не вынула. Зато теперь ей самой приходится чуть ли не кричать, чтобы все слышали. Он тоже может крикнуть. Если выплюнет этот позорный кляп. Но грубый пояс, раздиравший рот, не позволял ни сомкнуть зубы, ни воспользоваться языком. Оставалось только ждать.

Правильно ли она сделала, что отпустила сестер обратно? Т’амана могла узнать это не раньше, чем они столкнутся с новой опасностью. Внутренний голос подсказывал, что важнее всего, чтобы сюда не примешали Обитель. Корлис, с которой она успела перемолвиться несколькими словами накоротке, ясно дала понять, что уже одного ее участия в этом рисковом предприятии более чем достаточно. Гардиан выпускали в мир вовсе не для того, чтобы они при первой же возможности обнаруживали себя. Для знакомых и соседей Т’амана была и оставалась интересной женщиной, хозяйственной, умной, водящей дружбу с некоторыми весьма влиятельными людьми вроде Ротрама. Но не более того.

Седло оказалось удобнее, чем она предполагала. Верхом ей ездить приходилось тоже совсем не часто, однако сейчас у нее было настроение вспомнить молодость, а заодно доказать всем своим поведением и местом единственного всадника, что здесь приказы отдает она. Мужчины с готовностью слушались ее и без этого, однако она хотела быть главной, во всяком случае, в собственных глазах. Ей вспомнилось, как в юности она белой завистью завидовала Кармите, чье слово становилось законом для любой гардианы. Именно эта зависть заставляла ее заниматься больше и упорнее подруг и в итоге сделала лучшей. Во всяком случае, самой ей так казалось. Вероятно, Кармита почувствовала ее тайное желание, потому что в один прекрасный день Т’амане указали на дверь. Не грубо и не впрямую, а очень вежливо и под общепринятым приличным предлогом: служба Обители требует от лучших сестер самопожертвования, что в ее случае сводится к оказанному ей доверию — ее отправляют в Вайла’тун и требуют стать обычной женщиной, то есть на самом деле глазами, ушами и руками всех трех Матерей — Белой, Синей и Черной. Зеленая, Лодэма, не в счет… Ее дела и заботы повернуты внутрь обительской жизни, тогда как благополучие и процветание остальных во многом зависит от внешнего мира.

С тех пор она бывала в Обители лишь изредка и всегда — под каким-нибудь благовидным предлогом, как сегодня. Пользуясь случаями, она с грустью убеждалась, что жизнь там ничуть не меняется, все течет своим чередом, Кармита по-прежнему у власти и не собирается выпускать ее из рук, а Корлис, с которой Т’амана сошлась довольно близко еще до своего «выселения», прекрасно с ней ладит и никогда не станет помогать Т’амане, если выражаться открыто, занять ее место. Кармите было немало зим, хотя она прекрасно выглядела и много чего еще умела и могла, однако Т’амана считала многие ее решения недальновидными и даже вредными для гардиан. Скажем, хотя Т’амана никогда не присутствовала на советах Матерей и могла лишь догадываться о принятых решениях по следовавшим за ними распоряжениям, она чувствовала, что Кармита прекрасно чувствует себя в раз и навсегда взятой на себя роли послушной исполнительницы, верной когда-то данному слову стоять на службе Обители и ее интересов. Т’амана тоже произносила эту клятву, однако она отчетливо видела, что постепенно гардианы начинают восприниматься чуть ли не как их белые сестры, фриясы, красивые, умелые и… безропотные. Это было, мягко говоря, недостойно гардиан. Вероятно, виной всему затянувшееся затишье, когда все обучение, все мастерство женщин-воительниц заканчивается службой либо скучающими без дела сторожами в той же Обители, либо, в лучшем случае, охранницами какой-нибудь более или менее важной персоны. Причем эта персона зачастую воспринимает их как свою собственность и может позволить себе раскатать губу и распустить руки. Кармите об этом неоднократно доносили, она все прекрасно знала и тем не менее никак не реагировала, кроме никчемных увещеваний и переводов девушек на другую службу, а точнее, их простой замены на более покладистых. Разве к этому должны сводиться обязанности настоящей Гормдор’айтен?

Она заметила, что машинально подгоняет коня и уже достаточно далеко оторвалась от саней и тем более от телеги, не слишком облегчившейся после пересадки. Покружила на месте, погладила варежкой мягкую гриву, потерлась о нее щекой и вспомнила последний разговор с Гвиданом. А может, и вправду к тэвилу все эти переживания? Парень молод и неплох собой, явно горит искренним желанием, ничего лучшего она пока не видела; некогда казавшийся привлекательным Ротрам увлекся другой, ей до жути наскучило засыпать и просыпаться одной, а там, глядишь, еще и дети пойдут, она станет действительно обычной женщиной, и тогда пропади пропадом Кармита, Корлис и те, на ком сейчас, получается, для нее сошелся весь белый свет. Вот именно, что белый. Цвет невинности и насквозь лживых фрияс. Оказавшись, как и она, за стенами Обители, они неплохо устраиваются, становятся женами всяких важных эделей, умело вертят мужьями, как им велит Дония, живут в достатке и любви и заботятся лишь о том, чтобы всем нравиться. Смогла бы и она так? Вряд ли. Все-таки она, можно сказать, родилась с оружием в руках и не мыслит себя просто нежной и домовитой женой. Вероятно, поэтому она в душе согласна уж если связывать с кем-нибудь свою жизнь, то желательно с тем, кто сам связан с оружием, железом, ударами и силой. Атмар женат, на него она даже при желании не имеет права претендовать, зато его старший сын смело рвется в бой, отец об этом догадывается, так что ей осталось только подыграть, чтобы со стороны это выглядело не более чем ее уступкой. Надо будет еще подумать на досуге.

— Ты не слышишь, что ли, как я тебя звал? — возмутился наконец нагнавший ее Исли. — Нужно подождать твоего друга Каура. Он единственный знает правильную дорогу.

— Я что, куда-то не туда вас завела? По-моему, тут даже свернуть некуда. — Она кивнула на сугробы по обеим сторонам.

— Почему ты не хочешь по-прежнему держаться вместе? Раньше у нас это неплохо получалось.

— Я? Почему не хочу? Мы вместе. Или тебе страшно, приятель?

— Мы без тебя скучаем, — заметил из саней Ниеракт. — Особенно твой пленник.

— Он наш пленник, — поправила она. — И если он скучает, развлеки его. У тебя ведь наверняка при себе какая-нибудь глиняная свистулька.

— Правильно, — подхватил Исли. — Вставь ее ему в зад, может, прок какой выйдет. Раньше он хоть выл, а теперь совсем замолчал.

Подкатил Каур.

— Первым делом, когда вернемся, прилажу к телеге полозья. Сплошное мучение. Радэлла только спасибо скажет.

— Так это ее телега?

— А чья же? Будь она моей, я бы давно управился. Ладно, поехали пока прямо. Здесь уже не так далеко осталось.

Т’амана сама удивлялась тому, что дорога в этих краях настолько приличная и наезженная, что конские копыта не вязнут в снегу. Впечатление было такое, будто местные жители после очередного снегопада вооружаются лопатами и выходят чистить ее от одного торпа до другого. Или у всех сани, и они по многу раз на дню катаются друг к другу в гости. Что было бы непозволительной роскошью даже в Малом Вайла’туне.

— Как вы такого добиваетесь? — полюбопытствовала она, пропуская сани Исли вперед и подлаживая бег коня под неспешную езду телеги.

— Чего именно? — покосился на нее Каур.

— Насколько я могу судить, тут живет не так уж много людей, телеги и кони есть далеко не у всех, а дорога все равно что в черте Стреляных стен, не только хорошо заметна, но и почти не проваливается.

— Земля сама ее такой делает.

— В каком смысле?

— Тепло, — пояснил Каур. — От земли поднимается в этом месте тепло, снег постоянно проседает и становится плотным. По весне она тоже первой растает. Правда, грязь будет.

«Придурки, — думал, прислушиваясь к их разговору, Сима. — Земля теплая! А почему земля теплая? Потому что под ней пролегают коридоры с теплым воздухом. Вот и подтаивает снег. Но вам об этом никогда не узнать».

— А сам ты чем у себя там занимаешься? На кузнеца больно смахиваешь.

— Нет, — усмехнулся старик. — Я не по этой части. Хотя погнуть железки — это мы с ребятами моими зараз.

— Чего же делаете тогда?

— А все. Чего только не делаем. Себя кормим. Поле у нас имеется. Вот и пашем. Иногда на охоту ходим. Иногда соседям, с чем попросят, помогаем. Сама скоро увидишь, нас там не так уж и много обитает.

— Чего-нибудь на продажу делаете?

— Какую такую продажу? Я как со сверами завязал, зарекся в Вайла’тун нос совать. Нечего там нормальному человеку делать. Сейчас вон впервые зим за пятнадцать в тамошних местах оказался. Нет, нам за ненадобностью.

— Без денег, значит?

— Они нужны, когда ничего делать не умеешь. А мы все, что нужно, умеем. Сосед у нас есть, Вайн, охотник заядлый, тот да, все лишнее на рынок свозит и всякое барахло потом домой тащит. Ну, ему простительно, у него хошь не хошь, а две жены имеются. Радэлла вон тоже время от времени телегу эту свою туда гоняет. Так у нее внучка-молодуха. А нам, мужикам, чего? Мы сами по себе неплохо живем.

— А косичка давно у тебя? — осторожно спросила Т’амана.

Каур выждал, пока передние сани отъедут подальше, покосился за спину, на покойников, не слышит ли кто, потом смерил собеседницу недоверчивым взглядом, помолчал и в конце концов ответил со вздохом:

— Со сверов еще.

— Ясно.

— А кроме тебя многие про меня знают? — В голосе старика звучала неподдельная тревога.

— Кто со мной, все знают.

— Тэвил…

— Я не имела права скрывать от них ту опасность, которой мы все подвергались. Сам понимать должен. Но они не простые попутчики. Языком зря не болтают. Если бы они сказали хотя бы половину того, о чем знают, нас бы всех давным-давно Квалу к себе прибрала. Проверенные.

— Все равно нехорошо, — угрюмо бубнил в бороду Каур. — Это я сплоховал. Нельзя было ему так легко уступать. Теперь молва разнесется.

— За меня и моих людей можешь не беспокоиться.

— Не могу не беспокоиться. Хотя и поздно уже, понимаю.

— А что парней своих не женишь? — попыталась Т’амана поменять тему разговора. — При себе держишь?

— Им пока за ненадобностью. Вон у Радэллы внучка еще чуток подрастет, глядишь, Бриана за нее сосватаю. А так чего, одни беды от вас, от баб.

— Так уж и от нас! По тебе так вообще ничего не надо, ни торговли на рынке, ни женщин в доме. Неужели всю жизнь бобылем так и прожил? Тогда мужики твои откуда взялись?

— Вестимо от такой же бабы, как ты. Может, и не покраше тебя была, но тоже своевольная и себе цену знала. Так ведь я на ней и не женился.

— Двоих родила, а не женился?

— Не-а, не стал.

— За ненадобностью? — улыбнулась Т’амана.

— Именно. Она свое дело сделала, я ее отблагодарил по-свойски, вот и сказочке конец.

— Убил, что ли?

— Скажешь тоже! — В глазах Каура появились хитрые искорки. — На все четыре стороны отпустил. Может, она даже где у вас там, в Обители, обосновалась. Про то неведомо. А ты сама кто такая будешь?

— Я-то? Т’аманой меня зовут. Какие еще вопросы?

— Драться умеешь, — похвалил старик. — Нога вон до сих пор болит, как ты меня саданула своей палкой. Не ожидал.

— Смотреть надо, куда прыгаешь.

— А остальные ваши кто?

— Атмар — кузнец с сыном. Тот, что на нас смотрит, гончар. Ниерактом звать.

— А толстяк?

— Из рыбаков будет. Раньше на заставе служил.

— Я так и понял, что он единственный, кто в ратном деле смыслит: даже не пошевельнулся, когда мы на вас напали. — Старик хохотнул.

— Зато если бы я разрешила ему по вам пострелять из арбалета, думаю, ты бы даже не успел удивиться его меткости.

— Т’амана! — снова окликнули ее спереди.

Сани остановились. Когда они подъехали, Ниеракт и Атмар уже поспрыгивали на дорогу и теперь что-то разглядывали впереди. Гвидан предусмотрительно остался с пленником.

— Наших рук дело, — буркнул Каур.

Т’амана сперва не поняла, что происходит, но потом увидела разбросанные по дороге трупы пяти мергов в полном вооружении и три туши коней. Вопросительно посмотрела на старика.

— Они нас прошлой ночью преследовали. Он велел отбиваться. Ну вот мы их и побили. Там дальше еще столько же должно быть. Моя коняга столько не свезет, — предупредительно добавил он.

— Что будем делать? — спросил Атмар, взвешивая в руке длинный меч и не глядя на Т’аману. — Оружие и доспехи я бы точно забрал. Могут хорошим людям понадобиться, а можно и продать недешево.

— Забираем, — согласилась Т’амана. — И трупы мы должны забрать с собой. Они ничем перед нами не виноваты. Напротив, похоже, они хотели доброе дело сделать, да не смогли.

— Не свезет, — напомнил Каур.

— Исли, помоги ему запрячь свободного коня. Две лошади должны справиться.

Толстяк, уставший от долгого сидения, с удовольствием соскочил на снег и потянулся. Осмотрел оглобли у телеги.

— Нет, не получится, — заключил он. — Два коня ни рядом, ни друг за другом не поместятся. У меня сани, пожалуй, пошире будут. Можно попробовать.

Он оказался прав. Пришлось всем меняться местами. Теперь сани превратились в труповоз с семью безжизненными телами, а пленник и все остальные переместились в телегу. Пока возились с оружием, доспехами и телами, лошади немного передохнули. Наконец двинулись дальше, но уже заметно медленнее, чем прежде, потому что впереди, следом за Т’аманой, теперь катила телега, а сани замыкали процессию, чтобы запах от начавших разлагаться тел не бил по ноздрям.

Довольно скоро, как и предупреждал Каур, они увидели посреди дороги еще четыре мерга. У одного была отрублена голова. Другой лежал в неестественной позе, как будто ему перекрутили нижнюю половину тела. Третий свешивался вниз головой с голых кустов, пронзенный в живот мечом, возможно, собственным. Четвертый лежал на животе, придавленный тушей мертвого коня.

— Далеко еще до вашего поселения? — на всякий случай уточнила Т’амана.

— До перекрестка, а оттуда примерно столько же, сколько отсюда до холма, где вы нас нагнали.

Т’амана распорядилась забрать и этих воинов. Исли морщился, но тоже помогал остальным. Вероятно, ему это напомнило, как до зимы он вот так же возил в своей телеге дохлую рыбу на рынок. Теперь от саней след оставался не менее глубокий, чем от колес.

— Ты уверен, что это последние? — окликнул толстяк Каура, забираясь на козлы.

— Я всех, кого когда-то был вынужден убить, помню. Больше нет.

Все теперь поглядывали на старика и его сыновей если не с уважением, то с некоторым удивлением и трепетом. Втроем расправиться с десятком мергов на их веку никому еще не удавалось. Стали понятны опасения Т’аманы и ее спасительная ловкость, когда им посчастливилось обезопасить старого вояку. Отрубленная голова мерга, которую удалось найти и уложить в сани, красноречиво намекала на то, что могло бы в случае оплошности произойти с каждым. Каур бы их просто запомнил, как и остальных.

На перекрестке свернули направо. Дорога пошла вдоль опушки леса, то поднимаясь на пологие холмы, то спускаясь в просторные долины. Никакого жилья поблизости видно не было.

Исли все подумывал о своем плане, заняться осуществлением которого он собирался с приходом тепла. Сколотить вместе несколько бревен и отплыть на них подальше от берега, предварительно привязав на прочную веревку или цепь, чтобы не унесло. Может, и улов совсем другой пойдет. У берега его друзья уже давно одну мелочь вытаскивают. С такими успехами скоро все будет уходить кошкам на прокорм. Вот бы еще узнать, удалось тем смельчакам добраться на таком сооружении до противоположной стороны Бехемы!

Гвидан с удовольствием посматривал на Т’аману, предвкушая, как останется с ней наедине и даст наконец волю чувствам. Он несколько раз замечал ее задумчивые взгляды и представлял, что она размышляет о том же. Отец, разумеется, покочевряжится для порядка, но не станет ему мешать. Да и что с того, если она его старше? Не старуха ведь. Наоборот, с таким подвижным и сильным телом любая молодуха ей позавидует. Отец разве что ему позавидует. Есть еще, правда, Ротрам, ее близкий приятель, который, если верить слухам, отдал ей для житья свой дом, понятно, не просто за красивые глаза, но сам он там редко появляется, да и тоже ведь не молод уже. Небось тоже женат. Такие, при деньгах да при деле, обычно порожняком не ходят. Нет, кто бы там что ни говорил, а надо ковать железо, как говорит отец…

Ниеракт вспоминал своего юного помощника Шилоха, который где-то умудрился простыть и которого он вынужден был сегодня оставить на попечение домашних. «Толковый малый. Башка хорошо варит. Постоянно какие-нибудь придумки подбрасывает. Подрастет — не хуже Хейзита будет. Эх, Хейзит, старина, угораздило же тебя вляпаться во все эти замковые заговоры. Пришел бы ко мне со своей простой до безобразия идеей — сейчас бы всех соседей глиняными камнями снабжали, бед не знали, деньги мешками гребли, да все бы еще и благодарили при случае. Надо же было ему этим выродкам довериться! Да и я сам хорош: промолчал, не уберег, не предостерег. Теперь прячется со всем семейством своим скудным неизвестно где, все потерял, ничего не приобрел — вот и цена его прирожденному таланту, от отца унаследованному. Не скоро, похоже, в родной дом вернуться сможет. Одна надежда на соседей, что приличия не попрут и не растащат таверну по бревнышкам на дрова. Не должны вроде. А там кто знает? Сейчас неизвестно, какая новость тебя завтра разбудит. Вчера Ракли спихнули. Сегодня преемник его пропал. Завтра, может, вообще замка на прежнем месте не окажется. Куда все катится?..»

Сима замерз и хлюпал носом. Приходилось кое-как дышать через рот, но он уже чувствовал, что завтра, а то и к вечеру будет болеть горло. Доездился. Простужался он обычно тяжело, надолго и вылечивался только в теплой постели с постоянным подношением всяких горячительных напитков. Теперь ему ничего подобного не видать. Того и гляди за ненадобностью в снег сбросят и дальше поедут. Нет, пока, конечно, не сбросят. Думают, будто он что-то знает. Довезут до избы, а там допрос с пристрастием учинят. А что ему отвечать прикажете? Что понятия не имеет, куда подевался раненый Демвер? По виду непохоже, чтобы они были его друзьями или даже знакомыми, так что рассказами о том, как он, Сима, выхаживал беднягу, один, глухой ночью, в заброшенном доме, едва ли их разжалобить. Если бы он так глупо и так крепко не заснул тогда! Может, те мерги, что теперь трясутся в телеге позади, добрались бы до него и помогли довезти раненого до замка. Тогда Симе была бы совсем другая цена. Как-никак поймал и доставил предателя. Надо же до такого додуматься: украсть драгоценные доспехи и передать их, как предположил в разговоре с Томлином Сима, дикарям. Им-то они на кой сдались? Томлин, кстати, от этой мысли аж подскочил. Промолчал, но что-то явно задумал. Скирлоху даже ничего не сказал. Во всяком случае, при Симе. Но и Скирлох заметно после этой вести повеселел. А так лица на нем не было. Чего-то они оба страшно боятся, хотя с виду все у них получается и все складывается им во благо. Если ему удастся выкрутиться и из этой передряги, надо будет обязательно выяснить, что творится. Еще не хватало, чтобы он свой момент упустил… «Ну а ты что на меня так уставился?»

Это относилось к Атмару, который как раз думал о том, почему таким мерзким и тщедушным людишкам достается все, а другим — почти ничего. Под другими он понимал в первую очередь себя. Тоже вроде жаловаться вред: и кузня есть, и сыновья, и жена справная — и все равно хочется чего-то большего, чего-то, что изменило бы в корне нынешнюю его жизнь, придало ей больше смысла, что ли. «Видать, старею». Раньше таких мыслей не возникало. Но, глядя на сына, на эту красивую женщину, радуясь за младшего, Сартана, который, похоже, делает неплохие успехи в замке, хоть и постоянно рискует, Атмар нет-нет да и ловил себя на том, что теперь это уже к нему самому почти не относится. Он прожил пятьдесят шесть зим, продолжил дело своего отца, кузнеца, умевшего создавать прекрасное оружие, с детских лет привык неустанно трудиться, радоваться каждому новому дню и любить то, что имел, однако сейчас, сидя в раскачивающейся телеге подле связанного пленника, он осознавал, что в его жизни до сих пор что-то было не так, что-то, что помешало ему стать тем, кем он иногда видел себя в снах, — красивым, богатым и независимым от всех этих вечных обязанностей перед женой, детьми и перед самим собой. Почему его стали посещать подобные мысли именно теперь, он не знал. Раньше такого за ним не наблюдалось. Но раньше он и не срывался с места, успев только кликнуть сына, чтобы мчаться невесть куда и зачем лишь потому, что какому-то старику-сторожу пришла в голову идея спасти не то предателя, не то героя, не то просто очередного дурака. Причем он вовсе не сожалел о таком своем поведении, он мог бы даже гордиться, что вносит скромный вклад в некое Великое Объединение, что от него кое-что да зависит и что оба сына смотрят на него с уважением. Он привык. А хотелось не то чтобы остепениться, нет, степенности ему было не занимать, но чего-то, что дало бы ему повод сказать: я не зря прожил эту жизнь. Его оружие защищало и убивало, его дети занимались каждый своим любимым делом, его жена, вероятно, по-прежнему любила его. Тэвил, что ему еще нужно?! Однако вот перед ним лежит, свернувшись от холода, мерзкий человечишка, которого нельзя даже пальцем тронуть, потому что он хорошего происхождения и живет в богатстве и достатке, потому что он из совершенно иного мира, где о тебе заботятся другие, где ты лишь распоряжаешься, а тебя подобострастно слушаются и спешат выполнить любую прихоть, где тебе не нужно задумываться о завтрашнем дне, запасаться дровами, покупать еду, одалживать у соседа телегу или сани, чтобы съездить на рынок и как следует закупиться на долгое время вперед, где тебя, наконец, по первому зову посещают самые красивые и доступные женщины, каких только можно себе вообразить, изображающих любовь, но дарующих настоящее наслаждение…

— Отец, ты спишь?

Гвидан трогал его за локоть.

— Да нет, просто укачало… Что стряслось?

— Похоже, мы подъезжаем.

Уже смеркалось. Далеко впереди виднелся высокий холм, поднимавший горизонт к розовеющему небу в красивых перистых облаках, а слева, у его подножия, за сугробами и заснеженными кустами мерцали огоньки в окнах нескольких уединенных изб. На душе у Атмара потеплело. Ему вспомнилось, как когда-то давно, в его далеком детстве, точно так же выглядела большая часть Вайла’туна за чертой нынешних Стреляных стен: малонаселенная, милая и уютная.

— Не похоже, чтобы нас тут ждала засада, — пробормотал он, протирая глаза и не понимая, когда успел уснуть.

— Т’амана поскакала вперед на разведку. Вон она, кстати, возвращается.

Сани и телега встали в ожидании.

Т’амана не спеша приблизилась и сообщила, что впереди все выглядит спокойно. Никаких постов или охраны. В двух из четырех изб горит свет.

— Все правильно, — прервал ее Каур, которому явно не терпелось вернуться домой. — В ближней сюда живем мы, так что там некому свет жечь. А в дальней — Радэлла. Если там нет огней, значит, внучка либо не вернулась, либо к соседям пошла.

— Кто еще там у вас живет?

— Про Вайна, охотника, я тебе уже говорил, кажись. Две жены у него да собака. Второго соседа зовут Холли. Раньше служил конюхом при замке. Когда его оттуда турнули, поселился у нас с женой и сынишкой. Хозяйственный. Живность всякую разводит. Больше никого вроде нет.

— Как думаешь, наше появление сразу заметят?

— Издалека еще. У нас там так избы стоят, что вся дорога в обе стороны просматривается. Да ты не бойся, у нас народ мирный.

— Если вроде вас, то бояться действительно нечего.

— Вот и я о том же.

Подъезжали, однако, к избам осторожно, стараясь не шуметь. Бриан соскочил с саней и побежал распахивать калитку из длинных жердей, за которой открывался пустой двор с низеньким, зато широким сараем.

— Трупы оставим пока в телеге, — сказала Т’амана.

— Нет, лучше сгрузить их на снег, — возразил Каур, делая знак старшему, Ангусу, чтобы подсобил. Бриан тем временем уже возился на крыльце избы, открывая примерзшую дверь. — Положим вон с краю, накроем ветками, пролежат до утра в лучшем виде. А там решим, что с ними делать.

— Ты хозяин, — согласилась Т’амана. — Поступай как знаешь.

— Идите пока в дом, отогревайтесь. Бриан вам там все покажет. Да оружие с собой прихватите.

Атмар с Гвиданом вызвались помочь Кауру. Мертвецы были тяжелыми. С воинов, прежде чем укрыть их ельником, снимали шлемы, кольчуги и пояса. Сапог трогать не стали. Не босиком же им на тот свет отправляться. Когда все необходимые приготовления были сделаны и вдоль забора пролегла полоса валежника, а рядом образовалась железная горка из доспехов, Атмар выпрямился и увидел в двух шагах от себя мальчишку. Паренек без страха наблюдал за их работой и только сейчас решился подать голос:

— Дед Каур, а вы Пенни обратно привезли?

— И ты здравствуй, Эйн. — Старик хотел было потрепать мальца по вихрам, но тот с серьезным видом увернулся. — Нет, не привезли. Она от нас убежала еще вчера по дороге. Видать, не вернулась?

— А что вы с ней там сделали? — не унимался собеседник, грозно наступая на седого великана. — Куда вы ее умыкнули? Почему она от вас бежала? Мы ее тут ждем.

— Погоди, дружище, не сыпь вопросами, на которые я не знаю ответов. Дай с дороги передохнуть. Потом осмотримся, а там, глядишь, и поисками Пенни твоей займемся.

— Не моя она, дед. Но ты последний ее видел. С тебя и спрос. Кого вы тут разложили? Кто эти люди? — Он кивнул на Атмара и Гвидана, который не стал дожидаться конца перепалки, подхватил часть доспехов и пошел в дом.

— Гости мои. Мне теперь что ж, перед тобой отчитываться прикажешь? Иди давай, шустряк, завтра поговорим.

Мальчишка спорить не стал, повернулся и побежал к забору, через который легко перебрался на соседний двор.

— Суровые у тебя, однако, соседи, — усмехнулся Атмар.

— Сын Холли. До всего ему есть дело, а особенно до того, что касаемо этой самой Пенни. Запал на нее, аж жаль.

— Думаешь, сгинула?

— Кто ж ее знает? — Каур довольно осмотрел результаты своих трудов, взял в обе руки, сколько мог унести, и пошел следом за Гвиданом. Атмару остался один меч и помятый в двух местах шлем. — Когда заварушка первая началась, Бриан ее втихаря освободил, она и дала деру. Девчонка смышленая, просто так затеряться да погибнуть вряд ли могла. Там еще вроде кони без седоков оставались. Видать, села на одного да ускакала куда-нибудь не домой. Может, в Обитель подалась. До нее как будто недалеко было. Ладно, заходи в избу. У нас заботы нынче поважнее намечаются.

Он даже не догадывался, насколько оказался прав.

Потому что в это же самое время в доме охотника Вайна шел настоящий военный совет. Когда вошел Эйн, все разом замолчали, и хозяин поманил его в центр комнаты.

— Ну, выкладывай, что ты там видел.

— Пенни с ними нет. Я с Кауром разговаривал. Они целые сани трупов привезли. Я одиннадцать насчитал. Положили прямо на снег и наскоро ветками забросали. Целая гора доспехов во дворе получилась.

— Я же говорил! Они убили моих людей! — стукнув кулаком по столу, вскочил с места Алард. — Как они смели вернуться? Подлецы! Если вы сейчас не пойдете со мной, я сам с ними расправлюсь.

— Сядь, служивый. — Тангай ухватил мерга за рукав и настойчиво потянул вниз. — Если они и правда укокошили твоих ребят, один ты с ними тем более не справишься. Тут не за меч хвататься, а думать надо. Как он с тобой разговаривал? — обратился он к мальчугану.

— Как-как, как обычно. Послал подальше, говорит, мол, утром поговорим, а сейчас, мол, гости у меня, некогда.

— То есть от тебя не скрывался, говорил как всегда?

— Ну да, вроде так. Только голос усталый.

— Кого еще с ним увидел? Что за гости?

— Оба сына с ним вернулись. Еще там мужик толстый был. Еще двое ему с мертвецами помогали. Одного, связанного или мертвого, в дом занесли. И женщина с ними.

— Одиннадцать трупов, однако… — протянула Леома, тревожно глядя на мужа.

— Что будем делать? — обратился Вайн к присутствующим.

Хейзит сидел у очага и грел замерзшие руки. Они с Тангаем недавно вернулись из ближайшего подлеска, где метили стволы под вырубку для будущего дома. Местные обитатели не трогали их на дрова, поскольку сосенки и правда стояли одна стройнее другой, так что валить такую красоту на растопку было бы грешно. Но когда речь зашла о новой избе, Вайн сам указал на это удобное место. Тангай остался доволен и прикинул, что намеченных деревьев должно хватить по меньшей мере на сам дом.

Гийс ходил с ними. Тангай все же опасался его и не хотел оставлять с женщинами. Да и лишние руки в таком деле никогда не помешают. Без саней валить и обрабатывать лес придется на месте, так что три топора, знамо дело, лучше двух. Тем более что отец Гийса, хоть и был по-прежнему плох, оставался под присмотром сразу четырех женщин и едва ли мог мечтать о лучшем обхождении.

— Нам в любом случае не обойтись без саней, — напомнила Гверна.

— А может, все же лучше здесь его выходить? — Элла тоже посмотрела на мужа, ища поддержки. — Вы же сами говорите, что для него сейчас самое важное — покой…

— Мы не знаем, с какой целью он здесь. В любом случае в замке ему окажут помощь получше нашей.

— Сомневаюсь, — прервал Гверну Гийс. — Если бы мне позволили злоупотребить гостеприимством наших хозяев, я бы тоже настоял на том, чтобы отец полежал здесь. В замке с ним будут обращаться не так тепло. — Он переглянулся с Эллой и улыбнулся. — Я очень надеюсь, что он сегодня-завтра наберется сил и заговорит. Тогда мы поймем, что делать.

— Никто никого отсюда не гонит, — заверил слушателей Вайн. — Пусть раненый пробудет здесь ровно столько, сколько нужно. Это меня смущает меньше всего. А вот больше всего — наши вернувшиеся соседи. Пожалуй, мне придется к ним все-таки сходить и разведать по-свойски, что почем.

— На ночь глядя не ходи, — остановила мужа Леома. — Эйн ведь тебе внятно сказал: им сейчас ни до кого, они отдохнуть хотят.

— Я схожу, — снова встрепенулся Алард.

— Сиди ты, — буркнул Тангай. — Твои добры молодцы уже раз сходили. Чему вас только теперь учат? Храбрость показывать? А вам не говорили, что храбрость без ума — что без мужа жена? Мечом махать невелика забота научиться. А ты поди без меча врага победи.

— Что-то ты разговорился, дровосек, — заметил Алард, хотя вставать на сей раз не спешил. — Не много ли на себя берешь?

— В самый раз, служивый. Я свою меру давно изучил. Тут у нас дело мудреное приключилось. Посмотри, сколько умных голов собралось, а никто пока ничего путного не придумал. Так что твое нынче первейшее занятие — начальника сторожить. Он тебя еще, быть может, отблагодарит, если очухается. А соседи могут и черепушку проломить.

В дверь постучали. Не грубо, но настойчиво. Переглянулись.

— Открывай, что уж делать, — ни к кому не обращаясь, сказал Тангай. — Если хотели, нас уже через окна всех рассмотрели.

— Открыто! — крикнул Вайн.

На пороге появилась высокая женщина в необычной вязаной шубе с надвинутым на глаза капюшоном. Явно не ожидая увидеть такого количества незнакомых лиц, замешкалась, но не испугалась. Вошла, прикрыв за собой дверь, сбила капюшон на затылок. Гверна бросила украдкой взгляд на сына. То ли возраст такой, что от всякой юбки голову готов потерять, то ли везет им в последнее время на видных девиц.

— Здравствуйте, люди добрые. Простите, если помешала вашему вечеренью. Меня Т’аманой зовут, если что. Мы с друзьями тут у соседа вашего, у Каура, остановились. — Она мяла в руках рукавицы, будто смущалась, а сама внимательно рассматривала присутствующих, пытаясь угадать, кто есть кто. — Ищем одного человека. Его в ваших местах последний раз видели. Раненый он, вероятно, сильно. Спасти его нужно, спрятать понадежнее.

— А чего так? — поинтересовался высокий мужчина, облаченный в кожаный камзол мерга с двумя вышитыми листьями желтого цвета на груди.

— В замке его в измене подозревают, — без обиняков пояснила гостья. — Теперь повсюду рыщут, разыскивают. Говорят, он ценные вещи из замка умыкнул и дикарям их хотел отдать.

— А почему ты решила здесь его искать? — уточнил неказистый дедок из угла.

— Так я же не из замка послана. У меня свои наводчики имеются. — Она откинула за плечи роскошные черные пряди. — По их сведениям, его видели недавно как раз в ваших местах. Вот я и зашла на всякий случай справиться. Уж не знаю, правду ли про него говорят, но только для него же лучше будет, если мы его первыми найдем.

— А звать-то как твоего предателя? — спросила женщина приятной наружности, до сих пор изучавшая стол, будто не зная, пригласить гостью к закончившемуся ужину или не стоит.

— Да простит меня ваш товарищ брегон, который наверняка с ним знаком, но только кличут его Демвером Железным.

— Интересное имечко, — опережая всех, снова заговорил дедок. — А большим секретом будет узнать, что такого ценного он в замке раздобыл?

— Т’амана! — позвали с улицы. — Т’амана! Ты где? Пошли подкрепимся!

Один из присутствующих, молодой парень с выразительным лицом и задумчивым взглядом серых глаз, словно очнулся, метнулся к окну, попытался что-то там разглядеть, безуспешно, тогда решил выбраться из-за стола, кого-то толкнул, наконец, высвободившись, замер перед гостьей.

— Хейзит! — попыталась остановить его понравившаяся Т’амане женщина.

— Слишком много совпадений, — оглянулся на нее юноша и ошарашенно взглянул на черноволосую красавицу. — Как его зовут?

— Я же сказала — Демвер…

— Нет! Того, кто вас сейчас окликнул?

— Исли…

Юноша чуть не оттолкнул ее в сторону и рванулся к двери.

— Хейзит, не надо! — крикнул вскочивший на ноги дедок.

Но дверь уже распахнулась настежь, и внутрь залетел клубок вечерней стужи.

— Исли! Старина! Какими судьбами?

— Хейзит… Дружище! Вот не ожидал! Живой! Эй-эй, братец, не задуши! Ну-ка, дай я тебя тоже обниму!

«Произошло нечто очень важное», — поняла Т’амана. Все обитатели избы повставали со своих мест и кто в чем был высыпали на крыльцо, увлекая ее за собой, на улицу, смотреть, как разволновавшийся толстяк тискает их хохочущего от радости товарища.

— Мама, это Исли! — обернулся юноша. — Это наши друзья, мама!

Т’амана покосилась на женщину и заметила у той в смеющихся глазах искорки слез. Когда женщина назвала имя сына, она слабо припомнила какую-то недавнюю историю про убийство нескольких мергов прямо в черте Стреляных стен и побег подозреваемого в этом целого семейства. Неужто это те самые люди? Если так, то у них теперь даже слишком много общего.

— Исли, что ты тут делаешь? Надеюсь, не меня искал?

— Признаться, нет, — отвечал толстяк, смущенный таким всеобщим к себе вниманием. — Я просто Т’аману подвозил. Мы Демвера ищем, ну, того, что теперь в замке верховодит. Она не сказала?

— Сказала. Мы поможем вам его найти. Слушай! Бывают же на свете совпадения! Я уж не чаял тебя увидеть. С тобой кто-нибудь еще из наших приехал?

— Пойду-ка я в дом, — сказал дедок и, деловито подвинув Т’аману локтем, ушел в тепло.

За ним потянулись и остальные. Замешкался только юноша с голубыми печальными глазами и едва пробивающейся бородкой. Он сошел на ступеньку вниз, постоял рядом и негромко спросил:

— Что вы знаете о Демвере?

Только сейчас она заметила, что в его наряде тоже присутствуют отличительные особенности виггера.

— О его существовании я узнала только сегодня утром, — пожала плечами Т’амана. — Но мне сказали о нем мои друзья и попросили во что бы то ни стало отыскать и спасти. Вы знаете, где он?

— Почему вы назвали его предателем? — пропустил он ее вопрос мимо ушей.

— Они так не говорили. Они сказали, что его считают предателем в замке и потому всюду разыскивают. Моя задача их опередить и найти его живым или мертвым.

— Мне хочется вам верить, — сказал юноша. — Меня зовут Гийс. Я сын Демвера Железного. Идемте, я вам кое-что покажу.

Они зашли обратно в избу. Гийс подвел Т’аману к дальнему углу комнаты, задернутому вышитым пологом. Молоденькая девушка попыталась его удержать. Мягко отстранив ее, юноша отодвинул полог. Прямо на полу под толстым одеялом лежал мужчина, длинные волосы которого почти по-женски обрамляли его спокойное лицо. Т’амане бросилось в глаза отсутствие бороды. Немногие мужчины, которых она знала, утруждали себя бритьем. Вероятно, незнакомец брился последний раз несколько дней назад, потому что сейчас его волевой подбородок покрывала светлая, но густая щетина. Он спал.

— Это твой отец? — спросила она.

— Разве он похож на предателя? — вопросом на вопрос ответил Гийс. — Предателей и без него хватает.

— Он хотел сделать одно очень важное дело, — согласилась Т’амана. — Что-то пошло не так, и он за это поплатился. Он сильно ранен?

— В ближайшее время мы не хотели бы его никуда перевозить, — сказала подошедшая к ним женщина, которую Хейзит назвал матерью. — Он слишком слаб. Но главная опасность, на мой взгляд, миновала. Ему вовремя успели оказать первую помощь и очистили рану. Если бы началось заражение, он был бы уже мертв.

— Вы его нашли?

— Нет. Его привезла наша здешняя соседка.

— Радэлла?

— Вы знаете ее?

— Я тоже оказывала ей недавно первую помощь.

— Радэлла ранена? — воскликнула в испуге прислушивавшаяся к ним девушка. У нее оказался неожиданно хрипловатый голос, как будто она простудилась, тогда как лицо было совсем детским и очень хорошеньким. — Пенни с ней?

— Не знаю, кто такая Пенни, а что касается Радэллы, то ваша соседка проявила удивительную стойкость и мужество. — Т’амана остановила себя на полуслове, сообразив, что не стоит выкладывать всех подробностей произошедшего: Кауру и его сыновьям здесь еще жить да жить. — Надеюсь, с ней все будет в порядке. Она у надежных людей.

— Послушайте. — Гийс словно спохватился. — Вы упомянули, что мой отец делал какое-то важное дело. Так вы знаете, почему он оказался здесь?

— А вы разве нет?

— За все время он сказал не больше пяти слов. Я оставил его в замке много дней назад и совершенно не предполагал, что мы тут встретимся. Ну так что же это было за дело?

Т’амана почувствовала, что завладела всеобщим вниманием. Придется ей отвечать доверием на доверие.

— Он должен был встретиться с вождями шеважа и передать им ценный дар… доспехи Дули… — Вздох неподдельного изумления. — …В знак примирения между нашими народами.

— Но тогда это действительно предательство! — отшатнулся Гийс.

— Все не так просто, как вам кажется, — улыбнулась Т’амана. — На самом деле мы не два народа, а один, только поделенный с незапамятных времен и подло обманутый. Ваш отец как раз и хотел положить конец этой лжи. Если называть вещи своими именами, то он совершил подвиг.

— После того, что эти дикари нам устроили? — возмутился старик. — Хорошенький подвиг! Да простят меня женщины, но мне почему-то расхотелось спасать его шкуру.

— Помолчи, Тангай! — цыкнула на него мать Хейзита. — Тут явно не все так просто.

— Да, тут все очень сложно! — передразнил ее дед.

— А ты сам посуди, зачем такому человеку рисковать жизнью и забираться в логово шеважа, чтобы покончить, как она говорит, с войной, если для него война именно то, ради чего он живет? Если права она и те слухи, которые в свое время передавал мне по секрету муж, слышавший их в замке, и наши народы перестанут враждовать, Демвер первым окажется без дела. Разве не так? Вот ты, дровосек, разве стал бы ты поджигать лес, который дает тебе работу и кормит?

— Только если бы наверняка знал, что там прячутся все шеважа. Вместе с нашими потерявшими всякую совесть военачальничками.

— Где вы его намереваетесь прятать и от кого? — не обращая внимания на перепалку, поинтересовался Гийс.

— В Вайла’туне достаточно надежных людей и мест, где ваш отец будет в безопасности, — заверила Т’амана.

— А самое надежное здесь, — веско заметила полноватая женщина и посмотрела на хозяина избы, ища поддержку.

— Но она же сказала, что его тут видели, — напомнила хорошенькая девушка. — Теперь к нам наверняка понаедут люди из замка.

— Тот человек, который его действительно видел и привел нас сюда, — объяснила Т’амана, — крепко связан и больше никому ничего не расскажет.

— Вы поймали Симу? — изумился Гийс.

— Лежит с кляпом во рту в избе Каура.

— Жалко я его тогда в доме не добил, — цыкнул дед и полез пальцем в рот ковыряться в зубах.

— Это очень хорошо, — продолжал Гийс. — Теперь у нас на всякий случай есть заложник.

— Хорошего мало, — напомнил о себе брегон. — Если он предупредил своих о том, куда направляется, скоро у нас тут будет десятка два мергов.

— Если Каур теперь на нашей стороне, — прищурился дед, — будем их бить, как и раньше били. Нечего им сюда соваться.

К счастью, брегон, похоже, уже настолько к нему привык, что перестал обращать внимание на постоянные выпады. Т’амана присела на корточки и потрогала шею спящего. Пульс бьется ровно, жар есть, но небольшой. Что же делать? Единственный приемлемый выход — ждать ночи и пробовать повстречать во сне Ахима, чтобы посоветоваться. Вообще-то в душе она соглашалась с тем, что здесь, вдали от всех, место для сокрытия неплохое. Если только не пожалуют непрошеные гости. Спрашивать Симу бесполезно. Она уже попыталась с ним поговорить, вынула кляп, дала воды, но в ответ столкнулась с таким ледяным презрением, что плюнула и сама отправилась на поиски. Которые по чистому совпадению увенчались успехом. Если Сима и заговорит, то непременно будет врать, и скорее всего, что никому ничего не сообщал заранее, поскольку в его интересах, чтобы сюда нагрянула подмога из замка, да побыстрее. И схорониться толком не получится: если только ночью не повалит снег, следы телеги любого наблюдательного мерга приведут точно на двор Каура.

— А больше у вас тут поблизости негде спрятаться? — спросила она, обращаясь к матери Хейзита.

— За холмом, почти у самого Пограничья, есть заброшенная изба с хозяйством. Его там, собственно, и нашли. Но я считаю, что там гораздо опаснее. Место пустынное, неизвестно, кто туда наведывается, может, даже шеважа. Там ни еды, ничего нету. Мы там были. А тут хоть подвал есть. Да и подозрений меньше. А людей, наоборот, больше. Так что если у вас нет лучших предложений, я бы настаивала на том, чтобы лишний раз не рыпаться, а остаться пока здесь. Если только этот Каур вас не гонит.

— Ну, до утра нам точно тут заночевать придется. — Т’амана накинула капюшон и всем своим видом показала, что не намерена дольше злоупотреблять всеобщим вниманием. — Ладно, пойду к своим. Спокойной ночи.

Когда она вышла на крыльцо, Хейзит все еще разговаривал с Исли. Было похоже, что толстяк знает теперь не меньше ее.

— Видела? — спросил он.

— Да. Спит. Трогать пока не имеет смысла. До утра подождем, а там посмотрим. Твоя мать, Хейзит, предлагает оставить раненого здесь, мол, тут удобнее прятаться.

— Мы сами тут прячемся, — грустно улыбнулся юноша. — Так что одним больше, одним меньше — невелика разница.

— Есть вероятность, что сюда прискачут мерги. Тебе Исли уже сказал, кого мы взяли в плен по дороге?

— Да, этот Сима уже бывал тут.

— В том-то и беда. Никто не знает, может, он предупредил своих, сказал, куда едет, и, если скоро не вернется, они пошлют на его поиски.

— В таком случае очень странно, что его послали в одиночестве.

— С ними тогда было пятеро. Теперь трое снова на нашей стороне, а двое лежат вон там. — Она указала на густой ковер из валежника.

— Исли мне поведал о ваших злоключениях. Если что нужно, Т’амана, можете рассчитывать и на нас.

Она внимательно посмотрела на юношу и дружески коснулась его плеча. Людей она видела и понимала хорошо. Что мать, что сын — эта семья вызывала у нее чувство приязни и доверия. Признаться, когда она раньше слышала имя Хейзита в связи с замком и изобретением глиняных камней, он представлялся ей несколько иным — важным и неприветливым. Что ж, в таких случаях всегда приятно ошибиться.

— Пойду спать, — сказала она. — Что-то я вымоталась. Потом заступлю в караул. Вы тут тоже будьте наготове, пусть кто-нибудь постоянно дежурит. Мало ли что. Раненого я бы на вашем месте сразу перенесла в подвал, если там более или менее тепло. Да и свежий воздух ему будет на пользу.

— Я тоже скоро вернусь, — пообещал Исли. — Готов караулить первым.

— Я попрошу Атмара, разговаривайте.

Атмар не имел ничего против покоротать наступающую ночь на страже покоя друзей, однако, воспользовавшись возможностью, намекнул Т’амане, что они с сыном не смогут задержаться здесь надолго.

— У меня несколько заказов, которые мы должны выполнить за ближайшие два дня. Если я завтра не вернусь, мы точно не успеем.

— Хорошо, завтра вы по-любому отправитесь домой. Исли вас подвезет.

— Исли нужнее здесь. Сами дойдем, не растаем.

Когда она укладывалась спать на выделенной ей Кауром широкой лавке, в голову ей пришла еще одна тревожная мысль. Ведь для замка пропал не только Демвер, а теперь еще и Сима. Для замка пропал целый отряд мергов, из которого уцелел один брегон. Их ведь тоже станут искать. Она не очень хорошо была знакома с тамошними порядками, но предполагала, что виггеры всегда либо действуют строго по приказу, либо четко докладывают о своих предполагаемых действиях. Кому следует, наверняка знали, куда направляется десяток. Завтра гостей может оказаться в два, а то и в три раза больше, нежели она опасалась изначально. Добром это все не кончится.

Усталость не сразу, но взяла верх над переживаниями, и Т’амана заснула, постаравшись настроиться на выход в Навь. Твердая лавка немало тому способствовала.

— Получилось? — услышала она близко-близко знакомый голос и только потом увидела Ахима, который сидел на поваленном дереве, не доставая ногами до земли, настолько толстым был ствол.

В Нави стояло лето. Раньше Т’амана встречала там и снег, и дождь, и немилосердную жару, но со временем научилась управлять природой, настраивая под свой вкус. Нежаркое лето с ветерком и голубым небом, усыпанным барашками белых облаков, — вот что она предпочитала.

— Конечно, получилось. Только, боюсь, мы тут сами оказались в западне. Хотела посоветоваться.

— Посоветуйся.

— Торп отдаленный. Четыре избы. Люди живут свои, простые. С ними беды никакой. Встретили строителя Хейзита с матерью и остальными, кто бежал из Вайла’туна, если слышал.

— Слышал. Хорошая новость.

— Демвер ранен серьезно, однако дела его не так плохи, как могли быть. Готова завтра попробовать перевезти его куда скажешь, хотя можно и здесь оставить.

— А почему ты сказала «в западне»?

— Нас привел сюда Сима. Знаешь такого?

— Дальше. — Ахим соскочил с дерева.

— Как привел нас, так может привести и других.

— Вы его упустили?

— Нет. Лежит недалеко от меня связанный и с кляпом.

— Очень хорошо!

— Ты мог бы узнать, успел он кого-нибудь предупредить, куда направляется? Боюсь, по его следам могут пойти, и тогда без новой драки не обойдется.

— Насколько мне уже известно, он сообщил лишь то, что видел Демвера где-то на окраине Вайла’туна. Томлин осерчал и послал его немедленно на поиски. Они слишком торопились, чтобы принять нужные меры предосторожности. Как я понимаю, Сима понадеялся на своих троих провожатых. Ты их видела?

— Как тебя сейчас. Один из них оказался таудом. Сима им управлял. Удалось снять зависимость. Сейчас я сплю у него дома.

— Неплохо, совсем не плохо! Я боялся их больше всего. Хорошо, что встретиться с ними выпало тебе. Другим бы не удалось справиться с таудом.

— Да, ребята серьезные. Десяток мергов по пути уложили. И с этим связано мое второе опасение. Их ведь тоже просто так не оставят. Мергов хватятся и начнут искать. Их брегон, единственный из уцелевших, тоже здесь. Явно нервничает. Мы его людей привезли, чтобы при случае похоронить, ему, разумеется, пока не показывали, но кто его знает, как он отреагирует. Я бы на его месте устроила громкую разборку с рукоприкладством. Это я к тому, что если следом за ним к нам придут другие виггеры, то накроют и Демвера, и Хейзита, и Симу, и всех нас. Сейчас нам очень повезло, я считаю, но дела могут в два счета повернуться совсем не в нашу сторону.

— Вижу…

— Скажи, что нам делать?

— Сегодня мне доставили украденные Демвером доспехи, — вместо ответа сказал Ахим. — Теперь его, во всяком случае, не смогут обвинить в измене.

— Шеважа передали?

— Они умеют держать слово, если захотят.

— Я поражена.

— Напрасно. И у нас, и у них есть разные люди.

— Ну, так и что же нам делать? — напомнила она.

— Доставь Демвера ко мне.

— К тебе? Ты будешь прятать его у себя в сторожке? Под самым носом у его злейших врагов?

— Нет, ты привезешь его в мой торп, где о нем будет кому позаботиться. Думаю, те, кто сейчас с тобой, уже рвутся домой.

— Да, ты угадал.

— Просто немногим досуг проводить дни и ночи вдали от дома и от насущных дел. Если только ты не в бегах и не бывшая гардиана.

Т’амана не стала обижаться, видя на лице Ахима улыбку.

— Утром отправляйтесь в обратный путь. Сделаете небольшой крюк, и ближе к вечеру все будут на местах, как будто никуда не уезжали.

— Но я не знаю, где живет твоя родня.

— А я подготовился. Вот, смотри, нарисовал простенькую карту Вайла’туна. Сможешь показать, где ты сейчас?

Это была даже не карта, а примитивный план, весьма далекий от истинных размеров и расстояний, начертанный углем на двух сложенных рядом дощечках, словно в Нави не нашлось ничего более приличного для столь важной задачи. Некоторые действия Ахима и раньше удивляли Т’аману, но она всегда оставляла свои замечания при себе. Ахим мог неправильно ее понять и обидеться.

— Вот это река. Это — замок. Вот дом Томлина. Вот где-то тут живешь ты. А этот квадрат — Обитель Матерей.

— Понятно. Мы проехали мимо нее. Значит, мы сейчас вот где-то здесь.

— В такой близи от Пограничья?

— До леса рукой подать. Собственно, мы почти в нем. Да, вот тут. Ну и как нам найти твоих?

Ахим указал на красный кружок далеко за Обителью Матерей и совершенно не по пути в Вайла’тун.

— Эвона куда ты забрался! — вырвалось у Т’аманы. — Мы туда к ночи не доберемся.

— Доберетесь.

— Отсюда только одна дорога. Нет, две, — вспомнила она про развилку. — Но нам придется сперва добраться до Большого Вайла’туна, там свернуть, проехать на виду у кучи народа, отыскать другую дорогу, свернуть на нее и поехать почти в обратном направлении. Жаль, что мы все вместе не можем проехаться через Навь.

— И это говорит мне та, которая столько зим провела в Обители Матерей? — с укором вздохнул Ахим. — Не будь я Светияром, если бы послал тебя этой дорогой! Есть гораздо более простой путь. И ты его знаешь. Доезжай до Обители, обогни ее и по ту сторону увидишь другую дорогу. Следуй по ней, и она приведет тебя почти к самому моему торпу. Только выбирай сани с полозьями пошире, да пусть коня подкуют правильными подковами, чтобы не так проваливался.

— Ты думаешь, у меня тут большой выбор саней и коней?

— Мое дело предупредить.

— Чувствую, что мы там увязнем по уши. Ну да попробовать стоит.

— Вот и я про то же. Попробуй.

Ахим бросил доски с планом в костер, горевший тут же, позади поваленного ствола.

— Пошел я дальше, красавица. У меня тут еще одна важная встреча наметилась. Когда до моих доберешься, скажи, что от меня.

— А как они мне поверят?

— Я же тебе уже подсказал. Скажи, что от меня, от Светияра.

— Теперь понятно.

— Ну вот и славно. Ты молодец, девочка. Я верю, что у нас с тобой все получится. Ты, наверное, хочешь еще поупражняться? Не стану тебе мешать. Прощевай.

Когда она оторвала взгляд от занявшихся веселым пламенем досок, рядом никого не было. В душе она надеялась, что Ахим-Светияр позволит ей остаться и переждать тревожные времена у Каура. Очень не хотелось снова забираться в сани и дышать холодным ветром со снегом. Сама напросилась. Вот и получила совет. Не совет, а строгое указание. И теперь ее задача его выполнить, как бы ни был против сын Демвера. А он наверняка не захочет отпускать отца с неизвестно кем неизвестно куда. Может, конечно, поехать с ними. Она против не будет. Этот Гийс нравился ей почему-то куда больше, чем Гвидан. Она даже разговаривала с ним на «вы», чего с ней почти не бывало. Просто он производил странное впечатление не желторотого юноши со слабыми зачатками бороды, а умудренного богатым опытом человека, успевшего порядком подустать от жизни. С таким связывать свою судьбу было нерасчетливо и даже опасно, но уж больно хотелось…

Она искупалась в прохладном пруду, скрытом занавесом из плакучих ив, высохла, погрелась на солнце, не стала ничем заниматься, уложила еще влажные волосы в красивую прическу и проснулась.

— Извини, Т’амана, но ты просила тебя разбудить. — Атмар водил по ее голому плечу холодной рукой.

— Я не просила меня будить! — Она села, прикрываясь меховой накидкой и не помня, чтобы раздевалась перед сном. — Все спокойно?

— Да, все спят. Будешь дежурить или мне еще посидеть?

— Утром отправляемся все вместе, — предупредила она, деловито одеваясь и нисколько не стесняясь приятно удивленного взгляда кузнеца. Красивой прически, разумеется, и в помине не было. Вместе со свежестью прохладного пруда она осталась в Нави. — Ложись поспи.

Она вышла на крыльцо, огляделась… и метнулась обратно, в дом, к успевшему занять ее место под одеялом Атмару.

— Где избы?!

— Какие избы?

— Как какие? Тут еще было три избы. Их сейчас нет! Там Демвер!

— Что ты такое говоришь? — В темноте была видна растерянная улыбка кузнеца. — Демвер вон он, Каур его поближе к очагу положил. Тебе, наверное, дурной сон приснился.

«Зачем он меня разбудил?» — билась в голове одна и та же мысль, когда Т’амана снова выходила на улицу, глубоко вдыхала зимний воздух и пыталась сообразить, как такое могло произойти. Она же помнила вчерашний разговор с Гийсом, встречу Исли и Хейзита, она сама заходила в соседнюю избу, кроме которой точно помнила еще две. Вместо них сейчас темнели деревья да вздымались запорошенные снегом волны кустов. Сбежала по ступеням крыльца, подошла к забору. Укрытые ветками трупы были на месте. Все девять. Только почему девять? Разве не одиннадцать они подобрали по дороге?

Понимая, что произошло нечто необъяснимое и страшное, Т’амана, едва удерживая себя в руках, которые начинали предательски дрожать, вернулась в избу и принялась искать среди мирно спящих мужчин Исли. Толстяк от ее прикосновения встрепенулся и открыл один глаз.

— Поехали?

— Погоди, Исли! — закричала она шепотом. — Что-то случилось. Я что-то забыла и не могу вспомнить.

— Иногда мне тоже этого хочется. — Исли закрыл глаз и зевнул. — Поспи.

— Ты вчера ведь говорил с Хейзитом?

— Чего? — Теперь оба глаза разом открылись и уставились на нее из темноты соломенной подушки. — Ты знаешь, где он?

— Вчера он был в соседней избе. Вместе с матерью и всеми остальными. Там же я и Демвера нашла. А теперь Демвер лежит здесь, а той избы и еще двух других нет, будто и не было…

— Какой избы? Ты меня пугаешь, Т’амана. — Толстяк сел. Оказалось, что он спал, не сняв даже сапог.

— Я сама напугана, можешь мне поверить. Что-то произошло, пока я спала. Исли, расскажи, что было вчера?

— Последний раз мне такой вопрос задавал один мой приятель, с которым мы как-то неплохо посидели в таверне «У старого замка». Кажется, это был мой день рождения…

— Исли, я спрашиваю очень серьезно!

— Если ты забыла, то я прекрасно помню, как мы отбили Демвера у десятка лютых мергов, которые засели в этом самом доме, и если бы не наш добрый хозяин Каур, то…

— Но мы никого ни у кого не отбивали, Исли!

— Не веришь мне, спроси Атмара. Тебе явно что-то приснилось, Т’амана. Поспи еще.

— А где Сима?

— Какая Сима?

— Негодяй, из-за которого и заварилась вся эта каша. Это ведь его, если на то пошло, мы вчера отбили, связали и привезли сюда. Он наш заложник. Если он сбежит…

— Интересно, но первый раз слышу.

— Исли, ты с ума сошел?!

— Ничего не сошел, — обиделся толстяк, оглядываясь на друзей, тревожно заглядывающих ему через плечо. — Она не умерла, а просто глубоко спит. — Он в очередной раз поднес ладонь к носу Т’аманы. — Вот, попробуйте сами. Она дышит.

— Бред какой-то, — покачал головой Атмар. — Уж от кого, а от нее я не ожидал такого. Разве можно так заснуть, чтобы не проснуться, когда тебя будят?

— Что тут у вас происходит? — спросила с порога Гверна, за которой сбегал напуганный больше остальных Гвидан.

Исли посторонился, пропуская ее к спящей.

— Вчера вечером легла спать, — сбивчиво пояснил Атмар. — Меня караулить оставила. Мы на пару с сыном всю ночь просидели, потому что она так и не проснулась. Дали ей выспаться. Вот и выспалась… Утром стали будить, а она ни в какую. Исли говорит, что жива, но лежит-то трупом, ни на слова, ни на что не реагирует. Пробовали, — вздохнул он, видя, как Гверна пытается осторожно тормошить Т’аману. — Мы сегодня с Гвиданом собирались уезжать. Она вчера согласилась. И Исли хотела отпустить. А теперь я уж думаю, что либо нам тут всем оставаться, либо ее с собой захватить…

— Она спит, — убежденно заключила Гверна. — Сама я такого не видела, но слышала, что иногда подобное случается.

— И долго это будет продолжаться?

— Мужчина один, о котором мне еще в детстве рассказывали, проспал две зимы кряду.

— Я тоже эту байку слышал, — заметил стоявший здесь же Каур.

— Боюсь, что это не байка, а мы имеем дело с похожим случаем. У того мужчины накануне, помнится, погибла жена. Видимо, Т’амана ваша тоже переволновалась.

— Да уж было отчего, — нахмурился Атмар.

— И что теперь? Ждать две зимы? — почесал подбородок Исли.

— Не знаю. Может, меньше, а может, и больше. — Гверна встала с колен и потерла поясницу. — Если вы говорите, что она воспитывалась в Обители Матерей, то я бы на вашем месте ее туда и свезла. Там должны разобраться, что к чему. Случай более чем странный.

— А если ее опасения оправдаются и к нам уже едут виггеры из замка? — задал всем вопрос Гвидан, на которого сейчас было жалко смотреть. — Нам нельзя разделяться. Разве не может она здесь пока полежать?

— Наивный юноша, — сочувственно посмотрела на него Гверна. — А кормить вы ее чем и как тут будете? Конечно, возможно, она теперь и вовсе способна обходиться без еды. А если нет? Я за это точно не поручусь. Нужно ее быстрее разбудить. Если никто не возражает, разумеется.

Никто не возражал. Все были потрясены случившимся, хотя и каждый по-своему. Каур с Ангусом пошли во двор проверять лошадей. Гвидан был готов расплакаться. Исли не отрываясь смотрел на Т’аману и продолжал в задумчивости чесать подбородок. Атмар отвернулся от всех и следил за пленником, который давно проснулся, все прекрасно слышал и, похоже, был в восторге от развития событий. Гверна, не зная, чем еще помочь, вытирала руки о подол. Ниеракт делал вид, что занят очагом, подкидывая туда совершенно лишние дрова.

— Ну так что, будем собираться? — спросил Исли.

— Куда ты среди ночи собрался? — удивилась Т’амана, хотя ей только что казалось, что она разучилась чему-либо удивляться.

— Мы тут сидим уже столько, что, похоже, день давно наступил.

— Посмотри в окно. Ты называешь это днем?

Она сама подошла к окну и выглянула на улицу.

Трудно сказать, кто из них был прав. Цвета стали более различимы, однако солнце так и не появилось. Снег выглядел серым, вероятно, из-за темно-бурых туч, нависающих по всему небу. Совсем не по-зимнему. Таким небо бывает летом, когда собирается сильная гроза. Что-то случилось не только с ней, но и с природой. Причем ее давно проснувшиеся товарищи на это обстоятельство не обращали ни малейшего внимания. Они, как и Исли, считали, что на улице давно день и можно отправляться в путь. Первой мыслью Т’аманы было попробовать снова заснуть, чтобы опять поговорить с Ахимом, но поразительное превращение разогнало всякие остатки сна, и она отказалась от этой идеи до вечера. Если вечер наступит. Потому что исчезновение солнца и гнетущая погода за окном наводили на безрадостные мысли о безнадежности их положения. Которое заключалось в том, что, оказывается, Демвера-то они нашли, отбили в жестокой битве с мергами, потеряв при этом Ниеракта и младшего сына Каура, но Демвер оказался мертвым, и теперь никто из них не знал, что делать. Т’аману больше всего заботила пропажа Симы. Она была уверена, что вчера он был с ними, хотя сегодня, кроме нее, никто не мог этого вспомнить. Недосчитались и одного из мергов. Или даже двоих, потому что если Демвера захватил обычный десяток, по странным принципам замка это означало не ровно десять, а одиннадцать человек. Притом что трупов во дворе лежало девять.

— Тут есть поблизости еще какое-нибудь жилье? — справилась она у Каура, отвлекая его от тягостных мыслей о сыне.

— Что? Жилье? Да, полное Пограничье жилья, — ответил старик с очень недоброй улыбкой. — Дикари вьют гнезда на деревьях. Они с вами поделятся.

Понятно, что он просто хотел, чтобы непрошеные гости, не принесшие ему ничего, кроме горя, побыстрее убирались восвояси.

— Мне кажется, Ахим сможет нам помочь, — сказал Исли, видя, что никто из присутствующих не спешит предлагать свой план действий.

— Кто такой Ахим? — не поняла Гверна.

— Вы его пока вряд ли знаете, — отвернулся от созерцания пленника Атмар. — Думаю, сейчас не самое подходящее время все рассказывать. — Он сделал упреждающий знак. Исли встретился взглядом с улыбающимся из-под кляпа Симой и кивнул. — Но я с тобой согласен: он сможет ей помочь. Они каким-то образом умеют общаться во сне.

Гверна подняла бровь, но ничего не сказала.

— Пойдем-ка обсудим кое-что. — Атмар взял Исли за локоть и отвел подальше от лишних ушей. — Нельзя так расслабляться! Он же все слышит и понимает.

— Да я…

— Он уже знает о нас так много, что мне все больше хочется его прикончить.

— Никуда он не денется. — Исли попытался произнести это уверенным тоном. Почти получилось.

— И все-таки не стоит обсуждать при нем подробности наших дальнейших планов. Не знаю, как ты, старина, а я себя чувствую здесь, мягко говоря, неуютно. Ладно, раз мы остались за старших, давай между собой решим, как поступить.

— Я уже сказал: ехать к Ахиму.

— С Демвером, с ней и с этим, как его, Симой?

— Не знаю уж, как до тебя донесли приказ Ахима, но я понял его так, что Демвера надо найти и привезти к нему.

— А я понял так, что Демвера нужно найти раньше, чем его найдут другие, и спрятать понадежнее. Возвращаться к Ахиму — это все равно, что прятать сыр под носом у лисы. Как я понимаю, этот Сима прекрасно знает Ахима, своего сторожа. Может, не по имени, но знает. Кроме того, хоть я у Томлина, где служит Ахим, никогда не был, но я предполагаю, что Ахим там далеко не один, так что нас сразу заметят и схватят. Нет, мы туда не поедем.

— Тогда что, в Обитель, как сказала эта женщина?

— Ты там кого-нибудь знаешь?

— Нет, конечно.

— Вот и я тоже. Равно как никто из нас не знает, какое положение Обитель занимает по отношению к происходящему. У меня есть стойкое подозрение, что тамошние девицы с замком заодно.

— Вполне возможно… Жаль, что Т’амана отпустила своих сестер.

— Да вообще все довольно глупо получилось. — Атмар знаком попросил направлявшуюся к выходу Гверну подойти. — Вы говорили про Обитель. Вы думаете, нас примут? Может, вы кого-нибудь там знаете?

— Почему все мужчины так боятся Обители? — ответила она вопросом на вопрос и осталась довольна произведенным впечатлением. — Ладно, не обижайтесь. Нет, я там ни с кем лично не знакома, но это и не обязательно. Вы ведь знаете дорогу?

— Разумеется, мы по пути сюда проезжали мимо.

— Вот и хорошо. Возвращаетесь туда, стучите в ворота. Если мост поднят, кричите. Вам откроют. Объясняете, что к чему, и передаете вашу подругу из рук в руки. Ничего сложного в этом нет, по-моему.

— И что, мы там можем доверить ее любой?

— Думаю, что да. Никогда не слышала, чтобы в Обители были какие-нибудь распри. Все Матери, насколько я понимаю, действуют заодно.

— «Насколько я понимаю» — красноречивая оговорка, — заметил Атмар.

— Если бы я знала наверняка, то сказала бы наверняка.

— Вы на нас, Гверна, не обижайтесь, — примирительно тронул ее за руку Исли. — Мы ведь все хотим, чтобы было как лучше.

— Исли, дорогой мой, уж это я, будь уверен, понимаю. — Она в ответ погладила его по толстой щеке. — А ты, я смотрю, похудел.

Мужчины переглянулись и заулыбались.

Гверна пожелала им удачи и ушла. Вместо нее на пороге почти сразу же появились Хейзит и Гийс.

— Не помешаем? Что тут у вас происходит?

— Ничего хорошего. — Исли в двух словах обрисовал ситуацию. Присутствие незнакомца в лице Гийса его смущало, однако тот был, похоже, заодно с Хейзитом, да еще и заинтересованной стороной как сын Демвера, а это в корне меняло дело. — Твоя мать считает, что Т’аману нужно передать в Обитель, — закончил он.

— Раз уж она сама не может справиться, то да, наверное, это правильное решение.

— Мы его еще не приняли, — напомнил Атмар.

— Кто такой этот ваш Ахим? — спросил Гийс. — Тебя послушать, так он все знает и все видит.

— В общем-то так и есть, — согласился Исли. — Для отвода глаз он работает сторожем у одного богача, и это дает ему возможность заниматься добрыми делами.

— А богач этот знает?

— Если бы знал, Ахим давно передал бы от всех нас привет Квалу. Нет, конечно. Ты определенно о нем слышал. Томлин.

— Трудно найти более неподходящее место для того, чтобы прятать моего отца! Скорее всего, если Ахим не сошел с ума, он будет совсем не рад вашему приезду. Я бы тоже поостерегся. Тем более что я, как вы понимаете, не намерен оставлять отца и поеду с вами. Надеюсь, Хейзит, это не обсуждается?

Исли увидел, что друг в замешательстве. Помолчав, тот тихо сказал:

— Поезжай, тебя никто не держит…

— В твоем ответе я был почти уверен. Вот только не получить бы стрелу в спину.

— Ты про Тангая? Кажется, ты ему достаточно надоел, чтобы он стал тратить на тебя стрелы, — невесело усмехнулся Хейзит. — Ты с Веллой уже говорил?

— Она, боюсь, тоже будет против. Не стал…

— Ты уверен, что хочешь ехать с отцом?

— Хейзит, у меня было время как следует обо всем подумать. Ты помнишь, что в начале нашей с тобой дружбы я не слишком его жаловал и даже скрывал, что мы с ним родня. Когда мы нашли его здесь, у меня возникли некоторые сомнения. Я не был уверен в том, стал ли он мне ближе оттого, что ранен и беспомощен, или, напротив, безмерно далек, если совершил предательство, в котором, как я чувствовал, все вы его подозреваете. И меня заодно.

— Гийс…

— Но эта женщина приоткрыла завесу над произошедшим, и я теперь точно вижу, что он хотел как лучше. Его враги — мои враги. Наши враги. Я должен позаботиться о нем. Лучше меня никто этого не сделает.

Исли догадывался, что для Хейзита тема отца — больная тема. Он не знал предыстории этого разговора, но сразу поверил в искренность слов белобрысого юноши. Сказал, положив ему руку на плечо:

— Нам твоя помощь понадобится.

Слушая их разговор, Атмар понимал, что домой сегодня попадет поздно. Если вообще успеет до ночи. За один завтрашний день он не успеет выполнить оставшиеся заказы. Задержка со сроком означала для него потерю части причитающихся денег. Когда-то он сам ввел для себя это правило, и оно неплохо на него все это время работало, привлекая заинтересованных заказчиков. Кто же предполагал, что ему придется колесить по Торлону, возить трупы, сражаться с мергами, обхаживать женщин из Обители Матерей да еще таскать за собой сына, который мог бы отчасти заменить его на кузне и хотя бы понаделать заготовок для будущей ковки? Тэвил! В следующий раз надо дважды подумать, прежде чем соглашаться вступать в сомнительный сговор. Он совсем не против того, чтобы в Вайла’туне наконец восторжествовала справедливость, но надо же заранее понимать, какой ценой. Ладно, прочь глупые мысли! Сам виноват, что попал в дурацкое положение. Никуда теперь не денешься. Нужно пройти путь до конца. Во всяком случае, Т’аману нельзя просто так оставить. Гвидан не поймет. Хотя она-то и втянула их в это сомнительное предприятие…

— Почему не сделать проще? — сказал он, чувствуя, что сейчас завязнет окончательно. — Если вы знаете, как добраться до этого богача Томлина, так давайте собираться и отправляться туда, пока снова не стемнело. К нашему сторожу вовсе не обязательно заявляться всей толпой. К нему пойдет тот, кто с ним хорошо знаком. Подробно все расскажет. Остальные подождут где-нибудь на безопасном расстоянии. Только и всего. Если он такой толковый, каким его описывала Т’амана, все наши вопросы быстро разрешатся.

— Здравое предложение, — согласился Исли. — Я всегда предполагал, что у кузнецов голова работает не хуже рук. Так мы и поступим. Только, — он поморщился, — нам бы как-нибудь избежать необходимости тащиться с такой важной поклажей через весь Вайла’тун… Но это, похоже, неизбежно: насколько я слышал, Томлин живет где-то возле самого канала, неподалеку от замка.

— Есть одна кружная дорога, — возразил Гийс, уже собравшийся уходить и готовиться в путь. — Придется проехать через Обитель Матерей, но, если ее обогнуть, там летом можно добраться до противоположного края Вайла’туна и почти вдоль опушки достичь поместья Томлина.

— Летом, говоришь? А зимой?

— Зимой я там не ездил, но почти уверен, что ничего не изменилось. Не хотите попробовать?

— Не хочу, — сознался Исли. — Но придется.

— А из Обители нас не заметят? — уточнил Атмар.

— Еще как заметят! — Исли погладил себя по пузу. — Там дозор не хуже, чем на заставе. Только что нам с того? Пусть себе любуются. Не будут же они по нам стрелять. Но ты прав — тянуть с отъездом не следует. Давайте собираться.

Сани у Исли были довольно длинными, так что троих удалось разложить без больших сложностей: спящую Т’аману — рядом с безвольно покорившимся судьбе пленником, Демвера — у них в ногах, головой вперед. У Демвера под утро начался жар, он бредил, что-то беззвучно говорил, но вел себя спокойно, и Гверна дала добро на его отправку. Атмар, Ниеракт, Гвидан и подоспевший в последний момент Гийс расселись на бортики. После вчерашних одиннадцати тел получилось даже просторно.

Провожать их вышел весь смешанный торп.

Исли заметил незнакомых мужчину и женщину, очевидно, родителей насупленного мальчугана по имени Эйн, о которых упоминал Каур.

Каур с сыновьями махал им вслед рукой, как будто накануне они не были лютыми врагами. Гверна обнимала Хейзита за плечи. Его сестренка Велла стояла в стороне и почему-то плакала. Старик и мужчина в одежде мерга не принимали участия в проводах. Они расхаживали за спинами провожающих и ворошили ветки, рассматривая разложенных под ними покойников.

Сегодня им тоже предстояло невеселое занятие. Тем более что рыть могилы зимой — удовольствие сомнительное. Разве что три великана поучаствуют. Исли усмехнулся. Копаться в земле он терпеть не мог. Дрова рубить, сети плести, даже коров доить — это он мог завсегда. Но все, что касалось орудования лопатой, киркой или плугом, нет, от этих праведных трудов он отлынивал всей душой. Отнекивался, мол, живот мешает. На самом деле еще в далеком детстве они с приятелями пробрались на карьер, и его там не то случайно, но, скорее всего, не без помощи сводного братца, Мадлоха, с головой завалило глиной. Пережитый ужас навсегда остался у Исли в памяти, и он ни под каким предлогом не хотел его повторения. Правда, когда Хейзит предложил ему помочь и неплохо подзаработать на том же самом карьере, помогая строить громадную печь, Исли, собрав волю в кулак, согласился. Хотя и пользовался первой возможностью, чтобы оттуда слинять, как, например, в последний раз, когда нужно было спасать раненых после стычки с чужеземцами. Когда вчера они везли невесть куда одиннадцать тел, он всю дорогу ломал голову, под каким бы предлогом отлынуть от похорон.

— Сегодня похолодало, — сказал Исли, отворачивая раскрасневшееся лицо от встречного ветра.

— Не надо было в эту сторону ехать, — косясь на густеющие над головой тучи, буркнул Атмар.

Т’амана сидела в санях между телами Ниеракта и Демвера и старалась не смотреть вверх. Она надеялась, что долгая дорога до сторожки Ахима нагонит на нее спасительный сон и она встретится с ним и выяснит, что происходит и что ей делать, однако Исли был прав, и холод не давал ей расслабиться. Потом она осознала, что спать сейчас бесполезно, поскольку, даже если ей удастся вернуться в Навь, она не застанет там Ахима. Есть, конечно, надежда, что старик спит днем, но очень зыбкая. Лучше не тратить время, а собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Поскольку память подсказывала ей, что она не из этого жуткого мира. Ведь она, как и Каур, о чем он рассказывал вчера, помнила все свои схватки, а сейчас совершенно не могла восстановить картину битвы с мергами. С ней этого не происходило.

— Кажется, собирается снежная буря, — сказала она лишь затем, чтобы отвлечься.

— Теперь всегда так, — ответил Атмар, закрываясь широким ухом меховой шапки. — Никто уже не помнит, как солнце выглядит. Как будто специально. Стоило Кадмону поселиться в замке, день превратился в ночь, а ночь — в кромешную тьму.

— Кадмону? — удивилась Т’амана. — Кадмон, который сын Томлина? Он разве теперь в замке? Что он там делает?

— А ты что, не ходила на праздник? — Атмар недоверчиво посмотрел на нее как на не совсем нормальную. Скорее всего, он был недалек от истины. — Он там теперь живет. Вместе с молодой женой, будь она трижды неладна. Уродливая семейка.

— Похоже, я действительно что-то упустила… А жена кто?

— Кем же ей быть, как не дочкой второго такого же богатея, как Томлин. Гвидан, как зовут дочку Скирлоха?

— Анора.

«Ну и дела», — подумала Т’амана. Ей показалось, что она смутно вспоминает одну из встреч у нее в избе, когда не то Ахим, не то Ротрам выдвинули предположение, что Йедда, лупоглазая жена Томлина, спит и видит оказаться в замке, а потому оба семейства подумывают о том, чтобы объединить усилия. Да еще призвать на помощь небезразличного к деньгам Скелли, главного писаря, распоряжающегося привилегиями, титулами, а в последнее время — и должностями. Неужели так и случилось?

— Да, похоже, я многое упустила, — протянула она. — Теперь понятно, почему Демвер пошел на такой шаг.

— Сам виноват, — донеслось из-за ссутулившейся спины Исли. — Никто у него мергов не отнимал. На его месте я бы сидел тихо и не высовывался. Хотя Ахим и якшается с шеважа, я считаю, что они еще пока не созрели.

— Дружбы не получится, — согласился Агмар.

— А где теперь сын Демвера? — встрепенулась Т’амана. — Гийс, кажется, его зовут.

— Впервые слышу. — Атмар наклонил голову. Оба меховых уха били его по щекам.

— Я этого Гийса помню. Работал с нами на карьере, когда мы еще печь строили. Тогда никто и не предполагал, что он такого высокого полета птица. Делал вид, будто один из нас.

— С ним ведь твой приятель Хейзит дружил? — уточнила Т’амана.

— А ты откуда все знаешь?

— Считай, что приснилось.

— А ты слышала тогда, может быть, что потом с Хейзитом стало?

— Кажется, он бежал из дома.

— Если бы! Этот Гийс оказался еще большим предателем, чем его папаша. Подбил беднягу Хейзита на побег вместе со всем семейством, а при первом же удобном случае завел их в западню и разделался, пожалев и заполучив одну лишь Веллу, сестру его. Теперь она у него вроде пленницы живет. А сам он на место отца метит. Выслуживается перед Скелли.

— Ты так спокойно об этом говоришь? Вы же с Хейзитом друзьями были.

— Так с той поры уже сколько времени ушло! Не плакать же мне. Вот я и мщу им всем, как могу. Но-о! Пошевеливайся!

— Смотри, Исли, будешь так кричать, шеважа сбегутся, — наставительно сказал Ниеракт. — Мы еще недостаточно далеко от Пограничья отъехали.

— Это он пытается Т’аману разбудить, — предположил Атмар, однако его шутку не поддержали.

— Кстати, — оглянулся Исли, — мне иногда кажется, будто она со мной разговаривает. Странное ощущение. С самого утра.

— И что она вам говорит? — поинтересовался Гвидан.

— Если бы мог разобрать…

Вопреки предупреждению Ниеракта они уже давно миновали Айтен’гард, Обитель Матерей, и теперь держали путь по той самой дороге, на которую указал Гийс. Снег здесь лежал выше, но обе лошади неплохо справлялись, и была надежда, что они нигде не застрянут.

Погода портилась. Небо заволокло тучами, посыпался мелкий редкий снег. Гвидан заботливо накрыл обращенные вверх лица двух спящих одеялами, подаренными хорошенькой девушкой, как он узнал, младшей женой соседа Каура. Судьба, считал Гвидан, была за что-то несправедлива к нему. Встретить в последние два дня такое количество привлекательных женщин и не иметь возможности продолжить знакомство ни с одной из них! Такого с ним еще не приключалось. Ну ладно девицы из Обители или эта хорошенькая, но чужая жена. Так ведь даже Т’амана умудрилась лишь помучить его сладкими надеждами и улизнула в странный сон. Прежде хоть не было таких соблазнов. Нет, отец прав, когда говорит, что хорошо жить можно только на кузне…

— О чем задумался, кузнец? — поинтересовался Ниеракт.

— Я-то? — Атмар недоверчиво посмотрел на гончара.

— А у нас тут выбор невелик.

— Почему? Мой сын тоже кузнец.

— Он не такой хмурый, как ты.

— Хмурый? Будешь тут хмурым. Радоваться, кажись, нечему.

— Как же нечему? А то, что мы дело доброе делаем?

— Ну разве что этому…

— Исли? Ты своих лошадок поторопить не можешь?

— Не могу. Они и так хорошо идут. Спешишь, беги впереди.

Ниеракт прищурился на Гийса. Юноша смотрел вперед и не принимал участия в редких разговорах.

— Слушай, парень, а почему тот дедок так не хотел тебя отпускать?

— Не знаю, — не поворачивая головы, ответил Гийс. — Наверное, потому что его Тангаем зовут.

— Нет, я слышал, что он говорил при этом.

— Поздравляю.

— Что тебя, как и этого, нужно связать, а то сбежишь.

— Связывай.

— Да нет, я просто спрашиваю, чего это он на тебя так взъелся.

— Вот его бы и спрашивал.

— А ты, значит, тоже мерг? Как отец?

— Нет, я фултум.

— Это кто ж такой? Тот, что от свера мух отгоняет?

Гийс промолчал.

— Мух они обычно прихлопывают, — ответил за него Исли. — Не приставай к человеку. Лучше скажи мне, можешь ли ты изобретение Хейзита повторить и наготовить кучу камней?

— Решил дом себе построить?

— Почему бы и нет? Ну так что, смог бы?

— А что тут такого? Конечно, смог бы. Думаю, сейчас многие прочухались и по весне начнут глину скупать.

— Опасное дело, — проворчал Атмар.

— С чего это?

— А с того это, что в замке не дураки живут. Как я слышал, все лиг’бурны будут метиться клеймом специальным.

— Ну и что? — насторожился Ниеракт. — А ты поди проверь.

— А фра’ниманы на что?

— Атмар верно говорит, — оглянулся Исли. — Тебе Хейзит разве не рассказывал? Локлан сразу распорядился клеймо ставить, когда печка заработает. В замке точно не дураки. Вот я и думаю, как бы эту штуку обойти. Клеймо ведь можно подделать. Как считаешь, кузнец?

— Не пробовал, но, наверное, можно.

— Значит, договорились.

— О чем именно?

— А вы не поняли? — Исли почесал затылок под шапкой и снова прикрикнул на своих коней. — Мы тут не зря все вместе собрались. Гончар, кузнец и я, возила. Сварганим свою печку, будем камушки делать, будем их метить, как положено, и продавать задешево, чтобы замку не досталось.

— А почему задешево? — обиделся Ниеракт. — Трудов моих, я понимаю, тебе не жалко.

— Так мы для своих ведь делать будем. Не обдирать же их, как в замке хотят. Теперь-то уж, наверное, Томлин, который к рукам все прибрал, цены высоченные установит.

— Никто тогда покупать не будет.

— Будут. Ты не будешь, а кто побогаче — за милую душу. Скоро таких замков понастроят!

Замолчали. Вероятно, представляли себе, как Торлон из страны башен превращается в какой-нибудь Стронлон — страну твердынь. Никому эта картина не приглянулась. Ниеракт с досады сплюнул.

— Но мысль-то хорошая? — кашлянув, уточнил Исли. — Заодно верхам подгадим.

— Хейзита в долю возьмем?

— Само собой! Теперь, когда мы знаем, где он скрывается, сможем ему помогать.

— Ладно, я подумаю, — закрыл показавшуюся ему не слишком уместной тему Ниеракт и посмотрел на Гийса. — Долго нам еще?

Гийс неопределенно пожал плечами, что должно было означать: я почем знаю, у самого глаза есть, вот и считай.

Между тем лошади бежали мерно, сани скользили за ними быстро, снег пока не усиливался, так что открывшаяся с очередного холма темная кромка противоположного участка леса обещала скоро оказаться неподалеку.

— Вы это видели?! — воскликнул Гвидан, указывая вперед.

— Где? — спохватился Ниеракт, который в это время как раз наклонился, чтобы поправить сбившееся в сторону одеяло на лице Т’аманы.

— Вон там, над лесом!

— Похожую штуковину видели по дороге с карьера, когда наших оттуда забирали. — Исли говорил нарочито спокойно, но в его голосе слышалось волнение. — Мне народ рассказывал.

— Что это было?! Я сначала решил, что это шеважа какой-то здоровенной огненной стрелой пальнули.

— В тот раз, — продолжал Исли, — оно над самыми головами пролетело. Говорят, даже звука никакого не издает. Многим тогда показалась, что это кто-то птицу большую поджег.

— Никогда ничего подобного не видел и не слышал, — признался Атмар, который тоже успел заметить яркий огненный шар, пролетевший вдалеке над макушками деревьев со стороны Вайла’туна и исчезнувший, казалось бы, прямо в воздухе.

Т’амана видела шар не в первый раз. Однажды он со свистом пронесся над Обителью, когда они с девочками играли в «штурм заставы», и все завизжали от испуга, решив, что кто-то надумал отстреливаться огненными снарядами. Второй раз она видела его, уже будучи жительницей Вайла’туна. Ей тогда приходилось частенько наведываться в рыбацкое поселение, где у нее одно время был любовник, снабжавший ее не только приятными ощущениями, но и свежей рыбой, и где она познакомилась с толстяком Исли. В тот день она узнала, что любовник ей не просто изменил, а собрался жениться на какой-то молодухе — служанке из замка. В расстроенных чувствах она вышла на берег Бехемы, бездумно села на холодный камень, обдаваемый брызгами волн, и вскоре стала свидетельницей того, как прямо из воды шагах в ста от нее с шипением вылетает огненный шар и свечкой взмывает вверх, за надвигающиеся тучи. Эта удивительная картина так сильно подействовала на нее, что она позабыла про свою несчастную любовь и вернулась домой потрясенная, но совершенно не убитая недавним горем.

Сейчас ей тоже почему-то стало полегче на душе. Будто это был знак, что она не настолько одинока в этом мире, как ей только что представлялось. Во всяком случае, загадочный огненный шар, в отличие от окружавших ее сейчас людей, показался ей добрым знакомым.

С другой стороны, он был свидетельством того, что она сейчас не спит. Во сне, в Нави, почти никогда не происходило событий, которые оказывались бы для нее неожиданностью. В противном случае она поостереглась бы использовать это время для приобретения и отработки навыков рукопашного боя. Еще не хватало пораниться вздумавшим выйти из-под контроля мечом или прыгнуть с высоты дерева на кучу хвороста, которая оказалась бы бездонным колодцем. Шар она выдумать не могла. Выходит, долгожданная встреча с Ахимом может не помочь ей проснуться, как она до сих пор в душе рассчитывала. Пора было на что-то решаться.

— Исли, останови-ка здесь! Дальше я не поеду.

— Что? — оглянулся толстяк и посмотрел на озабоченные лица друзей. — Меня кто-то звал?

Ниеракт скривил недовольную мину и постучал себя по виску. Атмар пожал плечами, продолжая посматривать в ту сторону, где вдалеке виднелся кончик башни замка.

— Снова показалось, — вздохнул Исли. — Так с самого утра…

После пролета огненного шара говорить как-то сразу расхотелось.

Исли потрясал поводьями и размышлял о том плане, который только что предложил друзьям. Хейзит наверняка не обидится. Едва ли он придумывал этот простой способ получения камней, чтобы обогатиться. Так получилось. Не в смысле обогатиться, разумеется. Иметь дело с кем бы то ни было из замка всегда чревато немалыми бедами. Хотя поначалу все очень заманчиво и радостно. Если бы не Хейзит, он бы сам никогда больше не стал на них работать. Хватит, отстрелял свое на заставе. Пора и о себе подумать. Семьей, похоже, уже не обзавестись, так хоть самому бы пожить с толком. Будет здорово, если получится его задумка с этим… как Хейзит его назвал… с плотом для рыбаченья. Рыбакам обычно приходится вдоль берега постоянно перемещаться, чтобы новые места искать. Течение рыбу мимо гонит, к берегу далеко не вся она подплывает, а он бы показал, как надо сети бросать! Отец всегда над ним раньше подтрунивал, что, мол, улов от его живота врассыпную бежит. Ну да, не все и не всегда у него получалось. Не от хорошей жизни на заставу отправился. Думал, ратным трудом не только пользы больше принесешь, но и заработать неплохо сможешь. Заработал. Хорошо, что не пошел, как поначалу хотел, в замок требовать возмещения понесенных убытков. Дали бы ему возмещение, конечно. Сторицей бы за все заплатили. Жди. Эта история со сгоревшей заставой до сих пор не шла у него из головы. Судя по брату и остальным товарищам по несчастью, добравшимся до дома, лучшим выходом стало залечь на дно, все равно как если бы они дружно погибли в пожаре. Один Фокдан не побоялся войти в замок и, как рассказывал потом Хейзит, при этом присутствовавший, поговорить с самим Ракли. Только где он теперь? Ушел обратно в Пограничье и так и сгинул. Отряд его, говорят, недавно вернулся, но от Фокдана ни слуху ни духу. Не стоило ему в это соваться. Демвер этот по-своему прав, что решил в одиночку с шеважа договориться. Надоело жить с оглядкой на лес, до которого рукой подать, но безоружным не сунешься. Зачем было все Пограничье дикарям отдавать? Причем чем больше застав ставили и чем больше народу на них уходило, тем враждебнее к вабонам становился лес. Оно и понятно: не с ватрушками же к рыжим шли. Теперь им хоть все доспехи сверов перетаскай, они тебе никогда не поверят, что ты с миром пришел. Тоска…

— Интересно, кто все эти дороги расчищает? — негромко спросил Гвидан, чтобы услышал отец. — Вокруг вон какие сугробы лежат, а здесь мы спокойно проезжаем.

— Если бы твой достаток зависел от связи с Вайла’туном, ты бы каждый день брал лопату и ходил расчищать.

— Но ведь тут с лопатой не находишься. На санях мы вон уже сколько едем. А жилья мне что-то немного на глаза попадалось.

— Ну, думаю, здесь-то девчонки из Обители Матерей стараются. Видел, какие они там легкие на подъем? Не успела Т’амана к ним наведаться, как они уже наперегонки с нами мчали.

— Виггеры, — сказал молчавший до сих пор Гийс.

— Где? — тревожно посмотрел по сторонам Атмар.

— Виггеры, говорю, сюда гоняются время от времени дорогу расчищать.

Отец с сыном переглянулись.

— А что, занятие как раз по ним, — усмехнулся Ниеракт.

— Вот уж никогда бы не подумал! — удивился Гвидан.

Атмар благоразумно промолчал.

— Кто пойдет к Ахиму, когда приедем? — предложил обсудить Исли.

— Мы с ним лично не знакомы, — поспешил заявить кузнец. — Мы его даже в глаза не видели.

— А здесь его вообще мало кто видел. — Ниеракт пристально посмотрел на пленника, жалея, что у того не залиты воском уши. Подумал, что парень ведет себя смирно, но явно не из робкого десятка. Он ведь должен был понимать, что с такими сведениями, которые он получает из их разговоров, они едва ли отпустят его на волю с миром. При этом не бьется в истерике, не воет под кляпом, не ищет униженным взглядом чьего-нибудь внимания: лежит себе на спине да ловит бледным лицом бесконечные снежинки. — С ним только Т’амана общалась. Придется его еще поискать.

— Вероятно, тебе и придется, — заключил Исли. — Я бы пошел, но я слишком приметный.

— Да, вот ведь попали, — вздохнул Атмар.

— Все по своим заказам переживаешь? — Ниеракт понимающе подмигнул.

— Не без этого. Но наше дело сейчас важнее, — слукавил кузнец. — Мне уже достаточно зим, чтобы подумать о том, какую жизнь я оставляю своим детям.

— Отец…

— А разве я не прав? Мой отец, твой дед, верил в то, что вскорости в Вайла’туне наступит благоденствие. Ты вот не помнишь, а когда Ракли только-только сменил Гера Однорукого, всем казалось, что нас ждет вечный мир и исключительно хозяйственные заботы. Шеважа тихо сидели у себя в лесу, и кое-кто даже поговаривал, что они оттуда ушли вовсе. Первые зим пять так оно и продолжалось. А потом стало делаться все хуже и хуже. Теперь вот и не знаешь, что будет завтра.

— Точно не лучше, — согласился Ниеракт.

— Вот именно. А хотелось бы не мечи ковать да замки на амбары, а красоту какую-нибудь делать…

— Это какую ж такую красоту ты делать собрался?

— Я посуду железную ковать люблю, — неохотно признался Атмар.

— Глиняная лучше.

— А ты знаешь, гончар, сколько я тарелок и чашек на своем веку грохнул? Тебе-то, конечно, с этого только прибыль. А вот у меня есть кружка, из которой еще мой прадед пил. И никто ее не разобьет.

— Крок — он и холодный хорош. Но в твоей посуде все быстро стынет, а если цапнуть суп, когда его только налили, пальцы можно обжечь.

— Зря вы о еде заговорили, — расстроился Исли. — Нас еще не скоро кормить будут. А я бы уже не отказался.

— Сколько нам еще ехать? — спросил Атмар.

— Намек понял. — Исли встряхнул поводьями и прикрикнул на лошадей. Сани заскользили быстрее. — Где находится дом, точнее, дома Томлина, я представляю. Правда, с этой стороны я к ним никогда не подъезжал. По пути нам попадется немало тунов и торнов. По этой стороне леса, если я правильно понимаю, наших живет больше, чем по той, по которой мы ехали вечером.

— Где-то неподалеку отсюда должен находиться тун карлика Тэрла, — подумав, сказал Ниеракт.

— А чем он так примечателен?

— А ты разве не слышал про то, как тамошние фолдиты перед самой зимой отбили атаки расхрабрившихся дикарей?

— Имеешь в виду, что дикари могут настолько далеко заходить на наши земли? — Исли присвистнул.

— То-то и оно.

— Кажется, она перестала дышать! — услышали они встревоженный голос Гвидана.

Юноша неустанно поправлял одеяла, прикрывая от снега лица спящих, и ему только что показалось, будто он больше не чувствует дуновения от красивых ноздрей женщины. Ниеракт и Атмар склонились над ней, а Исли стал машинально еще отчаяннее подгонять лошадей.

— Может, подышать ей в рот? — предположил гончар.

Кузнец решил взять на себя этот грех и поспешил накрыть губы Т’аманы своими.

— Она теплая, — сообщил он через несколько мгновений, выпрямляясь. — И похоже, что сама дышит.

— Настолько теплая, что у тебя щеки раскалились, — усмехнулся Ниеракт, имея в виду смущенный румянец на обветренном лице Атмара. — Она просто слишком глубоко спит. Вот и кажется, что не дышит. Все обойдется.

В это время замычал пленник. Кляп надежно мешал ему говорить. Противные слюни на открытых губах заледенели.

— Похоже, он что-то хочет сказать, — заметил Исли.

— Похоже, он не меньше нашего хочет жрать, — догадался Ниеракт. — Ты хочешь жрать, приятель? — Пленник радостно закивал. — Понимаю тебя. Вчера весь день без еды, сегодня. Нам тебя жалко.

— Дайте ему что-нибудь, — бросил Гийс. — Подыхать с голоду не слишком приятно.

Он был здесь на птичьих правах, все знали, что он тоже своего рода заложник, отпущенный Хейзитом чуть ли не под честное слово, однако интонации его голоса и независимый вид ни у кого не оставляли сомнения в том, что он привык распоряжаться и ожидал беспрекословного подчинения. Ниеракт подумал, что до появления купленных эделей именно это и называлось «породой». Они с Атмаром переглянулись.

— Я бы тоже чего-нибудь проглотил, — сказал им под руку Исли.

Атмар пожал плечами. Ниеракт наклонился и, повернув голову пленника набок, расстегнул пряжку. Тот выдавил изо рта кляп, облизнул губы и прохрипел нечто вроде благодарности.

— Пожевать дать? — уточнил у него гончар.

— Сперва… выпить…

У Ниеракта под шубой, чтобы не замерзло содержимое, висела глиняная фляжка, чудом не пострадавшая во время недавней драки. Она была плотно обтянута телячьей кожей и содержала несколько глотков едва теплого крока. Одним глотком Ниеракт поделился с пленником. Видя, что больше его поить не собираются, Сима с невозмутимым видом стал ждать, когда ему дадут чем-нибудь закусить. Пришлось раскошелиться Атмару. Сам бы он вряд ли подумал захватить с собой провизии, но с ним был его сын, а потому он покорно взял куль, наспех подготовленный женой, что оказалось весьма кстати. Накануне вечером их всех угощал Каур, так что домашние булки, сало и вкусные сухие фрукты были почти не тронуты. Не желая пачкаться, Атмар передал куль Гвидану. Тот незаметно скормил пленнику добрую треть заначки. Сима остался доволен и смотрел теперь на своих поработителей с наглостью сытого кролика.

— Домой едем? — бодро спросил он, делая вид, что ищет положение поудобнее, а на самом деле стараясь спрятать под собой осточертевший кляп.

— Домой ты еще не скоро попадешь, — заверил Ниеракт, собравшись пригубить фляжку, но передумал и сунул обратно за пазуху. — Разбираться будем.

— А-а, разбираться, — протянул Сима. — Интересно, в чем?

Поскольку никто толком ответа на этот вопрос не знал, все промолчали.

— Этого предателя можете забрать себе и делать с ним что угодно, — продолжал пленник, с трудом дотягиваясь ногой и лягая сапог спящего. — А вот меня вам было бы гораздо выгоднее отпустить. У меня есть деньги.

Исли, не оглядываясь, расхохотался.

— Никому из вас не пришлось бы больше работать…

— Почему подобные тебе крысы думают, что обычные люди трудятся только ради денег? — поинтересовался Ниеракт.

— Благодарю за сравнение, но я вовсе так не думаю, — скривился в улыбке Сима. — Вам больше всего на свете хочется приносить всем пользу, а получаемые за это барыши вы сразу же бросаете в печь. Я же говорю о таких деньгах, получив которые, вы о деньгах вообще забудете. Дошло?

— Заманчивое предложение, — согласился Ниеракт. — Но таких денег у тебя нет.

— А если есть?

— То ты бы не был на побегушках у Томлина, — сказал Гийс.

Сима запнулся и зло сверкнул на него глазами.

— Зачем тебя за ним послали?

— Он предатель.

— И кого же он предал?

— Всех!

— Тем, что хотел помирить нас с врагами и вернуть людям мир, о котором уже никто и не помнит?

— Это невозможно!

— Если ничего для этого не делать, — поддержал Гийса Исли. — А мне почему-то кажется, что перемирие — вопрос времени. Но тогда твои хозяева потеряют большой куш, который сегодня у них в руках, потому что они снабжают нас таким необходимым оружием и собирают с нас деньги на содержание огромной дружины. Я знаю многих людей, кто будет благодарить Демвера за попытку справиться с этим. Скажи, что это не так.

Сима благоразумно промолчал, вспомнив, вероятно, что излишняя словоохотливость заставит его пленителей взяться за поиски кляпа. Однако, в отличие от той предусмотрительной девицы, которая теперь лежала рядом с ним, они почему-то не проявляли большой охоты лишать его языка. Да и вообще притрагиваться к нему. Неприятно, конечно, когда тобой брезгуют, но, с другой стороны, сейчас это было ему только на руку.

Сима все слышал и почти все понимал. Он даже вспомнил того сторожа, к которому его сейчас везли. Невзрачный, но очень деятельный старикашка, любивший самолично встречать и всех новоприбывающих гостей Томлина. Едва ли он мог замыслить нечто по-настоящему серьезное, однако пока получалось так, что именно его происки привели Симу в столь жалкое положение. Вот потому-то и говорят, что самый сильный удар получаешь оттуда, откуда не ждешь. Он красочно представил себе, как добирается до Томлина, все выкладывает ему и получает разрешение расправиться с этим Ахимом. Или нет, ничего он Томлину не рассказывает, больно жирно, перебьется! Он сам наведывается к сторожу и выбивает из него все до единого признания в содеянном. Чтобы такое больше не повторилось. А может, и для того, чтобы самому воспользоваться тем, что этот старик создал. Кто знает, что он успел натворить под прикрытием своей невинной личины исполнительного служаки. Последний разговор с Томлином, мягко говоря, вывел Симу из себя. Собственно, это был не разговор, а сплошной крик в его уши, крик дикой свиньи, которой отдавили ее хвостик-закорючку или-больно стукнули по пятачку. Томлин не был похож на себя прежнего, размеренного и рассудительного, причем его не смущало даже присутствие постороннего, этого толстого Скирлоха, прятавшего все свои трясущиеся подбородки под клокастой бородой. Видимо, они чего-то очень испугались. Сима слишком хорошо знал это чувство, чтобы не заметить его в других. Что-то явно шло не так, как они задумывали. Похоже, этот Демвер спутал им все карты. Молодец! Глядишь, в один прекрасный день он останется без противников. Хотя такое даже вообразить себе трудно. Тем более сейчас, когда проиграл все, что только мог…

Тем временем сани незаметно достигли кромки леса и заскользили в направлении далекого замка вдоль покатого склона, на вершине которого примостилось несколько первых домиков. Настроение у путешественников улучшилось.

— Здесь уже не ощущаешь оторванности от мира, — признался Ниеракт, маша рукой детворе, катающейся с горки. — Тут даже можно жить.

— И притом очень даже неплохо, — поддакнул Атмар. — Уверен, что они не знают, что такое гафол.

— Я тоже мог бы вас от него избавить, — снова подал голос Сима.

— Вот это уже больше похоже на правду, — усмехнулся гончар. — Избавь.

— Сперва — вы меня.

— Лежи спокойно, приятель, — наставительно сказал Исли. — Свою дальнейшую судьбу ты узнаешь теперь уже очень скоро. И зависеть она, к счастью, будет не от нас. Лично я надеюсь тебя потом больше никогда не увидеть.

— Я бы не стал на это рассчитывать, — заметил Сима.

— Напрасно вы вынули у него кляп.

Ниеракт пошарил вокруг пленника, но ничего не нашел. Тогда он просто заставил его закусить ремень и потуже затянул на затылке пряжку. Сима яростно крутил глазами, однако ничего вразумительного сказать больше не мог. Когда он наконец успокоился, все услышали тихий стон.

— Это Т’амана! — воскликнул Гвидан. — Она просыпается!

На самом деле Т’амана давно проснулась. Быстрый бег согнал с нее все остатки ночи и освежил голову. Она уже давно неслась по снегу, значительно опередив сани, в которые в этом странном и хмуром мире был запряжен лишь один далеко не свежий конь. Спутники сперва пытались до нее докричаться, призывая вернуться, но она уже приняла пусть и не до конца осознанное решение, и теперь у нее больше не было выбора.

Добраться до Ахима раньше всех и попытаться через него каким-то образом исправить произошедшее!

Холодный воздух и монотонные движения бега не столько на скорость, сколько на выносливость освежили в ее памяти воспоминания о какой-то другой жизни, которой она жила раньше, до этого страшного утра. Она отчетливо увидела своих подруг из Обители, которые помогли ей в том мире, увидела Хейзита и его благородную мать, которых никогда до этого не встречала, нащупала на лице несколько синяков, полученных еще тогда, когда она отбивала отважную старушку, припомнила запах мази, которую наносила на ее раненую руку. И при этом совершенно не могла воссоздать в мозгу события вчерашнего дня, произошедшие с ней по рассказам оставшихся в санях друзей. Да и друзей ли? Она помнила их бодрыми и неунывающими, тогда как эти были угрюмы и печальны странной печалью, которая не может возникнуть в одночасье, а должна накапливаться от зимы к зиме. С ней или без нее, но у них тут прошла целая жизнь. Они знали то, чего не знает она, они помнили то, чего с ней никогда не происходило. Чтобы окончательно не заразиться и не сойти с ума от безысходности и отчаяния, она должна быть как можно дальше от них. Предупредить Ахима! Если только он по-прежнему существует.

Бегать Т’амана любила и умела. В Обители ни одна гардиана не могла сравниться с ней в выносливости. Когда она оказалась в Вайла’туне, упражнения в беге ей пришлось сделать редкими, но зато, стоило ей проникнуть в Навь, здесь ее ждало полное раздолье. Она могла выбирать наиболее удобный для себя темп, могла измышлять препятствия любой сложности, могла придумывать разные цели, брать в соперники быстроногих зверей. Сейчас она чувствовала себя легкой и ничуть не уставшей, хотя, по прикидкам, преодолела уже не меньше полпути до сторожки Ахима. Как жаль, что, даже сознавая, что находишься в Нави, ты воспринимаешь ее как реальность и не имеешь возможности изменить что-то основательно! Не можешь, например, переместиться в нужную тебе точку в мгновение ока, чтобы не тратить время пусть на любимый, но такой лишний в нынешней ситуации бег. Или можешь?..

Т’амана попробовала представить себя поднимающейся по ступенькам крыльца запорошенной снегом сторожки. Ничего не получилось. Что-то как будто мешало ей до конца воспринять происходящее как сон. «Хорошо, — успокоила она себя, — буду считать, что все это настоящее. Бежать так бежать. Не впервой».

Усталость она почувствовала только тогда, когда сменила бег на шаг, чтобы войти в ворота Стреляных стен, не привлекая к себе лишнего внимания. Невольно подумала о друзьях, которым, скорее всего, придется оставлять сани где-то здесь, при въезде, поскольку стражники последнее время сделались слишком нервными и дотошными. На пеших путников они смотрели косо, но обычно не приставали, если только у тебя за плечами не висит здоровенный тюк с каким-нибудь товаром на продажу, а вот телеги проверяли чуть ли не все подряд. У Исли имелось разрешение на проезд, вот только было это в прежней жизни, да и вряд ли сейчас оно могло бы сослужить ему добрую службу. Правда, кажется, на нем стояла подпись главного писаря замка, а этот человек, насколько знала Т’амана, мог прекрасно чувствовать себя при любом правителе.

Миновав без приключений ворота, она ускорила шаги и снова перешла на бег, плутая но узким улочкам между стоящими чуть ли не впритык друг к другу избами. В этом смысле здесь ничего не изменилось. Если бы не темно-бурое небо над головой и ощущение постоянной тревоги, можно было подумать, что она снова дома. Разве что по дороге ей попадалось слишком мало людей, а те, что попадались, спешили свернуть в проулок или прятали лица под капюшонами или в высокие воротники. Никаких любопытных взглядов, никаких веселых окликов, ничего того, что она была бы вправе ожидать, если бы бежала через Большой Вайла’тун, каким помнила его накануне.

«Интересно, смогла бы я с такой же легкостью и быстротой преодолеть этот путь в реальности?» — думала она, увидев мост через обводной канал и заставляя себя остановиться. Бегущий человек, тем более женщина, всегда воспринимается с некоторым страхом. Никого пугать или раньше времени возбуждать она не хотела. Сделала несколько восстанавливающих выдохов, поправила под капюшоном волосы и двинулась дальше не спеша, как если бы просто любовалась заснеженной впадиной канала и небедными избами живущих здесь вабонов.

Мостов через канал было переброшено три или четыре. Следующий будет тот, напротив которого и скрывается в лесу большое поместье Томлина. Хорошо, что в свое время ей был досуг несколько раз провожать сюда Ахима, не то сейчас ей бы еще пришлось искать, у кого спросить дорогу. Вот уж точно: никогда не знаешь, что и когда может пригодиться.

Почему-то ей вспомнилась Радэлла, оставленная на попечение двух подруг. Найдет ли она ее, если проведает в этом мире? Или выяснит, что никакой такой храброй старушки и в помине не было? И что тогда происходит теперь в Обители Матерей? Может, и там власть сменилась самым невообразимым образом?

«Надеюсь, я ничего этого никогда не узнаю», — подумала Т’амана, завидев впереди очередной мост, более широкий, чем первый. Только сейчас ей стало по-настоящему не по себе. Ахим был где-то рядом, и от него зависело все. Его сторожка была дальней из трех, видневшихся между деревьями. Судя по свету в прикрытых окошках, в двух других тоже кто-то сидел, но она отчетливо помнила, что к Ахиму можно попасть, если перейти по мосту и свернуть направо.

Ее неприятно удивил снег под ногами. Она шла по бурому ковру, который должен был быть белым, но который стал таким из-за нависающих над головой туч. Однако не это привлекло внимание Т’аманы. Снег был совершенно нетронутым. Никаких следов, кроме тех, которые оставляла сейчас она…

— Ахим!

Она позвала тихо, присев под закрытыми ставнями с противоположной стороны от хозяйских построек. Сейчас ее могли видеть только от канала, но там никого уже давно не было. А здесь?

— Ахим!

Одна из ставен скрипнула, и через подоконник выглянула знакомая стариковская голова.

— Что надо?

— Это я, Т’амана. Впустишь?

— Что ты тут делаешь? — Он был явно не рад ей и, скорее всего, даже напуган, что скрывал под маской раздражения. — Вчера здесь рыскали посланницы из Обители. Тебя ищут. Лучше уходи!

— Постой, Ахим! Что ты такое говоришь? Ты ведь не прогонишь меня? Ты должен меня выслушать. И помочь. — Она говорила быстро, не давая ему возможности снова спрятаться и закрыть ставню. — Со мной происходят странные вещи, в которых только ты можешь разобраться. Меня никто не ищет. Я вообще не отсюда. Ты меня понимаешь?

— Зачем ты убила эту женщину? Ты ведь сделала хуже не только себе, но и всем нам.

— Какую женщину? — машинально спросила Т’амана, хотя ее сейчас больше занимало то, что Ахим и здесь признает существование общего заговора, частью которого она тоже является. Значит, не все потеряно. — Так какую женщину?

— Т’амана, поверь, мне некогда рассказывать тебе о том, что ты знаешь лучше меня. Беги и прячься.

— А ты знаешь, что я именно этим только что занималась? — Она повысила голос до угрожающей громкости. Ее взяло зло на этого мелочного, непохожего на себя старика. — Я бежала всю дорогу, оставив далеко позади себя сани, в которых наши друзья везут сюда тело погибшего Ниеракта, если это имя тебе что-нибудь говорит, и мертвого Демвера.

— Мертвого?..

— Да. И если ты меня не впустишь и не выслушаешь, то очень скоро, боюсь, мы тоже присоединимся к нему. Открывай скорее.

Пока Ахим возился с дверью, судя по всему, снабженной теперь множеством задвижек, она торопливо справила нужду прямо в снег под окном и, когда дверь наконец отворилась, улыбнулась ему с порога.

— Я никого не убивала.

— Тебе повезло, что вся моя свора перебралась в замок и уже давно не кажет сюда носа. — Он неохотно посторонился, пропуская ее в теплое нутро избы. — Надеюсь, ты ненадолго.

— Это зависит от тебя, Ахим. — Она без приглашения села к столу, окно напротив которого выходило на поместье и не было закрыто. — Мне действительно важно как можно скорее уйти, но не туда, а вообще — отсюда.

Ей показалось, что в слезящихся глазах старика промелькнула искорка понимания, но сразу же потухла, словно и не было. Наверное, ей просто очень хотелось, чтобы все получилось.

— Наложить на себя руки не лучший выход, — сказал он, прикрывая дверь и останавливаясь в нерешительности на пороге.

— Ты ведь понимаешь, что я не об этом говорю. — Она посмотрела на него с такой надеждой, что ему явно сделалось окончательно не по себе, и он сел рядом. — Ахим, помоги мне вернуться в мой мир.

Старик внимательно на нее посмотрел, почесал корявыми пальцами нос и спросил:

— Зачем ты ее убила?

— Да о ком ты?! Я никого в последнее время не убивала. Что ты заладил?

— Ты убила Радэллу, которая, единственная, могла нам помочь.

— Я?! Радэллу?! Да я спасла ее, когда она попыталась задержать телегу с Кауром, оказавшимся таудом. Сын Каура чуть не отрубил ей при этом руку мечом, но я все сделала, чтобы и руку тоже спасти. Кто сказал, что я ее убила? — Он начал было отвечать, но она прервала его: — Послушай, Ахим, совершенно неважно, что ты мне сейчас скажешь. Это вполне могло произойти, но это могло произойти здесь, а не в том мире, где мы с тобой на самом деле живем. Очнись! Очнись и помоги проснуться мне. Это ведь просто Навь, и мы оба спим и видим друг друга, как бывало много раз прежде. Только на сей раз я почему-то не могу проснуться сама. Нет, послушай! Я сделала все, как ты хотел, я нашла ту телегу с Симой, я не дала в обиду Радэллу, хотя про нее ты тогда ничего не говорил, если даже знал, я вместе с четырьмя нашими друзьями преследовала эту злосчастную телегу почти до самого Пограничья, там мы нашли раненого Демвера, вместе с которым был его сын, Гийс, а кроме того, все семейство бежавшего недавно от преследования строителя Хейзита. Того самого, который придумал делать камни из глины. Не перебивай, не то я собьюсь окончательно! Да, я уже знаю, что в этом мире его давно нет в живых и что Гийс оказался не тем, за кого себя выдавал, но вчера, Ахим, вчера все было по-другому. Пока я не заснула. Мы собирались утром ехать к тебе, привезти Демвера, как ты хотел, а заодно этого мерзкого Симу, которого нам общими усилиями удалось взять в плен. Я так устала за день, что ночью позволила себе заснуть и, забыв о твоем предостережении не делать этого, если рядом есть посторонние, вышла в Навь и встретилась там с тобой. Не помнишь? Ты еще сказал мне, чтобы мы отвезли Демвера в твой торп и там затаились. Но меня разбудили! Ахим, меня разбудили, и я оказалась здесь! Все это я вспомнила по дороге к тебе. Пока я ехала с ними в санях, мне рассказывали разные ужасы о том, что тут у вас произошло. Но ведь это всего лишь чей-то сон, Ахим! Скажи, что это только сон!

И Т’амана, не узнавая себя и не сознавая, что делает, разрыдалась, повалившись грудью на стол. Когда приступ прошел, она подняла заплаканные глаза и увидела, что старик по-прежнему сидит на своем месте, молчит и смотрит на нее.

— Скажи хоть что-нибудь! — рявкнула она в отчаянии.

Вместо ответа Ахим встал, порылся на полке, нашел какую-то старую банку, налил в кастрюлю воды из ведра, поставил на огонь, дождался, когда вода закипит, бросил в кипяток щепотку содержимого банки, задумался, бросил еще, убрал банку на место и некоторое время стоял, помешивая варево деревянной палочкой. Когда над кастрюлей поднялся пар, а в комнате вкусно запахло маком, он перелил отвар в глиняный стакан и поставил перед гостьей.

— Выпей вот.

— Что это? Зачем?

— Ты ведь хотела проснуться? Выпей.

Т’амана пригубила напиток и чуть не обожглась.

— Не обращай внимания. Пей, пока горячий.

Под слезящимся взглядом старика она покорно, превозмогая боль и то и дело дуя в стакан, выпила все. И с наслаждением провалилась в беспамятство. Не было ни мыслей, ни видений, ни зимы, ни страха за себя. Спокойствие и пустота. Омут блаженства…

Очнувшись, она сразу поняла, что связана и лежит на полу. Ахим сидел на табурете и с сожалением смотрел на нее, жуя ломоть хлеба. В избе был кто-то еще, кто ходил у нее за спиной, и она могла его только слышать. Этот кто-то говорил, и голос его был до боли ей знаком.

— …потому что такова была его воля. Я хотел бы ослушаться, но ты прекрасно знаешь, чего мне стоила моя последняя самостоятельность. Неужели я бы застрял в этой дыре? Замок достаточно велик, чтобы вместить всех, кто его достоин. Даже тебе, Ахим, там нашлось бы место. И я думаю, еще найдется. Ты единственный, кто не называет меня никогда по имени. Я ненавижу его. Я привык, но ненавижу. Сима! Ну вот скажи мне, разве я похож на девку? Даже у нее, у этой вот, что валяется тут, имя человеческое, а у меня не имя, а кличка. Хуже клички! Когда власть будет у нас, я первым делом заставлю Скелли вымарать его из всех записей и написать какое-нибудь более подходящее.

— Например, Хейзит, — усмехнулся старик, и Т’амане показалось, что он ей подмигнул.

— А почему бы и нет! Герои никогда не погибают. А если и погибают, то могут иногда воскреснуть. — Он перешагнул через распростертое на полу тело, выхватил из-за пазухи длинный кинжал с узким, как игла, лезвием и дважды нанес им сильный удар в грудь женщины, не успевшей даже охнуть. — Не правда ли, дорогая гардиана? Ведь ты обязательно когда-нибудь воскреснешь?

— Она могла бы нам еще пригодиться, — заметил Ахим, стряхивая с бороды хлебные крошки.

— Сколько тебя можно учить, что нельзя никогда и никого жалеть? — Сима вытер лезвие пальцами и спрятал кинжал под шубу. — Вот теперь все так, как должно было быть. Убийца наказана. Демвера везут сюда. Гийс будет доволен.

В дверь постучали.

— Это они? — отступил в темный угол Сима.

— Не знаю. Сейчас поглядим.

Ахим зевнул, встал с кровати, на которой невольно задремал прямо среди бела дня, и снял с двери крючок. На пороге стоял высокий незнакомец и смущенно улыбался.

— Я Ниеракт, — сказал он. — Вы Ахим?

В голове сторожа промелькнули какие-то расплывчатые картины, будто из другой жизни, как если бы он вспомнил то, чего никогда не знал. Стало не по себе.

Незнакомец улыбался и ждал ответа.

— Ахим…

Он прислушался к собственному имени. Красивое имя? Некрасивое имя? Кличка? Где-то он совсем недавно слышал рассуждения по этому поводу. Почувствовал, как задрожали руки.

— Вам плохо? — Лицо незнакомца из улыбающегося сделалось участливым.

— Скорее! Скорее! — забормотал Ахим, кидаясь к столу, набрасывая на плечи шубу и зажимая подмышкой арбалет. Колчан он сунул ничего не понимающему гостю. — Подержите.

Они спрыгнули друг за другом с крыльца, оставив дверь открытой, и устремились к мосту.

— Кратчайшим путем меня ведите! Кратчайшим! — говорил Ахим, на бегу продевая руки в путающиеся рукава.

— Куда вы? Что стряслось? — гнался за ним Ниеракт.

— Те, ради кого вы сюда пришли, в большой беде. — Ахим чувствовал, что если будет говорить, то быстро растеряет драгоценные силы. Все-таки он уже не тот, что раньше. — Давайте вперед. Показывайте мне дорогу.

На лице гонца отразился неподдельный испуг. Перебросив колчан через плечо, он припустил во всю прыть, так что у Ахима, бросившегося в преследование, перехватило дух.

Он не помнил, как они добрались до ближайших ворот в Стреляных стенах, зато к этому времени его выдрессированный мозг слишком хорошо вспомнил подробности недавнего сна…

Из-за последних перед воротами изб они вышли спокойно и чинно, сдерживая рвущееся из груди дыхание и производя на скучающих стражей впечатление двух закадычных друзей. Стражи подозрительно покосились на арбалет Ахима, однако, поскольку он выходил с ним из Малого Вайла’туна, а не входил, вопросов у них не появилось. На обратном пути будет труднее, придется идти в обход, через Пограничье, той дорогой, которой для связи с ним пользуются шеважа, но сейчас об этом думать не хотелось. Только бы успеть!

Когда ворота скрылись за домами, Ахим подтолкнул Ниеракта в плечо, и они снова побежали.

— Далеко еще?

— Где-то как от вас до ворот. — Пар изо рта спутника вылетал густыми клубами и растворялся за спиной. — Гийс посоветовал съехать в лес. Мы там неплохо укрылись. Так что вы, наверное, все-таки зря переживаете.

— Гийс? Ты сказал Гийс? Он с вами?! — Ахим покрепче перехватил арбалет и понял, что быстрее бежать уже не может.

— Да, разумеется. Он не захотел оставлять отца одного… С ним что-то не так?

— Молитесь, друг мой, чтобы мы успели. — От холодного воздуха ломило грудь. — Молитесь кому хотите. Потому что я не знаю, кто нам поможет.

Ниеракт попытался задавать какие-то никчемные вопросы, но Ахим только мотал головой. Он уже знал, что они опоздали. Их опередили. Коварные враги переиграли их, незаметно подсунув собственные правила. Со стороны все выглядело чередой совпадений, однако в действительности роковые события кем-то тщательно планировались. И теперь он почти понял кем…

— Съезд вон там! Вон за той избой. Можно больше не бежать, мы уже на месте.

— У тебя есть оружие, парень?

— В санях есть…

— Тогда я пойду первым. Дай-ка стрелы.

Ахим зарядил арбалет, опустил острием к земле, колчаном перечеркнул сгорбившуюся спину, одну стрелу зажал в свободной руке, показал озадаченному спутнику, чтобы тот тоже пригнулся, и юркнул в нерасчищенный проход не за указанной избой, а на два дома раньше.

Лес встретил их тишиной и безветрием. Пришлось пробираться по колено в снегу. Ниеракт мысленно ругался на чудного старика, который предпочитает хорошей дороге непроходимый бурелом. Но при этом перемещается по нему, как рысь, — быстро и бесшумно. Он даже поотстал, а когда снова нагнал деда, тот притаился за кустом и делал знаки, чтобы Ниеракт тоже залег.

В нескольких шагах от них фыркали кони. Саней Ниеракт не видел, однако ему представлялось, что, когда он их недавно оставлял, они были гораздо ближе к опушке. Наблюдая, как Ахим медленно выставляет перед собой арбалет, он почувствовал озноб, мысли его смешались, и он захотел даже окликнуть Исли, чтобы предупредить об опасности.

Этого не потребовалось.

Ахим, больше не оглядываясь на своего спутника, обогнул куст и, не думая прятаться, широченными шагами, поднимая снежные брызги, бросился вперед. Ниеракт от неожиданности остался на месте, предполагая услышать крики и шум драки, но лес по-прежнему хранил молчание.

— Сюда! Скорее сюда!

Это был срывающийся голос старика.

Ниеракт пошел на зов. Не так быстро, как хотел, но пошел, машинально отодвигая сучья, наклоняясь, вытаскивая непослушные ноги из глубоких снежных объятий и молясь всем известным ему героям прошлого. Поначалу он обратил внимание на то, что теперь коней вовсе не два, а один, тот, который принадлежал Исли. Второй, взятый давеча у убитого всадника, сопровождавшего телегу, исчез.

Ахим что-то делал в санях. Рванувшись к нему, Ниеракт споткнулся… и упал на безжизненное тело Гвидана. Кровь уже не хлестала из аккуратной раны на шее, отчего весь снег вокруг сделался морковного цвета, а вытекала блестящей струйкой за воротник.

Чуть поодаль лежал на спине его отец, Атмар, раскинув руки, словно обнимая небо. Полы шубы были распахнуты, а из груди торчала незатейливая рукоятка кинжала.

Похожим оружием был заколот во сне и Демвер, которого убийцы оставили лежать в санях. Рядом с ним покоилась отважная воительница Т’амана, чью красивую голову старик теперь баюкал на ладонях, не то всхлипывая, не то уговаривая проснуться.

Больше в санях никого не было.

Ниеракт соскользнул с бортика на снег и ошарашенно огляделся. Это происходит не с ним! Когда он оставлял их, все были живы, веселы и полны надежд. Атмар предложил ему взять с собой хотя бы кинжал. Он отказался. Но ведь и без кинжала у них при себе было много оружия. Как они допустили, чтобы дикари подкрались незаметно и сделали свое подлое дело? Исли, где ты теперь, старый дружище? Гонишься за врагом или тебя самого уводят в плен? Ты ведь не мог им позволить справиться с собой. У тебя такая сила, что на полдюжины дикарей хватит…

Ниеракт вскочил на ноги и снова заглянул в сани. Арбалет друга лежал на месте. Большая часть оружия, которое они прихватили с собой из запасов Каура, тоже. Что за бред! Дикари никогда не оставили бы после себя ничего железного.

Он натолкнулся на остановившийся взгляд Ахима.

— Беда, — сказали морщинистые губы. — Мы опоздали. Я не смог этого предвидеть и остановить.

— Исли! — крикнул Ниеракт. — Исли!

— Там он, — кивнул старик за сани. — Живой, кажись…

Жизнь в толстяке едва теплилась. Он полусидел в неудобной позе, привалившись спиной к изгибу полозьев. Глаза были прикрыты, но большой живот то и дело приходил в движение, вздымался на мгновение и снова опадал.

— Исли! Исли! Это я, Ниеракт. Очнись! Что с тобой? Что произошло?

Отяжелевшие веки приподнялись, спекшиеся губы приоткрылись, и из уголка улыбнувшегося рта потекла струйка крови.

— Я пропустил самое интересное, — пробормотал Исли. — Не стал оглядываться, когда почуял неладное. Больше не совершу такой ошибки…

— Тебя ранили. Все обойдется.

— Нет, гончар, меня убили. Он ударил меня в спину. Чем-то очень острым, понимаешь. Оно все еще во мне. Трудно дышать…

Ниеракт обнял друга и с ужасом наткнулся левой рукой на нечто твердое. Еще один кинжал. Прошел сзади под ребро. Если его вынуть, Исли умрет сразу. Если поспешить, можно попытаться его спасти.

— Ахим! — крикнул Ниеракт. — Исли нужно везти к лекарю.

— Не нужно, — сказал над ухом спокойный голос толстяка. — Квалу…

Он не договорил. Ниеракт отпрянул и увидел, что все кончено: глаза закатились, рот открыт, дыхание остановилось.

— Тэвил!!! Ахим! Он умер!

Ниеракт поднялся на ноги. Он потерял варежки и теперь не чувствовал от холода, как сжались в кулаки побелевшие пальцы.

Старик уже оставил ту, которую только что оплакивал, и стоял в санях в полный рост, что-то высматривая.

— Нам надо идти за дикарями, — процедил Ниеракт сквозь зубы. — Нам осталось найти Гийса и этого Симу.

— Не найдем. — Ахим легко спрыгнул на снег. — Если ты еще не понял: никаких дикарей не было. — И добавил, опережая удивленный вопрос: — Покажи мне хоть один след, уходящий в лес или выходящий оттуда, кроме наших.

— Но…

— Это Гийс. Это он их всех убил и выручил вашего пленника.

— Гийс???

— Вот глубокие следы лошадиных копыт. Верхом сидели двое. Отправились туда. — Он махнул в сторону невидимых отсюда изб. — Уже далеко. Не догоним.

— Как… Это невозможно… Гийс…

— У меня были подозрения, но я никогда никому о них не рассказывал. Надеялся, что ошибаюсь. Я даже не мог предположить, что вы на него наткнетесь. Не предупредил Т’аману. Если бы я знал…

— Что знал?..

— Гийс рвался к власти. Ему мешал отец, и он убил его. Ему мешал твой друг Хейзит, и он добился его доверия и чуть не расправился прямо в таверне, но тогда ему помешали. Я слышал эту недавнюю историю. Понадеялся, что кто-то перехитрил злодея и его самого взяли в заложники.

— Я видел их обоих, — пролепетал Ниеракт. — Они были приятелями.

— В том-то и беда. Теперь этот Гийс знает все: где прячется Хейзит, где лежит тело Демвера, что я — это я. Думаю, возвратиться обратно я уже не сумею. Так что меня ты, можно сказать, спас. Правда, пока не понимаю, какой теперь с этого толк. Когда они обшарят мою бедную сторожку, у них в руках окажутся утерянные доспехи Дули. Незадолго до твоего прихода я получил их обратно.

Ниеракт не понимал половины того, о чем говорил старик, и думал почему-то о простуженном Шилохе, своем юном помощнике. Теперь враги придут и к нему в мастерскую. Ведь Гийс действительно слышал по дороге сюда все их разговоры. Если он не моргнув глазом порешил собственного отца и недавних попутчиков, ему ничего не стоит расправиться с теми, кто так или иначе с ними связан.

— Но Хейзит… при чем тут Хейзит?

— Это долгая история, — почесал корявыми пальцами нос Ахим. — И лучше тебе ее не знать. — Эй, ты куда это?

— Пойду предупрежу его. — Ниеракт уже шел прочь, глядя себе под ноги. — Дойду, высплюсь и пойду к своим. Что мне теперь еще делать?

— Постой, говорю!

Не обращая внимания на оклики, он брел дальше и остановился лишь тогда, когда с ним поравнялись сани.

— Садись, — бросил новый возница. — Нам по пути, гончар.

Ниеракт вздрогнул. С козел ему протягивал руку не Исли, а недавний сторож. В санях лежало тело одного только Демвера.

— Я надеюсь, Т’амана простит меня. Если все обойдется, я обещал заехать за ней, забрать и похоронить по старому обычаю. Ты ведь знаешь, гончар, что раньше наши предки никогда не оскверняли землю трупами. Они сооружали большой костер и сжигали тело, помогая его частичкам вернуться к первоначальному Свету. К предкам. И глаза вытри. Не время и не место слезы лить. Пусть небо их оплакивает. Кто был нам близок, тот еще вернется. Не зря же тот древний обычай назывался кродированием — возвращением к роду!

Словно в ответ на его слова снег повалил с неба непроглядной пылью, и скоро лошадь, сани и два тихо переговаривающихся о чем-то своем седока утонули в белом тумане.

Фолдит — крестьянин. — Здесь и далее примеч. авт.

Шеважа — дикие племена, обитатели Пограничья.

Силфур — денежная единица.

Фра’ниман — сборщик оброка, гафола.

Виггер — воин, от слова «виг» («война»).

Эфен’мот — вечеринка, званый ужин у эделей.

Эльгяры — защитники заставы.

Тун — обособленное поселение, деревня.

Хелет — вежливое обращение, когда говорящий хочет подчеркнуть героические заслуги собеседника.

Миси — вежливое обращение к девушке.

Имеется в виду древнеанглийское имя Gijs, которым называли как мальчиков, так и девочек.

Здесь речь идет об искаженных мужских древнеанглийских именах Will (иногда Willa) и Wells (иногда Welles).

Херетога — командир мергов, руководящий сотней всадников.

Вежливое обращение к более молодому, но достойному уважения собеседнику.

Торп — хутор, крестьянское хозяйство на одну семью.

Хорена — проститутка.

Илюли — прозвище вабонов на языке шеважа.

Ана’хабан — сборщик гафола.

Брегон — конной гвардии командир десятка.

Аби’мерг — помощник брегона.

Хевод — вежливое обращение к стоящему выше по званию.

Эдельбурн — полное название представителей знати.

Понятие «гевол» схоже с названием послушниц в Обители Матерей, которые обучаются знаниям и мудрости, то есть «гевитам».