Король бежал по дороге, Франц рядом перелетал с дерева на дерево, иногда опережая бегуна, иногда отставая. Франц — ворона, а какого пола, мужского или женского, было неизвестно. Король как-то спросил у Элмара с хутора Нуки, как можно определить пол Франца — Элмар все-таки специалист по воронам. Но и специалист ничего путного не смог объяснить, сказал только, что яйца высиживает ворона, а ворон этим не занимается. Еще уточнил, что ворон, то есть «муж» вороны, не торопится обеспечить свою семью пропитанием, пока «жена» сидит на яйцах, и, если что и достанет, сам все и проглотит. Свою ворону Король прозвал Францем из-за ее сходства с денщиком майора Майстера, приходившего в небесно-синий дом в немецкое время; этого денщика окрестили Францем где-то во Франкфурте неизвестно когда.

Король и с Иваном советовался, как установить все-таки пол своей вороны, но и Иван не помог, даже наоборот: у него с воронами вообще вышла путаница, он и каарена (по-эстонски «черный ворон») называл вороной, хотя каарен есть каарен, а ворона — это ворона. Ориентируясь исключительно на сходство с Францем из Франкфурта, Король и решил вопрос. А сходство имелось точное: Франц — немолодой немец с длинными седыми волосами, падавшими всегда на черные с густыми бровями насмешливые глаза. Его большой рот с выпяченными губами, когда раскрывался, извергал хриплые, ревущие звуки, а длинноватый прямой нос напоминал клюв. Был всегда взлохмаченным, этот Франц, шинель на нем топорщилась, и это удивительно, учитывая, что родом он из Франкфурта. Что стало с этим Францем, Король не знал, пернатый же Франц пристал к Его Величеству давно, и установились между ними престранные отношения.

Первый раз они встретились недалеко от хутора Кури-Мури в деревне Розвальни. Король обратил внимание на крупную серую взлохмаченную ворону, сидевшую на заборе и с весьма наглой усмешкой следившую за ним. Он тогда сразу обратил внимание на сходство наглой птицы с денщиком майора Майстера. Но у Короля были срочные дела, и он пошел своей дорогой. Ворона, однако, полетела за ним. Она то опережала его, то отставала, садилась на забор, или на камень, или на ветку дерева и ждала; минует ее Король, она опять за ним, опять обгонит и ждет, изредка каркнет в точности голосом денщика Франца. Король принялся бросать в нее чем попало — палками, камнями, — она лишь поднималась выше на дерево и оттуда каркала издевательски, словно хохотала. Наконец она отстала и исчезла, и Король о ней забыл. Но много ли, мало ли миновало дней, он опять встретил ее на заборе. Встречи стали повторяться. Это стало забавлять Короля, и, уже когда Франца долго не было, он даже скучал.

Обычно находясь где-нибудь один в пути, Король мысленно беседовал с Марви или с Вилкой. С появлением Франца стал разговаривать и с ним. У человека должны быть достойные собеседники, но таковых не везде можно найти. Король не сказал бы, что беседы с Францем были дружескими. Похоже, Франц над ним все время издевался, смеялся или даже ругался. Не ворона, а черт пернатый.

Король почти всегда передвигался бегом. Порою казалось, и вороне нелегко за ним угнаться. Когда же он думал о жизни, то обычно шел не спеша. Ведь когда бежишь — не думаешь. Сейчас же, несмотря на то, что думать было о чем, ноги несли его в наступающую вечернюю темень на предельной скорости, так что болтать с вороной было некогда. Снежная дорога в сумраке синела под ногами, ельник рядом казался черным. Но он кончился, и ворона отстала.

Король мчался в направлении города. Еще не поздний час, но зимою темнеет рано. Правда, луна над островом светит ярче, чем где бы то ни было на свете, и звезды огромные, а потому порою красиво очень, и не заметить этого нельзя, даже когда бежишь. Рассказывали моряки, что самые большие звезды в Африке. Он там не бывал — мечтает когда-нибудь побывать, но звезды… Нет, самые красивые они здесь — над Островной Землей.

Он бежал легко, хотя преодолел уже приличное расстояние: из деревни Рэо девять километров. Бежит, пока не захватит дух, тогда метров двести шагом и опять в бег. Такой способ передвижения стал для него привычным. Ему нравилось так перемещаться по земле не потому, что Арви Сверчок назвал его однажды непропорциональным — бег пропорций не выровняет — и не потому, что думать ему надоело, тем более что думать о жизни стало постоянной необходимостью, — он стал передвигаться бегом от инстинктивного стремления больше успеть во всем доступном.

Сейчас Король так торопился потому, что в Рэо увидел такое, чего разум объяснить не в состоянии, о чем необходимо скорее рассказать Алфреду или… Кому еще? Был бы жив Тайдеман… Единственно Маленькому Ивану и остается. С вороной поделился — та лишь захохотала… Дура она, эта ворона. То есть дурак, если Франц.

В том, что Король, следуя из Звенинога, очутился в Рэо именно в тот час, когда истребительный батальон производил там облаву, не было ничего удивительного — облавы были не редкостью, люди к ним привыкли, и к тому, как все в их жизни чередуется: то истребительный батальон рыщет, то немецкая самооборона ищет, то опять истребительный батальон… Это стало нормой жизни, тем более что только-только одна власть сменила другую. Так и для Его Величества Короля в этом факте ничего удивительного не было. Но он увидел людей, которые потрясли его самим своим существованием, особенно один, о котором Королю было известно, что он давно уже… Одним словом, с людьми истребительного батальона Король увидел Векшеля, а с ним бывшего старшего инспектора криминальной полиции господина Лыхе.

Векшель?! Как такое может быть? Разве не собственными глазами видел Король этого господина у острова Лаямадала под водой в водорослях с веревкой на шее? Но вот он — в Рэо с этим полицейским, Лыхе.

С возвышенности Тахула он бежал легко и мчался без передышки до поворота на Лейси, еще немного — и он в городе. Уже пошли первые дома, расположенные за чертой города, хотя целых домов здесь оста лось мало: по обеим сторонам шоссе источали запах гари руины. Но вот Король добежал до места, где когда-то в дорожной пыли нашел человеческую руку… Отсюда уже начинался город Журавлей.

Впереди небольшой строй русских солдат молча шагал к центру, наверное в казарму. Механически про себя отметил: «Спать идут». Король обогнал их — что ему стоило! Прибежал на улицу Малая Гавань к старому деревянному двухэтажному дому, запыхавшись, вбежал по скрипучей лестнице на второй этаж, постучал в единственную желтого цвета дверь, но ему не открыли. Он стучал еще и еще — за дверью молчание. Следовательно, ни Алфреда, ни Земляники, ни даже Йентса в квартире нет. Значит, если ему приспичило кому-нибудь рассказать о своем потрясении, необходимо бежать дальше — на Кривую улицу.

Но почему именно здесь за желтой дверью искал он Алфреда? Как же небесно-синий дом, как же торжественная комната? В торжественной теперь проживала семья русского военнослужащего. И почему бы им там не жить? Раз дом пустует… Ведь во все пустовавшие дома и квартиры заселялись новые жильцы, не обязательно русские, но и эстонцы, которые пришли на Остров с фронтом и здесь остались.

А если в этих домах оказались чьи-то вещи или мебель — не выбрасывать же! Тем более хорошие вещи, красивую мебель. Владельцам этих домов жалко было оставлять красивую мебель и хорошие вещи, но они предпочли пуститься в скитания по белому свету, захватив лишь самое необходимое, а тогда к кому и какие могут быть претензии?

Правда, в небесно-синем доме мало что осталось — Алфред успел тайком вывезти отсюда все нужное на Сааре, в Карула, часть же на улицу Малая Гавань, где у бывшего церковного служителя нанял на время маленькую квартирку, поскольку сам церковный служитель, оказавшись не у дел, предпочитал отсиживаться в деревне.

Алфред с Вальве тоже сначала скрывались на ее хуторе, но, на его беду, здесь нашлись люди, знавшие о его службе в самообороне. Они не выказывали Алфреду враждебности, понимали, что многие служили как немцам, так и русским не из-за политического расположения, а чтобы живу быть. А в данном случае проявлялось любопытство к его связи с Земляникой, которую знали как весьма пикантную женщину: интересно все же, возьмет Алфред ее насовсем или как?

Алфреду такое внимание со стороны односельчан Земляники представлялось опасным — мало ли что! Сегодня просто любопытство, а завтра?.. Могут возникнуть какие-то обстоятельства: или сама Вальве с кем-нибудь повздорит, и ей захотят навредить; или кто-нибудь случайно проболтается, намекнет кому следует, и неизвестно тогда, как обернется. Лучше жить там, где тебя не знают. Но где на Острове отыскать такое место? Он решил рискнуть, поселиться под носом у властей: и в большой массе людей тоже можно быть незаметным, если не высовываться. Кому придет в голову, что он в Журавлях? Что же до Вальве, она человек малозначительный, на ее присутствие в городе не очень обратят внимание.

Так представлялось Алфреду. Это не значит, что он перестал искать более идеального выхода — не находил. В городе хоть не будут посещать Вальве эти несчастные страдалицы: в деревне она гадала на картах — ее любимое занятие в свободное время, которого у нее оказалось в изобилии. При немцах пасьянсы не столь усердно раскладывала: запрещалось. Так и случилось, что поселились они на Малой Гавани, но без Короля.

Уже известно, что Йентс и Король — несовместимы. В этом-то и дело. Но не только…

Его Величество значительно повзрослел с того дня, когда впервые увидел целующихся Алфреда и Землянику, ему скоро исполнится тринадцать, он уже многое видел в жизни и многое в состоянии понять. Потому-то стало неловко Алфреду жить с Земляникой в присутствии Его Величества. А как быть?

И Король сам за Алфреда эту задачу решил: он объявил, что хочет жить на Сааре. А что могло быть более естественным, чем такое желание! Вероятно, Алфред догадался о действительной причине высочайшего пожелания, потому что Король, державшийся в присутствии Вальве хоть и корректно, как и подобает воспитанному человеку, тем не менее оказался душевно недосягаем для нее, как и для Алфреда, кстати.

Он относился к взрослым даже деликатно, но в то же время отчужденно, так что было очевидно: они, взрослые, — сами по себе, он — сам, отдельно. Когда Вальве высказала свои соображения на этот счет, Алфред словно удивился:

— Да что ты?! Мал он еще, обойдется со временем.

А как, собственно, обойдется? Когда сам Алфред не мог уже сказать относительно себя и Вальве что-нибудь определенное? Может, из-за ее дурацкой манеры обсуждать с ним свои бесконечные бабские идеи касательно платьев, юбок, фартуков, которые она себе шила на старенькой ручной машинке: «Отсюда, видишь, соберу — здесь тогда опустится, чтобы со сборками…» Или: «Вот таким сделаю перед, здесь зигзаги, здесь перекрутится и будет лежать свободно, с боков затянется, а зад…» И она вертится перед его носом, демонстрируя собственные изделия. На кой черт это ему? Он в свое время помогал Хелли кроить, но то были нужные в семье вещи, здесь же… Какое ему дело до каких-то сборок! Который раз ловил себя Алфред на мысли, что не так уж не правы немцы, оставившие женщинам кухню, детей и церковь… Чтоб не путались в мужских делах, хотя дела… Эх, не надо было учить ее шить на машинке…

Алфред отпустил Короля жить на Сааре. Но там он тоже никому не был нужен. И Король понял, что свободным может считать себя тот, кто нигде и никому не нужен.

На Сааре тогда жили только Юхан с Вилкой. Бывая здесь, Король бегал в окрестностях с собакой. Они навещали старую Иду на хуторе У Большой Дороги, с Элмаром искали патроны в лесах вдоль Сухоместового шоссе. Патроны нет-нет да и попадались, поскольку их не касались статьи в газетах, в которых печатались распоряжения и призывы к населению, чтобы очищали леса и поля от мин и другого взрывного материала. Ведь не станет же старая Ида рыскать по полю с граблями, чтобы обезвреживать мины, а больше вроде некому, поскольку военные искали в лесах не мины, а… людей.

Питался Его Величество чем Бог послал: то салакой в рассоле и черным хлебом, — единственное, что имелось у Юхана, то у Элмара перехватит что-нибудь, то у Иды вареной картошкой угощался или мучной кашей. Надо сказать, из всех королей мира Люксембургский — самый неприхотливый в питании, обходился даже без личного повара, что у королей не было принято.

О еде и едоках особенно обожал толковать старый Зайцев на Большом Ару, когда ему удавалось завладеть вниманием Короля. Он рассказывал всяческие истории об обжорах и всегда забывал, что какую-то историю уже рассказывал:

— Жил один римский обжора, Лукулл Лукуллович, — начинал он всякий раз, — ел из золотой посуды, а рядом стоял золотой тазик и…

— Петушиное перо, им слуги щекотали его глотку, чтобы его рвало, а то другим блюдам не хватало места, — заканчивал обычно Король. После чего обоим было ужасно весело.

Ночевал Король на Сааре в большой комнате в постели Хелли и Алфреда. Здесь предавался чтению книг, журналов, даже довольствовался «Детской радостью», которая в давнее время доставляла ему и на самом деле большую радость. Когда же ему это надоедало, он уходил в большую жизнь, начинавшуюся каждое утро с появлением солнца где-то над деревней Розвальни. Вечером солнце исчезало за горизонтом в районе Брюкваозера, совершив без малого полный круг; в соответствующее время года, разумеется.

Когда ушел Заморский — Король не слышал. Он успел вечером лишь рассказать Ивану про Векшеля, избавившись от этой жгучей необходимости, завернулся в одеяло и заснул. Пижамами, что и говорить, ни августейшая особа, ни его стремянный не пользовались. Хорошо все-таки, что удавалось иной раз в хуторских банях помыться, по крайней мере не завшивели. К тому же за состоянием их постельного белья следила Лилиан, хотя и считала, что Король Люкс — «домашний», а следовательно, есть кому о нем проявлять заботу. На самом деле обстояло иначе.

Король бегал на Сааре топить с Юханом баню. Но заленился Юхан: для себя одного топить не хотел, а соседи уже редко ходили, даже вообще не ходили. На всех хуторах старики одиноко околачивались вокруг своих домов, молодежи почти не стало. Старый крестьянин относился к Королю уважительно, но настроение у него постоянно было подавленное: молельный дом закрыт — неизвестно, когда откроют, но, главное, не было Ангелочка и никаких от нее вестей. В дождь и снег слонялся Юхан по хуторскому двору, искал дело, чтобы занять себя, но делать ничего не хотелось. По привычке насвистывал свою песню про Землю Мулги, хотя и на этой земле наверняка жить стало хуже.

Жилось ему, старому человеку, спокойно оттого, что от рождения сам был спокойного нрава. Они с Ангелочком представляли противоположные характеры. Но как теперь ее не хватало!

На хуторе еще осталась кое-какая скотина: барашки, Серая, корова — другую потребовали в погашение нормы продналога. Ничего не поделаешь, всякая власть хочет есть, а, кроме как у земледельца, у кого взять?

С приходом на Остров советских войск появился в Звенинога Эдгар. О нем на Сааре мало знали, поскольку он всегда жил на Большой Земле в Главном Городе. Оказалось, он служил в эстонском корпусе советских войск — наверное, в том самом, о котором в свое время рассказывал Хуго, который формировался где-то на Урале, то ли в Челябинске, то ли в Чебаркюле — Юхану трудно произносить такие названия. И воевал Эдгар в этом корпусе со дня своей мобилизации до самого до Острова в качестве личного парикмахера командира полка. Видать, не все мобилизованные эстонцы прошли такой путь, какой выпал Хуго. Эдгар, похоже, как и многие другие, пришел в этот корпус вполне естественно. Он сам об этом мало говорил.

Эдгар и в Главном Городе стал парикмахером — это его профессия. В армии же… Трудно даже сосчитать, сколько и каких начальственных бород он за все это время сбрил. Но для Юхана Эдгар значил мало, несмотря на его религиозность: тот никогда в деревне не жил — белоручка; теперь тоже поселился в городе Журавлей, стал заведующим парикмахерской, а в его подчинении оказались двенадцать женщин — белохалатная команда. Хорошо все же, подумалось Юхану, когда человеку удается не разлучаться с гражданской работой даже на войне.

Эдгар снова женился: его первая жена подалась с немцами в Германию. Явление нередкое в столь сложное время. Многие воспользовались ситуацией, чтобы укрыться от приближающегося фронта, а многие, чтобы просто изменить свою жизнь: уезжали не в самую Германию — что там от нее осталось! — а чтобы перебраться дальше на запад. Тоже чтобы быть свободными. Роковое это стремление освободить одних от других, чтобы занять их место, роковое для освобождаемых, вынужденных ждать каких-нибудь очередных освободителей в надежде, что хотя бы те, совершив благородное дело, возвратятся к себе домой, дав возможность освобожденным жить, как им хочется, в уверенности, что в случае беды опять придут помочь бескорыстно ради высшей человеческой справедливости на планете. Где взяться, однако, именно таким благородным освободителям? Есть ли такие на планете Земля?

Новую жену Эдгара звать Аидой. Религиозна, как и Эдгар. Миловидная, даже красивая женщина средних лет. Приветливая, рассудительная — Юхану пришлась по душе. Такая не станет легкомысленно швыряться деньгами, как его первая жена, любившая дорогие кушанья, наряды и веселье.

Аида с Эдгаром временно поселились в маленькой неудобной квартирке. Затем Эдгар приобрел в городе недостроенный дом. Нелегкое дело — построить дом, притом такой роскошный. Значит, не такой уж и белоручка, этот Эдгар, раз взялся за дом. Не так трудно оказалось находить работников за умеренную плату, не так дороги строительные материалы, в частности доломит, которого на острове достаточно. Им здесь пользовались для возведения замков, мельниц, домов с незапамятных времен. Что же касается денег, они у Эдгара, по-видимому, имелись: бережлив с детства, даже чересчур, на что сама Ангелочек в свое время обратила внимание. Да мало ли откуда могут быть деньги у честного, работящего человека, который стрижет начальство?

Так и получилось, что трудились они с Аидой, словно муравьи, и довольно быстро их дом приобрел крышу и в какой-то его части они сразу и поселились. Во всяком случае, Эдгар строил — не сравнить со строительством городской тюрьмы: ее, собственно, восстанавливали те, кто и сжег — немецкие военнопленные, и тюрьма тоже росла день ото дня, но сравнительно медленно. Военнопленные, как казалось жителям города, чувствовали себя превосходно: клали камни, возились не спеша, свистели, пели, балагурили, окликали идущих мимо девушек. Для них война закончилась, хотя фатерланд еще не сдавался и фюрер в Берлине все еще призывал сокрушать коммунизм, уничтожать евреев во всем мире.

Поскольку в любом городе тюрьма должна быть, в Журавлях соответствующее начальство для этой надобности приспособило древнюю конюшню неподалеку от парка, этим каменным строением когда-то пользовались как складом. Здесь должным образом разгородили под камеры шесть больших помещений: набили решетки на узкие оконца, расположенные высоко в стене, на них «козырьки», двери железом обили, замки крепкие поставили — чем не тюрьма?

Сведения из окружающей жизни доходили до Юхана, словно ветром надуваемые — отголоски извне. Внутри его собственной сущности жили Ангелочек и ТОТ, без которого Юхан ни себя, ни Ангелочка не мыслил, для него они слились воедино: Ангелочек и Бог.

А вообще, какие у Юхана отношения с Богом? Бог — основа жизни. Разве могут быть сомнения! Юхан помнит своих родителей на острове Хийумаа, братьев — суровых богобоязненных крестьян. Где-то в душе он осознавал, что братья предпочитали поклоняться Богу, чтобы не кланяться русскому царю, которого крестьяне не считали хозяином их земли, ими так или иначе обрабатываемой уже многие тысячи лет, как не признавали они и немецких баронов.

Когда Юхан женился на Ангелочке, она железной рукой его мысли и душу направила к своей собственной, единственной, унаследованной от предков правде — Всевышнему, не задумываясь о том, что тысячелетия их прапредки жили, не считаясь с Ним, которого, в сущности, эстам тоже навязали крестоносцы У нее же самой Писание стало смыслом жизни, даже любовь к собственным детям отступила на задний план. Внешне это выглядело исполнением долга. Но Богу она была предана фанатично. Бог занимал ее душу и мысли и стал ее душою, она загипнотизировала себя Евангелием. Когда в мире война, она сознавала, что, отдав сердце свое Господу, она спокойна: все будет так, как предопределено Господом. Росли ее дети вместе с ними и ее вера. Она и не заметила, как ее любовь к Богу переросла любовь к детям и Юхану, стала всеохватывающей, земная жизнь растворилась в Божьей благодати.

От Юхана не укрывались ее маленькие уловки, когда слово Божье Ангелочком толковалось не по Писанию: если надо было по хозяйству наставлять, она ссылалась на то, «как сказал (якобы) Христос», потому что… мог же и сказать. И часто она приписывала Богу собственные мысли.

С грустью и нежностью вспоминалось все это Юхану. Ему теперь, в сущности, никто не был нужен, даже Его Величество Король. Юхан осознавал окружающую жизнь только с участием в ней Ангелочка, без нее в жизни для старого человека не стало ничего значительного. Ангелочек загипнотизировалась Евангелием, Юхан — Ангелочком.

Корову он доил не потому, что хотел молока, — он жевал по привычке все, что угодно, — а потому, что корову полагалось доить: иначе скотине мучительно. Юхан выполнял долг по отношению к жизни и к Богу. Бог дал жизнь — надо жить, даже если нет Ангелочка, значит, и корову надо доить. Прибежал на хутор Король — пожалуйста, можно и баню протопить, вспоминая, как этот юнец с Ангелочком париться ходил; убежал Король неизвестно куда — Господь и ему путь укажет. И казалось старому человеку, что, кроме собаки, он и не нужен никому, вероятно, Всевышний собакам и поручил разделять с человеком его горе.

Манчи вернулся однажды, когда Юхан сидел на ступеньке предбанника, у его ног лежала Вилка. В Германии все еще продолжалась война, товарищ Сталин торжествовал в предвидении скорого падения рейха. Берлинское же командование лихорадочно искало спасения, чтобы сохранить хотя бы собственные шкуры. Спасать свою шкуру стало потребностью большой части людей на земле, среди них многие тысячи не имели никакой вины перед мировой историей или человеческим родом, но тоже должны были бежать. А в городе Журавлей на Кривой улице художник рисовал вещие картины с лисой и совой и себя между ними, он рисовал свет и тени и искал путь в неведомое. Это было таинство жизни, совсем другой мир — недосягаемо свободный.

В тот же мир, где на крыльце бани сидел Юхан, пришел Манчи. Здесь, по сути, освобожденными могли себя считать только те, кто поспешил выразить освободителям признательность вместе с готовностью преданно служить им.

Так ведь везде в мире всегда бывало.

Шел дождь со снегом, погода стояла хмурая, казалось, что землю окутала непроходящая тоска. В этой хмурой тоске чуткие собачьи уши услышали скрип отворяемой калитки, и Вилка кинулась навстречу вошедшему. Это конечно же был Манчи. Юхан стал тяжело подниматься, лицо его оставалось спокойным, словно Манчи только утром вышел за почтой.

— Хуго не пришел? — спросил Манчи, прежде чем поздоровался с отцом. — Скотине хоть сена успели заготовить, чтоб хватило?..

Таким образом, можно сказать, население хутора Сааре начало восстанавливаться. Недолго немецкому войску удалось пользоваться услугами Иммануэля Рихарда. Он, правда, заметил однажды, что успел заслужить большой офицерский чин, уверял, будто дослужился до звания майора, так что следовало бы обращаться теперь к нему не иначе, как господин майор Манчи… Но всем была известна его потребность во вранье: когда его взяли в немецкую армию, фронт уже подходил к Нарве или даже дальше, так что вряд ли он успел выстрелить в сторону противника. Скоро, как он объяснил, случайно отстал от части, уходящей на большой скорости к западу, затем оказался где-то в лесу, — что бы делали эстонцы без лесов! Но у себя на родине человеку и в лесу жить можно.

Затем на Сааре объявилась, словно никуда и не уходила, Манчита. Она, правда, и раньше бегала сюда помогать Юхану, сочувствовала ему, а в последние дни перестала из-за смущавшей ее, непонятной суровости, а ей посмеяться бывало невтерпеж…

Мелинда прослышала о возвращении Манчи и спустя некоторое время тоже пришла-приехала в надежде, что скоро и Хуго отыщется, хотя не удалось-таки перекрестить его в Хугха Уильямса.

Мелинда все время пребывала в Праакли у своей матери. Если бы спросил кто-нибудь у Юхана, какого он мнения о ней и о ее матери или о ее сестре, проживающей с мужем и детьми в соседней деревне, то Юхан очутился бы в затруднительном положении: он, конечно, в свое время прислушивался одним ухом ко всему, что обо всех ему тараторила Ангелочек, но, признаться честно, не очень вникал…

Менялись власти — менялись на Острове и мужчины, постоянных было мало: ведь всякая власть отправляла островных мужчин защищать их жен на фронте, и несчастным женщинам ничего не оставалось, как нет-нет да и прибегнуть в некоторых затруднительных случаях к помощи чужеземных солдат-освободителей. Вероятно, и Мелинде приходилось… Нет, в точности никто, конечно, не знает, но… Как-то раз на Сааре Мелинда презрительно заметила, что немцы хоть воспитанны и говорят «битте, битте», русские же сразу «давай» или «ну что ты!» и даже оскорбляют, называя «дура»… Тем не менее, несмотря на телесные проблемы, сердце Мелинды, видимо, целиком принадлежало Хуго. Впрочем, солдатам-освободителям ее сердце вряд ли было нужно.

Теперь Мелинда стала бывать на Сааре все чаще, а однажды с весьма независимым видом осталась жить в комнате Хуго, словно тот вот-вот объявится; мотивировала она свое, с точки зрения Манчи, насильственное вторжение тем, что назначили ее секретарем Звениноговского сельсовета.

А Манчи еще недавно представлялось, что наконец-то открылась перспектива стать полным хозяином на Сааре…

Против Мелинды ему возражать стало как-то не прилично: хотя и хромая, но все-таки секретарь сельсовета! Собственно, и Манчи нужно было найти какую-то работу, потому что хутор в последнее время плохо обрабатывался — чем жить?

В сельсовете Мелинде удалось найти выгодную для Манчи работу, во всяком случае хорошо оплачиваемую. Манчи вынужден был признать: и хромая экстремистка может приносить пользу (а ведь когда придет Хуго, то будет уже два претендента на наследство Сааре).

Военные власти, Мелинде неведомо — где, затеяли построить на Острове железную дорогу оборонного значения. Для этого им понадобилось большое количество рабочих, потому что где-то далеко еще большее военное начальство потребовало построить эту дорогу в предельно короткий срок. Даже Мелинда не смела вычислить величину этого срока. Король тоже. Он спросил у Ивана — тот не знал. И Калитко не знал, но сказал: «Это короче кратчайшего». Король прикинул, что величина этого срока, возможно, равняется на «обезьянью скорость»… Когда-то в детстве Алфред рявкнул ему: «Марш отсюда с обезьяньей скоростью!» Означало это необходимость исчезнуть быстрее, чем Алфреду понадобится времени на снятие брючного ремня. Лично Король сомневался, что возможно построить железную дорогу оборонного значения с такой скоростью… Тем более что дорога должна обогнуть всю береговую линию Острова и одному черту известно, какие грузы намеревались по ней перевозить. Разбиравшиеся в военном деле старики полагали, что дорога готовится для дальнобойной артиллерии: с какой стороны ни подступи к Острову, туда же по круговой дороге в нужное место доставят пушки.

Мелинда многих сельчан, кому эта работа казалась посильной, уговаривала идти на постройку железной дороги. Поскольку она занимала в сельсовете интеллигентную должность, к тому же всегда все знала и бывала права, у нее получалось убедительно.

Питались на Сааре уже не так, как в ранней юности Короля: Юхан ел теперь свою неизменную салаку с картофелем и хлебом в одиночестве; Манчита и Манчи ели в своей комнате, так же и Мелинда. Король, когда случалось ему здесь быть… он, пожалуй, ел с Вилкой во дворе. Он не грыз ее косточки, не хлебал из ее миски, хотя она вряд ли бы возражала. Просто, когда он добывал что-нибудь от Юхана, Манчиты или Мелинды, то предпочитал делиться с Вилкой. Они устраивались где-нибудь в сторонке и вместе завтракали или обедали.

С продуктами обстояло плохо. Мелинда и Манчита нет-нет да и приносили что-то из своих отчих домов. Единственно, саареское молоко делили на всех, благо корова не требовала за него платы. Ухаживала за ней Манчита, не брезгуя столь малоинтеллигентной работой. Словно все забыли, что когда-то ее звали Лейдой. А все из-за Эйнара… Впрочем, о нем также ничего не было известно, в каком краю ел теперь мышей, так что Манчи даже хулиганить стало не с кем — в одиночку неинтересно; не было и Антса Аруского, тот, наверное, где-нибудь скрывался, возможно не знал еще, что власть опять переменилась. То же самое «соперник» Его Величества — Калев с Большого Ару.

Что же до Алфреда, то он запретил распространяться о себе даже отцу, чтобы в случае чего старику не было надобности врать и мучиться угрызениями совести. Алфред и скрывался, и не скрывался. Он не чувствовал себя в чем-то виноватым.

Некоторые из его рядовых в самообороне были вынуждены в сорок первом вступить в истребительный батальон, об этом знал даже сам Майстер. Но за ними не числилось крови, и никто им эту вынужденную службу у красных в вину не ставил. И за Алфредом тоже не было крови: он участвовал в облавах — самое большее. Ему не приходилось стрелять нигде более, как на стрельбище. А что фельдфебель… Ему дали это знание при поступлении в самооборону. А дослужился он до него в республиканской армии. Потому себя виновным ни перед какой властью не чувствовал, но уж он-то знал, как пытали и убивали в сорок первом ни в чем не повинных.

Кто не помнит этого юркого русского с густой кучереватой шевелюрой, о ком вначале никто даже не мог сказать, какого он звания: в гражданском костюме с тельняшкой под пиджаком, на голове морская фуражка. Моряк — не моряк, военный — не военный. Как Векшель… Зингер-Золинген. Что начальство — было видно по тому, как часовые матросы пропускали его и в парк, и в замок, отдавая честь. Павловский.

В свое время Майстер заставлял и Алфреда ходить по следам этого человека: искали «друзей» Павловского, понимая, что сам он конечно же вряд ли остался на Острове ждать «вознаграждения» от тех сограждан, кого откопали в замке. Увы! И друзья этого предприимчивого малого тоже не жаждали всенародно признания. Усилия гестапо не увенчались успехом. Правда, удалось схватить неких зубных врачей мужа и жену, производивших с разрешения Павловского какие-то чисто медицинские «опыты» (за сколько времени сварится человеческая рука?) с приговоренными. Оказывается, он был на острове начальником военной разведки. Это его команда охраняла подступы к замку, это его пьяные матросы в начале войны постреляли наличествующий скот на городской бойне и вывезли из города на грузовиках. Задушевным другом Павловского являлся якобы некий Рииз — эстонец с «чистой душой», теперь снова объявившийся на острове.

Вспомнилось, как Павловский шпиона ловил…

Немецкие самолеты бомбили базы, а Павловский думал думу: откуда они знают, где базы? Арестовали крестьянина: тот негодяй пахал в белой рубашке с белой лошадью! А борозда вела в сторону склада с горючим… Вот каким способом крестьянин немцам место горючего указал. Горючее перепрятали на всякий случай. Однако загадка: как бы повернул свою борозду крестьянин, если бы пришлось ему на ходу указать новое место расположения базы с горючим? «Шпиона» схватили, и не надо ломать голову над его дальнейшей судьбой…

Алфред скрывался первое время у Земляники в Кабула. Однако в деревне невозможно следить за происходящим в городе, а быть в курсе дел считал необходимым. Может же статься, что и не ищут его вовсе… Иллюзия, конечно. И он это понимал. С другой стороны, если ищут, то не так и сложно вычислить, у кого и где он может прятаться. После всевозможных прикидок, калькуляций, гаданий он и решил поселиться в городе — в доме на Малой Гавани, в квартире за железной дверью.

Скрывался не скрывался, но жил скромно, не высовывался. Павловского не видно, не слышно. Однако в городе — Рииз, хотя, говорили, он не занимал особых должностей. Но и это тоже: сегодня не занимает, завтра наоборот.

В немецкое время в торжественной комнате небесно-синего дома вместе с информацией о жизни Король слышал и аккордеон, как известно, сгоревший вместе с домом. Теперь в ателье Калитко информацию он получал главным образом на русском языке, и Королю трудно было ее освоить, несмотря на помощь Ивана. Часто звучала она и на смешанном эстонско-русском языке. Мелодии же извлекались из патефона.

Впрочем, только русские называли сей ящик патефоном. Король считал его самым настоящим граммафоном без трубы. Пластинки звучали преимущественно на русском, особенно часто Гриша-Пограничник ставил одну: «У самовара я и моя Маша…» — единственные слова, запомнившиеся Королю. Были и другие пластинки, даже на английском языке, среди и Король узнавал знакомые мелодии из оперетт, которые часто играл Алфред. Лично Его Величество обожал неаполитанские песни в исполнении Бенжамина Джильи…

И вот Короля разбудила все та же песня: «У самовара…»

Ивана уже не было. Куда он так рано? Но как все-таки раздражает этот запах табачного дыма, которым пропиталась их постель! Король вспомнил Векшеля. Вскочил, живо обулся. Одеваться не было необходимости: они с Иваном обычно не тратили время на раздевание. Нет, нет, верхнюю одежду они скидывали и вешали на веранде, где висели пальто и по вечерам одежда гостей. Обувшись, он вошел в общую комнату, здесь мольберты с картинами Калитко и Замовского, особенно бросалась в глаза «Истерия» — черт знает чем размалеванное полотно, занимавшее солидный кусок стены. У окна длинный стол, за которым обычно пировали посетители Жоры. Стол развернут так, чтобы можно было сидеть и на пыльном старом диванчике.

На столе патефон. Крутилась пластинка: «У самовара я и моя Маша…» Пел низкий хриплый голос. В комнате никого. Король вышел на веранду — и здесь никого. На вешалке никакой одежды, кроме пальтишка Короля. Это пальтишко он недавно надел на Сааре, где его вещи. В шубейке стало жарко бегать.

Зачерпнув воды из ведра, стоявшего на скамейке, сполоснул лицо над эмалированным тазиком. Хриплый голос кончил орать про самовар, раздалось шипение, и Король, вытираясь общим полотенцем, поспешил поднять звукосниматель. Кто же завел патефон и оставил?.. Не сам же он заиграл. Или, может, привидение? Или эти… какие-нибудь тени?

Обычно по утрам, когда Король просыпался и никого в ателье не оказывалось, на столе всегда находились остатки от вчерашнего пира. Сегодня в наличии только патефон, от ужина — ничего. Осмыслить такое трудно. Патефон есть, но даже хлебных крошек нет… А именно что-нибудь из еды волновало Его Величество, в данную минуту.

Он все еще размышлял о странном феномене с патефоном, а ноги уже вынесли его на веранду. Вскочив на бегу в пальто, он, подчиняясь ногам, очутился во а дворе и… Стоп! Надо обратно: необходимо все-таки надеть вязаную шапочку. Ее очень давно связала для него Хелли Мартенс. А теперь вперед — на Малую Гавань, к желтой двери! Ноги понеслись… А за желтой дверью в это время функционировала, казалось бы, обыденная жизнь, при всем при том, что жили здесь вообще-то в страхе. Кроме как бояться, им ничего не оставалось: невозможно же стать невидимками.

Алфред еще лежал в кровати — раннее утро. Под подушкой у него револьвер. Зачем? Мог бы он выстрелить из него, если бы пришли за ним? Он понимал: если суждено очутиться где-нибудь в подвале, то револьвер не спасет. Револьвер лежал под подушкой скорее всего просто так, как результат информации об известных случаях, когда кто-то чего-то боялся, а оружие вроде успокаивало своим присутствием.

Земляника обожала гадать. Верила ли она картам? Скорее всего, она приучила себя им верить: бывало же, что сходилось, бывало, совпадало — одним, словом, выходило… как по картам. Вот и теперь сидит в ночной сорочке, волосы распущены по плечам, почти такие же, как у Марви. Красивые волосы. И сама она достаточно хороша.

И вот легли четыре туза — исполнение желаний! Дай-то Бог! Сюда бы еще четыре короля… Обществом мужчины она по сей день обеспечена, но четыре Короля — это четыре короля. Лишнее доказательство удачи не вредит. Решила разложить карты на Алфреда. Итак: бубновая дама… Так, так, так! Кто бы это? Еще ложится червовая десятка и десятка… бубновая. Счастливый брак с блондинкой? Ерунда! Земляника раздраженно смешала карты: она же не бубновая дама, она — червовая, но бубновая… Это значит любовь да удовольствие.

Когда ноги Короля в бодром утреннем беге вынесли его на Малую Гавань, он чуть не налетел на идущих в том же направлении людей, хорошо, что они его не заметили, а то бы обратили внимание на удивление и испуг Его Величества, вызванные тем, что он узнал Векшеля, господина полицейского инспектора Лыхе в форме капитана милиции и еще двух мужчин в гражданском, так одевались рядовые истребительного батальона.

Король перешел улицу и, отстав немного, продолжал идти за ними. Далеко идти не понадобилось: четверо остановились у подъезда того же обшарпанного двухэтажного серого дома, к которому направлялся Король. Вошли только Лыхе с Векшелем, истребители же разделились: один остался у подъезда, другой направился во двор. Может, он искал уборную?

Насколько известно Королю, в этом дворе не было уборной. Король тоже вошел во двор… дома напротив. Отсюда через щелку отлично все просматривалось…

Алфред же все еще лежал в постели, не спал — думал. Не прислушиваясь, механически фиксировал звуки жизни, и какой-то участок мозга их расшифровывал за окном оживленно зачирикали воробьи, там, похоже, и ветрено, потому что тоненько дребезжало неплотно вставленное в форточку стекло. Он слышал не слышал, но знал, чем занята на кухне Вальве — что тут знать! Попытался о ней думать, но получалось вяло.

Обычно он не делился с ней своими думами — не чувствовал ее внутренней поддержки. Ему казалось, что заботы занимали Вальве, скорее всего, в связи с ее собственными перспективами жизни. В этом он ее даже не винил, считая, что это естественно: каждый борется за свое счастье доступным ему способом. Но, если для нее счастье — он, Алфред, то должна же она и за его жизнь переживать? А так ли обстоит дело? Он чувствовал, что его судьба — судьба лишь его одного. У нее в деревне Карула собственное хозяйство, значит, и ее независимость от него обеспечена; их совместная жизнь оборвется в тот час, когда уйдет из нее он. Что ж, у него и нет основания ее в чем-либо упрекать: он взял сей товар, зная ему цену.

На дворе подвывал ветер, где-то под полом царапалась мышь, из кухни доносился приглушенный кашель, но в эти мирные звуки вдруг вмешались новые, настораживающие — шаги за дверью их квартиры, на лестнице. Несомненно, по ней поднимались люди, и поднимались осторожно. Эта деревянная лестница — тем более скрипела, чем осторожнее по ней шли. Теперь она так стонала, что стало ясно: люди идут крадучись.

Алфреда мгновенно сдуло с кровати, уже он стоял в одном белье с револьвером в руке. Он не сомневался — идут за ним. Револьвер? Нет, он не нужен. От него необходимо избавиться. Куда его? Хорошо, что в этих старых домах нет уютного ватерклозета, а идет вниз прямая чугунная труба…

Когда постучали, Алфред открыл. За дверью стояли Векшель и Лыхе.

— Кто вы теперь? — спросил, не поздоровавшись Лыхе, — столяр или… фельдфебель? Помнится, однажды вы сказали, что фельдфебель не отвечает за то, что совершил столяр… Помните? Когда пропали эти подметки из бочки с дождевой водой… Но теперь, если вы даже столяр…

— Да, да, — подтвердил и Векшель, — столяр, во всяком случае, отвечает за то, что сделал фельдфебель.

— А вы что же, уже не… Зингер? — съязвил Алфред Векшелю: он то ли помнил рассказанное Королем про Векшеля в воде у острова Лаямадала, то ли нет, но вопрос прозвучал иронично.

— Зингер — всегда Зингер, — ответил Векшель невозмутимо, — и Золинген — всегда Золинген, а я мы, — он сверкнул очками на Лыхе, — мы… основа порядка в любом государстве. Без нас никакая власть не обойдется, это факт.

— И это истина, — вторил ему Лыхе.

Через щелку Король наблюдал за истребителем у подъезда. К тому подбежала дворняжка в стремлении обнюхать его штанину, он замахнулся ногой, и пес обиженно отскочил, подбежал к калитке, уперся лапе в столбик и выдал пару коротеньких струек. Почти одновременно из двора показался второй истребитель, а из подъезда вышли Векшель, Лыхе и Алфред. Они двинулись в сторону парка, мимо того склада, из которого Алфред когда-то, будучи лишь столяром, увозил эстонские товары, которые впоследствии вернул, как немецкие, за что его обещал наказать советский милиционер. Королю же вспомнилась красная змейка, выползавшая из-под лежавшего на мостовой солдата.

Группа с Алфредом удалилась; можно было догадаться, что дальнейший путь приведет ее на Замковую улицу, в тот самый дом, где в сорок первом находилась резиденция Павловского. При немцах здесь базировалась криминальная полиция, теперь — отделение милиции.

Королю не имело смысла следовать за ними, хотя куда бежать в таком случае? От Земляники конечно же помощи не ждать — что она может? Бежать же надо хоть куда-нибудь. И ноги сами выбрали направление, они несли в сторону Башенной, где строил себе коттедж Эдгар. Эта улица так называлась потому, что когда-то на ней стояла водонапорная башня. Ноги правильно поступили: Эдгар все-таки участник войны; воевал на стороне русских в качестве парикмахера в эстонском корпусе; у него должен быть хоть какой-то авторитет у русских; он может пойти и сказать слово в защиту собственного брата. Король не знал, что братья не очень-то любили друг друга.

Дом — красавец, похожих ни у кого вокруг не было, — стоял под крышей, хотя жить можно было только в двух нижних комнатах, но и кухня уже функционировала. В кухне и нашел запыхавшийся Король жену Эдгара и выпалил скороговоркой:

— Алфреда взяли… повели… в парк…

Он был уверен: Аида засуетится, заахает, а Эдгар сразу же помчится куда-нибудь с орденом на груди. Но Эдгара в доме не было, ордена — тоже. Их не было в Журавлях и вообще на Островной Земле. Королевская милость узнала от Аиды, что такая уж у Эдгара горькая и благородная судьба — всех спасать; что Хуго, наоборот, досталась судьба иная — быть постоянно в плену; и Эдгар поехал в Россию спасать Хуго. Возможно, успеет спасти и Алфреда, если того раньше не расстреляют. Но надо помолиться! Аида помолится за Алфреда, и Бог не допустит несправедливости, лишь бы поскорее покончить с освобождением Хуго. Однажды Хуго угораздило оказаться в плену у немцев — отпустили и милостиво взяли в немецкую армию воевать с русскими. Теперь его опять угораздило попасть в плен… к русским. А почему такое происходит? Не верует он, и в этом дело! Не молится Хуго… Аида возмущалась поведением Хуго, но все же предложила Королю жареного сига. Король, признаться, к сигу относился с уважением, ведь у Калитко на столе он обнаружил только патефон. Так что сиг исчезал с заметной скоростью, хотя Аида положила ему на тарелку довольно приличную порцию.

Аида продолжала возмущаться, Король же чувствовал себя неловко, даже как-то стыдливо жевал остаток хлебной корочки, надеясь в душе на еще один кусочек сига: он ведь тоже никогда не молился, не очень понимал существование Бога. И потому, надо полагать, ему сига больше не дали.

Хуго находился в лагере военнопленных где-то неподалеку от Ленинграда. Он сумел написать письмо, которое добралось каким-то образом до Острова. Он писал, что вообще-то не погибает, что в русском плену даже хорошо в сравнении с тем, что было в немецком что ему, эстонцу, намного лучше здесь, чем самим же русским, а если бы он был немцем, то уж совсем была бы райская жизнь…. Кое-что в его письме вызывало и недоумение: как это русские — в русском плену? Наверное, Хуго что-то напутал.

Убедившись, что от Эдгара помощи не дождаться. Король растерялся. Ему представлялось, что он лично обязан что-то предпринять, куда-то бежать, рассказать. Выбежав из дома Эдгара, он пчелкой, прежде чем взлететь, покружился на одном месте, выбирая направление, и помчался к Малой Гавани.

Он, конечно, не питал к Землянике большой симпатии, но в этот час, как ему казалось, она была единственным человеком, способным что-то объяснить или хотя бы разделить его заботу; ему казалось, у них должны быть одинаковые заботы по данному вопросу.

Земляника взволнованно расхаживала по квартире: она тоже не знала, что предпринять, как поступить. Она обычно пыталась относиться к Королю с пониманием, хотя никакого величества за ним не признавала. Наставление Алфреда, что должна заменить Королю мать, убеждало ее столько же, сколько Короля то, чтобы он относился к Йентсу, как к брату. Иногда на Землянику находила сентиментальность, и она вполне серьезно осознавала, что Королю должно быть одиноко. В такие мгновенья, если предмет сочувствия оказывался случайно под рукою, она пробовала выразить ему свою материнскую… если не нежность, то хотя бы участие. Но как погладишь ежа?..

И тогда вспоминала, как достается всегда от этого ежа ее примерному Йентсу, не способному к грубости, усидчивому за уроками, старательному в школе… Потому и держала она Йентса в Карула, школа там близко, и уже начались занятия… Короля хотя и оставили жить в Звенинога, чтоб учился в школе у Брюкваозера, но вряд ли…

— Его отпустят? — Король не задавал Вальве дурацких вопросов типа «за что его?» да «почему?». В этом он уже разбирался. Она ничего не могла ему объяснить.

— Должны отпустить.

— А если нет? — приставал Король. — Что тогда? А может, надо что-то делать?

Земляника смотрела на него грустно, стало жалко этого, в сущности, беззащитного драчуна: заботится об отце. Никого же более близкого у него нет. Хелли Мартенс не в счет: неизвестно, вернется ли на Остров? Земляника почувствовала необходимость погладить «ежа», осторожно протянула руку, коснулась его «колючек» и заметила:

— Подстричь тебя надо бы, зарос уже, — сказала, как обычно говорила Йентсу.

Король все же надеялся, что можно что-то сделать.

— Ничего невозможно, — сказала Земляника, — надо только ждать. Оставайся, будем ждать вместе. Надо тебя покормить.

Король признался, что ел у Аиды сига, но сказал, что кусочек сига был очень маленький…

Земляника к Аиде никак не относилась, даже не здоровалась с нею при встречах, хотя Эдгару улыбалась. Она побаивалась суровости последнего, которую Алфред в брате не признавал, говоря: «Напускает на себя, святоша».

Напускал Эдгар на себя или нет, но общение между братьями было скудное, хотя, встречаясь, они вполне мирно разговаривали о том о сем. Говоря о чем-нибудь, каждый при этом думал о своем, чего нельзя было прочитать в их глазах, да и не нужно было: они знали, что́ думали друг о друге, и играли свою игру сознательно. Было ли это враждой? Нет.

Как это у них началось, возможно, они и не осознавали, к тому же такие отношения существовали между всеми братьями и сестрами Рихардов. Внешне все выглядело мирно и дружелюбно, даже бывали проявления щедрости и великодушия, но со стороны Алфреда это было одностороннее отношение: от Алфреда — ко всем другим.

Итак, Эдгар отправился в Россию выручать Хуго из лагеря военнопленных. В такое время эта задача непростая, тем более что Эдгар болел какой-то загадочной болезнью, благодаря которой его и домой отпустили из корпуса раньше времени. Но он знал немного Россию и понимал русский язык, знал и самих русских: недаром же достал в дорогу две десятилитровые канистры со спиртом.

Земляника уговаривала Короля оставаться с ней: не хотелось быть одной, боялась — вдруг и за ней придут, и никто не узнает. Но Его Величество не мог здесь ждать. Она все уговаривала: Алфреда отпустят, он никому не делал зла. Она говорила Королю то, что ей внушал Алфред. Теперь его словами и надеждами Земляника убеждала Короля, ей и самой было необходимо поверить в это. Нет, нет, одной оставаться совсем не хотелось. Даже карты лежали на столе заброшенные… А может, они ей что-нибудь рассказали бы?

Вальве понимала, что Алфред не любит ее склонность к гаданию на картах, он не раз упрекал: что не было у нее этого раньше, что непонятно, когда она к ним пристрастилась.

Откуда знать Алфреду, какие у нее увлечения? Разве он интересовался этим? А именно карты и предсказали ей Алфреда. Только время тогда и без карт было более развлекательным для нее. Теперь же что еще оставалось? Вязать? Она не любила: сидишь и считаешь эти петли, даже помечтать нельзя — можно сбиться, а потом распускай и опять считай… Лучше карты, здесь игра.

Напрасно думает Алфред, что она его уже не любит. Ей кажется, что именно так обстоит дело, что он стал сомневаться в ее чувстве. Но ведь какое-то чувство к нему все-таки есть, другое дело, что он не всегда это понимает. А кого ей любить? Он мужчина видный. Главное же Землянике сладостно сознавать, что одержала она победу над Хелли…

Король согласился с Вальве: другого, как ждать, им действительно не оставалось. Но он предпочитал ждать у друзей.

— Ты разве не ходишь в школу? — задала Вальве Королю самый глупый из всех вопрос.

— Кончится война — тогда пойду, — легко отмахнулся Король теми же словами, какими взрослые часто «удовлетворяли» его собственное любопытство. — В Журавлях школу еще не открыли.

Скорее всего, он не соврал на этот раз. Но вообще… Станет он с ней на сей счет объясняться!

«Кончится война»… Конца войны Земляника в душе побаивалась из-за опасности возвращения на Остров Хелли Мартенс: кто знает, как может обернуться.

Когда Алфред поднимался к желтой двери, ноги Люксембургского Короля уже несли его опять в сторону Кривой улицы, легко и привычно повернули во двор, в ателье Калитко. В этот час обычно все собирались. А если нет, значит, Жора нажрался гехатипата, валялся трупом, и в доме царил могучий храп. Могло быть и иначе: Жора валяется трупом, а Заморский в это время возится у своей «Истерии». Ирина в такие дни здесь бывать не хотела, следовательно, не приходил тогда и Пограничник. Все в этом кругу каким-то образом были зависимы друг от друга. Единственно Жора был зависим только от гехатипата.

В городе продолжалась жизнь. Портреты одних «великих» вождей в очередной раз заменяли другими… тоже «великими», но бронзовый солдат с саблей, еще недавно стоявший перед магазином игрушек, исчез опять. На его место, тоже как-то незаметно, установили огромный, в два квадратных метра, портрет человека с черными усами в военной форме без погон, в сапогах, в вытянутой руке он картинно держал трубку, на лице — выражение мудрой доброты. Рядом сколотили Доску почета с десятком портретов малоизвестных людей, работающих на городской бойне, на паркетном заводе или в небольшом автохозяйстве, просто чиновников. О них знали, что работают они как все, не хуже — не лучше, но добросовестно, как привыкли, даже при немцах и даже еще раньше, то есть еще тогда, когда труд не считали исключительным почетом, так что этим людям и самим не ясно было, за что им такой позор — на всеобщее обозрение рядом со Сталиным…

Когда Его Величество обнаружил, что опять не стало любимого бронзового солдата, то не очень огорчился: он не сомневался, что когда-нибудь его снова установят, как уже бывало. Король догадался, что в политике так заведено: одни ломают, другие восстанавливают. Взрослые же опасались, что, как ночью бесследно исчез бронзовый солдат, могут опять исчезать и живые люди. Но пока никто не исчез. Заморский сказал Калитко:

— Пока спокойно. Чтоб не вспугнуть. Штиль… перед бурей. Ждут, чтобы народ успокоился, осмелел, перестал прятаться.

Новый год встречали в ателье шумно, присутствовали только мужчины. Пограничник относнтельно Ирины вскользь заметил, что бывают же у женщин и постоянные обязанности, которые невозможно избежать. Разумеется, все мужчины… взрослые — выпили за ее здоровье. Новый год встречали с обильной выпивкой. Гехатипат не употребляли. Заморский, как известно, его не признавал. Пограничник привел друга, которого представил:

— Мой Друг с большой буквы, Между прочим, Саша.

Короля можно было четвертовать (Пограничник объяснил ему, что четвертовать — значит резать человека на четыре части; еще Королю тогда представлялось, как человека кладут на стол и режут на четыре куска), но, какая разница между Другом с большой буквы и другом с маленькой, он не понимал. Этот нервный чернявый офицер остался в его памяти как Друг Пограничника. Таким образом, их оказалось шестеро, пятеро курящие, причем один тянул трубку — Маленький Иван. Что Иван курил, к этому здесь привыкли уже настолько, что само по себе это комическое явление смеха ни у кого не вызывало.

Из еды на столе ничего особенного не имелось, но, несмотря на это, никто ни с кем не враждовал и даже не подрался. Кровяная колбаса, сало, хлеб и чай. Собственно, чай пили только Король и Иван. К кровяной колбасе они относились с вниманием. Взрослые пили водку, предлагали шутки ради и Ивану, поскольку человек все-таки курил трубку, и сочли ее удавшейся, когда Иван, показав на Короля, как ни в чем не бывало ответил:

— Мы только пиво признаем.

Как сильно отличалась эта встреча Нового года от предыдущих, какие Королю довелось встречать в своей жизни! Но весело, конечно. Даже ему, который порою не понимал веселья других. Шумно! Люди выпивали. А Король знал: когда выпивают — всегда шумно. Почему так, он себе объяснить не старался. Пили, ели, курили. И говорили, говорили, говорили…

Королю порою представлялось, что он вовсе и не король, а, скажем, кот, и смотрит на людей будто бы сверху, например сидя на шкафу, и видит странных существ, которые все время жуют и говорят-кричат… Ему они казались невероятно глупыми именно оттого, что много говорили. «Ну о чем можно столько говорить? Зачем у людей столько ненужных звуков?» — думал Король, будучи котом. Ведь котам для общения вообще не надо столько шуметь, а у них наверняка имеются свои представления о жизни. Он тем более чувствовал себя котом на шкафу, что разговоры велись на труднопонятном языке. Да, он этот язык немного уже понимал. Однако, когда столько слов сразу, то они сливаются.

Король присматривался к Заморскому, стараясь вникнуть в его сущность. Держался Заморский со всеми насмешливо. И этим вызывал у других желание на него кричать — так показалось коту в образе Короля. Заморский скажет что-нибудь коротко, и тут же остальные долго и громко кричат-орут, машут руками, стучат кулаком по столу — дом сумасшедших, как бывало говорила Хелли Мартенс. Кот, право, в этом не разбирался, ибо глупости ниже его достоинства.

Король же в сумбурном галдеже уловил, что и теперь, как и при любой встрече, они рассуждают о социализме. Вот уж действительно вечная тема для иного любителя болтать! Причем, как показалось, их всегда занимал один и тот же вопрос: возможен социализм или невозможен? Ни для кота, ни также для Короля предмет спора никакого интереса и представлял, так как им социализм не нужен.

Обычно начинал Пограничник.

— Социализм невозможен уже потому, что невозможно изменить суть человеческой природы! — излагал он свою позицию.

На этот раз его поддержал и Друг, тоже крича, нервозным голосом, что, если человеческую сущность не изменить, значит, всегда будет, как было, от Адама и Евы.

Адам?.. Ева?.. Н-да! Про эти персонажи Король вообще-то слышал, даже читал что-то, когда посещал школу у Брюкваозера. Довольно темная история. Непонятные личности. Еще в учебнике богословия первого класса про них как-то туманно намекали: будто бы жили в раю (вероятно, тоже Островная Земля, но черт ее знает, где), будто бы им запрещалось рвать яблоки (здесь тоже не везде можно), будто бы они все-таки съели самое вкусное, которое им змея показала, и их за это выгнали из рая. Вопрос: куда? На Землю? Но ведь и на Земле яблок навалом. Нет логики. Да и сами учителя ничего толком объяснить не сумели: чего ради Адам с Евой уж так застыдились после того, как сожрали яблоко? Что голые? Так и на Земле не принято голышом бегать. Что змея яблоко подсунула? Королю бы побольше таких змей в иных садово-огородных ситуациях!.. А уж он-то сколько имел дела с яблоками… из всевозможных садов. И тоже… Он плохие обычно не берет. Но и то, чего уж тут особенно стесняться! А эти съели всего одно яблоко на двоих, но сколько разговоров!

Когда друзья выбрались из леса на Сухоместовое шоссе, перед ними предстал выбор: или идти к хуторам Ару, или в деревню Розвальни, где намечалась работа в хозяйстве Кури-Мури?..

Хутор назывался Кури-Мури из-за злой собаки по имени Мури. Слова «злой», «злая», «злое» на эстонском языке звучат одинаково — «кури», хотя можно сказать «тиге» или «вихане», но «кури» лучше. И выходит, что Кури-Мури есть не что иное, как Злой Мури. Собака давно сдохла от старости, другой же на хуторе заводить не стали. Итак, собаки нет, но своей яростью Мури в памяти людей остался, а благодаря ему и хутор так стал называться.

Жили на хуторе две женщины, и ту и другую звали Хильдой. Одна была старая — хозяйка дома; другая — молодая, старой хозяйке она не приходилась родственницей, просто приживалка. С точки зрения Короля, они обе были старые, только одна очень старая, другая менее, а означало это, что молодой Хильде могло быть лет тридцать, старой — шестьдесят.

Молодая Хильда, худая и черная, проживала не только на Кури-Мури, но и в других хуторах и деревнях, где принимали. Мало кто знал орбиту ее вращения по Острову. В этом, то есть в плане вращения, она смахивала на Лоцмана Счастья, будучи вечной невестой: ее шутя называли невестой то одного, то другого холостяка или вдовца, кого народ хотел подразнить. Конечно же ее считали малость тронутой; сама она охотно признавала любую версию, при этом как-то торжествующе-иронично посмеивалась: дескать, да, да, у нее Роман с Янусом, еще с Маргусом и даже с Юлюсом.

Старая Хильда — седовласая, с лицом, изборожденным морщинами, и красным широким носом. Одевались обе одинаково в том смысле, что зимою и летом Король видел их в одном и том же, хотя… В чем? Этого он сказать не мог. Тайдеманиха когда-то ходила, завернувшись просто в кусок ткани, тут все ясно. Но здесь, на Кури-Мури… Возможно, те облаченья платьями назывались… А может, еще как-нибудь. Впрочем, Короля совершенно не занимало, кто во что одевался. Даже Марви. Ее глаза, волосы, фигура — они ему, бывало, представлялись, еще, конечно, ее голос звенел в его ушах… А одежда? Это неважно: Марви в любой одежде Марви.

Познакомился Король с обитательницами Кури-Мури, когда на Большом Ару старый Зайцев ему сказал, что встретился, мол, с бабами Кури-Мури и они просили его, Зайцева, прийти к ним вырубать поросль ивняка за огородом, а то она сильно наступает, местами уже перешагнула забор из жердей орешника; пока еще стоят холода, рубить проще, когда же растает снег и земля станет вязкой — не подойти. Посоветовал старый Зайцев Королю пойти к этим бабам да помахать топором для развития мускулатуры, тем более что Старая Хильда, не считавшаяся в округе чересчур щедрой, обещала за работу что-нибудь дать.

Король очень был заинтересован в оплате, потому что на Острове, как и везде в мире, — во всяком случае, так ему представлялось — люди должны сами зарабатывать себе на еду, если у них нет двора и придворных, которые обязаны обеспечивать благополучие своего монарха.

На Сааре, он убедился, каждый питается тем, что считает своей собственностью, даже старый Юхан; на правах дармоеда здесь могла себя чувствовать разве что Вилка, поскольку люди с их неблагодарностью к собакам до такой степени ее разочаровали, что лаять в их интересах ей уже стало неохота.

Король питался скверно, — так бы выразилась Хелли Мартенс, узнай она, как питается Его Величество: он ел, когда давали, и то, что давали. Следовательно, питание Короля не было регулярным, а уж о том, чтобы принести что-нибудь в общий их дом — в ателье Калитко, о том и говорить не приходилось.

Жора — да, приносил, что ему доставалось от Марии в коричневом доме. Продав какую-нибудь картину, пейзаж или натюрморт, он обязательно приносил не только гехатипат, а еще и какую-нибудь еду. Даже Иван нет-нет да и принесет пирожки или жареную курицу. Король догадывался — от Лилиан. Но Иван как-то объяснил, что это не благотворительность: он помогал старому Вагнеру сети латать, очищать от засохших водорослей и еще что-то. Король никак не мог взять в толк: как можно общаться со старым Вагнером и… оставаться в живых. Король на всю жизнь запомнил красные от ярости глаза старика, когда Его Величество однажды кое-что «арендовал» из его лодки, и этот рев… Тем не менее Иван что-то приносил, и Король это ел, но сам ничего не вносил в общий котел.

С питанием в городе обстояло неважно: понемногу открывались магазины, населению выдали продовольственные карточки, то есть поменяли немецкие на русские, и хорошо, что не на древнеафинские в виде мраморных плит, о которых когда-то рассказывал коолиский старик. Король «продовольственных плит» не имел. Относительно Алфреда он сомневался. Только Земляника с Йентсом получили их. Жоре Калитко они полагались, только распоряжалась ими Мария. Иван вообще нигде не состоял на учете, словно его и не существовало. Отсюда и пришло решение: не считаясь со своим происхождением, добыть продукты некоролевским способом, — заработать.

На Кури-Мури поросль действительно угрожающе наступала. Тогда Король пообещал Старой Хильде прийти с товарищем: вдвоем больше сделают… и больше съедят, подумал про себя. Старая Хильда — Молодая отсутствовала — кормила работника кашей из муки да простоквашей. Каша эта делается просто: засыпают муку в кипящую воду и, помешивая, варят до тех пор, пока варево не загустеет. В точности так варят клейстер для обоев. Конечно, необходимо кашу посолить. Затем ее кладут в миску, добавляют какого-нибудь жира для вкуса — вполне съедобно.

В качестве платы за труд Старая Хильда дала Королю кусок сала и килограмма два муки. Зато с какой гордостью Его Величество доставил добычу в ателье… С тех пор то в одной, то в другой деревне он отыскивал посильную работу и вносил свою долю в снабжение продовольствием.

Дом Старой Хильды, несмотря на неказистость, был вместителен — кухня и две просторные комнаты полны вещей, нужных и ненужных. Из последних Король особо выделял аккордеон «Вельтмейстер», еще вполне крепкие мужские брюки с кожаными наколенниками и пиджак с такими же кожаными накладками на изгибах локтей. По мнению Короля, вещи эти могли считаться ненужными на том основании, что как Старой, так и Молодой Хильде без надобности.

Король осторожно уточнил, что обе женщины на аккордеоне не играют и мужские вещи не носят. Тот же субъект, который учился играть на аккордеоне и носил когда-то эту одежду, посажен в тюрьму еще до прихода на Островную Землю «марсианского» войска; а за что его посадили, Королю узнать не удалось, да и не все в жизни является важным.

В таком случае зачем Старой Хильде аккордеон? Вот Алфред в нем нуждался, поскольку его инструмент сгорел вместе с зеленым домом у реки Тори. Алфред сильно тосковал по аккордеону. Может, именно поэтому у него все время плохое настроение. Когда, бывало, Алфред играл на аккордеоне, он весь искрился от радости, которой зажигал и других… А брюки да этот пиджак… висят просто так. Никто не надевает, хотя сказать, что не нашлось бы таких, кому бы они подошли… Да что там «подошли»! У некоторых брюки, сказать точнее, того и гляди распадутся от ветхости прямо на ходу, во всяком случае коленки вот-вот покажутся и хорошего в этом мало; другое дело, если бы кожаные наколенники…

Нет, он не то чтобы прямо просил отдать ему эти штаны… конечно, за работу — он деликатно намекнул, что брюки, впрочем, и пиджачок, наверно, моль уже поела, потому что давно висят в амбаре, куда по распоряжению Хильды он затаскивал овечьи шкуры, высушенные в предбаннике на брусьях под потолком.

Старуха ответила, что моль эти вещи не съест, что моль «зубы» на них сломает: сильно крепкая ткань, чертова кожа называется.

Тогда Король закинул удочку насчет того, что, дескать, не продадите ли «такие ненужные вещи, чтоб зря не висели», причем слово «ненужные» особо подчеркнул произношением. Правда, согласись Хильда, конечно, он отказался бы их купить… Но он рассчитывал на другое.

Старуха же коротко ответила, что в амбаре места хватит и для ненужных вещей — пусть висят. Можно подумать, что худые коленки на штанах Короля она совсем не видела…

После этого не было никакого смысла заикаться относительно аккордеона, валявшегося на самом видном месте: наверху огромного старого шкафа в темном углу спальни, в футляре, накрытом грязной скатертью, на которой желтыми нитками вышиты два уродливых цыпленка. Его Величество заметил аккордеон как-то случайно, мимоходом.

Когда на «нарах» Король поделился с Иваном впечатлениями о жизни, он рассказал, что в одном месте имеются брюки, но их там некому носить, а в другом месте нашлось бы кому, но нет брюк. Иван недвусмысленно охарактеризовал такое явление свинством, по-эстонски «сигадус», по-немецки «швейнерай», одним словом, мерзкая жадность…

На Сааре они теперь решили не заворачивать, Иван туда не хотел; вдруг Мелинда дома и начнет задавать вопросы, а кому они нужны! Решили махнуть сразу через пастбище к деревне Розвальни. Не вышло: на пастбище много снега. Дошли до Нуки, повернули в сторону Вальяла и отсюда шпарили до Розвальни.

Кури-Мури стоял особняком от деревни: с одной стороны ореховая роща, с другой — лес. Обе Хильды возились по хозяйству. Король представил друга, сказал, что зовут его Иван… Родионович. Молодая Хильда ахнула и выпучила глаза на Маленького Ивана. Старая стала вдруг заикаться:

— К-к-куйдас! Венелане? Эй таха, венелази эй таха…[3]

Король собразил, что совершил промах: кто же на Острове согласится принять русского, хоть и маленького! И не потому, что в замке что-то было, хотя… конечно, тоже. И не потому, что людей с Острова куда то увозили, хотя… Главное для Хильды: как с русским поговоришь?

Король решился уточнить: Иван-де говорит по-эстонски совершенно свободно, так что он почти эстонец. Иван тут же сказал: «куррат!» и еще «но муйдуги»[4], и вышло почти без акцента.

— Он что, полуверник? — уже мягче спросила Старая Хильда. На Острове полуверниками называли тех, кого считали смешанных кровей, и отношение к ним было все же лучше, чем к чистокровным русским. Король поспешил подтвердить, что да, Иван самый настоящий полуверник: отец — турок, мать — индианка, брат — эстонец, а сестра — китаянка. Король, признаться, точно не знал, что означает полуверник.

Вооружившись топорами, друзья принялись вырубать кустарник ивняка. На обед Хильда сварила мучной клейстер — свое дежурное варево. После работы дала в уплату опять сала и муки, а Королю так и не удалось показать Ивану аккордеон: не случилось очутиться в непосредственной близости от шкафа в спальне. Брюки… Они висели в амбаре — не посмотришь. На весну и лето Хильда обещала много работы: канавы углубить, грядки на огороде вскопать, заборы починить; не мешает и орехи собрать, когда поспеют, а теперь, если они хотят еще перловой крупы — она даст, но надо бы сбегать им и собрать молодые сосновые шишки, сосняк-то близко, с полкилометра.

Хильда умолчала о том, что шишки принимают в лесничестве за деньги, — за килограмм будто бы сорок копеек. Она сунула своим батракам по мешку и отправила в лес.

Работники покорно согласились собирать еще и шишки, они считали, что день прошел вполне успешно: заработали достаточно продуктов, значит, не нахлебники у Калитко. Днем, когда рубили ивняк, даже солнце ненадолго показалось. Сейчас падал мягкий снег, в природе царила тишина. Они шли меж кустов орешника по вытоптанной санной дороге и благодаря тишине уже издали услышали голоса:

— …уж эта тварь больше не шастает, — проговорил женский голос конец фразы, и тут из-за поворота показались трое: двое мужчин в военной форме и женщина. Увидев Короля с Иваном, они примолкли и прошли мимо, будто их не заметили.

Ребята прошли орешник, начался сосновый молодняк: низенькие густые сосны с мохнатыми лапами в зеленых иглах богато усеяны небольшими нежно-зелеными конусообразными шишками, но добираться до них в глубоком снегу не так-то просто. Они лазали по брюхо в снегу от сосны к сосне с мешками на шее. Хватаясь за концы веток, притягивали их вниз и рвали шишки, кидая в мешок. За шиворот сыпался снег, но сколько веселья, сколько шума и хохота! И восклицания типа «куррат!» или «черт!» — что одно и то же. После каждого «куррат» — смех, после «черта» — смех, а Лоцман Ветер говорил, будто нет смеха…

Они так развеселились, что совсем забыли про шишки: началась борьба в белом чистом снегу, таком мягком и вкусно пахнувшем! Здорово валяться в нем, кувыркаться, а кто не пробовал, тот дурак и не знает, какая это прелесть. Они разгорячились — жарко же. Тут Иван вдруг застыл и насторожился, стал озираться вокруг: он показал Королю на следы в снегу, не их, а чужие. Кто, откуда и куда здесь шел?

Похоже, прошли несколько человек: снег истоптан. Ребята двинулись по следам, но уже через десяток метров в ужасе остановились: привязанный к длинной крепкой сосновой ветке, висел человек в черном пальто, застегнутом на все пуговицы.

Едва взглянув на лицо повешенного, в его выпученные желтые глаза, Король схватил Ивана за руку и рванул прочь. Бросив мешки, они помчались обратно, но весь снег кругом они так перемесили, что заблудились и, отбежав немного, опять очутились у сосны повешенным.

Король в страхе еще раз взглянул в желтые глаза повешенного и закричал: в жуткой ухмылке тот показал ему язык, которые все более выпадал изо рта — длинный, черный, похожий на гадюку.

Они снова побежали, теперь уже спокойнее, осматриваясь, вышли к орешнику и выскочили на санную колею.

— Это… Векшель висит! — воскликнул Король словно не веря, что такое может быть в действительности. В самом деле! Сколько же раз он может умирать?

Иван полез было в карман за трубкой — что ему Векшель! А ведь Король рассказывал о картине Калитко, где Король впервые увидел желтые глаза Векшеля под водою… в лоханке, а затем этого же Векшеля тоже с веревкой на шее у острова Лаямадала в водорослях. Но недавно он как-то воскрес и приходил арестовывать Алфреда. И вот опять…

— Он же не сам себя повесил, — заметил Иван испуганно, — видел, сколько там было следов? Его повесили потому, что он, наверное, легавый был.

Король уже слышал это слово от взрослых в торжест… в ателье Калитко. Легавые — это те, которые везде все вынюхивают, что вовсе не означает дойти своим умом. Разные понятия: доходить и вынюхивать.

Как случилось, что Король с Иваном, бежавшие в страхе от повешенного Векшеля, очутились на Вальялаской дороге, им и самим непонятно: они бежали в сторону Кури-Мури. Король отстал, известно же, что у него какие-то неполадки с пропорциональностью…

— Ты что?! — кричал он, когда уже выбежали на дорогу.

— Не хочу к старухам, — ответил Иван, задыхаясь от бега.

— Тогда на Ару? — предложил Король, задыхаясь еще больше.

— Не хочу на Ару, — ответил Иван.

Король лишь сопел недоуменно: куда же тогда податься.

Они увидели повешенного, но надо ли срочно об этом кому-нибудь сказать? Иван придумал мудрое решение: им же встретились люди в военной форме? Если они еще не обнаружили повешенного, значит, скоро его найдут, ведь они наверняка здесь что-то ищут… Не зря в округе бродят. В таком случае никому ничего говорить не надо, потому что — и это тоже Иван заключил, — чем меньше знаешь, тем оно спокойнее.

Король, подумав, согласился. Тем более что Векшель… Король к нему симпатии не питал: его топят, а он… Но что им дальше делать — в этом общего языка не находили, стояли на дороге и пыхтели, чтобы отдышаться, раскрывая рты, словно рыбы, оказавшиеся на суше. Короля тянуло налево, Ивана — направо. Королю хотелось на любой из Ару, к усатому Таракану с Эха — на Малом, но и на Большом у него имелись симпатии: Калев, Старый Зайцев, Энда, младшие сестренки, братишки. Но Иван…

Он почему-то не любил ходить по деревням, особенно после того случая, когда на них натравили двух здоровенных собак — едва отделались. Иван считал, что надо скорее домой.

— А мука, сало?

— Наплевать.

Позже Король установил, что такой способ плеваться вовсе не значит плюнуть, по-русски это слово произносится как-то незвучно. Король лично не любил грубых произношений. На Кури-Мури Иван наотрез отказался возвращаться. Домой? Это значит в ателье Калитко. Незаметно это пристанище на Кривой улице они стали считать своим домом.

Король, находясь так близко от хуторов Ару, где надеялся узнать-услышать про Ниргит или Сесси, уговаривал приятеля пойти с ним.

— Пойдем тогда на Сааре, там нам никто ничего не сделает, — убеждал он, поняв, что Ивану страшно. Но и на Сааре Иван не хотел. Его Величеству очень хотелось показать и корыто, и сундук с портретами русских царей, главное — с Вилкой познакомить. Иван Родионович обычно выслушивал рассказы про Сааре и Звенинога заинтересованно, даже доброжелательно но пойти на Сааре не соглашался. Королю это было непонятно: в замке, где страшно, Иван не боялся, а здесь…

Вообще-то увиденное в сосновом бору на обоих подействовало угнетающе. Королю именно потому и хотелось поскорее к друзьям, к взрослым, к людям, чтобы ощутить их близость, чтобы прошло чувство опасности. А поделиться с кем-то из взрослых он посчитал все-таки необходимым, хотя вслух и не настаивал.

Наверно, такое же чувство опасности владело и Иваном, его тоже тянуло к людям, но… к своим, к тем, кто говорил на его родном языке, на том, на котором с ним говорила мама. Оказывается, в минуту опасности, когда матери и нет рядом, тянет все же к своему племени, к людям, из которых ты вырос.

Вопрос решил военный грузовик, водитель которого, очевидно, заблудился, не зная дороги на Журавли. Грузовик остановился около ребят, и сидевший за рулем солдат спросил: правильно ли он едет? Солдат несколько раз повторил: «Курессаре, Курессаре» — и что-то непонятное изображал руками. Иван сказал, что поедет с ним и покажет дорогу. Солдат обрадовался, услышав, что мальчик говорит по-русски. Иван наконец запалил трубку и, забираясь в кабину грузовика, сказал Его Величеству:

— Пока. Приходи скоро.

— Пока, — уныло ответил Король и махнул рукой.

Грузовик двинулся, задние колеса обдали Короля комками снега. И остался он один на дороге. А на небе уже сияла полная луна и звезды как-то сразу проступили, небо стало словно чернее. Король стоял в тишине и удивлялся: как сказочно преобразился мир!

Небо окрасилось слабым ровным золотистым светом снизу, ему навстречу, поднимался беловатый дым из труб, и там, где он вторгся в розовую окраску, пространство озарилось таинственным цветом судьбы, предопределенности всего существующего в мире, и это неосознанное таинство переполнило душу маленького Короля Люксембургского.

Алфред с утра разъезжал по Острову и уставший от гонки с одного конца в другой гнал «мерседес». Что и говорить, дорога — не автобан германского рейха: ухабы, ямы, бесконечные повороты.

В машине с Алфредом Эдгар и Хуго. Эдгар скупо передал историю освобождения Хуго. Она и не требовала пространного описания: благодаря неразберихе военного времени, когда человеческая единица в лице военнопленного эстонца в масштабе огромного государства может быть приравнена, скажем, к стоимости мешка картошки, который вполне доступно, в свою очередь, поменять на подержанный трофейный автомобиль, — в такое время канистра спирта стоит примерно пяти Хуго, у Эдгара же с собою были две канистры…

Всегда можно в таком случае отыскать чиновника сумевшего не уберечь казенное «барахло» во благо собственного благополучия…

Сам Хуго молчал и щипал свои уши. На вопрос Алфреда, каково ему жилось в очередном плену, он ответил так же, как писал Эдгару: был бы он немецким офицером, то идеально, к последним в русском плену, оказывается, трогательное отношение; но и он, Хуго, тоже не жалуется. Хуго поинтересовался Королем.

— То появится, то пропадет, — неопределенно ответил Алфред.

Братья, конечно, знали о сложностях жизни Алфреда, но деликатно обходили их в разговоре. А судьба Хелли? Алфред сухо рассказал о ее последнем письме, которое больше похоже на прошение о помиловании — мольба об успокоении ее сердца: хорошо ли живется Королю? Обещала вернуться на Остров, как только кончится война, хотя, как видно, война не помешала приехать на Остров Хуго… О себе ничего не писала. Алфреду показалось, что между строк он вычитал просьбу о возобновлении их прошлой жизни, даже ее обещание вернуться, казалось, выражало ожидание его реакции: что напишет он в ответ? Наверное, ждала, что он сам попросит ее вернуться или надеялась, что хоть в письме он признает себя виноватым, попросит простить его? Впрочем, в душе Алфред всегда считал себя виноватым.

Понимал уже давно: и красные, натруженные руки от вечной стирки, и запахи жареного, и все другое неженственное — результат их совместной жизни, в которой он сам распределял занятия и образ быта. Но что теперь толку о том думать, когда сидишь… в этом «мерседесе».

Хорошо ли Королю? А что ему делается? Со временем, если жизнь как-нибудь определится, заставят и этого свободного господина пойти в школу, если приедет она — пусть поступает с ним по своему усмотрению.

Конечно, братья удивились роскошной машине Алфреда.

— Казенная, — коротко объяснил он, не вдаваясь в подробности. Проехав пограничный контрольный пункт, он признался: эмгебешная, дали пользоваться… Придется, однако, сдать, не по моим зубам эта вещь.

Разговор трех братьев состоял как бы из одних пауз. Каждый имел к жизни свое особенное отношение. Но в чем они различны? Алфред служил в эстонской армии, потом в немецкой обороне; Хуго мобилизовали русские — немецкий плен, потом мобилизовали немцы — русский плен; Эдгара тоже мобилизовали русские, но ему повезло: эти побеждают. А если бы нет? Так чем они различны? Отношением к жизни или только везением? Каждый подчинялся обстоятельствам, но в результате: один виноват во всем, и его бьют, топчут тело и душу, стремятся сделать предателем; другой виноват наполовину — всюду пленник, жертва, но в результате, пожалуйста, дергай себя за уши сколько влезет, начинай пахать, никому до того нет дела, и всего лишь за две канистры спирта; третий всю жизнь молится Богу и в результате кругом прав, строит с Божьей помощью коттедж, детей нет — и забот никаких.

«Э, нет! Нечего им рассказывать про свои дела, — соображал Алфред, — нет от них для него пользы. Здесь канистры со спиртом не помогут, а Бог…»

Эдгар тоже обладал интуицией не хуже, чем осмотрительный Алфред. Она ему подсказала, что из-за решения Алфреда отказаться от машины у него могут быть неприятности.

— Может, и надо теперь им послужить, раз такое дело? Всякая власть от…

— На людей показывать! — прервал Алфред.

Хуго тянул себя за уши, он молчал.

Эдгар высказал соображение относительно сказанного про «людей» — кто такие? Ведь самообороновцы и другие, служившие немцам, не дураки здесь дожидаться…

— Кого же выдавать? — спросил Алфред. — Сказано: давай списки…

Оставив ненадолго свои уши в покое, Хуго пробубнил, что у «нас» всегда находили, за счет кого делать карьеру или спасать шкуру свою… Эдгар с этим не согласился, сказал такие же слова, как и недавно Чуть-Чуть, что предатели и подлецы есть во всем мире, не только у «нас»; но он, по-видимому, догадался, что сам себе противоречит, что сам только что предлагал брату положиться, страшно и осмыслить, на волю Божью…

— Предатели в любом народе есть, но в многомиллионном они меньше заметны, — объявил Алфред после размышления. Ему вспомнилось сказанное Чуть-Чуть относительно сталинизма, возникшего в мире задолго до Сталина, и ему хотелось этой мыслью оправдать свою позицию, — в маленьком же народе предательство — непростительное достоинство, как и малодушие, вообще мелочность… Нас и так мало, но мы себя губим… сами. Самооборона… В России, говорят, в лагерях заключенные тоже сами на вышках, тоже сами себя охраняют. Осталось учредить еще и самозахоронение… Все чтобы сами!.. Теперь истребительный батальон. Вполне впору назвать и его самоистребительным…

Дальше братья ехали опять каждый в своей особенности, различности: один с «мерседесом», другой с Богом, третий тянул себя за уши. Приехали на Сааре, где же еще жить Хуго? Не зря и Мелинда сюда перевилась, не зря их комнату ежедневно прибирала, словно уверенная, что Хуго придет-появится. Она даже не удивилась: была уверена, что будет так, хотя и не стал Хуго называться Хугх Уильяме…

Юхан сдержанно встретил сына. Не в обычае старых крестьян, серьезных и суровых, какими были отец, дед и прадед Юхана, проявление слезливости и болтливости о чувствах. Баня — да, нужна, а как же? Люди-то с дороги.

Но Вилка, Лейда и Манчи танцевали вокруг Хуго и Эдгара. Мелинда с достоинством готовилась к главному: улыбаясь, прибиралась в их спальне, меняла белье везде. Хуго и Эдгар — герои. Один в плену был, другой спасал. Конечно, Манчи разделял общую радость, хотя… Ему трудно было оторвать глаза от «мерседеса». Алфреда поздравляли с машиной все, кроме Хуго: в то время, когда к хору удивленной хвалы даже Эдгар присоединился, он молчал, дергал задумчиво свое ухо. Остальные же: «Ох и проныра этот Алфред! Всегда умеет достать себе что-то такое, о чем другие и мечтать не могут». Примерно так выразил свое восхищение «мерседесом» Манчи.

На машину и Юхан обратил внимание: какая бы польза от нее в хозяйстве? Вроде никакой: сена на ней не привезешь, дров — тоже, навоз на поле не свозить… Но Алфред, подумалось про старшего сына, все-таки самый смекалистый, хотя учился лишь в начальной школе, где только и было-то всего четыре класса. Особенно девки в школе не преуспевали, всегда с помощью Алфреда с уроками справлялись. А Сесси… Больно все-таки вспоминать младшенькую.

Перед отъездом Эдгар выговаривал отцу этак строго-покровительственно, с особой почтительностью — как принято верующими в Господа Бога родственниками, — выговорил отцу за то, что тот чересчур переживает судьбу Ангелочка, словно не понимает, что Бог с правым человеком худого не допустит, ведь известно же — многих заключенных из тюрьмы отправили на Большую Землю, в лагерь, так что она, может, и не сгорела; Эдгар пожурил отца, что тот не бережет здоровье, много по хутору «старается»… Обещал, что будет с Аидой приезжать помогать. «Ханжа!» — решил про него Алфред.

И совершенно логично, что присутствовавшему Манчи такой разговор пришелся против шерсти: значит, старик «старается» в одиночку, словно ни Манчи, ни Манчиты здесь и нет! Про Мелинду, действительно… что от нее проку, когда секретарь в сельсовете!.. Но ничего не сказал Манчи, подумал: еще посмотрим.

Опять, как уже бывало, стали жить-поживать двумя парами при живом владельце хутора, и Манчи это ох как не нравилось, ведь каждый теперь лез из кожи в стремлении доказать Юхану именно свою полезность в хозяйстве.

Когда после бани, за ужином — в виде исключительного случая за общим столом, — все разговоры были наконец переговорены; когда даже Манчита устала от своих бесконечных «Иссанд Юмаль!»; когда Мелинда могла наконец убедиться, что она в кровати не одна, приобретя способность устало, но трезво проанализировать обстановку, она и высказала Хуго такую мысль: пока не поздно, надо ему устроиться работать на железную дорогу оборонного значения, поскольку там самые большие заработки — объект военный! Но не туда, где заканчивают, а в тот конец дороги, который уже ломают. Потому что и дураку ясно: ломать всегда легче, чем строить. А Мелинда не дура, ибо она все знает-понимает и всегда права. Тем более что в смысле оплаты разницы нет: платят одинаково хорошо — как там, где кончают строить, так и там, где ломают.

Хуго с умным лицом принялся интенсивно тянуть себя за уши, это означало, что ему решительно ничего не понятно. Мелинда в отчаянии пересказала еще раз все с самого начала: военное начальство приказало строить железную дорогу — построили, она почти готова. Когда же начальство приказало дорогу ломать, потому что военная техника шагнула, или скакнула, или прыгнула вперед, так что стало ясно — дорога более не нужна, тогда стали ее ломать. Разве непонятно она объясняет? Хуго продолжал тянуть себя за уши. О, Господи! Пойми же наконец, чтобы построить — команду дали, чтобы ломать — тоже, но чтобы перестали строить — команды не было. Разве не ясно?! Так теперь на Острове и строят и ломают одновременно, стремясь выполнить квартальные планы. За завершение стройки дадут награды, если только строителей не обгонят разрушители, которые тоже хотят награды.

Хуго продолжал тянуть себя за уши. Но он уже понял, что ему втолковывала Мелинда. Он видел в России всякое, его уже не удивишь, да разве только у русских такая путаница… Здесь, как у Господа Бога, тоже ведь сначала сделали черта, теперь же стараются его изжить. Но Мелинда, давая совет Хуго идти ломать дорогу, показала себя, как всегда, практичной: те, кто ломал, должны были сдавать рельсы государству, шпалами же можно было распорядиться по своему усмотрению, а они — первоклассная древесина.

Алфред и Эдгар наконец уехали. Алфред гнал «мерседес», чтобы не отвлекаться на разговоры, чтобы занять себя дорогой и машиной. О чем им говорить? Каждый знал, что другой его не поймет. Или не захочет согласиться. У каждого своя истина. Оба друг друга осуждали. Один — за веру в божественный мир, другой — за неверие в этот мир…

А война продолжалась. Люди, еще вчера диктовавшие условия жизни другим, сегодня изобретали способы спасти свою шкуру. Датские журналисты обратили внимание, что через их страну из Германии в Швецию следовали странные «беженцы», которых в Швеции направляли в специальные лагеря, полагали, что спасаются недавние «спасители» Европы.

Несмотря на ожесточенное сопротивление германских частей, союзные войска окружили Нюрнберг. В Швейцарию тайно прибыл известный германский террорист и доверенное лицо фон Папена — майор Вольдемар Пабст; в Париже же командир особого отряда «Давид» обвинен в пытках и убийстве ста двадцати (всего-то!) давидов и моисеев — французских патриотов, и спасти свою шкуру не сумел. Советский Союз опять заключил пакт о взаимопомощи с Польшей (обожают, однако, некоторые специалисты заключать пакты) и, надо полагать, о ненападении… Сталин по этому поводу произнес речь, сказал много теплых слов, полных сочувствия, в адрес многострадального польского народа. Молотов же, говорили, упаковывал чемоданы, собираясь посетить американского президента Трумэна. До чего беспокойная жизнь у дипломатов! А диапазон контактов каков! Вчера заверения в вечной дружбе высокопоставленным нацистским вождям, сегодня — к Трумэну надо…

Братья въехали в Журавли. Город жил, казалось, безмятежной, обыденной жизнью, в таком же мирном течении от восхода до захода солнца, как и речка Тори течет зимою и летом из года в год. По улицам прохаживались военные, лишь изменился цвет и покрой мундиров; сновали женщины, дети гонялись за собаками, собаки — за кошками, кошки — за воробьями, вполне мирная жизнь.

Выехав на площадь перед старой ратушей, Эдгар обратил внимание на толпу людей на Новой улице, как раз там, где друг против друга стояли штаб истребительного батальона и городской комитет партии — и тот и другой с красными флагами над подъездами.

Что там такое могло быть? Обычно в этом месте не митинговали. Алфред повернул туда: что ему бояться, ведь кому в конце концов принадлежит «мерседес»?..

Людей — несколько сотен. Военные и гражданские, мужчины, женщины, дети. В отдалении взвод солдат с винтовками. Опять, что ли, людей отправляют? Близко подъехать нельзя было, «мерседес» пришлось оставить. Скоро они прямо на тротуаре увидели ряд гробов, покрытых венками, еловыми ветками. Эдгар шепотом расспросил незнакомого крестьянина.

— Перезахоронение… С леса Смотригора, из ям. Другие с восточного берега Сырве, из Закатного леса тоже… которых немцы и самообороновцы расстреляли, — разъяснял словоохотливый крестьянин, — лесник эти ямы показал. Он как-то услышал в лесу стрельбу. Взял ружье и пошел смотреть. Продираясь сквозь кустарник, наткнулся на самообороновцев у большой ямы, а в ней наполовину песок, из песка же торчали ноги, руки, волосы. У самообороновцев как раз перекур был. Когда лесник к ним вышел, на него нацелили винтовки, велели убираться и помалкивать, если жизнь дорога…

На крыльце исполкома произносила речь знакомая фигура: Алфред разыскивал его в сорок втором по приказу майора Майстера. Было известно, что тогда он состоял начальником НКВД и был задушевным другом самого Павловского, начальника военной разведки, — Рииз!.. А может, его брат? Хорошего про этих братьев в народе не говорили.

Рииз с пафосом кричал о жертвах фашистских убийц, которыми пали лучшие люди Острова. Надрываясь, он призывал не забывать злодеяния фашизма. Народ аплодировал, как аплодировал и в сорок первом. Все повторяется. Гробы стали погружать на грузовики. Братья Рихарды, верующий в Бога и неверующий, осторожно расталкивая людей, пробирались к оставленному в стороне «мерседесу». Траурная процессия медленно двинулась в направлении парка. Играл оркестр. «Мерседес» следовал за процессией. Пришли в парк, дошли до древнего равелина, здесь вырыта общая могила. В стороне валялись плоские, из доломита выпиленные блоки — части огромной монументальной стенки с выгравированными фамилиями захороненных.

«Этим хоть памятник поставят, — мелькнула у Алфреда мысль, — а тем, предыдущим, которых убили в замке, кто поставит памятник им?»

Построились солдаты, готовясь дать залп из винтовок. Залп раздался, когда «мерседес» уже подъезжал к дому Эдгара. Братья коротко попрощались, и Алфред включил зажигание. Он понял: с «мерседесом» необходимо расстаться как можно быстрее.

Схема будущих действий представилась ему тут же. Все очень просто, он ведь с пользой для себя эксплуатировал эту машину: разъезжая по Острову, он нашел себе место, где при надобности можно отсидеться, переждать, пока в городе улягутся страсти, обычные при перемене власти; кончится война, а там, может, все как-нибудь образуется. Это небольшая деревня в нескольких километрах от Кишмялягушки. Называется Пэйду (Прятки). Всего шесть дворов на разном расстоянии друг от друга. Расположена деревня в лесу, дорог приличных сюда нет, вполне соответствует своему названию.

Население Прятки — пожилые люди, напуганные войной, — два старика да несколько старух. Село бедное именно потому, что почти нежилое. Дом себе Алфред высмотрел у самого леса. Соседи — беззубые старик со старухой. Расспрашивая их, он установил, что владельцы хутора Куриный Нос подались через море, осталась одна их родственница, одинокая женщина, служит в аптеке Кишмялягушки, если, конечно, аптека еще функционирует, — старые сельчане из Прятки там давно не были.

Алфреду не составило труда отыскать эту родственницу и договориться относительно аренды. Заодно подробно выспросил про Прятки и узнал, что таких, кого бы ему опасаться, в деревне нет. Он несколько раз заезжал к Хермине в Кишмялягушки, привозил денег, сколько сумел наскрести, достал для нее керосина, сахарина и стал ей почти близким человеком. Теперь, похоже, настала пора туда переселяться.

В тот вечер, перед переселением в Прятки, Земляника, как уже повелось, раскладывала карты, и вышли у нее опять бубновая шестерка, десятка крести и червовый туз острием сердечка вниз — перемена места жительства. Сказать, что такая перспектива ей нравилась, — не скажешь. В городе ей все же веселее. Но в душе она не сомневалась: этим кончится. Не станет Алфред служить у… «мерседеса», не таков. И в глубине души она этим гордилась: женщине все же небезразлично, кому дарить свою нежность, ей все-таки предпочтительнее, чтобы то был Мужчина.

Собираться им было недолго. Грузовик не понадобился. Даже без «мерседеса» можно было обойтись. Но все же шикарно ехать в укрытие от НКВД за счет… НКВД: в народе эту организацию по-прежнему называли так в память того времени, когда Рииз был ее начальником.

Они сели в этот роскошный лимузин поздно вечером, чтобы ехать на запад столько, сколько возможно. Хорошо, что в старом крестьянском доме сохранились необходимая утварь и изъеденная жучком деревянная мебель. Сохранилась потому, что такое старье никому не нужно, к тому же его тут некому растаскивать. Да, ценности эта мебель не представляла, но как удобно для тех, у кого теперь ничего не стало.

Доставив в Прятки Землянику с вещами, он вернулся в город, оставил «мерседес» в гараже, куда обычно пригонял машину каждый вечер, не сомневаясь, что его маневры у гаража не оставались незамеченными в коричневом коттедже.

На следующее утро, когда сотрудник коричневого коттеджа на Новой улице, еще сонный, отправился в гараж и обнаружил там «мерседес», он не смог осмыслить факт присутствия ключей, торчавших в замке дверцы. Забыл Алфред? Сотрудник представил ключи начальству. Прождав напрасно Алфреда два дня, начальство решило, что благоразумно доставить ключи Алфреду домой, и направили сотрудника на Малую Гавань.

Долго стучал сотрудник в желтую дверь на втором этаже — не достучался. Три дня приходил сотрудник. Тогда дверь сломали. Здесь пришлось убедиться, что Алфред по этому адресу больше не живет. А где? Куда переехал? О том никаких сообщений не сделал и не оставил даже записочки, не то чтобы какого-нибудь списка…

Сильно обиделись на Алфреда люди в коричневом коттедже: какая невоспитанность!

Мир был очарователен в этот час. Белая тишина на земле, черное, усыпанное золотыми точками небо и большое бледно-желтое колесо, осветившее прозрачный ночной воздух, которым так легко дышалось Королю. Но вот и они, о которых рассказывал ему Калитко, существующие везде, видимые и невидимые тени.

Король стоял и смотрел на кусты можжевельника, от них на снегу стелились тени. Они тянулись, словно гоняясь друг за другом, догоняя тут и там другие кусты, от которых тоже отбегали тени, и действительно, как и объяснил Калитко, они играли в догонялку при свете луны; где-то здесь же, наверное, присутствовали тени Лисы и Совы. Но если даже их не было — мир теней ожил и заиграл-развеселился в вечерней прохладной красоте.

Королю представлялось, что он филин и взлетел высоко, чтобы взглянуть вниз на оба хутора Ару вместе с их пристройками, окруженные можжевеловыми рощами и старой мельницей между ними. Сверху они выглядели как нарисованные на рождественской открытке разноцветными красками: бело-снежные крыши на домах с желтыми глазницами окон. И летал Король-филин в красоте ночной, кружил над лесом и восхищался природой — как прекрасен мир! Как хорошо летать! Как хорошо быть филином! Вдруг чья-то тень в пространстве вернула его память в сосняк, где с вытянутым изо рта длинным языком в лунном освещении на сосновой ветке висел одиноко Векшель, поворачиваемый из стороны в сторону слабым ветерком… Филин опустился на землю и, став опять Королем, побежал по дорожке, ведущей к усадьбам Ару. Скоро дорожка раздвоилась. Королю куда? Направо или налево? Он повернул направо — на Малый Ару.

Эха и Усатый Таракан всегда рады высочайшему гостю. Сейчас они заняты делом, как обычно, когда бы Его Величество ни изволило здесь очутиться. В данное, позднее для городского жителя время Эха варила клецки. В такой час клецки уже не едят, но кто говорит, что их сейчас же необходимо съесть? Усатый Таракан при свете керосиновой лампы возился с сапожными колодками, на столике перед ним дратва, крючки, прочие сапожные инструменты. Королю нравилось, что Усатый Таракан сам лично чинит свою обувь. Ведь и он, хотя и король, тоже это умеет, и Алфред… Правда, Алфред умел все.

Конечно же так уж заведено везде на Островной Земле, что гость первым делом должен рассказать новости: что повидал в мире, где побывал? Нет, не мог Король не рассказать своим друзьям, как они с товарищем нашли в лесу повешенного.

Новость произвела впечатление: у плиты раздался такой привычный возглас: «Иссанд Юмаль!» Усатый Таракан даже отставил колодки, зашевелились его усы — весь внимание.

Они попросили еще раз подробно рассказать, как все было. И он повторил: работали с товарищем-полуверником из русских на Кури-Мури, рубили поросль. Потом Старая Хильда послала сосновые шишки собирать, обещала дать перловой крупы…

— Откуда у нее перловка-то! — не утерпела Эха. — Она же ячмень целиком на муку смолола… на Вальялаской мельнице.

Король признался, что насчет крупы не знает, потому что заработанную провизию они не взяли. Так вот, послала их Хильда за шишками. Дурачились, конечно, в снегу и вдруг увидели…

— Главное, его уже раньше вешали… и топили, — закончил Король. Пришлось разъяснить насчет «раньше». Он рассказал про Векшеля в воде у острова Лаямадала с веревкой на шее.

— А еще раньше он в лоханке валялся и смотрел оттуда.

Тут уж, конечно, никому ничего невозможно было понять.

— Калитко так нарисовал, — объяснил Король, уплетая клецки, оказавшиеся будто бы случайно на столе перед его носом. — Калитко рисует будущее, — говорил он удивленной аудитории, — не то, что Заморский, у которого единственно «Истерия» и ничего не понятно… Кусающиеся коровы! Для чего они? Пограничник тоже спрашивал: при чем тут коровы?

— Ни при чем, — согласился Усатый Таракан. Эха лишь смеялась. — Они, собственно, откуда? Эти… Заморский… Пограничник?

Ну и бестолковые вопросы задают иногда взрослые! Как откуда?

— Из России, разумеется.

Откуда же еще берутся русские?! Так и немцы появились из Германии, а эстонцы в Эстонии зарождаются. Что же тут непонятного? Островитяне потому и островитяне, что на Острове живут, а негры потому негры, что в Африке. Чтобы разобраться в таких простых вещах, вовсе не обязательно ходить в школу.

— Но глаза он уже загрунтовал, — рассказывал Король с набитым ртом как-то нечетко, все-таки трудно говорить с клецкой во рту. — Он сначала нарисует, а потом загрунтует.

— Наверно, не хватает холста, — высказался Усатый Таракан, ставший серьезным, задумчивым. Король чуть не подавился:

— Правда! Как ты угадал? Калитко говорил, что хорошего холста негде взять. Иван предлагал достать старые простыни, а Калитко сказал, что и новые — не холст. А нас с Иваном они чиграшами называют… «Вы здесь, чиграши?» «Живы-здоровы, чиграши?» А что такое «чиграш» — сам Иван толком не знает.

Про повешенного они словно забыли. Но Король вспомнил, что встретили еще и военных, что Иван считает, будто это были энкаведешники. Усатый Таракан, по-прежнему задумавшись, сказал, обращаясь к Эха, что, вероятно, эти военные разыскивают Рууди, который единственно разве у Терезы и может скрываться в Розвальнях, больше негде, хотя… Вряд ли они здесь задержались, тем более, если уже рыщут военные.

— Ушли, конечно, — подумал вслух Усатый Таракан, — уже в другом месте где-нибудь эти хищники…

Королю сказанное Мартином, откровенно говоря, ничего не объяснило. Но расспрашивать не в его правилах. Про Ниргит все же не удержался.

— Что-то давно, — Король зевнул безразлично, — ни Сесси, ни Ниргит не видно…

И опять зевнул эдак равнодушно: дескать, вспомнилось случайно.

Мартин взглянул на него внимательно и молча занялся сапожными инструментами. Эха протараторила скороговоркой, что перед самым, мол, фронтом девочки собирались на материк, а с ними и Антс и Калев, что сейчас им даже лучше где-нибудь там, пока война не закончится. Королю оставалось думать, что «материк» — укромное место, где хорошо жить, как на Земле Мулги, про которую уже давно не насвистывает дед Юхан, но не потому, что на Земле Мулги жизнь стала плохой, как она стала скверной повсюду, где шла война…

Протараторила Эха свою сказку про материк и собралась скотину на ночь устраивать: поросенку захватила ведро с болтанкой из муки и отрубей. А что делать Королю? Кому в чем помочь?

Мартин, Усатый Таракан, посоветовал ему взобраться на свое место, «мохнатых» встречать. Король, было дело, рассказывал про друзей с носами Микки-Мауса из страны сновидений. «На свое место» означало залезть на сохнувшие под кухонным потолком доски, которые предназначены для хозяйских нужд. Король вспомнил: точно так же сушились доски в производственном доме Алфреда; к стене пристроены брусы — лапы, на них в два ряда уложены доски, они здесь долго равномерно высыхали.

Спать на досках превосходно. Внизу люди могут при свете лампы делом заниматься, а ему это не мешает, и он не мешает никому. Бывало, вслушивался в разговоры внизу, пока не засыпал.

Вот и теперь: взял он свою подушку, одеяло и шубу (принимал от Мартина уже наверху), взобрался на стоявший в углу кухни как раз под досками сундук, с него — наверх, здесь устроил свою постель, и скоро пришли к нему гости — три маленьких мохнатеньких существа с носами Микки-Мауса, его старые знакомые: Ник, Нак и Нарр.

Опять он с ними играл в прятки, и опять они ему дерзили, задирались и твердили, что они и есть его настоящие друзья, потому они не должны его оставить, поскольку именно они олицетворяют добро. Но его Величество рассердился на них за то, что бесконечно его преследуют какие-то олицетворения, он стал их ругать, обзывать, они, наконец, обиделись и ушли.

Когда Ник, Нак и Нарр ушли, в доме все уже спали. Луна через окно освещала кухню, внизу где-то царапалась мышь — и куда ей-то надо? За печью два сверчка устроили соревнование игры на собственных ножках. Впрочем, они зря старались: Его Величество тоже уже спал, и некому было оценить их музыку.

Вероятно, именно тогда, когда оставили Короля обиженные мохнатые с носами Микки-Мауса, он проснулся вдруг и показалось ему, что слышит приглушенные голоса, хотя знал, что это не Эха с Мартином, которые спят в комнате рядом с кухней. Дверь в комнату была приоткрыта, ее никогда не закрывали, и Королю отлично было слышно дыхание спящих.

Он сообразил, что разговаривают во дворе. Тут же до слуха донесся шепот из комнаты.

— Проснись же! Слышишь! Мартин! Проснись, — шептала Эха с тревогой в голосе. Сверчки все старались, но мышь, видимо, отказалась от затеи куда-то пробираться.

— Что? — раздался хрипловатый сонный голос Мартина.

— Кто-то ходит вокруг дома, — шептала Эха.

— Что?! — уже громче спросил Мартин.

— Тише! — зашикала Эха. — Кто-то разговаривает во дворе.

Шепот в спальне приумолк. Прислушался и Король.

Тут же раздался стук в дверь. Мартин, похоже, собрался вылезть из кровати, опять тревожно зашептала Эха:

— Не ходи! Ты… не ходи. Неизвестно что…

Теперь постучали в окно. Мужской голос проговорил:

— Мартин! Ты уже спишь?

И за окном кухни замелькали силуэты людей: их тени Король увидел на кафельной печи. Опять тени… Как их много, и какие разные. Кто-то светил фонарем в окно кухни.

— Кто там? — крикнул наконец Мартин, усевшись в кровати.

— Да ты меня знаешь, — крикнули в ответ за окном, — мы из энкаведе, заблудились тут, воды бы нам…

— Не ходи! — опять прошептала Эха, но заскрипевшая кровать свидетельствовала, что Усатый Таракан выбрался из нее. Было слышно, как он в коридорчике открывал замок двери и раскрыл ее. Тут же раздались выстрелы.

Король уже понимал, когда стреляют из винтовки, раздаются одиночные выстрелы, но когда так… то из автомата. Потом он уже мало в чем разбирался, все происходящее существовало отдельно от него, словно во сне, и он так сожалел, что обидел мохнатиков, хотелось позвать их обратно, но, как и бывает во сне, у него не было голоса. А сон продолжался: какая-то длинная тень вошла в дом, навстречу ей поднялась с кровати белая фигура — Эха в ночной рубашке.

— Где твой красный сукин сын? — глухо спросила длинная тень. Эха молчала, и тень повторила вопрос.

Эха говорила тихо, но во сне тихий разговор хорошо слышен, как наяву. Эха сказала, что Антс на материке, где жить хорошо…

— Неси топор! — громко приказала длинная тень. Вошел еще кто-то.

— Он тупой! — произнесла Эха хриплым голосом как-то безучастно.

— Ничего, голову как-нибудь отрубим. Зачем ему голова?

О чем-то стал бормотать другой низкий голос, вроде уговаривал. Женский голос тоже что-то произнес. Этот голос принадлежал не Эха. Королю показалось, что где-то там, далеко внизу, в полумраке о чем-то между собой заспорили длинные Тени. Затем опять раздались выстрелы. Одна тень женским голосом проговорила:

— Осмотреть бы дом…

— Нечего! — скомандовала Длинная Тень. — Они здесь вдвоем, а их барахло — дерьмо. Надо уходить, собак везде всполошили.

Длинная Тень встала в проеме двери, посмотрела мельком, и тут же они вышли из дома. Стало тихо, протяжно скрипнула раскрытая наружу дверь. Сверчки замолкли: какой уж тут концерт при такой трескотне!

Мохнатые ненадолго вернулись к Королю, но были очень сердиты: «Мы заблудились, — кричали они, — мы из-за тебя, из-за твоего упрямства потеряли даже свое значение! И где мы теперь? И кто мы?» Король не понимал смысла их криков, он осознал свет луны, который уже отодвинулся от печи. Порою ему казалось, что он на Сааре, ему слышался крик черной вороны на раките у колодца, но не было Вилки, не было друга, и затем мохнатики ушли — совсем никого из друзей! Наконец он окончательно проснулся и ощутил холод.

Как лунатик, спустился он на сундук, слез на пол, подошел к смежной двери. Здесь на полу лежала белая фигура, полоска света через окно осветила белые маленькие ноги. Король не осознавал себя, не ощущал своей плоти. Он шагнул в коридорчик, где на пороге лежал, скорчившись, Мартин, дверь во двор раскрыта настежь, голова Мартина свесилась наружу, низенькое крыльцо краснело при лунном свете от крови. Король… Это был он? Нет, нет — его не было. Здесь двигалась его тень… Тот, кто был, Король ли, тень ли, тот шагнул через тело Мартина и вышел во двор.

Где-то в деревне остервенело лаяли собаки. Луна ярко освещала двор, снег сверкал белизной, и на этой белизне четко выделялись несколько пар красных кровавых следов, которые направлялись к воротам; в точности так, как было нарисовано в этюднике Калитко на одной из его зарисовок. И Король… Это был все-таки он. И он тоже направился к воротам и тоже оставлял красные следы босых ног: он, оказывается, забыл обуться. Он, оказывается, даже не понимал, что он босой, не чувствовал холода; он шел, кругом сверкало, золотилось, краснело — столько красок! А луна… две луны, нет — три луны… и ворона на раките, одна… две вороны… Откуда-то они взялись, налетели, бились крыльями и каркали, каркали, каркали…

Земляника и Алфред осваивались в деревне Прятки. Хутор Куриный Нос пришелся неожиданно по душе даже Землянике. Она со свойственной женскому роду страстью к перестановке мебели взялась и здесь за дело, только и слышались ее команды Алфреду, чтобы помог передвинуть, поднять, затолкать, вытащить.

Перетаскав, затолкав, вытащив все, что надо, он отправился заводить знакомства с ближайшими соседями. Хутор этот назывался Коти (Мешок). Население когда-то шикарного, теперь разваливающегося хозяйства составляли старик со старухой, если так прямо и грубо сказать. А если сочли они для себя безопасным остаться в собственном доме в такое время, когда люди помоложе ушли за море, значит, кроме смерти, им уже нечего бояться… А ее они не боялись. Старые крестьяне, чья жизнь прошла в тяжком труде, редко противятся ее естественному исходу.

На что рассчитывал Алфред, решив укрыться в Прятках? Скорее всего, ему хотелось оттянуть срок, назначенный ему судьбой, даже согласившись, что от нее невозможно уйти насовсем. Он прикинул: если ему суждено быть расстрелянным — только такой представлялся исход, — то почему это должно случиться сегодня или завтра, а не послезавтра или, еще лучше, через неделю, месяц или даже позже? Он же не такой еще старый, чтобы согласиться на смерть как на физиологическое завершение жизни.

По мнению Алфреда, соседи оказались очень даже милыми. Высокий старик с нечесаными длинными седыми волосами, лет ему могло быть столько, сколько соленым морским ветрам, обдувавшим местные пастбища, очень интересовался происходящим в мире: когда конец войне? Спокойно ли в городе? Какие сведения с фронта? Какие несет потери немец, а какие русский? Что захватили в Европе американцы, а что французы? Раньше у него, оказывается, был приемник, приходила газета, и он узнавал обо всем, теперь же изолирован от жизни…

Алфред удивился: как все-таки странно устроены мужчины: в малолетстве играют с оловянными солдатиками и до самой глубокой старости интерес к войне на первом месте, в то время как у женщин начиная с игры в куклы и тоже до старости главное — любовь.

Старый Индрек, конечно, и о земле охотно рассуждал: какая предвидится весна, какое лето, какие могут быть перспективы на урожай? Он хвастался, что семена у него есть — и зерно и картофель. Ну а камни… Нет уже сил выкорчевывать их с полей, ведь более ста лет на хуторе Мешок их извлекали из пахотных земель и складывали в бесполезных местах. Образовались целые горы, которые то тут, то там обрастали травою. Пройдет лет двести или тысяча, и будущая цивилизация начнет ломать голову над загадкой их образования, ученые станут их изучать и писать труды.

Война же… ее Индрек изучал, участвовал в ней, и наблюдал, и обсуждал, с кем удавалось. Алфред воевал в первой мировой? Нет? А он, Индрек, воевал! И зеленые глаза старого мужчины блеснули горделиво. Значит, Алфреду неизвестно, сколько в первой мировой стоил выстрел из пушки? Выстрел из мелкокалиберной — чтоб он знал — обходился в шведских кронах (Алфред не стал уточнять, почему именно в шведских) сорок тысяч… Цена выстрела, естественно, увеличивалась пропорционально калибру орудия, из которого стреляли.

— Ну а в теперешней?.. Сколько стоит выстрел из пушки? — Глаза Индрека приобрели выражение хитроватого выжидания: что, голубчик, и этого не знаешь? А он, Индрек, знает! — Один выстрел из новейшей французской пушки (Алфред не уточнял, почему именно из французской) в сороковом году стоил примерно двадцать тысяч крон. — Бомба-то дешевле считается. К примеру, пятисоткилограммовая стоила всего тысячу или, скажем, полторы тысячи крон.

Учитывая совершеннейшее отсутствие зубов у Индрека, разобраться в его речи было непросто. Старушка в разговоре про бомбы участия не принимала, смотрела на Алфреда, стараясь прочесть в его лице — в состоянии ли он оценить по достоинству мудрость ее старика.

Алфред узнал цены на мины, торпеды и другие виды уничтожения, так что мог себе зримо представить, какая она дешевая, по сути, эта война…

— А шем коншилась вжажда бшатьев Фшанко? — поинтересовался Индрек. Его волновала судьба младшего Франко — Рамона.

Алфреду пришлось признаться, что лично с ними знаком не был, — разве они враждовали?

Старик с удивлением смотрел на Алфреда, затем снисходительно объяснил, что Франциско и Рамон — оба храбрые люди и отличались в военном деле, боролись также и с быками, да-да, но Рамон храбрее оказался, и Франциско ему завидовал. Потом Франциско получил от короля Альфонсо повышение — стал генералом. А Рамон перешел на сторону пролетариата, его выбрали революционным вожаком. Четверть века они враждовали. Франциско как будто стал впоследствии большим человеком в Испании, а что с Рамоном?.. То ли Индрек забыл, то ли не знал…

Алфред поражался: старый человек, хлебороб, в университете не учился, живет на краю земли в лесу, а интересуется судьбой Рамона Франко!..

Алфред вернулся на Куриный Нос, окончательно успокоившись: опасаться некого. Кругом пастбища и леса, в настоящее время под глубоким снегом, дороги плохие, когда метет — все в сугробах, на машинах не проехать. Даже от Кишмялягушки достаточно далеко. Почти недоступное место, можно сколько угодно здесь выжидать. Самое главное — выждать.

Земляника, успевшая все в доме оборудовать по-своему, навести порядок, уже раскладывала карты: червовая семерка — пять сердечек острием вверх, крестовая восьмерка — пять ножек вниз… Ого! Нехорошо: слезы, боль через любовное страдание! Здесь?! В деревне Прятки?! Откуда бы? Она, конечно, давно сообразила, что их отношения с Алфредом не сохранили прежней горячности. Но… здесь?

Алфред раздражителен, молчалив. Раньше, бывало, интересные истории рассказывал, и непонятно было, выдумывал или правду говорил. А какой он был остроумный! Как всегда шутил! Куда все это подевалось? Куда подевались песни? Только и слышишь: «Не мешай думать». О чем? Сколько ни думай, ничего тут не придумаешь, прошлого не переделать. А Землянике не с кем здесь советоваться насчет шитья, не со старухами же о модах говорить…

Она верила в Судьбу. И картам: они ложатся так, как угодно Судьбе. Тогда откуда ей ждать беды? Из-за кого здесь ждать любовных страданий, когда кругом одни старухи?

Алфреда вопрос любви, по ее наблюдениям, уже мало волновал. Во всяком случае, к Землянике ему уже не очень хотелось повернуться в постели лицом. Оказывается, и это дело, если каждый день, если даже изобретательно, если даже очень искусно, — надоест уже за одно то, что достигается таким старанием. И если ничто другое в человеке не привлекает… Не пасьянс же, в конце концов!

Но он не роптал, старался ее не обижать, в одном лишь понимании утвердился: за собственные глупости, слабости или соблазны другие не должны расплачиваться. Когда они начинали — было же интересно с нею! Он оставил Хелли с ее болью, но виновата в этом все же не Земляника: та с радостью принимала, что ей предлагали, она такая, какая есть, у нее свое представление о счастье. К тому же учитывая, в каком они сейчас оказались положении, то могла бы и оставить его, но она разделяет его участь. Было бы чудесно, если бы он всегда занимался земледелием на каком-нибудь маленьком хуторе, как об этом мечтала Хелли!.. Да, но кто гарантирует, что сейчас он бы не сожалел, что не делает мебель, как всегда сам мечтал?

Несколько дней Алфред, пробиваясь через сугробы, слонялся по окружающим пастбищам. Однако скоро это надоело. Он стал, орудуя топором, мастерить полки, приводить в порядок сломанный сруб колодца, выискивал другую работу; потом пришло решение побывать на Сааре. Опасно, конечно, но если осторожно, ночью… Он ведь опытный, сам устраивал засады, знает, как это делается, как надо идти, чтоб на них не нарваться. А идти необходимо. Возможно, и не было такой острой необходимости, возможно, что он себе ее попросту внушил, но…

Во-первых, беспокоило положение Короля: как он там, не нуждается ли в чем? Еще он сильно боялся, что люди из коричневого коттеджа могут взять Его Величество в качестве заложника, чтоб он, Алфред, за ним пришел. Но, подумав, эту мысль отбросил. Слишком невелик… этот Величество. Другое дело, если бы Хелли или даже Земляника. Во-вторых, сидеть сложа руки стало невмоготу. Можно бы что-нибудь смастерить, но, чтобы столярничать, необходимы определенные инструменты. А они на Сааре. Земляника хоть оборочки на фартук может строчить, ему же заняться нечем.

Возможно, и письмо Хелли толкнуло пойти в Звенинога, узнать о Короле. Он ей не ответил и не ответит, но на Сааре сходит. Именно сходит; как же иначе туда добраться?.. Заодно зайдет в Карула к матери Земляники и захватит что-нибудь из продуктов. Правда, между ними решено, что за продуктами станет ходить — именно ходить! — Земляника, но один-единственный раз он и сам рискнет.

Земляника не нашла что-либо возразить. Она понимала: ему необходимо себя занять. А Король… Это же естественно, что и о нем он беспокоится. Ее собственный Йентс живет у ее матери, ходит в школу, и с этим забот нет. Боязно ей, что и говорить: вдруг он не вернется, всякое может приключиться. Но карты ничего такого не предсказали. Относительно же ее любовных страданий — в этом походе ему не до этого.

Алфреду предстояло идти проселочными дорогами и лесными тропами. Оставалось выбрать: через Кишмялягушки или лес Смотригора? Лучше через лес, решил он. Алфреда в лицо не всякий на Острове знал, ведь Остров достаточно большой, даже если пограничники встретятся, тоже не обратят внимания на прохожего, но вот истребители или милиция — эти потребуют документы, не говоря о том, что случится, ежели встретятся хозяева «мерседеса»… Нет, нет, Алфред осмотрительный! К Звенинога он подойдет ночью.

Отправился в путь, как только потемнело. Он шел вполне уверенно, пошел лесом Смотригора, даже не подозревая, что пробирается недалеко от тех зловещих ям, в которых нашли свой конец многие десятки островитян, сраженные пулями самообороновцев, — те самые, чье перезахоронение они с Эдгаром не так давно наблюдали.

До лесов Брюквинского мыза он прошел благополучно, на пути встречались редкие прохожие, присматривались, конечно, ведь островитяне всегда отличались любознательностью, но Алфред их не боялся, поскольку он их не знал — значит, не знали и они его. А вообще-то, мало кто из деревенских жителей находил удовольствие в ночных прогулках в такое время, все старались справиться с делами до наступления темноты. Когда Алфред уже подходил к деревне Розвальни, откуда-то из темноты, из-за кустов внезапно появились люди. От неожиданности он похолодел, а ведь как внимателен был, как осмотрительно шел…

Ему скомандовали поднять руки, и он их поднял. Окружили его трое мужчин, в отдалении приближалась еще одна фигура, как ему показалось — в темноте он плохо различал — женщина. В грудь ему наставили дуло автомата, кто-то стал обыскивать, и он радовался, что расстался с револьвером, от этой штуки мало проку, навредить же она могла.

— О, это же фельдфебель! — воскликнул вдруг удивленно один из них, высокий мужчина. Голос показался Алфреду знакомым. Присмотревшись, узнал в высоком Рууди, с кем вместе однажды сидел в тюрьме-конюшне. Злоглазый Рудольф!.. Конечно, он уже слышал про «подвиги» этого человека. И эти подвиги не служили для Рууди положительной характеристикой, так что невозможно было Алфреду угадать, чем для него закончится эта встреча.

От фигуры, обыскивающей его, несло самогонным перегаром, почему-то эта вонь тоже показалась предвестником беды.

— Тукки поле[5],—объявил обыскивающий, закончив шарить по карманам Алфреда. Рууди велел человеку, нацелившего на Алфреда автомат, успокоиться, и тот опустил дуло.

— Плохие дела, а, фельдфебель… Раз ночью по лесам гуляешь? — Рууди тихонько захихикал. — Отчего же один? Скучно одному-то. Может, с нами пойдешь?

Алфред решил схитрить, не показать ни своего к Рууди презрения, ни страха перед ними.

— Невыгодно, — ответил он, стараясь как можно спокойно, даже с нарочитым вызовом, — какая бы власть ни установилась, вы в любом случае плохо кончите, а мне это ни к чему.

Рууди засмеялся, кто-то из остальных тоже коротко хихикнул. Женщина враждебно крикнула: «Но, но!»

— Ну, допустим, — объявил Рууди, смеясь, — твоя власть теперь не скоро вернется, а то, что здесь теперь… Это еще и не власть, и что для тебя власть? Думаешь тихо отсидеться? Они подождут, — он с удовольствием расхохотался. — У них времени хватит, чтобы тебя дожидаться, успеют повесить… Да не будь идиотом!

— Победителей, говорят, не судят, — твердил Алфред свое, — тогда и они, может, перестанут свирепствовать.

— И ты их власть тогда признаешь? — спросил Рууди осуждающе.

— В Библии, говорят, написано, будто всякая власть от Бога…

— Всякая власть есть насилие! — парировал Рууди. — Вот я сейчас здесь власть и могу делать, что хочу. Мне нравится самому властью быть. Живи, как хочется тебе, а не всем тут доносчикам вокруг, А насчет Бога… Как это у них поется: «Никто не даст нам избавленья: ни Бог, ни царь и ни герой…» А только сами — своей лапой… И я тоже… Ни Йосика, ни Ааду[6] не признаю. Только сам я за все себе воздам.

Закончив свой монолог, Рууди вытащил из кармана шинели — Алфред только теперь разглядел, что все они были в военной форме, — пачку «Казбека», закурил и протянул пачку Алфреду. Остальные в их разговор не встревали, чувствовалось, что напряжение спало, хотя еще недавно они были готовы, вероятно, к кровопролитию… Но тут… Фельдфебель встретился, сам Рууди с ним о жизни толкует, значит, быть мирной развязке. Чтобы хищника не дразнить, Алфред папиросу принял.

— Еще встретимся! — крикнул Рууди, уже уходя. — Решайся. Не сейчас — так потом. А то ведь и другие найдутся в лес манить… Все равно стрелять-постреливать.

Как неожиданно они объявились на дороге, так же мгновенно в темноте ночи растаяли. Алфред бросил папиросу и зашагал в сторону Звенинога.

Невольно возникли перед глазами картины из детства, из прошлого: веселая деревенская жизнь, потом служба в солдатах, женитьба… Все так мирно. Дни начинались с восходом солнца, проходили в обыденных хлопотах, заканчивались заходом солнца, песнями и любовью. И вдруг все привычное отметено в невозвратимую даль — настали новые порядки, образовались у людей новые привычки, обнаружились новые инстинкты, в результате жизнь становится все жестче, исчезает человечность. Он, Алфред, ладно — на себя уже махнул рукой, ведь он успел уже и любить, и наслаждаться, хотя… умирать, конечно, рано, и ему хочется знать, что будет дальше с его страной. Но Король!.. Каково будет ему в таком будущем?

Вдруг до сознания дошло: а ведь его сейчас могли и убить, и утром нашли бы на дороге снегом запорошенный труп… Уже много провернул этот Рууди подобных дел на Острове, к тому же от них разило самогоном… Зовет в компанию… Чтобы веселее было на виселице? Здесь мысли Алфреда повернули к загробной жизни. Он, бывало, и раньше об этом размышлял: что будет с ним, когда он умрет? Он знал: этот вопрос никого из людей не минует, будь они верующие или неверующие — всех волнует вопрос: что будет после смерти? А вдруг действительно существует загробная жизнь и, как говорила Ангелочек, его будут там судить за грехи?.. А есть ли они у него? Уже который раз он об этом вопрошал себя. А как узнать, что, собственно, является грехом?.. Говорила Ангелочек, да он и сам в школе учил, что грешно убивать, а сколько на земле убивают! Может, те, кто убивает, не веруют в Бога? Может, только некрещеные убивают? Как бы не так! Что же они, черти, загробного суда и вечных мук не боятся?

Но каково жить в мире, который после твоего рождения кажется таким устроенным и прочным, а со временем оказывается, ты вынужден бояться совсем чуждых тебе народов и дисциплин, должен изучать их языки и даже думать не знаешь уже на котором из них!..

Однажды у него поинтересовался Отто Швалме: «На каком языке вы думаете, когда говорите по-немецки — на эстонском или немецком?» Он тогда растерялся, не нашел, что ответить, сказал, что не знает, и не соврал. Ему показалось, что, наверное, говоря с Отто, он думал на немецком. Недавно же к нему в «мерседес» садился Чуть-Чуть, и после расставания с длинным русским он вспомнил этот вопрос, и, продолжая размышлять о его предупреждении насчет «мерседеса» как ловушки, поймал себя на том, что в его мыслях фигурирует слово «капкан» вместо эстонского «лыке».

Задумавшись об этом, он впервые ощутил инстинкт тревоги, уловив здесь неясную связь с загробным миром: поразмыслив, он осознал, что мысль вообще не имеет национальности. Он понял, что если бы даже в совершенстве знал с десяток языков — ни на одном из них он бы не думал; мысль приобретает национальность только тогда, когда превращается в звук. Но если мысль безнациональна, тогда… Откуда она? Язык души, не имеющий конструктивной формы? Да отсюда к мыслям о бессмертии души, загробном мире, Создателе — один шаг.

Итак, русские, немцы — их он боялся по очереди. Теперь же встреча с Рууди напомнила, что и своих эстонцев бояться нелишне. Да разве только теперь?! Просто в юности он этого не понимал, потому что не сталкивался, значит, все это предстоит и Королю, который пока пребывает в благостном неведении. Выходит, что надо бояться всегда и всех, словно люди друг другу враги… С тяжкими думами продолжал Алфред свой путь в ночном, но очень близком сердцу, родном с детства лесу: он не думал, а ощутил — если бы и умереть здесь пришлось, было бы не страшно, ведь все-таки дома…

Никого больше не встретил и никто его не увидел. Даже Вилка его приход проспала. Порог дома слабо освещался из окна кухни.

Уже который раз прокрутил он перед внутренним взором ленту жизни их семьи. Ангелочек? Странные отношения друг к другу здесь, на Сааре, привили его родители со своей всеохватывающей любовью к Богу: никто ни к кому особой нежности не питал. Ценили тут всех за способности, за удачливость. У некоторых, у Манчи, например, да и у Хуго, присутствовала еще и доля зависти к более расторопным братьям и сестрам. Сердечная любовь за просто так… Ее, вероятно, не осознавали. Алфреду пришло в голову: говорят про любовь к Богу, но разве она, эта любовь, существует в природе? Наверное, любят не столько Бога, сколько саму эту любовь?

Также и Ангелочек — инерция скорее всего. Она выросла в крестьянской семье, ее учили любить Священное писание, в нем богобоязненной девушке единственно и представлялась истина, и именно эту выпестованную в ней правду она полюбила, значит, не столько Бога, сколько себя через него. Юхан же поддался ее властной натуре.

В кухне он и сидел один — Юхан, очки на носу, изучал при свете керосиновой лампы «Голос Острова». Как-то даже равнодушно уставился старик поверх очков на вошедшего.

— Ну… — хмыкнул коротко не то вопросительно, не то утвердительно.

— Ну, — ни к чему промолвил и Алфред, — здравствуй!

— Поздно что? На машине, что ли? — спросил отец.

— Пешком. Читаешь? — идиотский вопрос, решил про себя, если человек сидит с газетой.

— Вот пишут… как врагов разоблачают, карают, — буркнул Юхан. — Нормы требуют сдать, мясо.

— Что нового в селе? — Алфред присел по другую сторону стола. — Никто не вернулся?

Юхан, конечно, понимал, что Алфред имел в виду Ангелочка, он и сам ее ждал, но не было от нее никаких вестей.

— Эйнар с Ребра вот пришел. Теперь у Прийду на Рямпсли начнется пора веселья… Эйнар уже баб пугает тут. Обрядился в простыню, в темноте преследовал — поколотили они его.

— А Король?

— Он на Сааре бывает — прибегает в бане отмываться; в деревне рассказывают, что по хуторам зарабатывает на жизнь, поросль вырубает, видели его в Розвальнях.

Затем коротко описал Юхан, о чем говорилось в округе: убийца на острове разгуливает с какой-то женщиной из Розвальни, разыгрывает из себя народного мстителя. Алфред промолчал, что сейчас с этим «народным мстителем» в лесу столкнулся. Он успокоился: значит, Король не пропадет, уроки труда оказались полезны.

Алфред не собирался на Сааре долго задерживаться. Юхан предложил хлеба — он отказался: неизвестно, как теперь живут на Сааре. Велел передать Королю, чтобы пришел навестить, объяснил старику, как найти деревню Прятки, и предупредил: эту информацию надо передать только Королю… На Юхана, он знал, можно положиться: кому не надо — не скажет. И на Короля можно положиться. Не понимая почему, Алфред вдруг ощутил острую потребность в присутствии Короля, он вдруг осознал; Короля надо обязательно повидать.

Но как же все-таки живут люди на Сааре?

О, тихо и мирно. На Сааре уже нет войны, люди живут дружно, парами — те, у кого есть пара. Так что Манчи и Манчита — пара, Хуго и Мелинда — пара, а прочая скотина не в счет. Каждая пара старается, как всегда, угодить Юхану. И живется ему беззаботно. К нему проявляется исключительная чуткость! Иногда бывают нелады: выясняют, кто больше по хозяйству делает, ну а питаются, как обычно, — отдельно: одна пара накрывает на столе в кухне только для себя, но обязательно приглашает и Юхана; потом другая накрывает — тоже приглашает Юхана. Если же несут еду в свои спальни, тут Юхана, конечно, не зовут. Одним словом, дружно живут…

Конечно, и Хуго и Манчи, и Эдгар и Алфред, и отсутствующие сестры — все считаются наследниками Юхана, но реальными являются — и это тоже понимали все — только те, кто проживает на хуторе.

Алфреда не занимала эта борьба за наследство, которого к тому же надо было еще дождаться… Алфреда занимала только одна мысль: скоро ли конец войне? Из газеты, которую читал Юхан, он узнал, как английская авиация совершала свой тридцать четвертый налет на Берлин самолетами типа «москито», американские же войска вышли к Франкфурту-на-Майне, и, видит Бог, нацистскому героическому сопротивлению приближался конец, если, конечно, можно верить газете. Состояние нацистского режима красноречиво проиллюстрировала карикатура: «Гитлер после очередного удара» сидел, потрясенный, в нелепой позе, перед картой Германии, где от Германии оставался маленький кусочек.

Отобрав самое нужное из инструментов, Алфред отправился обратно. Ночью, если прямиком через Брюкваозеро и деревнями, не заходя за продуктами, — Вальве сходит потом через Кишмялягушки, — то за три часа он успеет в Прятки. Попрощавшись с отцом он ушел из родного дома, а сердце больно защемило оттого что не удалось застать Короля.

Погода, как по заказу, заснежилась; метель не метель, но сыпало белой пыльцой. Он шел, широко шагая, собаки во дворах рычали, тявкали, скулили, людей же — никого. После встречи с Рууди он уже никого особенно и не опасался. Шел легко и быстро, фантазируя, как заживет, если получится еще раз выкрутиться из ситуации, как он все устроит по-новому уйдет из города, станет жить в деревне, будет и столяром и земледельцем, чтобы на все случаи.

До Кишмялягушки Алфред прошел скорее, чем рассчитывал. Добрался уже перед рассветом. Отсюда тоже можно было сократить путь, пробираясь по заснеженным пастбищам. Он почти миновал поселок, когда его властно окликнули, велели остановиться, подойти. Заметил поодаль силуэты людей и сообразил: эти не из компании Рууди; кинулся бежать. Все еще сыпало снежной мукой, в темноте его следы на снегу обнаружить не так-то просто. К утру, если не настигнут, все уже заметет-занесет. Сзади продолжали кричать: похоже, за ним гнались.

Постепенно голоса догоняющих затихли. С часик он плутал по лесочкам и пастбищам, путая следы, уже недалеко оставалось до Прятки, как резанула острая, обжигающая боль в правой ноге, что-то вцепилось в большой палец, хотелось освободить ногу — дернуло болью. Ощупав руками, наткнулся на металлическую пружину — капкан!

Он знал, такие ставили на лис. Вроде и не очень сильный… Наверное, уже давно поставили. И ждал-дожидался этот капкан… Однако ботинок из свиной кожи пробил играючи. С трудом, поранив руку обо что-то режущее, удалось высвободить ногу. Она от боли онемела. Взятые на Сааре инструменты в мешке уронил, поднимать не стал. Идти было неудобно, на правую ногу едва можно было опереться. Слава Богу, из темноты выступили силуэты домов — добрался до Прятки.

Постучал в окно, и Вальве открыла ему дверь. Он сразу похромал на кухню. Вальве зажгла керосиновую лампу и увидела на полу расплывшиеся кровавые следы. Алфред крикнул ей, чтобы разорвала простыню, принесла йод. Он стал снимать ботинок — снялся легко. Нога от боли настолько онемела, что стала бесчувственной. Стянул и носок и уставился на палец: насквозь прокусанный, он едва держался. Может, все же на волка капкан? Откуда на острове волки? Здесь их нет. На кабана, может?..

Он ужаснулся от мысли, что возможно заражение крови, гниение, гангрена — черт знает что! Подойдя к чурбаку у плиты, недолго смотрел на истекающую кровью ногу, схватил воткнутый в пень топор и легким ударом отсек палец напрочь. Вошла Вальве с тряпками и йодом, вскрикнула в ужасе, увидев палец на полу у пня.

— Иглу! И ниток принеси и вдень нитку-то! Самогону…

Сделав жгут, он сильно перетянул ногу у щиколотки, чтобы остановить кровотечение. Обработав рану и кость йодом, быстро, постанывая, скрипя зубами, стал зашивать-натягивать кожу. Забинтовав простыней, похромал к кровати. Вальве принялась убирать следы этой необычной хирургической операции.

Последующие дни превратились для Алфреда в кошмар: нога распухла, боль не давала спать. Земляника ходила к беззубым соседям, достала еще немного йоду, даже нашатырного спирта. Промывала рану.

Дня через три острая боль отпустила, опухоль же не убыла, но Алфред наконец заснул.

Таким образом, и для Алфреда не обошлось без кровавых следов. В результате он валялся в жару на хуторе Куриный Нос в деревне Прятки, а Король…

Король на хуторе Большой Ару лежал на кровати вниз животом в той комнатке, которая рядом со спальней Энды. Свесив голову почти под кровать, он следил за крысами: они возникали осторожно, бесшумно, хотя в то же время нахально, как и свойственно крысиному роду, они словно материализовались вдруг из ничего. Не было, не было их, и вот — крадутся, перебегают по полу от предмета к предмету, от ножки кровати — к ножке стола, потом резко опрометью кидаются обратно, царапая когтями пол, то ли испугавшись чего-то, то ли просто так, на всякий случай. Затем все сначала: крадутся, крадутся, обнюхивая предметы на пути, и опять назад…

Который уже день находился Король в постели? Он не знал. Он не считал дней. Он следил за крысами. К нему заходили люди — он не обращал на них внимания. Роози, Сальме, Хельви, Эндель, Яан заходили, чтобы привлечь к себе высочайшее внимание, но Король недосягаем. Больше других старалась старшая дочь Зайцевых, Энда, которая по вечерам разговаривала с ним через забитую гвоздями дверь между их комнатами, но ему все равно, и Энда говорила как будто с дверью. Он слышал, как Энда раздевалась, даже знал значение каждого шороха — ему все равно. Король смотрел на крыс.

Когда какая-нибудь подкрадывалась совсем близко, он мог посмотреть ей в глаза. И они смотрели друг другу в глаза, Король и крыса, не мигая, как, бывало, он соревновался в этом со Свеном: кто раньше моргнет или отвернется. Крыса не отворачивала своего взгляда, она смотрела не моргая, затем, не считаясь с королевским взглядом, продолжала свое дело. А Королю представлялись те глаза, которые он видел когда-то в ателье Калитко. Потом у него мучительно болела голова и вместе с головными болями появлялась Энда, клала ему на затылок горячее влажное полотенце, гладила его лоб до тех пор, пока он не засыпал.

Он не мог долго спать. Едва закрывались глаза, появлялись сверчки и цыркали, цыркали, он просыпался и опять видел глаза, а голос Калитко говорил, что в будущем станет в мире их столько — от них невозможно будет укрыться; днем и ночью они повсюду за всеми следят; а сам глаз, говорил голос Калитко, сам зрачок… нехороший, он и свиреп, и холоден, и неумолим; отдели глаз от лица и смотри в него — невыразительный он, какого бы цвета ни был; но глаз, то есть зрачок, есть окно внутрь неведомого мироздания, живого организма, и то, что внутри, через это «окно» возможно увидеть. Но что там у крысы внутри? Какое у крысы внутри мироздание? Королю не удалось это рассмотреть…

Тогда он заплакал: хотелось видеть, что внутри у крысы, а не мог. Ему словно явственно слышалось, как голос Калитко объяснял, что все глаза в мире есть на самом деле проход в космическое пространство. Он плакал, подходила Энда, гладила его лоб, прижималась к горячему лицу Короля своим и шептала: «Успокойся, все уже прошло, уже этого нет, ничего такого нет, все прошло, прошло — ушло, ушло, ушло…» И удивительно, он действительно больше не видел глаз, и красных следов на снегу больше не видел, и непонятное страшное беспокойство постепенно отпустило. Энда каждую свободную минуту проводила у постели Короля, и как будто на всю жизнь в его памяти запечатлелся ее шепот: «…прошло, прошло — ушло, ушло…»

Ушло не ушло, но Король не ел. Он понемногу успокоился, однако стал ко всему безучастен, в том числе и к еде. Ему нравилось, когда его гладила Энда — кому не понравится! Он слушал ее рассказы про корову и лошадь и про другую живность на Большом Ару, в частности про жирного и ленивого кота, который наотрез отказывался заниматься крысами, предпочитая молоко, даже овсяную кашу. На еду Король никак не реагировал. Ежели человек или какая-нибудь скотинка не ест, то врач, ветеринар и вообще любой скажет, что он болен. Сколько ни приносила старая хозяйка ему еду, он не мог заставить себя проглотить и ложки молочного супа.

Ему, естественно, избегали напоминать даже намеками про Малый Ару и о том, когда и куда увезли тела убитых. Никто ни о чем его не расспрашивал. Будучи в горячке, он сам о многом рассказал. С ним вели себя так, словно и не существовало на свете никогда Малого Ару.

А старого болтуна Зайцева к нему сперва даже не пускали, хотя его голос не раз слышался за дверью, когда он делал попытки прорвать линию обороны, доходили обрывки его гневных фраз: «…что я — дурак? Я ему про друго…»

Все же старый Зайцев наконец прорвался и начал по-своему воздействовать на нервную систему Люксембургского Короля. Осведомившись о порядках во дворце Его Величества в его королевстве, он особенно интересовался, из каких и какого количества блюд обычно состоит обед коронованных особ. Одним словом, старик допытывался, хорошо ли кормят королей. Видя, что этот вопрос не занимает Его Величество в данную минуту, что он все косит глаза под кровать, заглянул туда и Зайцев. Но в те минуты, когда в комнате бывали посторонние, крысы не появлялись. И тогда старый Зайцев решил продемонстрировать — в который раз! — свою эрудицию: выяснилось, что он, если и не знал про обычаи во дворце люксембургских королей, тем не менее какое-то представление относительно питания монархов имел.

— Я тебе еще не рассказывал, как ели при Катерине? Да, конечно… Это я тебе говорил про Лукулла Лукулловича, а про Потемкина и… Так вот у Катьки это называлось «выносы». Слуги выносили еду… Блюда называются, понимаешь? — Старый Зайцев, худой и черный, хотя вообще-то он черным не был, такое впечатление создавалось из-за густой щетины на небритом подбородке, на Короля смотрели добрые, с хитрецой, карие глаза. Король, конечно, слушал. Он поглядывал на Зайцева, даже силился улыбнуться, но понимал ли? Трудно сказать. — Сначала супы подавались и двадцать пять видов закусок, потом шли тридцать пять вариантов блюд не очень вкусных… так себе, всякое разное. Затем несли особые супы, а чем особые?.. Кто ж их знает? Затем рыбные блюда, после них жареные куры, опять тридцать блюд всякого разного, потом сладкие блюда.

Король, оказывается, уснул, но сверчки ему не показались, не было и мохнатеньких, Он видел во сне жареные, дымящиеся куры, но они не вызывали никаких эмоций. Пока он спал, Зайцев, выразительно рассказывая, сам вытирая время от времени слюни загоревшими с лета черными и немытыми руками, которые, в свою очередь, вытирал о старые залатанные брюки. Он описывал сладкие блюда — Король просыпался и продолжал слушать, иногда ему казалось, что его вырвет, тогда приходила Энда, и старого болтуна прогоняли. Но Король не ел.

Когда старый Зайцев в другой раз прорвал оборону королевского покоя, он продолжал, словно и не прерывался:

— А граф Строганов, — Зайцев с опаской поглядывал на дверь, — спасибо ему, что дают в городских столовых бефстроганов.

Его Величеству не приходилось есть бефстроганов. Но и это его не волновало, он даже не спросил, что это такое.

— У графа жрали, лежа на кушетках, как у римлян. Сидя нельзя, только лежа на кушетках или… валяясь в кровати. Тоже присутствовали перышки, как положено.

— Разве перышками едят? — впервые оживился Король. Он же не дурак, чтобы не знать, какими приборами пользуются во время еды; он знал, что китайцы палочками едят, поскольку отсталый народ, бедный к тому же: на палочку-то много не подцепишь, экономно. Но перышки…

— А перышки, чтоб рвало — горло щекотать. Я же рассказывал. Разве не помнишь? У князя Потемкина, слышь, работали десять главных поваров, им подчинялись двести сорок поварят. Однажды Катя, царица значит, сказала, что больше всего обожает вареное мясо с солеными огурцами. Потемкин тут же велел поварам изобрести чудо-блюдо: из соленых огурцов вынули мякоть, кожуру набили особой смесью из орехов, перца, добавили ароматных корней и мясного фарша из языков северных оленей. Катька буквально обожралась.

Королю показалось, что он мог бы отведать языка северного оленя, но где ему здесь взяться, этому языку?

— А у Строганова! Здесь угощали так угощали! Печеными оленьими губами и медвежьими лапами… тоже печеными, еще печеночками кукушки и налимовыми сердцами, — старый Зайцев зачмокал от удовольствия, словно он все это сейчас ел, глаза блестели. — Русские римляне еще в баню ходили после щекотания горла… Золотыми тазами там не пользовались — рвали просто в ведро. А после жрали прессованную, как шоколад, черную и красную икру.

— А шоколад? — у Короля начинало играть воображение.

— А как же! Но у них еще вот какая штуковина: посредине стола стоял большой стеклянный сосуд со спиртом, а в нем плавала человеческая голова. Когда Строганов с этой головой чокался… это когда «прозит» кричат, понимаешь? Но он говорил не «прозит», а «моменто мури» или «моменто мари», только с этого момента у них и начиналось жранье. Потом перед ними танцевали голые рабыни…

— Почему голые? — Король искренне удивился. Про крыс уж совсем забыл.

Вопрос Короля озадачил старого крестьянина. Действительно, почему? Зачесался старый болтун, как его любовно величала дочь, очень он обрадовался ее появлению, хотя ему и хотелось еще рассказать о том, как наращивается у налима печенка. Энда вошла и крикнула:

— Ах, ты опять!

Зайцев виновато, но весело убежал — увернулся от необходимости отвечать. С королями, соображал Зайцев, шутки плохи. Прежде чем ляпнуть, надобно покумекать.

Королю принесли еду. Не оленьи языки и не медвежьи печеные лапы — обыкновенные блинчики и молоко. Но Король на сей раз, ко всеобщей радости, отнесся к еде с вниманием. На такое чудо прибежали смотреть все: Роози, Сальме, Хельви, Эндель, Яан и конечно же Энда; говорят, обрадовались корова, лошадь и жирный кот, который не питался крысами, — Король Люксембурга поел!..

И для Земляники наступили тревожные дни: карты предсказали ей нечто такое, чему верить не хотелось. Разложила она их, и вышли четыре солдата — обман и вероломство! Повторно раскладывала — они ей обещали какую-то неожиданность. Но, спрашивается, какие могут быть в такое время приятные неожиданности? Затем у нее вышли четыре девятки и возник вопрос: какого ей ждать еще и удивления?! Наконец испереживавшись, основательно сосредоточившись, она снова раскладывает карты, а выходят червовая семерка — пять острых концов вверх, крестовая восьмерка — пять «ножек» вниз, в результате — на тебе! — слезы из-за любовного страдания. Опять! Такому не поверит ни одна гадальщица, потому что такого быть не должно.

В доме теперь больной, забот в этой связи — не оберешься. Надо было достать йоду и другие перевязочные материалы. А ведь про капкан карты ее даже не предупредили, словно воды в рот набрали. Но где все это взять? На аптеку в Кишмялягушки у нее надежд никаких, она не знакома с Херминой. В близлежащих усадьбах уже собрано. Зато по соседству у беззубых стариков объявилась восемнадцатилетняя черноволосая внучка, якобы помогать старикам. Она охотно вызвалась сходить в Кишмялягушки, уверяла, что есть у нее там знакомая в аптеке. И сходила. Достала бинты и йод эта Эсмеральда.

Господи! Какие имена дают! Землянику коробило от одного его звучания. Принесла Эсмеральда и спирта нашатырного, хотя никто не собирался здесь падать в обморок; еще перекись водорода, но главное — с большим умением принялась делать Алфреду перевязку, которая у Земляники действительно не получалась: не лежало у нее сердце к этому — она не переносила крови, а всевозможные нагноения просто не в состоянии даже видеть. Землянику глубоко оскорбляло то, ка-ак Эсмеральда при этом смотрела на Алфреда! Причем и Алфред как-то не так смотрел на нее — Эсмеральду чертову! Собственно, нагноения почти прошли, и палец затягивало. А тут еще заехал дядя Земляники, их доверенное лицо, и сообщил, что ее мама довольно серьезно заболела, повелевает дочери срочно приехать в Карула.

Мать Земляники, женщина волевая, воспитывала свою дочь до того строго, что та при первой возможности выскочила замуж за городского домовладельца и поселилась в Журавлях. Муж потом «объелся груш», но эта история уже не касается ее матери. Тем не менее теперь, когда такая обстановка, когда Алфред болен, когда карты черт знает что говорят, когда эта Эсмеральда, которую старики зовут просто Ральда, даже Ралья, одним словом Краля, любезно согласилась присмотреть за больным… Тем не менее ехать придется, к тому же у дяди экипаж, а то ведь пешком топать надо — тоже несладко.

Алфред напутствовал, чтобы она заодно сало припасла, кончается, мол, и газет, если удастся, чтоб раздобыла.

Каков молодец! Она еще должна для них сала доставать… Конечно, Алфред в сравнении с Кралей уже старый хрыч, она ему в дочери годится, но нет же совсем мужчин из-за войны… Все-таки плохо, что только мужчин направляют на фронт, многое в природе из-за этого нарушается. А ехать-идти в Карула надо. Ну что за напасть! Как начнут болеть — все сразу.

Вальве и с экипажем не повезло: дядя, оказывается, и не думал ехать в Карула, ему через Кишмялягушки до Черной Ноги по делу, довез он ее только до удобного места — до поворота дороги в направлении Карула, здесь и расстались. Дальше она шагала пешком. Потом подвернулись попутные сани, и приличный кусок дороги она выслушивала жалобы одинокой краснощекой крестьянки, которой ох как трудно без мужика во всех отношениях! Ох, уж эти бабы! Потом несколько километров опять пешком, почти тем же маршрутом, каким шел Алфред, когда попал в капкан. Ох, этот капкан! Потом попросилась в попутчицы к одинокому крестьянину, который сразу же принялся жаловаться, как ему трудно без бабы… во всех отношениях. На войну его почему-то не взяли, но он уверял, что вообще-то он мужчина, каких мало, и оказался не дурак приставать к Землянике; если бы и у нее было соответствующее настроение, грехопадение могло бы состояться тут же в санях где-нибудь меж сугробов. Ох, уж эти мужики!

Как и следовало ожидать, ничего страшного с ее матерью не случилось. Захворала? Так ведь все хворают. Эта крепкая крестьянка редко в жизни болела, вернее не болела никогда, а тут вдруг… Испугалась немного с непривычки, подумала, что конец приходит. А всего-то и болезни, что тут «ах» и там «ох» да еще нагнуться — прямо «ой-ой-ой», но нагибаться надо: попробуй выгрести из-под скотины навоз или постелить солому, совсем не нагибаясь! Даже плиту растопить и то… А петухи подерутся? С поросятами повозиться? Нагибаться неизбежно надо, если делать работу на хуторе, а делать ее тоже надо, если хочешь, чтобы было чем питаться. Так что, Земляничка-Ягодка, хватит пасьянсы раскладывать, хватай вилы и кидай навоз, корми свиней, тем более что Алфред… с Кралей попросили принести сало. Нагибайся, Земляника, пока твоя мама не выпрямится, и моли Бога, чтобы выпрямилась…

Ее страхи относительно Крали и Алфреда ничем не были обоснованы, кроме предсказания карт, только подозрение: мало ли что может там произойти, пока она здесь занята навозом. Вот тебе и страданья любовные! Следовательно, карты бывают правы. С Йентсом все в порядке — образцовый мальчик: коленки целы, уроки сделаны.

Пришлось Землянике остаться в Каруле, дожидаться, когда мать поправится. Только одно и было утешение: не видали еще на Островной Земле хозяек, способных проваляться в постели за здорово живешь больше двух-трех деньков, да и это многовато.

На третий день пребывания Вальве в Карула заявился к ней гость. В немецкое время она видела его с Алфредом. Тоже самообороновец — Сула, тоже фельдфебелем был, тоже наверняка где-то скрывается. Не по душе пришелся ей этот визит, неприятен гость. Она вспомнила: Алфред в разговорах с нею не жаловал этого человека добрым словом, хотя из скупой информации она уловила, что Сула человек серьезный и вполне самостоятельный, до мозга костей патриот, спит и видит, чтобы хоть с помощью черта освободить Страну у Моря от всех существующих в мире «освободителей»; тоже, мол, крутился, как и Алфред, но надеялся, если немцы выгонят из республики русских, потом с помощью Бога со временем избавятся и от немцев — мечта этого народа уже тысячи лет!

Постучался, вошел — «здравствуйте». Она не сразу его узнала. Йентс в школе, Вальве готовила свиньям болтушку. Пустяковое дело, но если долго со свиньями не общаешься, то и забудешь, как и чем их кормить. Сула спросил про Алфреда. Как же, как же! Сейчас она прямо и скажет-выложит первому встречному, где и кем занят в данную минуту Алфред — не скажет даже в том случае, если этому инвалиду каким-то образом удалось-таки прижаться к Крале-Эсмерале. Она, конечно, вспомнила этого Сула. Ну и что?! Присесть — пожалуйста. Издалека ли идет? Как не спросишь, когда на Острове так принято. Предложила перекусить вареной картошки, поджаренной с салом. В ресторанах, она это знала, такое поджаренное сало эскалопом называется.

Сула не отказался от угощения. Насчет того, откуда пришел… Как же, как же, так и скажет этой вертлявой бабе… И что только нашел в ней Рихард?

Земляника же повела речь о том, что военные события закружили-закрутили их с Алфредом и раскидали, так что ей и неведомо, где он теперь может находиться. Она прикинула: Алфред, наверно, не скажет спасибо, если она откроет Сула его адрес. Насколько она понимала из рассказанного Алфредом, Сула как будто помогал немцам расстреливать арестованных после покушения на Гитлера. Ведь тогда же расстреляли и Сесси — сестру Алфреда.

— Мне бы отыскать его как-нибудь, — объяснил Сула, жуя эскалоп, попросту говоря, шкварки. Он, видно, не поверил, что эта вертлявая баба не знает про место нахождения Алфреда. — Конечно, — признался он ей, — болтать в теперешнее время неумно, но известно, что Алфред остался на Острове… Земля слухами… Я не стану допытываться, понятное дело. Но если удастся его случайно встретить, передала бы привет. Однажды я ему все-таки помог… Может, и он не забыл.

Сула высказал соображение, если фельдфебель Рихард задумает с ним встретиться, то надобно ему прибыть сюда, в Карула. А он, Сула, о том непременно сразу узнает, ему скажут, дадут знать: есть в округе люди. И Вальве подумала: как же верно угадал Алфред, что в Карула ему небезопасно. Ведь если в округе присутствуют одни «наблюдатели», то могут быть и другие.

Она согласилась с готовностью — конечно-конечно, если случится, передаст Алфреду непременно, она понимает, наверное, Сула желательно посоветоваться с ним относительно жизни за морем, где-нибудь на Скандинавском полуострове? А почему бы нет! Она сама бы с удовольствием, но куда пойдешь с больной матерью и ребенком школьного возраста…

— Зачем! — восклицал Сула. — Зачем Алфреду за море?! — запротестовал он, к удивлению Вальве. — Эстонцам здесь дело надо делать. Эти… они здесь не вечно… — произнес он с ударением, и было ясно, кто эти «они». — На Большой Земле остались опытные бойцы. Многие в лесах еще в сороковом боролись с ними, задолго до прихода немцев. Многие из них и немцев в лесах били. Сейчас немало людей подались за море, но на Мокрой Земле, в лесах Черный Андрес, майор собирает всех, кто остался. Выбраться с Острова на Большую землю все-таки проще, чем за море. Да и нужнее.

На прощание Сула предупредил:

— Сейчас вроде и не трогают никого, чтобы опровергнуть немецкую пропаганду. Кончится война, начнут вывозить народ, как раньше. Им же надо, чтобы на наших берегах поселились их люди. Так-то для них спокойнее[8].

После его ухода долго одолевали Землянику мысли про дальнейшие перспективы жизни, а они не представлялись радужными.

Дней пять понадобилось все-таки матери Вальве, чтобы выпрямиться, видно, в природе так: кто редко болеет, если уж заболеет, так основательно. А пять дней… Это, конечно, многовато для шестидесятилетнего человека. Земляника могла наконец отправиться обратно в Прятки. Сула больше не показывался, но Вальве не сомневалась: про ее уход из Карула ему станет известно. Она спешила к Алфреду, даже забыла захватить сала, но газеты кое-какие раздобыла.

Добираясь с Иваном до Звенинога, Король инстинктивно выбирал дорожки и тропинки, которые далеко обходили деревню Розвальни, о хуторах Ару ему даже вспоминать было трудно, хотя Энда… О ней, конечно, наоборот, — трудно было не вспоминать. В природе стало теплее, однако снега на полях и в лесах еще в изобилии. Прошедшая зима выдалась исключительно богатой снегопадами. Солнечные лучи, сердечные друзья Люксембургского Короля, несмотря а свою изменчивость в цвете, щедро обогревали его теперешнюю резиденцию. По ночам они, правда, еще не могли помешать небольшим морозам покрывать настью снег на полях и в подлесках.

В лесу Смолоспуска, — а именно здесь теперь поселился Король со своим верным министром, оберегавшим повелителя от микробов древним способом, то есть обкуривал денно и нощно, — именно в лесу, куда меньше доходили солнечные лучи, все еще не сдавалась зима.

Оба настолько прокоптились табачным дымом, что когда они прибежали из Прятки на Сааре, Манчита подозрительно обнюхала Короля и в испуге, всплеснув руками, вскрикнула:

— Иссанд Юмаль! Ты уже куришь?

Иван познакомился наконец с Вилкой, которая не выказала маленькому русскому особого доверия; она изучала Ивана, принюхиваясь, ее хвост как будто принимался вилять, но… шевелился едва. Что ж тут удивительного, ведь Вилка помнила, чем кончилась однажды для нее дружба с одним русским — обидным пинком ноги от Алфреда.

Потом Король показал Ивану чердак, корыто и сундук с портретами русских царей. Настороженность в поведении Вилки ощущалась, но в отличие от Мелинды, принюхивающейся тоже со скривившимися от презрения губами к исходящему от Ивана табачному запаху, Вилка, сохранившая свою моральную чистоту и жизнерадостный нрав, несмотря на пережитые ею в разные годы бесчисленные обиды от людей, все же лизнула Ивану руку; она как была доверчивой, такой и осталась. Уж сколько раз Король предупреждал ее, что поплатится она когда-нибудь за это. До нее не доходило. Что с нее возьмешь? Собака есть собака.

Итак, инструменты…

Для Алфреда?..

Кто бы мог в этом усомниться!

А резиновые сапоги? Тому, кто намеревается жить весною в лесу, они необходимы. А есть ли они на Сааре? Как не быть, ведь Алфред и всю обувь из небесно-синего дома сюда, в старый амбар, перевез. Топоры, пилы, крупные гвозди — все это в лесу надо. Старых одеял на хуторе достаточно, но, к сожалению, все сразу не унести, надо прийти раза два, причем так, чтобы население на Сааре не имело основания проявить излишнее любопытство. Резиновые сапоги подобрали и Ивану.

А табачок? Табачку на Сааре не водилось. Маленькому Ивану он крайне необходим, запасы из немецкого склада остались на Кривой улице, в ателье. К великому удивлению Короля, старый Вагнер, оказывается, великодушно делился табачком, когда Иван бывал у них. Но теперь…

Королю вспомнилось: в амбаре на Кури-Мури на протянутой по стене веревке висели кипы табачных листьев. Когда он их впервые увидел, то очень удивился: в доме некурящие женщины, а табак выращивается. С другой стороны, табак во время войны везде ценился высоко, почему бы и не выращивать!

Старая Хильда, кажется, тогда объяснила, что табак у нее в амбаре для отпугивания моли. Король в моли не разбирался. Теперь у него возникла мысль, что моль молью, но если, к примеру, человек курящий, а у него нет табака, если он к тому же у Хильды работал, а заработанное еще не брал, то можно рассчитывать, что Хильда даст Ивану табачка хотя бы потому, что он полуверник. Но это планы ближайшего будущего, в сию же минуту Короля занимала забота иная: как раздобыть хлеба? И может, кому-то на Сааре все же придет в голову накормить их?

Обычно, когда он здесь бывал, Манчита или Мелинда предлагали: «Не хочешь ли чего-нибудь поесть?» Чаще других этим отличался дед Юхан — просто ставил на стол миску с неизменной своей едой, салакой. Король понимал: это самое щедрое угощение.

В тот же день все словно забыли о таком пустяке, никого не заботило, хочет ли он поесть. Возможно, тому виной Иван: чужой мальчик и несет от него смолою. Деда не было, у него в Звенинога среди соседей имелись и свои личные друзья, с которыми вместе ходили в молельный дом и поднимали, обрабатывали когда-то свои земли. Манчита с Мелиндой оказались невероятно занятыми, обе бегали по хозяйству и не замечали вопрошающих глаз Короля. Что оставалось Его Величеству в такой ситуации?

Очень просто — взять все нужное и запихать в мешок. Напихал инструменты, сапоги, гвозди в один из рюкзаков Алфреда, с другим отправился в чулан, где обычно в день выпечки укладывались хлеба. И слава Богу, что их голодное присутствие женщинами игнорировалось до такой степени, что стали они словно невидимками.

Хлеб обычно выпекали для всех на всю неделю — большие хлеба буханок двадцать. Теперь, конечной хлеб делили так, чтобы всем поровну вышло. Короли знал: в чулане для каждой пары жильцов отдельная полка, а какая кому принадлежала?.. Чтобы никого не обидеть, брал со всех полок по буханке — итого три, на первое время хватит.

И друзья отправились обосновывать свою колонию в лесу Смолоспуска. Женщины Сааре были так заняты, что не нашли даже времени пожелать им доброго пути. Единственно Вилка попрощалась с ними, вежливо подав руку, которую людьми принято называть лапою.

Едва они поравнялись с хутором Нуки, из ворот вышел Элмар, за поясом топор. Бывшие однокашники поздоровались, Король познакомил Ивана со своим старым тренером по боксу. Он оценил, что на Элмара национальность Ивана не произвела никакого впечатления. Элмар тоже направлялся в лес искать чудищ. Он пока не занимался воронами, а собирал причудливой формы сучки, коряги, пеньки, корни — он называл их чудищами.

Вороны были заброшены не насовсем. Относительно этих пернатых Элмар много мог рассказать. Он поведал, что в прошлую весну достиг значительных результатов в опытах, пригодных в сельском хозяйстве, в частности экспериментировал в инкубационном деле.

— Когда ворона сидит на яйцах, надо в удобное время их у нее из гнезда выйнать и подсунуть ей куриные. Вообще-то, ворона дура. Одно ейное надо оставить в гнезде… для обмана. Но, — Элмар весело захохотал, — надо самому не «ловить ворон», не прозевать, когда вынать из гнезда куриные, а то коль вылупятся цыплята, эта дура от злости их раздолбит. А ты в каком уже классе? — поинтересовался у Короля.

— Так война еще! — выпалил Король чистосердечно.

Элмар обрадовался:

— И я не хожу, — весело рассмеялся и спросил: — А куда это вы? Видели, вчера на Кангруспина шикарная авария была? Опять русаки в кювет плюхнулись. Позавчера у Рэо… Тоже грузовик военный. Перевернулся. Но этот вытащили, а на Кангруспина еще валяется.

Они пустились бегом по шоссе в сторону Кангруспина смотреть на опрокинувшийся грузовик. Королю с Иваном нелегко бежать — рюкзаки на спине подпрыгивают. Но они весело гонялись друг за другом наперегонки.

Грузовик лежал в кювете, словно жук, «лапками» кверху. Куда подевался водитель — кто ж его знает, осмотрели, потрогали то тут, то там, понюхали запахи пролитого смазочного масла, бензина и отправились дальше. Машины в кювете не в диковинку, они часто в разных местах съезжали с дороги, многие так в кюветах и оставались, помятые, искромсанные. Бывали и смертные случаи, но им еще ни разу не повезло это созерцать. Омнибусы не ходили, если не на лошадях, то единственно на попутных машинах и могли селяне добираться до города. Брали водители за это недорого: сколько давали. Шоферы совали деньги в карман не глядя. Если же кто давал лишь «спасибо» — и то ладно. Не обижались. «Будь здоров!» — и только.

Тройка во главе с вороньим специалистом шагала к повороту санной колеи, ведущей в Смолоспуск. Война не занимала их мысли, она теперь где-то далеко. Действительность ничего интересного для них в этот отрезок времени не предлагала. Они шли и, как выражался Иван, «травили» по очереди, кто что умел! Даже Элмар попробовал себя в этом жанре.

— Жил в Пекине француз, — начал он с ходу без вступления, у них, как правило, обходились всегда без вступления, — его породистая собака понравилась китайскому начальнику, и француз — черт с ней — отправил ее со слугой китайцу в подарок. Китаец прислал ему письмо: «Спасибо, но врачи запретили мне есть мясо, однако жена и дети будут рады, если вы тоже придете на ужин отведать мясо своей собаки».

Все трое от души посмеялись, собственно, не тому, что китайцы съели породистую французскую собаку, а тому, что эту историю Элмару давно рассказывал сам Король, услышавший ее от старого Зайцева.

Узнав, что приятели хотят поселиться в заброшенном доме и зажить собственным хозяйством, Элмар загорелся помочь им в благоустройстве. Ивану вороний специалист обещал достать самосаду из запасов собственного деда (только потом у Короля возникла сомнение: он не помнил, чтобы у Элмара был дед), тоже якобы обладателя шикарной трубки. Иван от радости тут же запалил свою, дал и Элмару разок затянуться, после чего тот сильно напомнил Королю Арви Сверчка, который однажды в сарае учился курить. Элмару пофорсить хотелось: дескать, и я могу.

Они шли еще довольно споро. Колея хоть и рыхлая, но вполне носила. Задул теплый ветер, образовалась небольшая метель. Вошли в лес, и здесь, едва прошли с полкилометра, их ждало разводье. Под деревьями попадались большие участки, залитые водой от растаявшего снега. Элмар, конечно, был в резиновых сапогах, Королю с Иваном пришлось тут же переобуться. Весна?

Королю известно, что на Большой Земле весна наступает раньше, чем на Острове, потому что зимою он окружен льдами и ветры еще долго несут их холод; пока лед на море совсем не растает — на островах прохладно.

Когда наконец добрались до своего дома, они уже и сильно промокли. Но как приятно ощутить тишину и дыхание покоя в собственных стенах! Как приятно свистит ветер в дымоходе собственной печи!

Не мешкая, взялись за дело: необходимо растопить наконец свою печь. Бросив мешки, вооружившись пилой и топорами, отправились за дровами. Можно было переломать имевшуюся в доме разваливающуюся примитивную мебель, но… кто же ломает свои вещи, пусть даже старые?! Бредя по колено в талой воде, искали сушняк. Вдруг Элмар обрадованно закричал:

— Глядите, ворона! Ну что есть ворона! — Элмар доказал на какое-то переплетенье засохших корней. — Сделаю вам фигуру — не хуже, чем в школьном музее. Прибьем где-нибудь. Ничего, что ворона?

Он взял топорик и стал орудовать им, прямо на глазах друзей рождалась настоящая большущая серая ворона с широко раскрытым клювом. Элмар восхищался собственным уменьем, прикидывал, где и как еще подправить «фигуру» ножиком, и птица готова. Королю ворона тоже понравилась.

— Назовем его Франц, — предложил он.

Сушняк они конечно же нашли — целую сосну. Свалили, распилили примерно на двухметровые куски, в несколько ходок притащили во двор хутора, здесь разделали на чурки, раскололи — весело спорилась работа. А ворону, ювелирно обработанную Элмаром, прибили к столбу, заросшему мхом, с ржавыми остатками петель, на которых когда-то висела калитка. Важно смотрела ворона со столба на ребят, но в то же время какая-то жуликоватость обнаружилась в ее облике.

— Франц так Франц, — согласился Элмар, — теперь он ваш, а хутор теперь надо назвать Дом Вороны.

А деревянный Франц?.. Чем дольше рассматривал его Король, тем больше напоминал он его постоянного спутника и преследователя, ворону-всезнайку, которая странным образом давно уже не показывалась.

Затопили печь. Дыма — не продохнуть. Неважнно. Своя печь — свой и дым. Ребята еще натаскали из лесу дров, разделывали, раскалывали во дворе, заносили и складывали у плиты большую груду поленьев.

Когда стало тепло, протянули у печи найденную веревку, повесили сушить одежду и приготовились обедать. Чайник не догадались взять на Сааре, но нашли в доме старую алюминиевую кастрюлю, почистили ее немного золой, ополоснули и с водою сунули в печь. Нет, чая не было, какао тоже не имелось — просто кипяток с саареским хлебом. Но это же обед в собственном доме!

Вынув украдкой из кармана отсыревшую фотографию Марви, чтобы посушить, Король с грустью констатировал, что она сильно помялась, к тому же он неосторожно оторвал от нее небольшой кусочек, да так неудачно, что у Марви оторвалось ухо. Ладно, подсохнет, он приклеит, главное — фото цело. А не приклеит, сойдет и с одним ухом, не в ушах дело, в конце концов.

Глядя на свою мечту, он ощутил боль от воспоминания о последней встрече с ней. Ох, этот Виктор Трейман! То с Эльной… Теперь к Марви пристал. Однако что за наваждение! Ему показалось, что на него смотрят не глаза Марви с фотографии… Но чьи же? Да, да, они напоминали ему другие — глаза — Энда! Ему чудилось, что слышит шепот: «пройдет — прошло, уйдет — ушло…» Тем не менее этот Виктор Трейман… А ведь Король с ним как бы уже начал дружить. Он ходил к нему за книгами, когда в городской библиотеке их больше не стало, говорят, их куда-то увезли и даже сожгли. Библиотекарша жаловалась: от нее теперь требуют, чтобы библиотека выражала дух сталинских пятилеток, а она обязана воспитывать у читателей сознание и вкус к новой, советской литературе, к книгам Гайдара, Вишневского и каких-то ивановых, леоновых, сидоровых, козловых… А их не берут. Виктор Трейман дал Королю «Тарзана» — все восемь книг.

Поев хлеба, запивая по очереди кипятком из прихваченной из Сааре эмалированной кружки, они решили опять устроить конкурс вранья. Предложил конечно же Король и сам первый соврал, будто он лично знаком с одним… Лукулл Лукулловичем, у которого в доме ели из золотой посуды и слуги щекотали ему глотку куриными перьями, чтобы вырвало…

Элмар соврал, будто однажды нашел в гнезде вороны большущее яйцо и из него вылупился… еж.

— Так что ежи из яиц на свет появляются, — заключил он поучительно. Король возмутился: черепахи — да, он знает, действительно из яиц, но еж… такого не может быть.

— Как же так! — возмутился Элмар. — В конце концов, мы же врем…

А смеху-то! Сколько веселья из ничего! Во дворе потемнело, ветер перестал бушевать, печь тоже устала дымить — уютно. На небе появились звезды, а трое человечков сидели на полу и врали.

— Может, нам здесь всегда жить, чтобы не заразиться микробами? — предложил Маленький Иван, замахав величественно трубкой, которую изящно обхватил тремя пальцами. Для Короля этот вопрос давно был решенным: конечно, они станут жить здесь, где же еще?

Объяснили и Элмару насчет «микробов», о которых от Лоцмана Счастья услышали: что вспыхнула страшная эпидемия бешенства, злобы, жадности, что только в лесу и можно от нее спастись. Элмар подумал и заявил:

— У нас на Нуки микробов пока еще нет, я сам себе микроб, — он заразительно рассмеялся, этот вороний специалист. Король с Иваном к нему присоединились.

В это время из лесной чащи тихо выскользнула Тень Лисы, взглянула на дом и сказала подлетевшей Тени Совы: «И все-таки не могу не посоветовать луне и звездам, соснам и елям, зверькам лесным, тебе, Сова, и другим, кому сон не дорог, — смотрите на этот дом со всех сторон заросший мхом, похожий на тот, который показывают в сказках про гномов и спрятанный злыми колдунами прекрасных принцесс, посмотрите и это маленькое, светящееся в ночном лесу окно, и вы увидите чудесную картину: человечки сидят на полу и… Что они делают?

Хохочут! Заливаются и врут! И смеются над ненавистью и злобой, лицемерием и жадностью, над эпидемией, разлагающей человечность; эпидемия в этом лесу их не коснется, их смех издевается над чванливыми, самодовольными идиотами, и нет им дела до вражды между черными, белыми, красными и желтыми людьми во всем мире; вражда ими презираема, несмотря даже на то, что сегодня не Ночь Рождения Христова; они смеются потому, что смех идет из них, как петушиное ку-ка-ре-ку и чириканье воробьев — голос природы без фальши».

И действительно, в этом лесу, вдали от всего, их смех звучал обворожительно свободно, без запретов и границ, как песня, когда она… песня, как музыка, когда она… музыка. До чего же грустно, что недоступно миллионам лилиан, элмарам, иванам, королям образовать в мире свое собственное королевство, где они могли бы навсегда оставаться именно такими…

«Ты права, — согласилась Тень Совы, — за этим окошечком есть на что посмотреть, такое грешно проспать».

И полетела известить об этом другие естественные существа в природе, не зараженные еще микробами жадности.

Алфредом завладела смертельная тоска.

Сперва, когда палец уже заживал, он понемногу ковылял вокруг дома, опираясь на палку, дышал запахами леса, размышлял о собственной судьбе. Людям свойственно наблюдать себя со стороны, особенно когда трудно живется. Алфреду показалось, что он совсем один и всегда был одинок, даже с Хелли и даже в детстве. Ему стало себя ужасно жаль. И еще представлялось, что все люди на планете одиноки. Сколько их на Сааре братьев-сестер, но недружны между собою, словно олицетворяет семья Рихардов маленький народ у Моря, страдающий недугом, свойственным человеческому роду, который Алфред назвать не в состоянии. И стало ему жаль всех людей на свете, особенно свой маленький народ у Моря.

На Сааре каждый одинок, возможно этого не осознавая, только Ангелочек с Юханом оказались в единстве через свою веру в Бога. Что же, вера их объединяет? Во что верит он сам — Алфред? И этот вопрос его угнетал. Почему бы не верить в существование Бога? Он не верит из-за того, что не находит логики в словах и делах Всевышнего. Значит, так и быть должно? Итак, в Бога он не верует, в коммунизм, или фашизм, или в какой-нибудь еще идиотизм — не верует, а разве можно жить, когда ни во что не веруешь? Но его неверие не мешало ему быть добросовестным столяром, а это и значит в его понимании быть человеком. Что он человек, подтверждает и то, что он в себе сомневается, то есть в правильности своей жизни. Самое странное, и Алфред это остро чувствовал, он не может отыскать в душе настоящей любви хотя бы к своему Королю. К такому осознанию своего «я» он пришел именно от мысли об Ангелочке и ее отношении к Богу. Ангелочек тоже к Богу привязалась больше, чем к собственным детям. Уродство, может? И к Йентсу Алфред безразличен. Королем все-таки восхищался: ловок, сообразителен, не маменькин сынок. Но и такое отношение, он осознал, тоже уродство.

К совсем маленькому Королю он когда-то испытывал любопытство: интересный крикун! Позже стремился привить ему свое отношение к жизни, чтобы стал Король подобием Алфреда. Это похоже не столько на любовь к ребенку, сколько к себе самому. Может, отсюда и отталкиваются евангелисты, твердившие, будто Господь создал человека по своему образу и подобию. Видать, нравилось Господу созерцать самого себя в собственных копиях… Даже в таких, как Векшель или Павловский? Или таких, как «отцы» народов? Как и самих народов богоподобных, рукоплескавших всякой дряни, чтобы затем устроить себе на потеху судилище над ней; осудив же, рукоплескать новым подобиям Бога, которые станут возвещать рукоплескателям об опасности для них?..

Чувство опасности у людей в клетках — опасность гибели через людей. Это и не страх, а осознание: жить опасно. С каждым днем все более опасно. Потом еще опаснее… Иной может и не выдержать: сам кого-нибудь убьет или кончит самоубийством, хотя лично наиболее отдален от любой опасности.

Что до Алфреда, чувство опасности не покидало его начиная с самого появления «марсиан» на Островной Земле. Оно было при немцах, продолжается и теперь, особенно теперь.

Часто ему вспоминался этот чудаковатый русский «Диоген», который задолго до войны жил в бочке недалеко от усадьбы Самбла на Большой Земле. То была ненастоящая бочка: жилье свое в шесть квадратных метров наподобие бочки этот человек соорудили своими руками из необструганных досок, мебелью в нем считались грубо сколоченные табуретки, стол, лежанка. Промышлял он перепродажей галантерейной мелочи, которую приобретал в магазинах.

Для Алфреда в этом примере главное очарование заключалось в том, что жил себе человек, никому не мешал, называл себя «Юрка», и никого не интересовало, откуда он родом, какова его родословная, есть ли у него паспорт. Его существование не беспокоило даже Пол-Пол (политическая полиция).

Будущее?

Коммунисты твердят, что в коллективном сознании — будущее человечества. Но как такое сознание может образоваться, когда на небольшом хуторе Сааре невозможно создать коллективное сознание, несмотря даже на религиозную основу жизни в доме? Как же это сделать во всем человечестве?

Ангелочек всегда утверждала назидательно, что хутор — общее состояние семьи. Братья же Алфреда видят в нем исключительно собственное будущее…

Осточертела такая жизнь! О ней не скажешь, чем она завершится. А Сула ждет опять освободителей… Трумэн. Создали атомную бомбу. Это значит, что и те, для кого она предназначена, в свою очередь, что-нибудь придумают. Черчилль где-то произносит заумные речи, а товарища Жданова награждают орденом Ленина за заслуги во внешней политике Советов. У островитян на этот счет свое мнение: товарища Жданова с его танками в стране у Моря помнят…

Эдгар и Аида таскали дрова в подвал своего недостроенного дома, им помогал верзила-мужик, привезший два воза. Собственно, это уже второй воз они перетаскивали, когда подошел санитар из больницы. Не сразу дошло до сознания Эдгара, о чем примчался сообщить санитар: он говорил, что в больнице все палаты переполнены, что больные валяются в коридорах, что и там уже негде ставить кровати и даже нет их…

Эдгар недоволен, что мешают разгружать дрова. Пока снег, надо быстрее завозить да и извозчик ждет. Он с нетерпением уставился на санитара: какие коридоры, какие кровати? Ему-то, Эдгару, зачем это? А санитар продолжал объяснять, что даже на лестничных площадках больные на носилках, на полу, поскольку с кроватями плохо. И вообще в больнице царит такой бардак, что не сказать какой! Потому-то и отнесли Алфреда в подвал, где каптерка, и он тоже лежит на носилках, но матрац у него был, простыня, подушка — тоже. Даже после операции — целых сорок минут длилась — его положили здесь же в подвале на носилки, потому что про послеоперационную палату в военное время и говорить не приходится. Ничего не поделаешь! В больнице совсем нет порядка и врачей приличных мало, все поудирали в Швецию или еще куда, так что теперь в Швеции хороших врачей пруд пруди, а здесь даже приличных санитаров не осталось…

Эдгар озадаченно уставился на пришедшего: как же быть? Пригласить этого болтуна в дом или пусть тут же на улице и расскажет обо всем? Эдгар отличался исключительной экономностью…

Аида тоже была экономна. Все же она сочла неудобным так вот стоять у воза с дровами и ждать, когда санитар закончит свой рассказ. А он и не думал заканчивать, он говорил о каком-то человеке, который умер, а родственники, естественно, забрали его, хотели в гроб уложить, но тот зашевелился, оказывается, не умер, и стал ругаться. Такая сволочь неблагодарная! Алфреда же, когда привезли, уложили рядом с ведьмой, которая варила дома снадобье для привораживания и совершенно случайно опрокинула котел на свою же задницу. Обварилась, конечно…

Эдгар пристально посмотрел на Аиду. Ему почудилось, что она готова предложить санитару чашку кофе, если этот пакостный напиток из смеси черт знает чего может называться кофе. Напитка, вообще-то, не жалко, но к нему ведь полагается еще что-нибудь предложить, а как все дорого — трудно достается! В магазинах — только по продовольственным карточкам!..

Санитар же рассказывал теперь уже о том, как Алфреду снилось, что китайцы… небольшие такие китайцы бесконечно маршировали по его груди, по животу, лазали через него в течение вечности, им почему-то необходимо было, всем китайцам, перелезть через Алфреда; он пробовал их сосчитать и насчитал, что через него прошагало пятьсот тысяч китайцев, но конца им не предвиделось; пока первые сотни тысяч китайцев успевали прошагать по Алфреду, у ожидавших своей очереди родились дети, их все прибавлялось, так маршировали бы они через Алфреда бесконечно, если бы… — санитар приумолк, вздохнул и закончил: — Если бы он не умер.

— Кто? — не дошло до Эдгара. — Китаец?

— Алфред же, — ответил санитар, — так что те китайцы, которые в очереди стояли, которые родились… Им и врачи никак помочь не могли, потому что не осталось приличных врачей, а началось заражение крови, по артерии пошло, и добралось до сердца. Относительно китайцев Алфред только и успел прошептать, что очень их много и они не успеют через него пройти…

— Если вы не против, — послышался в дверях низкий хриплый голос, — я пока занесу…

Мужик, привезший дрова, подошел незаметно, ему надоело торчать возле лошади, своих дел в городе у каждого достаточно, а ведь никто не считается со временем другого.

Эдгар засуетился: надо дрова заносить. Но оставлять Аиду с санитаром рискованно — еще вздумает угощать. Извозчик же не знает, куда нести дрова: он привык к сараям, а тут… в подвал. Санитар, однако, не выказывал, что близится конец его повествованию. Эдгар слушал его вполуха.

Наконец чертов санитар выговорился. Когда он ушел, Эдгар вернулся к возу. Аида взглянула на него укоризненно, но он велел ей идти смотреть, нужно ли носить дрова на кухню для плиты или там еще есть. Он понимал молчаливый упрек жены, но согласиться не мог; если Алфред умер, спешить некуда, покойника не украдут и сам он тоже не убежит. А хозяйство… Аида могла бы и сама, но надо скорее, чтобы мужик имел настроение привезти еще воз.

Потом Эдгар переоделся и отправился не спеша в больницу. Думал, пытался вспомнить брата в детстве, в наиболее яркие минуты их жизни на Саареа. Как-то нетепло отозвались в душе воспоминания, слишком они с братом разные. Все в семье Рихардов не очень близки друг другу. Вслух об этом лучше не признаваться, особенно при посторонних, хотя и у них… разве иначе? У Эдгара давно зародилось подозрение, что единство — везде в мире явление исключительно редкое. Он приписал это отступлению людей от веры: без Бога нет единства.

Вдруг он прибавил шагу: санитар как будто говорил о подозрительном сброде, пристроившемся в больнице в качестве санитаров, и обворовывают они больных и даже покойников, если на них хорошая одежда. Эдгар пошел быстрее: этот Алфред одежду в шкафах не берег, все на себя напяливал. А вдруг он там в хорошей одежде?..

В больнице действительно царил образцовый беспорядок, никто ничего не знал; было не понять, кто здесь кто — смесь разнообразного одеяния из белых халатов, гражданских костюмов, военных мундиров. Везде кровати, носилки с больными. Эдгара, как и объяснил санитар, направили в подвальный этаж, здесь тоже шныряли личности в грязных халатах поверх тельняшек, чубатые, с золотыми зубами, на руках татуировки.

— Кто ищет что? — пристал к Эдгару один такой с «солнцем», наколотым на руке. Учитывая «идеальное» произношение эстонских слов человека с «солнцем», Эдгар вежливо на столь же идеальном русской языке ответил, что ищет своего брата. Однако субъект настойчиво домогался ясности именно на эстонском:

— Что ищет кто здесь кого?

Догадавшись о смысле вопроса, Эдгар на этот раз по-эстонски объяснил, что является братом Алфреда Рихарда, которого всевышний призвал к себе.

— А, звал? — понял человек с «солнцем». И закончил свою мысль уже по-русски: — Пускай… Можно. Разрешается…

— Он скончался, он уже «там», — уточнял Эдгар терпеливо.

Человек с «солнцем» хмыкнул и привел Эдгара к каптерке. Слава Богу, хоть кладовщик оказался местным. Эдгару отдали одежду Алфреда, и выяснилось, что он верно догадался насчет нового костюма. Субъект с «солнцем» посмотрел на костюм с интересом, даже будто с удивлением спросил:

— В этом будете хоронить?

Эдгар смутился, растерялся, вспомнив рассказанное санитаром.

— Этот не подходит — серый. Надо черный.

Но где же Алфред?

— В погребе, — сказал человек с «солнцем».

— Они в помещении, что в конце подвала, — объяснил кладовщик и добавил: — Покойники.

Кладовщик вспомнил, что Алфреда только недавно искали люди из коричневого дома. А Алфред… Он сильно мучился, кричал, но к нему даже не подходили — все равно нечем было помочь из-за отсутствия лекарств.

В «погребе» покойники лежали рядами на полу. Эдгар узнал брата только благодаря отсутствию большого пальца на правой ноге. Лицо Алфреда наполовину залито кровью, наверное его рвало сукровицей перед кончиной; черная полоса от подбородка до левой стороны груди — след заражения крови.

Эдгар раздобыл ведро, воду, у кладовщика взял тряпку и вымыл лицо Алфреду. Потом отправился домой. Велел Аиде найти свою старую черную пару.

— Которая с замшевым воротником.

— Пиджак же весь в заплатках, — удивилась Аида.

— Кто их в гробу рассмотрит? — объяснил Эдгар разумно. — Хоронить полагается в черном.

Но как им быть с Вальве Земляникой? Надо ли ее отыскать и, если надо, — как? Аида считала, что было бы прилично, если, конечно, суметь как-нибудь это сделать. Потрудней оказалась задача известить население Сааре. Регулярного сообщения на Острове не существовало, население передвигалось кто на чем. Эдгару повезло: ему удалось дозвониться в сельсовет из исполкома города, где секретарствовала Мелинда.

За Алфредом приехал Юхан на старой Серой лошади. Он привез гроб, сделанный Хуго. К столярной работе Хуго никогда не проявлял интереса, но на гроб его умения хватило. Всех занимал вопрос: где Король? На похоронах Алфреда присутствие Его Величества обязательно.

Слух о смерти Алфреда обошел все усадьбы Звенинога, дошел и до хутора Нуки. В результате от Элмара и узнали про Дом Вороны в лесу Смолоспуска. Элмар сам вызвался показать дорогу. Но кому? Кому идти с ним во дворец Короля?

У всех, конечно, дел полно, а Юхан ни во что не вмешивался, сидел на табуретке рядом с гробом, смотрел на Алфреда, молчал. Никто не решался его потревожить, он был недосягаем в своем одиночестве. Манчи отправили в Карула — за Земляникой. Остался Хуго, но его не пустила Мелинда, заявившая авторитетно, что стоит ему немного промочить ноги, как тут же насморк; поскольку говорила она веско и все знали, что она права, — а Манчита по причине беременности обсуждению не подлежала, — пришлось самой Мелинде и отправиться в путь с Элмаром. А добираться до Дома Вороны им предстояло почти что вплавь…

В то самое утро, когда из Звенинога выехал Юхан за Алфредом, из дома Вагнеров вышли Лилиан с Иваном и отправились в отделение милиции на Замковой улице. В руках они несли котомки, у одного одеяло, у другой продукты. Лилиан была возмущена задержанием Короля и всю дорогу восклицала, что нет такого закона, чтобы арестовывали безвинного. Но кто когда-нибудь устанавливал законы для тех, кто сам их олицетворяет? В отделении они задержались недолго, вскоре вышли и побежали на улицу Новую к коричневому дому, здесь Иван остался на всякий случай ждать, Лилиан вошла в подъезд. Они и в этом доме пробыли недолго.

— Куда теперь? — спрашивала Лилиан недоуменно, когда вышла из коричневого дома с известием, что их друг оставлен на свободе. Именно «оставлен на свободе», без уточнения — где именно. То есть Лилиан сказали небрежно, что да, «этого» отпустили, не сказав, как это произошло. Тогда Иван вслух рассудил, что, поскольку Король у Лилиан не объявился, страшась, по-видимому, как обычно, старого Вагнера, он мог идти единственно в Дом Вороны. И потянул Иван девушку за собой. Вскоре они оказались на дороге, ведущей в сторону Святой церкви, лесного кладбища и леса Смолоспуска.

— Ты с кем больше… дружна? — задал Иван, запыхавшись от быстрой ходьбы, такой странный и непонятный вопрос. Тем не менее она ответила:

— Ну, когда ты у нас… помогаешь отцу, тогда… А сам ты с кем больше дружишь, с ним или со мной? — спросила прямо, без обиняков.

Иван смутился, стал заикаться, и голос пропал. У него не было таланта вранья, как у Короля, поэтому честно ответил:

— Когда я у… вас, — к нему хочется, он один… ему скучно. Но когда я с ним — к вам хочется.

Лилиан весело расхохоталась и сказала, что в таком случае им надо всем вместе жить, чтобы никто не скучал.

Навстречу дул сильный ветер, и двигаться в месиве талого снега стало нелегко.

Его Величество в это самое время трудился с непередаваемым удовольствием: заготовлял дрова. По колени в мокрой снежной каше он бродил в лесу вокруг Дома Вороны, выискивая сушняк; повалив, распилив, волоком тянул добычу к дому. Здесь распиливал на куски помельче, заносил внутрь и укладывая в кухне. Неестественно держать дрова в кухне, но данном хозяйстве кухня не была кухней в прямой смысле этого слова. Скорее подсобка, в которой хранились и вода и дрова.

Он конечно же никого не ждал. С Иваном, как уже раньше отмечено, они друг от друга независимы, каждый поступал, как хотел, находился там, где хотел, и Король не сомневался, что Иван находится теперь у Лилиан. Он, правда, не допускал мысли, что Иван на хутор Вороны больше не придет — придет, но позже, когда ему станет известно, что Король на свободе. Еще в глубине души он не исключал возможности, что и Алфреду однажды, может, понадобиться воспользоваться гостеприимством его Дома. Главное же ему нравилось быть хозяином, ему нравилось что-то делать в собственном хозяйстве.

Что касается Франца, тот сидел на столбе и словно следил за его делами с насмешливым выражением своей вороньей физиономии. Король к этому деревянному чудику относился с недоверием. Всякий раз, идя из леса, он ожидал увидеть, что его опять нет на столбе. Главное, чему он немало удивлялся: с появлением у него деревянной вороны перестала его преследовать живая.

Разделавшись с очередной порцией сушняка, Король садился во дворе на чурбан и с удовольствием обозревал свои владения. Он озабоченно изучал крышу дома, покрытую толстенным покровом снега. Его заботило: куда денется вода, когда снег на крыше растает? И Король удрученно чесал себя за ухом. Ему все чаще казалось, что этот дом он раньше где-то уже видел, хотя с Ангелочком они сюда не приходили, это точно.

Когда пришли Лилиан с Иваном, хозяин трудился недалеко от дома.

— Ворона заколдованная, — объяснил Иван своей подруге сущность Франца, который как будто даже показал им язык, а Иван не мог припомнить, сделал Элмар вороне язык или нет, — она даже в дом ходит, по мешкам шарит, ноги моет.

Лилиан удивленно таращила глаза на жизнь друзей в их сказочном лесном доме. Она и сама напоминала сказочного персонажа — изящная принцесса с длинными золотыми кудрями, украшенными, словно короной, небольшой желтого цвета вязаной шапочкой. Рядом с ней этот мужичок с ноготок, закуривший трубку, смотрелся странно и смешно. А то, что Иван курил, принцессу стало раздражать. Первое время она относилась к этому снисходительно, ее даже забавляло, когда старый Вагнер с Иваном — старый и малый — рядышком запаливали трубки. Но табачный дым настолько прокоптил белоснежные гардины в кухне, единственно, где им позволялось курить, что стало невыносимо. И стала она с ними воевать. Перебранки старого Вагнера с дочерью проходили обычно на немецком языке. Иван догадывался о предмете ссоры, и ему было неловко.

Подходя к дому, волоча засохшую жердь, Король увидел дым из трубы, означать это могло только одно: пришел Маленький Иван. В мозгу Короля бессознательно зародились всевозможные версии его побега из тюрьмы, такие же, как те, что совершал Ринальдо Ринальдини: он сбежал, когда его повели в штаб истребительного батальона, конвой открыл стрельбу, его чуть было не ранило, пули свистели мимо… Хотя нет, лучше так: он бежал из самого штаба! Это более эффектно!

Король вошел в кухню, и началась всеобщая радость. Принцессу Лилиан в своем доме Король увидеть не ожидал.

— А мы тебя в эмгебе искали, — испортил Иван Королю все версии побегов, — сказали, что тебя отпустили, мы и пришли.

Ох уж эти эмгебешники! Король возмутился: у кого там язык чесался! Но он же все-таки был в тюрьме! Этот факт тоже что-то стоил. И от вранья настоящие вруны так легко тоже не отказываются.

— Если бы не Вилка! — произнес он, уставившись на друзей скорбным взглядом, и непередаваемо печально вздохнул.

Ивану с Лилиан стало ясно: случилось что-то ужасное.

— Что?! — в один голос вскрикнули друзья.

— Застрелили челов… собаку, — произнес Король и выдавил две скупые мужские слезы. — Она на них набросилась. Когда меня привели на Сааре, чтоб я показал, где прячется Алфред. Ну… Я сбежал. Они — за мной, а тут Вилка…

— Да-а, — заключил Иван глубокомысленно, — вернее собаки друга не найти. Наша Лохматка председателя тоже…

— Жалко твою Вилку, — промолвила Лилиан грустным голосом, но ее глазенки, несмотря на грусть в голосе, смотрели на Короля весело, — та-ак жалко ее! Хорошая была собака.

Король подозрительно на нее взглянул: откуда ей известно, какая была Вилка, если они никогда не встречались?

В ночь после похорон Алфреда через лес Смолоспуска пробивались к Святому кладбищу трое мужчин и женщина. Они тихо переговаривались явно нетрезвыми голосами.

С другой стороны к нему шли еще трое мужчин, не отвлекаясь на разговоры. И они то и дело прикладывались к дорожной фляге. Кладбище не являлось их целью, оно не было для них местом встречи, конечная цель и у тех и у других располагалась далеко за кладбищем: первая группа во главе с Терезой должна была, миновав его, продолжать свой путь в Тыллусте, а зачем им туда понадобилось, об этом лучше и не гадать; другая же группа, во главе с Сула, встретив в Тыллусте нелицеприятных субъектов, то есть пограничников, решив из-за них немного изменить маршрут следования, добиралась теперь тоже через Смолоспусковый лес, чтобы выбраться на Сухоместовое шоссе, намереваясь по нему двигаться дальше к намеченной цели — в Сухое Место, чтобы оттуда перейти по льду пролив; одним словом, эти люди стремились на Большую землю. И той и другой группе не миновать было одинокого Дома Вороны, мимо которого пролегала единственная дорога в это время, тоже местами уже затопленная весенним половодьем.

Было уже за полночь, когда группа Терезы подоспела к Дому Вороны. Кто-то из них стал прикуривать от зажигалки именно в тот момент, когда они поравнялись с деревянной вороной на столбе. Увидев ее саркастическую ухмылку, подошедшие обратили внимание и на дом; они начали соображать, что это за дом, чья собственность, и кто-то знал, что дом ничейный, что раньше в нем жили какие-то бедняки, сочувствующие, по слухам, красным; даже было известно, будто в немецкое время здесь скрывались от власти люди, за что их, кажется, отсюда и выселили куда-то… В таком случае, решили они еще, чего он тут стоит, этот дом, словно памятник этим негодяям? Поджечь его! К тому же темно, совсем не видна дорога под ногами и сколько им еще эту мокроту месить?!

Женщина известила, что осталось уже немного до кладбища, но чтобы не было темно — она вмиг все организует, осветит им дорогу аж до самого кладбища, и будет светло, как днем. Она подбежала к крыльцу и крикнула:

— Киньте спички! Освещу — светлее не бывает.

— Брось, Тереза, дурака валять! — сказал кто-то.

Еще сказали, что их ждут более стоящие дела, но кто-то уже бросил ей спички, и она разожгла подобранную сухую сосновую ветку и уже, приподнявшись на цыпочках, подержала ее, горящую, некоторое время под стрехой, соломенные торцы сразу взялись, огонь весело разбежался, забираясь все выше, захватывая чердак.

— О-ля-ля! — восторженно вскричала Тереза, мужчины одобрительно гоготали, достали фляги, пустили по кругу. Они, собственно, никого не боялись, хотя для них время было опасное. Но здесь… Это место в стороне, лесное, да и ночь глубокая на дворе. А Тереза, удалая душа, хлопала в ладоши, глядя, как огонь разгорался все сильнее. Она чувствовала себя в своей стихии, ее переполняло это чувство, — она живет!

В Розвальнях на хуторе Ореха у нее старая мать, хотя не то чтобы очень старая, но вся ее жизнь — корова и поросята, куры и гуси… Отца унесла в могилу тяжелая крестьянская работа. У Терезы же никогда не лежала душа к крестьянскому быту: размеренная, тихая жизнь на земле в кустах орешника да можжевельника, ничего никогда не случается, и сколько она себя помнила — все тот же перезвон коровьих колокольчиков на пастбище, а в мире в это время столько происходило интересного, которое ей лишь изредка удавалось увидеть в кино, когда находила время выбраться в город. А любовь!..

Это, конечно, главное. Этого она хотела, чтобы было не хуже, чем как в кино. Был у нее один… романтик, она ему верила, как Богу, — ушел, паразит, к другой. Тереза в благодарность организовала ему пьянку и отравила грибами. Умер этот предатель в городской больнице. Ее не подозревали. Жестоко? Она считала так: неверно судачат бабы, будто виновата сама женщина, если муж или любовник уходит к другой во всяком случае, с нею-то было не так: она его отравила в утверждении, что не лазь, не хватай того, чем дорожить не собираешься, не бери чужое, чтобы лишь пользоваться, а затем бросить. Она — не вещь! Коровы и колокольчики, кусты разные, навоз — пусть это ее окружение, не она это себе выбирала, но во всем этом живет она — человек, с ее живою душою. Единственно, чего она боялась тогда, что он ей во сне станет являться, — нет же, даже во сне, подлец, не показывался.

Потом, с Рууди, когда убивали, она уже думала так: не явился один — не появятся и другие. Но теперь она решила проследить, чтобы Рууди оказался у нее… последним. А ведь тоже вертлявый тип, хотя в смелости ему не откажешь. Пока что она ему нужна, у него достаточно злости, твердости же не всегда хватает. Она его знала еще с детства, но раньше он как-то не привлекал. Когда же он сбежал из тюрьмы… Теперь они крепко связаны делами, уже многое стряслось с тех пор, теперь суждено им быть вместе до конца… любого конца.

Они еще постояли, позубоскалили в адрес тех, кто строил этот дом, полюбовались зрелищем, и действительно, стало светло от высоко поднимающихся языков пламени; лес как будто пробудился, загомонили первыми вороны, как всегда, когда где-нибудь в природе запахнет несчастьем. Затем Рууди объявил, что надо уходить: вдруг этот костер все-таки привлечет любопытных, ведь ночь, и зарево видно далеко. Поблескивая сталью оружия на ремнях, они продолжили свой путь.

Однажды в ателье Калитко на рисунке в альбоме Король увидел этот пожар, да, именно этот… Если бы он здесь присутствовал, наверно узнал бы изображенный на рисунке горящий дом в ночи, клубы черного дыма, сливающиеся с чернотой пространства над лесом. Главное, он бы узнал ворону на столбе, он бы узнал эту хищную, даже не птичью, а сатанинскую сущность как бы торжествующей при освещении отблесков пожара. Кто бы мог подумать!

Сула с товарищами, бывшими рядовыми из его батальона самообороны, в это время уже проходили мимо кладбища. Они молча шествовали гуськом, стараясь не сойти с дороги, чтобы не провалиться в глубоком, мокром снегу. Каждый предавался своим думам. Сула сожалел, что нет с ним Алфреда, он часто подумывал о судьбе Алфреда и закончил про себя, что глупо с ним все получилось, без пользы для общего дела погибает человек: Сула не мог знать, что его коллегу по службе в самообороне уже похоронили тут же на кладбище, которое они только что миновали.

Вообще-то он не считал Алфреда образцовым солдатом — не тот уклад психики; по мнению Сула, Алфред абсолютно цивильная личность. Несмотря на такое обстоятельство, его тянуло к этому музыканту, он инстинктивно ощущал естественность и человечность Алфреда, даже как будто его некоторое моральное превосходство. Сула хотелось, чтобы его идеи и планы разделял и Алфред, не потому, что он сам в себе сомневался, в правильности своего пути, — нет, конечно, ибо он, Сула, знал, чего хотела его душа. А чего она хотела, душа-то? Она хотела, чтобы вернулось все, что было в его детстве, все отнятое чужими, чтобы, как раньше, следить в мировом искусстве или, скажем, в спорте за достижениями эстонских людей, а не… советских без роду и племени, но Алфред, его существование рядом, его участие в деле придало бы уверенности в успехе, ибо Алфред, и это сознавал Сула, человек исключительно осмотрительный.

Сула был родом именно с этой самой земли Мулги, где якобы жить хорошо, как напевал когда-то саареский Юхан. Когда в освободительной войне погиб отец, Сула было тринадцать. Память об отце и стала для него путеводной звездой. Мать потом вышла за пьяницу, неплохого душою человека, но что от этого проку, когда жить им было тяжело. Но так они вместе, обнявшись, все-таки шагали к смерти: сперва умерла мать, потом и пьяница. Остался Сула один, работал поденщиком у богатых хуторян, потом поступил на работу в полицию бороться с бесконечными драками, поножовщиной, пьяницами, но не понравилось, надоело — перешел в «Союз защиты Родины», здесь дослужился до фельдфебеля.

Он всегда гордился лучшими людьми своей республики, это были и Керес, и Палусалу, и боксер Раадик. Он перечитывал книги Крейцвальда и Таммсааре и был счастлив, что родился именно в стране у Моря. В тридцать девятом он ушел в лес — это естественно; из леса наблюдал за арестами, вывозом народа и конечно же стрелял… когда возникала необходимость. Пришли немцы. Он их признал как цивилизованный народ, а из двух зол выбирают меньшее. Поступил в самооборону по тем же соображениям, что были у Алфреда, надеялся с помощью немцев избавить страну от коммунистов, чтобы с Божьей помощью, вернее, с помощью других цивилизаций, Англии, например, или Америки, затем и от фашистов. Такая уж доля малых народов — надеяться на помощь одних, чтобы избавиться от помощников других… Он устал уже, но не видно конца всем его разочарованиям.

Спутники Сула, похоже, были не из разговорчивых, по их решительным лицам можно лишь сказать: это люди, знающие, что хотят, во всяком случае, в намерении дойти до Большой Земли в леса они тверды. Они считали скорейшей необходимостью создание в лесах своего освободительного войска: конечно, кто же сомневается в том, что русские будут называть их бандитами, как их собственных партизан в свое время называли немцы, ну да не в названии дело, и когда это было, чтобы приверженцы одних идей относились с уважением к приверженцам других Сейчас на материке уже идет война лесная, но, судя по всему услышанному, не очень-то организованно, выступали небольшими группами, а то и в одиночку. Но все же они сила, с которой противник обязан считаться. К сожалению, на Острове трудно сколачивать бойцов, здешний народ на неурожайных землях всегда жил беднее, потому и к социалистическим идеям относился более сочувственно.

Думая об Алфреде, Сула вспомнил этот несчастный случай с Сесси — его сестрой. Обидно, что так вышло. Нет, он не считал себя виноватым, разве знал он ее в лицо? Ему только потом кто-то из рядовых подсказал, что одна из растрелянных… Он тогда в обморок не упал: война есть война и нечего в это соваться кому не лень, тем более детям. А он солдат, и тогда он выполнял приказ. Ведь и Алфред, выполняя воинский долг, арестовал не кого-то, а собственную мать! Что же он хочет от него?! Но как в мире все переплетено!..

— Что-то горит, — произнес один из самообороновцев. Сула и сам увидел вдруг впереди яркие вспышки света, встречный ветер доносил едкие запахи гари, даже слышался треск, характерный при пожаре. Очевидно, лесной сеновал или…

В темноте на дороге из-за поворота показались силуэты людей на фоне слабого света пожара. Кто такие? Сула с товарищами сунулись в карманы…

— Кэс те олете?[11] — крикнули одновременно с обеих сторон и, словно сговорившись, ответили одновременно:

— Инимезедь![12]

Несмотря на то что ответы подтвердили родственность их природы, ни те, ни другие не проявили радости по такому случаю. Надо же! Человеческий род существовал на земле сотни тысяч лет до Иисуса Христа, оставалось дожить до конца двадцатого столетия, а доверять друг другу «люди» до сих пор так и не научились.

После нескольких уточняющих вопросов, задаваемых и теми и другими, «люди» стали наконец осторожно друг к другу приближаться. Скоро тени одних достигли ног других, тогда они остановились, чтобы рассмотреть себя получше.

Где-то вдали каркали вороны. А люди стояли, готовые в любой миг убивать. Но разве допустимо, чтобы занимались этим кому не лень; что они все лезут не в свое дело! Право на убийство — принадлежность большой политики государственного масштаба, тут грамотные люди знают, кого и сколько надо укокошить… Так нет же, людям и кустарным способом, в одиночку, охота убивать, — сколько доступно, сколько возможно.

Но вот Тереза узнала Сула, ведь он был при немцах даже более видным человеком, чем ему хотелось: и он так же, как и Алфред, ходил рядом со строем самообороновцев и тоже командовал «запевай»! Случалось Терезе видеть его на улицах Журавлей. Ну а Сула тоже про нее и Рууди конечно же был наслышан. Ведь слава!.. Выходит, все свои?

— Так-то оно так, да не совсем, — определил Сула осторожно, — у нас как будто разные дела…

— Почему же разные, — не доходило до Рууди, — если все мы красных бьем?

— Но и не красных тоже, — отметил Сула, намекая на сущность обыкновенного разбоя славных дел Рууди.

Кому-то из сопровождавших Рууди не понравилось сказанное, он с гневом в нетрезвом голосе и даже вызывающе поинтересовался, какое у Сула право выяснять, кого и за что они наказывают (он так и выразился: «наказывают»), кто сам-то он? Сула хоть и был довольно пылкого нрава, тем не менее он не хотел с ними ссоры, потому предложил:

— Так и быть, присоединяйтесь, вместе отправимся на Большую Землю. Море еще держит, перейти вполне можно. К тому же что нам в такое время делить, перед красными мы так или иначе на одинаковом счету.

Он сказал так, даже не вдумываясь в смысл, который получился неудачным; что вообще-то они все-таки неодинаковы, следовательно, кто-то лучше, а кто-то хуже. Но кто хуже?.. Да, конечно, лучше бы Сула так не говорил. К тому же и Тереза почувствовала опасность для себя лично: если они пойдут на Большую Землю, там она может потерять свою власть над Рууди, там мужчины собираются создать лесное войско, но в этом деле она одна среди многих, командиров много найдется, здесь же командирствует она. Ведь Рууди… Он и раньше заикался, чтобы еще поискать людей в группу, — от трусости у него такие мысли: среди большего количества людей он чувствовал бы себя смелее, ибо ответственность делили бы поровну. Она его всегда отговаривала: чем их меньше, тем проще маневрировать. К тому же на острове немало швали, действующей под маркой Рууди, — и хорошо, пусть, это создает представление о его неуловимости и грозности, словно он вездесущий. А тут, судя по словам Сула, их считают даже не очень-то достойными.

— Значит, — ввязалась Тереза, — мы равные только в глазах красных… А вы, значит, лучше нас. Вы — борцы за свободу, а мы… Кто мы? Выходит, вы нам милостыню бросаете…

В образовавшейся тишине послышался треск пожара и вороны выражали свое возмущение происходящим. Тереза прикинула: в сравнении с ними, эти трое вооружены худо, в ее распоряжении не только карманные пушки, а все-таки автоматы.

О телепатии в мире говорят давно, но есть она или нет? Здесь же, возможно, кто-то подумал одинаково с Терезой или это была случайность, но раздался выстрел, и один из товарищей Сула, схватившись за живот, повалился на дорогу.

Это уж слишком! Не успел пристреленный коснуться дороги, а Сула осмыслить ситуацию, но он уже стрелял, и один из сообщников Рууди тоже свалился. Сам же он, мгновенно отпрянув в сторону, пустился бежать в том направлении, откуда они только что пришли, за ним мчался второй из его самообороновцев, отстреливаясь на бегу. Тереза, Рууди с третьим мужчиной, прилично отстав, поливая из автоматов, замыкали «кавалькаду». Скоро им удалось подстрелить товарища Сула. Сула мчался изо всех сил. Худой и легкий, он бегал хорошо, к тому же был трезвее догонявших. Но не эти достоинства его спасли, а именно то, что одному русскому пограничнику захотелось пи́сать…

Пограничники ехали из Тыллусте, то есть оттуда, откуда еще не так много времени назад, встретившись с ними, ушли Сула с товарищами, куда, в свою очередь, зачем-то направлялись Тереза и Рууди со своими. Пограничники ездили в Тыллусте по сигналу местного жителя. Из города на двух трофейных виллисах выехали на облаву лейтенант и семеро бойцов.

Вообще-то дело пограничников — охранять границу. Но в местном отделении МГБ не хватало сотрудников, да и в штабе истребительного батальона не всегда присутствовало нужное количество людей. Вот и позаимствовали, как уже было не раз, у пограничников. В качестве проводника с ними ездил уже знакомый сотрудник МГБ — Скелет.

Скелет не случайно попал в проводники: он всегда находился под рукой. С некоторых пор служба в МГБ стала смыслом его жизни. Родители его не имели сил победить в борьбе с камнями на своих небольших полях, ему тоже пришлось из-за этого несладко: нанимался в поденщики на богатые хутора. Случались обиды, бывали и побои. В детском возрасте случившееся надолго омрачает жизнь.

Русским, пропагандирующим социализм, он поверил, тем более что открывалась возможность поступить на казенную работу с перспективой выслужиться. Что избивал иногда то одного, то другого — что ж, и его избивали! И это естественно: человек, который при одном режиме унижен, при другом старается возвыситься. Потому-то он всяких разных бандитов или «лесных братьев» ненавидел. У некоторых из них, Скелет об этом слышал, имеется мечта: как встретятся в Германии союзные войска — войне не конец, а начало новой, между союзниками теперь: танки англичан и американцев пойдут вперед, не останавливаясь, и конец Советам: они немцами вымотаны — зажмут легко. Скелет знал: есть у многих такая надежда. Он верил тому, что режим, простоявший двадцать семь лет, — простоит нерушимо и дальше. Так он думал о Советском государстве, которому решил посвятить свои устремления. Если всякий человек имеет право на свою правду, то и он, Скелет, тоже.

Итак, не найдя в Тыллусте разыскиваемых, пограничники возвращались в город, разместившись по нескольку человек в каждой машине.

Уже почти доехали до Святой церкви, когда молодому пограничнику из первой машины понадобилось облегчиться. Остановилась и вторая. Говорят, смех и зевота заразительны… Не только они. Скоро на краю дороги, построившись в ряд лицом к северу, солдаты «расписывали» снег кто как умел. Тут-то и увидели они вдали за лесом зарево, затем услышали стрельбу. Живо уселись они по машинам и помчались. Скелет, знавший местность, показывал дорогу. Подъехали к кладбищу — дальше стало невозможно, машины вязли в снежной каше. Отправились пешком и быстро убедились: от дороги отходить неразумно, тут же приходилось барахтаться в мокром и глубоком снегу.

Бежавший изо всех сил Сула заметил пограничников раньше, он отпрянул с дороги, кувырнулся в снег, провалился в него и остался лежать неподвижно. Пограничники прошли мимо него, привлекаемые выстрелами впереди: стреляя наугад, чтобы попасть в Сула, дали знать о себе люди Рууди. Они заметили пограничников, когда лейтенант крикнул им по-русски:

— Стой! Стоять! Руки вверх! — хотя сам лег и остальные пограничники за ним.

Эту фразу «руки вверх» знали даже те, кто совсем не понимал русского языка, так же как и ее немецкий вариант: «Хенде хох!». Пока пограничники нежились на мокрой дороге, тройка бандитов живо побежала назад, превратившись из охотников в дичь. Теперь уже они отстреливались на бегу. Рууди сообразил, что они будут спасены, если успеют добраться до Сухоместового шоссе, перемахнуть его, затем через Звенинога проскочить дальше — до Розвальней, там-то, может, и удастся затеряться. Пограничники, гонясь за ними, тоже, естественно, стреляли, и на этот раз их огневая мощь превосходила возможности храбрых разбойников. В результате скоро Рууди и Тереза мчались уже вдвоем. Третий был или убит, или тоже ухитрился нырнуть где-нибудь в сугроб. Странно, конечно, но почти всегда происходит так, что главари не могут воспользоваться такой же простой хитростью, потому что всегда удирают впереди, во главе, как и полагается главарям…

Рууди с Терезой очень старались, но пограничники их явно догоняли. Солдаты — люди молодые; на Острове без дела тосковать стали о своих домах, развлечений здесь тоже скупо: кино иногда, еще письма из России… А тут вдруг открылась возможность поразмяться: хоть какое ни на есть, а приключение. Страх придавал любовникам решимости на единственный шаг, способный спасти, — они ушли с дороги в лес, здесь продолжали барахтаться из последних сил, будучи насквозь мокрыми; они продирались через сугробы, глубокие полыньи, таща автоматы и сумки с кассетами патрон. Порою их путь причудливым светом озарялся от вспышек уже далеко отставшего пожара, жутковато заблестела черная вода меж кустами, кажущаяся бездонной.

Если беглецов подгонял страх, то пограничников приказ лейтенанта. Однако они были натренированные, к тому же на службе научат многому, что может пригодиться в экстремальных ситуациях. Рууди и Тереза спешили вперед, не заботясь о следах, которые могут оставаться даже на воде. У пограничников ведь имелись фонари…

У Терезы уже совсем не оставалось сил, выдохся и Рууди. Наконец они выбрались на большое поле, окруженное со всех сторон лесом, посредине образовался островок из крупных валунов, извлеченных крестьянами из земли, — скорее туда! Здесь можно передохнуть, сюда никому не подойти, а патронов у них еще достаточно. Они залегли за камнями. Вскоре показались меж деревьев качающиеся вверх-вниз огни. Беглецы оказались словно в сказке с блуждающими болотными огоньками, но то были не светлячки, а пограничники. Надо было немедленно погасить эти «светлячки»… Они открыли стрельбу по ним, и светлячки тут же пропали, превратившись в яростные автоматные очереди. Спустя некоторое время, Тереза отметила, что по их убежищу стреляют со всех сторон. Значит, окружили…

«Это конец, — дошло до ее сознания, — отсюда уже не выбраться», — и она прошептала Рууди:

— Умрем в бою? Умрем хотя бы храбро. Нас не возьмешь!

Рууди как будто не был расположен умирать… даже храбро.

— Надо сдаваться, — прохрипел он ей дважды, чтобы она поняла, но она не была расположена это понимать, просто была не в состоянии: этот ответ для разгоряченной боем и погоней женщины был неожиданным: как?! Опять ее бросают! А что их ждет? На что он надеется? Тогда зачем?.. Но поняла: он готов сдаться. Она решила: лучше с ходу, пока не остыла, пока не одолели сомнения и жалость. Со словами: «Прощай, любовник!» — она выпустила в него очередь из автомата, после чего направила оружие к собственной груди, и оно в последний раз, коротко стрекотнув, замолкло.

Пограничники некоторое время еще продолжали стрелять. Не услышав уже более ответных выстрелов, перестали и они. Над полем и лесом воцарилась относительная тишина.

Дом Вороны догорал. Сгорела и деревянная ворона вместе со столбом. Желающих любоваться этим затухающим «костром» оказалось немного — лишь тени. Они, чем ниже опускался огонь, осмелев, подходили все ближе. И промолвила Тень Совы с явной обидой: «А ведь еще недавно за окном этого домика жила радость!.. Уходят, наверное, в прошлое искренность, сочувствие и доверие. Недолго нам ждать, когда за собственную лживость, трусость и лицемерие родители станут кроваво карать сыновей и дочерей своих…»

«А может, мы все есть сказка, — выразила надежду Тень Лани, — может, всего этого нет вовсе и не существует мира теней?»

«Нас не будет, — проворчала Тень Лисы, — когда пожар совсем погаснет. Скоро утро, и нам бы немного передохнуть»…

Тени отступили в лес, чтобы с рассветом вновь появиться. Когда же начался новый день, они его проспали из-за густого тумана.

Горожане с утра пораньше, как всегда, отправились на базар, за ратушей, чтобы обеспечить себя продуктами, привозимыми из деревень крестьянами, и стали свидетелями того, как через город тащилась странная и жутковатая процессия: впереди медленно катил уже знакомый «виллис» с пограничниками и Скелетом (другая машина еще раньше примчалась в город с лейтенантом и раненым молодым пограничником, тем самым, которому там ночью на дороге приспичило писать — поразмялись! Разве не нелепость получить пулю в чужом краю уже в конце войны!) За машиной, на трех санях-розвальнях, уложенные в каждой по два, проследовали покойники; извозчики шагали рядом с лошадьми, которые хрипели, косили испуганными глазами по сторонам, нехотя тянули сани. На первых санях бок о бок лежали останки Терезы и Рууди.

Доехав до ратуши, процессия повернула на базар, и ранние посетители с любопытством постепенно их окружили. Тут же из дома МГБ, расположенного неподалеку, вышли офицеры и подошли к саням. Скелет перевел их обращение к окружавшим людям: если они узнают кого-либо из покойников, чтобы объявили об этом, не стесняясь.

Люди толпились вокруг саней, с интересом всматривались в убитых, но никто их не узнавал. В самом деле, кому охота!.. Исключительное внимание привлекли лежавшие рядышком на погребальном транспорте останки любовников, женщины особенно пристрастно рассматривали Терезу: значит, вот она какая, которая проводила ночи с убийцей… И невозможно было понять выражение их глаз: что в них? Страх, любопытство лишь или… даже зависть? Ведь жутко же, и необычной должна быть такая страсть! Но ни Терезу, ни Рууди тоже никто узнавать не согласился. Позднее говорили, будто мать Терезы на базаре была, будто тоже к саням подходила, но и она свою дочь не узнала…

Правда это или нет, но если правда, то в этом-то и заключается разница в деле убивания: когда убиваешь по приказу государственных людей, королей или премьер-министров — тебя могут благословить даже священники, а это значит, что Бог тебе этот грех как бы заранее прощает. Когда же занимаешься этим кустарным образом — от тебя может отвернуться и мать родная.

Примерно в это же самое время на море в направлении порта Навозного, борясь со встречным ветром, осторожно обходя полыньи, шагала одинокая фигура Сула с длинной палкой в руке, которой проверял прочность льда у расщелин — лед на море уже сильно истончился, и переходить пролив в такое время рискованное дело.

Сула пробивался не прямо против ветра, а чуточку правее, чтобы на другом берегу выйти в нужное место, — к лесам Западной земли, откуда он дальше намеревался идти в леса Мокрой земли, где его ждали. Он промок с ног до головы, но не это его сейчас беспокоило — сомнения одолевали, и это уже было скверно. Нет ничего в мире отвратительнее, чем сомнения.

Может, прав Алфред, прикидывал Сула, что держался в стороне от лесной войны? Ты тут стараешься, мечтаешь о свободе для своего народа, а этот народ, вместо того чтобы помочь, пулю тебе в спину!.. А ведь и такие выдают себя за борцов — освободителей от коммунизма; и если в мире по ним станут судить о «лесных братьях», — что же получится?! Значит, Сула и с подобными «борцами» тоже необходимо… бороться. Посильна ли задача для столь малочисленного народа? Который к тому же по всему свету растаскан, разбросан, расколот и физически и политически; как непросто теперь разобраться, кто кого и за что бьет… Но и сидеть сложа руки, считает Сула, тоже не дело. Ведь как бы там ни было, а жизнь — это действие. Кажется, такой философии придерживался и майор Майстер, заканчивая свои действия на полуострове Сырве в ночной резне.

Вот какие мысли бередили усталое сердце фельдфебеля Сула, который к тому же в любую минуту мог провалиться в море, если не разгадает прочность льда под ногами. А ориентироваться и на проливе стало труднее из-за густейшего тумана, окутавшего целиком эту землю у Моря.

Конец

Ах так? (эст.)

Так? (эст.)

Как! Русский? Не хочу. Русских не хочу… (эст.)

Черт! Ну, конечно (эст.).

«Головешки» нет (револьвера) (жарг.).

Ни Сталина, ни Гитлера.

Чиновник (эст.).

Это предсказание сбылось в 1949 году. (Прим. автора.)

Гомер.

Итальянский Робин Гуд.

Кто вы такие? (эст.)

Люди! (эст.)