...Сначала она бежала полем, исколотые ноги уже никак не реагировали на боль. Казалось, боль стала ее естественным состоянием. Ветер со снегом забивались в растрепанные, хлеставшие по лицу длинные волосы... Тело заледенело, мокрая тяжелая юбка сковывала движение, правая рука еще инстинктивно придерживала на груди порванную клетчатую мужскую рубашку, но и это не спасало от пронизывающего ветра и холода.

Остановившись у самой кромки воды, она, содрогаясь при мысли, что сейчас она ощутит всем телом ледяную серую зыбь реки, оглянулась... Никого. Тем лучше... Зажмурила глаза и, невольно застонав, вошла в воду...

Они стояли посреди зала и обнимались. Аэропорт в этот ночной час выглядел опустевшим и нереальным. Наталия только что прилетела из Москвы, а ведь еще вчера утром была в Лондоне... Она все-таки отвоевала себе это право: путешествовать в одиночестве и не лгать при этом Логинову. На вопрос, на какие средства она полетит в Англию, Ната ответила столь туманно, что понять можно было ее, лишь полностью абстрагировавшись от реальной жизни. «Понимаешь, у меня были кое-какие сбережения... Кроме того, я же не бездельничаю... С помощью своего дурацкого дара мне удалось расстроить несколько бесперспективных браков... Я спасла людям, можно сказать, жизни... И что самое главное – их кошельки. И еще, Логинов, у меня от тебя столько тайн, что тебе потребуется не одна жизнь, чтобы вывести меня на чистую воду. Поэтому или воспринимай меня такую, какая я есть, либо давай расстанемся... Мне бы хотелось быть честной с тобой, и хотя в полной мере претворить это в жизнь практически невозможно, так давай хотя бы в таких мелочах, как путешествия или просто поездки, быть самими собой. Мне надоело врать тебе о том, как прекрасно я провела месяц у тетки в деревне, когда я все это время загорала на юге Франции и перепробовала все имеющиеся там местные вина...»

И Логинов сдался. Он понимал, что ее все равно не удержишь, а потому лишь вздохнул и согласился: в конечном счете каждый человек сам волен выбирать себе свой образ жизни. И не такая уж трагедия, что Наталия со своим талантом и образом мышления не вписывается в его представления о потенциальной жене. Кроме того, ему не верилось, что она когда-нибудь все же согласится на этот брак: уж слишком она была своевольна, капризна и самодостаточна. Но он любил ее, а потому был обречен делать вид, что понимает ее.

Конечно, он давно подозревал, что она зарабатывает себе деньги сомнительными услугами, но во всем винил Сару. Только такая женщина, как Сара, могла надоумить Наталию делать деньги на чужом горе. Схема, как предполагал Логинов, была элементарна до неприличия: Наталия видит нечто, имеющее отношение к личной жизни сильных мира сего (то есть состоятельных людей города – клиентов Сары – директрисы косметического салона «Кристина»), и за деньги предупреждает их либо о грозившей им опасности, либо сообщает детали, имеющие в частной жизни большое значение: например, измена, обман, финансовые махинации... Ну и, конечно, занимается поиском людей. И наверняка не задумывается при этом, для чего ищет человека: для жизни или смерти. И вот эта беспринципность бесила Логинова – прокурора города – больше всего. Мысль о том, что его подруга по уши увязла в совершенно непонятных, но явно с криминальным душком делах, заставляла его быть в постоянном напряжении. Во-первых, он переживал за нее, потому что знал, насколько она увлекающаяся натура, насколько азартна и непредсказуема, когда речь идет о раскрытии преступления или распутывании интересных для нее дел. Во-вторых, он, как человек, обязанный осуществлять надзор за исполнением законов, все чаще и чаще вставал в тупик, сталкиваясь с параллельным расследованием, которое проводила Наталия. Как часто приходилось им работать вместе, дополняя друг друга и постоянно находясь в состоянии компромисса, только чтобы не подраться, как кошка с собакой, добывая ценную информацию. Но если Логинову со своими помощниками приходилось действовать по хрестоматийной, законной схеме, то Наталия использовала в своем арсенале абсолютно все и действовала, как правило, незаконно. Она шла на риск, не задумываясь, и лишь в редкие минуты в ней проявлялась ее женская суть, и тогда она искала помощи и понимания у Логинова. Она становилась беспомощная и слабая, как только что народившийся котенок, и искала тепла в его объятиях. Чаще всего это происходило, когда ей действительно угрожала смертельная опасность. Трезво оценив степень риска, она словно ужасалась своим действиям и, преодолев гордыню, признавала, что была на волосок от смерти.

Они ехали в машине по ночному городу, прижавшись к друг другу. За рулем сидел Сергей Сапрыкин, друг и помощник Логинова. Он же являлся женихом домработницы Сони, которая уже больше двух лет жила у Наталии с Логиновым и, как оказалось, тоже не спешила расставаться со своей свободой. Соня превосходно готовила, следила за чистотой в доме и с полуслова понимала Наталию. Они отлично ладили, чем несколько раздражали великого собственника и консерватора Логинова: он считал, что в квартире должны жить лишь они с Наталией и что раз уж есть домработница, то она должна быть приходящей. Но Соня, несмотря ни на что, продолжала жить в небольшой комнатке возле кухни и была довольна своим положением. Это объяснялось очень просто: ей хорошо платили, и, кроме того, ей не приходилось тратиться, чтобы снимать отдельную квартиру.

– А что с ней сделается? Разве что она... слегка поправилась.

– Ей полнота к лицу... Я правильно говорю, Сережа? – Она ущипнула Сапрыкина за ухо.

Настроение у нее было прекрасное. Она была счастлива, что наконец-то вернулась домой. Хотя и в Лондоне она провела совершенно восхитительные две недели. Первую половину месяца она путешествовала по старой Англии, много ходила пешком, наслаждаясь местной природой и видом увитых зеленью и цветами особнячков, питалась исключительно в пабах, где перепробовала все сорта пива и познакомилась с местной кухней. Но остановив свой выбор на свиных колбасках с тушеной капустой, тоже стала прибавлять в весе. И лишь вернувшись в Лондон, который встретил ее дождем и холодом, она вновь обрела форму, совершая долгие путешествия по столичным достопримечательностям. Конечно, как и каждую женщину, ее поразила Оксфорд-стрит, самая известная торговая улица города, протянувшаяся на целую милю от Мраморной арки до Тоттенгам-роуд. Купив себе на Риджент-стрит два платья, она вернулась туда на следующий день, чтобы выбрать костюм для Логинова. И вот перед самым отъездом на Пиккадилли, где она оказалась после того, как потратила целых сто фунтов в торговом центре «Трокадеро» на подарки, она, отдыхая в небольшом ресторанчике и поглощая в невероятном количестве рыбные деликатесы, и познакомилась с Гарри Робинсоном – солдатом конного караула с Хорс-Гардз, подразделения «Блюз-энд-Ройлз» – и чуть было не наделала глупостей, согласившись провести с ним вечер. Сначала все было, как в хорошей мелодраме: Гарри вызвался сопровождать ее по Лондону, рассказывая на ломаном русском (его отец был русским и держал лавку на Бервик-стрит, что в районе Сохо, мать была ирландкой) об интерьере Вестминстерского аббатства и о шедеврах Национальной галереи, но ближе к вечеру, когда они, уставшие, пришли в ее гостиничный номер, набросился на нее и чуть не прокусил ей губу.

Пришлось с ним расстаться. Причем без сожаления. Хотя ей понравился его здоровый цвет лица, добрые карие глаза и светлые кудри, до которых ее так и тянуло дотронуться. Но очевидно, его предки со стороны русского отца, помимо румянца и карих глаз, наградили его наследственной грубостью и хамством, как иначе можно было назвать его совершенно дикий поступок. Она бы и так согласилась провести с ним время, если бы он вел себя как-то иначе. Нежнее, что ли. Тем более что она в принципе была готова к этому...

– Нет-нет, – рассмеялась Наталия, приводя в порядок одежду и приглаживая растрепавшиеся волосы. – Идем... Мне кажется, что я не была дома целую вечность... Кроме того, мне не терпится показать вам подарки... Если бы вы только видели этот универмаг «Хэрродз»!

– А я-то думал, что ты будешь нам рассказывать про собор Святого Павла...

– Вы, мужчины, просто невыносимы... Все лондонские достопримечательности я изучила по альбомам еще до поездки, и представьте себе – все совпадает: и архитектура, и стиль... Но магазины – это просто чудо...

Они уже входили в подъезд, как вдруг Наталия заметила в нескольких метрах от себя промелькнувшую темную фигуру. Она резко обернулась и встретилась взглядом с прозрачными зелеными глазами: он сдержал свое обещание и все же встретил ее, хотя она и предупреждала его... Она поразилась: как же так, на улице ночь, а его глаза такие же прозрачные и зеленые, как при дневном свете. Глаза, как драгоценные камни, как изумруды...

– Добрый вечер, – услышала она и, покраснев, лишь ограничилась кивком головы. Парень, который только что прошел мимо них, сделал вид, что оказался здесь случайно. А ведь он преследовал Наталию почти месяц.

Они познакомились в банке, где Наталия меняла доллары. Красивый мальчик нахально рассматривал ее в тот момент, когда она как раз пересчитывала деньги. А потом он увязался за ней и ходил почти весь день – куда она, туда и он. Толкая впереди себя корзинку в магазине, куда Наталия забежала, чтобы купить фруктов, она, увидев маячившего возле кассы паренька, поняла, что настало время объясниться. Он мог преследовать ее по двум причинам: у него было к ней дело или же она понравилась ему просто как женщина. Она бы предпочла первое. Тем более что, судя по внешнему виду этого молокососа, он был явно при деньгах: дорогая меховая куртка, соболья шапка, высокие, тисненой кожи, рыжие сапоги и очки – золотая оправа от Риччи. Такие, как он, как правило, занимаются мелким шантажом по отношению к своим папашам-толстосумам. А для этого им необходима информация, которую может им дать только Наталия. В этом плане Сара, конечно, хорошо поработала: редкий влиятельный человек в городе не знал о способностях Наталии Валерьевны Ореховой. Возможно, ее уже и побаивались, но чаще все-таки закрывали глаза на ее информированность в прошлых делах, когда дело касалось будущего.

– Тебе чего?

– Хочу с вами познакомиться, – низким молодым баском, свойственным пятнадцати-шестнадцатилетнему юноше, ответил он.

– А тебе плохо не станет. Зачем? Я же старше тебя.

Разговор происходил на крыльце магазина.

– Вы мне понравились.

– Интересно чем?

– Вы красивая, да и прикид что надо... Давайте встретимся, хотите, я позвоню вам...

– Не хочу. Ты для меня слишком молод. Но раз уж ты весь день ходишь за мной, то донеси хотя бы пакеты... – Она всучила ему в руки четыре пакета с продуктами и приказала остановить такси.

– А тачки что, нет?

– Есть. «Форд» тебя бы устроил?

– Устроил.

– Меня бы тоже, но я сегодня без машины... Так что поменьше разговаривай и голосуй...

Она отошла в сторону и стала наблюдать, как он, переложив все пакеты в левую руку, пытается остановить машину.

Когда они уже приехали к ее дому, она сказала:

– Тебе незачем меня преследовать... У меня муж и двое детей. Поищи себе кого помоложе, понял?

Он хмыкнул и покачал головой:

– Не получится. Завтра увидите меня на этом же месте, вечером... Я хочу вас.

Она чуть было не покрутила пальцем у виска, но сдержалась: ищущий да обрящет. И, взяв из его рук свою ношу, вошла в подъезд.

И он действительно приходил к ее дому каждый день между пятью и шестью вечера, иногда заходил, чтобы погреться, в подъезд. Она наблюдала за ним из окна своей кухни, и они с Соней с удовольствием шутили на эту тему.

Но когда она увидела его в аэропорту, в день своего отлета в Москву, ей стало не по себе.

– В Англию летите? Хорошо вам, а у меня школа...

– Дождись каникул да лети, кто тебе не дает?

– Я бы хотел с вами... – И все в таком духе.

– Я встречу вас! – крикнул он ей на прощание, перед тем как за ней закрылась прозрачная стеклянная дверь.

«Только этого еще не хватало...»

– Ниоткуда. Я его вообще не знаю. Просто для прокурора ты крайне невнимательный: этот мальчик преследует меня еще с сентября... Влюблен в меня, понимаешь?

– Конечно, понимаю. Ну так отшей его, или, если хочешь, это сделаю я...

– Вот когда за тобой будут бегать школьницы, тогда и будешь отшивать, а я уж разберусь как-нибудь сама...

Соня, человек импульсивный, увидев Наталию, всплакнула.

– Если бы ты знала, как я за тебя переживала... Столько часов на самолете... Погода мерзостная, дожди, туман... Я специально слушала и смотрела все новости, чтобы только узнать, как там, в Англии...

– В Англии все в основном английское. Люди там поглощены собой. День и ночь считают фунты стерлингов. Это их естественное занятие.

Ей было весело, хорошо, тепло... Она вернулась наконец домой.

Соня накрыла в гостиной. К горячим пельменям подала острый красный соус и сметану. Сергей с Игорем пили ледяную водку, Наталия с Соней – шампанское.

Раздался телефонный звонок. Игорь Логинов шумно вздохнул:

– Можете застрелить меня, если это не Сара...

И он оказался прав.

– С приездом! – услышала Наталия ее голос. – Пьете небось?

– Ты же знаешь нас... Сара, если хочешь, подъезжай, у нас пельмени, икра...

– Ты мне нужна.

– Прекрасно. Если не приедешь, то встретимся завтра.

– Я, наверное, сама-то подъехать не смогу, если можно, то я направлю к тебе одного человечка. Он хороший, и зовут его Андрей. Ему тридцать два года. Ему надо помочь. С условиями он ознакомлен... Я бы сейчас тебе кое-что сказала, может, ты начнешь уже прямо сейчас...

– А что случилось?

– Помнишь, ровно год назад из тридцать второй школы ушла и не вернулась учительница математики, Ирина Литвинова? Об этом еще тогда писали все газеты, а потом ее труп выловили из реки в районе Соснового Бора...

– Конечно, помню. Ей устроили пышные похороны... Она была еще совсем молодая...

– Так вот, Андрей – ее друг, жених или кто-то в этом роде... Он полтора года был в командировке в Сирии... И когда она перестала писать ему письма, подумал, что она просто вышла замуж на другого...

– А за кого, он не сказал?

– Ну ты даешь... Откуда ты знаешь, что он кого-то подозревает?

– Интуиция.

– Да, он думал, что она вышла замуж за Валентина Самсонова, журналиста «Вечерней газеты»... Между прочим, они были друзьями... Вот и представь себе, Андрей возвращается и узнает, что Ирина мертва, а Самсонов уже больше года как работает в Москве... Потому-то ему никто и не написал... А если кто и был из общих знакомых, которые могли бы ему сообщить о ее смерти, то, наверное, у них не было его адреса...

– А разве Литвинова жила одна? Родственники-то у нее были...

– Нет. Никого у нее не было. Знаешь, по-моему, мы с тобой заговорились... Думаю, что в общих чертах ты все поняла... А остальное расспросишь у Захарченко...

– Это его фамилия?

– Да, Андрей Захарченко. А я тебе завтра позвоню... Ты привезла мне то, о чем я тебя просила?

– Привезла... Ты получишь их при встрече...

Сара была большая оригиналка и попросила Наталию привезти ей из Англии носовые платки с кружевом ручной работы и, если встретятся, с вышивкой...

Наталия опустила трубку и только тогда поняла, что уже давно находится в прихожей не одна: Игорь слышал весь разговор.

– Ты снова подслушивал?

– Что значит – снова? Я просто ждал, когда ты освободишься, чтобы пригласить на чай...

– Неправда, ты шпионишь за мной.

– Тебя просят заняться Литвиновой?

– Ты же сам все слышал...

– Но ведь это же было самоубийство. Эта девушка сама утопилась. На ее теле мы не нашли ни единой царапины...

– Но ведь просто так в реку никто не бросается, не так ли?

Логинов шумно вздохнул:

– Вот теперь я действительно ощутил, что ты вернулась...

Он хотел что-то сказать, но лишь вздохнул и широко развел руками: жест, означавший, что он бессилен и что он готов снова терпеть ее постоянные отлучки из дома и вздрагивать всякий раз, слыша ее голос в телефонной трубке у себя в прокуратуре, думая, что она снова попала в какую-нибудь переделку...

– Слушайте, люди, – дверь открылась, и показалась голова Сапрыкина, – как вы думаете, сколько можно сидеть перед тортом, причем разрезанным на большие куски, и не есть его?

– Думаю, что нисколько... – Наталия улыбнулась и похлопала Логинова по плечу. – Идем, потом поговорим...

Ночью она на цыпочках вышла из спальни и заперлась у себя в кабинете. При свете луны, которая светила в окно, села за рояль, открыла его и коснулась пальцами клавиш. Она соскучилась по этим прохладным гладким клавишам и по тому сложному душевному состоянию, которое ее охватывало всякий раз, когда она предчувствовала нечто, что заставляло ее сердце биться быстрее, а мозг – работать в полную силу.

Это было удивительно, хотя и пугало своими неожиданными видениями.

Она взяла ре-минорный аккорд и принялась тихо наигрывать старинную английскую балладу «Ласточка-касатка»... И сразу же возникла узкая улочка, вымощенная булыжником, а по ней двигается, вихляя бедрами, барышня, одетая в узкое синее пальто с пушистой песцовой горжеткой, застегнутой на пышной груди. На голове девушки белая шляпка-таблетка, лицо разрумянилось, ярко накрашенные губы улыбаются... Она хороша и беспечна. Но кто она?

Девушка приблизилась настолько близко, что Наталия почувствовала сладковатый запах... Так пахнут свежие булочки с ванилью... И точно, появилась вывеска «Кондитерская Берковского». Девушка отворила дверь кондитерской, и до Наталии донесся звон колокольчика. «Господин Берковский, ау...»

Наталия опустила руки, затем быстро поднялась со стульчика, на котором сидела, подошла к подоконнику, где лежал блокнот, куда она записывала все самое важное, что увидела или услышала в своих видениях, и записала: «Кондитерская Берковского; синее пальто, песцовая горжетка, белая шляпка-таблетка, курносый носик, румянец, красные губы; улица, вымощенная булыжником; запах булочек с ванилью».

В комнате, казалось, до сих пор пахло ванилью.

Наталия вышла из кабинета и уже через мгновение стояла на кухне возле холодильника. «Чем я лучше Обломова? Или, наоборот, чем хуже?» Она открыла холодильник, достала блюдо с оставшимся ореховым тортом и поставила на стол. Затем согрела чайник и с удовольствием съела большущий кусок торта. Запивая чаем это ореховое чудо, она подумала о том, что ночью все чувства людей все же обостряются и даже еда кажется вкусней... «Ночь – время наслаждений...»

Она вернулась в постель и принялась тормошить Игоря.

– Логинов, – шептала она ему прямо в самое ухо, – просыпайся, соня, еще только два часа ночи... Я зачем с тобой, собственно, живу, чтобы смотреть, как ты спишь или ешь? Просыпайся, я же приехала... Ну же... Если хочешь, я и тебе принесу кусочек торта, но это потом, а сейчас поцелуй меня...

– Я – Захарченко, – представился высокий брюнет со светлыми глазами и взглядом разочаровавшегося в жизни человека.

– Проходите, пожалуйста. – Наталия впустила его в квартиру. – Хотите кофе?

– Если честно, то я уже и сам не знаю, чего хочу... Кофе, чай... В последнее время я не ощущаю вкуса... Вы видите перед собой живого мертвеца...

Она провела его в гостиную и усадила в кресло.

– Сара буквально в двух словах рассказала мне цель вашего визита ко мне, и вот что мне показалось странным в первую очередь: как так могло случиться, что ни одна живая душа не сообщила вам о смерти любимой вами девушки? Ведь весь город только и говорил об этой трагической гибели... У вас что, нет друзей?

– Понимаете, первые три месяца я жил в Дамаске, а потом нас, геофизиков, перевели в Алеппо... Я должен был вернуться через четыре месяца. Мы с Ирой условились, что она напишет мне и скажет ответ... Дело в том, что как раз перед отъездом я сделал ей предложение. Я знал, что у нее был роман с Самсоновым, но понимал в то же время, что она никогда не будет счастлива с таким человеком, как он...

– Почему?

– Он как птица, порхает с ветки на ветку. Словом, Самсонов не создан для семейной жизни. И Ира тоже это знала. Она никак не могла выбрать, за кого же ей выйти замуж... А мне как назло надо было срочно уезжать... Вот мы с ней и условились, что когда она примет окончательное решение, то напишет мне... И мне действительно пришло письмо. Но там и слова не было о моем предложении... Так, обычные, ничего не значащие слова... И только в конце одна фраза: «Я думаю».

А потом... тишина. И я все понял. И еще подумал тогда, что так, наверное, будет честнее, чем она будет писать мне дежурные письма о погоде и самочувствии... Поэтому-то я и остался там еще на целый год. И вот представьте себе мое состояние, когда я возвращаюсь домой и узнаю, что Ира покончила жизнь самоубийством...

– А кто вам сказал о ее смерти?

– Соседка... Я приехал и первым делом полетел, конечно, к ней... Знаете, все вдруг всколыхнулось во мне, словно и не было этих полутора лет... Я звоню-звоню, а она выходит и говорит, что Иры больше нет... И плачет...

– А Ира тоже жила одна? У нее не было родных, которые могли бы сообщить вам о ее смерти?

– У нее была тетка, так она умерла еще до моего отъезда. А что касается общих знакомых, так их практически и не было... Разве что Самсонов... Он мой одноклассник... Он-то меня, собственно, и познакомил с Ириной, когда она приехала в наш город...

– Выходит, это вы пытались отбить девушку у своего друга?

– Выходит, что так... Но я ее не отбивал... У нас с ней были сначала просто дружеские отношения. Когда Валька начинал чудить, то есть уезжал в командировки и запивал там, она всегда звонила мне, плакала, я приезжал к ней, успокаивал, водил ее в кино... И вот один раз не удержался... Думаю, что она и сама была не против нашего сближения... Вот и получается, что она любила Самсонова, но для жизни выбрала меня... В принципе она мне как-то раз приблизительно это и сказала... В иносказательной форме, конечно, но я понял...

Наталия понимала его: длительная командировка в Сирию служила проверкой не только для Ирины, запутавшейся в своих мужчинах, но и для самого Андрея, которому было бы намного проще забыть ее, находясь далеко, чем видеть, как она страдает от любви к непутевому Самсонову. Очевидно, здесь сработал инстинкт самосохранения. Ну и конечно, он надеялся на то, что Ира, оставшись наедине со своими сомнениями и ощутив одиночество рядом с любимым человеком, поймет наконец, с кем она будет по-настоящему счастлива... Ведь именно одиночество и толкнуло ее в его объятия.

– Я что-то не пойму, Самсонов-то сам любил ее?

– Говорил, что любил, но он вообще любвеобильный...

– Вы хотите сказать, что у Самсонова, кроме Иры, были еще женщины?

– Понимаете, он журналист, ему приходилось много ездить, встречаться с людьми... Он мог, к примеру, уехать в какую-нибудь дыру, в степь, и жить там с какой-нибудь девицей, жить и пить... Он называл это романтикой, хотя все кругом понимали, что это элементарная распущенность, расхлябанность...

– Самсонов сейчас в Москве...

– Да, представьте, его пригласили в Москву... Потому что он, несмотря ни на что, талантлив, оригинален... Этого у него не отнять. Будем надеяться, что в Москве он будет вести себя как-то иначе... Хотя, как мне кажется, комфортнее всего он чувствовал бы себя на телевидении... Он просто должен быть на виду, он должен всех восхищать, поражать, удивлять и потрясать... Уж такой это человек...

– Он красивый? – невольно вырвалось у Наталии, потому что она не видела этого яркого и оригинального Самсонова и очень удивилась бы, узнав, что у него обычная внешность.

– Да, он красивый... – И Андрей посмотрел на нее с вызовом. – Но ведь и я не урод, если вы об этом...

– Да нет, что вы... Просто я несколько абстрагировалась... Вы так интересно о нем рассказывали, что мне захотелось его увидеть...

– Он похож на Нижинского... Только грубоват... А внешность, как у ангела...

– Понятно. – Наталия почувствовала себя неловко под взглядом своего визави. – Так что вы хотите от меня? Узнать причину ее самоубийства?

– Не столько причину, сколько человека, вызвавшего эту причину... Ведь пока она была со мной, ничего такого с ней не случалось... Она вообще была сильным человеком. Когда дело не касалось ее чувств, конечно... Вы же знаете, она преподавала в лицее...

– В лицее, а не в школе?

– Когда только окончила университет и приехала к нам, то работала в школе, ее заметили и пригласили в лицей... Но она отказалась, считая, что все дети одинаковые и их нельзя подразделять на обычных школьников и лицеистов... Но потом у нее эта дурь прошла... Лицей – это оказалось престижным и денежным...

– А как складывались у нее отношения в лицее с педагогическим, так сказать, коллективом?

– По-моему, отличные... Ира, во всяком случае, была всем довольна. Она вела младшие классы и мечтала на будущий год взять себе два старших.

– Она же математик?

– Да, она была сильным математиком... А как педагог была очень принципиальна... Для нее важны были не оценки, а отношение ученика к поставленной задаче. Она считала, что посредством математики можно влиять на формирование характера ребенка в целом... Кажется, на эту тему она собиралась писать диссертацию... Не могу привыкнуть к мысли, что ее нет... Вот, кажется, сейчас зайду к ней в лицей, открою дверь ее класса или учительской и сразу увижу ее стройную фигурку с высоко поднятой головой... Она носила высокий конский хвост...

Он так часто повторял слово «высокий», что Наталия поняла: для него Ирина была слишком высока, недосягаема... И вполне возможно, что так оно и было на самом деле...

– У вас есть координаты Самсонова?

– А зачем они вам? Насколько мне известно, вы способны увидеть нечто, не вставая с места...

– Вас не должно касаться, как я буду работать... Прошу заранее извинить меня за грубость, но если я спрашиваю у вас координаты Самсонова или что-то еще, имеющее отношение к делу, то вы должны помогать мне, а не задавать дурацкие вопросы... Уверяю вас, если бы я сидела на месте, я бы не раскрыла ни одного преступления... Мне приходилось рисковать жизнью, чтобы соединить все логические нити, ведущие к развязке... Я довольно часто сама становилась приманкой, мишенью, чтобы только вывести на свет преступника... То, что я вижу, как вы говорите, лишь обрывки каких-то чужих ассоциаций... К примеру, я вижу, что идет снег, и больше ничего. И что ж с того? Разве могло мне прийти в голову, что женщина, которую я разыскиваю, мертвая лежит на дне глубокого оврага и ее медленно засыпает снегом?.. Все не так просто, как вам может показаться. И если мне понадобится съездить в Москву, чтобы побеседовать с Самсоновым, меня уже никто не остановит... Если дело будет интересное и я увлекусь, то даже в случае вашего нежелания продолжить расследование я буду действовать самостоятельно... Надеюсь, Сара предупредила вас об авансе?..

– Да, разумеется...

– И все же, Андрей, признайтесь: вам хотелось бы, чтобы виновным был Самсонов? Но вам нужны доказательства?

Он ничего не ответил. Просто достал записную книжку и, порывшись в ней, выписал на чистый листочек его московский телефон и адрес и протянул мне.

– Знаете, что я заметила?

– И что же? – Он почему-то не смотрел в мою сторону.

– А то, что вы очень мало рассказали об Ирине... У вас есть ее фотография?

– Да, извините... – Он снова достал записную книжку и вырвал оттуда несколько листков. – Вот, пожалуйста, фотография и адрес...

– Вы не знаете, кто сейчас живет в этой квартире?

– Кажется, теперь она принадлежит муниципалитету, но там никто не живет... Так, во всяком случае, мне сказала соседка... А теперь деньги...

Он достал из кармана пальто деньги и протянул Наталии.

– Здесь ровно тысяча. Да, чуть не забыл... Сейчас я оставлю вам свой телефон... Скажите, вам будет удобнее, если я сам вам позвоню или...

– Как вам будет угодно... Возможно, вы и сами узнаете что-нибудь новое и захотите мне рассказать... Знаете, всякое бывает...

И он ушел, даже забыв попрощаться. Но уже через пару минут вернулся:

– Извините... У меня голова кругом от всего этого... Я просто хотел сообщить вам, что в три часа в лицее будет поминальный обед – сегодня годовщина смерти Ирины... Думаю, если вы пойдете туда, то узнаете намного больше о ней... Возможно, что встреча с людьми, которые были близко знакомы с Ирой, как-то повлияет на ваши видения...

Этот Захарченко начал уже раздражать Наталию своим активным вмешательством в сферу ее подсознания и всего того, что позволяет ей видеть... Не иначе как Сара разоткровенничалась с ним больше, чем нужно, когда говорила ему о Наталии и ее возможностях.

– Хорошо, я подумаю. Только я не знаю, где находится ваш лицей...

– Это бывшая женская гимназия на улице Гончарова...

– Я поняла... А вы-то сами там будете?

– Конечно...

Ей хотелось сразу же после его ухода сесть за рояль и попытаться что-то увидеть, но ей помешали. Как, собственно, всегда. Она уже давно заметила, что обстоятельства в ее жизни складываются таким образом, что ей иногда приходится вести расследования, лишь исходя из интуиции и логики и практически лишь отчасти привлекая сюжеты своих видений. А сколько раз бывало и такое, что у нее просто не было возможности сесть за инструмент! А ведь видения посещали ее лишь в момент музицирования на рояле дома или пианино, где бы оно ни находилось... А уж случаев, когда она, увлекшись распутыванием или проверкой собственных версий, просто-напросто забывала о своем даре, было и вовсе не счесть.

Раздался звонок в дверь. «Сара, – подумала Наталия, – кому же еще быть?» Но уже возле двери она засомневалась: Захарченко только что вышел, не может такого быть, что, встретившись с Сарой на лестнице, они бы не обмолвились ни словом...

Соня, которая тоже вышла на звонок из своей комнаты, пожала плечами: обычно и она могла предположить, кто мог прийти в такой час.

Наталия открыла первую из двух дверей, чтобы посмотреть в глазок (эту привычку ей с большим трудом привил осторожный Логинов), но увидела лишь темное пятно: глазок кто-то закрыл.

– Кто там? – спросила она.

– Не бойтесь, это я, Герман...

– Какой еще Герман?

– Я замерз, вы не могли бы угостить меня чаем?..

Повернувшись к Соне и приложив палец к губам, Наталия прошептала:

– Представляешь, это тот самый мальчик, который хочет меня... – и прыснула в кулак. – Как ты думаешь, мы сможем угостить его чаем?

Соня усмехнулась и развела руками.

– Тогда приготовь нам чай, пока мы будем разговаривать в гостиной, и постарайся сделать так, чтобы он тебя не увидел... Он парень разболтанный, распущенный, если начнет приставать, я тебя позову, хорошо?

Она и сама не могла понять, зачем впускает в дом незнакомого парня, но раздумывать было уже поздно: дверь открылась, и она увидела Германа.

Он был уже без шапки. Темные вьющиеся волосы, прозрачные зеленые глаза с черной точкой зрачка. Красивый, нахальный и еще совсем ребенок...

– Ну проходи... – Она пригласила его войти. – Раздевайся... Ты что же это изменил своим правилам и пришел так рано? Если мне не изменяет память, ты приходишь сюда часов в пять или половине шестого?

– Соскучился, вот и пришел...

– А что, у вас сегодня уроков нет?

– Так ведь сегодня же первое ноября... Выпал первый снег... Но самое главное – у нас начались осенние каникулы...

– Понятно... А что касается снега, то я что-то не заметила...

– Это потому, что он уже успел растаять...

Она провела его в гостиную, в которой она всего минут десять назад беседовала с Захарченко, и невольно усмехнулась: у нее сегодня день приема по личным вопросам.

– Так что тебе от меня нужно? Предположим, что я угощу тебя сейчас чаем, а что дальше?

– Я не такой маленький, как вам это могло показаться... Кстати, вам очень идет этот белый джемпер...

И вдруг он бросился на нее и повалил на диван... Этот мальчик оказался не таким уж и ребенком, потому что губы его просто впились в ее губы, а руки с силой заскользили по мягкой ткани джемпера, задирая его...

– Пусти, негодяй... Что ты собираешься сделать?

– Лежи спокойно... Тебе понравится...

От такой наглости Наталия озверела и принялась хлестать Германа по лицу, а потом, когда почувствовала, как этот молодой хам раздвигает ей рукой ноги, окончательно разозлилась и расцарапала ему щеку...

Появившаяся на шум Соня ахнула:

– Может, милицию вызвать? – Она испугалась не на шутку.

Герман, вскочив, резко повернулся и, увидев Соню со скалкой в руках, попятился к окну.

– Спокойно, – тяжело дыша, проговорил он, морщась от боли и касаясь рукой разодранной щеки, – кошки... Да вы просто кошки... Суки...

И выбежал из квартиры...

Наталия бросилась следом, чтобы убедиться, что этот подонок не оставил на вешалке свои вещи: нет, он все успел схватить перед тем, как сбежать.

– Ничего себе попили чаю, – сказала она, все еще не в состоянии прийти в себя. – Ты видела, что он со мной делал? Он силен, как молодой волк... А какой грубый...

– Но так он же предупреждал, что хочет тебя...

– В следующий раз буду осторожнее... Если честно, Соня, то мне было просто любопытно, чем все это закончится... Я ведь предполагала, что он начнет мне рассказывать про свою первую любовь или, уж во всяком случае, про свои чувства ко мне... А он меня чуть не изнасиловал... Мрак!

– Я думаю, тебе лучше выпить чаю со мной... Тем более что наконец-то мы с тобой остались вдвоем и мне надо тебе что-то сказать...

– Уж не собираешься ли ты наконец выйти замуж за Сережу?

– Я беременна...

– Ну наконец-то, я уж думала, что ты никогда мне об этом не скажешь...

– Ты хочешь сказать, что знала об этом?

– Конечно... Я это почувствовала еще перед отъездом в Лондон. Ты изменилась и внешне, и внутренне... Я даже чуть было не спросила об этом у Сергея...

– Нет-нет! Ему ничего не говори... Я не хочу, чтобы он женился на мне лишь по необходимости... Я дала себе, а вернее, ему – срок. Если в течение месяца он мне не сделает официальное предложение, я порву с ним... Это решено.

– Но ведь он тебе уже делал предложения...

– Все это было не то... Это было – как бы получше объяснить – не официальное предложение, а просто какие-то намеки, фразы...

– Не переживай, думаю, что он уложится в срок...

– А ты можешь пообещать мне, что ничего ему не скажешь? Понимаешь, я хочу, чтобы у нас было все по-настоящему и чтобы он женился на мне не из чувства ответственности, а из-за любви...

– Хорошо, обещаю... А теперь скажи, у нас еще остался торт?

– Опять торт? Ты же разжиреешь, Ната! В тебе уже и так пятьдесят один килограмм...

– Логинов говорит, что это верный признак дистрофии при моем высоком росте, а ты упрекаешь за торт... Что-то я вас не пойму...

После чая она заперлась в кабинете, села за рояль и взяла несколько аккордов. Постепенно из звукового хаоса выделилась грустная плавная мелодия...

На этот раз Наталия оказалась на берегу реки... Она думала об Ирине Литвиновой и хотела увидеть нечто, что могло быть связано с ее смертью, и она увидела.

Бегущую девушку в клетчатой мужской рубашке... Она бежала прямо по земле, босая, с голыми ногами... Лица девушки не было видно... Судя по открывшемуся перед ней пейзажу, была поздняя осень, приблизительно такая же погода, как и сейчас, начало ноября... Ветер, снег с дождем, река рябит и пугает своей свинцовой поверхностью... Слышен вой ветра, шум шагов и тяжелое дыхание... И еще плеск воды... И вдруг возник крупный план: синевато-белое, искаженное до неузнаваемости лицо и воротник клетчатой рубашки... И еще запах... очень странный запах воды, земли, водорослей и чего-то сладковатого и мерзкого, что ассоциировалось почему-то с комарами...

Она рассказала об этом Соне.

– Слушай, ты мне лучше такие вещи не рассказывай, а то я чувствую, что не доношу своего ребенка в этих стенах... Такие страсти рассказывать беременной женщине...

– Да, Соня, ты права... Но где мне взять столько мозгов, чтобы понять, при чем здесь эта мертвая девушка, которую я только что увидела? Как можно по таким вот идиотским картинкам вычислить мотив и тем более узнать, кто именно толкнул ее на подобный шаг... Я вот лично, что бы со мной ни случилось, никогда в жизни не брошусь в холодную воду... Разве что если по моей вине погибнет все человечество... Но и тогда какой смысл мне будет расставаться с жизнью, раз меня никто не осудит? Буду себе жить одна... Пока не съем все, что найду на этой планете, не умру...

– А как же насчет того, чтобы потрудиться, чтобы добыть себе пропитание?

– С этим покончено, Соня. Я развратилась окончательно. Обленилась, просто сил никаких нет... Скорее всего от лени-то я и умру... Просто поленюсь открыть холодильник и умру голодной смертью... – Опомнившись, что уже с минуту несет полную ахинею, Наталия усмехнулась: – Я же еще не рассказала о том, что произошло со мной в Лондоне... Ты можешь мне, конечно, не поверить, но и там, в гостинице, на меня напал солдат конного караула с Хорс-Гардс подразделения «Блюз-энд-Ройлз», представляешь?

– Как ты все это выговариваешь?

– Да никак... Звали его очень просто – Гарри. Гарри Робинсон. Мы познакомились с ним на Пиккадилли, и он вызвался быть моим гидом...

– Неужели ты настолько хорошо знаешь английский?

– К сожалению, нет, просто у него отец русский...

Рядом с лицеем всегда стояло много иномарок, но только не сегодня, не первого ноября, когда дети были отпущены на осенние каникулы, а учителя собрались, чтобы помянуть погибшую трагически в прошлом году преподавательницу математики Ирину Валентиновну Литвинову.

– Вы на обед? – спросила Наталию солидная дама в темно-красном костюме и с трагическим выражением на лице.

Наталия столкнулась с ней как раз возле гардероба, где стояла в нерешительности, не зная, где же будет проходить поминальный обед.

– Да, меня пригласил Захарченко...

– А это кто?

– Это, если я не ошибаюсь, жених Ирины Литвиновой.

– Ах да, Андрей... Он уже там... А вы кто ей будете, простите? Надеюсь, не журналистка?

– Нет... А с кем имею честь разговаривать? – в тон ей спросила Наталия.

– Как кто, разве вы меня не знаете? Я директор лицея, Марцелова Майя Борисовна...

– Тогда мне придется представиться... – И Наталия протянула даме фальшивое удостоверение штатного работника Федеральной службы безопасности, которое ей помог сделать один клиент...

– Проходите, пожалуйста, – смягчилась Марцелова и даже взяла Наталию под локоть. – Вы уж извините меня, но я должна знать все!

– Разумеется...

Она села рядом с Андреем, который показался ей бледным и взволнованным. Все собравшиеся на обед расселись вдоль длинного прямоугольного стола, и две женщины в белых халатах принялись обносить их тарелками с горячими щами. На столе стояли селедочницы с сельдью, посыпанной зеленым луком, глиняные чашки с кутьей, блюда с пирогами, графины с компотом, корзинки с хлебом, бутылки с выпивкой и стаканы...

Наталия смотрела на все это и не могла взять в толк, зачем было этой даме, акуле (ведь чтобы занять пост директора самого дорогого и престижного в городе лицея, надо иметь острые зубы и быть по натуре хищницей) по своей природе, устраивать этот поминальный обед? Ведь на поминки пришло человек пятьдесят... И, судя по всему, это был в основном преподавательский состав... Тихие, какие-то пришибленные учителя с затравленным взглядом... Создавалось ощущение, словно они и сами не знают, к чему весь этот фарс. Кто такая была Литвинова, что ради нее устраивается этот мини-банкет? Обычная учительница математики, проработавшая в лицее чуть больше года. Быть может, именно в этом и заключается тайна?

Наталия рассматривала присутствующих с нескрываемым любопытством, пытаясь понять, с кем из них могла дружить Ирина.

Ее портрет висел на стене: ослепительная улыбка, живые темные глаза и красиво уложенные темные волосы... Она была так молода! Двадцать пять лет. Начало жизни.

Никто, кроме Марцеловой, не сказал ни слова о Литвиновой. Обед проходил в кабинете директора, и все чувствовали какую-то неловкость... Это ощущалось в той тишине, которая прерывалась лишь позвякиванием посуды да какими-то утробными, физиологическими звуками, которых, скорее всего и не было, но они мерещились, стоило только бросить взгляд на жующих, пьющих, чавкающих и икающих людей.

Поймав на себе пристальный взгляд директрисы, Наталия, понимая, что настал подходящий момент, жестом пригласила Марцелову выйти из кабинета для разговора.

Они встретились в коридоре, возле окна, за которым медленно шел снег.

– Вы не можете мне объяснить, уважаемая Майя Борисовна, что все это значит? Что это за фарс? Когда в прошлом году в школе-интернате убили преподавательницу химии – помните, ее нашли с простреленной головой в овраге, – районо ни копейки не выделило на первые поминки... Учителя сами складывались и готовили, а потом еще и дали денег ее престарелой матери... А ведь Солнцеву очень любили... Но люди есть люди... Прошел год, и о ней никто не вспомнил... Вернее, каждый в душе, конечно, вспомнил, но никаких поминок не устраивали... А ведь она проработала в интернате восемь лет... Скажите, какой была Литвинова и кому принадлежит инициатива этого поминального обеда?

– Как кому? – густо покраснела Марцелова. – Мне, кому же еще... У нас в лицее еще никто не умирал, слава Богу, поэтому я и решила...

– Но ведь это же очень дорогое мероприятие... Хотя больше всего меня поразило то, что учителя, которые собрались там, у вас в кабинете, не сказали о ней ни слова! Почему? Потому что нечего сказать? Или они о ней ничего не знают?!

– Да, вы все точно подметили... Понимаете, Литвинова была достаточно сложным человеком... Принципиальным... У нее были даже конфликты с учениками, и мне приходилось их как-то улаживать... У нее был свой подход к детям... Они и уважали ее, и побаивались...

– Тогда почему вы ее просто не уволили? В городе вы бы нашли несколько десятков более опытных преподавателей, не отягощенных, так сказать, принципами... Вы понимаете, о чем я?

Марцелова смотрела в окно.

– Я не могла ее уволить, потому что у нее были хорошие покровители...

– Это они оплатили обед?

Она кивнула головой.

– И все же: какая она была как человек?

– Знающая себе цену, вот какая... Она хорошо знала свой предмет, но характер у нее был просто невыносимый... Она работала так, что упрекнуть ее было практически невозможно, но ладить с людьми не могла...

– А вы не знаете, почему она покончила с собой?

– Люди говорят, что она была безнадежно влюблена в Самсонова, слышали, наверное, был у нас такой журналист... Он сейчас в Москве...

– Вы не обязаны мне отвечать, но все-таки: кто были ее покровители? Вы же сами только что сказали, что она была влюблена в Самсонова... Не следует ли из этого, что ее покровители ценили в ней прежде всего преподавателя, нежели женщину?

Марцелова бросила на нее недовольный взгляд:

– Разве я могу это знать? Человек, который просил меня за нее, покрывает основные расходы лицея... Я могу, конечно, назвать его имя, но уверяю вас, он ни при чем... Он слишком стар для Литвиновой как мужчина (ведь вы же именно это имели в виду, когда спрашивали, что именно ценили ее покровители) и не мог бы послужить причиной ее решения... Она добровольно ушла из жизни скорее всего по каким-то своим, внутренним конфликтам... Она в последнее время была как сплошной комок нервов... Работала на износ, писала диссертацию, словом, тянулась вверх...

– Так вы назовете имя этого человека?

– Хорошо. Это Монахов Константин Андреевич.

– Монахов? – Наталия чуть не присвистнула. Она совсем недавно читала о бывшем директоре «Трансгаза» Монахове, который собирался баллотироваться в депутаты Госдумы, несмотря на свои шестьдесят восемь. – Его внуки учатся в вашем лицее? – догадалась она.

– Нет, не внуки, а единственный сын, Гера... Старший его сын погиб в авиакатастрофе двадцать лет назад... Константин Андреевич женился еще раз, и вот от второй жены у него родился еще один сын... Можете себе представить, как сильно он его любит, и все вытекающие от этого последствия...

– Что вы имеете в виду?

– Он трудный ребенок, которому прощается все!

– Литвинова вела что-нибудь у этого мальчика?

– Да, конечно... С него-то все и началось... Он бросил в Иру банку из-под колы и сказал, что она... Словом, он оскорбил ее. А она подняла банку с пола и с размаху ударила его... Когда мне это рассказали, я думала, что не вынесу... Но мальчик, как это ни странно, ничего отцу не рассказал... Больше того, на следующий день он публично принес ей свои извинения... А через неделю я сама собственными глазами видела, как Литвинова садилась в «мерседес» Монахова... Как же я могла ее уволить? Да и сам Константин Андреевич сказал мне как-то, чтобы я повнимательнее отнеслась к Ирине Валентиновне, что она талантливый педагог и все в таком духе... Я была потрясена...

– Все более чем странно... – проговорила Наталия и, поблагодарив, вернулась за стол.

Захарченко, уже заметно опьяневший, смотрел на нее слезящимися глазами и, казалось, хотел ее о чем-то спросить.

– Не здесь и не сейчас, – ответила она на его взгляд и принялась за селедку.

Как ни странно, но, когда она вернулась, Логинов был уже дома.

– Игорь, что с тобой случилось? Еще только шесть часов!

Он обнял ее:

– Во-первых, я по тебе соскучился, а во-вторых, мы с Сапрыкиным с ног сбились, разыскивая тебя по всему городу... Дважды я звонил Саре, а один раз даже заехал к ней, потому что не доверяю...

– Ты думал, что она бы не сказала тебе, что я у нее? Это глупо, Логинов... Она любит, конечно, приврать, но, поверь мне, во всем знает меру... А что, собственно, случилось? Зачем я вам так понадобилась?

– Скажу – не поверишь.

– Неужели убийство?

– У тебя такой платонической блеск в глазах... Убийство, ты угадала... Но ничего подобного, уверяю, ты еще не видела... Нашли труп одного парня... Возле кладбища... Место тихое, но когда темнеет, там на пустыре собираются бомжи... Они живут там в каких-то палатках, шалашах... Так вот, кладбищенский сторож слышал какие-то странные звуки, он испугался и бросился к воротам, где как раз стояла машина, в которой сидел мужчина, приехавший, чтобы положить цветы на могилу брата... Мужчина, надо сказать, оказался храбрым... Он посадил сторожа, которого, правда, знал в лицо, к себе в машину, и они поехали на то место, откуда доносились эти странные звуки...

– Какие звуки-то? Скажи толком!

– Говорю же – странные... Словно звери рвут друг друга на части...

– Ого! И что же дальше?

– А то, что наткнулись они на труп... Тело еще было теплое... Не дотрагиваясь до трупа, эти двое поехали к первому же посту ГАИ и сообщили о своей находке... А потом позвонили и мне... Когда мне показали тело, я сам чуть не умер от разрыва сердца... Ты себе не представляешь, парню разорвали горло... Как будто бы зверь какой... Тело погрузили и отвезли на экспертизу, а наши люди остались, чтобы поработать на месте, поискать следы...

– Собака?

– Не знаю... Поэтому-то мы тебя и искали... Если ты готова, конечно, к тому, чтобы осмотреть тело... Я даже не обедал, сижу вот, тебя жду...

– А где же Сапрыкин?

– Поехал в аптеку за какими-то витаминами... Представляешь, у Сони авитаминоз!

Соня, услышав свое имя, вышла из кухни, откуда доносились вкусные запахи, и засмеялась.

– У каждой женщины рано или поздно наступает такой авитаминоз, – сказала Наталия. – Я вот тоже питаюсь, можно сказать, одними фруктами, но кто знает, может, и у меня наступит этот самый авитаминоз...

– Да ну вас! У меня времени в обрез! Ты едешь к Романову или нет?

– Еду-еду, вот только пару пирожков прихвачу, и поедем...

– Тебе зачем?

– Он водочку лимонную любит, нельзя же нарушать традицию...

– Так это ты его, оказывается, спаиваешь?

– Я ему жить помогаю...

Но одной водкой не ограничилось, Наталия прикупила еще и закуски разной: колбасы, копченой рыбы и хлеба.

– Ты развращаешь всех, кто только ни попадается на твоем пути, – ворчал Логинов, глядя на дорогу, – Соньку вон как раскормила... Сапрыкина приваживала-приваживала, вот и доприваживалась...

– В смысле?

– Он почти через ночь ночует у Сони, попросту говоря, живут в нашем доме...

– Не в нашем, а в моем, а говорю я это не для того, чтобы обидеть тебя, а чтобы ты понял, что раз людям у нас хорошо, то пускай себе и живут... Вот посуди сам, что бы я делала без Сони?

– Без Сони? Ты бы больше времени проводила дома, готовила бы, ждала меня с работы, а потом бы либо сама вернулась в музыкальную школу, либо... родила бы мне ребенка...

– Как странно ты это сказал: родила бы мне ребенка... Все равно что сходить в магазин и вернуться с уже готовым ребенком... Ну уж нет... Никаких детей... Я буду рожать в Цюрихе, когда у нас с тобой будет там дом или, во всяком случае, приличная квартира на весь этаж... Помнишь, я тебе показывала «Париж мэгэзин»? Примерно такая...

Логинов простонал в голос:

– Все, приехали.

Они вошли в дверь, ведущую в морг, и Наталия пожалела, что съела накануне два пирожка: она уже отвыкла от этого тошнотворного запаха разлагающихся трупов. «Бедный Романов, и как он только здесь живет?» Василий Романов, патологоанатом, развелся со своей женой и постепенно перебрался жить в морг. Наталия, зная об этом, подкармливала его не столько из жалости, сколько из понимания: иногда приятнее спать в одном доме с покойниками, нежели с предателями.

– Ой, кто к нам пришел?

Высокий, худой и рыжий Романов был уже слегка навеселе. В длинном клеенчатом фартуке, забрызганном кровью, он даже припотел, работая над очередным трупом.

– Вася, я не собираюсь с тобой обниматься, тем более что здесь Логинов...

– Василий, Сапрыкин не приезжал? – спросил Игорь, морща нос и снимая пальто. – Ну и жарища здесь у тебя...

– Нет, никто не приезжал... Вы пришли на паренька посмотреть? И кто ж его так, бедолагу?

Они прошли втроем в небольшой прохладный зал, где на столах, обитых жестью, лежали трупы. Наталия, увидев лежащего справа от нее мертвеца, потеряла сознание.

Она пришла в себя в маленькой комнатке, на топчане, который теперь заменял Романову супружеское ложе. За стеной звучали мужские голоса...

Она тряхнула головой и, выпив из стакана воды, поднялась и пошла в зал.

Она заставила себя не выдавать волнения.

– Ты как? – подошел к ней Логинов и нежно обнял ее за плечи. – Давно трупов не видела?

– Давно... – Она, бледная, снова подошла к телу и принялась рассматривать зияющую рваную рану на горле... И как ни старалась не смотреть на его щеку, взгляд все снова и снова возвращался к тому месту, где виднелись глубокие царапины, оставленные еще утром ее ногтями...

Это был труп Германа.

– Красивый парень... Ему лет пятнадцать, не больше, – говорил Романов, разгуливая по залу, и его голос эхом раздавался под самым потолком. – Я тоже думал сначала, что его разорвала собака... Потому что и следы укуса видны, да и слюну удалось взять на анализ... Но самое удивительное то, что все его тело, где только можно было, расцарапано вроде бы кошкой! Вот, взгляните сюда... Видите грудь, руки, плечи... А ведь он был одет... Словно этот странный зверь с когтями, клыками проник ему под свитер, рубашку... Но как? Но и это не самое главное. Я же отправил шерсть... Светлая, слегка гофрированная шерсть, точнее, клок шерсти, оставленный на его одежде... Запах нафталина и какого-то цветка, забыл его название... Знаете, чертовщина, скажу я вам... В нашем городе завелось чудовище... Наташа, подойди сюда поближе... – Романов взял Наталию за руку и подвел к изголовью. Взъерошив слипшиеся от крови волосы Германа, он ткнул пальцем в голову: – Там чешуя... рыбья...

Наталия склонилась над тем местом, на которое указал Василий, и, к своему ужасу, увидела мерцающие перламутром рыбьи чешуйки. От ужаса и невосприятия увиденного она вся покрылась мурашками.

– Игорь, я ничего не понимаю...

– Вот и я тоже ничего не могу понять... рана на горле оставлена собакой, тело расцарапано кошкой, а в волосах рыбья чешуя. Бред собачий...

– А что касается лица, то, не считая покусанных мест, имеются еще и другие, тоже достаточно характерные царапины, которые идут почему-то почти параллельно кошачьим... Вот здесь...

Красивое лицо Германа было тоже обезображено: один глаз заплыл и приобрел черно-лиловый оттенок, имелись многочисленные кусаные раны, ссадины и, конечно, царапины... Они действительно были разные: следы от ее ногтей были значительно шире других, как предположил Романов, кошачьих...

Она не могла себе представить зверя, напавшего на Германа на кладбище.

– Такого зверя не существует, – дрогнувшим голосом произнесла Наталия, – разве что какой-нибудь гибрид...

– Это по твоей части! – вдруг воскликнул Романов, и Наталия вздрогнула.

– В каком это смысле? – Она почувствовала, как лоб ее покрывается испариной.

– Только ты и сможешь распутать эту головоломку... Ты, Игорь, на меня не обижайся, но это не для средних умов...

Наталия поняла, что за то время, что она пролежала без сознания на топчане (минут пять, не больше), Романов с профессиональным мастерством и техникой умудрился выпить граммов двести от презентованной ему бутылки водки, иначе бы не вел себя так запанибратски с прокурором города. А с другой стороны, что ему было бояться? Он был главным специалистом в своей области во всем городе и мог быть спокоен, что его никогда не уволят... Даже когда ему исполнится сто лет.

– А что, у тебя были люди из лаборатории? – спросил как ни в чем не бывало Логинов, не отрывая взгляда от мертвого тела.

– Были... Я послал на экспертизу клочья шерсти, чешую, слизь с краев раны, предположительно слюну, кровь, ну и все остальное... Вот вскрою его сейчас, может, еще что-нибудь интересное найду...

«Если бы Сони не было дома и я дала бы себя ему изнасиловать, он был бы жив...»

– Интересно, что он мог делать на кладбище? И вообще, никто не знает, кто он?

– Пока нет. В кармане его куртки ничего, кроме жетонов и денег, не было... Даже сигарет...

За ужином Наталии не терпелось рассказать об увиденном Соне, ведь она была свидетельницей утренней сцены, во время которой Наталия расцарапала лицо Германа... Но Соня была беременна, и ее нельзя было волновать такими ужасами, как трагическая гибель этого несчастного мальчика Германа.

Молчал и Логинов, которому она посчитала необходимым рассказать о положении Сони, чтобы и он помалкивал и лишний раз не волновал ее своими леденящими кровь рассказами. Оставался один Сапрыкин, он же и главный виновник этого самого Сониного положения, которому, казалось, сам Бог велел бы все рассказать, но Наталия дала слово Соне, а потому вынуждена была молчать.

– Ну что, не могут они без тебя обойтись? – спросила Соня у Наталии, когда они, оставшись на кухне вдвоем, принялись накрывать стол к ужину.

– Не могут...

– А что за дело-то?

– Знаешь, я подумала, что раз ты в положении, то лучше с тобой на эту тему не говорить... Я и сама-то еще в себя не пришла, а ты и подавно спать ночью не будешь... Хотя мне, конечно, хочется рассказать...

– Ну и рассказывай...

В кухню заглянул Логинов:

– Там Сергей пришел, у него уже есть кое-какие сведения... Ему удалось дозвониться до Булатникова, у которого, как известно, рабочий день уже закончился и он собирался уехать за город, к теще... Словом, он сейчас в лаборатории и говорит, что результаты анализов просто невероятные...

Соня слушала раскрыв рот, как школьница, от которой скрывают что-то очень взрослое, но которой удалось это что-то подслушать.

Наталия вышла в прихожую:

– Я же просила тебя...

– Прости, я совсем забыл...

– А где Сапрыкин-то?

– Руки моет, где же ему еще быть...

– Так что там за результаты? Говори.

– В ранках, оставленных животным, предположительно кошкой, найдены микрочастицы... нафталина... Рыбья чешуя, которую мы с тобой видели в волосах этого парня, обнаружена также по всему телу, словно он имел прямой контакт с огромной рыбой... Но это уже мои фантазии... Просто, когда мне сказали, что чешуя есть повсюду, даже под рубашкой, что она забилась между пальцами, то мысль о том, что его просто волокли по земле или другой какой поверхности с большим количеством рыбы или чешуи, отпала сама собой... Царапины же на щеке парня по размеру соответствуют человеческим ногтям, предположительно женским, потому что в ранках есть частицы питательного крема и какого-то геля для волос...

– Надо же, какой талантливый у вас этот Булатников, просто на вес золота...

– Ты иронизируешь по непонятной мне причине... Ты бы лучше сказала что-нибудь по существу.

– Да что я могу сказать, когда преступление не укладывается в рамки реальности... Судя по всему, на Германа...

– На кого?

Она поняла, что проговорилась, и замолчала.

– Ты что, знаешь, как его зовут?

– Я и сама не знаю, как это получилось... Но Игорь, разве ты сам-то его не узнал?

– Его? А почему я должен был его узнать?

– Да потому, что это именно этот парнишка ходил за мной по пятам и просил о встрече... Это ведь он встретился нам вчера ночью, когда мы возвращались из аэропорта... А зовут его Герман, я совершенно случайно об этом узнала...

– Ты все-таки встретилась с ним?

– Да, представь себе... Он же болтался у подъезда каждый день, а сегодня утром, когда ты ушел, он позвонил и сказал, что замерз... И я... открыла ему... Мне стало его жалко. Он попросил у меня чаю...

– А Соня? Она-то была дома?

– Не вздумай ее расспрашивать... Конечно, была... И она видела, как этот пацан бросился на меня, повалил на диван... Представь, как мы были удивлены... Я разозлилась, конечно, исхлестала его по лицу и расцарапала ему щеку... Теперь тебе понятно, почему я грохнулась у Романова в обморок?

Логинов от возмущения потерял дар речи.

Сапрыкин, оказавшийся невольным свидетелем разговора, остановился, пораженный не меньше Логинова...

– Нет, – сказал Логинов, обращаясь к нему, – представь себе, что мы бы провели экспертизу этого самого крема или геля и вышли бы на нее...

– Кишка тонка! Интересно, каким бы образом ваш гениальный Булатников вычислил меня, когда таким кремом пользуется... – Но тут она замолчала, потому что именно того крема, которым она пользовалась сегодня утром, нет наверняка ни у одной женщины во всем городе. Да и гель для волос она использовала швейцарский, который подарила ей Сара... А он стоит баснословных денег. – Да, ты, как всегда, прав, меня можно было вычислить уже по одному крему, я же привезла его из Лондона... Ну и что прикажете мне теперь делать? Можете допросить меня по всей форме, но я сказала чистую правду... Свидания на кладбище я ему не назначала... Фамилию я его тоже не знаю...

В дверь позвонили.

– Похоже, мы сегодня не сядем за стол... – И Логинов, даже не поворачивая головы, скрылся на кухне. Сергей, пожав плечами, как бы извиняясь за друга, пошел следом.

Наталия открыла дверь. Это была Сара.

Она была в скромной норковой шубке. Черные роскошные волосы ее были влажные от забившегося в них снега. Под шубкой оказались узкие черные брюки и красный пушистый свитер. Словом, выглядела она превосходно, как всегда.

– Сара, как ты смотришь на то, чтобы поужинать с нами?

– Спасибо, конечно, но мне ваша коммуна, признаться, не по душе... Я человек камерный и предпочитаю лишь избранных... Кто такая Соня? Она твоя домработница и должна знать свое место. А ты мало того что платишь ей бешеные деньги, так еще и кормишь ее как на убой... Встретила ее сегодня на рынке и ужаснулась: ну просто свинка какая-то...

– Понятно... Тогда тебе придется немного подождать, потому что я с самого утра ничего не ела... – Но потом она вдруг вспомнила про поминки в лицее и тяжело вздохнула: – Вечно ты, Сара, подсунешь мне неизвестно кого... По-моему, Захарченко твой страшная зануда... И неудивительно, что Литвинова предпочла утопиться, чем лечь в постель с таким аморфным человеком...

– Да, ты права, тебе лучше поужинать, потом и поговорим...

Но после ужина Наталия стала еще агрессивнее. Они с Сарой уединились в ее кабинете и старались разговаривать вполголоса.

– Как ты вообще живешь? – снова начала Сара. – И как все это терпит Логинов? Что ты у себя здесь устроила? Или ты занята настолько, что у тебя не остается времени для кухни? Тогда покупай полуфабрикаты для своего любимого... Но самый лучший вариант – это, конечно, приходящая домработница. Ты меня слышишь? Приходящая!

– Ты закончила свою речь? А теперь послушай, что я тебе скажу... Меня все это устраивает. Мне просто необходимо, чтобы в доме постоянно кто-то был, кто бы поухаживал за мной, убрал за мной, согрел мне тарелку супа или испек пирог... Да я, может, всю жизнь об этом и мечтала?! Соня удивительный человек, она ведет себя так, что ты вспоминаешь о ее присутствии лишь тогда, когда тебе это действительно нужно... Она тихая и неназойливая... – другой Сергей. Он хороший парень, но тот факт, что он почти перебрался к нам, мне тоже не нравится... Но Соня беременна...

– Ну слава Богу... Значит, скоро все встанет на свои места. – И Сара успокоилась. Замолчала. Она сидела и задумчиво смотрела на стену. Потом, опомнившись, встала и подошла к окну.

– Так чем тебе не понравился Андрей?

– Не понравился, да и все... Но к делу это, конечно, не имеет никакого отношения... Это я так, эмоции... Я пыталась посмотреть, но, кроме кондитерской начала века да барышни в синем пальто, пока ничего не увидела...

– Это была... Литвинова? Он дал тебе ее фотографию?

– Нет, первый раз была не она, но потом я увидела девушку, бегущую к реке... Постой, или от реки... Она была в клетчатой мужской рубашке, которая едва прикрывала бедра...

– Да, ее и нашли в этой самой мужской рубашке...

– А чья она, никто не поинтересовался?

– Не знаю... Но разве сам факт, что на ее теле не было найдено ни единого следа насилия, не красноречив сам по себе?

– Вполне... Я же не эксперт...

И, произнеся это слово, она вдруг пожалела о том, что не расспросила Романова об этой девушке... А что, если это он вскрывал ее? Да наверняка!

– Он заплатил тебе аванс?

– Сара, если ты пришла за своими комиссионными, то я повторюсь, конечно, но напомню тебе, что, пока дело не закончено, об этом не может быть и речи...

– Нет, я пришла к тебе просто так... Да и любопытство одолело... Майка прислала письмо из Берлина... Кажется, она собирается замуж...

– Сара, тебе фамилия Монахов ни о чем не говорит?

– Как же, говорит, конечно... Он же сватался ко мне летом, разве я тебе не рассказывала?

– Нет... А сколько ему лет?

– Шестьдесят восемь... Но выглядит он преотлично... Приятный мужчина... Он угробил двух своих жен...

– Они что, умерли?

– Ну да, и первая, и вторая. Вообще-то ему не повезло, сын от первой жены погиб в Сибири, кажется, разбился вместе с самолетом... А вторая жена умерла недавно, года три назад. Сгорела от воспаления легких... Но у него остался сын от нее, я видела его, красивый мальчик... Зеленоглазый, породистый... Зовут Германом...

– Так я и знала, – вырвалось у Наталии. – Так я и знала, что круг замкнется... Это просто кошмар какой-то...

И она рассказала подруге о том, что произошло с Германом.

– Мне трудно сказать определенно, этот ли Герман или нет, но судя по тому, как ты его описала, это он... А что говорит Логинов?

– Он уже ничего не говорит, он просто ест. А еще он собирается эксплуатировать меня до конца своих дней... Это ведь он пригласил меня в морг, чтобы я, посмотрев на труп, при помощи своих видений могла бы определить имя убийцы... Они такие быстрые там, в прокуратуре... Только зарплату мне не платят... И даже удостоверение не дали...

Сара вдруг взяла в руки телефон и вопросительно взглянула на Наталию.

– Звони, он подключен... Уж не Монахову ли ты собралась позвонить?

– А кому же еще... Он меня уже по голосу узнает...

– Вы так с ним сблизились?

– Только духовно... Понимаешь, он один из немногих, кто знает мой фактический возраст, а потому с ним кокетничать на тему «А сколько вы мне дадите лет?» бесполезно. Это умный и хваткий мужик... К тому же богатый...

Она хитро и заговорщицки прищурила глаза, прислушиваясь к звукам в трубке, и вдруг просияла:

– Константин Андреевич?.. Добрый вечер... Правильно, это я. Скажите, Герман дома? Так, понятно... Нет-нет, я вам потом перезвоню... – Она осторожно опустила трубку. – Наташа, он сказал, что Германа нет дома... Что он волнуется, как бы с ним чего не случилось... А у меня не хватило духу продолжить этот бессмысленный разговор... Думаю, кому-то из его знакомых надо бы съездить в морг и опознать тело... Но лучше всего, чтобы не травмировать отца, просто показать Логинову или тебе, к примеру, его фотографию...

– Или же нам с тобой съездить к нему и попытаться найти в его квартире фотографию Германа... А вдруг это не он?

– А почему ты сказала, что круг замкнулся?

– Да потому, что я сегодня была на поминальном обеде Литвиновой в лицее и узнала, что у Ирины были там трения с директрисой и что ее не уволили лишь из-за того, что у нее был влиятельный покровитель...

– Монахов?

– Вот именно... И что Литвинова якобы открыто ездила с ним на машине... А у Монахова-младшего она вела алгебру и геометрию... А что, если эти две смерти как-то связаны? Тем более что сегодня исполнился ровно год со дня ее гибели...

– Ты подожди его хоронить... Вдруг это не он? И вообще, Наталия, такого страху ты на меня нагнала, что я теперь боюсь выходить из дома... А что, если и на меня сейчас нападет этот монстр с клыками, когтями и в чешуе? Какая-нибудь русалка-хищница?

– Оставайся у нас. До кучи...

– А что, и останусь!

– А как же наша коммуна?

– В такие минуты, когда кровь стынет в жилах от твоих рассказов, именно в коммунах и находишь спокойствие... Я даже готова поздороваться с твоими троглодитами...

И она снова превратилась в коммуникабельную и общительную Сару. Она вошла на кухню, где Соня с Игорем и Сергеем играли в карты, шумно поздоровалась, извинилась, что не заглянула на кухню раньше, согласилась выпить чаю с пирожками и сказала, глядя прямо в глаза Логинову, что остается здесь ночевать.

Си-минорный вальс Шуберта слился с завыванием ветра. Сначала Наталия сидела с закрытыми глазами, чувствуя, как пронизывающий ветер бросает ей в лицо горсти мокрого снега... Однажды с ней уже было такое: она видела лишь снег, и ничего более, и страшно расстроилась, думая о том, что потеряла свой дар. Но очевидно, в этом снеге и ветре заключалось нечто, имеющее отношение либо к смерти Иры Литвиновой, либо к гибели Германа. Во всяком случае, они расстались с жизнью первого ноября. Сегодня шел снег, и такая же мерзостная погода была ровно год назад...

Она раскрыла глаза и вдруг дико закричала, увидев возле себя большую черную собаку с оскаленной окровавленной пастью...

Она прекратила играть и теперь сидела, продрогшая, с мокрым от снега лицом, и ее колотило от страха и привидевшегося кошмара!..

На крик прибежал Логинов. Увидев занесенный снегом рояль, он бросился было к окну, но увидев, что оно плотно закрыто, вернулся к Наталии и обнял ее.

– Ну-ну, успокойся... Что ты такого увидела на этот раз?

Она подняла на него переполненные ужасом глаза:

– С-с-собаку! Большую и черную, с окровавленной пастью... Хотя, может, это была и не собака... Слишком уж большая...

– Она была гладкая? Или у нее была длинная шерсть? Ты не можешь вспомнить?

– Я не знаю... Было темно, шел снег... Но она почему-то не бросилась на меня, а стояла и смотрела, словно ждала чего-то... И еще этот запах... Какого-то дешевого цветочного одеколона, который у меня почему-то ассоциируется с комарами и дачей...

– Я, кстати, тоже чувствую сейчас запах... Но это не твои духи... Не сказал бы, что это приятный запах... Ты правильно сказала, что-то цветочное и спиртовое...

Наталия вдруг резко встала.

– Игорь, ты не мог бы сейчас вывести мою машину из гаража... Это очень важно... Я специально не говорила тебе, но мне кажется, что я знаю фамилию этого парня... Но прежде, чем мы скажем о том, что с ним случилось, его отцу, я должна встретиться с этим человеком, и до того, как он узнает о смерти сына, мне необходимо задать ему несколько вопросов... Понимаешь, потом будет уже поздно... После такого удара многое потеряет для него смысл... Так как, ты мне поможешь? А я тем временем разбужу Сару, она с ним хорошо знакома, и поэтому наш визит будет выглядеть более естественным... Только ничему не удивляйся... Нам придется инсценировать... Но это не должно тебя волновать... Ты подождешь нас в машине... Кроме того, есть надежда, что мы с Сарой ошибаемся... Хотя имя Герман довольно редкое...

Логинов пожал плечами:

– Конечно... надеюсь, в баке есть бензин?

– Есть... Ты же сам заправлял его в среду, или забыл?

Когда он ушел, она сварила кофе и пришла в гостиную будить Сару.

– Вставай, Сарочка... Поднимайся... – Она принялась ее тормошить.

Сара проснулась и очень удивилась, увидев перед собой Наталию, но потом, все вспомнив, облегченно вздохнула.

– Сара, сейчас мы с тобой поедем к Монахову. Я тебе все объясню по дороге... Если мы сейчас опоздаем, то, возможно, так никогда ничего и не узнаем... Это крайне важно...

Сара молча оделась: ей не хотелось терять свои комиссионные.

– Притворимся пьяненькими, будем шутить и все такое прочее, а потом ты сделаешь вид, что заснула в другой комнате, а я попытаюсь вывести его на откровенность...

– Монахова-то? Боюсь, что у тебя ничего не получится... Хотя он, конечно, обрадуется нам... Он любит компании, женщин, хорошую выпивку и закуску...

– Я взяла бутылку коньяку и фаршированные яйца, оставшиеся от ужина...

Логинов повернул голову:

– Что-то я не пойму, куда везу вас... Коньяк, закуска, две женщины...

– Успокойся. Главное, чтобы ты был рядом...

В два часа ночи они входили в подъезд нового двухэтажного четырехквартирного дома: охранник, встретив их возле ворот, узнав Сару, поздоровался и пропустил их.

– Он что, знает тебя в лицо?

– Конечно... У него работа такая...

Они позвонили.

– Окно на кухне светилось, я видела... – Сара явно нервничала. Она имела самое туманное представление, что они скажут Монахову и, кроме того, заранее ревновала своего приятеля к Наталии, которая была и помоложе, и посмазливее.

Но раз дело требовало этой встречи, ей ничего другого не оставалось, как принять эти не очень-то приятные для нее условия. Дело в том, что Сара собиралась замуж за Монахова. Он сделал ей предложение на прошлой неделе, и она сказала, что подумает. Деньги этого бывшего директора «Трансгаза» не давали ей покоя. Она уже спала и видела, как он умирает, а она становится наследницей его огромного состояния. Больше того, она готова была даже продолжать воспитание его сына при условии, что Константин Андреевич соответствующим образом составит завещание. И она, и Монахов прекрасно понимали, чем для обоих будет являться этот брак. Что же касается желания Монахова жениться на Саре, то здесь было все куда проще: он хотел, чтобы после его смерти деньги достались умной женщине, каковой он и считал Сару. Он был уверен в том, что она не бросит его сына, во-первых, и что с умом распорядится его состоянием. Кроме того, Сара была красива и относительно молода...

– Вообще-то это цинично, приходить вот так, ночью, чтобы выудить информацию у человека прежде, чем он узнает о смерти единственного сына... – вдруг сказала Наталия. Она тоже вся напряглась. – Может, уйдем, пока не поздно?

Но оказалось, что поздно. Послышались шаги, дверь отворилась, и они увидели набычившегося крупного мужчину в домашнем шелковом халате.

– Чем обязан? – спросил он низким жирным голосом, но, узнав Сару, сразу же обмяк и расслабился. – Лапуня, это ты?

Наталия почувствовала запах спиртного и тоже слегка расслабилась: в подпитии любой человек более гибок и откровенен, чем трезвый...

– Костя, я не одна... Вот, познакомься, это моя подруга, Наташа... У нее сегодня день рождения... Мы посидели, потом все гости разошлись, а нам вдруг захотелось продолжить праздник... Мы взяли коньяк и приехали к тебе... Ты не сердишься? – Она чмокнула его в мягкое рыхлое лицо и прижалась к нему всем телом.

«Лиса, – подумала Наталия, снимая плащ и вешая его на вешалку, – ну и лиса...»

Монахов, извинившись за свой домашний вид, предложил гостьям пройти в комнату, а сам скрылся в спальне. Вышел он оттуда в джинсах и цветном джемпере.

Пухлый, лысоватый, с маленькими умными глазками и тонкими губами, Монахов не выглядел тем не менее на свои годы. Благодаря природной подвижности и хорошей коже ему можно было дать от силы лет пятьдесят пять, не больше...

– Вы правильно сделали, что пришли ко мне... Если не возражаете, я сейчас быстренько приготовлю что-нибудь на скорую руку... Поджарю мясо, к примеру...

– Нет, это слишком долго...

– Ничего подобного... Пока мы будем пить, мясо будет готово... У меня есть такая специальная печь...

Когда Сара, притворившись, уснула в соседней комнате, Наталия, уже тоже слегка опьянев, задала почти дремлющему Монахову вопрос, мгновенно приведший его в чувства...

– Как вы сказали? Литвинова? Ирочка? Да, конечно, мы были с ней знакомы... – Он оглянулся, словно боясь, что его могут услышать, и уже более тихим голосом продолжал: – Она умерла...

– Я знаю... Понимаете, сегодня, вернее, уже вчера я была на поминках в лицее...

– Да-да, я знаю... Это была моя идея... И мои деньги, разумеется... Но почему вас это интересует?

– Понимаете, я оказалась на этом поминальном обеде совершенно случайно, и знаете, что меня больше всего поразило? То, что никто, кроме директора лицея, не сказал ни слова об Ире... Почему? Мне еще в прошлом году кто-то говорил, что у вас с ней был, кажется, роман... Вот я и подумала, может, вы мне что-нибудь расскажете о ней...

– Вы спрашиваете меня просто из праздного любопытства, я понимаю... Все люди любопытны, а женщины тем более... Я не осуждаю вас... Так что вас интересует: сама Ира или наши отношения?

– Все! Вы человек неординарный, вы просто источаете энергию... Кроме того, вы умный. Вот мне и захотелось узнать, что нашли вы в Литвиновой, и ваше мнение о ее смерти...

– Ирочка Литвинова... Понимаете, она была тоже неординарна, что ни говори... От нее исходил свет. Когда я увидел ее впервые в лицее (у них с моим сыном был конфликт), то понял, что она нуждается в защите... Она, Ирина, была настоящей... Бескомпромиссной, принципиальной, волевой, решительной... Я давно уже не видел таких женщин... Хотя у меня их было, признаюсь, немало... Но вот таких, как Ирина, почти нет... Сегодняшняя женщина гибкая, хитрая, корыстная, хищница и... вы уж извините меня, продажная... Оно и понятно, кто не любит деньги? Уверен, что деньги были нужны и Ирочке... Она и не скрывала это от меня, но спать со мной наотрез отказалась... Она говорила так: вы, мол, Константин Андреевич, можете меня сколько угодно возить на своей роскошной машине, делать дорогие подарки, но спать с вами я все равно не буду... замуж вы меня все равно не возьмете, а так... не хочется грязи...

– Вот так прямо и сказала?

– Представьте, да... У меня были подобные инциденты и с другими женщинами, но они в конечном счете ломались, вы понимаете, о чем я, да? А с Ирочкой это не прошло...

– А зачем вам было так искушать ее? Просто чтобы развлечься?

– Если честно, то поначалу да. Но потом я решил жениться на ней... И знаете, что она мне заявила?

– Приблизительно знаю... Что она любит Самсонова, журналиста...

– Вот именно... И тогда я сделал все, чтобы его взяли в Москву, на телевидение...

– Так это вы его отправили? А разве вы ничего не знали о Захарченко, его друге, который ухаживал за Ирой?

– Нет, меня не интересовали никакие захарченки... Вот Самсонов был действительно помехой...

– И что же было потом?

– Вот посмотрите на меня... Как вы думаете, я могу еще нравиться женщинам?

– Наверное... Вы очень обаятельны...

– Я старая калоша... Но она влюбилась в меня... Ирочка Литвинова полюбила меня... И знаете, как я об этом узнал? Я простыл, а она за мной ухаживала... И потом, когда я выздоровел, у нас была такая страсть... Она вернула меня к жизни...

– Вы хотите сказать, что она стала наконец-то вашей?..

– Почти... То есть страсть-то была, да я подкачал... Но она сказала, что для нее это не имеет значения... Она... мы с ней стали друзьями, хотя она и позволяла ласкать себя... А я страдал... Я не люблю проигрывать...

– А что было потом?

– Я перевел на ее счет в банке крупную сумму денег, чтобы она ни в чем не нуждалась и жила в свое удовольствие, и сказал ей об этом. А потом сделал ей официальное предложение... И вот на следующий день, как раз это было первого ноября, она ко мне не пришла... А второго числа ее нашли на берегу реки... Я ее едва узнал... Над ее лицом поработали раки... Господи, какой ужас!..

Наталия подумала о том, но женщины, связавшие каким-то образом свою жизнь с этим человеком, почему-то заканчивали свою жизнь трагически... Но почему?

– Я не знаю, почему мне не везет с женщинами... Вернее, это им не повезло со мной...

– А сейчас вы собираетесь жениться на Саре?

– Это она вам сказала?

– Нет, просто, когда мы только вошли, вы назвали ее «лапуней», а так обращаются в основном к близким людям...

– Все правильно... Сара чем-то напоминает мне Ирочку... Она такая же решительная, жесткая и организованная... Кроме того, не забывайте, что я живой человек и тоже страдаю от одиночества... По-моему, это так естественно... Да и Сара тоже совсем одна... Я доверяю ей, вот в чем все дело...

– У вас есть сын? – Наталия все то время, что находилась в квартире Монахова, пыталась увидеть где-нибудь фотопортрет Германа, но так ничего такого и не заметила.

– Да. Но он шалопай...

– Что это значит?

– А то, что он совершенно от рук отбился... Учится плохо, учителя на него жалуются... Начал курить, распробовал пиво... А один раз я застал его здесь с какой-то девицей... Понимаете, он же не дурак... Он же понимает, что я люблю его и что все, что есть у меня, рано или поздно будет принадлежать ему... Он считает, что ему все позволительно...

– А где он, кстати? – спросила Наталия дрогнувшим голосом.

– Где? Думаю, что остался ночевать у своих друзей... Ему утром звонили Жорж и Лари... Что вы так удивляетесь? Жора и Валера, если вас так больше устроит... Но им больше нравится, когда их зовут Жорж и Лари... Это самые близкие друзья моего сына и, кроме того, являются сыновьями моих друзей, Зименкова и Котельникова... Мне бы хотелось, чтобы они так и дружили дальше... Тоже шалопаи, как и Гера, но способные и учатся куда лучше его... Я вас не утомил своими разговорами о сыне?

– Нет-нет, что вы... А вы не могли бы показать мне его фотографию?

– Могу, конечно... – Он тяжело встал и пошел вразвалочку в другую комнату, как раз ту, где спала Сара. Вернулся через минуту. – Представляете, спит как сурок... Она такая милая, эта Сара... А вот и мой Герман... – И он протянул Наталии фотоснимок.

«Это он. Какой ужас...»

– Красивый мальчик, верно?

– Давайте еще выпьем... – Наталия налила в бокал Монахову остатки коньяка. – До утра еще все равно далеко...

Она посмотрела, как он выпил, и почувствовала себя страшно виноватой. Ну вот она добилась чего хотела... А что дальше?

То, что они были как-то близки с Литвиновой, еще не доказывает связь их романа с ее самоубийством... Ей бы радоваться, что она, предположим, выходит замуж за Монахова или, во всяком случае, что сумела его в себя влюбить... Разве что она утопилась с горя, когда узнала, что Самсонов, которого она боготворила, бросил ее, наплевав на ее чувства и уехав в Москву?.. Это мало походило на правду.

Решив, что отступать поздно и что теперь, когда она выяснила, что Герман, который был у нее вчера утром и которого она видела в морге, является (вернее, являлся) сыном Монахова, ей не оставалось ничего другого, как задать ему остальные, не менее важные, на ее взгляд, вопросы:

– Скажите, Константин Андреевич, Герман не говорил вам, куда и с кем он сегодня пойдет или поедет... У него была машина?

– Нет, я ему не разрешал ездить на машине... Пускай сначала поучится, сдаст на права, а там посмотрим...

– Ему вчера никто не звонил?

– Звонили Лари и Жорж...

– И все?

– Не знаю... Меня днем-то дома не было...

– А когда вы видели его последний раз?

– Часов в девять или в половине девятого... А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Вам лучше еще выпить, Константин Андреевич... Мне нужно вам сказать что-то очень важное... И я не знаю, как подготовить вас к этому страшному известию...

Монахов вытаращил глаза и побледнел.

– Это связано с Германом?

– Да... С ним случилось несчастье...

– Они убили его, да? Эти скоты убили его? – Он поднялся, и Наталия увидела, как сжались его кулаки.

– Он погиб... – выдохнула она и опустила голову. Ей казалось, что она сделала все правильно: утром ему бы все равно позвонили и сообщили...

– Что с ним сделали? – услышала она словно издалека его голос. Он стал выше и тоньше.

– Я видела его в морге... Знаете, его как будто загрызла собака...

– Собака? Да вы что, с ума сошли?! Какая еще собака?

– Большая и черная, – неожиданно для себя сказала она. – Пока никто ничего не знает...

– Значит, вы пришли ко мне не случайно? И Сара все знала?

– Не сердитесь на нее... Она сильно переживает... Мы не знали, как вам это сообщить... Кроме того, мне важно было посмотреть на его фотографию, чтобы удостовериться в том, что я видела именно его... Вот потому-то я и спросила, не звонил ли кто ему утром или в обед... Понимаете, его нашли на кладбище, а это означает, что кто-то его туда вызвал... телефонным звонком или запиской...

– Записка? Да, была... Тридцать первого... Я сам достал ее из почтового ящика. Обычный белый листок, сложенный вчетверо, а на нем синими чернилами написано «Герману». Я прочитал, конечно...

– Ну и что там было?

– Там было написано: «1 ноября в 3 часа в «Арлекино». А.». Я так понял, что ему какая-нибудь девица назначила свидание. Я еще спросила его, кто такая эта А., и он ответил, что это какая-то Настя...

– Настя, Анастасия... Вполне может быть...

Монахов встал.

– Я пьян, я едва стою на ногах... А может, мне все это приснилось? Скажите, я сплю? Где мой сын?

– Мне очень жаль... – Наталия тоже поднялась, подошла к нему и взяла его за руку. – По-дурацки все получилось... Вы извините меня, Бога ради, что я немного использовала вас... Расспрашивала о Литвиновой...

– Что? – Он посмотрел на нее, как на привидение, но потом, очевидно, вспомнив что-то, закачал головой: – Да-да, Ира Литвинова... В вас говорило не просто любопытство... Вы самая настоящая садистка... Сначала вы говорили мне об Ирочке, чтобы помучить меня, а потом захотели посмотреть, как я буду реагировать на смерть сына? Да кто вы такая, чтобы ставить надо мной такие эксперименты?

– Вы ошибаетесь... И если вы в чем-то не уверены, то спросите лучше у Сары... Она вам все объяснит, кто я и чем занимаюсь...

– Вы упиваетесь чужим горем... Уходите, я не могу вас видеть...

Она видела, как у него трясутся руки, и сама почувствовала озноб.

– Я могу отвезти вас в морг...

– А что прокуратура? Они знают о том, что случилось? – Он быстро трезвел, его уже колотила дрожь, а говорил он отрывисто, словно челюсти ему сводило судорогой.

– Прокурор Логинов ждет вас внизу, в машине...

Он поднял голову и с удивлением взглянул на нее:

– Игорь Валентинович? Вы уж простите тогда меня... Я уже совсем ничего не соображаю...

Лари посмотрел на себя в зеркало, затем повернул голову и ухмыльнулся, глядя на спящую женщину.

– Эй, Машка, просыпайся!

Женщина открыла глаза и, прикрывшись одеялом, громко зевнула.

– Ты что, уже уходишь?

Лари было пятнадцать лет, женщине – двадцать шесть.

Частная квартира, превращенная в дом свиданий, окупала себя с первого дня. Хозяйка Изольда Рыжова устраивала здесь встречи с малолетними девочками, подростками... Зная слабые места своих клиентов и понимая всю опасность своего весьма прибыльного бизнеса, она тем не менее шла на риск, приводя все новых и новых школьниц и школьников, родители которых ради денег способны были не только отдать свою десятилетнюю дочурку на ночь, но и вовсе продать в рабство.

Лари сюда привел отец, Зименков Борис Петрович.

– Изольда, я буду с Сашенькой, а уж Ларику моему пригласи Машу. – Он поцеловал руку элегантной, с рыбьими глазами Изольде и, подмигнув сыну, скрылся в одной из комнат.

Сашенька – двенадцатилетняя девочка, увидев его, соскользнула с кресла и скинула с себя халатик.

– Вам сделать, как в прошлый раз? – спросила она, усаживаясь ему на колени и невольно пачкая вымазанными шоколадом губами. – Или как я делала тому, толстому, в воскресенье?

От этих слов Борису Петровичу захорошело. И он, забыв о своем простатите, почувствовал себя настоящим мужчиной.

– Как хочешь... Ты все делаешь замечательно...

Лари же, привязав к спинке кровати руки Маши, крепкой загорелой девицы с короткими жесткими черными волосами и упругой кожей, молча сопя мучил ее, проникая по мере возбуждения во все мыслимые и немыслимые места женского тела и зверея от собственной неудовлетворенности и вседозволенности...

Когда она стонала от боли или просто кричала, ему хотелось сделать ей еще больнее, и тогда он доставал из кармана куртки перочинный нож, обмотанный изолентой, и, делая вид, что он играет им, вгонял его между бедер Маши, стараясь тем не менее не порезать ее...

Он балансировал между возможным и невозможным, получая от этого удовлетворение, а страх в глазах девушки воспринимал как должное.

«Ты сейчас находишься в таком возрасте, когда тебе интересно и любопытно все... Вот и пробуй... И запомни, что бы ты ни сделал, за все плачу я...»

О таком отце невозможно было и мечтать. В такие минуты Лари прощал ему все: и постоянные скандалы с матерью, которую отец унижал и даже иногда поднимал на нее руку, и его расстроенные нервы, из-за которых в доме ходили все на цыпочках и старались не дышать в присутствии отца, и его тиранские замашки, в результате которых они оба, Лари и его мать, были вынуждены иногда уходить из дома и ночевать у знакомых или соседей.

Отец был психопатом, так, во всяком случае, сказал про него Монахов, его шеф и друг, но сказал это скорее как о медицинском диагнозе, а не в иронично-презрительном смысле, в каком чаще всего употребляется это слово. А Монахов, равно и как Котельников, являлись для Лари авторитетами: вся эта дружная троица – Зименков, Монахов, Котельников – ядро бывшего «Трансгаза», оказавшись в предпенсионном возрасте, не только выжили, то есть оказались на плаву, но и смогли нажить себе приличный капитал лишь благодаря Монахову и отчасти Котельникову. Сумев быстро сориентироваться после развала государственной структуры «Трансгаза», одной из самых богатых организаций города, Монахов успел создать сразу три дочерних предприятия, которые, пользуясь стихийно списанным оборудованием и льготным кредитом, уже спустя полгода начали приносить прибыль. Не остановившись на этом, Монахов при помощи родственных связей Котельникова сумел вернуть себе практически весь транспортный парк и девятиэтажное здание бывшего «Трансгаза», которое впоследствии сдал в аренду трем крупным коммерческим банкам, ломбарду и риелторским фирмам.

Лари знал это, как знал и то, что не за горами тот день, когда он сменит отца, как сменят своих отцов Жорж Котельников и Герман Монахов. А пока они только учились в лицее и, как говорил Монахов, набирались ума. Лари, Жорж и Герман дружили с самого детства, хотя были совершенно разными.

Лари был гибким и сообразительным «хлюпиком-интеллигентом», презиравшим физический труд, и обладал какой-то физической ленью. То есть он мог бы часами корпеть над учебниками и книгами, не испытывая усталости, поскольку ему нравилось читать, запоминать и пересказывать прочитанное, но стоило его попросить сделать что-то, имеющее отношение к физическому движению или перемещению в пространстве (сходить, принести, убрать, пробежать, наклониться...), как он чуть ли не заболевал. У него сразу начинали болеть руки и ноги, он жаловался на головную боль... Его организм словно защищался, протестуя против какого бы то ни было движения. Но это относилось к чему угодно, только не к сексу. Здесь Лари было не узнать. Он превращался в гибкого и неутомимого сладострастника, который ради удовлетворения своих прихотей мог бы пешком пройти вдоль и поперек весь город или переплыть неширокую реку.

Лари из всех своих друзей был, пожалуй, самым самолюбивым, и это отчасти повлияло на его отношение к учебе. Он был круглым отличником, чем постоянно бравировал. Но единственное, что так раздражало его дружков, это была его склонность к резонерству: он и часа не мог бы прожить без того, чтобы не цитировать кого бы то ни было, и делал это, причем уже бессознательно, почти инстинктивно. Вероятно, его обращение к мастерам слова организовывало и его собственные мысли.

Герман Монахов был тоже ленив, но талантлив и безалаберен до крайности. Ему все давалось легко, а потому практически все, к чему он стремился, давалось ему без особых усилий. Сложности были только в точных науках, здесь на способностях выехать было почти невозможно: каждый материал вытекал из предыдущего и, наслаиваясь, начинал пугать Германа своей кажущейся на первый взгляд непостижимостью и, главное, объемом. Он запустил учебу и держался в лицее лишь за счет своего отца да успехов в области литературы и естествознания.

В отличие от Лари, бледного светловолосого и тонкокостного женственного подростка, Герман был ярок и красив. Темные волосы, красивые зеленые глаза, стройная фигура – все это всегда было предметом зависти как Лари, как и Жоржа. Но если Лари познавал женщин в «доме Изольды», куда его привел отец и куда он потом уже ходил один, то Герман знакомился с девушками и женщинами на улице. Он был обаятелен и знал, как и чем расположить к себе понравившуюся ему особу. В ход шли в основном деньги, подарки и еда. Как только черный «мерседес» отца отъезжал от дома, Герман, уже чувствуя себя хозяином квартиры, принимался названивать своим подружкам, чтобы договориться о встрече.

Он назначал им свидания часа на два дня, как раз в это время заканчивались занятия в лицее. Иногда к нему присоединялся и Жорж, рыжий и кудрявый юноша с нежным румянцем и большими голубыми глазами. Он был полноват, белокож, рыхл и ужасно комплексовал по поводу своей внешности. Что касается его учебы, то он был средним во всем. Но учителя в лицее, зная, что он сын самого Котельникова, в случае если оценка его знаний колеблется между тройкой и четверкой, ставили ему, конечно, четверку. Он был ударник.

Секс в его жизни появился лишь благодаря Герману, который давал ему «попользоваться» своими девушками, хотя и в его же присутствии. Познакомиться самостоятельно с девушкой Жорж был не в состоянии. Он считал себя толстым, неуклюжим и неумным. И здесь требовалось время, чтобы он переболел этой инфекцией, называемой «низкая самооценка».

– У меня встреча... Сегодня какое число?

– Второе ноября.

Лари оделся, достал из кармана джинсов письмо, полученное им сегодня по почте, и прочел его еще раз: «Лари, есть дело. Приходи на татарское кладбище 2 ноября к четырем часам. Герман».

Почерк Германа. А это означало, что надо идти. Хотя дело наверняка будет не денежное, как хотелось бы Лари, а скорее всего его просто приглашают покурить травку. Значит, будут машина, девочки и прочее...

Он вышел из комнаты, так и не посмотрев на Машу и даже не попрощавшись с ней.

На улице, поеживаясь от холода, он остановил машину и попросил довезти его до дома. Дома принял горячую ванну, побрился (поскреб и без того гладкую нежную кожу), надел новые джинсы и цветной крапчатый итальянский джемпер, уложил волосы феном, побрызгался туалетной водой и, сказав матери, что идет к Герману, ушел.

Таксист, привезший его на кладбище, словно предчувствуя что-то, спросил:

– Может, за тобой заехать? Темно уже... Сейчас мертвые татары начнут выходить из своих могил...

Лари лишь хмыкнул и отвернулся от него. Машина уехала. Он остался один возле ворот. Появившаяся непонятно откуда старуха-нищенка, подошла к нему и попросила денег. Он брезгливо сморщился и отвернулся. Тогда она что-то подняла с земли и швырнула в него... Но промахнулась и зло выругалась. А до Лари донесся неприятный сладковато-пряный запах, словно рядом пролили дешевые духи... Он повернулся, чтобы еще раз взглянуть на старуху, но ее уже нигде не было...

И вдруг он услышал, как его позвали:

– Лари, я здесь... – Это был Герман.

Он повернулся и пошел на голос. Кладбище почти не освещалось. Он шел по дороге в обратную сторону от ворот, и ему мерещился звук приближающейся машины, в которой, как он предполагал, должен был находиться Герман.

И вдруг он услышал какой-то вскрик, а потом послышались быстрые упругие шаги, словно кто-то несся на него с огромной скоростью... Но это был не человек. Черное пятно, движущееся навстречу ему по дороге, приближалось, увеличиваясь с каждым мгновением...

Огромное черное существо сбило его с ног, повалило на землю, и последнее, что почувствовал Лари, это смертельный страх и нечеловеческая боль, когда его голова отделялась от тела... Хрипловатый рык и булькающие звуки хлещущей из разорванного горла крови он уже не слышал. Как не слышал и остальных ночных шорохов и тонкого высокого голоса...

Оставив Монахова в морге (несчастный отец заявил, что не позволит и «дальше уродовать сына вскрытием», и наотрез отказался покидать морг до утра), Логинов с Наталией вернулись домой.

– Я так никогда, наверное, и не привыкну к смерти... – сказала Наталия уже дома, когда они на кухне пили горячий чай. – Я говорила тебе об этом уже не один раз, но и молчать тоже не могу... Какая страшная смерть... Ведь у него голова держится на одних позвонках... Может, это собака-людоед?

– А почему тогда следы кошачьих когтей? А при чем тут рыбья чешуя?

– Не знаю... Разве что его покусали или убили где-нибудь, где было много чешуи... Но я повторяюсь...

– Я вот хотел тебя спросить... о твоих видениях... Ведь должна же быть какая-то закономерность?.. Что, если тебе задать вопрос, а потом попросить тебя поиграть на рояле, что тогда будет?

– Не знаю... Но боюсь, что если ты спросишь меня, кто убийца или что-нибудь в этом роде, то навряд ли я вот так сразу смогу его увидеть...

– Возьмем, к примеру, рыбью чешую... Давай поэкспериментируем... Я тебя спрашиваю: откуда взялась рыбья чешуя? И ты с мыслью о рыбе идешь, садишься за рояль...

– Ты это серьезно?

– Я не знаю, конечно, может, я несу полную чушь, но попробовать-то можно...

– Я попробую, если ты пообещаешь мне в случае успеха генеральские погоны...

– Я посажу тебя в кресло прокурора... Только скажи, при чем здесь, черт возьми, эта чешуя?!

– Что это ты ругаешься, как извозчик... Успокойся, возьми себя в руки...

Она встала и вышла из кухни. Логинов замер и прислушался: вскоре до него донеслись звуки рояля.

Потом стало темно, запахло тиной, сыростью и гарью... Стало трудно дышать, откуда-то повалил дым... А когда он немного рассеялся, она сумела разглядеть небольшое строение... И вдруг она увидела живое существо: сгорбленная темная фигурка юркнула в дверь строения... И вот как раз в тот момент, когда отворилась дверь, в лицо Наталии пахнуло терпким вкусным запахом копченой рыбы... Это было настолько натурально, что она почувствовала, как еще немного, и она сама войдет в эту дверь и начнет искать источник этого потрясающего аппетитного запаха...

Между тем ее пальцы продолжали скользить по клавишам, извлекая мелодию из «Песни без слов» Мендельсона...

– Чем это здесь так пахнет? – услышала она и оторвала пальцы от клавиш: это было неслыханно – ее потревожили в самое неподходящее время!

Она резко повернула голову и увидела заспанное личико Сони. Но на нее она злиться не могла, поэтому просто встала и тихонько вздохнула:

– Сонечка, я только что была в очень странном месте, и возможно, что еще немного, и мне бы открылась тайна... Ты понимаешь, о чем я?

– Извини... Я не хотела... Это инстинкт самосохранения... Я проснулась от запаха гари и подумала, что забыла что-то на плите... Меня же можно понять? – Она тоже расстроилась и уже чуть не плакала. – Может, я сейчас уйду, а у тебя все восстановится?

Но Наталия и сама была удивлена не меньше Сони, когда поняла, что в кабинете стоит дым и что тот вкусный запах копченой рыбы, от которого у нее начала вырабатываться слюна, не развеялся и продолжал дразнить ее...

– По-моему, это была коптильня... Соня, а ты не видела Игоря?

– Видела... Он спит в кресле... Скоро шесть часов, а вы еще не ложились... Что случилось?

– Ничего особенного, просто надо было кое-что проверить... – И как ни хотелось ей рассказать про Германа, она все же сдержалась...

– У тебя тайны? Ты не доверяешь мне?

«Вот так всегда, – подумала Наталия, – стоит только приблизить к себе кого-то, как сразу же начинаются сложности...»

– Я тебе доверяю, Сонечка, но, как мне кажется, в твоем положении тебе не стоит знать всего того, чем мы занимаемся... Это грязь, это смерть, это страшно, наконец... Ты понимаешь меня? Мне бы хотелось, чтобы ты побольше отдыхала, смотрела комедии, слушала приятную музыку, гуляла и не забивала себе голову этими кошмарами... Абстрагируйся и забудь, что ты живешь под одной крышей с полусумасшедшей музыкантшей, которую посещают видения, и прокурором города... Ты понимаешь, о чем я?

– Кого-то убили? – как ни в чем не бывало спросила Соня, словно она и не слышала всего того, что только что ей сейчас наговорила Наталия. – Я знаю этого человека? Это связано с Сарой? Ну скажи мне, пожалуйста... Сережа тоже молчит... Ты ему, случайно, ничего такого не говорила?

– Нет... Но если быть до конца честной, то я сказала Логинову... Он должен знать, чтобы не травмировать тебя...

– Но ведь он же может сказать Сапрыкину, и тогда все будет кончено! – разволновалась Соня.

– Ты очень странно рассуждаешь... Но это твое личное дело... Что касается меня, то я все сказала... И не обижайся...

Соня молча повернулась и вышла из кабинета. Но через минуту вернулась и сказала:

– Знаешь, здесь так пахнет копченой рыбой... У меня слюнки текут...

– Ну так поди и поешь... У нас же еще осталась...

Было утро, но в комнате было темно, пасмурно и неуютно. Игорь, которому удалось поспать всего пару часов, чувствовал себя разбитым и невыспавшимся. Наталия же, закутавшись в теплый халат, мечтала о большой чашке горячего чаю... Они с Соней все-таки съели целую копченую селедку, после чего Соня почти без труда выпытала у Наталии про Германа.

– Коптильню? А ты не могла бы зарисовать ее?

– Это еще зачем? Обычная избушка...

– А то, что чешуя могла быть и на коптильне... Ведь ты же сама сказала, что пахло копченой рыбой... Значит, можно сказать, что эксперимент удался... – Он закрыл глаза и натянул одеяло до подбородка: – Если бы ты знала, Ната, как мне не хочется покидать эту теплую постельку... Знаешь, иногда мне кажется, что я оказался прокурором совершенно случайно, что мне просто не повезло в жизни... Ну что такое прокурор? Это реки крови, трупы, преступники, смерть...

– Вот и я тоже сейчас подумала: с какой это стати я провела всю ночь у Монахова, вытрясая у него информацию о погибшей в прошлом году учительнице математики, когда мне положено в ноябре вообще отдыхать! Ведь я, если ты, конечно, не забыл, преподавательница сольфеджио, музыкальной литературы и фортепиано вообще-то... А в музыкальной школе, где я должна работать, сейчас осенние каникулы... Напрасно я согласилась вести это дело...

– Ты про Литвинову? Что-нибудь новое? И при чем здесь Монахов?

– Ты можешь, конечно, не поверить, но у Монахова с Литвиновой был роман...

– Роман? Но как ты об этом узнала?

– Все очень просто: вчера я была на поминальном обеде в лицее и узнала массу интересных вещей... Но самое главное, это то, что у Литвиновой в лицее могли бы быть большие неприятности вплоть до увольнения, и только покровительство Монахова позволило ей не потерять работу... Он собирался, как я поняла его, жениться на ней...

– А что за конфликты в лицее?

– У нее оказался очень тяжелый характер... Она была максималисткой и бравировала своими принципами и бескомпромиссностью...

– А с кем конкретно она конфликтовала?

– Да со всеми понемногу... Ну посуди сам: на поминках никто, кроме директрисы, о ней не сказал ни слова. Разве это нормально?

– А ты не пробовала разговаривать с учителями?

– Я не могла. Они все сидели за столом и ели... Пренеприятное зрелище, скажу я тебе... Вообще непонятно было, зачем они там собрались...

– Сама же сказала, что они ели... А кто оплачивал это странное мероприятие?

– Монахов!

– Интересно... – Логинов все же поднялся и накинул халат. – Знаешь, я не удивлюсь, если окажется, что история Литвиновой еще не закончена... А что, если в ее смерти виноват как раз Монахов? По-моему, это логично. Только человек, чувствующий свою вину, способен на этот странный поступок...

– Ты имеешь в виду поминки?

– Ну да... Давай ты будешь держать меня в курсе дела... И если тебе понадобится наша помощь – скажешь. Идет? Обещай мне, что будешь предельно осторожна...

– Ты думаешь, что Монахов способен...

– А почему бы и нет? Он жил спокойно целый год...

– Откуда ты знаешь, что он был для него спокойным?

– Да потому что никакого уголовного дела возбуждено не было, Литвинову похоронили, а с ней и все вопросы... И вдруг заявляешься ты и начинаешь ворошить прошлое... В случае если Монахов виноват в ее смерти, он обязательно насторожится и будет ждать твоих дальнейших действий...

– Но какие могут здесь быть действия? Ведь если он и виноват, то скорее всего в каком-то нравственном, духовном плане... К примеру, Литвинова узнала, что у него есть еще какая-нибудь женщина... Сара...

– Сара? А при чем здесь Сара?

– При том... – Она покраснела и прикусила губу: проговорилась! – При том, что Монахов совсем недавно сделал предложение и Саре... нашей Саре Кауфман! А кто их знает, может, они встречаются уже не первый год!

– Ну и подружка у тебя... С ней не соскучишься...

– Дело не в Саре, а в Монахове. Он мог наобещать Литвиновой золотые горы, а потом просто бросить ее, как это принято у вас, у мужчин... Мне известно, что Литвинова была влюблена в журналиста Самсонова. Знал об этом и Монахов, поэтому-то он и отправил этого Самсонова в Москву, чтобы не мешался под ногами... А тот и рад стараться! Литвинова этого могла не знать. Вот Самсонов уезжает, Монахов делает ей предложение, и она... соглашается... Представляешь, какую работу она должна была провести в своей душе и в своих мозгах, чтобы заставить себя позабыть Самсонова и согласиться соединить свою жизнь с человеком, который почти в три раза старше ее... И это при том, что все окружающие люди знают ее как человека принципиального и жесткого, бескомпромиссного и волевого... Тебе не кажется это странным?

– Монахов богат, поэтому ради денег можно спрятать подальше не только принципы, но и совесть, я уж не говорю о чести... Все мы живые люди...

– Возможно, что ты и прав...

– Но вообще-то, когда я говорил о том, что Монахов мог быть повинен в ее смерти, я имел в виду вину совершенно другого толка...

– Не понимаю...

– А что, если он ее убил?

– Логинов! Это гениально! Как же я раньше-то об этом не подумала! Только непонятно, чем же она так насолила ему, что он ее убил? Кроме того, ты сам только что сказал мне о том, что на ее теле не нашли следов насильственной смерти... Ее вскрывал Романов?

– Нет... Романов тогда сильно простыл, и вскрытие проводил Сеня Алебастров из мединститута. А что касается причин убийства, то одной из самых важных причин могла быть, как тебе это ни покажется странным, финансовая...

– Как это?

– А так, что Монахов мог нарочно рассказать тебе историю их любви, хотя на самом деле их отношения могли носить чисто деловой характер...

– Но она всего лишь преподаватель математики!

– Да хоть уборщица. Представь, что Литвинова совершенно случайно получила доступ к какой-нибудь секретной информации, с помощью которой начала шантажировать Монахова... Или же просто что-то такое узнала, чего ей не следовало знать, и Монахов из боязни шантажа мог убрать ее... Для этого принялся открыто ухаживать за ней...

– Совершенно верно, директриса лицея рассказала мне, что он на глазах у всех возил ее на своем «мерседесе»... Казалось бы, ну встречались бы где-нибудь на нейтральной территории, зачем же у всех на глазах-то?

– В том-то и дело... Но теперь все осложнилось. Убили его сына.

– Почему убили? Его могла просто загрызть собака.

– А следы кошачьих когтей? А рыбья чешуя?

– Головоломка какая-то... Чувствую, что надо мне встретиться с Алебастровым... Как ты, говоришь, его зовут?

– Сеня, Семен. Он преподает анатомию в мединституте, но иногда подрабатывает в морге... Вернее, когда его попросят...

В дверь постучали. Она вздрогнула от неожиданности.

– Все остывает, а тебе, Игорь, еще полчаса назад нужно было выходить из дома... – послышался нежный голосок Сони.

И Логинов, опомнившись, подскочил с кровати и кинулся из спальни.

Кафе «Арлекино» располагалось в подвале девятиэтажного дома, но считалось одним из самых известных и популярных молодежных заведений города. Вечерами здесь звучала громкая музыка, парни и девушки, приехавшие сюда с самых окраин, могли найти в этом полутемном подвале все, начиная с хорошей порции тяжелого рока, металла, поп и диско и кончая выпивкой и наркотиками... Утром все видимое пространство вокруг кафе было усыпано окурками, пустыми банками из-под колы и пива, обертками от жевательной резинки, печенья, шоколада... А из подъездов близлежащих домов уборщицы выгребали разноцветные использованные презервативы, рваные колготки и даже нижнее белье... Молодежь веселилась.

В утренние часы кафе было открыто, как ни странно, для детей, которые приходили сюда, чтобы съесть горячий гамбургер, сосиску с булкой и кетчупом, выпить пепси или фанту и поиграть в игральные автоматы или в компьютерные игры.

Наталия спустилась по крутой мраморной лестнице и открыла тяжелую дубовую дверь: за два года существования «Арлекино» хозяева сумели получить достаточную прибыль, чтобы отделать помещение по последнему слову европейского дизайна, закупить оборудование для кухни, компьютеры и даже кондиционеры, благодаря которым, кстати, в утренние часы в кафе не оставалось ни следа от сигаретного дыма, перегара и запаха пота... Здесь было свежо и прохладно. Пахло свежим кофе и горячими булочками.

Она подошла к буфетной стойке и уселась на высокий круглый стул. Девушка с заспанным бледным личиком смотрела на нее выжидательно.

– Мне кофе и один апельсин.

В кафе в этот ранний час почти никого не было.

– Я ищу одного человека, – сказала Наталия и сделала несколько глотков горячего кофе. – Его зовут Герман. Мы должны были с ним встретиться здесь вчера в три. Но я не смогла прийти... Скажите, он приходил?

– Монахов, что ли? – покраснела девушка. – Да, он был... Спрашивал вас... Это вы Настя?

– Да...

– Но я так поняла, что он получил еще одну записку... Я почему запомнила, у нас не так часто оставляют записки или письма... Но Герман – это совсем другое дело... Он всегда и всем нужен... Так вот, примерно в три часа к нему подошла девушка и отдала в руки записку. Он прочитал и, судя по выражению его лица, был сильно удивлен...

– А девушку-то он знал?

– Думаю, что нет, потому что когда он прочитал записку и обернулся, чтобы ее расспросить, ее уже не было... И он тогда еще спросил у меня: «Ты эту не видела?» Обычно он обращается к своим девушкам по имени, а тут вдруг это грубое «эту»... Поэтому я и решила, что он с ней не был прежде знаком...

– А вы ее запомнили?

– Конечно... Яркая красивая девица...

– Она и раньше здесь бывала?

– Ни разу. Я бы запомнила. И хотя здесь по вечерам бывает столько народу, что не протолкнуться, я как-то почти всех знаю в лицо... Мне за это платят...

– А зачем вам знать всех в лицо?

– Просто люди постоянно разыскивают друг друга, вот и приходится их запоминать не только в лицо, но и по именам... Например, меня спрашивают: ты не видела здесь Катю Рыжую? И я отвечаю, что она только что вышла с каким-то парнем по имени Макс, но сказала, что скоро вернется... И все в таком роде...

– Понятно. А сколько хотя бы лет было этой девушке?

– Трудно сказать... Может, двадцать с небольшим.

– А что было потом, после того как Герман прочитал записку?

– Знаете, он сказал, что ему еще ни разу не приходилось... Можно я это слово пропущу?

– Как хотите, – сначала не поняла Наталия. – А в чем дело?

– Он сказал: мне еще ни разу в жизни не приходилось... словом, заниматься этим на кладбище... И я так поняла, что ему кто-то назначил свидание то ли на кладбище, то ли рядом с ним...

– А что было потом?

– Ничего, он выпил вот, как вы, чашку кофе и ушел... А вечером его не было...

– Понятно. Вот, держите, спасибо большое... – Наталия положила на стойку десятитысячную купюру. – Можно от вас позвонить?

– Конечно. – Девушка быстро спрятала в карман деньги и достала откуда-то снизу телефонный аппарат. – У нас через девятку...

Наталия набрала номер Сапрыкина:

– Сережа? Это я. Будь на месте. Сейчас я приеду к тебе с одной симпатичной девушкой. Все... – и положила трубку.

Девушка испуганно смотрела на нее:

– Это вы не меня имели в виду?

– Именно вас... Скажите, как вас зовут?

– Анжелика.

– Красивое имя. Скажите, Анжелика, вы умеете рисовать?

– Немного, а что? Я все равно никуда с вами не поеду... У меня работа...

– Вас есть кому заменить?

– Нет, я здесь одна... А что случилось?

– А то, что вчера вечером на кладбище нашли труп Германа... Вот мне бы и хотелось, чтобы вы попытались нарисовать портрет девушки, которая передала ему записку...

– Германа убили?

– Пока неизвестно... Но вы же и сами понимаете, что он оказался на кладбище не случайно...

– Да, конечно... Я сейчас позвоню Григорию Михайловичу и предупрежу его, что закрою на время кафе...

Ему потребовалось всего сорок минут, чтобы съездить за ней в поликлинику, где она работала медсестрой, и привезти ее в прокуратуру.

На вопрос, кто дал ей эту злополучную записку, Женя Березкина – так звали соседку – ответила, что ее остановила около кафе «Арлекино» какая-то женщина лет сорока пяти и попросила передать записку кому-нибудь из обслуживающего персонала кафе «для Германа».

– Она назвалась матерью этого самого Германа и объяснила мне, что и сама бы спустилась в кафе и передала записку, но Герман мог быть там, а у них очень сложные отношения, что он вот уже три дня как не ночевал дома... Я даже не стала особенно прислушиваться к ее словам, потому что мне не составляло никакого труда передать записку...

Она смотрела испуганными глазами на Сапрыкина, затем перевела взгляд на Анжелику:

– Я вас узнала, ведь это вы были за стойкой в тот день?

Анжелика кивнула.

– Женя, а ты не могла бы описать ту женщину, которая назвалась матерью Германа?

– Наверное... Она была очень странно одета... Знаете, чуть ли не старинное синее пальто, сильно приталенное и широкое в бедрах... На голове белая «таблетка», знаете, в старину носили такие шляпки... Волосы у нее были седые, а почти все лицо скрывали очки в черной и очень грубой оправе. Я еще подумала тогда, что я бы и сама сбежала из дома, будь у меня такая мамаша... Она показалась мне ненормальной...

– Она была пьяна?

– Нет, но от нее пахло каким-то ужасным одеколоном... на спирту... а еще нафталином...

– Какого она была роста?

– Довольно высокого. Я бы даже сказала, что она была стройная...

– А кожа? Нос, губы? – пыталась представить ее Наталия. Когда она услышала про синее пальто и белую «таблетку» на голове, ей стало жарко.

– Кожа бледная, но как будто без морщин, нос обыкновенный, а губы накрашены коричневой помадой... Страшноватая она, конечно...

Вернувшись домой, она рассказала Соне об этой женщине. Мысль о том, что у нее снова появилась возможность говорить с Соней на любую тему, приносила ей радость. Она вдруг поняла, что Соня, несмотря на то что они живут под одной крышей и которая всегда была в курсе всех ее последних дел, даже зная обо всех преступлениях и смертях, о которых они ей рассказывали, все равно относилась к ним, как к чему-то такому, что не могло иметь к ней никакого отношения. Она абстрагировалась от этой информации, а потому воспринимала ее совершенно не так, как воспринимала ее Наталия... Соня же не видела многочисленных трупов, которые приходилось видеть Наталии, не участвовала она также и в опасных поездках, где приходилось рисковать жизнью...

Она лишь единственный раз в своей жизни оказалась в доме, нафаршированном трупами, да и то по чистой случайности... Но и это вскоре забылось.

– Что же ты теперь собираешься делать? – Соня вымачивала семгу в молоке с самого утра, а теперь аккуратно разрезала на ровные ломтики. – Поедешь к Алебастрову? Какая строительно-ремонтная фамилия...

– Придется... Но по пути я все-таки заеду в лицей... Я хочу поговорить с кем-нибудь из преподавателей...

– Звонила Сара, сказала, что заедет вечером за какими-то носовыми платками...

– Ой, я же совсем забыла ей отдать платки! Я тебе их не показывала? Они обшиты кружевом ручной работы...

Но показать носовые платки ей помешал Захарченко. Он позвонил и сказал, что находится возле ее дома, и попросил разрешения зайти к ней.

Он выглядел таким же рассеянным, как и в первый свой приход.

Наталия пригласила его выпить чаю. Соня пошла в свою комнату прилечь.

– Я бы не хотел выглядеть навязчивым, но мне бы хотелось узнать, как идет расследование?

– Оно бы шло намного быстрее, если бы вы, Андрей, были со мной откровеннее...

– Что вы имеете в виду?

– Монахова. Почему вы не сказали мне, что у Литвиновой был роман с Монаховым?

– Потому что у нее не могло быть никакого романа с этой старой и порочной развалиной!

– Это вы так говорите, а он мне сегодня ночью говорил обратное... Он сказал мне, что у Литвиновой к нему была... страсть...

– И вы поверили? – Он усмехнулся и отправил в рот маленькое пирожное. – Ерунда! Зачем ей было испытывать к нему страсть, когда у нее был Самсонов, я, наконец! Она была молодой симпатичной женщиной и могла бы найти себе кого помоложе, чем Монахов...

– Но ведь вы не станете отрицать того, что они встречались?

– Да, они встречались.

– А теперь ответьте мне, откуда вы могли знать о Монахове, если в тот момент, когда у них начался этот роман, вы были в Сирии?

Он понял, что попался. Он поперхнулся пирожным, закашлялся и едва пришел в себя. Со слезами на глазах он сидел перед Наталией и не знал, как ему вести себя дальше. Но затем все же решился:

– Я виноват перед вами... Я обманул вас, когда сказал, что ничего не знал о смерти Иры... Конечно же, мне сообщили об этом...

– Но кто?

– Ее приятельница, Лариса Щербакова... Я оставлял ей все свои адреса, телефоны, мы переписывались... И это от нее я узнал о романе Ирины с Монаховым. Я не поверил... Мне казалось это невероятным! Лариса же мне сообщила о том, что Самсонов уехал в Москву, и я сразу понял, чьих это рук дело... Кто бы взял Самсонова в Москву, если бы не Монахов? Да никто! И вот тогда я приехал домой... вырвался буквально на пару дней... На ноябрьские праздники!

– И вы встретились с Ирой?

– Да... Мы встретились... И крепко повздорили... Причем так крепко, что у нее началась истерика... Представьте, она кричала, что любит Монахова, и тут я не выдержал и влепил ей пощечину!

– Когда это было?

– Это было первого ноября, в лицее начались каникулы.

– Где и во сколько происходил ваш разговор?

– Мы были на даче ее покойной тетки в Сосновом Бору.

– Это вы убили ее?

– Нет, я не убивал! После того как я ее ударил, я словно сошел с ума... Я выбежал из дома...

– Какого дома?

– Там дача, как дом, жить можно...

– А кто-нибудь еще знал о существовании этой дачи?

– Думаю, что нет... Дело в том, что Ирина собиралась ее продавать и испытывала от этого угрызения совести... Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь знал об этом... Но я не вмешивался...

– А кому принадлежала инициатива встретиться именно в Сосновом Бору?

– Ей, конечно! Она больше всего на свете боялась, что ее могут увидеть вместе со мной и доложить Монахову.

– Так как же она все-таки к вам относилась?

– Трудно сказать... Я так думаю, что она согласилась со мной встретиться только лишь из-за того, что чувствовала какую-то вину... Понимаете, она же мне оставляла надежду, а тут вдруг это ее совершенно дикое решение выйти замуж за Монахова... Я думаю, что она переживала и хотела мне объяснить причину своего поступка... Но скорее всего она хотела оправдаться не столько передо мной, сколько перед собой.

– Вы сказали, что крепко повздорили. Но из-за чего?

– Я сказал, что она собирается выходить замуж за денежный мешок, за старый и вонючий денежный мешок... Именно так я и сказал... И тогда она оскорбила меня, она сказала, что это я виноват в том, что допустил это, что я струсил перед Самсоновым и сбежал, оставив ее одну... А потом вдруг она стала плакать и причитать, что она любит Монахова, что испытывает к нему страсть... Сейчас-то я и сам понимаю, что скорее всего она была права и что именно этот старик пробудил в ней женщину, то, чего не сумел сделать я... И пусть даже их чувства в самом начале основывались на каком-то расчете (Монахову была нужна умная и рассудительная, здоровая и молодая жена, а Ирине – просто семья и достаток), то потом между ними завязались более теплые, более интимные и, может быть, даже нежные отношения...

– А за что вы ее ударили по лицу?

– За предательство... Я не мог слушать, как она говорит о своей страсти к Монахову... Я не выдержал!

– Вы ударили и убежали? А может, вы увидели, что она упала, стукнулась головой и умерла?

– Да не падала она и не ударялась! Что вы такое говорите! Она стояла и молча держалась за щеку, а потом разрыдалась... И я выбежал... Добежал до станции, сел на электричку и уже вечером первого ноября я сел на поезд и поехал в Москву...

– А когда вы узнали о смерти Литвиновой?

– Спустя месяц, когда получил письмо от Ларисы. Представьте себе мое состояние, когда я узнал о том, что она утопилась именно первого ноября, в тот день, когда мы были с ней в Сосновом Бору, да и тело ее нашли в реке в этом же районе... Конечно, я испугался... Но Лариса писала, что это было самоубийство, поэтому я сразу же отверг мысль о том, что моя пощечина послужила непосредственной причиной ее смерти, вы понимаете меня? Ведь она же сама дошла до реки...

– Вы вернулись сюда спустя год... Что руководило вами, когда вы наняли меня узнать причину ее самоубийства?

– Я хотел очиститься морально. Я любил ее... Но я не верю, что она покончила с собой из-за нашей ссоры... Ведь я ровным счетом ничего не значил в ее жизни...

– И вы надеетесь, что виновника, которого я, быть может, найду, будут звать Константин Андреевич Монахов? Вы этого ждете от меня?

– А почему бы и нет?

– Спасибо за откровенность. Наверное, мне следует сообщить вам, что Монахов если и был косвенно виноват в смерти вашей возлюбленной, то наказан сполна...

– В смысле?..

– Вчера вечером погиб его единственный сын Герман... Его нашли на кладбище с прогрызенным горлом...

– Как это?

– Предполагается, что на него напало какое-то животное, вероятно, собака... Поверьте мне, это страшная трагедия для человека, у которого не осталось в жизни больше никого из близких...

– Это его Бог наказал... – сказал Захарченко, раздувая от волнения ноздри. – И не считайте меня жестоким... Просто за все в этой жизни надо платить.

– И как же вы расплатились за ту пощечину?

– Бессонницей! Я почти не спал весь этот год, мне всюду мерещилась Ирина... И когда мне удавалось заснуть, то я просыпался в холодном поту и мне казалось, что в комнате стоит запах тины и водорослей... Да, мне снились кошмары! Она, Ирина, не покидает меня до сих пор...

Он ушел, а Наталия еще долго сидела в кресле, не в силах пошевелиться, и анализировала все увиденное и услышанное ею за последние пару дней.

Что выходило? Она открыла блокнот и сделала там записи:

«1. 2 ноября прошлого года в реке в районе Соснового Бора нашли тело Ирины Литвиновой.

2. 1 ноября прошлого года на даче ее покойной тетки в Сосновом же Бору произошла встреча Литвиновой с Захарченко, закончившаяся ссорой и пощечиной.

3. 1 ноября после ссоры с Литвиновой Захарченко спешно уезжает в Москву, чтобы оттуда вернуться в Сирию. (Проверить.)

4. 31 октября прошлого года Монахов делает официальное предложение Литвиновой, а уже 1 ноября, то есть на следующий день, она топится.

5. Спустя ровно год, день в день, 1 ноября погибает сын Монахова.

6. 1 ноября в лицее на деньги Монахова устраивается поминальный обед – фарс!

7. 1 ноября ко мне приходит Захарченко и просит найти виновника самоубийства своей возлюбленной.

8. Записку, из-за которой погибает Герман Монахов, передает через случайную прохожую (Женю Березкину) женщина неопределенного возраста, одетая в синее пальто и белую «таблетку» – в то, во что была одета в моих видениях молодая женщина, которую я видела входящей в кондитерскую со словами: «Господин Берковский, ау!», не хватает лишь песцовой горжетки и аромата булочек с ванилью...

9. Коптильня и рыбья чешуя, о которой я думала в связи с чешуей, найденной в волосах Германа. Что все это значит? Кто та старуха или старик, входящая или входящий в коптильню?

10. Кого имел в виду Монахов, когда вскрикнул, узнав, что с Германом случилось несчастье: «Они убили его, да? Эти скоты убили его?» Кто эти скоты?»

– Извините, мне надо с вами поговорить, – догнала ее Наталия и постаралась улыбнуться, чтобы та раньше времени не запаниковала.

Лариса Щербакова была высокого роста, с длинными волосами, видневшимися из-под красного кашемирового берета. У нее было угловатое тело подростка, женственности было мало. Такие женщины, как правило, так до старости и остаются старыми девами и живут жизнью племянников или более удачливых в личной жизни родных сестер или братьев. Это, как правило, добрые и приветливые люди, ценящие свою причастность к чужой жизни и находящие в этом удовольствие. Такую женщину-подростка часто можно увидеть гуляющей с самым красивым мужчиной города. Опираясь на его руку, она как бы говорит всем своим видом: посмотрите, я иду с этим мужчиной, я посвящена в его тайны, я живу его жизнью... На самом же деле, мечтая провести с этим мужчиной ночь, такая женщина обречена всю жизнь служить ему жилеткой для слез. Это она будет ему устраивать встречи и свидания, это она будет ему вязать свитера и ходить в аптеку за лекарством для его жен, любовниц и детей...

– Я вас слушаю... – Лариса улыбнулась, показывая ровные и красивые зубы. – Давайте отойдем, а то сейчас будет звонок...

Они отошли к окну.

– Мне надо с вами поговорить о Литвиновой...

– Да-да, я так и поняла... Я видела вас вчера на поминках... Тогда, может, выйдем на улицу? Здесь нам не дадут поговорить... – И словно в подтверждение ее слов раздался звонок, и все пространство вокруг ожило, из классов стали выбегать дети...

– Я на машине.

Они сели в машину. Наталия предложила Ларисе сигарету, и не ошиблась. Та, благодарно кивнув, с жадностью затянулась ароматным теплым дымом.

– Вы та самая Наталия Орехова, которую нанял Андрей?

– Он и об этом вам рассказал?

– Да, мы с ним старые друзья... У него сейчас сложный период... Вы ведь поможете ему?

– Конечно... Но и вы тоже помогите мне. Расскажите, какой была Ирина Литвинова? Почему вчера о ней никто не сказал ни слова? Зачем вообще тогда было собираться?..

– Понимаете, вы человек новый, непосвященный и потому просто не можете в полной мере оценить то, свидетелем чему были вчера... Дело не в Ире, а в Марцеловой... Вы же знаете, что наш лицей – один из престижнейших и дорогих в городе... И каждый держится за свое место руками, ногами, зубами, всем, чем только возможно... Не спорю, Ира была сложным человеком, с ней трудно было найти общий язык. Она считала себя умнее многих, а это, как вы понимаете, не могло не раздражать... Но тем не менее ей многое прощалось в силу ее возраста... Но Марцелова... Она ненавидела Иру. И об этом знали все. Лицей – это детище Майи Борисовны. Она здесь – самая главная. И представьте себе, что появляется Литвинова и становится практически неуязвимой! Все в школе знали о той симпатии, которую питал наш самый крупный спонсор к Ирине, понятное дело, мы иронизировали при случае, но все равно, как ни верти, завидовали ей... А она упивалась этим положением, она черпала в нем силы и пользовалась этим при каждом удобном и неудобном случае... Она могла сказать на уроке все, что ей только заблагорассудится... Вплоть до выступления против самой Марцеловой... Но больше всего доставалось девятому «а», в котором учились Герман Монахов, Лари Зименков и Жорж Котельников... Это друзья, и отцы их тоже друзья... В принципе неплохие ребята, но уж больно разбалованы... Ира же добилась того, что в классе установилась все-таки дисциплина... Уверена, что Марцелова рассказала вам вчера о том, как Ира швырнула в Германа банку из-под колы... Да, это так... А кто из учителей не испытывал подобного желания? Но мы просто вынуждены себя сдерживать, а вот Ира расслабилась...

– И что Герман?

– Он, в сущности, ребенок... Подулся, да и перестал...

– Вы уже знаете, что он погиб?

Лариса уронила сигарету:

– Погиб? Гера? Нет, нам ничего не известно... Что вы такое говорите?

– Его нашли вчера мертвым на кладбище. Кажется, на него набросилась собака...

Пока она говорила это, ее фантазия нацепила на нос сидящей перед ней Щербаковой крупные очки в черной оправе, а на голову надела белую «таблетку».

– Что с вами?

Наталия очнулась. Лариса держала ее за руку и что-то говорила:

– Это точные сведения? Ведь нужно же решать вопрос с похоронами и прочим...

– Да, это, к моему большому сожалению, точные сведения... Я сама лично сопровождала Константина Андреевича сегодня в четыре часа утра в морг...

– Боже мой, какой ужас!

– Скажите, а были ли у Литвиновой уязвимые места? Ведь не может же такого быть, чтобы во всем у нее был полный порядок... Она чего-нибудь боялась, как все нормальные люди?

– Нет, ничего... Хотя, постойте... Боялась, конечно, гинекологов и зубных врачей...

– У нее были проблемы?

– По гинекологической части, насколько мне известно, нет...

– Но откуда вы можете это знать, ведь, по вашим словам, выходит, что Литвинова была человеком крайне умным, осторожным и, как бы это выразиться, зашторенным, что ли...

– А у нас раз в полгода бывают комиссии... Ира всегда первая идет на прием к гинекологу, потому что, как она выражалась, «мне нечего бояться, просто противно и гадко и хочется, чтобы это поскорее закончилось...», что касается зубных врачей, то здесь у нее были комплексы... Какой-то врач-садист очень болезненно удалял ей нерв, и она после этого перестала вообще посещать стоматолога... У нее были красивые и здоровые зубы, кроме одного... Он рос словно во втором ряду и мешал ей... Но идти стачивать его у нее не было, как она говорила, «моральных сил»...

– Она так и не пошла?

– Нет...

– Скажите, а вы были на ее похоронах?

– Была, конечно...

– Вы видели ее в гробу?

– Нет... Говорят, что ее лицо испортили раки своими клешнями...

Наталия вдруг как-то странно посмотрела на нее:

– Вы извините меня, но я очень спешу... Бога ради, извините...

Лариса, широко раскрыв глаза, сначала не поняла, что от нее хотят.

– Вы не могли бы выйти из машины? Мне надо срочно уехать...

– Пожалуйста. – И Щербакова с малиновым лицом вылезла из машины. – Всего доброго, – сказала она скорее по инерции, чем в порыве теплых чувств к этой «нахальной Ореховой», как она потом расскажет Захарченко.

Она потратила почти три часа, чтобы разыскать жилище Алебастрова Семена Михайловича, и каково же было ее разочарование, когда она застала его мертвецки пьяным.

Дверь в его однокомнатную квартиру была незаперта. Желание увидеть его во что бы то ни стало было столь велико, что Наталия, так и не дождавшись, пока ей откроют, сама толкнула дверь и оказалась один на один со спящим хозяином квартиры.

Грязь, гора грязной посуды на столе в комнате, запах тухлятины и сырости, батарея пустых бутылок в углу – все это свидетельствовало о довольно определенном образе жизни этого некогда незаменимого патологоанатома Алебастрова Семена Михайловича...

Теперь очередь спиваться была Романова Василия. Они как бы заменяли друг друга на своем посту, потроша мертвых сограждан и ощущая себя пока еще живыми, а потому по контрасту с ними счастливыми. Быть может, именно от этого неземного счастья-то они и пили горькую?

Она растолкала его и плеснула ему в лицо холодной воды из-под крана.

Он пришел в себя, когда на улице стемнело, хотя и было-то всего семь часов вечера.

– Вы кто, черт возьми?

– Меня зовут Наташа. Я – ваша смерть.

– Чего-чего? – Он протер глаза и, схватив со стола грязное полотенце, промокнул им свое мокрое от воды лицо. – Какая еще смерть?

– Мученическая. Какая же еще? Не пойму, как можно столько пить? Вы же довольно симпатичный мужчина... Вас что, как и Романова, жена бросила?

– Если ты смерть, то сама должна все знать...

– Это вы вскрывали ровно год назад Литвинову Ирину, преподавательницу математики из лицея Марцеловой?

– Ну вскрывал, а что, плохо вскрыл? Она даже и не пикнула...

– А вы шутник, как и коллега ваш, Василий...

– А чего надо-то? Я ведь могу вскрыть и кого живого... Найми меня киллером. Вот незадача: режешь мертвеца – мало платят, а живого – много. Так живого-то приятнее...

– Слушай, – она тоже не выдержала и перешла на ты, – может, хватит? Я же серьезно спрашиваю.

– Я же уже ответил: вскрывал. Дальше-то что?

– Понимаешь, мне кажется, что ее убили... Вот я и пришла, чтобы уточнить, правда ли, что на ее теле не было обнаружено ни одного следа насилия? Если она пролежала в воде сутки, ты не мог ошибиться и принять удар по лицу за рану, нанесенную клешнями рака?

– Нет... Ее попортили уже после смерти. – Эту фразу Алебастров произнес, как ни странно, вполне серьезным, трезвым тоном. – А так, в целом, тело сохранилось идеально... Ни царапины... Стройная, красивая женщина... Я, когда работал с ней, постоянно думал только об одном: зачем она это сделала?

– Вот и я тоже об этом думаю. А ты не помнишь, какие у нее были зубы?

– Помню. Если я говорю, что женщина была красивая, это уже означает, что у нее хорошие зубы... Только во рту была тина и немного водорослей...

– А ничего особенного в строении зубов вы не заметили?

– Нет... разве что четвертый снизу слева запломбирован...

– Это вы смеетесь надо мной, или у вас действительно такая прекрасная память?

– У меня прекрасная память. Я даже могу рассказать, что я нашел у нее в желудке.

– Да? И что же?

– Яблоки... Она съела много яблок...

– И все?

– Нет, еще выпила красного вина с бисквитом. У нее хороший вкус. Она выпила, закусила и утопилась. Такова жизнь.

– Убила бы вас на месте, – проговорила в сердцах Наталия и поднялась со стула. – Нет, лучше бы утопила на месте... Чтоб не ерничали, циник вы несчастный...

– Игорь, это я... Ты не мог бы поручить Сапрыкину узнать адреса Лари Зименкова и Жоржа Котельникова?

– Мог бы... Лари Зименков сейчас находится в морге у Романова, а Котельников исчез... Ты сейчас где?

Но она не сразу пришла в себя.

– Я здесь, возле рынка...

– Подъезжай... Съездим к Васе.

– Так же, как и Герман? – спросила она, входя в кабинет Логинова и здороваясь с находившимися там сотрудниками прокуратуры. Она почувствовала на себе взгляд трех молодых мужчин, которые собрались в кабинете прокурора наверняка по той же причине, что и она, и почувствовала, как щеки ее запылали. Она не любила находиться в центре внимания.

– А ты откуда знаешь? – Логинов жестом дал команду своим подчиненным, и они ушли, оставив его вдвоем с Наталией.

– Я предположила...

– Да, так же, как и Герман... И снова эта непонятная чешуя... Вернее, с чешуей-то как раз все и в порядке... Мне принесли результаты экспертизы. Все это крайне любопытно. Посуди сама. Чешуя от речной, разумеется, рыбы: карпа и леща. Слюна на краях раны на горле потерпевшего, к сожалению, не свидетельствует о заболевании собаки бешенством, как я предполагал раньше...

– А почему к сожалению-то?

– Да потому, что я надеялся, что речь идет о несчастном случае... Бешеная собака напала на человека, такая схема... Но я ошибся... Что касается частичек шерсти, обнаруженной на одежде потерпевшего...

– Игорь, ну что ты заладил – «потерпевшего»... Германа! У него было имя!

– Ну хорошо, не нервничай... Германа... Так вот, шерсть эта принадлежит собаке породы ротвейлер, черного цвета... Возраст – около полутора лет... Здоровая и крупная собака... это судя по следам, оставленным ее клыками... Кроме того, на одежде потерпев... извини, Германа обнаружены следы, как ни странно, одеколона «Гвоздичный»...

– Точно! Именно этот мерзкий запах я и почувствовала, когда увидела утопленницу... Я еще подумала, почему этот сладковатый цветочный запах ассоциируется у меня с комарами... Да потому что в детстве меня мама на даче обмазывала этой гадостью, чтобы на меня не садились комары... Одеколон «Гвоздичный»... я никогда его не забуду... И еще... Может, ты помнишь, когда я увидела большую черную собаку... Разве я не говорила тебе, что от нее тоже пахло этим дурацким одеколоном?!

– Да, я помню, ты говорила, что от нее пахло каким-то одеколоном...

– Знаешь, мне кажется, я начинаю кое-что понимать... Этот одеколон должен стать связующим звеном... Постой, а ведь соседка Сапрыкина, Женя Березкина, тоже говорила, что от той странной тетки в синем старом пальто и шляпке-«таблетке» тоже пахло каким-то ужасным одеколоном, она еще тогда сказала, я помню, «на спирту» и «нафталином»... Может, этого большого и черного ротвейлера натравливали именно с помощью этого одеколона? Ну, чтобы собака набросилась именно на человека, пахнувшего гвоздикой?..

– Сейчас мы поедем к Романову и все станет ясно... Если от Зименкова тоже пахнет этим одеколоном, значит, ты права, и нам надо будет искать источник этого запаха...

– Василий и опознал. Он знаком с его отцом и Лари знал в лицо...

– Лари? А почему все-таки Лари?

– Нравится им так себя называть, это тоже мне сказал Василий... А так мальчишку звали Валера. А нашел его кладбищенский сторож... Он услышал крик... Прибежал, но все было уже кончено...

– А собаку он не видел?

– Нет, не видел... Он такой пьяный, что странно, как он вообще что-то увидел... Но, сама посуди, был бы он трезвый, навряд ли побежал с пустыми руками, я имею в виду без палки, без оружия, на крик... Он потому ничего и не боялся, что пьяный был...

– А как же он сообщил в милицию?

– Никак. Он просто остановил машину на шоссе, неподалеку от кладбища, и сообщил...

– А ты с ним что, не разговаривал?

– Да я его только что отпустил. Мы же сразу выехали, взяли сторожа, а мои люди остались работать на месте происшествия... Но, понимаешь, меня все это время не покидало ощущение, словно сегодня первое ноября, и на земле лежит не Лари, а Герман... До того все похоже... И в морге на столе тоже лежало тело, мало чем отличавшееся от тела Германа. Только волосы светлые... Хотя Лари был даже больше похож на мальчика, чем Герман.

– Идет охота... – сказала Наталия, обходя стол и принюхиваясь. – Я снова чувствую этот же гвоздичный запах... И знаю уже, кто третий...

– Ты имеешь в виду Котельникова? Я же говорил с Монаховым, он, когда рассказывал о своем сыне, говорил о его друзьях...

– Мне это тоже известно... Но я вот теперь думаю: а что, если эти мальчики здесь вообще ни при чем?

– В смысле?

– Монахов тогда воскликнул: «Они убили его, да? Эти скоты убили его?» Как ты думаешь, о ком он?

– Волков?

– Ты имеешь в виду волковских ребят?

Речь шла о группе Волкова, о бандитах, занявших нишу прежнего главаря бандитской группировки, известного под кличкой Кулик и застреленного в конце прошлого года на своей даче вместе со всеми своими людьми неизвестным киллером-профессионалом.

– Монахов-то сначала был под Куликом, а после его смерти пришел к начальнику облУВД Дементьеву и попросил защиты... Сейчас это так делается... Во всяком случае, умными людьми... Понимаешь, он успел это сделать до Волкова... И наверняка эти «волки» приходили к нему и предлагали свое покровительство...

– Ты хочешь сказать, что Монахов отказался от их услуг и эти «волки», как ты их называешь, решили таким вот страшным образом их наказать? Что-то мне в это не верится... При чем здесь мальчики? Ну сожгли бы машины, дачи... Но убивать детей?!

– Это же только предположение...

– Игорь, ты сказал, что третий их приятель, Жора Котельников, исчез, так? Его надо разыскать... Он наверняка спрятался... И если это так, значит, он что-то знает...

– Или же его спрятал отец.

В это время дверь распахнулась и в морг решительной походкой зашел высокий лысоватый человек в очках с позолоченной оправой. Это был Зименков. Отец Лари. Они с Логиновым поздоровались, как старые друзья.

Увидев тело сына, он качнулся и закрыл лицо руками...

Спустя четверть часа Логинов задал ему один-единственный вопрос:

– Вы не знаете, кто это мог быть?

– Волков?.. – ответил он вопросом на вопрос. – Больше некому... Но ему теперь не жить...

– Сначала надо доказать, что это он...

– Вы знаете, что Жора пропал? Жора Котельников?

– Да, мы только что об этом говорили. Вы видели Котельникова-отца?

– Конечно, я говорил с ним по телефону... Он недавно вернулся из Москвы... Конечно, он в ужасе... А Монахов... Он сейчас способен на все... Как и я... – Зименков разговаривал с придыханием, словно запыхался и забежал в морг на минутку, чтобы только убедиться в том, что на столе лежит действительно тело его сына, и чтобы потом кинуться на поиски убийцы... – Я только одного не могу понять: при чем здесь наши дети?

– А разве вас не удивляет тот факт, что мальчики загрызены собакой?

– Удивляет...

– Большой черный ротвейлер...

– У Волкова есть и ротвейлеры, и доги, и бультерьеры, и волкодавы... Только зачем это? И почему на кладбище? Да еще на татарском...

– Да потому, – вдруг подал голос Романов. Он все это время с отрешенным видом смотрел в окно, затем повернулся и хмыкнул: – Да потому, что его вызвал туда его дружок Герман...

– А ты откуда знаешь?

– Когда привезли его сюда, мы со следователем стали снимать с него одежду, ну я и заметил записку... клочок бумаги, который выглядывал из кармана джинсов... И там было написано, что, мол, приходи сегодня, нет, не сегодня, а второго ноября в четыре часа на татарское кладбище, и подпись: «Герман».

– Надо объявить по радио, чтобы найти человека, который привез вашего сына на кладбище... А вам сейчас лучше вернуться домой... Ваша жена знает о случившемся?

– Знает, – отозвался Зименков с какой-то презрительной гримасой на лице. – Лучше бы на этом столе лежала она...

Наталия вздрогнула, как если бы ее ударили по лицу. Она сразу же возненавидела этого человека.

Дома Наталия составила план для Логинова:

«1. Таксист (частный извозчик). 2. Все имеющиеся в пригороде частные рыбные коптильни. 3. Клубы кинологов: ротвейлеры. 4. Жорж Котельников. 5. Волков. 6. Все Берковские, проживающие в городе и области. 7. Проследить с помощью милицейской собаки, куда и откуда ведут человеческие и собачьи следы на кладбищах. 8. Кому принадлежит почерк, которым написаны записки: а) Герману (взять записку у Монахова), б) Лари (от Германа)...»

И план для себя:

1. Отыскать садиста-стоматолога, поставившего пломбу Литвиновой. 2. Просмотреть милицейские сводки годичной давности. 3. Лаборатория судебно-медицинских экспертиз: заключение эксперта (скотины Алебастрова) по исследованию трупа Литвиновой.

– Я смотрю, что ты полностью положилась на реальные факты, – поддел ее Логинов, намекая на то, что она уже в который раз начисто забыла о своем даре и соответственно о видениях.

– Да, ты прав, но мне с каждым разом все сложнее и сложнее найти связь между этими видениями и реальностью... Ну посуди сам: разве под силу мне, обыкновенному человеку, отыскать ту самую розовощекую девушку в синем пальто с белой шляпкой-«таблеткой» на голове, которой сейчас лет этак девяносто? Понимаешь, глядя на нее, я вдруг почувствовала на своем лице дыхание того времени... Эта улочка, выложенная булыжником...

– Кстати, а почему бы тебе не напрячь свою память и не вспомнить эту улочку? А что, если она за углом?

– Выложенная булыжником? Нет, не припомню... Ты, кстати, мог бы с таким же успехом повспоминать...

– Да я и так уже вспомнил: это же Царицынский проулок... Вспомни, мы с тобой как-то весной шли в Дом архитектора, и мне даже пришлось нести тебя на руках...

– Ты нес меня на руках, потому что мы зашли к твоему приятелю Сквозникову, который играл на гитаре, и прилично выпили...

– Может, я и выпил, но тебя-то я нес лишь потому, что ты была на каблуках и заявила мне, что не намерена ломать себе ноги на этих булыжниках. Разве ты не помнишь?

Соня, присутствовавшая при разговоре и сидевшая возле окна с вязаньем в руках, вдруг словно очнулась:

– Наташа! Там, в Царицынском, и кафе было... Его потом перестроили в магазин... А что, если это и была та самая кондитерская, которую ты видела?..

Наталия задумалась. Она закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти и улочку с кондитерской, и Царицынский проулок, такой, какой он есть на самом деле... Сейчас, когда на левой стороне выросло новое стеклянное здание парфюмерного магазина, было довольно сложно определить, одна и та же это улица или нет... Но вот то, что часть этой улицы выложена булыжником, она действительно вспомнила... Ну конечно, Логинов нес ее тогда на руках именно из-за этих булыжников... Но что из этого следует? Разве можно сейчас найти кого-нибудь, кто сможет назвать имя этой девушки в синем пальто, которая входила в кондитерскую и звала господина Берковского? Разве что она вышла замуж и тоже стала Берковской...

– Игорь, ты извини, что я так активно вмешиваюсь в твои дела, но, как мне кажется, ты и сам не против того, чтобы я помогла тебе найти убийцу... Конечно же, собака действовала по приказу своего хозяина, надеюсь, что ты не станешь этого отрицать, вот поэтому я и составила тебе небольшой такой планчик, благодаря которому мы сможем распутать это дело и, возможно, предотвратим еще одно преступление...

– Еще одно? Что ты имеешь в виду?

– Не что, а кого. Жору Котельникова, вот кого я имею в виду. Он – следующая жертва. Он нужен нам, во-первых, для того, чтобы мы попытались сохранить ему жизнь, ну и, конечно, он мог бы послужить хорошей приманкой для поимки этого ненормального... Согласись, что натравливать собаку на живого человека, да еще и с таким финалом, может только психически больной человек...

– А что за план? Можно взглянуть?

Она протянула ему вырванный из блокнота густо исписанный листок и напряглась, ожидая реакции.

Логинов пробежал глазами текст и пожал плечами.

– Хорошо. Тем более что несколько пунктов твоего плана вполне соответствуют моим: это таксист, Котельников, Волков и кинологические клубы.

– Вот и отлично.

После ужина Игорь прилег отдохнуть, Соня принялась мыть посуду, а Наталия села поиграть на рояле. Открывая черную лакированную крышку, она поймала себя на мысли, что уже забыла, когда играла на нем просто так, для души... И это, очевидно, плата за ее измену музыке. Она ушла из музыкальной школы, бросила своих учеников и занялась совершенно непонятным для нее делом. Зачем? Ради денег? А хоть бы и так.

Она вздохнула и взяла первый аккорд. Си-минор. Шестая ступень, ми-минор... Нагромождение звуков, настраивающих на размышление... И никакой мелодии...

Она играла и думала о том, что испытывали мальчики, когда на них набросилась собака, как вдруг почувствовала рядом с собой чье-то прерывистое хриплое дыхание и какой-то раскатистый, булькающий звук... Она повернула голову, и волосы на ее голове зашевелились: прямо рядом с ней, по левую руку, стоял мощный и свирепый ротвейлер с налитыми кровью глазами и массивным крепким лбом... Темно-коричневая грудь его вздымалась... Он тихо и злобно рычал, словно предупреждая об опасности... Вся пасть его была вымазана в крови...

Руки ее продолжали играть, а глаза, округлившиеся от ужаса, продолжали смотреть на эту страшную зверюгу...

Животное вспотело, от него резко пахло псиной и потом... Черная короткая шерсть лоснилась.

– Чего тебе? – спросила Наталия, содрогаясь при мысли, что ее сейчас раздерут на части... Понимая, что это всего лишь видение, она тем не менее была напугана настолько, что даже не посмела прекратить игру, думая, что стоит ей только убрать пальцы с клавиш, как собака бросится на нее...

Пес вздохнул и улегся возле ее ног. Положил морду на лапы и закрыл глаза. Он устал. Он выполнил свою страшную работу и устал.

– Знать бы, кто твой хозяин... – прошептала она и взяла последний аккорд. Опустила руки на колени и осторожно посмотрела туда, где только что лежал ротвейлер. На паркете виднелось влажное пятно и несколько капель крови.

Она быстро поднялась и выбежала из кабинета.

– Игорь, я только что видела его... Пойдем скорее... Там остались следы...

Логинов, который к тому времени уже крепко спал, подложив под голову газеты, открыл глаза. Он сразу понял, о чем она говорит, встал и, не задавая лишних вопросов, пошел за ней в кабинет. Каково же было его удивление, когда он действительно обнаружил на полу следы мокрых и грязных собачьих лап и следы крови...

– Как ты думаешь, если мы сейчас пригласим сюда экспертов, они смогут взять отпечатки лап с тем, чтобы использовать их в следствии?.. – спросила Наталия, в душе, конечно, уверенная в том, что несет полную чушь.

– Знаешь, раз здесь творятся такие дела, то почему бы и нет? Подожди минуточку, сейчас я позвоню Манджияну и попрошу его заехать за Мишиным... Если бы у него был телефон, то позвонил бы прямо ему...

– Мишин – это эксперт?

– Ну да...

– И что мы ему скажем?

– Скажем как есть... Он надежный парень... Тем более что это он работал на месте преступления и в связи с Германом, и Котельниковым... У него наверняка есть материал по тем следам, которые остались на кладбище... Вернее, кладбищах...

– Я только боюсь, что, пока он будет ехать, все исчезнет... У меня так уже было... А вообще-то, Игорь, мне страшно... Ты себе представить не можешь, насколько мне страшно... Кстати, хотела тебе сказать: на теле Лари следов от кошачьих когтей-то не обнаружили... Чешуя есть, а царапин нет...

– Да уж, с царапинами и вовсе непонятно... В ранках найдены крупицы нафталиновых шариков... Я ничего не понимаю...

– Постой, нафталин? У меня есть одна идея, но только ее надо проверить... Ты все-таки постарайся найти мне всех Берковских... Я не думаю, что их так много...

– Так я звоню Манджияну?

– Звони... Видишь, ничего не исчезает... Хотя все это попахивает сюрреализмом...

– Да Бог с ним, с этим сюрреализмом... Главное – найти хозяина этой собачки...

Но не успел Игорь взять телефонную трубку, как она взорвалась от резкого и настойчивого звонка. В тихой квартире он прогремел как гром. Из кухни выбежала даже Соня.

– Может, это Сережа? – спросила она, и Наталия сразу поняла, что же ее так беспокоило весь вечер: с ними не было Сапрыкина!

– А где он, кстати?

– Я думала, что вы мне что-то скажете... Он не звонил... – Соня была встревожена.

Логинов между тем взял трубку и, послушав, тотчас передал Наталии:

– Сара, – произнес он со вздохом. И сразу же, обращаясь к Соне, ответил: – Сережа занимается поисками Котельникова... Думаю, что он должен скоро вернуться...

– Умоляю, никуда не выходи из дома. Это очень срочно... – говорила она в трубку. – Мы сейчас будем...

Когда раздался звонок в дверь, Соня как по команде скрылась в своей комнатке, а Игорь ушел в спальню.

Наталия открыла дверь и увидела высокого крупного парня в коричневой замшевой куртке и цветной вязаной шапочке. За ним почти не видно было Сары.

– Ты, конечно, не одна? – Сара протиснулась вперед и, скрестив руки на груди, закатила глаза. – Пора прекращать эти коммунистические замашки... К тебе скоро невозможно будет прийти... для конфиденциальной беседы, в смысле...

– Проходите сразу ко мне в кабинет... Вас никто не увидит...

Сара, как всегда, старалась придать своему визиту особую значимость, а потому напустила таинственности, как всегда, когда речь шла об очередном состоятельном клиенте... Это был не Захарченко, возможно, кровью и потом заработавший свои доллары в далекой Сирии и теперь считающий каждый рубль.

Здесь пахло деньгами, и Наталия это почувствовала. Она понимающе кивнула и помогла клиенту раздеться.

В кабинете, где она для еще пущей важности заперлась, Сара усадила своего протеже на стул и, словно представляя воскресшего из мертвых, произнесла:

– Котельников... – и замолкла, ожидая реакции.

– Жорж? – Наталия сразу же оживилась и даже всплеснула руками: – Это ты? Жорж Котельников? Где ты был? Мы уж думали, что тебя нет в живых!

Он опустил свою рыжую кудрявую голову и всхлипнул, как большой и напуганный ребенок.

Сара широко раскрытыми глазами уставилась на Наталию.

– Ты что-нибудь знаешь о его деле?

– Да его же ищут по всему городу! Где ты его нашла? – обратилась она к Саре.

– Это я ее нашел... – наконец-то Наталия услышала голос Жоржа, – я прятался сначала у Сан Саныча... Вы же знаете его?

– Вы имеете в виду Бедрицкого? – Это был один из ее самых первых и очень влиятельных клиентов. Его рекомендация была гарантией успеха, и практически все знакомые этого крупного бизнесмена успели обратиться к Наталии по самым разным вопросам. И не были, надо сказать, разочарованы результатами ее работы.

Жорж разговаривал с Наталией так, словно понимал, что она в курсе всех его дел. Очевидно, этот мальчик был настолько испуган и так настрадался за эти последние пару дней, что, оказавшись наконец в безопасности, расслабился и был готов просто разрыдаться как ребенок. Фамилии Кауфман, Бедрицкий, равно как Монахов и Зименков, звучали в доме Жоры Котельникова довольно часто. Эти люди принадлежали одному кругу и были как бы единой большой семьей. Когда Жора услышал от Зименкова-старшего о смерти Германа, его отец был в отъезде, поэтому он сразу же поехал к Бедрицкому. Он инстинктивно почувствовал нависшую над троицей Монахов—Зименков—Котельников опасность и решил, что лучше всего переждать тяжелое время у Сан Саныча, который не замешан в этом деле. И, как оказалось, он все рассчитал правильно: уже на следующий день погиб Лари...

Когда Жорж думал об этом, его колотила дрожь. Бедрицкий, понимая, в каком состоянии он сейчас находится, сразу вспомнил о Наталии. Но прекрасно помня о том, что все дела Натальи Валерьевны Ореховой проходят через Сару, сначала позвонил ей, затем с величайшими предосторожностями привез к ней Жоржа, подождал, пока Сара позвонит Наталии и договорится с ней о встрече, и только после этого сам, лично, привез их обоих к ней домой. Больше того, он выставил рядом с домом Наталии охрану и лишь после этого уехал по своим делам, попросив Сару звонить в ему в случае необходимости в любое время дня и ночи. Котельников-старший, зная о перемещениях своего сына, в это время находился рядом со своими друзьями – Зименковым и Монаховым. Бедрицкий знал, что убитые горем отцы готовят Волкову месть, но счел своим долгом предупредить, что «волки» здесь ни при чем. «Они бы не стали травить их собаками... У них есть первоклассное оружие... Кроме того, им не нужны неприятности...»

Сара поджала губы, понимая, что ее вроде бы как выставляют за дверь.

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Как угодно... Но у нас с Жорой будет сейчас весьма серьезный разговор...

Сара была уязвлена. Мало того что ни Сан Саныч, ни Жорж не сочли нужным объяснить ей причину их обращения к Наталии, так теперь еще ее заставляют почувствовать себя лишней.

Она покраснела, и Наталия, заметив это, поняла, что обидела самолюбивую Сару. Она, оставив Жору в кабинете, вместе с Сарой зашла на кухню и обняла ее.

– Извини меня, но дело действительно очень сложное... Судя по всему, ты еще ничего не знаешь... Ведь так?

Сара молчала.

– Германа и Лари – убили. На очереди – Жора. Нам дорога каждая минута. Обещаю тебе, что, как только мы найдем убийцу, я тебе все расскажу...

– Гера? Лари? – Глаза ее заблестели. – Господи, какой ужас-то! Хорошо, тогда я пойду... – Она вдруг поняла, насколько несерьезны были ее обиды, и прониклась к Наталии чувством вины: ведь это из-за нее, из-за Сары, эта тихая и безобидная учительница музыки потеряла покой и постоянно балансировала на грани нервного срыва. А Сара, практически ничего не делая, исправно получала свои комиссионные...

– Ты можешь мне доверять как себе, – сказала Наталия, чтобы сразу внести ясность. – Мне, как ты понимаешь, известно и про Германа, и про Лари... Скажи, ты знаешь, кто все это сделал? Кто убил их?

– Нет, – ответил он пересохшим от волнения голосом. – Но если с ними случилось такое, значит, я – следующий на очереди...

– Но почему? Что вы такого натворили? Я же чувствую, что ты перепуган насмерть... Ты что-нибудь знаешь о записках? Они говорили тебе, что собираются на кладбище или что-нибудь в этом духе?

– Нет, не говорили...

– Послушай, ты достаточно хорошо знал своих друзей, я предполагаю, что для того, чтобы одного из них заманить на кладбище, нужна довольно-таки веская причина... Как ты думаешь, зачем они поехали туда?

– В этом совершенно нет ничего особенного... Во-первых, мы всегда курили травку где-нибудь подальше от дома... Правда, на кладбище нас еще никто не приглашал...

– А кто мог бы их пригласить на травку?

– Да кто угодно... Кто-нибудь из одноклассников или просто друзей... У многих из них есть машины...

– Фамилия Берковский тебе ни о чем не говорит?

– Нет...

– Вы не курили травку возле рыбной коптильни?

– Нет... А что?

– Не было ли у вас знакомых с ротвейлером?

Он опустил голову и тихо застонал:

– Не-ет...

– Тебе уже сказали про собаку?

– Да... – Чувствовалось, что при упоминании о собаке ему становилось тяжело дышать, словно он ощущал уже на своей шее острые звериные клыки...

– Я так поняла, что ты не намерен мне ничего рассказывать, тогда можешь возвращаться домой... Я не могу работать, когда мне не доверяют...

Он поднял голову – глаза его были наполнены слезами:

– Но я действительно ничего не знаю...

– Скажи, как прошли последние дни перед каникулами? Может, случилось нечто такое, на что вы сначала не обратили внимание... Пойми, что их смерть, смерть твоих друзей, не может быть случайна. Это явное убийство... Больше того, убийца психически нездоровый человек... Он пытается сбить нас с толку... Он зачем-то царапает кожу кошачьими когтями или чем-то вроде этого... и посыпает волосы и тело сухой рыбьей чешуей... Понимаешь, с другой стороны, если предположить, что убийца все-таки здоров, то вся та чешуя и царапины выглядят очень символично... Может, у вас произошло что-то неподалеку от коптильни, в лесу? Может, на даче... Не было ли у Германа с Лари секретов от тебя?

– Не знаю... Кажется, нет... И никакой коптильни я не знаю... И при чем здесь кошки – тоже... Я вообще ничего не понимаю...

– Тогда пойдем, я покормлю тебя и уложу спать... Может, утром ты что-нибудь и вспомнишь...

Она вернулась к Логинову.

Игорь не спал, он, удобно устроившись на подушках, читал газеты. Увидев Наталию, спросил:

– Что, клиенты замучили?

– Это Жора Котельников. Ему требуется помощь. Мы сможем обеспечить ему полную безопасность?

– Котельников? – вскочил Логинов. – Где он?!

Ночью вернулся Сапрыкин. Узнав, что человек, которого он искал всю ночь, спит в гостиной, он лишь вздохнул и пожал плечами.

Наталия, которой тоже не спалось после визита Манджияна и эксперта Мишина, который был потрясен, увидев в кабинете на полу следы собаки, которой реально не существовало, спросила Сергея о водителе машины, который подвозил Германа или Лари.

– Мы нашли таксиста, который вез Зименкова... Только он сейчас невменяемый... Напился, когда услышал по телевизору объявление... Мы допросим его завтра...

– Он что же, сам к вам пришел?

– Нет же... Он позвонил, и мы к нему приехали... Он хоть и пьяный, но сказал, что предупреждал парня, что «татары начнут выходить из могил»... Или что-то в этом роде...

– Ты не спросил его, на кладбище, там, где он высадил Лари, больше никого не было?

– Нет, он никого не видел...

– А что со следами?

– На русском кладбище действительно уже при дневном свете удалось найти следы собачьих лап и какие-то странные следы, какие остаются, если, предположим, на ноги надеть мешковину или просто обмотать обувь тряпками... Кошачьих следов нет... Только кое-где чешуя... Что касается татарского кладбища, то ночью там работать просто невозможно... Утром, может, что-то и удастся увидеть... Мы оставили там своих людей, которые уже прочесали кладбище...

– Скажи, а почему вы не используете служебных собак? Ведь это так удобно!

– Кто же это тебе сказал, что не используем? Вальтер довел нас до дороги и остановился...

– Значит, убийца с собакой были на машине...

– Да это и так было ясно... Не по воздуху же он прилетел... Ну и дельце, я тебе скажу...

Когда Наталия рассказала ему о собаке, которую она увидела в своем кабинете, он некоторое время смотрел на нее как на сумасшедшую.

– Да не смотри ты на меня так... Я и сама ничего не понимаю...

– Представляю, как ты испугалась...

– Вы взяли у Монахова записку?

– Взяли. Но пока, сама понимаешь, никаких результатов... Мы взяли образцы почерка его двух друзей... Съездили в лицей, поговорили с одноклассниками и одноклассницами, взяли у них тетрадки... Поговорили...

– А с волковскими людьми не встречались?

– Нет... Я предупредил Монахова, чтобы не рисковали... Я уверен, что это не Волков... Но не могу же я его взять под стражу!

– Они могут перестрелять друг друга...

– Понятное дело...

– Ладно, Сережа, давай спать... Логинов вон уже десятый сон досматривает...

– Как Соня? – вдруг спросил Сергей.

– А что Соня? Тоже волнуется, переживает... Она работает как пчелка, не меньше нас с тобой...

– По-моему, она беременна...

– Почему ты так решил? – спросила она после небольшой паузы.

– Чувствую... Она изменилась... Что-то в ней появилось такое... Я квартиру снял... К весне мне в управлении обещали семейное общежитие...

– Да ты что?

– Только ты ей ничего не говори, хорошо? До весны как-нибудь перекантуемся, а там уже появится своя крыша над головой... Ты думаешь, я не понимаю, как тебе тяжело с нами? Я давно предлагал ей жить вместе, но она не воспринимала мои слова всерьез... Да она и меня, наверное, не воспринимает всерьез...

– А если она не беременна, тогда что?

– Тогда забеременеет... Это я гарантирую...

Он повернулся: в дверях стояла Соня.

– Ты когда пришел? – спросила она тоненьким сонным голоском. – Сережа... ну куда же ты пропал...

Наталия поспешила выйти из кухни.

Утром она позвонила Саре.

– Привет... Надеюсь, я тебя не разбудила? Сара, помнишь, тебе рассказывала одна из твоих клиенток о зубном враче, который довел ее до обморочного состояния, удаляя нерв?

Через пять минут она уже знала его фамилию. Больше того, он больше не работал в стоматологической клинике, а занимался ремонтом часов в небольшой мастерской при универмаге.

«Селезнев Дмитрий Анатольевич – садист».

Приехав в клинику, Наталия обратилась к заведующей с просьбой поднять карточку пациентки Литвиновой, но таковой, как ни странно, на стеллаже не оказалось.

– Может, она в архиве?

– Нет... Здесь все... А что касается Селезнева, то никакой он не садист, каким вам его кто-то представил... Просто это очень красивый молодой человек... Я уверена, что его фамилию вам назвала некая Родионова... Это его бывшая жена... Но об этом мало кто знает... Она сейчас замужем за Ваэнтрубом, вы, наверное, слышали эту фамилию... Просто ей хотелось удержать возле себя сразу двоих своих мужчин, но у нее это не получилось, вот она и приложила руку к тому, чтобы Дима ушел из клиники... У нее тяжелый характер... Я ее соседка по даче, поэтому в курсе ее личной жизни... Вы ведь из милиции?

– А что, похоже?

– Нет, кстати... Просто я вспомнила Иру Литвинову... Ведь вы имеете в виду именно ту Литвинову, которая погибла в прошлом году? Утонула в Сосновом Бору?

– Вы и с ней были знакомы?

– Нет... Разговаривала с ней всего один раз... И как раз по поводу удаления нерва... Она хотела подать в суд на Сашу Николаева – это тоже наш врач... Она утверждала, что ему доставляло удовольствие дергать ей нерв из зуба... Но уверяю вас, он не садист... Это очень хороший врач... Просто за обезболивание у нас полагается отдельная плата... Очевидно, она просто не захотела или не смогла заплатить...

– Понимаете, мне необходимо посмотреть ее карточку...

– Но у нас карточки живых, извините, людей...

– Тогда мне надо поговорить с Николаевым...

– Пожалуйста, он в третьем кабинете. А что случилось?

– Ничего... Ровным счетом ничего.

– Вам плохо? – Над ней склонилась девушка в больших круглых очках.

– Нет-нет, извините... Просто я сегодня плохо спала... – Она выпрямилась на стуле и снова принялась листать подшивку.

Наталия ехала на большой скорости, уверенно обгоняя машины, но наслаждения от быстрой езды не испытывала, поскольку мысли ее были заняты совершенно другим.

Она задавала себе вопросы и не получала на них ответы.

Как могло случиться, что Литвинова, утопившись 1 ноября, уже 2 ноября была выловлена из реки... Ведь не могла же она всплыть сама... Процесс гниения тела, в результате которого в полости трупа образуются газы, выталкивающие тело на поверхность воды, в самую жаркую погоду длится не менее двадцати часов. А в ноябре, когда температура воды не выше одного-трех градусов, тело должно было всплыть самое меньшее через полтора-два месяца. Как могла она не принять это во внимание?

Тело кто-то достал из воды. Ведь если бы оно пролежало на дне два месяца, труп бы изменился до неузнаваемости, с тела бы отслоился эпидермис... Но ведь Алебастров сказал, что в желудке он обнаружил остатки бисквита и яблок... И это при том, что в желудке было полно воды! А разве успели бы раки попортить лицо? А что, если его попортили совсем даже не раки, а люди?

Она просто летела в Сосновый Бор.

Почти в лесу раскинулись дачный массив и небольшая деревня, которая тоже называлась Сосновый Бор. Это было райское место: лес, река и заливные луга...

Она остановилась у самого крайнего дома, что ближе к реке, и постучала в калитку.

На стук вышла женщина в красном платке и фуфайке.

– Здравствуйте, я из милиции... Мне нужно поговорить с вами... – Наталия протянула ей фальшивое удостоверение штатного работника ФСБ.

Женщина сразу же провела ее в дом.

– Не разувайтесь... Что-нибудь случилось?

– Вас как зовут?

– Александра Карповна...

– Скажите, Александра Карповна, у вас в деревне много рыбаков?

– Да почти все мужчины рыбачат... Солят рыбу, сушат, а потом едут в город продавать. А что?

– Ровно год назад в вашей реке выловили тело молодой женщины... Вы что-нибудь слышали об этом?

– Конечно... Я сама ходила на берег смотреть...

– Хорошо... Вот вы говорите, что многие у вас рыбачат, но ведь первое ноября в прошлом году был рабочим днем... Кроме того, было довольно холодно, чтобы, скажем, ходить с бреднем... Так?

– Так... Но ведь тело нашли на берегу... И никто из наших не говорил, что рыбаки выловили тело, ведь вы именно это имеете в виду?

– Именно... Тело пролежало в воде всего одни сутки... Оно не могло самостоятельно всплыть... Вот я и прошу вас, вспомните, пожалуйста, кто из ваших односельчан мог рыбачить в будний день, причем именно днем, пока светло... Это, верно, кто-то из неработающих... Причем рыбаков должно быть не меньше двух... Я в рыбалке мало смыслю, но один же человек ходить с бреднем не может?..

– Ну тогда я скажу вам, кто это мог быть: Плотниковы... Отец Борис – пенсионер... А его сын Павлик... у него были каникулы. Они у нас рыбаки... Вы спросите у них...

– Мне надо поговорить с Борисом Плотниковым, – сказала она мальчугану лет шестнадцати, наверное, Павлику.

– Па, к тебе...

Борис Плотников оказался высоким и крепким детиной с широким скуластым лицом, маленькими серыми глазками и большим и каким-то белым ртом. Он почему-то напомнил Наталии рыбу камбалу...

Показав удостоверение, она заметила, как порозовели щеки у Плотникова-старшего...

– Входите, – сказал он убитым голосом и впустил ее в дом.

– Вы что же это, живете без хозяйки? – спросила Наталия, по внутреннему убранству дома совершенно безошибочно определив, что здесь живут только мужчины.

– Чем такая хозяйка, как была, уж лучше никакой, – хрипловатым голосом ответил Борис. Ему было лет сорок пять.

– Вы не догадываетесь, зачем я к вам приехала?

– Знаю... Я ждал... Но думал, надеялся, что пронесет нелегкая...

– Ведь это вы с Павликом выловили из реки тело Литвиновой?

– Мы... Мальчишка потом неделю не спал... Боялся...

– Как это случилось?

– Он шел берегом, я по горло в воде, ну и наступил на что-то... Я почувствовал, что это не камень, – он тяжело вздохнул, – и не рыба, и не коряга какая... Я же видел ее...

– Кого?

– Да учительницу вашу... Видел, как она бежала к реке... У меня же дом, видите, на пригорке... Мне показалось странным, что бежит девушка почти раздетая... Но с другой стороны, здесь чего только не увидишь... У нас же лес, рядом дачи... Мало ли кто на машинах приезжает... Напьются и всю ночь голышом купаются... А это осенью, в такой холод...

– Это было какого числа?

Послышался шорох, Наталия обернулась. На нее смотрели большие карие глаза Павлика.

– Это было первого ноября, у нас начались каникулы... А на другой день мы с отцом пошли рыбачить... Если бы зашили сеть раньше, может, она бы и не утопла, увидела бы нас и не кинулась в реку...

– А вы что же, видели прямо, как она вошла в воду?

– Я подумал, что она мыться вошла... Знаете, лицо помыла, а потом юбку подняла, ну я и вошел в дом... Думаю, чего пялиться буду на голую бабу, а вдруг за ней мужик ее идет? Я ведь так и подумал, что она из дачников...

– А вы не помните, как она была одета?

– Так я же сам ее и достал... Рубашка почти как у меня, клетчатая, да юбка длинная с разрезом...

– А что у нее с лицом было?

– Разбитое лицо, словно ее били...

– Там были порезы? Это могли быть раки?

– Нет... Я так думаю, что это люди... А что нам теперь будет?

– За что? За то, что вы выловили из реки труп?

– Нет, за то, что сразу не сказали...

– Да ничего вам не будет...

Когда она была уже на крыльце, Борис догнал ее и сунул в руки большой пакет... Услышав запах копченого, Наталия почувствовала, как волосы на ее голове зашевелились.

– Что это?

– Не бойтесь... Это лещи копченые и карпы...

– Пахнет хорошо... А где коптите-то?

– Да это не я... Я с Пашкой ловлю, а коптит баба Надя... У нее своя коптильня...

– А где находится эта коптильня?

– Могу показать... А на что она вам?

Она не ответила.

Борис сел рядом на сиденье, и они поехали по центральной улице к лесу. Деревня казалась вымершей.

– Как у вас тихо... Словно и не живет никто...

– Все либо на ферме, либо на центральной усадьбе, либо по домам сидят, капусту квасят... Вон, видите дымок? За зеленым домишкой? Вот она и коптильня... Раз дымок, значит, и баба Надя где-то рядом.

Да, это было то самое место, которое она видела.

А когда дверь открылась и появилось существо, закутанное в какие-то серые одежды, у Наталии закружилась голова. Она всегда чувствовала головокружение или тошноту, когда ее рассудок отказывался понимать происходящее. А сейчас она не могла понять, как она могла увидеть коптильню, находясь у себя дома, в кабинете, да еще и за роялем? Какая связь между всеми этими явлениями?

– За рыбкой? – Старуха, ковыляя, приблизилась к ней и улыбнулась своим беззубым ртом. Кожа у нее на лице напоминала резиновую маску из магазина ужасов: длинный нос, впалые щеки, глубокие морщины, изрывшие лоб, синие тонкие губы и слезящиеся выцветшие глаза...

О чем она могла говорить с этой древней старушкой? О чем? О страшных убийствах на кладбищах?

– У вас есть собака?

К Алебастрову она приехала поздно вечером.

Он, увидев ее, сразу же вспомнил:

– А вот и моя мученическая смерть пришла... Ха-ха-ха! Опять по мою душу? Или по душу Литвиновой?

– Скажите, а могло ее лицо быть разбито каким-нибудь острым и тяжелым предметом?

– Такая красивая девушка и говорит такие кошмарные вещи... Ну, могло...

– Но почему вы сказали, что это раки?

– Я лишь предположил...

– А вы не помните, кто самый первый опознал труп?

– Помню. Ее директриса, Марцелова...

– А она как узнала о том, что труп привезли из Соснового Бора в город?

– Она сказала, что ей позвонили...

– Но кто?

– Не знаю...

– А насчет пломбы не пошутили?

– Обижаете...

– А где же Соня? – спросила Наталия, проходя на кухню.

– Представляешь, она ушла... Вернее, они ушли... Сергей снял квартиру, и они поехали устраиваться...

Наталия готова была заплакать. Она уже не представляла свою жизнь без Сони, без ее забот, вкусной стряпни и просто участия...

– Ты неважно выглядишь... Узнала что-нибудь новое?

– Кое-что... И хотела еще тебя спросить... Как ты думаешь, возможно такое, чтобы у человека вообще не было родственников? Я про Литвинову... У нее наверняка кто-то остался... Понимаешь, сегодня днем я заехала в ЖЭК и узнала, что квартира Литвиновой принадлежит не муниципалитету, как мне сказал ее приятель Захарченко, а некой Берковской...

– Берковской? Вот черт... совсем забыл позвонить... Я же наказал Манджияну узнать обо всех Берковских...

– Думаю, что теперь этого не понадобится... Дело в том, что второго ноября прошлого года, в тот самый день, когда Литвинову выловили из реки, она была у нотариуса и оформила завещание на Берковскую Надежду Николаевну... Это вполне реальная личность... Больше того, она приняла наследство... То есть она время от времени появляется в этой квартире и исправно платит за нее...

– Но это ж бред... Как могла Литвинова второго ноября оформить завещание?

– За нее это могла сделать женщина, очень похожая на нее...

Логинов молча смотрел на нее, и, судя по его долгому и какому-то погрустневшему взгляду, можно было предположить, что он всерьез опасается за ее здоровье.

– Нет, это не сумасшествие...

– А почему же ты тогда говоришь об этом так спокойно?

– Потому что я наконец успокоилась...

– Может, ты мне все-таки что-нибудь расскажешь?

– Не уверена... У нас с тобой не всегда совпадают взгляды на зло... Все относительно... А сейчас давай пока прекратим все эти разговоры и ляжем в постель... Я забыла, когда ты обнимал меня, Логинов... Если ты сейчас этого не сделаешь, мне придется соблазнить этого рыжего и кудрявого Жоржа... Я думаю, что он не откажется...

– Ты сегодня какая-то странная...

– День сегодня такой...

– Да...

Она вошла и увидела его сидящим на узкой кровати с книжкой в руках.

– Как дела? – спросила она.

– Да какие там дела... Вздрагиваю от любого шороха...

– Ты так и не надумал мне ничего рассказывать?

– Было бы чего...

– Отец не звонил?

– Звонил... У них же была встреча века – на нейтральной территории, все как в кино...

– Ты имеешь в виду Волкова?

– А кого же еще? Я и так знал, что он здесь ни при чем... Если бы только знать, если бы только знать...

– Посмотри мне в глаза...

Он поднял голову. Взгляд у него был бегающий.

– Ты ведь боишься... И самое ужасное, что ты знаешь, кого боишься, и молчишь... Ты трус...

– Да, я трус...

– А это правда, что Лари вместе с отцом ходил к Изольде?

– Вы и об этом знаете?

– А как же... А тебя он что, не приглашал?

– Приглашал, почему, да только я не ходил... Разве что к Герману, когда его отец уходил или, еще лучше, уезжал...

– И вы развлекались на его квартире?

Он покачал головой.

– Может, причина кроется в ваших амурных похождениях?

– Да не знаю я... – Он встал, большой, пухлый, неловкий, и Наталия подумала, что Жорж, пожалуй, единственный из всей этой троицы мог комплексовать по части женщин. Навряд ли он нравился тем девицам, с которыми проводили время Герман и Лари.

– Ну хорошо, не будем... Отдыхай... Надеюсь, Соня покормила тебя?

– Да, было очень вкусно. – Он смотрел в окно: там на улице стоял джип, набитый охранниками.

Наталия поймала его взгляд и словно прочитала его мысли: конечно, не всю ведь жизнь под его окнами будет стоять охрана... А как жить, находясь в постоянном страхе?

На кухне она налила себе чаю.

Поговорив в Сосновом Бору с бабой Надей, она поняла, что все коптильни похожи одна на другую... И что это не сарай, который стоял возле дома и который Наталия приняла за коптильню, что коптильня – это несложное устройство, врытое в землю с выведенной трубой для дыма...

Так уж устроен человек: он видит только то, что хочет видеть.

Единственной зацепкой по делу Литвиновой стало, конечно, известие о завещании и о Берковской. Когда Наталия услышала от паспортистки в ЖЭКе эту фамилию, она была потрясена. Конечно же, она сразу же пошла в эту квартиру, надеясь встретить там эту самую Берковскую, но сколько ни звонила, ей так никто и не открыл. Зато она поговорила с соседкой, которая и рассказала ей о том, что видела здесь, в этой квартире (она еще выразилась «в Ирочкиной квартирке»), женщину, много старше ее, но очень похожую на Литвинову.

После общения с соседкой оставаться в подъезде, а уж тем более взламывать дверь было бы крайне опасным. Поэтому Наталия отложила это до глубокой ночи.

Уроки Сапрыкина не прошли даром. Втайне от Логинова он научил Наталию пользоваться отмычками и ломиком. А тренировались они, стыдно сказать, на замках от двери логиновской квартиры. После чего пришлось покупать три новых замка разной конфигурации. Спустя еще полгода Наталия вскрыла и эти три замка. Здесь уже было не обойтись простой заменой замков, и они поставили новую, двойную металлическую дверь. Логинову Наталия это объяснила очень просто: она перевезла туда зимние вещи, меха, а потому в целях сохранности пришлось поставить более надежные двери и замки.

Она надела теплый свитер, куртку и вышла из квартиры.

Вывела машину из гаража и поехала к дому, где раньше жила Литвинова. Она до последнего надеялась на чудо, что Литвинова не погибла, что из реки достали другую женщину, но стоматолог по фамилии Николаев развеял весь ее романтизм как дым... Он совершенно спокойно отыскал у себя в кабинете карточку Литвиновой и показал ей запись, сделанную полтора года назад, когда Ирине была поставлена пломба: четвертый зуб слева снизу. У женщины, которую нашли в реке, была точно такая же пломба... Подтвердил он также и тот факт, что пациентка оказалась на редкость скандальная и обещала подать на него в суд за, как она выразилась, «садизм»... Так что все совпало.

Два часа, которые она провела в библиотеке, тоже, значит, оказались напрасными: она искала в криминальной местной хронике информацию об исчезнувших приблизительно в начале ноября или конце октября прошлого года молодых женщинах. Их было две. Она выписала их фамилии и указанные в газетах номера телефонов, но после разговора с Николаевым это уже не имело смысла. Но план есть план. И она решила действовать по нему до конца. А это означало, что на завтра у нее были намечены телефонные звонки по поводу этих пропавших женщин.

Когда она, дрожа от страха, вошла в темный коридор, в нос сразу же ударил запах пыли. Так пахнет обычно в нежилых помещениях.

Она провела рукой по стене и, отыскав выключатель, щелкнула им. Сразу же вспыхнул свет. Он шел от лампочки без абажура, висевшей прямо над головой.

На полу в прихожей довольно новая шерстяная дорожка, в комнатах стоит традиционная мебель: стенка, стол, диван, кровать, стулья, кресла... Кругом чисто, словно недавно убирали, хотя запах пыли не выветрился.

Она обошла две комнаты, кухню, заглянула в ванную комнату, но ничего примечательного не обнаружила. И когда уже решила возвращаться домой, в прихожей с ней чуть не случился обморок: на вешалке она увидела то самое синее пальто с многочисленными вытачками, фасон, модный в начале века... И здесь же белая «таблетка»...

Это было какое-то наваждение...

Наталия просто выбежала из квартиры, захлопнула дверь и, не помня себя от страха, села в машину. И только когда отъехала, немного пришла в себя.

То, что за квартирой следует установить наблюдение, было ясным как день. Ведь именно женщина в синем пальто и белой шляпке передала записку, погубившую Лари... Возможно, что и Герману досталась записка, написанная этой сумасшедшей...

Она вернулась домой и от холода и озноба долго не могла прийти в себя. Сидела на кухне и ждала, пока не наберется вода в ванне. И лишь спустя время она, полежав в ванне и успокоившись, приняла на всякий случай аспирин и легла спать.

– Где ты все ходишь? – сквозь сон побормотал Логинов, и Наталия с тоской подумала о том, что ей скоро двадцать восемь лет, а она ни разу в жизни не была по-настоящему счастлива как женщина.

– Я хочу безумного мужчину, – сказала она, укрываясь с головой одеялом и мысленно переносясь в Лондон...

– Ты почему не разбудила меня?

– Не захотела и не разбудила...

По ее тону он понял, что их мирной жизни наступил конец, что Наталия заскучала, захандрила и что теперь от нее можно будет ожидать всего, чего угодно. Возможно, что у нее появится новый любовник, которого она будет прятать. Как прятала в свое время Жестянщика.

– Что там, на квартире? – Он старался говорить ровным тоном, чтобы тоже не выдавать своего раздражения. – Надеюсь, ты не обнаружила там очередной труп?

– Нет... Но там я нашла синее пальто и белую «таблетку», то есть ту самую одежду, в которую была одета женщина, передавшая Жене Березкиной записку для Лари, – выпалила она на одном дыхании и перевела дух. – Тебе не кажется, что ее надо бы поймать... И вообще, непонятно, чем вы только занимаетесь в своей прокуратуре?! Про Берковскую ничего не рассказал... Куда ведут следы собаки – не знаете... А почерки? Почерки сличали? Кому принадлежит почерк на записке к Лари и Герману? Что там делают ваши сонные эксперты? Пьют чай с пирожками? Или пирожными?

И вдруг она кинулась к телефону.

Логинов заметил в ее глазах блеск: она что-то вспомнила, она загорелась, она начала сходить с ума... Так было всегда, когда она, как собака, брала след...

– Алло? – услышал он и весь обратился в слух. – Андрей? Слава Богу, что ты дома... Ты не мог бы мне сказать, что вы ели на даче, перед тем как поссориться с Ириной? Пили чай? И все? А яблоки, яблоки были? Ну конечно... В это время на даче всегда можно найти кортланд или какой-нибудь другой зимний сорт... А печенье там, бисквит не ели? А вино красное не пили? Что? Зачем? Хорошо, подъезжай... – Она положила трубку. – Так вот... – это она уже адресовала Логинову, – я устала... Я не хочу так жить... На улице сыро и противно, холодно и дует ветер... А виноват во всем только ты!

Он обнял ее.

– Да что же это с тобой происходит? Да забудь ты обо всем этом... Я тебе сколько раз уже говорил...

– Это все слова, – говорила она ему, давясь слезами, причину которых не понимала сама. – Я стала нужна тебе, но не как просто Наташа, а как человек, наделенный дурацким даром что-то видеть... Посуди сам, насколько невероятно будет звучать все то, что происходит с нами, со мной в частности, если кому-нибудь рассказать об этом... Кстати, – она подняла мокрое от слез лицо и пригладила растрепавшиеся волосы, – что сказал Мишин по поводу следов, оставленных собакой в моем кабинете?

– Честно?

– Ну конечно!

– Он запил. Манджиян сказал, что следы совпали...

– Нас всех, всю нашу полоумную компанию, включая ответственных работников прокуратуры, между прочим, могут спокойно упечь в психушку...

– Может, ты хочешь что-нибудь выпить? Я же вижу, как ты нервничаешь... Вина, например...

– А еще бисквитов и яблок, чтобы потом утопиться?

Он ее не понимал.

Пришла Соня, розовощекая и счастливая.

– Я хочу покормить вас завтраком.

И ни слова о квартире, переменах в жизни вообще.

А следом заявился Захарченко.

И вдруг Наталия вспомнила про Жору. Вбежала в комнату и, обнаружив, что он еще просто спит, громко, в голос, вздохнула:

– Как же ты меня напугал! Я уж думала, что тебя черти съели...

Жора посмотрел на нее презрительным взглядом:

– Уж сказали бы сразу: собаки съели...

– Разговорчики! Быстро за стол... Завтракаем и разбегаемся кто куда...

– И я?

– А вот ты побудешь пока под домашним арестом.

Она с чашкой кофе уединилась с Андреем.

– Ты мне хотел что-то сказать?

– Да, я вспомнил... Вот когда вы начали расспрашивать про красное вино и бисквит, я вспомнил сразу, что все это было на столе... Но это было не наше...

– Как так?

– Понимаете, когда мы приехали на дачу, а приехали мы в разное время... Когда я приехал, она, Ирина, была уже там... Я еще спросил ее, где это она нашла такую шикарную бутылку... Знаете, красное испанское вино в совершенно роскошной бутылке... И коробка из-под печенья, а на тарелке несколько засохших бисквитов с орехами...

– Засохших?

– Вот именно. Она сказал мне, что это пиршество не имеет к ней никакого отношения, что это все она нашла здесь, когда пришла...

– Значит, на даче кто-то был?

– Да, кто-то чужой... Она же практически не запирается...

– А в чем она была? Ира, я имею в виду...

– Она была в красивом черном свитере, который очень шел ей, и юбке... Она очень хорошо выглядела...

– А какая была юбка?

– Длинная, с разрезом, кажется, темная...

– А клетчатой рубашки вы не видели?

– Видел... – сказал он и почему-то покраснел. – Вот не думал, что мне придется говорить с вами об этом... Понимаете, мы же с ней столько времени не виделись...

Словом, мы часа два, перед тем как поссориться, провели в постели... И после этого она уже была без юбки, но в какой-то мужской клетчатой рубашке... Она тоже ей шла...

– И когда вы ударили ее по лицу, она была в этой рубашке, а не в свитере?

– Да, правильно... В свитере я ее больше не видел... И вообще не видел...

Монахов выглядел больным. На завтра были назначены похороны сына.

– Что-нибудь узнали? – спросил он вяло. Видно было, что он принял успокоительное или какой-нибудь слабый наркотик.

– Пока нет... Хотя мы нашли квартиру, где находятся вещи той женщины, которая передала записку для Лари...

– Да? И где же живет эта мразь?

– Вы не поверите, но на квартире Ирины Литвиновой...

– Что? На Ириной квартире? – Он как-то сразу сник, опустил плечи и махнул рукой: он не поверил ей.

– Я пришла спросить вас о ней... Вы сказали, что открыли счет Ирине... Мне бы хотелось узнать, не снимали ли с него деньги за этот год...

– Знаете, что касается меня, то я не снимал... Просто потому, что это был Ирин счет... Но и она снять не могла...

– Понимаете, вам это может показаться невероятным, но в городе появилась женщина, которая так похожа на Иру, что даже успела написать завещание второго ноября... А почему бы ей не снять деньги с вашего счета...

– Я же сказал: с Ириного счета...

– Хорошо, пусть будет по-вашему, только не надо на меня кричать! Я и сама могу крикнуть... Мне понятна ваша боль, но ведь я же занимаюсь и вашим делом тоже...

– Я слышал, что вы – любовница Логинова и экстрасенс... Это правда? – ледяным тоном спросил Монахов.

– Правда. Дальше что...

– А то, что если вы найдете мне убийцу Геры, я вас озолочу... Но сначала я задушу эту гадину своими руками...

– Хорошо. Договорились. А теперь позвоните в банк и узнайте, не снимали ли с Ириного счета какие-нибудь деньги?

Она вышла от Монахова, чувствуя себя победительницей: за год со счета Литвиновой было снято больше двадцати миллионов.

Она ехала сейчас в то отделение коммерческого банка, где и был открыт этот счет.

Показав свое удостоверение, она прошла к заведующей и попросила ее поговорить со своими операторами, обслуживающими клиентов банка. Предъявив номер счета, она могла надеяться на то, что самозванку, пользующуюся квартирой и деньгами Литвиновой, могли запомнить в лицо.

Заведующая пригласила из зала девушку и разъяснила ей, в чем дело.

– Литвинова? Да, конечно... Я ее знаю... Она такая худенькая, высокая, с седыми волосами...

– Это сколько же ей лет-то на вид? – спросила Наталия.

– Лет сорок с небольшим...

– А как она одевается?

– Вообще-то мне не видно, но вот косметики на лице практически нет. У нее очень болезненный вид...

– Скажите, а почему вы ее запомнили? Ведь у вас немало клиентов...

– Да потому что лицо у нее запоминающееся... не знаю даже, как объяснить... У нее очень интеллигентное лицо, но когда она снимает деньги, даже крупные суммы, мне кажется, что она сейчас все потратит в аптеке... Да от нее и пахнет-то аптекой... и знаете... старостью... какими-то прокисшими духами...

– Да вам только следователем работать, – восхитилась Наталия. – Не хотите к нам?

– Не знаю... – смутилась девушка.

– А теперь самый главный вопрос: подписи-то совпадают?

– Конечно! Знаете, у нее очень простая подпись... Я даже сама могу сейчас расписаться... Три буквы: «Л», «и» и «т»... с хвостиком... Вот! – Она расписалась на листочке.

– Может, ты и права... А теперь слушай, что я тебе расскажу сейчас о Берковской... Бери ручку и записывай ее адрес...

Когда он вошел на кухню, Соня, увидев его, от неожиданности вздрогнула:

– Ты? Хочешь перекусить?

– Да что вы меня все за поросенка держите-то! Не хочу я есть... Я вообще ничего не хочу... Просто мне тошно здесь...

– Понятно... Если хочешь, мы можем поиграть с тобой в карты...

– В карты? – Он смягчился. Вид этой нежной белокурой женщины почему-то подействовал на него благотворно. – Можно и в карты...

– А ты действительно не знаешь, за что тебя собираются убить? – спросила Соня, прекрасно осознавая, что рискует, разговаривая с ним вообще на эту тему.

– Нет, – рявкнул он.

Он находился здесь уже целую неделю. Жизнь остановилась вместе с сердцами его лучших друзей. Уже никогда он не сможет увидеться с ними и поговорить... Их похоронили вчера на том самом кладбище, где погиб Герман.

«Интересно, где похоронят меня?»

И вдруг он услышал какой-то царапающий звук. Он вздрогнул и оглянулся. Глаза его округлились от ужаса: за стеклянной дверью кухни он увидел огромного черного ротвейлера.

– Рони?

Собака рвалась на кухню.

– Рони, это ты?

– Нет, это не Рони, – спокойно сказала Соня, раздавая карты. – Это тот самый пес, который загрыз твоих приятелей...

Жора подскочил на месте.

– Кто вы? – вдруг закричал он. – Кто? Вы с ней заодно?

– Да... Я ее родная сестра... И теперь ты можешь кричать сколько угодно, тебя уже все равно никто не спасет... Ведь так вы, кажется, сказали своей любимой учительнице алгебры Ирине Валентиновне? Так?

Котельников побледнел.

– Чего же ты испугался? Уж не собачки ли?

– Вы ничего не знаете... Вы не можете ничего знать... Уберите собаку!

– Вот и Ира тоже так кричала: уберите собаку! Ты не помнишь, сукин ты сын?! – Соня отшвырнула от себя карты и поднялась. – Ты держал свою озверевшую собаку, пока Герман и Лари насиловали мою сестру! А потом кому ты передал поводок? Лари? После чего вы уже вместе издевались над Ириной... Ты и Герман... Ты, потому что ненавидел ее, а с другой стороны, испытывал к ней скотское чувство... Ведь ты знал, что в реальной жизни она никогда не будет твоей... Потому что ты – всего лишь толстый рыжий мальчик, одолеваемый похотливыми желаниями, а она – она была в вашем вонючем лицее звездой номер один... И вы решили проучить ее... Вы заранее знали, что она собирается в Сосновый Бор... Она и не скрывала этого от отца Германа, но только он был уверен, что она поедет туда за какими-то вещами, а не для того, чтобы встретиться там со своим знакомым... И вы поехали следом, благо знали, где находится дача, потому что были там несколько раз с классом... Дождались, когда Захарченко уйдет, и ворвались в дом... Наверное, ты испытал свой первый в жизни восторг, когда увидел ее перекошенное от ужаса лицо, ее глаза, которые молили тебя о пощаде... Она знала, что ты был влюблен в нее, она просила вас остановиться... А что ты сделал тогда, когда Лари начал применять свои садистские штучки, когда привязал ее ремнями к кровати?

Соня перевела дыхание. Выпила немного воды.

– А что случилось потом?

– Подъехала машина... И мы испугались... Убежали...

– А чья это была идея?

– Лари. – Жора опустил голову. – Они были на этой даче днем раньше... С девицей, которая работала у Изольды...

– Ты даже не знаешь ее имени... Действительно, зачем тебе знать ее имя, ведь Герман и Лари учили тебя, что женщина – это не человек, это кусок мяса... И тебе это нравилось... А эту девушку, между прочим, звали Мартой... И твои дружки убили ее... Перестарались... И когда поняли, что она уже мертва, поздно вечером отнесли и бросили в реку... Но перед этим поработали ножницами над ее лицом... А как же вы могли сбежать, оставив свою учительницу в доме? Разве вы не боялись, что она все расскажет, а вас посадят?

– Мы хотели вернуться... И вернулись... Но ее уже не было... Но про то, что они убили Марту, я ничего не знал...

– Мне непонятно одно: каким же надо быть циником, чтобы после первого убийства снова приехать в то же место, в тот же дом и убить свою же учительницу...

– Она оскорбила Лари, кроме того, она всем нам поставила тройки, она смеялась нам в лицо, говорила, что если бы не наши родители, мы...

– Вы вернулись, а ее не оказалось... И что же, вы даже не попытались ее найти?

– Пытались... Но не нашли...

– А что испытал ты, когда узнал, что ее нашли в реке?

– Мы успокоились. Мы втроем напились и накурились... Нам было хорошо...

– А что вы сделали с Рони?

– Мы убили его. И спрятали в сарае... там же, на даче Литвиновой...

– Взгляни в окно, – вдруг сказала Соня.

Котельников повернул голову и увидел, как джип медленно выезжает со двора.

– Что это значит?

– А это значит, – вдруг услышал он сзади и замер, – а это значит, Жорж Котельников, что пришла и твоя очередь... Не бойся, поверни свою рыжую голову...

Он медленно поворачивался, чувствуя, как пол под его ногами закружился, как бывает во сне...

Дверь распахнулась и, с трудом сдерживая собаку, на кухню вошла Ирина Литвинова.

– Ты узнаешь меня, Жорж? Я – твоя учительница алгебры... А это – Рони, твой пес... неужели ты не узнаешь нас?

Она выглядела постаревшей лет на десять. Седые волосы, тусклые глаза, сухая, морщинистая и шелушащаяся кожа...

Она проследила за тем, когда Соня уйдет, села за стол и принялась перебирать пальцами карты.

– Я сбежала от вас... И чтобы отмыться от ваших поганых рук и тел... От того яда, которым была пропитана моя кожа, я спустилась к реке, чтобы смыть с себя эту грязь... Я вошла по колено в воду и наткнулась на тело той девушки, которую убил Герман... Я подтянула ее к берегу и, увидев, что мы с ней приблизительно одного роста и что у нас даже похожие волосы, поменялась с ней одеждой... И оставила ее на берегу... чтобы ее кто-нибудь нашел... Я понимала, что вы – ваша святая троица – практически ненаказуемы, и поэтому решила отомстить сама. Всем троим. Я не вернулась в город, а осталась жить в доме бабы Нади, Надежды Николаевны Берковской... А чтобы после моей смерти моя квартира не пропала, оформила на нее завещание. Мне потребовалось три месяца, чтобы я пришла в себя. А потом я стала дрессировать твоего Рони... Да-да, он был еще жив, когда я нашла его в сарае на даче... Я его выходила и стала дрессировать... Это я научила его бросаться на всякого, кто пахнет гвоздикой... Это я написала записки твоим приятелям и натравила на них твоего Рони... Это было несложно... Конечно, мне было страшновато, я ужасно боялась, что машина, которую я купила на деньги отца Германа, Монахова, не заведется или что-нибудь еще... Еще мне было страшно при мысли, что меня могут вычислить и посадить в тюрьму...

– Ты, Жора, можешь возвращаться домой... – сказала она спокойно. – Надеюсь, что никто и никогда не узнает то, что только что узнал ты... Вы превратили вашу учительницу в инвалида, в психически больного человека... Потому что вы сами уроды...

– Н-н-неужели это Ирина Валентиновна?

– Как видишь...

– А кого же тогда похоронили?

– Марту, кого же еще...

– И это действительно мой Рони?

– Да...

– Он меня не загрызет?

– Иди, тебя внизу ждет твой отец...

Он ушел, а она вернулась в спальню, где находилась все то время, и уложила в постель Ирину.

Она нашла ее в том самом сарае, который приняла сначала за коптильню. Когда Логинов сказал, где живет Берковская Надежда Николаевна, она поняла, что это и есть баба Надя... Просто когда Плотников говорил о ней и произнес «баба Надя», ей показалось, что Настя...

Все ее видения, как фрагменты сложной мозаики, обрели каждый свое место: девушка в синем пальто и белой «таблетке», Берковская с песцом на груди... Именно когтями этой старинной горжетки, пропитанной запахом нафталина, будет царапать тело Германа обезумевшая от нервного потрясения Ирина Литвинова... Рыбья чешуя – это тоже плод ее воспаленного воображения... «Я хотела, чтобы подумали, будто его съели рыбы...»

– Ты мне так и не сказала: когда ты поняла, что Литвинова жива?

– Когда еще раз съездила к Алебастрову и поняла, что четвертый зуб снизу слева – это если смотреть прямо, но фактически зуб-то был на правой стороне...

– И что же? Ты приехала в Сосновый Бор и попросила Литвинову, которую, согласись, теперь просто невозможно узнать, показать тебе пломбу?

– Да нет же... Просто я дала ей несколько яблок... И там был такой характерный прикус... У нее же один зуб рос во втором ряду... – Она улыбнулась: – Логинов, не переживай, я ненадолго...