10 апреля, горное пастбище, провинция Лангедок, юг Франции.

Пастух внезапно проснулся; сердце сильно колотилось. Что-то, подобное удару и литавры, выдернуло его из сна. Быть может, какой-то звук, или предчувствие, или дурной сон.

Он приподнялся и нервно посмотрел по сторонам. Его животные, разбившись на маленькие группки, мирно паслись рядом, под деревьями и кустами. Никто из деревни не отваживался забрести так далеко, но Жака совсем не беспокоили слухи. Он знал, где есть спокойные местечки и сочная трава для его овец, а те, в свою очередь, были ему безмерно благодарны. Но сегодня овцы явно беспокоились. Жак посмотрел в небо и только тогда понял почему. Огромные дождевые облака, подобно темной стене, поднимались из-за горы на востоке. Они двигались очень быстро. Вот почему он проснулся. Жак так же хорошо предчувствовал надвигающуюся бурю, как и его стадо.

Он поднялся, подхватил свою кожаную сумку и начал собирать овец. Недостатком этого горного местечка было то, что ближайшая хижина с загоном находилась в нескольких километрах отсюда, ниже, под защитой густой кроны деревьев.

Облака были еще сравнительно далеко, но на Жака уже упали первые капли. Пастух сердито посмотрел на небо. Это будет не просто ливень, а настоящий ураган.

21 апреля, Музей этнографии, Гамбург.

Питер Лавелл сидел в своем кабинете и правил план расстановки экспонатов, выбранных для предстоящей специализированной выставки «5000 лет письменности». Профессор дополнял экспозицию некоторыми египетскими досками, которые совершенно определенно находились в запасниках. Эти образцы однозначно говорили об особенностях иероглифов, если использовать оптику, или прочитать их задом наперед, или поместить в необычном порядке. Конечно, каталожные номера профессор не знал наизусть, но он делал пометки на листе и небольшие, достаточно подробные наброски. Вдруг в дверь постучали.

В комнату вошел Карстен Томмас. Этому молодому человеку было около тридцати. Он приехал в Гамбург всего два года назад, но еще со студенческих лет увлекался статьями и лекциями профессора Лавелла. Сразу после учебы в Марбурге он отправился на несколько лет на полевые работы в Эфиопию и Турцию, после чего перебрался в университет, чтобы быть как можно ближе к профессору. С этой же целью он стал членом ученого совета музея. Профессор Лавелл поражал Карстена не только своим широким кругозором, но и пониманием взаимосвязанности всего происходящего, что специалисты подобного уровня демонстрируют не так часто. Вместе с тем ему пришлось смириться и с некоторой замкнутостью профессора, и с его циничным взглядом на многие вещи, что проявлялось не только на лекциях, но и в дискуссиях и даже частных беседах. Эта характерная черта Лавелла зачастую настраивала окружающих против него, а его подчас слишком смелые тезисы провоцировали критические замечания ученых коллег. Но юный историк и антрополог не раз замечал, что коренной англичанин Лавелл, которого даже самая жесткая критика не выводила из равновесия, в конце концов оказывался прав. Даже если некоторые предположения сперва казались дерзкими или невозможными, после рассмотрения вопроса с другой точки зрения от негативного отношения оппонентов не оставалось и следа. А если кто-нибудь из них и продолжал злиться, то только от обиды, потому что сам не смог додуматься до такой очевидной вещи.

Лавелл был высоким мужчиной за пятьдесят, всегда безупречно одет, выбрит и с маникюром. Его движения были плавными, выверенными, а лицо и в особенности глаза свидетельствовали об очень высоком интеллекте. Казалось, что если хорошенько прислушаться, то можно даже услышать звук, с каким профессор переводил взгляд на новый предмет. И тогда в уголках глаз собирались морщинки, а высоко поднятые брови или легкая усмешка свидетельствовали о том, что Лавелл бодр и готов к работе.

— Доброе утро, Карстен. Как Лондон?

Карстен вошел в комнату со стопкой бумаг, кое-какими документами и запечатанными письмами в руках. Он подошел ближе и сел на деревянный стул, обтянутый оранжевой тканью. Это был единственный стул в музее, который всегда стоял свободным от бумаг и папок в ожидании очередного посетителя. Но кабинет Питера Лавелла был образцом порядка не только в этом. Хотя старый стул для посетителей казался совсем неуместным в кабинете профессора, каким-то удивительным образом он до сих пор не очутился на помойке. Даже когда стул начинал угрожающе скрипеть, то все равно казался надежным, а его ретро-шарм очень подходил его владельцу — противнику технического прогресса.

— Доброе утро, Питер. Лондон стоит на месте, лондонцы чопорные — в общем, все как обычно. А вот лекция доктора Арнхерст была очень интересной. Я захватил материалы.

— А, госпожа Арнхерст, это же геолог из Мексики, да? — Питер отклонился назад и надел очки в позолоченной оправе. — Любопытно, как же она преподнесла уважаемым коллегам истинный возраст фундаментов в долине Тлаколула?[4]

Лавелл улыбнулся при мысли о том, что кое-кто из ученого мира наверняка оказался в дураках из-за ее чересчур часто публикуемых статей для национального географического общества.

— Очень уверенно. Она была во всеоружии, и ее исследования, равно как и доводы, были совершенно неуязвимы.

— Надеюсь, она не сдастся слишком рано. Ее работа безупречна, а рвение заслуживает восхищения.

Карстен порылся в привезенных материалах и выудил оттуда один документ.

— Да, было бы жаль, если бы она попала на эту дьявольскую кухню.

— Попадет, не сомневайся. Но если она переживет это и проявит стойкость, то будет вознаграждена, не так ли?

— Вот фолии и тезисы ее лекций. Кроме этого, у меня есть два письма и статья, которая наверняка вас заинтересует.

Питер Лавелл взял бумаги и пробежал их глазами.

— А что за статья?

— Из нового выпуска «Бесед в центре вечности».

— Напоминает студенческую газету. Я должен знать это?

— Это электронный журнал с научными отзывами и статьями. Ваш знакомый, доктор Паульсон, пишет там о влиянии кельтских обычаев на миссионеров и церковь в ранней Англии.

Питер Лавелл поправил очки и на некоторое время погрузился в чтение распечатки.

— Этот специалист даже не потрудился переформулировать предложения.

— Значит, не мне одному эта статья показалась знакомой?

Питер отложил бумаги в сторону и начал набивать трубку табаком.

— Да, он все списал дословно. Я не стал читать до конца, но полагаю, что он не упомянул ни мою книгу, ни меня самого, нет?

— Ни слова о вас. И бьюсь об заклад, что этого не произойдет даже тогда, когда в адрес его компетентного исследования начнут поступать первые похвалы.

— Я тоже так думаю.

— Что вы намерены делать?

— Может, когда-нибудь я встречусь с ним, и тогда мы поговорим об этом. По крайней мере, он теперь вынужден быть на моей стороне. А такое сейчас я могу сказать далеко не о многих.

— А «Беседы в центре вечности»?

— Восторг, который вызывают у вас новые средства массовой информации, безусловно, заслуживает уважения, Карстен, но вы определенно переоцениваете значимость одной статьи из Интернета.

Лавелл откинулся назад, чтобы раскурить трубку.

— Но это очень актуально…

— Актуально не значит важно. Однажды мы уже вели дискуссию на эту тему. Быстрота и неконтролируемое размножение информации ведут к ее избытку. Такая глобальная доступность информации, может, и революционна, но нужна ли она мне? Это демократично или анархично? Я должен иметь возможность распознавать эксперта, чтобы оценивать правдивость и важность информации. А в Интернете скоро нельзя будет отличить одного человека от другого, определить, является ли новость оригинальной или скопированной и подделанной сотни раз.

— Но для этого есть форумы экспертов и серьезные журналы онлайн, научные публикации и дискуссионные сайты. Вам определенно нужно поближе познакомиться со всем этим.

Питер сделал глубокую затяжку из трубки и неторопливо выпустил дым, словно всерьез задумался: а не познакомиться ли ему поближе с Интернетом? Только Карстен знал, насколько обманчиво это впечатление. Профессор до сих пор создавал свои статьи на старинной печатной машинке, а не на компьютере, потому что никак не мог привыкнуть пользоваться мышкой. Приучить его к более современным средствам было труднее, чем научить дождевого червя жонглированию.

— Прежде чем я стану пользоваться Интернетом, я подожду, пока в нем появится то, что действительно принесет мне пользу. А раньше чем через пару лет этого точно не произойдет.

Ухмыльнувшись, Карстен встал со стула. Приблизительно такого ответа он и ожидал.

— Главное, — сказал он, направляясь к двери, — чтобы вы не теряли темпа.

— Мы исследуем историю, которой пять тысяч лет, и доисторический период, которому как минимум двадцать пять тысяч лет. Пара лет нашей с вами жизни вряд ли сыграют решающую роль в течении времени, не так ли?

— Надеюсь, что вы правы, Питер. Мне пора. Увидимся в «Амадеусе» в обед? Скажем, в час?

— Почему бы и нет? — Питер махнул рукой. — Если за это время история не догонит меня.

Когда Карстен переступил порог, профессор вскрыл письма. Одно из них пришло с курьером из Швейцарии. Отправителем была Организация Объединенных Наций. Короткое письменное обращение содержало просьбу сохранять все в тайне. Предъявив эту записку, он должен был забрать в аэропорту Фульсбюттель билет на свое имя до Женевы. Вылет в 13:45.

21 апреля, Лос-Ромедиос, Лиссабон.

Официант принес еще две чашки кофе и, пока вытирал мраморную поверхность шаткого столика, тайком смотрел на двух мужчин. В том, что гости все время заказывают одно и то же, — не было ничего необычного. Иногда студенты весь вечер пьют только минеральную воду. Но эти двое были странными, они не вписывались в привычную жизнь Альфамы.[5] Один из них точно был иностранцем, курил без остановки и неплохо говорил по-португальски. Другой же, казалось, чувствовал себя в этом кафе как дома. Иностранец говорил очень энергично, сильно жестикулируя. Официант нагнулся, чтобы подпереть ножку столика согнутой подставкой для пива, при этом он надеялся уловить суть их разговора, но гости молчали до тех пор, пока он не отошел, и ему пришлось заняться другими посетителями.

— Сеньор Марсьера-Боргес, кажется, я не могу убедить вас в успехе экспедиции.

Собеседник, коренной португалец средних лет в старомодной, но сшитой на заказ тройке, поправил пуговицу на манжете и толстыми пальцами обхватил маленькую ручку чашечки с эспрессо. Было похоже, как будто кто-то пытался ухватить двумя сардельками ключик от почтового ящика, но ему это удалось.

— Не могу поверить, что это вас действительно удивляет, — сказал он и подул на кофе, чтобы немного остудить его.

— Если я, как предлагают, возьму в экспедицию одного или двух ботаников или химиков, тогда ваши инвестиционные риски будут сведены к нулю.

— Равно, как и ваши, не так ли, сеньор Невро? — португалец сделал несколько глотков кофе, посматривая на француза из-за чашки.

— Естественно, если вам будет угодно. Рука руку моет!

Патрик Невро впервые за время разговора почувствовал огонек надежды и, чтобы закрепить это ощущение, достал сигарету.

— Да, точно, так говорят, рука руку моет…

Бизнесмен осторожно опустил чашку. Мыслями он был далеко отсюда.

— Что ж, — снова поднял он кофе, — я хочу быть с вами откровенным. Дело не в деньгах. Суммы, которые вы называете, мы ежемесячно отдаем дизайнерам новых лекарственных упаковок. Упаковок, которые вам дают в аптеке и которые вы выбрасываете в мусор. На годовой доход руководителя моей лаборатории в Бразилии вы можете организовать десять таких экспедиций. Речь не о деньгах, совсем не о них.

Он выдержал драматическую паузу и опустошил свою чашку. Патрик Невро прикурил новую сигарету и покорно начал обдумывать список других бизнесменов, с которыми он еще хотел встретиться в Лиссабоне. Но португалец продолжил:

— Вы только подумайте о том, что город, который вы ищете, вне зависимости от того, что я лично думаю по этому поводу, для прочего мира остается не более, чем сказкой. Моя фирма — самая большая фармацевтическая компания в Южной Америке и одна из наиболее крупных в Европе отнюдь не потому, что мы гоняемся за сказкой. Мы быстры и высокотехнологичны. Именно поэтому мы находимся под постоянным пристальным контролем наших конкурентов. Я не могу позволить себе быть втянутым в проект, подобный вашему. Достаточно ничтожной сплетни — и последствия не заставят себя ждать, уж поверьте мне. Даже малейший слух может испортить наш имидж.

— Я понимаю… — Патрик выпустил в сторону небольшое облако дыма.

— Да и вы, не обижайтесь, не самый видный исследователь. Мы навели о вас справки. С вашими методами вас можно сравнить в лучшем случае с Индианой Джонсом. Доктор Джонс для бедных, хочу я добавить, особенно после скандала с «Организацией по изучению и освоению космического пространства». Покажите мне что-нибудь, что хоть отдаленно намекнуло бы мне на существование этого города, и тогда я первый встану на вашу сторону. А так… — Он с досадой развел руками и встал. — У меня встреча. Но кое-что в вас я все-таки ценю. Встретиться со мной в Альфаме — это стильно: трогательно и располагает к доверию. Я желаю вам удачи, сеньор Невро, кто знает, может быть, мы еще увидимся.

После тот как предприниматель ушел, Патрик не стал задерживаться в кафе. Правду говорят, что Марсьера-Боргес — акула в своем деле. Конечно, он высказал свое мнение, не особенно выбирая слова, но по сути был прав. Патрик решил вновь обратиться к португальцу, как только в его руках окажется что-то более убедительное, чем собственный энтузиазм.

Патрик расплатился и отправился к ближайшей автобусной остановке по переулочкам старого города. Он вернулся в квартиру, которую снял на пару месяцев, чтобы здесь, в Португалии, найти спонсоров для экспедиции в Южную Америку. Если нельзя было позволить себе поездку в Бразилию, то что могло быть ближе, чем встретиться с португальскими и бразильскими предпринимателями в Лиссабоне? Патрик надеялся заинтриговать их и привлечь к проекту в тропиках из-за их привязанности к этим землям. Было ли это действительно так — спорный вопрос. В Бразилии есть несколько крупных американских концернов, которые не только охотнее шли на подобные предложения, но и были намного лучше развиты, как технически, так и социально. Однако связываться с нефтяными концернами или другими международными корпорациями Патрику не хотелось из принципа. Может быть, дело было в идеализме. Конечно, фармацевтическая компания была не лучшим вариантом, но, по крайней мере, она была местной, да и сам он больше тяготел именно к ней.

Опустошив почтовый ящик, Патрик плюхнулся на диван. Отсюда ему открывался чудный вид на индустриальный квартал и на добрую дюжину строительных кранов. Это был не самый лучший район, да и квартира маленькая и запущенная. То, что старая газовая колонка в ванной комнате до сих пор работала, было на грани чуда и каждый раз заставляло Патрика трепетать. Но, с другой стороны, этот агрегат работал уже так долго, так с какой же стати ему взлетать на воздух именно сейчас?

Интересно, как много почты ежедневно приходило на имя Патрика — ведь он снял эту квартиру лишь на время, и немногие знали этот адрес. Правда, в большинстве своем почта состояла из флайеров, проспектов и тому подобной мелочи, что бросают в почтовые ящики. Но на этот раз пришло письмо, которое привлекло его внимание. Очевидно, оно было доставлено экспресс-почтой. Странно, что в получении не нужно было расписаться. На конверте стоял знак Организации Объединенных Наций, а вот отправитель указан не был. Внутри лежала записка с инструкцией, согласно которой Патрику нужно было пойти в представительство авиакомпании и забрать там билет на свое имя. Нужно было поторапливаться, потому что самолет вылетал в Женеву этим же вечером.

22 апреля, отель «Дю Лак», Женева.

Питер Лавелл успел опустошить вторую чашку чая, когда к нему подошел официант и сообщил, что только что к входу подъехала машина и ждет его.

Профессор взглянул на часы и удивился пунктуальности организаторов. За день до этого он в большой спешке покидал свои вещи в маленький чемоданчик и последовал загадочному и весьма официальному приглашению. В аэропорту в Женеве его имя объявили по громкой связи и у окошка информации передали конверт. И снова внутри он нашел записку, а вместе с ней бронь на номер в самом лучшем отеле вместе с магнитной картой, подтверждение столика в ресторане с видом на Женевское озеро и билет в театр. В письме было сказано, что за все уже заплачено, и просили быть на следующее утро в полной готовности ровно в 8.30.

Питер отодвинул чашку и вышел на улицу.

— Господин Питер Лавелл? — к нему подошел роскошно одетый мужчина в белых перчатках.

— Да, это я, — ответил он по-французски.

— Вы можете говорить по-немецки. Пожалуйста, следуйте за мной, я отвезу вас в здание Организации Объединенных Наций. Позвольте мне взять ваш багаж.

Водитель проводил профессора к черному «Мерседесу» с тонированными стеклами.

Женева была невероятно зеленым городом. Ее положение между озером и горами создавало особую атмосферу — уютную и в то же время фешенебельную. Вечером Питер отказался от похода в театр ради прогулки по берегу озера, где два часа наблюдал за лебедями и яхтами. Он казался сам себе немного замкнутым и одиноким, почти как в отпуске. Но потом вспомнил про все эти Нации и международные организации, про ЮНЕСКО, ВОЗ,[6] ООН, представленные здесь. Во многих местах в городе можно было увидеть ухоженные газоны и голубые застекленные небоскребы с флагштоками, камеры наблюдения и представителей службы безопасности.

Поездка оказалась не слишком долгой, и вскоре они остановились у эффектного офисного здания, такого же остекленного, как и все, что строилось здесь в последние десять-двадцать лет. Шофер затормозил прямо у входа, передал Питеру его вещи и проводил в здание через вращающуюся дверь. Тем временем машину отогнал другой мужчина, одетый точно так же, как и первый.

Питер вошел в высокий полупустой вестибюль из темного полированного камня. На входе водитель предъявил пропуск и получил такой же для профессора.

— Приколите его, пожалуйста, на нагрудный карман, — сказал он, а затем указал на арку, рядом с которой стояли два охранника. Это было очень похоже на металлоискатель, какие обычно стоят в аэропортах. — Идите по этому коридору к лифту номер четыре. Он доставит вас на двадцать третий этаж, где вас уже ждут. И хорошего дня, профессор Лавелл.

— Да, спасибо, и вам тоже.

Скептически оглядев детектор, Питер прошел мимо коренастых охранников. Дверь лифта уже была открыта. Пока профессор искал кнопки, двери закрылись, и лифт стремительно понесся ввысь. Он летел так быстро, что Питер даже испытал неприятное чувство в области желудка. Через считанные секунды лифт плавно затормозил, дверь отъехала в сторону, и молоденькая девушка попросила его проследовать за ней. Вместе они пошли по мягкому широкому темно-синему ковру просторного коридора. На стенах висели картины, кое-где встречались подсвеченные галогеновыми лампами скульптуры. В конце концов они пришли в своего рода фойе, где стояло несколько черных кожаных кресел и стеклянный столик на хромированных ножках.

— Пожалуйста, подождите здесь немного. Вам принести что-нибудь выпить?

Поблагодарив, профессор отказался и присел в кресло. Обстановка настраивала на очень серьезный лад. Тем не менее Питер не переставал задавать себе один и тот же вопрос: что же это все могло значить? Может, его доклады или книга сильно не понравились кому-то наделенному высокими полномочиями? Но это вряд ли вынудит его резко изменить свою точку зрения или заставит сильно волноваться. С другой стороны, его последние работы не были настолько провокационны. А может, ему хотели предложить почитать лекции, или попросить дать интервью, или, на худой конец, лично подискутировать? Питер очень сомневался, что кто-то из сотрудников ООН действительно мог понять и уж тем более оценить по существу значимость его работ. Как бы то ни было, но крайней мере он был одет соответственно обстановке. На нем был скромный костюм антрацитового цвета, который он заказал у одного портного в Италии, рубашка с воротником-стоечкой в тон костюму и черные ботинки. Галстуки Питер не выносил, ему всегда казалось, что они душат его, а кроме того, они выглядят чересчур бюрократично. Люди должны смотреть на его лицо, а не на галстук.

Напротив Профессора, по другую сторону стола, сидел мужчина, и Питер принялся рассматривать его. На вид его визави было немного за тридцать. Его старания одеться получше явно не удались. Трехдневная щетина была слишком длинной и выглядела неопрятно, галстук был заколот, а не завязан, ну а ботинки, хоть и были начищены, не выглядели новыми. На его загорелом лице было дружелюбное выражение. В поведении этого человека чувствовалось легкое неуважение ко всему. Взять хотя бы то, что, не найдя пепельницы, он все равно стал курить и стряхивать пепел в горшок напольного цветка.

— Господин Лавелл, господин Невро, не хотите ли зайти? — открылась дверь, и молодая женщина, ожидавшая у лифта, помахала обоим рукой. — Мадам Росни ждет вас, прошу вас.

Она провела их через секретариат и открыла очередную дверь в другом конце комнаты.

Господа увидели перед собой огромный кабинет с широкими окнами. В центре стоял большой стол из красного дерева, позади которого возвышались два флагштока с флагами Организации Объединенных Наций и Европейского Союза. На стене за столом висела поражающая воображение карта Европы, снятая со спутника. Как только дверь в комнату отворилась, из-за стола поднялась элегантная женщина лет сорока с небольшим. Несмотря на седые волосы, она носила модную стрижку. Одета дама была в темно-синий брючный костюм. Когда мужчины приблизились, женщина протянула им через стол руку.

— Я рада, что вы оба смогли приехать. Пожалуйста, садитесь.

Она села в кресло и положила руки на подлокотники. На письменном столе не было ничего, за исключением двух лежащих друг напротив друга папок, перевязанных веревкой и скрепленных пломбой.

— Для начала я хочу извиниться за столь стремительные и наверняка непонятные вам действия. Прежде всего я хотела бы пролить свет на это дело. Позвольте представиться: меня зовут Элейн де Росни. Как вы уже догадались, я работаю в ООН, где руковожу штабным подразделением и отвечаю за специальные проекты в области археологии и истории культуры Европы.

Она открыла ящик стола и протянула французу пепельницу.

— Вы знаете, курение внутри этого здания запрещено, — это был не вопрос, а утверждение.

— Спасибо за понимание, — ответил мужчина, поднял сигарету вверх и подвинул к себе пепельницу.

— Вы не знакомы, поэтому сначала я хочу представить вас друг другу. Профессор Лавелл — англичанин, живущий в Германии. Доктор исторических наук, большой знаток мифологии и антропологии. В настоящее время состоит в ученом совете музея этнографии в Гамбурге, а также читает лекции в университете. Автор многочисленных научных статей и докладов, недавно опубликовал книгу под названием «Долгосрочные причинно-следственные связи в глобальных эволюционных процессах». И, наконец, в этом году он не раз выступал в университетах разных стран, на конгрессах и научных конференциях с выдающимся докладом «Триумфальное шествие сознания — суеверие и рациональность на стыке тысячелетий».

Легким кивком головы Питер выразил свое согласие. А эпитетом «выдающийся» его лекции были охарактеризованы очень даже демократично. На самом же деле этим докладом кое-где он вызвал целый шквал дискуссий и критики.

— Говорят, у вас очень острый ум и невероятная способность распознавать долгосрочные исторические взаимосвязи. Вы не боитесь устанавливать спорные и заведомо противоречащие традиционным взглядам связи между событиями, что в большинстве случаев оказывается правильным.

Питер засомневался, действительно ли эти характеристики были необходимы. Честно говоря, то, что она сказала, было сущей правдой, но что именно она хотела этим подчеркнуть? Он не желал быть предлагаемым товаром и не намеревался вступать в более тесный контакт с этим паровозом.

Патрик же немного наклонился и вытянул руку вперед.

— Рад с вами познакомиться, господин профессор!

— Патрик Невро — француз, — продолжила хозяйка, — дипломированный инженер. В последние годы он особенно преуспевает в выездных экспедициях. Благодаря грантам ЕС и Организации по изучению космического пространства разработал зонды и исследовательских роботов. Использовал их в частных проектах и таким образом нашел доселе непроходимые шахты в Паленке.[7] А кроме того, открыл в катакомбах под Римом раннехристианскую капеллу с древними фрагментами Библии.

Питер взглянул на Патрика, который удовлетворенно кивал. Конечно, профессор знал об этих открытиях. И вот он сидел рядом с мужчиной, который сделал их, пусть даже его методы были сомнительными.

— В результате этого, я цитирую, «самовольного и нецелевого использования» предоставленных ему денег и технологий его финансирование закончилось, — продолжила женщина. — Кроме экстраординарного технического склада ума и нюха на археологические находки, он также обладает гибкостью и честолюбием. Именно поэтому ему удается приобретать новых инвесторов для своих проектов. В настоящее время он планирует экспедицию в Бразилию.

— Неподалеку от границы с Боливией, если быть точным. Хотите поучаствовать?

— Нет, благодарю вас.

Элейн де Росни встала и указала на точку на карте позади нее.

— Давайте перейдем к цели вашего пребывания здесь. Речь идет о проекте на юге Франции, и мы бы очень хотели привлечь вас обоих. Это может стать настоящим переворотом в науке, и поэтому требуется полная конфиденциальность. Вы, наверное, поняли это еще тогда, когда первый раз подписали согласие о неразглашении. Моя же задача — дать вам сегодня максимум информации, чтобы заинтересовать вас и склонить к сотрудничеству.

Она указала на папки, лежащие на ее столе.

— Если вы не откажетесь прямо сейчас, то в копне нашего разговора сможете взять материалы с собой. Там вы найдете краткое содержание сути проекта, которое может представлять интерес и лично для вас. А также договор. После этого у вас будет всего три дня, чтобы принять решение. В противном случае предложение будет аннулировано.

Патрик сделал движение, словно хотел возразить, и Элейн де Росни вопросительно посмотрела на него.

— Не могли бы вы организовать нам кофе? — спросил он.

Не успел он договорить, как дверь кабинета открылась, и сотрудница секретариата вкатила сервировочный столик с кофе, чаем и минеральной водой.

— Кажется, в своей характеристике я забыла упомянуть ваше нетерпение, — сказала руководитель проекта с ироничной улыбкой.

— Я не знаю, — ответил Патрик, улыбаясь, — я слушал невнимательно. Тем не менее большое спасибо.

— Ваши уникальные способности потребуются для исследования одной находки, — пояснила она, обращаясь к обоим мужчинам. — Предварительные работы уже были начаты, и результаты этой деятельности вы получите в форме подробного отчета. Для дальнейших исследований и поисков на местности в вашем распоряжении будут любые доступные технологии и неограниченный бюджет. Вы станете руководителями экспедиции и сможете рассчитывать на любую помощь. Проект стартует через семь дней, и мы исходим из того, что продлится он, как минимум, два месяца. Но сегодня нам неважно, как долго будет длиться экспедиция. За свою работу вы, разумеется, получите соответствующий гонорар. Все это подробно оговорено в документах. Естественно, секретность проекта повлияет как на вас, так и на вашу работу. Любое разглашение информации будет караться штрафными санкциями. На протяжении всей экспедиции никто не будет знать о вашем местонахождении. А результаты изысканий являются собственностью ООН, и отчеты о них должны своевременно поступать в штаб.

— Иными словами, научной славы нам ожидать нечего, — подытожил Питер.

— Мы будет чернорабочими, — подтвердил Патрик.

— Я бы не стала называть вашу должность, господин Невро, чернорабочим. Но ваш интерес, безусловно, будет заключаться в получении гонорара. Может быть, придется подождать несколько лет, прежде чем результаты вашей работы будут преданы огласке. А может, этого вообще никогда не произойдет. Но будьте уверены, что размер вашего вознаграждения не оставит вас равнодушными. Расходы в данном случае не играют никакой роли.

— Никакой роли? — спросил Патрик.

— Именно так.

Питер налил себе чашку чая. Постепенно и приглашение в Женеву, и поведение руководительницы проекта начало складываться в единую картину.

— При всем моем уважении к всемогуществу коммерции, мадам де Росни, для серьезных ученых это никак не может быть единственным стимулом.

— Да, профессор, вы абсолютно правы. Я очень хорошо вас понимаю, и мне искренне жаль предлагать вам только деньги. Но с другой стороны, мы же не случайно выбрали именно вас. Данный проект затрагивает и область вашей деятельности. И если результаты этой экспедиции так и не будут опубликованы, то сама находка и ее значимость станут для вас мучительным грузом, который то и дело будет напоминать о себе.

— Я уже заинтригован, — Питер приподнял бровь, поставил чашку с чаем на блюдце и с нетерпением взглянул на собеседницу.

— Подробности я раскрыть вам не могу, скажу лишь, что нам не удалось ни классифицировать, ни датировать эту находку. Но, по всей вероятности, она будет революционным открытием, меняющим представление о разуме и технологиях наших предков. Под словом «технологии» я подразумеваю не шестерни, а настоящие технологии.

Питер кивнул в ответ с легким удивлением. Судя по всему, мадам де Росни страдала тягой к преувеличениям. Но если в ее словах была хоть капля правды, то это действительно могло очень сильно заинтересовать его.

— Именно поэтому вы из всего делаете такую тайну? — спросил Патрик, скручивая в трубочку пустой пакетик из-под сахара.

— Вы узнали от меня все, что я могла рассказать. Результаты нашей работы не должны попасть в средства массовой информации — ни в каком виде. Тому есть не только социологические, но и политические причины. Такой формулировки вам, к сожалению, должно быть достаточно.

— Хорошо, значит, те самые папки мы получим, когда поедем домой? — Патрик вдруг стал нетерпеливым, словно уже обдумал все «за» и «против» такого необычного предложения.

— Совершенно верно.

— То есть задавать более конкретные вопросы вам не имеет никакого смысла, так?

— Более подробную информацию вы получите из этих материалов. Или у вас все же есть вопросы, господин Лавелл?

Питер покачал головой.

— Если я правильно понял, вы знаете больше о тех технологиях, о которых говорили ранее. И можете рассказать мне об этом.

— Я, к сожалению, не могу. И отнюдь не потому, что мы делаем из этого тайну. А потому, что мы были не в состоянии исследовать это более детально.

Она встала и протянула мужчинам папки с документами.

— Искренне надеюсь на ваш положительный ответ. Пожалуйста, обдумайте мое предложение в течение трех дней.

Питер и Патрик взяли папки. На обложке была черная надпись: «Проект „Вавилон“».

29 апреля, аэропорт Безье-Виа-Адье, Безье.

В холл аэропорта вывалилась толпа взволнованных, по-летнему одетых туристов. Во время полета они уже насладились ландшафтом: реками и горами, горшими плантациями и виноградниками, а также безоблачным небом. Подбадриваемые морским пейзажем, увиденным на фотографиях в туристических бюро или и в кричащих каталогах, они находились в предвкушении Средиземного моря, сыра, красного вина и спутникового телевидения в номерах.

Питер Лавелл был в костюме. Причина его визита была определена очень точно. Он стоял с чемоданом в просторном холле центрального зала и оглядывался по сторонам в поисках встречающих. До сих пор он сомневался, правильно ли поступил. Никто из его коллег ни из университета, ни из музея не знал о его местонахождении. Он взял отпуск за свой счет «минимум на два месяца» и теперь каждый день задавал себе вопрос, чего же он хочет на самом деле: эмигрировать или отправиться в кругосветное путешествие. Благодаря гонорару, который ему предложили в ООН, он мог не только позволить себе такой тайм-аут на работе, но и съездить в настоящую кругосветку по завершении проекта. А может, и не в одну. Однако согласился он вовсе не из-за денег, как и предполагала Элейн де Росни, а из-за самой экспедиции. Профессор до сих нор пребывал в неведении, что же за открытие могло быть столь мистическим и требовало такой таинственности. Но искра любопытства разожгла в нем настоящий огонь, и он сдался. В последние годы он полностью посвятил себя работе за письменным столом, разгадывая неразгаданные загадки и складывая воедино части паззлов, которые другие ученые давно забросили или просто-напросто поместили в архивы. А Питер начал исследовать их и удачно комбинировать. Даже к неквалифицированной критике, разразившейся в ответ на его деятельность, он был равнодушен. Однако кое-что все-таки тяготило его: все свои знания он применял не к собственным открытиям. Поэтому он часто подвергался нападкам завистников, у которых отбирал всю славу. Будучи теоретиком, да к тому же немолодым, профессор практически не имел шансов собственноручно участвовать в полевых исследованиях и делать открытия. Он больше не хотел слушать один и тот же упрек в том, что, по сути, лишь пользовался чужими открытиями и получал от этого выгоду. Участие в проекте «Вавилон» было, вполне вероятно, последней возможностью перейти на другую стезю. Книги могут и подождать, а груды черепков — результаты культурологических исследований коллег — он может обрабатывать и в восемьдесят лет.

Наконец, Питер увидел мужчину в форме, демонстративно держащего перед собой табличку с надписью «Профессор Лавелл, Женева». Рядом с ним стоял, также облаченный в костюм, французский инженер по имени Патрик Невро. Как обычно, он курил сигарету. Значит, он тоже принял это предложение. Питер подошел к парочке и поприветствовал их.

— Привет, Питер. Можно, я теперь буду называть тебя так, раз уж мы плывем в одной лодке? — Патрик язвительно подчеркнул фразу «в одной лодке», намекая на недавний разговор с Элейн.

Питер улыбнулся.

— Конечно, Патрик. Нам же придется какое-то время находиться друг с другом в тесном контакте, не так ли?

— Здесь это будет не так уж и трудно, поверьте! Знаете, что это? — Патрик поднял над головой небольшую книжку. — Это путеводитель по Шато Корбьер.[8]

— Вы любитель красного вина?

— А что вы хотели? Настоящая жизнь не признает клише. Я видел, что вы любите чай. Очень по-британски. Хотите сигарету?

Питер прикурил очередную сигарету.

— Мне жаль прерывать вашу милую беседу, — сказал мужчина в униформе, убирая табличку с именем Питера в папку, — но вынужден еще раз обратить ваше внимание на то, что курение здесь запрещено.

Невро, словно совсем не слыша последней фразы, сказал:

— Ах, да, Питер, это Марк — один из заговорщиков, которого нам прислала наша подруга Элейн.

Марк не счел это представление остроумным, поэтому, даже не улыбнувшись, направился к выходу.

— Следуйте за мной к машине.

Он подвел их к белому «Лэндроверу» с темно-зеленой надписью на двери «Федеральное агентство по защите здоровья и окружающей среды — представительство в Лангедок-Руссийон». Господа удобно разместились в салоне автомобиля, и спустя несколько минут они уже ехали по центральной улице на юго-запад.

Марк протянул Питеру и Патрику бейджики.

— Пожалуйста, приколите их к пиджакам. Как вы знаете, эта экспедиция должна оставаться в тайне. Поэтому вам придется вести свои исследования под прикрытием. Место, куда вы отправитесь, лежит неподалеку от местечка Сен-Пьер-дю-Буа. Рано или поздно там узнали бы о вашем приезде. Поэтому официально вы прибудете туда в качестве специалистов по окружающей среде и здравоохранению. Вы якобы исследуете предпосылки к возникновению угрожающей эпидемии бешенства. В связи с этим были вынуждены закрыть достаточно большую территорию на карантин. Сен-Пьер-дю-Буа — действующий курорт с минеральными источниками. Последние несколько лет он стал туристической Меккой и очень беспокоится за свою репутацию. У нас с вами уже назначена встреча с мэром.

Он дал им две папки с бумагами.

— Ознакомьтесь с этими материалами, пока мы будем ехать. Там есть информация о регионе, городе и о нужных людях. Дидье Фавель — честолюбивый мужчина за сорок, холерик, дважды в разводе. Мы ненадолго задержимся у него. Эпидемия бешенства — большая проблема для него, и если вы возьмете ее под контроль, то станете его друзьями. А если не покончите с ней до начала лета — будете его врагами.

— А почему именно бешенство? — спросил Питер. — Звучит как-то неправдоподобно, нет?

— Идея сама по себе не так уж плоха, — рассудил Патрик, — с одной стороны, это понятно и достаточно опасно для местных жителей и может привлечь репортеров даже из Парижа. Но что мы знаем и можем сами рассказать о бешенстве? — Он прикурил сигарету. — Не знаю, как вы, Питер, но я не изучал ни биологию, ни ветеринарную медицину.

— Дидье Фавель знает о бешенстве ровно столько же, сколько и вы, — пояснил Марк. — В этих папках вы найдете подготовленные объяснения, результаты анализов, отчеты, фотографии, которые постепенно можно будет показывать ему. Кроме того, здесь есть подробные данные о природе этого региона, о бешенстве в общем и целом. Этих данных хватит для того, чтобы убедить местных жителей.

— Элейн все продумала, — заметил Патрик с неподдельным удивлением. Он стряхнул пепел в окно. — Потрясающе!

— Угрожающе, — ответил Питер.

Марк проигнорировал обе реплики.

— Если вы выбросите окурок в окно, это будет стоить вам пятьсот евро.

30 апреля, лесной лагерь неподалеку от Сен-Пьер-дю-Буа.

Когда оба исследователя вступили на территорию лесного лагеря, необходимое оборудование было уже выгружено. Часы показывали девять утра. На поляне стояли большие картонные коробки и деревянные ящики. Один из рейнджеров подошел к Питеру и протянул ему накладную:

— Отгрузка произведена полностью, монсеньор. Куда прикажете отнести эти инструменты? Я отдам соответствующие распоряжения.

Патрика насмешил тон рейнджера, готового тут же приступить к работе.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Андре Гильом, монсеньор.

— Доброе утро, Андре. Меня зовут Патрик. Почему бы вам для начала не выпить спокойно кофе, а мне сказать, где мы можем найти вас, когда посмотрим все эти накладные?

Пару секунд рейнджер был в замешательстве, а потом указал на одну из металлических хижин.

— Я буду там, внутри.

Питер облокотился на машину и принялся изучать накладную. Потом он передал ее Патрику.

— Добрая половина этих названий не говорит мне ровным счетом ничего. Слишком много специальных терминов. Может, вы попробуете?

— Хм… знаю не все… здесь пара компьютеров, чемоданчик «Сатком», переносной электронный микроскоп…

— Что это за штуковина?

— Электронный микроскоп?

— Да нет, до этого, чемоданчик.

— А, чемоданчик «Сатком». Это что-то вроде переносной радиостанции. По нему вы можете принимать и посылать информацию через спутник. Вы наверняка видели что-то подобное у Джеймса Бонда, — Патрик улыбнулся.

— А-а, хорошо, что он у нас есть, — сухо заметил Питер, — что еще мы имеем?

— Эхолот, пару не знаю чего и… Бог мой! Неужели они и в самом деле послали сюда «Пионера-Н»! Базовая модель с опциями!

— Если вы скажете мне, что это такое…

— Это робот-зонд.

— Что-то вроде того, что вы использовали в Паленке?

— Только в сто раз дороже. Это следующее поколение робота-пионера, который применялся в исследовании зараженных территорий Чернобыля. Он может стереографировать картинки, создавая тем самым эффект трехмерного изображения, а еще картографирует местность вокруг себя. Этот аппарат был разработан в НАСА специально для исследовательской миссии на Марсе.

— Деньги не играют роли в этом проекте! Именно за такое высокомерие и были наказаны строители Вавилонской башни.

— Питер, неужели это из ваших лекций?

— Нет, это из Библии.

— Эх, — Патрик сделал удивленное лицо, — надо еще раз почитать. Видимо, я упустил то место, где говорилось о роботах-зондах.

— Пока мы не углубились в теологическую дискуссию, предлагаю сделать приятное тому деятельному молодому человеку и выбрать наконец то, что возьмем с собой.

Патрик улыбнулся.

— Согласен. Давайте еще раз пробежимся по списку. Кстати, молодого человека зовут Андре.

В пещеру исследователи отправились вдвоем. Чтобы не тратить время на долгие выборы бессмысленных приборов, они распорядились отнести их на склад, не распаковывая. Ученые сложили в чемодан разные мелочи, среди которых были скальпели, кисти, лупы, рулетки, карманные фонарики, фото- и видеокамера и записные книжки. Но перед самим выходом они все же решили прихватить эхолот. Так как ноша была посильной, то от сопровождения рейнджеров они отказались.

С самого утра солнце светило довольно ярко, поэтому земля высохла, и исследователи смогли добраться на машине практически до самой железной двери. Последний отрезок пути по скале они преодолели без особых усилий и спустя несколько минут открыли металлическую дверь, Патрик завел генератор и включил свет.

Несмотря на весь скепсис, увидев снова эти нескончаемые надписи, очень аккуратно нанесенные бледными красками, исследователи не могли не изумиться. Питер спрашивал себя, сколько человек могли написать все это. Сколько времени это заняло у них? Испещрен надписями был даже потолок. В пещере не оставалось ни одного пустого места, где Питер не увидел бы надписи, рисунка или символа. Даже если это была подделка, то подделка великолепная. Такое произведение искусства свело бы с ума любого директора музея. Когда и кто создал все эти надписи — не имело значения, важно было лишь то, что они давали представление о развитии истории человека, о разнообразии культуры, уходящей в глубь веков. На фоне такого великолепия становится ясно, как малозначительна жизнь отдельно взятого человека, а может, даже и собственная культура. Питер чувствовал себя одновременно и удрученно, и возвышенно.

— Я обследую проход. А вы, наверное, займетесь надписями?

Питер кивнул головой, но к этому времени Патрика уже давно и след простыл. Француз был занят прокладыванием длинного кабеля и, видимо, уже собирался подключать эхолот. Итак, Питер занялся стенами. Почти сразу он заметил, что различными были не только почерки, но и усердие художников. Некоторые надписи были нечеткими и смазанными, другие — словно нанесенными по трафарету. Рисунки были выполнены несколькими цветами: черным, темно-коричневым и красным (где-то ярче, где-то бледнее). Похоже, это были натуральные краски и уголь, которыми рисовали и первобытные люди. Правда, пещерные люди не знали ни латыни, ни иудейского. Питер принялся картографировать стены пещеры. Вдоль стены он аккуратно вбил колышки в землю, соблюдая расстояние, и натянул на них шнур. Эти равные отрезки стены он стал фотографировать, делая одновременно записи в своем блокноте.

Когда Питер дошел до стилизованной розы, то невольно остановился. Ее контур был черным, а сам цветок — раскрашен красной краской. За внешним кругом из восьми лепестков следовал внутренний, состоящий из пяти лепестков поменьше. В самом центре цветка располагалось сердце, посреди которого был католический крест. Под изображением было несколько строк на латыни. Судя по тому, что подпись располагалась точно под розой, Питер сделал вывод, что они взаимосвязаны.

Питер подошел ближе к рисунку и замерил букву под цветком, чтобы сравнить ее с такой же буквой из другого отрывка на стене. Но тут из дальней части пещеры послышались ругательства. Питер пошел к Патрику и увидел его склоненным над эхолотом. Он сверял показания прибора с инструкцией, лежащей на полу.

— He можете совладать с прибором?

— Уж не хотите ли вы предложить мне созвониться со службой технической поддержки? — пробубнил Патрик.

— Что случилось?

— Если в Женеве принято сорить деньгами, то по крайнем мере можно было бы позаботиться о том, чтобы присылать сюда исправное оборудование! Видите показатели?

Патрик ткнул пальцем в строчку, где светились какие-то красные цифры.

— Он должен показывать расстояние, на которое уходят лучи. Посмотрите сюда, — он направил прибор, немного напоминающий микрофон, на стену.

— Один, точка пять? — прочитал Питер. — В метрах?

— Да, он измеряет в метрах, с погрешностью в пятьдесят сантиметров.

— Думаете, он должен работать точнее?

— Да нет, этим эхолотом можно измерять глубину или удаленность на многие километры. И такая погрешность, черт побери, просто превосходная. Но смотрите дальше, что с ним происходит, если я навожу прибор на этот проход.

Показатели изменились, и на мониторе высветилось Е99999.0.

— Да, выглядит не очень, — признал Питер, — неужели проход почти сто километров?

— Да в том то и дело, что нет. Вот эта Е означает, что прибор выдал ошибку.

— Ну, раз вы так говорите, значит, так и есть. С другой стороны… исходя из моих скудных познаний в области техники, этот прибор работает на прием отражаемых лучей. И если эта дыра, как говорится в документах, действительно поглощает излучение, то нет ничего удивительного в том, что прибор выдает ошибку.

— Поглощает излучение? Неужели вы в это верите?

— Я не физик, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, что такое случается.

— Я тоже не физик, Питер. Но если бы в природе действительно существовала настолько эффективная среда в плане поглощения лучей, то это было бы настоящим прорывом в обманной технологии.

— Вы имеете в виду самолеты?

— К примеру. Американцы делают ставку на одежду, поглощающую излучение. Но для того, чтобы предметы были невидимыми на радаре, нужно исключить любую выпуклость, а также гладкую поверхность и даже самые идеальные окаймления.

— Чтобы лучи радара уходили в другом направлении?

— Питер, вы меня удивляете! — Патрик рассмеялся.

— Я просто сложил вместе все показатели. И случайно оказался прав.

— Этот ящик нам, увы, не понадобится, — Патрик подошел к границе между пещерой и проходом и погрузил руку во мрак.

— Что вы там делаете?

Питер вмиг оказался возле Патрика и схватил его за плечи.

— Я хочу посмотреть, — ответил он и резко наклонился вперед, погрузив голову в проход.

— Нет! — Питер выдернул француза из тьмы.

Патрик отпрянул назад и рухнул на пол, сильно ударившись ягодицами. Питер склонился над ним и прислонил коллегу к стене пещеры. Взгляд Патрика был застывшим, а дыхание прерывалось. Казалось, он полностью потерял контроль над собственным телом.

— Патрик! Очнитесь! — Питер тряс коллегу за плечи. — Что с вами?

Тут до Питера вдруг дошло, что если с ними случится несчастье, они никому не смогут сообщить об этом. В пещере не было ни рации, ни мобильного телефона. А сейчас, кажется, произошел самый что ни на есть экстренный случай.

Голову Патрика поразила ослепительная вспышка, прозрачная и резкая. Это было больше, чем свет. На самом деле вспышка состояла из миллионов и миллиардов картинок и сцен. Исследователь увидел города, людей, леса, горы, пустыни и моря. Картинки сменяли друг друга с безумной скоростью, и все это было очень ясно и полноцветно, светло и блестяще. Это была даже не вспышка, а что-то намного более сильное, что объединяло в себе все картины в одно мгновение, кажущееся вечностью.

Вспышка сопровождалась оглушительным шумом, громом, ревом, словно одновременно заиграла сотня оркестров. Этот рев соединил в себе звуки всего, что только можно было представить: от плача грудного ребенка до предсмертного крика воина, завывание ветра и шум морского прибоя, крик орла и песню соловья.

Мимо пронеслись бесконечные ряды знаков, символов, букв и цифр на различных носителях: книгах, пергаменте, позолоченных стенах и глиняных досках. Только они сменяли друг друга с невообразимой скоростью, и было невозможно разобрать, что там написано. И все это было так убедительно, что череп грозил расколоться на несколько частей.

И тут все внезапно кончилось. Резкая тишина окружила Патрика, словно толстая черная перьевая подушка. Погруженный в абсолютную темноту и тишину, он начал парить, потеряв ориентацию и способность двигаться. Патрик попал в никуда. Чернота поглотила его, как тягучая смола. Постепенно тяжесть пересилила его, и он уснул.

Патрик обмяк, как тряпка, его глаза закрылись, а дыхание восстановилось. Питер взял его за руку и попытался нащупать пульс. Француз производил впечатление полностью расслабленного человека, что было не только удивительно, но и опасно. Питер не мог определить, находится ли его коллега в коме или просто потерял сознание. Может, это был сердечный приступ. Но у Питера было недостаточно медицинских знаний, равно как и соответствующего оборудования. Альтернативы не было: Патрика нельзя было оставлять здесь одного. Его непременно нужно было разбудить, чтобы взять с собой или по крайней мере предупредить, что отправляется за помощью. Как не помешало бы сейчас ведерко холодной родниковой воды! Но эту мысль Питеру пришлось немедленно оставить: чересчур опасно. Питер взял Патрика за мизинец левой руки и сильно нажал на него, прямо под ногтем. Приемам акупунктуры он научился еще в годы учебы в Китае. Такое действие должно выводить человека из беспамятства. Жаль, апробировать раньше это ни на ком не удавалось.

Но Патрик на самом деле начал шевелиться. Он удивленно приподнял одну бровь. Способ однозначно действовал, пусть даже сам Питер в него не верил. Патрик с трудом открыл глаза.

— Патрик! Это я, Питер. Как вы себя чувствуете? Вы можете говорить?

— Что… что произошло? — Патрик с трудом произносил слова.

— Вы пережили шок. Сейчас вы сидите на полу пещеры во Франции.

— Это я знаю. А что случилось со мной? — дух постепенно возвращался в Патрика. Он обхватил голову руками.

— Вы засунули голову в проход, я вытянул вас оттуда. Болит голова? Вы можете подняться?

— Не знаю. Думаю, я в порядке.

— Вставайте медленно. Хорошо бы выйти наружу на свежий воздух. А если получится, нужно спуститься со скалы, пусть даже с моей помощью. Вам срочно нужно к врачу.

Патрик медленно встал и на шатающихся ногах пошел к выходу из пещеры, где облокотился о скалу. Дрожащими пальцами он достал пачку сигарет из заднего кармана брюк и начал ковыряться в бумаге.

— Не думаю, что это хорошая идея, — сказал Питер.

— А я уверен, — Патрик прикурил сигарету, но не успел он сделать и затяжки, как его вмиг скрутило.

Начался сильный кашель до рвоты, и Патрик выплюнул сигарету на землю. Рот наполнился слюной, а желудок сжался в комок. Дрожа, он нащупал выступ в скале и схватился за него. Потом он согнулся пополам, и его начало безостановочно рвать, что причиняло жуткую боль. Патрик запачкал не только землю, но и собственные ботинки.

— Черт, — пробубнил он спустя какое-то время. А когда немного пришёл в себя, сказал: — Итак, спустите меня вниз.

Спуск дался исследователям нелегко. Питер шел впереди, чтобы подхватить Патрика, если тот потеряет равновесие. Но коллега держался железной хваткой за канат и, прежде чем сделать очередной шаг, просчитывал все до мельчайших подробностей. Патрику пришлось держать себя в ежовых рукавицах, потому что всю дорогу он балансировал между наплывами тошноты и адской головной боли. Так что это была даже не осторожность, а неспособность двигаться быстрее.

Профессор привез Патрика в отель. Когда пришел врач, вызванный Питером, его коллега снова крепко спал. Ему пришлось описать все симптомы, не называя при этом причину приступа. Пульс и давление исследователя были в порядке, а вот температуру измерить не удалось. Врач посоветовал Питеру дать больному выспаться, потому что, судя по симптомам, он был сильно истощен. Так как прямого физического воздействия не было, то причиной головных болей, по-видимому, могло стать психическое расстройство, а также приступ мигрени или эпилепсии. Чтобы исключить что-то серьезное, например, апоплексический удар или опухоль головного мозга, врач настаивал на очередном визите уже завтра. Он сможет проверить состояние больного и при необходимости транспортировать его в Монпелье.

30 апреля, поместье Морже, Швейцария.

Рядом с модной чернильницей на деревянной подставке лежало гусиное перо с позолоченным наконечником. На кожаной папке покоилась рука мужчины, одетого в темный жакет. Белые манжеты были заколоты дорогими запонками, а на среднем пальце красовалась печатка из красного золота. Письменный стол был грубым и массивным — настоящий антиквариат. Такой вполне гармонично смотрелся бы несколько веков назад в каком-нибудь замке. По другую сторону стола стояли мужчина и женщина, оба значительно моложе мужчины с кольцом.

— Что вы об этом думаете, друзья мои? — спросил мужчина за столом.

— Это отличная возможность впервые за столь долгое время. Вам нужно быть оптимистичнее, Штефан, — ответила женщина.

— Я согласен с Йоханной, — вставил молодой мужчина, — нам не следует прекращать раньше времени.

— Действительно, сейчас еще слишком рано, — согласился мужчина, встал из-за стола и, поглаживая белую бороду, пристально посмотрел на Женевское озеро. — На этот раз тайну знает больше людей, чем когда-либо. Следовательно, и уровень опасности выше.

— Но на этот раз и люди гораздо умнее, чем прежде, — заметила Йоханна.

— Верно, с каждым разом они становятся все более учеными, но стали ли они от этого более мудрыми?

— Если мы подскажем им правильный путь, то можем узнать это, — сказал молодой мужчина, — к тому же пока у нас достаточно времени, чтобы своевременно поставить точку.

— Первые шаги были не слишком ободряющими. Из-за стремительности прогресса становится все труднее скрывать это. Я все же надеюсь, что ты окажешься нрав, Йозеф. — Штефан отошел от окна. — Я согласен. И наше решение логично. Может, последующие дни дадут нам больше уверенности.

5 мая, офис мэра, Сен-Пьер-дю-Буа.

Утро было прохладным, а ночью легкий туман затянул улицы города. В воздухе пахло пиниями и влажной землей, но и офисе Дидье Фавеля, несмотря на распахнутые окна, висел тяжелый запах мастики, пыльных кожаных кресел и дубовой мебели.

— Я очень рад, что вы приняли мое приглашение, — сказал мэр, — пожалуйста, садитесь. Вы, должно быть, очень заняты, и поэтому я не хотел бы долго задерживать вас. Может, вы уже сейчас сможете рассказать мне о ваших достижениях. Я, конечно, совсем не специалист в этой области, поэтому пригласил на нашу встречу Фернанда Левазье — главного лесничего.

Мэр повернулся к неотесанному мужчине с окладистой бородой, который совершенно невыразительно сидел за письменным столом. Из-под засученных рукавов рубашки торчали мускулистые волосатые руки, которым мог бы позавидовать даже самый сильный лесоруб.

— Он дипломированный биолог и занимается проблемами окружающей среды во всем районе Сен-Пьер-дю-Буа. Я попросил его освободить немного времени в ближайшие дни или даже недели, чтобы быть полезным вам.

Исследователи переглянулись. По лицу профессора пробежала улыбка, и он обратился к биологу.

— Профессор Питер Лавелл, очень приятно. Позвольте представить моего коллегу — инженера Патрика Невро.

Биолог кивнул.

— Ну, и как продвигается ваше исследование? — не унимался мэр, погружаясь в свое кресло.

— Месье мэр, — начал Патрик, — для начала мы хотели бы поблагодарить вас за то, что вы нашли время, чтобы ознакомиться с нашими сухими научными выводами.

Дидье Фавель улыбнулся и погрозил своим жирным пальцем.

Патрик открыл папку с документами, в которую выборочно были отложены бумаги, подготовленные организаторами проекта. Среди прочего там лежали и ничего не значащие снимки фрагментов леса, ограждений и разделительные колышки.

— Мы бы не хотели обременять вас этим, — продолжил Патрик, порылся еще немного в папке и захлопнул ее, — короче говоря, мы продвигаемся очень медленно.

— Что, простите?! — щеки мэра налились кровью, и он резко наклонился вперед.

— Мне очень жаль расстраивать вас. Ввиду начатой процедуры мы вынуждены довести до вашего сведения, что ранее оговариваемые нами сроки теперь кажутся нам нереальными.

— Что вы хотите этим сказать? — глаза Фавеля сузились и взяли Патрика под прицел.

— Лучше проинформировать вас об этом сейчас, пока мы можем еще что-то сделать и пока не стало слишком поздно…

Патрик выдержал театральную паузу, а Питер задался вопросом, для чего его коллега затеял эту игру. Исследователи заранее договорились, что выступать перед этим легко возбудимым мужчиной будет именно Патрик. Несмотря на нахальное поведение, у него, безусловно, был опыт ведения запутанных деловых переговоров. А вот Питер не обладал такими способностями из-за своей сдержанной или скорее надменной манеры поведения. Питер мог либо объяснять какие-то вещи, либо, наоборот, выслушивать объяснения собеседника. Компромиссы, лесть и дерзкая ложь отнюдь не были его коньком, в отличие от Патрика.

— Ясно, что мы не сможем устранить проблему до конца этой недели, — сказал Патрик. — С нашей стороны мы делаем все возможное, но нам нужна и ваша помощь.

На лице мэра появилась самодовольная улыбка.

— Что я могу сделать для вас, господа?

Умелый шахматный ход, подумал Питер. Естественно, никакой договоренности об окончании проекта на этой неделе и не было. А Патрик даже сумел выйти из ситуации с поднятой головой, учитывая что на руках у них не было абсолютно никаких результатов. Несмотря на это, они смогли получить поддержку этого человека и обратить ее себе на пользу.

— Чтобы определить происхождение и проследить развитие эпидемии, нам необходимы данные о погоде вашего региона. У вас есть возможность достать их?

— Разумеется, это не проблема.

— Чудесно, месье мэр. Мы были бы вам искренне признательны. Итак, нам нужны данные о количестве осадков, силе и направлении ветра, показатели температуры в тени и на солнце, а также температура осадков. Потом атмосферное давление, содержание азота и озона в воздухе. Было бы замечательно, если бы вы могли собрать показания почасовых замеров последних шести месяцев. Я приготовил для вас табличку, в которую нужно будет внести эти данные. Вы даже не представляете, как это нам необходимо. И большое спасибо, что вы согласились взять это на себя!

Питер улыбнулся в глубине души. Этому лесорубу потребуется для этого не одна неделя, причем напрячь придется и всех сотрудников местного Гидрометцентра. Им нужно будет собирать, а то и выдумывать абсолютно ненужные показатели, которые возможно, никогда прежде никому не требовались и вряд ли еще понадобятся.

— Позвольте спросить, а для чего именно вам нужны эти данные? — подал голос мощный Фернанд.

Питер вздрогнул. Может, Патрик зашел слишком далеко? Но тот ответил, даже не задумываясь:

— Разумеется. После того как мы проанализируем эти показатели, мы сможем прогнозировать дальнейшее возможное распространение эпидемии. Для более точных прогнозов мы будем применять новые программы из Калифорнии, которые принимают в расчет не только хаотичные погодные изменения и точные геологические замеры региона, но и статистические данные о популяции животных. Это абсолютно новая технология, которую мы хотим апробировать именно в этом проекте, — Патрик сделал заговорщицкую мину: — Только, надеюсь, вы понимаете, что то, что я сейчас вам рассказал, — абсолютно секретная информация. Но мы же с вами коллеги, поэтому я могу посвятить вас в наши планы. Знаете, речь здесь идет о многомиллионных потоках в Фонд защиты окружающей среды.

Лесничий поднял от удивления брови и переглянулся с мэром. Но тот всего лишь пожал плечами и глупо улыбнулся Патрику. А лицо Фернанда Левазье приняло прежнее выражение.

— Патрик, — наконец-то вмешался Питер, желая побыстрее закончить эту встречу, — нам уже пора. У нас запланирована еще одна встреча.

— Ой, и правда, — подыграл Патрик, — я совсем забыл об интерактивной конференции в половине десятого… Мне очень жаль, но мы действительно должны идти. Господин мэр, господин Левазье, был рад видеть вас. И еще раз большое спасибо за поддержку!

— Я бы с удовольствием встретился с вами уже на этой неделе, — вставил биолог, — чтобы подробнее познакомиться с результатами ваших исследований.

— Разумеется, — Патрик замешкался, — только нужно заранее договориться о встрече.

— Я смогу в любое время. Как насчет пятницы?

— Пятница? Так, пятница… Почему бы и нет? В девять в вестибюле нашего отеля?

— Согласен.

— Черт, — выругался Патрик уже на обратном пути в отель, — теперь еще и этот тип повиснет на нашей шее!

— Я поражен тем, как вы обработали мэра. Но что мы будем готовить к пятнице?

— Пока не знаю. Может, за это время мне придет что-нибудь в голову. У меня еще будет время сегодня по пути в санаторий.

— Вы уверены, что хотите отправиться туда сегодня же?

— Чем быстрее, тем лучше. Каркассонн не так далеко отсюда. Может, мне удастся разузнать что-то, что продвинет нас в поисках. Знаете, у меня в голове до сих пор какое-то неприятное ощущение. После того случая я не могу нормально спать. Так что можете считать эту поездку продиктованной моим корыстным интересом.

— Да, понимаю. Что ж, будем надеяться, что вы продвинетесь.

— Вы не заметили перед уходом, что нам пришел факс? — Патрик достал из кармана свернутую бумагу.

— Факс? Нет, не видел. От кого это может быть? Никто же не знает нашего местонахождения. Или это из Женевы?

— Я тоже не знаю. Но его содержание как минимум странное. Вот послушайте: «Уважаемые господа, вы нашли круг. Но то, что вы исследуете, тоже может оставить круги, так что будьте осторожны. В центр войдут женщина и мужчина, а не роза. С осторожностью следите за тем, чтобы ваша работа не оставила кругов, прежде чем круг найдет вас. С уважением, Шт. Г.»

Питер задумался.

— Странно! А там есть обратный номер?

— Есть. Я потом проверю, откуда именно пришел этот факс. Судя по коду, из Швейцарии, но на номер Элейн не похоже.

— Да, действительно. Может, в ООН есть диверсанты?

— Вполне возможно. Но отправитель, кажется, в курсе того, что наши поиски привели к розе. Может, это как-то связано с нашим визитом в Париж? Элейн-то об этом ничего не знает. Может, факс пришел прямо от тех масонов? Или Себастьян дал кому-то наш номер…

— В письме есть какое-то странное, искусственное звучание, как в стихотворении… Или в загадке… Я бы еще разок взглянул на это письмо. Вы оставите его мне?

— Конечно, — Патрик протянул Питеру листок бумаги. Они повернули к отелю и остановились прямо у входа. — Вы сразу поедете в пещеру или поднимитесь в номер? — спросил Патрик, выходя из машины.

— Поднимусь. В лагерь поеду, может, после обеда, — ответил Питер, — а вы, если хотите, можете взять наш джип, тогда я просто поработаю в кабинете.

— Спасибо, но вдруг вам сегодня еще понадобится машина? Я могу взять автомобиль напрокат прямо в отеле.

В фойе к ним подошел служащий.

— Месье, только что в отель прибыла дама, которая спрашивала вас. Сейчас она завтракает в Зеленом зале и ждет вас. Вас проводить?

Питер с удивлением посмотрел на Патрика.

— Неужели Элейн решила преподнести нам сюрприз?

— У нее не заржавеет. А что, если это мадам верховный гуру, прямо из ложи?

— Рене Колладон? Нет, не думаю. Во-первых, она не знает, где мы находимся, а во-вторых, она наверняка предупредила бы нас.

— После этого факса я бы не был так уверен в том, что никто не знает о нашем местонахождении.

Служащий все еще стоял рядом с ними и смотрел таким отсутствующим взглядом сквозь исследователей, что можно было предположить, что такая отстраненность давалась ему с трудом.

— Может, сходим быстренько посмотрим, кто там? — спросил Питер.

— Честно говоря, я не хочу. Если вы не против, то я незаметно скроюсь отсюда.

— Хорошо. Поезжайте осторожней. И желаю вам успеха, — ответил профессор и обратился к служащему отеля: — Пожалуйста, проводите меня к ней.

Зеленый зал получил такое название из-за полностью застекленной передней части, выходящей на роскошный зеленый сад. Утреннее солнце пробивалось сквозь деревья и густые бамбуковые заросли у небольшого пруда. Мягкий свет дрожащими лучами проникал в зал, оформленный в желтых и зеленых пастельных тонах. Ротанговая мебель и гарнитуры из соломки придавали помещению особенный британский стиль — смесь двадцатых годов и субтропиков.

В это время лишь немногие гости спустились к завтраку. Два господина читали газеты, каждый за своим столиком, одна пожилая пара доедала свой завтрак. А за столиком у наполовину открытой веранды сидела молодая дама за чашкой кофе.

— Вот эта женщина, месье профессор — сказал служащий, отходя назад.

Когда Питер подошел к столику, дама подняла глаза.

— Питер Лавелл, доброе утро, — представился профессор, — мне передали, что вы ищите меня.

— Вас и вашего коллегу Патрика Невро, — она протянула Питеру руку, — меня зовут Штефани Крюгер. Пожалуйста, садитесь.

Питер сел за столик и внимательно посмотрел на даму. По виду ей было около тридцати, и выглядела она очень хорошо. Длинные белокурые волосы дама зачесала на одну сторону и уложила за ухо, а чтобы пряди не падали на лицо с другой стороны, ей приходилось держать голову немного наклоненной набок. С первого взгляда ее запросто можно было бы принять за обычную туристку, но в ее глазах чувствовалась необычайная сосредоточенность, какая встречается разве что у предпринимателей. На соседнем стуле лежали ее ноутбук и мобильный телефон. «Журналистка!» — промелькнуло в голове Питера.

— Я очень рада, что мы встретились с вами прямо с утра, — она достала папку, которая показалась Питеру очень знакомой. Через пару секунд на обложке он увидел черную надпись «Проект „Вавилон“». — Единственное, что я смогла понять из этих сверхзасекреченных данных, так это название отеля. Но рано или поздно мы все равно встретились бы с вами. При необходимости я и до вечера ждала бы вас здесь.

Девушка сделала паузу, но Питер так ничего и не ответил ей.

— А может, — продолжила она, — вас не предупредили? Тогда лучше для начала я представлюсь. Итак, мое имя вы уже знаете. Я независимый ученый. В данный момент я работаю в британском музее в Лондоне. Я лингвист, и основные мои языки — классические и древние. От имени ООН Элейн де Росни пригласила меня в Женеву и предложила принять участие в этом проекте.

Питер приподнял бровь. Неужели Элейн действительно смогла так быстро найти лингвиста?

— Это было два дня назад. И вот я сижу перед вами. Все это покрыто такой тайной, а мне не терпится узнать, о чем же идет речь в этом проекте.

Питер замешкался.

— Какие языки вы знаете?

— Я выросла за границей и училась в международных школах. Я свободно владею немецким, английским, французским и испанским, еще итальянским и португальским — да, собственно, романские языки очень похожи друг на друга. Ну, еще неплохо говорю по-турецки и по-гречески.

— А как насчет древних языков?

— Я исследую историю развития языков и письменности. Сюда относится расшифровка и анализ структуры. Так, в некоторых случаях, просто необходимо знать язык, чтобы суметь расшифровать иероглифы. Другие же языки настолько структурированы по своей сущности, что легче сначала найти эквивалент на латыни, а потом перевести. Ну, а непосредственный перевод с латыни я поручаю кому-нибудь из сотрудников.

— Так, а какие же древние языки вы можете переводить сами?

— К сожалению, только латынь, древнегреческий, древнееврейский и египетский. Еще немного понимаю этрусский. Это, пожалуй, и все — только классические языки.

— Только классические?! — вырвалось у Питера.

— Но у меня есть возможность отдать в перевод и другие языки, — поспешила добавить Штефани.

— Не поймите меня превратно, но и это для меня просто поразительно! На моем фоне вы просто лингвистический гений!

— Знаете, я всегда сравниваю языки с музыкой. Если ты действительно музыкальный и музыка для тебя не только профессия, но и образ жизни и ты в совершенстве владеешь языком нот, то волей-неволей ты будешь в равной степени понимать и поп, и джаз. Язык для меня — то же самое, потому что структуры и образцы всегда повторяются.

— А что значит «hoc sit exemplum discipulis»?

— «Нос» значит «это», «sit» — изъявительное наклонение; «hoc sit» — дословно «это есть», «exemplum» — «пример», «discipulis» — «ученик» или в библейском смысле «адепт». Итого имеем: «Это пример для моих учеников». А почему вы спрашиваете, это что — тест?

— Да, — ответил Питер и засмеялся, — мне нужно было выяснить, действительно ли вы ученый или всего лишь журналист. В первом случае я с удовольствием пригласил бы вас в нашу команду, ну, а во втором, увы, мне пришлось бы вас застрелить.

— Что ж, надеюсь, мне удалось убедить вас. А где же ваш коллега, месье Невро?

— Патрик сейчас неподалеку от Каркассонна. Вы познакомитесь с ним сегодня вечером. Вам уже показали вашу комнату?

— Да, — она кивнула на лежащий на соседнем стуле ноутбук, — я вот захватила сверху компьютер, чтобы как-то скоротать время. Я не знала, сколько мне придется вас ждать.

— Тогда мы лучше сразу отправимся к нашему и вашему новому рабочему месту. По пути я введу вас в курс дела.

— С удовольствием. Звучит очень ободряюще, тем более, что вы больше не намереваетесь расстрелять меня, — она улыбнулась Питеру и заправила волосы за уши.

— И правда, — Питер встал, чтобы поухаживать за Штефани, — это было бы серьезной потерей для нас.

— Мы исследуем одну пещеру, — начал Питер по пути в лагерь, — которую нашел местный пастух. К сожалению, сразу после открытия он лишился рассудка и теперь находится на лечении в санатории. Сегодня Патрик решил нанести ему визит. Сама пещера испещрена различными текстами и рисунками. И самое удивительное заключается в том, что это просто какая-то безумная смесь: латынь, шумерский, греческий, египетский, даже майя и еще целая куча неизвестных мне языков. Из-за такого языкового разнообразия проект был назван «Вавилон».

— Смешение языков.

— Да. Мы уже проанализировали рисунки. По приблизительным подсчетам, они относятся к тринадцатому веку. То есть средневековье, а тогда и слыхом не слыхивали о шумерском, не говоря уже о майя. Тогда и земля-то была плоской, заканчивающейся сразу же за Африкой.

— Но это же немыслимо!

— Конечно, сейчас мы знаем, что гравитация такого не допустила бы.

— Нет, я о возрасте рисунков.

— Да я пошутил. На самом деле и возраст надписей весьма сомнителен. Но мы позволили себе пренебречь этим аспектом, поскольку возлагаем очень большие надежды на толкование надписей. Несколько из них были абсолютно точно добавлены позже. Они выполнены очень неряшливо или вообще нечитабельны. И все это какие-то непонятные языки. В общем, работы много.

— А почему этот проект находится под грифом секретности, да еще такой строжайшей?

— ООН интересуют отнюдь не надписи, несмотря на то что нам они кажутся столь загадочными. В пещере помимо них есть одно удивительное место. Это проход с очень странными, может быть, электромагнитными свойствами. Пока мы не можем сказать этого наверняка. Вот почему в проекте задействован Патрик. Он не только превосходный техник, но еще и обладает большим опытом полевых исследований.

— Эти электромагнитные свойства — что влияет… — она замолчала, заметив в лагере рейнджеров.

— Эти ребята работают на ООН и охраняют территорию, — пояснил Питер, пока они проезжали через ворота и двигались по лагерю. — Вы знакомы с легендой об эпидемии бешенства?

— Да, — Штефани улыбнулась. — Я — исследователь поведения животных. Будем знакомы. Честно говоря, это они хорошо придумали, потому что я разбираюсь в биологии.

— В биологии… Интересно.

— Ну, у меня всегда была слабость к этому. В университете я изучала биологию как второй основной предмет, потому что думала, это может пригодиться мне в коневодстве.

— Вы разводите лошадей?

— Нет, но ведь пути Господни неисповедимы, не так ли?

— А ведь ваши знания могут оказаться весьма полезны. Мэр приставил к нам своего помощника — биолога, который просто рвется в бой и хочет знать все подробности наших исследований.

— Ну, надеюсь, что на какое-то время моих знаний хватит, но не хочу вас обнадеживать зря, я же не специалист. Итак, мы остановились на проходе. Вы хотели что-то рассказать.

— Верно. Проход — это мы его так называем. Он правда странный: в темноте он кажется обычным проходом. Хотя эпитет «обычный» тоже несколько неточен, потому что необъяснимым образом воздух вокруг него светится голубым светом. Тем не менее коридор кажется проходимым. Но как только туда посветишь фонарем, он становится абсолютно черным. Не камень, а именно воздух становится черным и непрозрачным. Такое ощущение, что он не пропускает никакую форму излучения и энергии. Если пристально вглядеться в проход, то все равно ничего, кроме черноты, не видно. Даже эхолотом никак не измерить глубину этого коридора, словно там не отражаются никакие волны. Мы использовали даже робот «Пионер», но результат тот же. Все было хорошо, пока он не переступил порог этого прохода, Потом робот даже энергию перестал потреблять. Нам пришлось вытягивать этот прибор по-варварски, за кабель.

— А вы пробовали сами войти туда?

— Нет, и это самая большая проблема. Судя по отчетам, наш пастух именно потому и тронулся умом, что вошел туда. Патрик тоже по глупости решил попробовать и сунул голову в эту черноту. К счастью, длилось это всего лишь долю секунды, и мне удалось вытащить его оттуда. Тем не менее он пережил шок. Я даже подумал сначала, что у него сердечный приступ. Но, пролежав два дня и полностью забыв о тех событиях, Патрик оправился. Поэтому он и решил разыскать этого пастуха в надежде хоть как-то пролить свет на произошедшее.

— Бедный! Мне жаль его. Значит, входить туда опасно.

— Именно. Все, мы приехали. — Питер вышел из машины и несколько метров до входа в пещеру они прошли пешком. — До сих пор вы слушали мой рассказ настолько спокойно, будто все эти события самые заурядные.

— Я же не говорила, что верю каждому вашему слову.

— Да, на вашем месте я тоже не поверил бы.

За считанные минуты они преодолели последний горный отрезок и очутились непосредственно у входа.

— Это и есть та самая пещера? — спросила Штефани.

— Да, она самая.

— Тогда вперед! Я в нетерпении.

Патрик злился, что не взял «Лэндровер». Теперь же ему пришлось довольствоваться машиной, в которой было так мало лошадиных сил, что он не мог дождаться, когда же наконец нужно будет ехать под горку. Об обгоне в этой колымаге не стоило даже и мечтать.

К счастью, отрезок дороги был очень красивым, да и торопиться было некуда. Собственно, подумал Патрик, он располагает всем временем этого мира. По краям дороги часто встречались платаны с их большими светлыми листьями и пятнистыми стволами. Интересно, как долго уже существуют эти аллеи? Проезжая мимо уютной деревушки, Патрик прислушался к своему внутреннему голосу, остановился и зашел в кафе Столы и стулья были вынесены наружу и находились в полутени ив. Наслаждаясь мягким круассаном с маслом, Патрик отклонился на спинку стула и погрузился в мирную тишину. В кронах деревьев стрекотали цикады, а по ту сторону небольшого забора раздавалось журчание ручья — их в этой местности было не счесть. В нескольких метрах от кафе, на обочине пыльной дороги, полдюжины мужчин играли в шары. Медленно и осторожно они продвигались вперед. Изредка были слышны приглушенные удары шаров, сопровождаемые металлическим звоном, или радостные возгласы.

Эта картина показалась Патрику снимком вне времени. Так, ну, или почти так, это могло выглядеть абсолютно в любом веке. Мужчин абсолютно не волновали никакие офисные здания в Женеве. «Европейская организация по изучению и освоению космического пространства», Паленке, Лиссабон или странные секты в Париже. Они жили в своем собственном мире, существовавшем за тысячу лет до рыцарей и крепостей и за две тысячи лет до римлян и кельтов. Но, кажется, никто из них не замечал этого. Не было дела им и до потрясающей загадки в нескольких километрах от них. Этим мужчинам не нужно было раскапывать свое прошлое. Глядя на них, можно было подумать, что они жили в собственном, параллельном измерении. Патрик на секунду представил, что бы произошло, если бы сейчас здесь вдруг появился рыцарь в полном обмундировании? Скорее всего, он так хорошо вписался бы в пейзаж, что это не смутило бы ни местных жителей, ни его самого.

В конце концов Патрик снова отправился в Каркассонн, размышляя по пути о недавней остановке и удивляясь самому себе. Никогда раньше он не был ни романтиком, ни философом, но сейчас он почувствовал какое-то необъяснимое желание покоя. Или мира — это было бы более подходящее слово. Да, ему не хватало внутреннего мира. И, как странно, теперь он мог видеть многие вещи с новой точки зрения, оценивать их в более глобальном смысле. Вдруг все времена и континенты соединились, и корыстные стремления отдельно взятого человека показались абсолютно бессмысленными. А что, если смысл жизни не в достижении великих целей, а в гармонии с окружающим миром? «Что за бред! — мысленно выругался Патрик. — Словно кто-то хорошенько промыл мне мозги!»

После того происшествия в пещере с ним случаются странные вещи. Настало время посетить этот санаторий и найти пастуха, чтобы узнать, что же с ним произошло. А вдруг это всего лишь начало, и скоро сам Патрик станет сумасшедшим?

Найти санаторий оказалось непросто. Он находился рядом с Каркассонном. Но, несмотря на это, Патрику потребовалось около получаса, чтобы добраться до него. На дороге не было никаких опознавательных знаков, и никто из проезжающих не слышал о нем. В конце концов одна старая крестьянка указала ему путь. Однако эта дорога, пролегавшая через виноградник, была испещрена выбоинами и подходила в лучшем случае для тракторов.

Наконец, из-за высоких сосен и плюща показалось здание Оно стояло на самой вершине холма, и когда-то из его окон можно было любоваться близлежащей долиной внизу. Но с годами неухоженные садовые растения настолько разрослись, что теперь за ними практически не было видно здания. Санаторий разместился в старой двухэтажной вилле, построенной в 1882 году. Об этом можно было узнать из надписи на поросшей серо-голубым лишайником табличке над входом. Несмотря на запущенный внешний вид, внутри оказалось поразительно чисто. Патрик вошел в холл, выложенный двухцветной плиткой. Из холла в разные стороны вели два коридора. Здесь внимание привлекали всего два предмета: люстра с длинными тощими рожками, заканчивающимися простыми лампочками, и железная лестница. Последняя тоже была покрыта кафелем и защищена по бокам незатейливыми латунными перилами. В воздухе висел тяжелый запах едкого чистящего средства с аммиаком. Справа от себя Патрик заметил сооружение, похожее на будку привратника или регистратуру. Низ ее был обит темной вагонкой, а верх представлял собой стеклянную будку с полукруглой прорезью. Внутри сидел серьезный мужчина в рубашке и галстуке. Заметив Патрика, он заинтересованно нагнулся вперед.

— Я ищу Жака Энро, я его родственник.

Мужчина склонился над большой тетрадкой, лежащей перед ним. Честно говоря, там было не очень много записей, но мужчина производил впечатление очень осведомленного человека, когда водил пальцем по паре колонок, до тех нор, пока не нашел нужное имя.

— Месье, вы не можете с ним говорить.

— Что?! Что это значит? Я не могу с ним поговорить? Я специально ради этого приехал из Парижа. Мой личный секретарь должен был оповестить вас о моем визите пару дней назад. Так что теперь не говорите мне, что вы об этом ничего не знаете!

Кажется, на мужчину за стойкой это не произвело никакого впечатления.

— Конечно, вы можете навестить его. Но поговорить вам не удастся. Разве вам не сообщили? Он не говорит. Две недели назад кто-то уже приходил сюда. Все, на что он способен — лишь жалкое бормотание.

— Здесь кто-то был? Но кто?

— Это лицо я как-то уже видел по телевизору. Я думаю, какой-то политик.

— Что он хотел? Это был родственник?

— Не имею понятия, месье. Да это и не мое дело.

— Ну ладно. Где я могу найти месье Энро?

— Комната номер двадцать семь. Второй этаж, вверх по лестнице и направо.

Стены коридора второго этажа были оклеены старыми желтоватыми обоями. На полу лежал коричневый линолеум, а настенные лампы погрузили весь этаж в тусклый нездоровый свет. Из одной палаты в коридор вышла женщина в белом фартуке и колпаке. Увидев блуждающий взгляд Патрика, она подошла к нему.

— Что вы ищете, месье?

— Комнату номер двадцать семь, Жака Энро.

— Пойдемте со мной. Вы его родственник? Возможно, когда вы его увидите, вы испытаете шок. Он в очень жалком состоянии.

Сестра открыла дверь, и Патрик вошел внутрь. Палата была такой же мрачной, как и весь этаж. Вся левая часть комнаты была закрыта занавеской, крепящейся к тонкой трубке. С другой стороны комнаты находилось маленькое зарешеченное окно, смотревшее прямо на рыжие ели. Справа от окна стояла деревянная тумбочка и кровать. Сестра указала Патрику именно на нее.

— Он лежит там, — она взглянула на часы, — надеюсь, вы не намерены задерживаться здесь долго? Через полчаса ему нужно будет принимать лекарства.

— Я приехал из Парижа специально ради этого, поэтому останусь здесь так долго, как смогу. А что за лекарства?

— Всего лишь пара таблеток. Ну, если хотите, можете остаться, — сказав это, сестра покинула палату.

Патрик остался один. Одни, в этой проклятой комнате, окруженный упадком и болезнью. Он чувствовал себя здесь крайне неуютно. В какой-то момент он подумал, что, стоит ему закрыть глаза, и, открыв их, он точно окажется где-нибудь в другом месте. Он чувствовал себя словно в параллельном измерении. В конце концов, он же работал над проектом по заказу ООН, а сейчас оказался в запушенном неизвестном санатории, а странном месте, где время остановилось. В комнате пастуха, потерявшего рассудок…

Вдруг Патрику пришло в голову, что он даже не осведомился о состоянии больного. Был ли он все еще вне себя? Был ли он агрессивен? Опасно ли это? В животе возникло какое-то неприятное чувство, которое поднималось все выше, пока не застряло отвратительным комом в горле. Замешкавшись, Патрик все же сделал несколько шагов к кровати больного и посмотрел на него.

И в ужасе отступил назад.

Перед ним лежал сумасшедший человек с искаженными чертами лица и широко распахнутыми глазами. Он лежал на боку в позе эмбриона. Седые волосы на голове спутались. Щеки впали, с губ не сходила безумная улыбка, а глазные яблоки были так сильно выпучены, что из-под век виднелись красные полосы. Взгляд этого человека был настолько ужасен, что Патрик не смог долго выдержать его. Но вскоре он заметил, что мужчина на него не смотрит. Глаза пастуха двигались, но, кажется, он совершенно не замечал того, что вокруг. Как будто спящему человеку просто подняли веки.

— Месье Энро? — Патрик сам себе показался безумным, раз заговорил с полностью отсутствующим человеком. — Жак? Вы меня понимаете?

Пастух никак не отреагировал. Патрик читал заметки про людей, которые несколько лет были в коме и понимали каждое слово, относящееся к ним. В таком состоянии они находились до тех пор, пока какое-то событие не пробуждало их. Может, и пастух относится к ним же? Может быть, он все понимает, и нужно только найти подход? Но что бы такое попробовать? Неужели нужно сейчас абсолютно серьезно разговаривать с ним, как со стеной? С другой стороны, этот человек — или то, что от него осталось, — единственная связующая нить между Патриком и внутренностью пещеры. Только этот человек может помочь ему. Что ж, раз уж он сюда приехал, нужно сделать все возможное и попробовать разные способы.

— Жак, вы должны выслушать меня. Вы меня понимаете? Подайте знак, если вы меня слышите.

Мужчина даже не пошевелился. И только его глаза были устремлены в никуда.

— Жак, вы помните, с вами произошел несчастный случай. Вы должны вспомнить. Вы нашли пещеру. Пещера, Жак, вы вспоминаете?

Пастух пошевелился, вздрогнул, и снова принял позу эмбриона.

— Да! Вы понимаете? Это она? Пещера?

Патрик вплотную подошел к кровати. Мужчина все еще таращился своими стеклянными глазами. Он казался полностью неподвижным и в то же время крайне напряженным, словно в любой момент мог внезапно выпрыгнуть из кровати с диким воплем. Дрожа от страха, Патрик протянул к нему руку. Он колебался между безумным страхом дотронуться до него и необходимостью растормошить.

— Жак, вы открыли пещеру, вы знали об этом?

Пальцы Патрика были всего в паре сантиметров от плеча пастуха. Тихо, но четко он продолжал разговаривать с сумасшедшим.

— Пещера… С надписями… И рисунками…

Он тихонько положил руку на простыню.

— Это бессмысленно!

Словно укушенный тарантулом, Патрик вздрогнул и отдернул руку. За его спиной раздался громкий шорох, и отодвинувшаяся занавеска открыла вторую часть комнаты. Там стояла еще одна кровать, на которой сидел пожилой мужчина. У него не остаюсь ни волос, ни зубов, а кожа была морщинистой и сухой. Старик смотрел на Патрика с кривой улыбкой на лице.

— Он вас не слышит.

Патрику понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Это… Откуда вы это знаете?

— Молодой человек! Не хотите ли вы сказать, что я в этом не разбираюсь? Конечно, разбираюсь и знаю это наверняка. Он вас не слышит. У него просто не осталось места в голове, чтобы слушать.

— Что вы имеете в виду?

— Вы его не найдете здесь. Я-то знаю. Так всегда. Они всегда в поиске, так и есть. Выглядит так, словно они пусты. Но на самом деле это не так.

Старик встал и, прихрамывая, направился к Патрику.

Патрику стало не по себе. Он только и думал о том, чтобы та сестра — или кем бы ни была встретившая его женщина — пришла как можно скорее. Но с другой стороны, полчаса еще не прошли.

— Кого вы имеете в виду? Здесь есть еще такие же, как он?

— Такие, как он — нет. Хотя… Почти такие, как он. Но каждый из них не похож на другого. Молодой человек, вы же понимаете или?.. Я-то знаю, я здесь уже так долго.

— И все они были в пещере?

— Пещера? Нет, в пещере не были. Хотя, может и были. Как скажете. У каждого из них своя собственная пещера. Что-то наполняет, а потом выкидывает их. Вот так. И они покидают голову, потому что она полна. Они находятся не в своей голове. Они где-то далеко, в поисках. Вот чем они занимаются.

— В поисках? Что вы имеете в виду?

— Ну, ищут, молодой человек. Вы когда-нибудь сбивались с пути? Вот так, я-то знаю. Они ищут. Сами себя. И, если хотите, путь назад. Но кто из них хочет? Я так скажу: говорить нет никакого смысла. Там никого нет.

Патрик сам себе казался невменяемым, оттого что вступил в спор со стариком. Но, с другой стороны, тот пробудил в нем любопытство.

— Но он меня услышал! Он даже пошевелился, когда я сказал «пещера».

Шаркая тапками по полу, старик пробрался к окну, впился руками в решетку и просунул лицо в дырку.

— Да, двигается нечасто, но иногда бывает. Это хорошо, а может, и нет. Он на обратном пути, а может, и нет. Так всегда. Может, может. Может быть, лучше вернуться, а может, и нет. Может, я здесь, а может, и нет?

— Конечно, вы здесь.

Старик обернулся и обнажил остатки зубов.

— А вдруг вы меня придумали? Я-то знаю, но знаете ли вы? Может быть, я выдумал вас?

Он выдавил из себя безумную улыбку, которая моментально сменилась сухим кашлем.

Патрик отвернулся. Старик уже успел вывести его из себя. И, несмотря на то, что это была простая болтовня, почему-то она ужасно действовала ему на нервы. Патрик посмотрел на пастуха. Если бы он только мог говорить!

— Да, да, это он может.

Патрик вздрогнул. В мгновение ока старик оказался около него и уставился в лицо пастуху.

— Болтает много, но ничего не говорит.

— Он разговаривает? И что же он говорит?

— Ничего не говорит. Совсем ничего. Вот так.

— Хорошо, какие слова он произносит?

— Я-то знаю.

— Да, вы знаете! Итак, скажите же мне, какие слова вы слышали от него!

— А может, и нет.

— Что?! Вы все-таки слышали что-то или нет?

— Слова, подожди! Конфисус, Конфуциус! Какой смысл в словах? Кто знает наверняка, так это или нет?

Патрику захотелось как следует встряхнуть старика. Бог мой, старик, соберись, это очень важно! Что же он сказал?

Внезапно старик перестал улыбаться, вернулся к окну и просунул голову между прутьев.

— Я-то знаю. Я-то знаю. Может быть, может быть…

— Черт, — вырвалось у Патрика.

Из этой больной головы больше ничего нельзя было выудить. Но надежда еще оставалась, потому что пастух кое-что все-таки произнес. И теперь Патрику во что бы то ни стало нужно было заставить его говорить.

В этот момент дверь открылась, и в палату вошла женщина в фартуке. Увидев старика, стоящего у окна, она тут же подошла к нему:

— Хьюго! Очнитесь!

Старик посмотрел на женщину, и на его лице вмиг появилось жалкое подобие улыбки. Он беспрекословно подчинился ей и пошел к своей кровати. Она же присела на край его постели и задернула штору. Старик в это время укладывался. Спустя несколько минут она вновь появилась из-за занавески.

— Я надеюсь, он не очень утомил вас. Сейчас он уснул.

— Да нет, все в порядке. Что вы с ним сделали? Дали таблетки?

— Да, они оба нуждаются в постоянном приеме лекарств, потому что то и дело выходят из себя. Ну, теперь очередь Жака.

Она высыпала из коричневой бутылочки пару капсул себе на ладонь.

— Можно, я дам ему лекарство? — спросил Патрик.

— Что, простите?

— Если можно, я бы хотел сам дать их ему.

— Ну… Если вы этого очень хотите…

Немного поколебавшись, сестра протянула ему таблетки.

— Большое спасибо. Знаете, это единственное, что я сейчас могу сделать для него. Прежде мы были так близки!

Патрик взял пилюли и сделал вид, что положил их в рот пастуху. На самом же деле они остались у него в ладони — подобное он не раз проделывал, показывая свой любимый фокус с сигаретами.

Сестра пристально наблюдала за происходящим, но, кажется, так ничего и не заметила. В конце концов она покинула палату с удовлетворенной улыбкой на лице.

Патрик снова остался один. Один с полоумным стариком и, видимо, не менее сумасшедшим пастухом. Вдруг он без лекарства действительно придет в себя?

— Жак, вы слышите меня? Вы должны проснуться!

В ответ пастух лишь вздрогнул. И Патрик не понял, была ли это реакция на его голос или всего лишь мышечная судорога. Жак продолжал лежать на кровати в позе эмбриона.

— Месье Энро! Слышите? Вы должны рассказать мне о пещере. Что вы обнаружили? Жак, пещера.

Ноль эмоций.

— Что ж, может, старик был прав. Может, вы сейчас далеко отсюда. А может, вы и слышите меня, где бы вы сейчас ни находились. Мы нашли вашу пещеру. Необыкновенную пещеру с наскальными рисунками и надписями. Вспоминаете? Сейчас мы исследуем ее. Кое-какие надписи нам уже удалось расшифровать. Вы ведь тоже видели их? А может, вы видели и розу? Ну, вспоминаете? С латинской подписью «Нос sit exemplum» что-то там.

— Ne sis confisus… — скрипящий голос заставил Патрика вздрогнуть.

— Что?! Что это было? Вы что-то сказали? Жак!

— Ne sis confises…illis…

Дикция была очень нечеткой. Вдруг пастух повернул голову в другую сторону, словно осматривал комнату.

— Что вы говорите, Жак? Nesis confises? Что это значит?

В панике Патрик принялся ощупывать свои карманы в поисках ручки и блокнота.

— Nesis confises idis?

Продолжая искать ручку или карандаш, он повторял слова вслух за Жаком.

— Повторите еще раз! Nesis…

Тощие руки больного внезапно вцепились в куртку Патрика и с силой притянули его к кровати. Безумные глаза смотрели на него в упор с угрозой и злобой.

— Ne… sis… confisus… — больной произносил эти слова настойчиво и порывисто. А Патрик повторял вполголоса за пастухом, пока тот продолжал: — Illis… qui te… adiuvare student! — голос Жака становился увереннее и громче: — Ne sis confisus illis, qui te adiuvare student! — и вот он почти уже кричал: — NE SIS CONFISUS!

Патрик вырвался и отпрянул назад. Во что бы то ни стало ему нужно было найти ручку и бумагу. Он вылетел из палаты, побежал по коридору и вниз по лестнице. Добежав до охранника у входа, Патрик выхватил прямо из его рук карандаш, схватил лежащие перед ним бумажки. Не обращая никакого внимания на протестующие крики сторожа, ученый бежал назад, надеясь только на то, что никто не услышал криков больного и не успокоил его какими-нибудь психотропными препаратами. Когда Патрик вошел в палату, там снова было тихо. Тогда он перевел дыхание и записал на листе то, что удалось сохранить в памяти. Что могли значить эти слова? По звучанию они напоминали древний французский (что, вероятно, напрямую зависело от произношения), в остальном же они не имели для Патрика никакого смысла. Вероятно, это были выдуманные слова. Но пастух несколько раз повторил их так настойчиво, словно они что-то значили для него. Теперь он снова лежал в замороженной позе, с широко распахнутыми глазами и поджатыми ногами. «Ne sis confisus illis, qui te adiuvare student» Жак произнес в тот момент, когда Патрик начал рассказывать ему о розе и надписи под ней «hoc sit exemplum…». Латынь! Неужели пастух мог знать латынь? Полный абсурд! Как мог помешанный человек за день научиться латыни?! То, что он выучил латынь, пока пас овец, абсолютно исключено. И тем не менее…

Патрик злился на себя, за то что не знал латыни. Несмотря на род своей деятельности, он ни разу не испытывал неудобства из-за того, что не изучал древний язык. И вот теперь ему это просто необходимо, чтобы поговорить с пастухом! И как же заставить его заговорить снова? Патрик начал вспоминать все, чему его учили в университете и школе. Итак, какие крылатые фразы он знает? Veni, vidi, vici — пришел, увидел, победил. Alea iacta est — кажется, кости брошены… Да, с таким набором будет трудно поддержать разговор.

— А, была не была! — подумал Патрик, садясь на край кровати. — Меня же все равно никто не слышит!

— Ave, — произнес Патрик и с иронией покачал головой. Такое приветствие он слышал в контексте с Юлием Цезарем, который две тысячи лет назад завоевал всю Францию.

Но пастуху этого, кажется, хватило, и он снова зашевелился. Его глаза снова стали бегать по комнате, несмотря на то что Патрик сидел прямо напротив него.

— Ne sis confisus illis, qui te adiuvare student, — повторил он еще раз, и ученый сравнил это со своими записями.

— Ne sis confisus illis, qui te adiuvare student, — прочитал Патрик, и пастух повторил за ним.

— Да, да, это я уже знаю. Может, вы скажете что-нибудь еще? Hoc sit exemplum! Если бы я только знал, как там дальше! Слышите меня? Hoc sit exemplum, veni, vidi, vici…

Глаза Жака снова нашли Патрика и уставились на него. Когда он начал говорить, его голос был не таким сильным, как раньше.

— Ne intraveris…

Патрик записал услышанное и повторил. Но пастух говорил все тише, и ученому пришлось нагнуться к самым губам больного.

— Ne intra… eris… cogno…scientiam.

— Громче! Говорите громче! — Патрик судорожно делал записи.

— Ne intra… eris… cogno…scientiam, — слова были уже еле различимы.

— Ne intra eris et cogno…scientiam? Жак! Еще раз! Veni, vidi, vici, слышите меня?

Глаза пастуха снова уставились в пустоту.

Черт! Патрик боролся с непреодолимым желанием встряхнуть как следует пастуха, чтобы привести его в себя. Он снова ушел в никуда. Так, словно он сделал задуманное или сказал самое главное. Что ж, может, это так и есть. Патрик очень надеялся, что Питер сможет расшифровать слова Жака. Но все же еще раз попробовать стоит.

— Ave! Жак! Ave!

Жак повернулся так, будто не хотел, чтобы его будили. Патрик потормошил его слегка за плечо.

— Ave, Жак! Вы еще здесь? Вы слышите меня? Где вы? Quo Vadis.

Патрику в голову пришла неожиданная мысль. Quo Vadis — «куда идешь».

— Quo Vadis?! — повторил Патрик настойчиво в третий раз, склонившись над ухом пастуха.

Ответ последовал частями, очень медленно, словно доносился издалека.

— In… me… ma… nebo… dum… me… reppe… rero…

Дверь в палату открылась, и вошел охранник с первого этажа в сопровождении двух крепких сестер, каждая из которых и в одиночку в два счета справилась бы с Патриком.

— Месье, мы вынуждены попросить вас немедленно закончить свой визит.

Нехотя Патрику пришлось подчиниться их требованию. От пастуха все равно ничего нельзя было больше добиться. А когда он выходил из санатория, охранник протянул руку:

— Мой карандаш, если не возражаете.

Патрику не хотелось ехать в пещеру после обеда, поэтому он вернулся в отель и немного поработал за компьютером. С Питером они встретились лишь за ужином. Профессор сидел за столиком с какой-то блондинкой.

— Патрик Невро, это — Штефани Крюгер, — представил профессор коллег, — ее направили к нам из Женевы на должность языковеда.

Патрик быстро взглянул на Питера, но тот никак не отреагировал на его немой вопрос. Француз сухо поприветствовал женщину, сел за столик и заказал ужин. Незаметно он рассматривал ее и пытался составить о ней представление. Судя по внешности, она совсем не привыкла к тяжелой физической нагрузке и вряд ли захотела бы пачкать руки. Черт возьми, она выглядела просто великолепно. На своем опыте он не раз убеждался, что такая внешность зачастую сопровождается весьма недальновидным разумом и надменностью. Однако в результате беседы ни одно из этих предположений не подтвердилось. Но, как говорят, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Возможно, она все-таки что-то скрывала.

Они болтали о том о сем, о ее работе в Британском музее и экспедиции Патрика в Центральную Америку. И только после того, как на столе появилась первая бутылка корбье, напряженность спала, и Питер завел речь о проекте.

— Благодаря Штефани мы добились хороших результатов. Мы расшифровали еще пару текстов и наткнулись на нечто интересное. Вам непременно нужно взглянуть на рисунки.

— А о проходе есть какие-нибудь новости?

— К сожалению, пока нет, — ответила Штефани, — но у меня есть кое-какие мысли. Они еще, конечно, неопределенные, но сразу после ужина я хочу заняться этим.

— Как прошел визит в санатории? — спросил Питер. — Вы нашли пастуха?

— Да, нашел, — Патрик налил себе очередной бокал вина. — Должен признаться, это было не очень приятно. Он похож на зомби и находится где-то очень далеко от нашей реальности. Если его поставить перед пещерой в качестве наглядного примера, то смело можно будет отказаться и от дюжины рейнджеров, и от металлического заграждения.

— Неужели все так плохо? — спросила Штефани.

— Лучше бы он умер сразу.

— Я вас умоляю!

— Нет, я не шучу. Вас просто не было рядом. Иначе вы сказали бы то же самое. Сейчас он похож на выпотрошенную, высохшую оболочку, да и рассудок его не в лучшем состоянии.

— Что же, он полностью сошел с ума? — спросил Питер.

— Кое-что он все-таки сказал. Запись у меня наверху. Я не знаю, насколько это верно, но у меня такое чувство, что он говорил на латыни. И это было не просто бормотание, а бред абсолютно сумасшедшего человека. Может быть, результат шоковой терапии или чего-то в этом роде. Что бы там ни было, мне этого хватило сполна.

— Как ужасно! — сказала Штефани с ноткой сарказма. — Хорошо, что вы не стали санитаром, да?

— А вы крепкий орешек, — Патрик нахмурил брови. — Я сам засунул голову в этот проход, и со мной тоже произошла какая-то чертовщина. И у меня нет никакого желания кончить так же, как этот тип.

— Мне очень жаль, Патрик, я об этом даже не подумала, хотя Питер рассказывал мне.

Патрик ничего не ответил и уставился в меню.

— Патрик, вы в порядке?

Штефани взяла его за руку, но он проигнорировал этот жест и позвал официанта.

— Забудьте. Давайте закажем десерт и приступим к работе.

— Вот это оборудование! — удивилась Штефани, войдя в первый раз в кабинет. — Может быть, у нас есть и выход в Интернет?

— Я не знаю, — сказал Питер. — Есть?

— Выход в Интернет? Мы, правда, еще не пробовали, — пояснил Патрик, — но рассчитываем на это.

— Хорошо, это понадобится мне в дальнейших поисках.

Она села за стол и разложила на нем свои записки. На листочках были тексты из пещеры, рисунки и символы. Оба ее коллеги подсели к ней. Патрик зажег сигарету и отклонился на спинку.

— Да, если вы будете курить, мне это очень сильно помешает, — сказала Штефани, — спасибо, что спросили.

Патрик хотел было возразить, но, встретившись с пристальным взглядом Питера, закрыл рот и угрюмо затушил сигарету.

— Действительно, в пещере колоссальное количество текстов, — начала Штефани, — сегодня я посмотрела и списала только те из них, которые могу перевести сама более или менее хорошо. И там мы кое-что увидели. Как вы уже успели заметить, в пещере есть два вида текстов. Одни выполнены очень педантично и в некоторых местах идеально совпадают с формами стен. А кроме того, они нигде не пересекаются с другими текстами. Возможно, все они были написаны в одно и то же время. Это, как правило, более длинные тексты. Мы назвали их древними. Другие же тексты зачастую неразборчивы, кажутся как бы дописанными и напоминают средневековые граффити. За небольшим исключением, это короткие тексты в несколько строчек, предложений или слов. Эти тексты были нанесены гораздо позже, что можно понять хотя бы по тому, что кое-где они перекрывают древние надписи.

— Рисунок розы, — подумал вслух Патрик, — с подписью внизу…

— …граффити-текст, — закончила Штефани.

— И что вы хотите сказать? Что какой-то дилетант парой сотен лет позже нашел эту пещеру и исцарапал ее?

— Как знать! Одного дня мало, чтобы сказать с уверенностью, верна ли наша классификация. Как бы то ни было, давайте отталкиваться от нее, а значение этой розы нам еще предстоит выяснить.

— Приступив к переводу, Штефани, должно быть, нашла не одно доказательство того, что тексты отличаются друг от друга, — сказал Питер. — Очевидно, другая часть текстов не только написана позже и менее аккуратно, но и отличается по содержанию.

Патрик играл со своей зажигалкой.

— Ну, говорите уже.

— Итак, — начала Штефани, — в древних текстах речь идет о классических вещах. Иными словами, это фрагменты известных произведений. Среди них большое количество отрывков из Библии, а также из классических латинских и греческих трудов. В древнеиудейских текстах встречаются отрывки из Торы[9] и книг Моисея. Если моя теория верна, то тексты клинописи должны оказаться фрагментами шумерского эпоса о Гильгамеше.[10]

— В чем же конкретно заключается ваша теория?

— Не все тексты имеют религиозный смысл, но по какой-то причине все они затрагивают историю сотворения мира или вопросы происхождения человека. Тот, кто написал их, не хотел выдумывать все это сам, а использовал известные источники.

— Может, это следствие недостаточной креативности или простой неграмотности, — предположил Патрик.

— Думаете, кто-то просто взял и списал то, что ему попалось под руку? — уточнил Питер.

— Лично мне это кажется маловероятным, — сказала Штефани. — Кто бы ни расписал эту пещеру, он совершенно точно хорошо ориентировался в содержании написанного. Сочетание и расположение надписей и рисунков более чем логичное. Это, безусловно, не тупое списывание.

— А зачем кому-то цитировать мировую литературу? — Патрик снова вцепился в свою пачку сигарет, немного поколебался и положил ее на стол перед собой.

— Может, чтобы намекнуть на что-то? — вслух рассуждал Питер. — На то, что объединяет или, наоборот, различает все эти тексты.

— То, что здесь заложен какой-то глубокий смысл, — вставила Штефани, — говорит нам фраза, написанная под розой: «Это пример тем, кто последует за мной». Из текстов наверняка можно узнать больше.

— Хорошо. Итак, древние тексты представляют собой истории о сотворении мира. А что же объединяет другой тип текстов, так называемые граффити? — это определение казалось Патрику весьма странным, тем не менее он подчеркнул его. — То, что они не относятся к сотворению мира?

— Не будьте таким скептиком, — сказал Питер. — Мы же только в самом начале пути.

— Если это вас успокоит, то можете выкурить одну штуку, — заметила Штефани, — только откройте, пожалуйста, окно.

— Наконец-то! — Патрик встал со стула, прикурил сигарету и, открыв окно, сел на широкий подоконник.

Штефани продолжила:

— В то время как древние тексты написаны очень аккуратно и являются религиозными или, как минимум, относящимися к сотворению мира, в текстах граффити совершенно другое содержание. Во-первых, они кажутся дописанными к древним, но не менее мудрыми.

Штефани выудила один из листков и показала на строчки.

— Это древнеиудейский, — пояснила она. — Выглядит очень религиозно, да и звучит как пиют,[11] но это не он.

— Что такое пиют? — спросил Патрик с подоконника.

— Пиют — еврейское произведение, которое исполняют в синагоге.

Nitsavti lefanaw ke navi lifne ha har, Namassti lefanaw ke-tippa ba-jam, Hem anochi lefanaw, —

что в переводе значит.

Я престал перед ним, как пророк перед горой, Я вошел в него, как капля в море. Я оказался немым пред ним.

— Не похоже на цитату из Библии, — заметил Питер.

— Верно, — ответила Штефани, — но этот кусок стилизован. Некоторые тексты граффити взяты из Библии, как, например, тот, который нашли вы: «memento, homo, quia pulvis es, et in pulverem reverteris» — «помни, человек, прах ты и в прах возвратишься». — Штефани перешла к следующим отрывкам из пещеры: — Вот еще хороший пример древнего текста. Это отрывок из произведения Платона «Тимей»,[12] как раз та часть, которая описывает сотворение мира. Настоящая классика, к тому же на латыни, а не на древнегреческом: «Наес igitur aetrni dei prospicientia iuxta nativum et umquam futurum deum levem eum et aequiremum indeclivemque et a medietate undique versum aequalem exque perfectis universisque totum perfectumque progenuit». И так далее еще пару абзацев. Ну, если не точно, то это можно перевести так: «Устроитель построил космос как единое целое, составленное из целостных же частей, совершенное и непричастное дряхлению и недугам. Всю поверхность сферы он вывел совершенно ровной. В его центре построивший дал место душе, откуда распространил ее по всему протяжению и в придачу облек ею тело извне. Так он создал небо, кругообразное и вращающееся, одно-единственное, но благодаря своему совершенству способное пребывать в общении с самим собою, не нуждающееся ни в ком другом и довольствующееся познанием самого себя и содружеством с самим собой. Предоставив космосу все эти преимущества, дал ему жизнь блаженного Бога». Этому очень известному тексту около двух тысяч лет. Шар как законченное тело, которому соответствуют Земля и расположение планет.

— Спустя тысячу лет после этого за такие еретические мысли людей сжигали на кострах, — добавил Питер.

— Да, — ответила Штефани, — очень выразительно и нанесено на стены пещеры с любовью. За ним следует граффити — текст, выбитый поверх. Он не менее интеллектуален. Это один из самых длинных текстов граффити: «Ех quo omnia mihi contemplant praeclara cetera et mirabilia videbantur. Erant autem eae stellae quas numquam ex hoc loco vidimus et eae magnitudines omnium, quas esse numquam suspicati sumus, ex quibus erat ea minima quae ultima a caelo citima terries luce lucebat aliena; stellarum autem globi terrae magnitudinem facile vincebant. Iam vero ipsa terra ita mihi parva visa est, ut me imperii nostrii, quo quasi puntum eius attingimus, paentiterent». Это отрывок из «De republica» Цицерона, если я правильно помню, написанного пятью сотнями лет позже. «Оттуда все остальное казалось мне великолепным. Там были звезды, о которых мы даже и не подозревали и не видели прежде с этого места. А самая ближняя звезда к Земле светилась странным светом. Размеры же звезд с легкостью превышали размеры Земли. Да, сама Земля казалась мне столь маленькой, что мне даже стало стыдно от того, какой маленькой точкой на ней была наша империя».

— И что же в этом случае говорит ваша теория? — спросил Патрик. — То, что писатели в стиле граффити были интеллектуалами?

— Да, это можно предположить с легкостью. Граффити были написаны значительно позже древних текстов и являются как бы ответами на них. Все писавшие, без сомнения, очень образованны и испытывают благоговение. Благоговение перед ничтожностью человека в космическом смысле, перед знанием и великими тайнами этого мира.

— Пока мы не знаем, — вмешался Питер, — кто написал все эти тексты, но нам кажется, что у авторов граффити были другие мотивы.

— Да, и особенно хорошо это видно по следующему фрагменту: «Arcana publicata vilescunt; et gratiam prophanata amittunt. Ergo: ne margaritas obijce, seu asino substerne rosas». He знаю, является ли эта цитата исторической, но говорит она примерно следующее: «Раскрытые тайны теряют в цене, а оскверненное лишается привлекательности. Итак: не мечи бисер перед свиньями и не устилай путь розами ослам». Это стояло как раз рядом с изображением розы, правда, написано было очень древним шрифтом, поэтому перевести мы смогли только сегодня.

— Кажется, я знаю это, — подумал Питер, — только вот не могу вспомнить откуда…

— У меня такое чувство, что все ходят вокруг да около, — сказал Патрик, закрыл окно и подсел за стол к остальным. — Словно я поздно включился в разговор и поэтому только один не знаю, о чем идет речь. Или как будто все смеются над шуткой, а я ее просто не расслышал.

— Я вас не понимаю, — сказал Питер.

— А я понимаю, — перебила Штефани, — я знаю, что вы имеете в виду: создается такое впечатление, словно существует какая-то определенная тема, на которую написаны все эти тексты и комментарии. Как будто у всех, кто оставил надписи на стенах пещеры, в голове было одно и то же. Только что это за тема, что за тайное знание? А вот еще одни текст, который подтверждает нашу мысль, — Штефани достала очередной листок. — Это на древнегреческом, — пояснила она, — первоисточник я, к сожалению, не могу назвать так сразу, но приблизительно перевести попытаюсь: «Если тождественность справедлива, а знание — сила, тогда мир хороший, если все знания доступны всем. Каждый будет могущественным, и все будут равны. Но самым могущественным будет тот, кто найдет знание. Он должен быть мудрым настолько, чтобы смог поделиться этим знанием с остальными».

— Звучит удивительно современно. Как будто из научного менеджмента, — заметил Питер.

Штефани кивнула.

— Но куда интереснее то, что кто-то дописал в качестве дополнения к последнему предложению: «… и настолько мудрым, чтобы скрыть это».

— Отлично, — сказал Патрик, покачав головой, — мы услышали целую кучу древнееврейских, латинских и греческих слов. У меня от этого разболелась голова, но до сих пор я не улавливаю сути.

— Может, потому что пока еще слишком рано, — сказал Питер. — Как бы то ни было, теперь мы можем разобрать все части этой головоломки. Пусть собрать ее мы пока так и не смогли.

— Но мне, помимо этих надписей, странным кажется и поведение наших современников, — продолжал Патрик. — Взять, к примеру, предводительницу ложи или хоть этот факс…

Взглянув на факс, он невольно замолчал. Пока они отсутствовали, им пришло очередное сообщение.

— Что это? — Патрик встал, достал несколько бумажек из аппарата и пробежал их глазами. — Не может быть!

— Что это?

Патрик положил присланные факсы на стол рядом друг с другом.

— Коли уж мы заговорили о мадам гуру: ваше предположение, Питер, подтвердилось. Она действительно пишет, что хочет еще раз встретиться с нами.

Потом Патрик указал на другую бумагу.

— Но лучше посмотрите сюда:

«Уважаемые господа!

До нашего сведения дошла информация, что вы занимаетесь исследованиями одного вопроса. Мы хотели бы поделиться с вами кое-какой информацией по этому поводу. Возможно, вы уже обратили внимание на некоторые детали. Тем не менее считаем, что вам будет приятно узнать об уровне ваших исследований.

Мы хотим пригласить вас на информационную встречу. Мы уважаем ваше право держишь все это в тайне и смеем заверить вас в полной конфиденциальности с нашей стороны».

С наилучшими пожеланиями и так далее, Сэмюель Веймарский.

И ниже дан план проезда.

— Сэмюель Веймарский? — Питер наморщил нос. — Звучит как не очень удачный псевдоним, нет?

— Точно, — сказала Штефани, — звучит очень по-немецки. А кто это и откуда у него номер нашего факса?

— Видимо, на вашего знакомого из Парижа нельзя положиться, а, Питер?

— Похоже, что так.

— Посмотрите на бланк! — воскликнула Штефани и ткнула пальцем в виньетку.

Виньетка представляла собой розу, в центре которой было сердце и латинские инициалы М. L. Над розой были три языка пламени, а под ней была подпись: «Миссия света — In nomine Patris et Filii et Spiritus Sankti».

— «Во имя отца и сына, и святого духа», — прочла Штефани.

— Аминь.

— А вы язва, Патрик.

Он ухмыльнулся и пошел к окну, чтобы закурить вторую сигарету.

— Итак, что мы имеем? — сказал он после первой затяжки. — С одной стороны, мы исследуем пещеру и с технической точки зрения не продвинулись ни на миллиметр. Но с другой стороны, мы там же занимаемся еще и толкованием древних текстов. Пока, к сожалению, они не дают нам подсказки о смысле и цели всего происходящего. В то же время о наших исследованиях прознали кое-какие люди. Это гроссмейстер масонской ложи. Кажется, изображение нашей розы кое о чем напомнило ей, но она так и не раскрыла свои карты. Теперь она хочет вновь встретиться с нами. К тому же мы получили факс от таинственного Шт. Г., который хочет предостеречь нас от последствий нашего исследования. Наконец, у нас есть факс от некоего Сэмюеля Веймарского, который утверждает, что располагает нужной нам информацией. Ничего не забыл?

— Наряду с наскальными рисунками, — добавила Штефани, — нам пришлось самостоятельно разбираться в значении символов, расположенных непосредственно у прохода. А это, кажется, куда важнее.

— Верно, — сказал Питер, — о символах, кругах и проходе мы не знаем ровным счетом ничего. Сначала мы думали, что в этом нам помогут тексты в передней части пещеры. Но, похоже, мы ошиблись. Штефани, кажется, вы говорили, что у вас есть мысль…

— Есть, но не очень ясная. Сейчас я остановлюсь только на ней. Мне понадобится пара дней и выход в Интернет. Только так я смогу сказать что-то более конкретное.

— Патрик, а вам придется разузнать поконкретнее об отправителях этих факсов.

— Да, я и сам хотел с этого начать.

— Да, и вот еще что, — вспомнила Штефани.

— Что?

— Вы же хотели показать нам ваши записи, сделанные в санатории.

Патрик замешкался.

— Честно говоря, не думаю, что из этого что-то получится.

— А вдруг все же получится? — сказал Питер. — Покажите.

Патрик достал пару скомканных бумажек.

— Я записывал это так, как понял. Может, это полный бред: «Ne sis confisus illis, que te adiuvare student. Ne intraveris cogno scientiam. In me manebo dum me repperero».

Штефани приподняла брови.

— Это же латынь! Начало очень даже понятно: «Не доверяй тем, кто хочет тебе помочь». Можете повторить еще раз серединку?

Патрик снова прочитал эти строчки.

— Так, вначале «не входи», а потом, вероятно, должно идти «cognosce scientiam». Может такое быть? Он мог сказать «cognosce»?

— Да может, он так мямлил…

— Значит, это «познай истину». Только, если он говорил неразборчиво, то мог произнести и «et cognosce scientiam».

— Мог, а это важно?

— Ну, тогда это будет значить совсем противоположное. Или он хотел сказать, что входить не стоит, а следует познать истину. Или наоборот: не входить и вместе с тем — не познать истину.

— У меня вопрос: куда именно нельзя входить? — спросил Питер.

— Вот здорово, — не выдержал Патрик, — это все напоминает мне о другом сумасшедшем из санатория. «Может, так, а может, нет», — повторял он все время.

— Может, он имел в виду пещеру, — предположил Питер.

— Может, — сказала Штефани, — в конце концов, это же пещера истин или знаний… А как там звучало последнее предложение?

— Я понял только отрывки: «In me ma nebo dum me reppe rero». Это имеет смысл?

— Да, и при чем очень ясный: «Я останусь в себе до тех, пор, пока не отыщу сам себя». А ваш пастух просто философ.

— Похоже на одно из предложений граффити, — заметил Питер, — вам не кажется? Если не принимать во внимание тот факт, что этот простой парень в одночасье заговорил на языке ученых, свои нетривиальные мысли формулирует он очень даже складно.

— Да уж, видимо, пребывание в пещере произвело на него неизгладимое впечатление… Патрик, а вы уверены, что тоже не стали в одночасье понимать латынь?

— Не вижу в этом ничего смешного, Штефани!

— А я и не шутила. Может, вы заметили в себе какие-то изменения? Может, что-то в мыслях или в отношении к жизни?

— Нет!

— Ну, ладно, — вмешался Питер, — давайте оставим эту тему. Вы просто примите это к сведению и повнимательней прислушайтесь к себе в ближайшие дни. Мне кажется очень интересным, что он предостерегает нас от людей, которые хотят помочь. Что нам по этому поводу думать?

Патрик прикурил очередную сигарету.

— Ну, лучше всего мы просто будем иметь это в виду — и все.

5 мая, дворец Де Молир, недалеко от Парижа.

Президент Мишо оделся официально, хотя и заверил графа в том, что встреча будет носить частный характер. Граф принял приватность предстоящей беседы, но, тем не менее, в его поведении было что-то особенное; казалось, он находится далеко от действительности и в то же время держится высокомерно. Президент же чувствовал себя не совсем комфортно. Это было не неприятное чувство — не зависть, не недоверие и не страх. Скорее что-то вроде необъяснимого уважения, восторга или даже больше. В присутствии графа президент чувствовал себя как никогда уверенно, как в детские годы на плечах своего отца. А если быть до конца откровенным, то перед своим собеседником он всегда пасовал, если не сказать, что чувствовал себя просто неполноценным. Но, с другой стороны, граф вызывал у него неподдельное восхищение и уважение. Иногда президент чувствовал себя перед ним безропотным. Это чувство подкрадывалось медленно и с такой поразительной естественностью, что каждый раз ему приходилось брать себя в руки и вспоминать о том, что он все еще президент Франции. Будь он более сентиментальным, он бы с легкостью назвал свое отношение к графу религиозной любовью. Должно быть, что-то подобное испытывают ученики по отношению к своему мессии. В этом смысле граф для президента олицетворял нечто священное. И уже хотя бы поэтому, будучи облаченным в строгий костюм, в присутствии графа президент чувствовал себя намного комфортнее, чем в свободной одежде.

— Добрый вечер, месье граф. Рад снова видеть вас.

— Добрый вечер, месье президент. Для меня это, как всегда, честь.

Президент Мишо протянул руку в сторону кресла.

— Пожалуйста, присаживайтесь. Что вам предложить?

— Я бы не отказался от бокальчика белого сухого вина, — ответил граф, садясь в кресло, — разумеется, если это не доставит вам лишних хлопот.

— Конечно, нет. Позвольте оставить нас одного на пару минут.

Президент покинул холл и отправился на кухню. За исключением охраны и водителя, на территории резиденции больше не было обслуживающего персонала. С одной стороны, это обеспечиваю очень высокую степень секретности встречи, но с другой — это значило, что в доме не было никого, кто мог бы накрыть на стол. Однако президент Мишо был достаточно самостоятельным, чтобы не испытывать из-за этого никаких неудобств. Бутылку вина он мог найти и откупорить сам. Он подумал, не повредит ли это общей атмосфере встречи; если он просто принесет бутылку в салон и там же откроет на глазах у графа. И решил приготовить все на кухне: сервировочный столик с бокалами и емкость с ледяной водой для охлаждения вина. Когда президент вернулся в гостиную, ему показалось, что граф ни разу не пошевелился с того момента, как сел в кресло. Он все так же спокойно сидел на месте, скрестив руки на груди и пристально разглядывая языки пламени в камине. Президент Мишо протянул графу бокал и сел в кресло.

— Благодарю вас за заботу, — сказал граф, подняв бокал.

— Я очень уважаю вас, месье граф. Давайте выпьем за ваше здоровье.

— И за ваше.

— Вы, наверное, догадались, что мое приглашение связано не только с моим хорошим отношением к вам.

— Да, у сильных мира сего не так много времени на выражение личных симпатий.

— До сих пор я мог стопроцентно полагаться на ваше понимание… Надеюсь, и впредь будет так же. — Президент поднялся, встал рядом с камином. — Мне нужна ваша помощь.

Граф взглянул на собеседника и кивнул. Но был ли этот жест знаком вежливости, или он означал согласие, или подтверждал, что граф ожидал подобной просьбы, сказать с уверенностью было нельзя.

— Какого рода помощь вы ждете от меня?

— Я знаю, месье граф, что вы не занимаетесь общественными проблемами. Тем не менее я нуждаюсь в вашем политическом совете.

— И как, позвольте полюбопытствовать, то, что делает меня в ваших глазах аполитичным человеком, может помочь вам?

— Говоря о вашей аполитичности, я совсем не хотел недооценивать понимания вами политических процессов. Я всего лишь имел в виду, что вы явно игнорируете все политические начинания. Ни в коем случае не хочу критиковать вас за это, пожалуйста, не поймите меня превратно.

— Я и не думаю, что вы критикуете меня. В какой-то мере вы абсолютно правы: я аполитичен. Но, если быть справедливым, мы должны задуматься, может ли неудачная политическая акция оставаться без внимания или отсутствие выраженной приверженности тому или иному политическому течению быть поводом для критики.

Президент не смог сдержать улыбки.

— Вот то, что я так уважаю в вас, месье граф. Именно такого остроумия мне и не хватает. Попросив вас о политическом совете, я, очевидно, неудачно выразился. На самом деле мне нужен совет, касающийся моей работы, именно поэтому он будет носить политический характер. Мне крайне необходим ваш аналитический ум для дальнейшей работы.

— О чем идет речь?

— Как вы знаете, моя позиция в партии очень стабильная и во всем, вплоть до критики левой оппозиции, которая работает в своих вполне предсказуемых рамках, может смело быть названа непоколебимой. Моя деятельность очень успешна. А средства массовой информации, равно как и народ, на моей стороне. Даже очередной срок мне фактически обеспечен. По последним прогнозам, очередные выборы будут носить весьма формальный характер. Разумеется, я не могу и не буду полагаться только на это, пусть даже общее положение дел не дает никакой причины для беспокойства.

— Но… — начал граф и замолчал в ожидании, что президент сам закончит это предложение.

— Но в последние несколько дней среди промышленников вдруг возникло сильное противостояние. А я не могу не только объяснить, из-за чего оно возникло, но и не знаю, как могу или должен на это реагировать.

— Что по этому поводу говорят ваши советники?

— Их теории очень разнообразны. Настолько, что я могу назвать их абсолютно бесполезными. В лучшем случае они предполагают промышленные интриги иностранных партнеров, а возможно, и других государств.

Граф долил себе еще немного вина. В золотом кольце отражались языки пламени.

— Вам не нравится такой вывод? — спросил он президента.

— Он кажется мне притянутым за уши. Чтобы так бесцеремонно вторгаться на нашу территорию… Если бы это действительно было так, то мне пришлось бы создавать новые рабочие места и укреплять старые связи. А это может быть оправданно лишь при наличии весьма однозначных выводов.

— А в чем выражается то противостояние, о котором вы говорите?

— Вот уже много лет у меня хорошие контакты с представителями промышленности. Люди, стоящие у руля нашей экономики являются настоящим мотором в машине под названием «государство». А политика в этой машине — масло. Надеюсь, сейчас я не говорю ничего нового для вас.

— Нет, — граф смотрел на огонь, — мы все это проходили: религия, философия, политика, социология. Они так и остались идеологиями. И только деньги доказали свою реальную эффективность.

— Парижский банк расторг все договоры с нашей партией, — продолжил президент, — банк «Atlantic Direct», столько лет подбирающийся к нам, тоже охладил свой пыл. Потом этот «ENF», второй по величине в нашей стране энергетический гигант. Ни с того ни с сего он вдруг отказался от государственного займа и буквально вычеркнул меня из списка приглашенных на прием на следующей неделе. То же самое произошло и с «Ferrofranc-Group» — конгломератом из трех крупнейших металлообрабатывающих концернов страны, с «TVF Media» и «Teledigit International». И все это за последние четыре дня.

— Любопытно.

Президент палил себе второй бокал вина, но так и оставил его на камине.

— Я был бы менее обескуражен, если бы это не раздалось как гром среди ясного неба. Выяснять причину хотя бы одного из этих происшествий значит заниматься расследованием, прилагать много усилий и в первую очередь — тратить время. А тут такие масштабы!

— Вы уже предприняли какие-то шаги?

— Я приказал проанализировать информацию о сегодняшней деятельности этих фирм и о готовящихся проектах. Разведка еще не дала никаких данных, но пока мы обращались только к общедоступным источникам. Все эти акционерные общества, находясь под прицелом средств массовой информации и собственных инвесторов, не могут скрывать слишком много. Мы даже воспользовались нашими связями, чтобы больше узнать о предстоящих слияниях или совместных проектах на высшем уровне. Это могло бы объяснить их поведение.

— И?

— Ничего.

— Какие выводы вы сделали?

— Либо нет никаких планов или решений, вызывающих такое поведение фирм, либо эти решения исходят с самого верха.

— Что вы понимаете под самым верхом?

Президент замолчал на несколько секунд.

— Может, среди этих фирм есть какой-то тайный сговор, который ускользнул от глаз инвесторов, средств массовой информации и наших информаторов. Настолько тайный, что даже наличие самой тайны для всех осталось неизвестным. Но если хорошенько подумать, то это покажется более, чем невозможным, нет, даже совершенно исключенным. Все-таки речь идет скорее всего о спонтанном решении… — Президент Мишо сделал глоток вина и закончил предложение вполголоса: — Которое могли принять разве что влиятельные тайные общества.

Граф кивнул едва заметно.

— Какие последствия вы ожидаете?

— Для страны или для партии?

— Или для вас лично.

— Ну, страна вряд ли понесет какие-то убытки, иначе это отразится на налогах. К тому же наше государство пережило не одну партию. В общем, национальная катастрофа нам не угрожает. А вот дела партии вряд ли улучшатся после расторжения контрактов с промышленными концернами.

— Могут ли вас лично обвинить в этом? И могут ли за этим последовать досрочные выборы?

— Оппозиция наверняка будет связывать это только со мной лично, и именно меня будут обвинять во всем и в СМИ, и перед народом. А вот досрочные выборы маловероятны, хотя невозможными их тоже назвать не могу.

— Это успокаивает. Только представьте, что бы было, если бы и другие промышленники повернулись к вам спиной.

Президент Мишо ответил не сразу. Он сел в свое кресло, посмотрел на графа и улыбнулся.

— Знаете что, мой дорогой месье граф? Сегодня вечером, сами того не подозревая, вы оказали мне неоценимую помощь.

В ответ граф тоже улыбнулся.

— Правда?

— Теперь я знаю, что следует делать. Я очень рад, что вы приняли мое приглашение. Надеюсь, что когда-нибудь я тоже смогу быть вам полезным.

— Я тоже рад, что смог быть полезным вам, месье президент. Хотя и не имею ни малейшего представления, за что вы хотите меня отблагодарить.

— Как знаете, но позвольте мне по крайней мере поднять за вас бокал. За ваше здоровье!

— И за ваше. Non nobis, Domine, sed nomini Tuo da gloriam.[13]

7 мая, самолет Безье — Париж.

— Патрик, что вы о ней думаете?

Стюардесса только что разнесла напитки и теперь спокойно и дружелюбно, но с едва скрываемой спешкой старалась предложить пассажирам как можно больше услуг, пока самолет не зашел на посадку.

— О стюардессе? — улыбнулся Патрик.

— Нет, о Штефани. Мне кажется, что вы не очень то довольны нашей новой напарницей. Похоже, вы испытали облегчение, когда она сказала, что ей непременно нужно остаться в отеле и поработать за компьютером.

— Ее работа очень нужна нам. Я не имею ничего против.

— Прекратите, Патрик. Это что, зависть?

Патрик покачал головой.

— Какой бред, конечно, нет! Правда, она работает очень хорошо. Знаете, просто иногда она ведет себя немного снисходительно по отношению ко мне. Зазнайка! — он выглянул в окно.

Питер крутил свой пластиковый стаканчик так, что кусочки льда медленно вращались по кругу.

— Иногда я задаю себе вопрос, — он искоса посмотрел на Патрика, — сколько холода нужно отдать маленькому кусочку льда, чтобы охладить весь стакан…

— Кусочек льда совершенно не отдает холод.

— Разве? — Питер улыбнулся.

— Лед тает, потому что температура жидкости вокруг него выше нуля. Для такого изменения состояния ему требуется энергия, поэтому он использует тепловую энергию окружающей среды. Это не лед отдает холод, а жидкость — тепло.

— Вот видите, господин инженер, зазнайство вам тоже доставляет удовольствие. Да ладно вам, скажите, что вам так не нравится в Штефани.

— Я уже сказал — ничего! Я же не обязан сразу кидаться ей на шею. Честно говоря, в этот момент меня занимают совершенно иные мысли.

— Ложа?

— Да. Даже не знаю, стоит ли нам с вами еще раз встречаться с этими людьми. Они действительно кажутся мне жуткими. — Патрик повернулся к профессору: — А что еще вы знаете о масонах?

— Я же уже говорил, что познакомился с Себастьяном несколько лет назад во время исследования. Да, у них есть свои ритуалы и церемонии, но это не должно волновать посторонних.

— А эта каббала? Какое отношение она имеет к ним?

— Истоки каббалы лежат в еврейском мистицизме. Речь идет о том, чтобы найти истинную, первоначальную Тору — правду и мудрость Господа.

— Тайное учение?

— Почти вся магия средневековья пронизана идеями каббалы. По этой тематике существует масса книг, но, как правило, они написаны с эзотерической точки зрения, что по определению нельзя назвать тайным учением.

— Почему вы так хорошо в этом разбираетесь? Думаю, вы знаете даже больше, чем это может показаться на первый взгляд, а, господин профессор?

— Помните «Триумф рассудка — суеверие и рациональность на смене тысячелетий» — мои лекции?

— Ладно, расскажите поподробнее об этом. Что такое Тора и как по ней можно разыскать Божью мудрость?

— «Тора» переводится с древнееврейского как «учение», подразумевается при этом Пятикнижие Ветхого Завета Моисея. Весь текст был написан в единой манере древнееврейским шрифтом. Все иудейские книги копируются, как и раньше, слово в слово, так что все еврейские Библии, вне зависимости от их возраста, абсолютно идентичны. В настоящее время существует множество методов чтения Торы, позволяющих расшифровать тайные, скрытые послания.

— Рене Колладон тоже считает, что Бог говорил на древнееврейском.

— Да, поиски совершенного языка, расцвет которого пришелся на средневековье и эпоху Ренессанса, и каббала тесно связаны друг с другом.

— И что? Кто-нибудь уже нашел зашифрованные послания в Торе? — Патрик навострил уши.

— Каббалисты твердо уверены в этом.

— А вы знаете, что за методы они используют в своих расшифровках?

— Есть различные приемы, при помощи которых из слов составляют анаграммы. К тому же у каждой буквы есть цифровое значение. Таким образом, буквы и слова можно суммировать. Затем получившиеся значения сравнивают со значениями других слов. Ой, ну на самом деле таких комбинаций несметное множество! Если уж вас это так интересует, купите себе книгу.

В салоне самолета раздался звуковой сигнал, после чего последовала просьба экипажа пристегнуть ремни, сложить раскладные столики и сесть прямо.

— Или просто спросите об этом Рене Колладон лично.

Патрик улыбнулся.

— Непременно сделаю это. Вы думаете, она ответит?

— Я думаю, что она поведает нам нечто совершенно иное. В конце концов это же она пригласила нас на встречу, не так ли?

— Я весь в нетерпении, Питер! Правда, мне не терпится.

8 мая, отель «Де ля Гранж», Сен-Пьер-дю-Буа.

Исследователи сидели за тем же столом в Зеленом зале и ждали Фернанда Левазье, который назначил им встречу на девять часов утра. И, поскольку в их планы не входило знакомство месье Левазье с их кабинетом, они решили встретиться в ресторане.

— О чем вы думаете, Питер? — спросила Штефани. — Вы сегодня такой молчаливый.

— Мы ни на шаг не продвинулись в наших исследованиях. А тут еще эта история отнимает у нас драгоценное время.

— Какая история?

— Легенда о бешенстве. Ни у одного из нас нет достаточной квалификации в этом вопросе, а к нам придет посторонний человек, который, вероятно, разбирается в этом куда лучше всех нас вместе взятых. Сейчас нам придется как-то выкручиваться. Я боюсь, что в этой игре мы можем только проиграть.

— Не будьте пессимистом, Питер. — Патрик прикурил сигарету. — Сегодня мы втроем против одного. Вы еще раз просматривали тот материал, который подготовили для нас?

— Честно говоря, нет.

— Тогда положитесь на нас со Штефани, — Патрик ткнул пальцем в папку: — У нас есть чем занять его на некоторое время. Помните, как мэр назвал его: в конце концов, он простой лесничий.

— Надеюсь, вы не недооцениваете его. А вот и он, — Питер кивком указал в сторону дверей.

Патрик встал и поприветствовал широкоплечего мужчину крепким рукопожатием.

— Доброе утро, месье Левазье. Профессора Лавелла вы уже знаете. Позвольте представить Штефани Крюгер. Она биолог и приехала из Лондона, чтобы помогать нам в работе.

— Доброе утро.

— Присаживайтесь. Хотите чаю или кофе?

Фернанд Левазье сел за столик.

— Нет, спасибо. Я хотел бы поговорить о ваших исследованиях.

— Конечно. Вы уже подготовили для нас метеорологическую сводку?

— Нет, мэр Фавель передал вашу просьбу в соответствующий отдел и потом лично свяжется с вами. Как обстоят дела с исследованиями?

Патрик достал папку.

— Как вы, наверное, уже заметили, территория огорожена, и забор растянут на многие километры. Методом выборочных анализов менее крупных животных мы хотим установить возможные пути распространения заражения. И картина, увы, удручающая. По всей территории на наиболее значимых участках мы разложили приманку для лис, — Патрик достал из папки внушительную топографическую карту, которая была просто испещрена всевозможными линиями, буквами и отметками. Более того, в нижнем левом углу карты красовалась заметная печать ООН, — но это устраняет всего лишь симптомы.

Лесничий не придал карте должного внимания.

— То есть вы считаете, что именно лисы являются распространителями заболевания?

— К сожалению, да.

Патрик выудил из папки очень красочные глянцевые фотографии большого формата, на которых отчетливо было видно несколько околевших лис. Их тушки были очень хилыми и вызывали отвращение.

— Одно мы уже сейчас можем сказать наверняка: это очень типично для бешенства.

— А вы уже установили, откуда в наш район пришли эти животные? Как вы знаете, лисы в наших краях не водятся.

От удивления Питер приподнял бровь и незаметно стал наблюдать за выражением лица Патрика. Но тот совершенно не выглядел взволнованным. Даже наоборот: он как ни в чем не бывало продолжал свой доклад.

— Вы совершенно правы, месье Левазье. Но, как ни странно, лисы, оказывается, местные. Сам читал про то, что в двадцатые годы все лисы в этой местности были истреблены. А вот в этих документах речь идет о том, что восемь лет назад сюда искусственно стали привозить лис целыми семьями, чтобы таким образом восстановить биологическое равновесие.

— Я очень хорошо знаю и эти документы, и проект по возвращению лис.

— Так вот, — Патрик собрал бумаги, и убрал их в папку, — видимо, сегодня этот баланс решил отомстить.

— Эти документы были сфальсифицированы мной лично.

Патрик опешил и несколько минут молча смотрел на собеседника.

Фернанд Левазье наклонился ближе к исследователям.

— Проекта по заселению наших лесов лисами никогда не существовало.

Питер почувствовал, как в нем закипает злость. Сейчас он хотел бы принять участие в чем угодно, только не в этом разговоре.

— Вы лично знакомы с нашим мэром, господином Фавелем, — продолжил лесничий, — он очень хотел сделать не только город, но и леса вокруг Сен-Пьер-дю-Буа привлекательными для туристов. Именно поэтому мне и пришлось сфабриковать этот проект, чтобы придать нашим лесам статус заповедника и не дать мэру орудовать там.

Питер заметил, как Патрик обменялся весьма многозначительными взглядами со Штефани.

— И до сих пор ситуация ничуть не изменилась. В наших краях нет и не было никаких лис. Именно поэтому тут и не может быть эпидемии бешенства. К сожалению, при подготовке материала вы немного промахнулись.

— Несмотря на то что вы руководствовались благой целью, месье Левазье, — вмешалась Штефани, — ваш поступок я расцениваю как подлый и недостойный!

Лесничий хотел было что-то возразить, но она непоколебимо продолжила:

— Несмотря на вашу информацию, наши находки не имеют с этим ничего общего. Пусть никто и не занимался возвращением лис. Ну, и что из этого? Может, они пришли из центральной зоны или вообще через Пиренеи из Испании. Как бы то ни было, сейчас они здесь. И наша задача теперь выяснить, каким образом они проникли сюда и куда направляются.

— Мадам Крюгер, мне не хотелось бы возражать вам, — сказал Левазье, — но на расстоянии пятидесяти километров в любую сторону я знаю здесь каждую травинку, — он веселился от души, но взгляд так и оставался очень строгим, — поверьте мне. Если я говорю, что здесь нет лис, значит, их нет!

Потом Левазье обратился ко всем:

— Вы сбережете свои и мои нервы, если честно признаетесь, что привело вас к нам и что вы ищите на горе Архивариуса.

— Гора Архивариуса? — спросил Питер. — Что это такое?

— Так мы называем ту гору, которую вы оградили забором.

Лесничий показал ее на карте.

— Неужели этого нет в ваших документах? Так гора называется в просторечии. А теперь скажите, какую игру вы затеяли?

— Послушайте, это уже ни в какие рамки не лезет, — дала отпор Штефани. — Какое право вы имеете так открыто обвинять нас во лжи? Неужели вы чувствуете себя настолько неловко от того, что мы узнаем о вашей «империи» то, чего вы сами раньше не замечали? Если вы хотите работать с нами заодно или хотя бы получать от нас информацию, то потрудитесь говорить в другом тоне!

В душе Патрик снял перед ней шляпу. Она превосходно вошла в роль, сыграла ее мастерски и сумела самым лучшим образом выйти из сложившейся ситуации. А кроме того, — это он заметил только сейчас — Штефани выглядела чертовски привлекательно, особенно когда волновалась.

Неожиданно лесничий встал, опершись обеими руками о стол, и наклонился к исследователям. Его голос звучал приглушенно, но очень убедительно:

— Мадам, месье! Прошу прощения за свой тон и слова. Но я не отступлюсь. Я хочу знать, что вас привело сюда, и я непременно выясню это! Хорошего дня.

— Боюсь, мы нажили себе врага, — сказал Питер, когда лесничий удалился и они втроем поднялись в кабинет.

— Хм… да, кажется, он настроен решительно, — согласился Патрик.

— Надеюсь, он не пойдет на отчаянные действия, о которых ему придется пожалеть.

— Не думаю, — ответил Патрик, — как бы то ни было, сегодня мы уличили его в подделывании документов. И если он что-то предпримет — заповеднику конец.

— Странно, неужели он настолько глуп, чтобы так легко раскрыть перед нами свои карты?

— Думаю, — сказала Штефани, — это была не глупость, а расчет. Он хотел дать нам понять, что он-то может защищать свои интересы, даже если они и не совпадают с интересами мэра. В определенном смысле это было предложение с его стороны.

— Может, мы сможем использовать это в своих целях?

Штефани открыла дверь кабинета.

— Давайте на время забудем про лесничего. Прежде чем вы расскажете мне о результатах вашей поездки в Париж, об истории возникновения масонства и о поисках господином Веймарским архивов Лютера, я хочу кое-что показать вам.

Она подвела их к столу, на котором уже были разложены бумаги с рисунками, математическими выражениями и числовыми рядами. Во время дальнейшего рассказа Штефани указывала на отдельные изображения:

— Здесь вы видите точный рисунок символа, который мы нашли на полу перед проходом. Итак, маленькие значки разделены на четыре группы и расположены вокруг большого круга так, что все вместе это представляет собой большой квадрат. Мы видим двенадцать различных символов, каждый из которых повторяется трижды. Всего здесь тридцать шесть знаков, повторяющихся несколько раз.

— А что это за значок, в правом верхнем углу? — спросил Патрик.

— Тридцать седьмой символ выбивается из общего ряда, правда? Появляется он здесь только один раз, — пояснила Штефани, — кроме того, он нарушает симметрию расстановки остальных знаков. Может быть, это своего рода ключ, я не знаю.

— Что вы подразумеваете под словом «ключ»? — спросил Питер. — Вы считаете, что эти символы содержат зашифрованное послание?

— Возможно. Но, судя по символам, речь здесь не идет о каком-то тексте. Слишком уж мало знаков, чтобы они могли означать какие-то буквы или слоги. Текста из этого не получится. Или уж очень маленький. Важно, на мой взгляд, то, что каждый знак повторяется трижды. Это позволяет сделать вывод о продуманности их расстановки.

— Эти символы… — проговорил Патрик. — Вы можете расшифровать их? Они выглядят как-то мистически, по-средневековому.

— Кажется, это алхимические символы, нет? — спросил Питер.

Штефани удивленно посмотрела на него.

— Да, вы абсолютно правы, — она показала им пару латинских текстов, которые содержали подобные изображения, — это очень интересный аспект. Дело в том, что все эти знаки использовались в совершенно разных трудах алхимиков. Но не ранее шестнадцатого столетия!

— А наскальные надписи в передней части пещеры, как мы предположили, относятся к тринадцатому веку, — заметил Патрик. — Одно из двух: или пол пещеры перед проходом совсем не такой старый, как сама пещера, или этот рисунок поместили туда тремя столетиями позже. Или алхимики использовали в своих работах более древние символы. Это же не исключено, что в работе они пользовались не ими придуманными символами. Может, они просто взяли более древние знаки себе на вооружение. Может, даже именно в этой пещере…

— Да, эти символы запросто могут не иметь ни малейшего отношения к алхимии, и это просто чистое совпадение.

— Не кажется ли вам такое объяснение чересчур притянутым за уши? — не выдержал Питер. — Ну, так что же эти символы значили у алхимиков? Вам удаюсь найти толкование?

Штефани кивнула.

— Вот это символ серы, а это — свинец.

— Если все это химические элементы, — предположил Патрик, — то их порядковые номера в периодической системе могут означать математический код. Или, например, их химические формулы.

— Да, звучит как научная фантастика, — заметил Питер, — вам не кажется?

— Эта идея не кажется мне абсурдной, — ответила Штефани, — мы же вообще не имеем ни малейшего понятия, с чем столкнулись. Люди, расписавшие переднюю часть пещеры, по-видимому, тоже обладали фантастическими знаниями. И кто знает, что за феномен или технологии кроются за пресловутым проходом. Но ваша идея, увы, не сработает. Химические элементы исключаются, если мы исходим из того, что эти знаки имеют то же значение, что и у алхимиков. И вот почему: этот знак обозначает кислоту, а этот — щелочь. Насколько я знаю, у них нет порядкового числа в периодической системе. Кстати, вот еще один знак. Он означает процесс сублимации. То есть когда вещество из твердого состояния…

— … превращается в газ, — закончил предложение Патрик, — большое спасибо.

— Ну, лично я этого не знал, — заступился Питер, чтобы хоть как-то сгладить язвительное замечание коллеги.

— Конечно, я не исключаю и того, что это может оказаться простым рисунком, декорацией, — продолжила Штефани.

— Я так не думаю, — сказал Питер. — Кто станет помещать такую трудоемкую декорацию на пол, туда, где ее никто не увидит? К тому же выполнено это не слишком изящно. Египетские иероглифы и те нанесены намного аккуратнее. Они-то как раз больше похожи на декорации. Нет, я все же думаю, что этот рисунок имеет какое-то значение. Или код?

— Они объединены в четыре группы, — сказал Патрик. — Может, у них есть сходства или различия?

Питер показал на листок:

— Мне никак не дает покоя этот символ. Очень похоже на смесь четверки и двойки. И этот, напоминающий латинскую букву Z.

— Первый символизирует сталь, а второй — известь, — пояснила Штефани.

— Это у алхимиков, — вмешался Патрик, — но мы не знаем, что могут означать наши.

— Верно.

— А что это за числовые ряды, которые вы там напечатали? — спросил Питер.

— А, эти, — Штефани достала нужные листы. — Я попыталась дать каждому знаку числовое значение, чтобы пропустить эти данные через компьютер.

— Кто бы мог подумать! — воскликнул Патрик с искренним удивлением. — Какую программу вы использовали?

— «Crypt Warrior» и «Word of Chaos».

— Я могу достать американскую версию второй программы с 128-битным шифрованием. Может, хоть так мы быстрее продвинемся в нашей работе?

— Стоп, стоп, — перебил Питер. — Вы говорите о программном обеспечении, позволяющем расшифровывать?

— Да, — пояснил Патрик, — «Word of Chaos» — это очень мощный инструмент. 128-битный ключ достать очень тяжело, поскольку в целях безопасности он запрещен к вывозу из США. Эта программа помогает вычислять математические алгоритмы. Правда, для ее использования понадобится очень мощный компьютер или уйма времени.

— Ладно, достаточно, — сказал Питер, закатив глаза, — извините, что спросил.

— Но Патрик совершенно прав, — возразила Штефани. — Дело вот в чем: для того чтобы продвинуться в наших поисках, нам нужно найти образцы, правила или другие зацепки. А эти программы, о которых мы только что говорили, как раз и предназначены для того, чтобы найти те самые образцы.

— О каких таких образцах вы говорите?

— Она имеет в виду не графические образы, — пояснил Патрик, — а что-то необычное, бросающееся в глаза или повторяющееся. Ну, словом, примеры. Или вещи, которые можно просчитать. Если, к примеру, всем символам придать цифровое значение от одного до двенадцати и мы выяснили бы, что символы в пещере нарисованы в той последовательности, когда сумма цифр первых двух чисел равна сумме цифр третьего символа, вот это и был бы образец.

Питер в замешательстве посмотрел на Патрика.

— Даже каждый язык имеет свой собственный образ, — добавила Штефани. — Например, любой отрывок текста можно отнести к определенной языковой группе только по длине слов и распределению гласных, даже если ты никогда прежде не встречал этого языка. С другой стороны, благодаря тем же приемам, можно выделить гласные.

— Хм… и что, вы уже обнаружили что-то?

— К сожалению, нет.

— Так может, мы просто пошли не в ту сторону? — подумал Питер вслух. — Может, дело здесь совсем не в символах, а, например, в количестве строк или в расстоянии, на котором они расположены друг от друга, кто знает?

— Знаете, что мне пришло в голову? — неожиданно воскликнул Патрик.

— Что?

— Дырка внизу справа явно совпадает с верхней дыркой, за тем лишь исключением, что вверху стоит непонятный символ с полумесяцем. Если не принимать это во внимание, то получится, что в верхнем ряду, как и в нижнем, шесть знаков. А сколько всего тут знаков? Тридцать шесть?

— Если без полумесяца, то да.

— Значит, все эти знаки можно поместить в правильный квадрат, где будет шесть строк по шесть знаков!

— И что из этого? — спросил Питер.

Патрик взял ручку и судорожно принялся что-то записывать.

— Если у нас есть квадрат, то мы можем использовать невероятное количество расчетов. Например, суммы цифр по вертикали и горизонтали. — Он сверил свой набросок с распечаткой Штефани и продолжил объяснение. Он был в своей стихии. — Так как у нас нет зацепки, то придется подходить к вопросу эвристически.

— Эвристически, — перепела Штефани, — означает, что сначала выбирают один метод и при его помощи доходят до конца. А потом оценивают, может ли результат решить проблему. Некоторые математические задачи намного проще решать, если изначально предположить какой-нибудь ответ и отталкиваться от него, как бы реконструируя всю последовательность действий задом наперед.

— Об этом я знаю! — возмутился Питер.

— Действовать эвристически, — продолжил Патрик, — в нашем случае означает, что мы будем исходить из числового кода, который с легкостью можно просчитать математически. Может, это и не так, мы попробуем, вдруг удастся прийти к удобоваримому результату или яркому образцу.

— Согласен. Почему бы и нет?

Патрик включил компьютер, и Штефани, понимавшая, чего он хочет, запустила соответствующие программы. А Патрик продолжал.

— Если здесь кроется математический код, то таким образом у нас появляются сразу две проблемы. Во-первых, мы не знаем, какие формулы нужно применять, но в этом нам поможет компьютер. А во-вторых, мы даже не предполагаем, какие числа нужно использовать. Поставить ли вместо символа стали тройку или двадцать семь?

— А может, двадцать четыре? — предложил Питер. — Как минимум, это похоже на символ.

— Почему бы и нет? Или вот: двести сорок один. Может так оказаться, что за этим символом кроется иррациональное число, например, Пи или корень из двух, — продолжил Патрик. — Факт остается фактом: мы этого просто не знаем. С такими данными даже самый мощный компьютер будет делать вычисления целую вечность. Но без доли везения дальше мы не продвинемся. Мое следующее эвристическое предположение заключается в том, что знаки должны быть помещены в квадрат и что это даст нам возможность понять их значение.

Кажется, Патрик превосходно разбирался в компьютерах, потому что очень уверенно вбивал какие-то команды, и спустя считанные секунды на экране появился правильный квадрат шесть на шесть. В некоторых ячейках числовые значения молниеносно сменялись большими до тех пор, пока картинка не застыла. На экране появились красные линии, соединяющие горизонтальные и вертикальные колонки. В конце концов появились две диагональные линии, и картинка была завершена.

— Есть! — закричал Патрик. — Это же магический квадрат!

— Программа посчитала, — пояснила Штефани профессору, растерянно смотревшему по сторонам, — какие цифры могут символизировать эти двенадцать знаков. Если это действительно так, как предположил компьютер, — она показала на монитор, — то можно увидеть, что сумма чисел ряда равна сумме чисел любого другого ряда, вертикального, горизонтального или по диагонали. Как ни крути — получается одна и та же сумма. Такую последовательность чисел и называют магическим квадратом.

— Магический квадрат, — заметил Питер, — очень точное название. И то, что вы оба тут делаете, кажется очень похожим на волшебство. Мы нашли пестрое смешение непонятных символов, которые мы запросто составляем в квадрат и приходим к выводу, что наше составление является магическим квадратом. Если бы не знак… Еще раз, что это было? Сталь? Если символ стали заменить числом 1,876121, другой — числом 25400,1777 и т. д.

— Почему вам это кажется невозможным? — спросила Штефани. — Вы считаете, что это случайность?

— Я не знаю. Мне сложно судить об этом. Сколько комбинаций существует? А что, если бы мы составили эти числа по-другому? Или если бы компьютер работал чуть дольше?

— Магические квадраты очень редки, — пояснил Патрик. — Представьте себе квадрат всего лишь из девяти чисел, а не из тридцати шести. Всего три ряда по три цифры, И теперь впишите в клеточки числа от одного до девяти так, чтобы получился магический квадрат. Вот решение.

Он набросал что-то на листе и протянул Питеру.

— Все числа в сумме дают пятнадцать. Это же типичная головоломка. Я просто запомнил это, чтобы в будущем не портить себе нерпы. Но попробуйте то же самое с нашим квадратом шесть на шесть и ограничением — использовать всего двенадцать различных цифр, и каждую лишь трижды. Не могу с уверенностью сказать, сколько различных решений есть у этой математической задачи. Но я, черт возьми, уверен, что немного. Если это чистая случайность, то в следующем году вы сможете увидеть меня ползущим на коленях в Сантьяго-де-Компостела.[17]

Представив эту картину, Питер невольно улыбнулся.

— Что ж, хорошо. Давайте не будем тревожить Святого Иакова. Предположим, что алхимические знаки действительно соответствуют данным числам. Что из этого?

Патрик снова повернулся к компьютеру.

— Если мы будем вбивать эти числа последовательно, одно за другим, то получим что-то типа математического кода в сыром виде. «Word of Chaos» прогонит эти числа по своим алгоритмам. При этом программа зафиксирует каждый свой шаг и выдаст нам сообщение, если заметит какие-то закономерности.

— А какую закономерность мы ожидаем? Какие-нибудь суммы чисел? — спросил Питер.

— Не имею об этом ни малейшего представления, Питер. Именно поэтому я и не делаю это вручную. — Патрик улыбнулся. — Мы оставим машину работать и уже сегодня вечером посмотрим, что ей удалось сделать. По крайней мере…

Он запнулся.

— Что такое?

— Нам нужна еще одна цифра. Что-нибудь, что может служить ключом. Контрольная сумма или что-то в этом роде.

— Как это? С чего вы взяли? Вы меня, конечно, извините, но вот уже двадцать минут я сомневаюсь в собственных естественнонаучных школьных знаниях.

— Ну, в этой программе есть такая опция, и она выдаст нам ключ. Кстати, тот же самый метод используется в шифровании. Подразумевается, что у получателя сообщения уже есть ключ или что-то, при помощи чего можно найти моментальное решение, не ковыряясь с вариантами. Зачастую информация о том, какой ключ необходим, содержится в зашифрованном послании. Эта программа, помимо прочего, использует специальные формулы расчетов. Но ей часто задают начальное значение, от которого можно оттолкнуться. И еще, — он показал на рисунок, — вот этот знак вверху справа не даст мне покоя. Интуиция подсказывает мне, что он должен что-то означать. Возможно, это и есть ключ, как предполагала Штефани. Я во многое не верю, но своему инстинкту доверяю всегда.

— В данный момент у меня такое впечатление, что ваша интуиция вас скорее подводит.

— Я тоже не уверен, — ответил Патрик, — но это кажется мне совершенно логичным. Эта мысль кажется мне настолько правдоподобной, как будто бы она совсем не нова для меня, а я просто вспомнил ее… Если вы понимаете, что я имею в виду.

Питер приподнял бровь и пристально смотрел на коллегу несколько секунд. Затем он внимательнее вгляделся в рисунок.

— Выглядит как луна с кругом внутри. Это не алхимический знак. Штефани, вы случайно не нашли его значения?

— Нет, у алхимиков этого не было.

— Это и не астрономический знак, — сказал Патрик. — Во всяком случае, я такого не знаю.

— Астрономический? — Питер задумался. — Нет, что-то в этом есть. Подождите-ка минутку. Здесь два наложенных друг на друга знака. Серп обозначает луну, а большой круг с шаром или точкой внутри — солнце.

— Солнце и луна друг над другом? Это же…

— … затмение солнца, — закончил Питер, ошарашенный собственным открытием.

— Конечно! Чудесно! — выкрикнул Патрик. — Дата солнечного затмения как цифровой ключ для нашего кода. Это просто гениально и абсолютно логично. Возникает только один вопрос: какое затмение солнца имеется в виду.

— Если мы подойдем к этому вопросу эвристически, — произнес Питер, — и предположим, что проход и этот код, равно как и все надписи в пещере, относятся к тринадцатому веку, то логичнее всего предположить, что нам нужно искать затмение солнца, произошедшее в тринадцатом веке в этой местности.

— Отличное предложение, — заметил Патрик, — но как мы это узнаем?

— Это не так сложно, — вмешалась Штефани, — я могу посмотреть в Интернете. В сети есть пара человек, которые могут рассчитать это с большой точностью. Ведь с того времени прошло уже более восьмисот лет!

— Сколько времени это займет? — спросил Питер.

— В зависимости от того, когда наш запрос поступит в обработку. Одни день, в худшем случае два. Думаю, что столько мы сможем потерпеть, не так ли?

— Конечно. За это следует выкурить сигаретку! — воскликнул Патрик и отправился на подоконник. — Что скажете, Питер? До этого вы были так озабочены! А сейчас мы уже продвигаемся семимильными шагами, согласны?

Питер отклонился на спинку стула, а Штефани села за другой компьютер и подключилась к Интернету.

— Должен признать, что такой прогресс мне по душе. Даже если я понимаю всего лишь половину. Может быть, настало время послать промежуточный отчет нашей работодательнице в Женеву.

Патрик ухмыльнулся.

— Делайте то, что необходимо. Только не растягивайте это надолго. Сегодня на вечер у меня есть планы, которыми мы никак не можем пренебречь. — Он достал из кармана сложенную записку. — Эта листовка лежала среди тех бумаг, которые передала нам гроссмейстер вчера в соборе. Это приглашение в Канн на симпозиум, который состоится сегодня вечером. Тема звучит так: «Обмен XVI». Это закрытое мероприятие только для приглашенных.

— Не знаю, что это может значить, — сказал Питер.

— Тогда подождите, пока я дочитаю до конца: «Темой нашей шестнадцатой встречи является каббала. Докладчики и делегаты всех великих школ мистики уже зарегистрировались. Как обычно, на симпозиуме действует строгий закон: встреча посвящается обмену. Место встречи священно. Мы все без исключения должны быть открыты, толерантны и свободны от предрассудков. Мы не занимаемся миссионерской деятельностью. Мы не затеваем распри».

— Вам-то что там нужно? — спросил Питер.

— Эта роза никак не выходит у меня из головы, — ответил Патрик. — Независимо от того, что Рене рассказала нам про Ноев Ковчег, а господин Веймарский — о Лютере, с уверенностью можно сказать только одно: каждый из них может поведать нам о розе. Все эти люди, которые занимаются мистикой, каббалой и подобной ерундой, являются идеальной публикой для наших поисков. По большому счету, господин Веймарский был прав: многое из того, что мы находим, кажется нам неважным. Потому что мы не знаем некоторых нюансов, которые в тринадцатом веке были совершенно очевидными. Как минимум, среди мистиков. А вы должны признать, что в этой пещере есть что-то мистическое.

— Да уж, это очевидно.

— Значит, вы оба не удовлетворены объяснением того, что роза является гербом Лютера? — уточнила Штефани.

— Слабая связь между ними, может быть, и существует, — ответил Питер. — Но Лютер родился намного позже, спустя двести или триста лет после того, как пещера была расписана. Я не отрицаю того, что герб Лютера берет свое начало именно в нашей пещере. Правда, я совершенно не понимаю, как это может помочь нам в дальнейших поисках. Пещеру он наверняка не создавал, да и роковые архивы Лютера мы там вряд ли найдем…

— Разве что, — перебила его Штефани, — он выяснил, как можно пройти через этот проход.

Исследователи с удивлением посмотрели на нее, а она, как ни в чем не бываю, продолжала:

— Разве не вы сказали, что Лютер якобы сделал какие-то очень важные открытия? Может быть, одним из них был этот самый проход и то, как можно пройти через него? Тогда вполне логичным с его стороны было бы оставить свои записи за проходом, в надежном месте.

— Штефани права, — признал Патрик, — архивы Лютера запросто могут оказаться здесь. Если, конечно, они вообще существуют.

— Как бы то ни было, это все равно не объяснит нам тайны прохода, — возразил Питер. — Может быть, он и воспользовался им. Но даже если его сомнительные наброски действительно лежат там, нам они никак не помогут. Мы снова вернулись туда, откуда начали. И тайну прохода нам, видимо, придется разгадывать самим.

— Тогда давайте отправимся сегодня в Канн, чтобы расспросить кое-кого о розе, — сказал Питер. — Я предлагаю взять заодно и рисунок большого символа.

— Имеете в виду концентрические круги? — уточнила Штефани. — Честно говоря, мне это кажется простым украшением. Как рисунок лабиринта или что-то в этом роде.

— Действительно, — подумал вслух Питер, — классические лабиринты строились по тому же принципу. С той лишь разницей, что кольца прерываются посередине и образуют прямую полосу, ведущую в центр. В классических же лабиринтах есть только один путь, проходящий через разные препятствия и заканчивающийся в центре. А этот рисунок несколько иной.

— С каких это пор в лабиринте только одни путь? — спросил Патрик. — Так же не заблудишься.

— Нет, то, о чем вы говорите, не совсем лабиринт, — пояснил Питер. — А настоящий лабиринт — это более ранний знак. Это концентрическое образование, символизирующее духовный путь извне вовнутрь. И если более внимательно посмотреть на этот рисунок, то мы увидим как раз лабиринт. Это скорее даже три оболочки, лежащие друг в друге.

— Немножко смахивает на антенну, от которой исходят волны, нет?

— Мне бы вашу фантазию, Патрик, — улыбнулся Питер. — Но вы правы, этот рисунок больше похож на схему. Круги, спирали и лабиринты — архаические символы, и в студенческие годы я много повидал их и даже пытался истолковывать. Но этот знак не похож ни на что из того, что я знаю. Думаю, нам не помешает показать его паре-тройке людей. Вдруг, кто-то из них узнает его, и тогда мы сможем получить хоть какую-то зацепку для выяснения его происхождения.

— Значит, вы согласны прокатиться в Канн? — сделал заключение Патрик.

— Да, давайте заглянем на симпозиум мистиков. И будем надеяться, что все действительно будут придерживаться «строгого закона» и не станут заниматься миссионерской деятельностью.

8 мая, офис мэра, Сен-Пьер-дю-Буа.

Толстые пальцы Дидье Фавеля еле заметно дрожали, пока он наливал себе коньяк. Он пододвинул сервировочный столик поближе к рабочему столу и погрузился в кресло. Одним глотком он почти осушил бокал, потом отклонился на спинку и приготовился к встрече.

Она оказалась короткой, но неожиданной и очень неприятной. Незадолго до этого он разговаривал с Фернандом Левазье, прежде чем тот уехал в отель к исследователям. После этого он взял свежую газету и отправился было к своему письменному столу, но тут к зданию подкатил черный «Мерседес»…

Из автомобиля вышли водитель и телохранитель, оба серьезные, широкоплечие и одетые в дорогие костюмы. Охранник открыл заднюю дверь, оттуда вышел господин в пиджаке свободного покроя и в модных очках. Уверенной походкой он направился к главному входу, а двое мужчин последовали за ним. По тому, как один из сопровождающих поправил ремень, Дидье Фавель понял, что они были вооружены.

Он даже не успел присесть, как в кабинет вошла секретарша.

— Господин мэр, к вам посетители, — успела произнести она, прежде чем телохранитель мужчины из «Мерседеса» отодвинул ее в сторону.

Вблизи посетитель производил впечатление хитрого и образованного человека. Его телохранители заняли позицию у входной двери, а он подошел к письменному столу.

— Доброе утро, месье Фавель.

— Доброе утро, месье…? — он намеренно оставил предложение незаконченным, но посетитель никак на это не отреагировал.

— Я из Парижа, — он протянул мэру визитную карточку. — Вам это знакомо?

Еще бы! Да и как ему было не знать? Он надеялся, что больше никогда не увидит этого, что его забудут. Да что говорить, он и сам почти забыл. Но прошлое вернулось. Неумолимо и, вероятнее всего, очень болезненно.

— Да, знакомо.

— Отлично. Тогда я буду краток. Некоторые очень влиятельные господа из Парижа крайне недовольны кое-какими исследованиями, которые развернули в вашем районе небезызвестные личности.

— Что вы имеете в виду?

Пару секунд он действительно не понимал, о чем идет речь.

— Француз и англичанин. До сих пор они молчали об исследованиях, которые проводят. Но сейчас они привлекают к себе внимание лишних людей. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да. Это значит, как бы…

— Позаботьтесь о том, чтобы они прекратили свои исследования или чем они там занимаются.

— Они исследуют единичные случаи бешенства.

— Парижу все равно, что они исследуют. Даже если это целомудрие Девы Марии. От вас ждут, что вы прекратите их деятельность. Исследование нужно прекратить немедленно!

— Прекратить? Но как… Они же из ООН! У меня нет полномочий как-то на них влиять.

— Вам не нужно ни на кого влиять. Просто сделайте так, чтобы они оба прекратили свою работу. Неужели это так трудно понять?

— Но… Я же не могу сделать так, чтобы они просто исчезли! Или?.. Или вы говорите об этом? Может быть, вы хотите, чтобы я покончил с ними? Или как вы себе это представляете?

Мужчина угрожающе склонился над мэром:

— Дорогой месье Фавель! Ваша толстая задница сидит на катапульте, и вы прекрасно знаете это. И тому пальцу, который приведет ее в движение, достаточно всего лишь один раз нервно дернуться. Прямо сейчас вы займетесь нашей маленькой проблемкой. Или в скором времени у вас вообще не будет больше никаких проблем. Я ясно выразился?

— Да, более чем.

— Хорошо.

Не проронив ни слова, мужчина повернулся и покинул кабинет вместе со своими телохранителями. На столе осталась лишь его визитка.

При мысли об этих людях Дидье бросило в дрожь. При всей своей инертности влиятельные силы в Париже чересчур злопамятны. Он наполнил бокал и попытался коньяком заглушить события лета 1968 года, которые снова всплыли в его памяти после неожиданной встречи с прошлым. Воспоминания хотели вырваться на волю и потребовать мести, а Дидье был готов выплюнуть и даже изрыгнуть их наружу.

— Господин мэр?

Голос секретарши испугал его.

— Что еще?! — закричал он.

— Месье Левазье хочет поговорить с вами… Сказать ему, что вы…?

— Нет, ничего.

Он махнул рукой и даже обрадовался возможности отвлечься, пусть его настроение и не поднялось.

— Впустите его.

Ногой он оттолкнул сервировочный столик в сторону, а свой бокал спрятал за стопкой бумаг так, чтобы посетитель не заметил его. В этот момент в кабинет вошел лесничий.

— Как прошла встреча с исследователями?

— Не очень результативно, как я и предполагал.

— И почему? Они не пошли нам навстречу?

Отказ исследователей от сотрудничества пришелся бы ему весьма на руку. Тогда им можно было бы выставить ультиматум.

— Нет, совсем наоборот. Они охотно шли на контакт. И даже показали мне свои результаты. Должен признать, что сначала я и сам настороженно относился к их работе, но похоже, то, что они говорят, правда. Им на самом деле нужны все эти погодные данные. И вам придется запросить их из Каркассонна.

Мэр скривил лицо. Вместо того чтобы получить отличный повод избавиться от назойливых исследователей, ему придется выполнять их просьбы.

— Вы действительно верите этой парочке? Неужели они смогут обуздать эпидемию?

— Между прочим, их там уже трое. На помощь к ним прибыла биолог.

— О, это уже интересно. И меня даже не поставили в известность?

— Очевидно, нет, господин мэр, но я уверен, что они непременно познакомят вас с ней.

— Что ж, хорошо. И все-таки, вы верите, что эти трое смогут решить проблему?

— Конечно. У них первоклассное оборудование. По последнему слову техники.

— Хм… согласен. Я достану для них сводку погоды. Благодарю вас за сообщение.

Он сделал вид, что очень занят и отвернулся к стопке бумаг.

— Если позволите…

— Конечно. Желаю вам хорошего дня, господин мэр.

Лесничий вышел из кабинета довольный тем, что удалось выиграть время, и теперь он сможет разобраться в тайне исследователей, которые занимались чем угодно, но уж никак не бешенством.

8 мая, офис президента Франции, Париж.

Президент Мишо отложил в сторону документы, отклонился на спинку кресла и начал массировать виски. Он размышлял. Его люди хорошо поработали. Не зная сути вопроса, они собрали для него всю информацию, которая требовалась. Ну а анализ и заключение он с легкостью мог сделать и сам. Но именно это и заставило его сомневаться. Не может все быть так просто. Или все же может?

Был лишь один человек, которому президент мог рассказать о своем открытии, и тот внушил бы ему уверенность. Граф.

Президент снял трубку и набрал ноль. На том конце провода ответил секретарь.

— Обеспечьте мне свободную линию по личному вопросу. И, пожалуйста, не пользуйтесь официальными линиями, — приказал президент и положил трубку.

Конечно, он с легкостью мог бы воспользоваться и своим телефоном, выбрав свободную от прослушивания линию, но все эти разговоры протоколировались. Через пару мгновений раздался телефонный звонок.

— Линия свободна, господин президент.

В трубке раздался легкий щелчок и гудок. Президент набрал швейцарский номер. Когда на другом конце сняли трубку, он представился.

— Это Эммануил. Я хотел бы поговорить с графом.

Обычно он никогда не представлялся по имени, но сейчас таким образом он хотел подчеркнуть свое доверие. Не прошло и нескольких минут, как в трубке раздался звонкий голос пожилого человека.

— Алло!

— Месье граф, это Эммануил Мишо. Прошу прощения, что так неожиданно звоню вам.

— Месье президент, это такая честь для меня! Что я могу для вас сделать?

— После нашего последнего разговора я навел кое-какие справки и сделал весьма интересные выводы. Я хотел бы поделиться ими с вами.

— Это очень мило с вашей стороны. Я надеюсь, вы не ждете от меня профессионального заключения.

— Ну, может быть, вы могли бы как-то спонтанно выразить ваше мнение по этому поводу. И, возможно, подсказать, куда мне двигаться дальше.

— Ваше доверие делает мне честь, и, честно говоря, мне не терпится узнать о ваших выводах. Правда, не могу вам обещать, что выскажу что-либо конструктивное на этот счет.

— Дело вот в чем. Помните, я говорил вам о хороших отношениях с промышленниками и о том, что некоторые предприниматели как-то отдалились от меня.

— Да.

— После нашего разговора мое чувство лишь усилилось, и теперь я почти уверен, что это не случайность. Потому что их отстранение было слишком странным и внезапным. Но это и не тайный сговор с целью слияния или чего-то в этом роле — об этом мы бы сразу узнали. Я пришел к выводу, что на самом высоком уровне были приняты осознанные и внезапные решения. Людьми с безграничным влиянием.

— Вы имеете в виду предпринимателей?

— Не исключено. Но не стоит недооценивать и влиятельных акционеров, наблюдательные советы или кого-то из этой области.

— Понимаю.

— Я приказал проверить менеджеров высшего звена, денежные потоки и активы соответствующих фирм и концернов. И затем проанализировал эти сведения. Так вот, я выявил, что между ними существует связь.

— Кто бы мог подумать! — голос графа звучал наигранно удивленно.

— Но это не бросается в глаза с первого взгляда. Например, два банка принадлежат «Miralbi», основным конкурентом которой является британская группа компаний «Halifax». А наблюдательный совет в большей или меньшей степени контролирует не кто иной, как Ив Ларош, отец Жана-Батиста. Знаете, кто это?

— Вы говорите про Жана-Батиста Лароша, вашего соперника из Партии Национального Фронта?

— Именно. И тут же я выясняю, что его брат является управляющим энергетической компании, которая отвернулась от меня. У него на руках пятьдесят одни процент акций. А как вы думаете, кому принадлежат остальные сорок девять?

— Не терпится узнать.

— Они принадлежат группе компаний «Ferrofranc».

— И именно с ними у вас проблемы.

— Да, — президент полистал документы, лежащие на его столе, — и так далее. Я просто не хочу загружать вас подробностями. Как бы то ни было, получается, что семья Ларош настолько сильна в бизнесе, что может влиять на многие компании.

— Занимательно! То же самое относится и к другим фирмам, о которых вы рассказывали?

— Да. «TVF-Media» и «Teledigit International» относятся к одному медиа-концерну, во главе которого находится дядя Жана-Батиста.

— И к какому выводу вы пришли?

— Ну, для меня совершенно неудивительно, что Жан-Батист Ларош вместе со своей партией хотел бы победить на следующих выборах. Но меня волнует, что у него слишком много власти, особенно, если он подключит к политической борьбе родственников.

— Вы полагаете, что один человек может подвигнуть и промышленные концерны, и банки на такой решительный шаг? Похоже, они даже готовы рискнуть и отказаться от государственных займов и прочих льгот…

— …но в случае выигрыша получить взамен президента Франции — члена их собственной семьи.

— При всем уважении, господин президент… Вы позволите мне выразить свое мнение?

— Ну конечно, именно поэтому я и позвонил вам. Что вы думаете?

— Я не француз и не так близко знаком с государственным устройством вашей страны. Но мне кажется маловероятным, что одни президентский пост стоит таких жертв.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, добавив немного фантазии, то, что вы описали, можно определить как давно готовящийся путч. И если он пройдет успешно, то старые предприятия и объединения впадут в немилость, а на их место придут новые, жаждущие государственной поддержки.

— Вам кажется маловероятным, что промышленные гиганты пойдут на конфронтацию с правительством, чтобы получить призрачный шанс возместить убытки в будущем?

— Да.

— Может быть, вы и правы… — минуту президент колебался, а потом решительно ударил по столу. — Но факт остается фактом. Мне это напоминает мафиозную группировку!

— Если вы действительно попали в такую щекотливую ситуацию, господин президент, то, думаю, будет нелишним еще раз проверить свои предположения.

Президент повернулся к окну.

— Как это?

— Если ваши предположения верны, то семья Ларош должна чувствовать себя очень уверенно.

— По-видимому, да.

— И чем это может быть вызвано?

— Может быть, есть какие-то обстоятельства, о которых мы пока не знаем, но которые сулят семье Ларош успех на следующих выборах.

— Хорошо… А теперь проверьте себя. Представьте, что вы избиратель. Вы бы выбрали Жана-Батиста Лароша и его партию? Или скажем по-другому: вы чувствуете, что именно этот мужчина способен выиграть выборы?

— Нет, ни в коем случае. Он не выглядит достаточно компетентным. Он не харизматичен, а заносчив и эгоцентричен.

— Тогда позвольте узнать, что же вселяет в него такую уверенность? Может быть, это просто уверенность в собственных силах? А почему бы вам не встретиться с ним? Если он действительно настолько самоуверен, то, возможно, при личной беседе вам удастся что-нибудь разузнать.

— Хотите сказать, что мне следует встретиться с ним?

— Конечно.

— Но это смешно! Этот человек избегает даже того, чтобы произносить на людях мое имя. Он никогда не согласится на встречу.

— Может быть, вы напали на ложный след, — ответил граф, — а может быть, и нет.

Президент замолчал на минуту.

— Вы правы. Попытаться стоит… Месье граф, позвольте сердечно поблагодарить вас.

— Не стоит благодарности. Я всего лишь слушал вас.

— Как бы то ни было, мне было очень приятно поговорить с вами, и я благодарю вас.

— Взаимно, господин президент.

9 мая, отель «Де ля Гранж», Сен-Пьер-де-Буа.

Дидье Фавель старался привести в порядок свои мысли после всего услышанного и сказанного вчера. Но они снова и снова уносили его в давно минувшие времена. Он проклинал свою опрометчивую юность. Если по прошествии стольких лет прошлое, как страшный демон с кожаными крыльями, могло взмыть ввысь, чтобы управлять им, то о какой уверенности в будущем вообще могла идти речь? Как теперь он сможет спокойно засыпать, не боясь проснуться в каторжной тюрьме? Месть все равно настигнет человека, вне зависимости от того, как долго он мог жить до этого, не расплачиваясь за собственные грехи! Неужели все эти годы дьявол давал ему милостивую отсрочку, а то, что произошло сейчас, — Божья справедливость? Или наоборот?

Он никогда не забудет ее лица. Всякий раз, когда он закрывал глаза и пытался ни о чем не думать, ее образ всплывал перед глазами из полной темноты. Со временем он привык к этому, а коньяк придавал ему силы и веру в себя и в то, что призраки прошлого не причинят ему вреда. Но прошлой ночью она появилась снова и не исчезала, куда бы он ни посмотрел. Это ее невинное молодое личико с маленьким носиком и нежной кожей. Уголки губ опущены вниз, мокрые от слез щеки и красные глаза, распахнутые от отчаяния, когда она узнала, что после унижения и боли ей придется умереть. Ее рот, открывшийся в беззвучном крике…

Много раз он обдумывал события той ночи до тех пор, пока его не начало колотить. Теперь он сидел в кожаном кресле своего кабинета полностью одетый и грустно всматривался в предрассветный полумрак. Он ничего не мог сделать с собственным прошлым. Ничего изменить уже было нельзя. Она все еще жила, но только в нем. Она бы упрекала его до конца жизни. Единственное, что он мог сделать в тот момент, — не допустить, чтобы другие обстоятельства отравили его жизнь. И поэтому ему пришлось отдать свой земной долг тем, кто призвал его к этому. Это было единственное, что он мог сделать тогда.

Мэр вошел в отель и навел справки об исследователях у стойки регистрации. Он узнал, что они сняли не только три одноместных номера, но и дополнительную комнату под офис.

— Узнайте, в номере ли они, — приказал он служащей, — мне срочно нужно встретиться с ними.

Администратор проверила по компьютеру.

— Они еще не были на завтраке. Хотите, чтобы я соединила вас с номером, господин мэр?

— Да, пожалуйста! Лучше с тем французом.

Девушка протянула мэру трубку, и с другого конца провода послышались долгие гудки. Спустя минуту в трубке щелкнуло, и раздался мужской голос:

— Невро.

— Доброе утро, месье Невро. С вами говорит мэр Фавель. Мне нужно срочно с вами встретиться.

— Со мной лично? А в чем дело?

— Нет, с вами тремя. К сожалению, мне нужно обсудить с вами возможность вашей дальнейшей работы.

— Есть проблемы?

— Я у вас в фойе. Сейчас поднимусь.

— Нет! Мы сами спустимся. Давайте встретимся в Зеленом зале.

— Хорошо, — сказал мэр и повесил трубку.

9 мая, улица Ангелов, Париж.

Ничего другого он и не ожидал. Когда они подъехали на лимузине с затемненными стеклами, их уже ждала группа журналистов. Прежде чем выйти, Жан-Батист Ларош достал из потайного кармана пиджака кожаный футляр и открыл его. Там лежала, аккуратно свернутая, одна-единственная записка. В ней было всего несколько строк на латинском языке. Эти слова ему напророчил пастух, находящийся в бреду.

Ларош довольно улыбнулся. Значит, не зря он все-таки так пристально наблюдал за странным происшествием в Лангедоке. О несчастном случае с пастухом была лишь одна заметка в местной газетенке, но Ларош не оставил ее без внимания. Он поехал к нему в больницу и был прав. Каким-то образом тот парень нашел доступ к высшим знаниям. И, как Франция однажды последовала за Жанной д'Арк, так и теперь эта страна пойдет за новым королем.

Когда же он наконец вышел из автомобиля и расправил плечи, то, к своему удивлению, не встретил шквала вспышек. Вместо этого его закидали вопросами. Конечно, в его намерения не входил ответ ни на один из них, но он наслаждался ситуацией и делал все возможное, чтобы привлечь внимание репортеров к своей особе.

— Чем вызвана эта встреча?

— Вы хотите вести переговоры о коалиции?

— Каково ваше личное мнение о президенте Мишо?

Ларош остался у машины и окинул присутствующих веселым взглядом. Потом он набрал полную грудь воздуха и принял такую позу, словно хотел произнести целую речь перед собравшимися. Он выдержал паузу и дождался, пока в воздухе повисла заветная тишина.

— Благодарю вас за вопросы. Мой пресс-секретарь с удовольствием ответит на них. Прошу меня простить.

Он смешатся с толпой людей, готовых разорвать в клочья его помощника. В воздух летели колкие замечания, но Жан-Батист проигнорирован их и спокойно вошел в просторный холл здания. А свору негодующих журналистов сдерживали два охранника при входе.

— Вы уверены, что моя помощь вам больше не нужна? — спросил секретарь.

— Да, большое спасибо. Не думаю, что разговор затянется больше, чем на час. Но если это все-таки произойдет, то можете спокойно подняться наверх и освободить меня.

Они пошли в зал ожиданий, и уже спустя несколько минут Жана-Батиста пропустили через металлоискатель. Его проводили на шестой этаж, в приемную президента.

— Еще минутку, — сказала секретарь, — пожалуйста, присаживайтесь. Хотите чего-нибудь выпить?

Ларош посмотрел по сторонам и сел в кожаное кресло.

— Да, — ответил он, — бокал шампанского, пожалуйста.

Дама посмотрела на него широко распахнутыми глазами, но быстро взяла себя в руки. Она позвонила по телефону и приступила к своей работе.

Жан-Батист и сам не понимал, какой бес попутал его в тот момент. Честно говоря, шампанского он совсем не хотел, но внезапно почувствовал потребность как-то подчеркнуть свое приподнятое настроение. Он даже не мог понять, почему чувствовал себя так хорошо. С повесткой дня его не ознакомили, но он догадывался, о чем хотел поговорить с ним президент Мишо. Интересно, почему этот человек позволил обнажить свое слабое место?

В приемную вошла девушка с бокалом шампанского на подносе. Ларош пригубил немного и отставил бокал в сторону. То, что Мишо заставлял его ждать, ему совсем не правилось, но, с другой стороны, он хорошо понимал, что у президента в последнее время очень много дел. Эта мысль развеселила его, и он язвительно улыбнулся.

В конце концов дверь открылась, и в приемную вошел Мишо. Уверенной походкой он подошел к Ларошу и протянул ему руку.

— Рад, что вы смогли прийти, пожалуйста, проходите.

Президент проводил своего противника в офис, закрыл за собой дверь и сел за письменный стол.

— Надеюсь, пресса была не слишком назойливой? — спросил президент, указав в сторону окна. — Мы очень старались держать эту встречу в тайне. Но вы знаете, как все происходит…

— Нет проблем, месье Мишо, — он намеренно избегал общепринятого обращения, — вы уже что-то обнародовали, и я должен знать об этом?

— Как, например, причину этой встречи?

— Ну, например.

— Нет.

— Хорошо.

На минуту в воздухе повисла тишина. Ларош всматривался в лицо президента. Сегодня он выглядел старым. Мишо был очень важным человеком в стране, обладающим многими полномочиями. Но сейчас в его глазах явно читалось осознание того, что его позиция целиком и полностью зависела от связей. Постепенно земля начала уходить у него из-под ног, спасительные стены отъезжали на второй план, а руки поддержки куда-то исчезли. Сейчас Мишо находился в свободном полете и отдавал себе в этом отчет. Единственное, чего он не мог понять, — почему. И вот он вызвал к себе своего противника. Вероятно, он несколько дней пытался оценить, станет ли этот человек, которого он никогда не воспринимал всерьез, его последней надеждой или заклятым врагом.

— Почему я пригласил вас сегодня сюда… — начал президент.

Он приступает сразу к делу, внимание! Такого Ларош не ожидал.

— Это очень личный вопрос. Признаюсь, этот разговор неприятен мне. Могу ли я положиться на вас в том, что вы сохраните его в тайне?

— Вы уже упомянули о том, что это секретная встреча, в своем приглашении, — ответил Ларош, — с другой стороны, мы находимся на вашей территории. Насколько секретной она может быть в данном случае?

— Уверяю вас, этот кабинет не прослушивается, и здесь нет скрытых камер.

— Хорошо… — Ларош все еще колебался. К чему клонит Мишо?

— Могу ли я откровенно говорить с вами?

— Задайте сначала свой вопрос.

— Вы правы, вы уж сами решите, отвечать вам на него или нет.

Президент отклонился на спинку кресла, открыл ящик стола, достал оттуда пачку сигарет и прикурил одну. Затем протянул пачку своему оппоненту, но тот отказался. Видимое самодовольство, с которым президент курил, совершенно не понравилось молодому политику, но это могло быть всего лишь доказательством его собственной нервозности.

— Знаете, — начал наконец Мишо, — мы же знаем друг друга очень хорошо как политик политика. Но, несмотря на то что мы так давно работаем с вами в одной области, о личной жизни друг друга мы знаем не больше, чем из предвыборных рекламных роликов, правда? Ну, хорошо, у меня есть еще пара секретных папок про вас, которых нет, скажем, у журналистов. Думаю, у вас тоже собран кое-какой материал на меня. Короче: я не знаю о вас даже половину того, что хотел бы.

— Так каков же вопрос?

— Я спрашивал себя, и это совершенно серьезно, какие цели вы преследуете вместе со своей партией? Не поймите меня неправильно: я не имею в виду общественные кампании, о которых и так знают все. У вас есть личная позиция, и вы ратуете за патриотическое самосознание Франции, — он сделал неопределенный жест рукой, — все это очень интересно, особенно как предвыборная программа. В определенном смысле это даже выгодно для моей политики. Но меня в большей степени интересуют ваши мотивы. Что вы в действительности подразумеваете под вашей позицией и каковы ваши личные цели?

Ларош медлил с ответом. Мишо было не так-то просто раскусить. Что-что, а глупым его назвать никак нельзя. Именно поэтому он так преуспевал в делах. Неужели он действительно хочет знать то, о чем спрашивает?

— Чего вы ждете от меня? — спросил Жан-Батист. — Чтобы я раскрыл свои карты?

Президент поднял вверх обе руки.

— Ни в коем случае. Но смотрите: я знаю, к чему вы стремитесь, и я наблюдаю за вашим стремительным успехом. Как я уже сказал, я знаю вас слишком плохо, но, тем не менее, осмелюсь предположить, что вы преследуете не только политические цели. У меня такое чувство, что вами движет что-то еще, что-то, выходящее за рамки интересов вашей партии. Именно это я и хочу понять.

— Почему вы решили, что сможете понять это?

— Значит, я все-таки был прав?

— Я пока не ответил вам положительно, я просто не возразил.

— Да ладно вам, расскажите, что вами движет?

— При всем моем уважении, месье Мишо, если вы уж так настойчиво просите меня быть честным, то позвольте и мне поинтересоваться, для чего этот допрос. Вы что, хотите узнать подробности моей жизни? Следуете совету наших предков и стремитесь узнать своего врага намного лучше, чем друга? Или вы просто хотите объединиться со своим оппонентом, раз уж победить его не в силах?

— Почему вы все время так воинственно настроены? Мы же сейчас не на поле боя.

— Нет? Разве?

— Я вас умоляю, месье Ларош! — президент улыбнулся. — Там, за пределами этих стен, мы можем вести себя как настоящие бойцовые петухи, но, несмотря на это, мы же можем уважать друг друга чисто по-человечески.

— И если я назову вам свои политические мотивы, это поможет вам уважать меня больше?

— Нет, не политические, а чисто человеческие. Посмотрите на меня. Я родом из богатой семьи. Долгие годы жил за границей и знаком с культурой других народов. И каждый раз, когда мне приходилось покидать их, я всегда горько жалел об этом. Целый мир был больше и интереснее для меня, чем Франция. Уже тогда мысль об объединенной Европе стала для меня священной мечтой. Растворить границы между странами и культурами, работать сообща, учиться друг у друга. Моя политическая работа отчасти основывается на моих личных стремлениях и желаниях. Но даже если за годы моей работы Европа объединится не до конца, начатые мной процессы будут идти дальше в этом направлении. И, может быть, в этом свете многое станет более понятным. Пусть человек не согласен с моей работой в сфере политики, зато, я считаю, меня можно уважать как человека, имеющего перед глазами четкую цель и идущего более или менее успешно к своей мечте.

Жан-Батист Ларош ничего не ответил.

— Ваша партия, — продолжил Мишо, — представляет собой угрозу объединению Европы. Не могу сказать, что ваши действия являются реакционными, но такое ощущение, что вы смотрите назад. Почему?

— Это вы хорошо сказали — «смотрите назад»… — Несколько секунд Ларош глядел в потолок. — Значит, вас интересует, что мною движет…

Он внезапно подскочил и оперся обеими руками о письменный стол президента.

— Хорошо. Давайте я расскажу вам о моей Франции. И пусть при этом я буду казаться вам смотрящим назад. — Он начал ходить по комнате. — Вы, мой дорогой месье Мишо, хотите объединить Европу, хотите получить власть над ней, противопоставить себя остальному миру. «В единстве наша сила» — вот ваш девиз. Но вы не понимаете при этом, что таким образом наступаете на самую больную мозоль нашего времени. Скажите: почему снова и снова возникают стычки на Балканах, в бывшем Советском Союзе или на Ближнем Востоке? Нет, не потому, что люди хотят единства, а наоборот, потому что они боятся потерять свою национальную самостоятельность.

Президент Мишо облокотился на спинку кресла, сложил руки замком и оперся о них подбородком. Пока Ларош расхаживал по комнате и говорил, сильно жестикулируя, он внимательно слушал.

— Посмотрите на сегодняшнюю Францию: безработица, проблема мигрантов, мы отстаем в техническом развитии, на мировом рынке мы уже не имеем никакого веса. И если вдруг мы выступаем «против» чего-либо, то нас игнорируют. С политической точки зрения даже Швейцария и та вызывает большее уважение.

Президент хотел было что-то возразить, но Ларош поднял руку:

— Знаю, что преувеличиваю. Но теперь вы взгляните назад. Что сделали с нами паписты? Они положили нас на обе лопатки. Еще хорошо, что американцы помогли нам в Нормандии, не так ли? Да и раньше бывало точно так же. Вспомните первую мировую или Столетнюю войну. Десять тысяч погибших — и это только в одной битве при Азинкуре.[32] А в те годы еще и речи не было об оружии массового поражения. Тогда англичане пролили нашу кровь! Целое поколение аристократии и рыцарей было уничтожено в один день. Что стало с гордой, величественной Францией? Что стало с империей Карла Великого? Что стало с наследниками Меровингов? Какую силу имела империя франков тогда! После падения Рима мы были политическим и духовным центром всего Старого Света на протяжении сотен лет. А теперь я подошел к моей мечте. Вы правы. Меня интересует нечто большее, нежели работа в области национального самосознания Франции. Я не хочу бросить свою страну в огромный плавильный котел общих взглядов и превратить ее в бесформенную, бессмысленную кашу. Мне хочется напомнить Франции о ее корнях и добиться того, чтобы она заняла свое место, дарованное ей Богом.

Жан-Батист вошел в раж. Сейчас он производил впечатление миссионера — догматичного и радикального. Но то, что он обладал харизмой, не стал бы оспаривать никто. Он мог убеждать людей при помощи совершенно особенного воодушевления — честного и идущего от сердца.

— Вот что люди чувствуют в этой стране! Однажды мы были избранным народом. И дело совсем не в безработице. Дело в попранном величии, в утрате Божьей милости.

— Утрата Божьей милости? Я и не подозревал, что вы настолько верующий человек, месье Ларош.

— Вы не понимаете всей серьезности ситуации, месье Мишо. Один тот факт, что миллионы французов чувствуют эту утрату, делает совершенно неважным то, верующий я или нет. Но я действительно верующий. И даже намного сильнее, чем вы это можете себе представить.

— Значит ли это, что ваша партия является лидером в кампании по возвращению веры?

— Вы спрашивали меня о моем личном интересе. И я усомнился в том, сможете ли вы это понять. Но раз уж мы зашли так далеко, то да, черт возьми, вы правы. Идея в том, чтобы дать Франции мессию, если хотите. Настоящего наследника королевской крови, который сможет вернуть стране Божью милость и возродить ее право на господство.

Президент медленно выдохнул. Разговор принял неожиданный оборот. Жан-Батист Ларош был слишком умен, и Мишо никак не мог представить себе его религиозным фанатиком, которого к тому же поддерживают промышленники. Пусть даже промышленники — его родственники. Но именно поэтому трудно предположить, что только его безумные проповеди о милости Божьей привели к такому успеху. Его явно поддерживал кто-то еще, соглашался с ним и даже превратил его в верующего человека.

— И этот мессия, — нерешительно начал президент, — это вы?

— Да, — Жан-Батист встал прямо напротив президента, его триумфальное настроение вернулось, — да, я и есть тот мессия. И те, кто поддерживает меня, хорошо об этом знают. И вы ничего не сможете с этим поделать. Но если вы убьете меня, то будете жестоко за это наказаны. Потому что я истинный наследник королевской крови!

10 мая, отель «Де ля Гранж», Сен-Пьер-дю-Буа.

Питер встал уже в шесть утра, чтобы позавтракать в Зеленом зале в полном одиночестве. Ему нужно было спокойно поразмыслить, что в присутствии Патрика удавалось далеко не всегда. Молодой инженер был определенно талантлив и уверен в себе. Но зачастую он принимал опрометчивые решения. А еще его невежество в области истории и абсолютное неуважение к вопросам веры иногда просто действовали на нервы профессору.

Питер привык наблюдать, собирать всю информацию, какой бы мелкой и неважной она ни казалась, и складывать ее, словно маленькие блестящие жемчужины в большую шкатулку с остальными драгоценностями. Время от времени он доставал эти крупицы, внимательно рассматривал их с разных сторон и снова убирал назад. Иногда он просто встряхивал эту коробочку, и, если звезды были на его стороне, эти частички сами собой выстраивались в осмысленные рисунки, обнажая свои настоящие взаимосвязи. Питер посвящал много времени комбинации порой не стыкующихся вещей и анализу получившихся результатов. Но для этого ему нужен был полный покой; чтобы никто не говорил двадцать четыре часа в сутки и не ставил под сомнение целесообразность такого времяпрепровождения.

За последние дни и филолог Штефани хорошо влилась в их коллектив. Как профессионал она не раз доказывала свою высокую квалификацию, внося тем самым неоценимый вклад в их общее дело. Она была довольно сдержанной, но, несмотря на это, оказывала возбуждающее влияние на Питера, которое он до сих пор не смог для себя как-то определить.

Возможно, причина крылась в том, что она была еще довольно молода и привлекательна. Конечно, не принимать это во внимание при оценке ее профессиональных качеств было совсем непросто. А Патрик, кажется, даже и не пытался. Для других людей, работающих в команде с ней, это, вероятно, могло бы стать причиной зависти или нездорового соперничества. Но Питер был вне игры по причине своего возраста. Он уважал Штефани исключительно как профессионала, наслаждаясь при этом ее красотой, подобно любителю искусства, наслаждающемуся подлинным Ренуаром. Ему даже ни разу не пришла в голову мысль продемонстрировать ей свое личное отношение.

Но все же было в Штефани что-то, выходящее за рамки классической красоты, и это мешало Питеру. Дело было не в какой-то определенной черте, скорее наоборот — в сумме мелких деталей. Иногда, например, у Питера возникало чувство, что она знает намного больше, чем говорит. Время от времени он ловил на себе ее пристальный взгляд, похожий на взгляд строгого учителя. С обоими исследователями она вела себя безукоризненно — так, словно всю свою жизнь проработала с ними. А еще, кажется, она хорошо отдавала себе отчет в том, какое влияние оказывает на своих коллег.

И при всем этом держалась совершенно суверенно. Да, это очень точное определение. И именно благодаря такой независимости ее красота выделялась на фоне явной женской привлекательности. В ее глазах была какая-то необычная зрелость, словно за свою недолгую жизнь ей пришлось пережить счастье и беды, ужас и чудо, и теперь она была выше всего этого. Правда, это длилось всего несколько секунд, зато потом профессор чувствовал себя как бы меньше в ее присутствии. У Питера постоянно было такое странное чувство, словно все, что происходит, происходит с ее позволения.

Именно поэтому сегодня он встал так рано. Он хотел побыть наедине с самим собой и своими мыслями, чтобы наконец-то привести их в порядок.

Питер был первым посетителем в Зеленом зале. Обычно завтрак предлагали с половины седьмого, но никто даже и не рассчитывал на то, что хоть один отдыхающий спустится вниз раньше половины восьмого. Когда Питер вошел, столы уже были накрыты, но завтрак попросили немного подождать, поскольку круассаны только что поставили в печь. Поэтому ему пришлось какое-то время сидеть за чашкой чая и любоваться садом.

Вчерашний день был полон событий. Все трое хорошо поработали и, кажется, значительно продвинулись вперед. С самого начала исследователи договорились, что не будут мешать друг другу, сосредоточатся каждый на своем задании. Вечером они выехали в город и заглянули в ресторан «У кролика». Это оказалось очень приятным завершением дня. Ни один из них не проронил ни слова о работе: они решили оставить дела на следующий день. За ужином Патрик рассказал о своей экспедиции в Рим и о том, как ему удалось нелегально пробраться в катакомбы, чтобы найти доказательство своей теории, что якобы именно под улицей Виа дель Корсо некогда находилась ужасная часовня.

Ученые и археологи без конца исследуют катакомбы, расположенные под современным Римом, и все известные входы, естественно, хорошо охраняются. Но, несмотря на все препоны, проникнуть туда всегда можно, имея связи и хорошую финансовую базу. В последнее время общественность пристально следит за коррупцией в Италии, и из-за этого все сложнее становится найти нужных людей. Патрик же не хотел идти на риск и, как сам выразился, собственноручно обеспечил себе проход. Долгое время он изучал планы катакомб и в конце концов однажды ночью незамеченным проник в подземные проходы через пол под алтарем церкви Санта-Тринита дей Монти. Внизу его уже ждали двое помощников и необходимое оборудование. Так они дошли до фрески, найденной незадолго до их вторжения. Каждый квадратный сантиметр был уже давно сфотографирован, занесен в компьютер, и полная картина помещения была реконструирована. Но, для того чтобы отреставрировать настенную живопись, денег не хватало. Почти две тысячи лет эти места были погребены под защитным слоем глины, и теперь, лишившись этого покрова, они непременно рассыпались бы. Это было лишь вопросом времени. Именно поэтому у Патрика не было никаких угрызений совести, когда он пробивал дыру в стене. Как он и ожидал, сразу за стеной начинался коридор, ведущий к часовне, на поиски которой он потратил столько месяцев. Эта находка действительно была достойна внимания, а библейские фрагменты, датируемые II веком н. э., делали ее поистине сенсационной. Правда, святотатство в алтаре церкви и кощунство в отношении фрески оставалось темой номер один всех римских газет на протяжении нескольких дней. Затем начались проявления недовольства со стороны властей, и только благодаря хорошим связям Патрику удалось выйти сухим из воды.

Когда начали накрывать на стол, Питер оторвался от воспоминаний о рассказе француза. Круассаны были настолько свежими, что от них даже шел пар. Питер заказал еще одну чашку чая.

Как иногда все странно складывается, думал он. Два таких разных человека, как он и Патрик, смогли не только работать вместе, но и хорошо дополнять друг друга. Француз верил в древние легенды и загадки априори, задавался целью разгадать их и, вооружившись лопатой, отправлялся на поиски. Питер же, наоборот, старался сначала вычленить из легенд настоящую историю. С самого начала он не верил в предания, а исследовал и комбинировал их до тех пор, пока не выяснял все тайны, и тогда раскопки теряли смысл.

Так, долгое время он занимался изучением суеверий и различных оккультных течений западного мира. То, что зачастую начиналось с пары небольших зацепок, превращаюсь вскоре в огромный клубок, где все было взаимосвязано. Несметное количество религий, сект, религиозных сообществ, традиций и преданий — все строилось друг на друге или с течением столетий переходило из одного в другое. Сохраняя научно-исследовательское хладнокровие, он брался за эти темы, анализировал их, сопоставлял и устанавливал в конце концов взаимосвязи. Но те разговоры, которые ему доводилось вести, и полученная информация, были зачастую пристрастными, очень догматичными и недружелюбными. И чем дальше он продвигался, тем больше ему казалось, что он открыл ящик Пандоры. Садясь за книгу, Питер искренне надеялся покончить с этими демонами и тем самым закрыть тему. Но в последние дни он стал замечать, что переоценил свои силы, не смог полностью выкинуть из головы мысли об этом. Он вспомнил слова сатаниста Аша, когда тот цитировал Ницше: «Если вы слишком долго смотрите в бездну, то она в конце концов начнет смотреть на вас».

И вот сейчас он находился в Лангедоке, бывшем центре мировой силы. Неужели он даже не подумал об этом, когда впервые увидел надписи на степах пещеры? Неужели он правда не узнал розу или забыл о происхождении латинского выражения, которое — он отлично знал это — украшало «химическую свадьбу Христиана Розенкрейца»?

Питер просто не хотел этого замечать. И вот все это снова всплыло рядом с ним. Масоны, розенкрейцеры, сатанисты. Теперь было ясно: еретики средневековья и Тамплиеры снова догнали его. Он надеялся, что это всего лишь задание ООН. Но в действительности с ним произошло то же самое, что происходит с каждым, кто имел отношение к мистическому средневековью. Сейчас он на самом деле искал Святой Грааль. А легенды и мифы прошлого вдруг воскресли рядом с ним и могут вот-вот стать явью.

С одной стороны, Питера волновало то, что он обнаружил новые связи и, возможно, напал на след одной из самых великих тайн мира. С другой стороны, это беспокоило его, поскольку было тесно связано с прошлым. Но Грааль никогда нельзя было найти случайно. Будучи символом познания, он был доступен только обладателям чистых сердец, хотя и являлся самой заветной целью тех, кто стремился к власти. Поэтому совсем неудивительно, что завладеть Граалем можно только с боем. И Питер пока еще наблюдал за полем боя из своей башни из слоновой кости, но уже был очень близок к фронту. И это ему совсем не нравилось.

В девять исследователи встретились в офисе. Питер был уже на месте, когда в комнату вошли Патрик и Штефани. Его рука невинно лежала на ее бедре, и Питер подозревал, что вчера вечером они немного сблизились.

— Доброе утро, Питер, — сказал Патрик. — Нам вас не хватало. Вы не ходили завтракать?

— Я встал очень рано и уже поел.

— Как жаль! — сказала Штефани. — Круассаны были еще теплыми.

Питер улыбнулся, но ничего не ответил.

— Не терпится узнать, что мы сейчас услышим, — сказал Патрик, садясь на свое место на подоконнике, чтобы закурить. — Выкладывайте: что вы вчера узнали?

— Да, — сказала Штефани, — давайте я начну.

Она разложила на столе какие-то бумаги и села на стул.

— Мне удалось расшифровать еще несколько надписей. Помните, как-то я предположила, что все тексты можно условно разделить на две группы? Так вот, наше предположение, кажется, подтвердилось. Я проанализировала все надписи, и все они совпадают с образцами. Древние тексты, которые были написаны раньше и более аккуратно, представляют собой либо рассказы о сотворении мира, либо косвенно затрагивают тему творения. Например, тексты, написанные на языке майя, рассказывают истории, знакомые нам по «Пополь Вух».[33] А то, что написано клинописью, очевидно, история о Гильгамеше.[34]

Рассказывая, Штефани показывала какие-то пометки в своих документах, лежавших на столе.

— Но я заметила тут одну мелочь, показавшуюся мне весьма любопытной. Не знаю, правда, имеет ли это какое-то значение или нет. Питер, вам же наверняка известны все схожие места в историях о сотворении мира, не так ли?

— Да, конечно.

— И чем же они похожи?

— Ну, как правило, везде есть некое высшее существо, которое создает мир, небесные тела и живых существ. Есть люди, которые чем-то провинились. Затем следует очищение, например, потоп или другая катастрофа. Есть очень много постоянно повторяющихся символов.

— Да, но не во всех культурах. Ведь есть исключения?

— Конечно.

— А в нашей пещере исключений нет.

— Что вы имеете в виду?

— В пещере собраны только те мифы и легенды, которые повествуют лишь о потопе. Это и есть то сходство, которое до сих пор мы упускали.

— Думаете, это имеет какое-то значение? — усомнился Патрик.

— Возможно, — ответил Питер, — мы предположим, что эти тексты своим сходством намекают на что-то важное. Думая о Всемирном Потопе, я сразу вспоминаю о двух вещах. Во-первых, о Рене Колладон, которая рассказала нам целую кучу историй о возникновении масонства. Она намекнула на то, что после потопа вся мудрость масонов была сохранена на двух колоннах. И что потом распространением этих знаний занимались Ной и семитские племена.

— Вы же не хотели и слышать ничего ни о Ное, ни о его ковчеге, — заметил Патрик.

— Правильно, но я не забыл эту историю. Как знать, может нам придется вернуться к ней. Но, возможно, вторая вещь намного важнее. Я вспомнил о зашифрованных текстах, которые мы нашли рядом с символом: «Это сила, созданная мирами. Это опасность быть уничтоженным мирами». Может, имеется в виду потоп? А вдруг это и есть связующая нить между символом, проходом и текстами на стенах?

— Вы полагаете, что за проходом хранится что-то, разрушенное потопом? — Патрик подошел к столу. — Значит, там должно быть что-то очень мощное. И если использовать это что-то правильно, у него будет достаточно силы, чтобы создавать? Очень похоже на какую-то технологию, которую можно применять во благо или во вред. Может, даже оружие…

— Или знание, — предположил Питер.

— Что, простите?

— Питер прав, — согласилась Штефани. — Мы же уже рассматривали пещеру как архив знаний. А теперь посмотрите на другие тексты. Так называемые граффити. Тем или иным образом они указывают на невежество человека. Они говорят о ничтожности наших знаний и о поистине великих загадках жизни.

— А проход может олицетворять собой древо познания, — сказал Питер.

— Древо познания? — Патрик отклонился назад и скрестил руки на груди. — Библейская история? Адам, Ева и прочие?

— Верно.

— Надеюсь, вы не поймете меня неправильно, господин профессор, если я скажу вам, что не очень хорошо разбираюсь в Библии. Не могли бы вы вкратце рассказать мне фабулу?

— Господь запретил Адаму и Еве есть плоды одного дерева. Древа познания. Но однажды змей предстал перед Евой и убедил в том, что, насладившись вкусом этого фрукта, она станет подобной Богу.

— Ну, и они оба откусили от яблочка, и их выставили из рая.

— Не от яблочка, — поправил Питер.

— Как это?

— Это было не яблоко. В Библии нет ни слова о яблоках. Там упоминается только фрукт.

Патрик хитро улыбнулся.

— Так, может, это был банан, и они вовсе не кусали его, а…

— Патрик! — вырвалось у Штефани.

Француз рассмеялся.

— Ладно, ладно. Прошу прощения!

— Как бы то ни было, — продолжил Питер, — познание можно рассматривать с двух точек зрения. С одной стороны, змей, олицетворение дьявольского соблазна, внушает им то, что их познание будет сродни Божьей мудрости. Но, с другой стороны, они оба действительно осознают реальность, пусть даже и в совершенно иной форме. То есть они понимают, что ходят абсолютно нагими и стараются найти себе одежду. Вот это осознание себя голым, это чувство стыда и символизирует утрату чувства собственного достоинства, осознание собственной ранимости и ничтожности. Странная параллель с текстами граффити, в которых присутствует то же настроение.

Патрик, который веселился до сих пор, постарался взять более серьезный тон:

— Ладно, Питер. Эта идея мне понравилась, и я ни в коем случае не хочу высмеивать Библию. Но я никак не могу взять в толк, почему же вы, кто так серьезно занимается мифами о сотворении мира, критикуете меня за то, что я хочу найти Эльдорадо. Осмелюсь утверждать, что моя экспедиция имеет более убедительный исторический фон.

— Да не цепляйтесь вы за историю! — сказал Питер. — Подумайте лучше о переносном значении. С одной стороны, древо познания, а с другой — пещера знаний. Представьте себе знание, которое многократно превосходит все ваши знания, а также все интеллектуальные и умственные способности. Что бы произошло с вами, обладай вы этим знанием? С чисто психологической точки зрения?

Патрик внимательно посмотрел на Питера.

— А я вам скажу, — продолжил Питер сдавленным голосом. — Если вы вообще сможете это вынести, то в одночасье покажетесь себе самому незначительным. Может, сначала вы усомнитесь, попытаетесь убежать или, что хуже, сойдете с ума прямо на месте.

Патрик перестал ерничать и замолчал.

— Я предполагаю, что за столько лет наверняка находились люди, забредавшие в эту пещеру и, возможно, проходившие через проход. И там они сталкивались с очень мощной силой познания. Многие этого наверняка не выносили, как, например, наш пастух. И все-таки каким-то образом он выучил латынь. Но что это за утешение! За это он влачит теперь жалкое существование в сумасшедшем доме. Может, кто-то был более успешен. И им даже удалось сохранить свой рассудок, и, прежде чем покинуть пещеру, они нацарапали на стенах свои критические или иронические комментарии. То, с какой прилежностью они это делали, напрямую зависело от их душевного состояния. Единственное, в чем никак нельзя усомниться, так это в их интеллекте.

Патрик уставился в потолок и не проронил ни слова. Что-то полностью поглотило его мысли.

— В народе дьявола принято считать господином лжи, — продолжил Питер, — но известно ли вам, что говорят о Сатане в оккультных кругах? То, что он никогда не лжет. И, если предположить, что Библейская змея была действительно дьяволом, значит, он мог сказать правду: запретный плод действительно дал Адаму и Еве Божественное познание. Возможно, в нем были собраны все знания Создателя. Просто дух человека был недостаточно зрелым, и поэтому это познание, обладающее поистине колоссальной силой, сбило их с верного пути.

— Картинки, — вдруг сказал Патрик и посмотрел огромными глазами в центр комнаты, — бессчетное количество картинок было там.

— О чем вы? — спросила Штефани.

— Я вспомнил. Это был настоящий потоп из картин. Как фейерверк, с настоящими вспышками, безумно яркими и невообразимо пестрыми.

— Когда вы засунули голову в проход? — уточнил Питер.

— Да, все это было так невероятно быстро! А я не мог пошевелиться. Картинок было так много, что у меня возникло чувство, будто я растворился и перенесся в сотню тысяч фильмов одновременно. Передо мной всплывали пейзажи и люди, которых я никогда прежде не видел, здания, надписи, документы — немыслимо много и с какой-то безумной частотностью! В то же время я слышал все звуки, относящиеся к картинкам: разговоры, крики, музыку. И все это сменялось точно так же быстро и раздавалось безумно громко. Такое ощущение, будто это было сжато, вы понимаете? В этих вспышках заключалась вся мыслимая и немыслимая информация, но так хорошо спрессованная, что только в моей голове она начала раскрывать свое истинное значение, очень медленно, одно за другим. Понимаю, это звучит немного странно, но я не знаю, как по-другому описать это. Может, поэтому я так много проспал в последующие дни? Но это было действительно круто! Я почти забыл об этом происшествии, и только теперь, когда вы заговорили об этом, я снова начал вспоминать!

Патрик встал, достал дрожащими пальцами из пачки очередную сигарету и подошел к окну.

— Черт возьми, это было действительно очень сконцентрировано. Если бы вы не вытащили меня назад… еще всего пару секунд… и мой мозг взорвался бы… Проклятье!

Питер и Штефани все это время молча смотрели на француза.

— Пещера познания, — прошептал Питер, — Святой Грааль… Что ж, хорошо, — потом он начал говорить в полный голос: — Возможно, вам будет интересно узнать, что я нашел о Монсегюре и Тамплиерах.

Патрик лишь кивнул головой.

— Для начала мне пришлось пересмотреть свое отношение к Интернету, — Питер показал рукой в сторону компьютера. — Вчера Штефани любезно показала мне, как писать электронные письма и искать что-то в сети. И, как следствие, мне удалось собрать очень много информации. А так как я и раньше многое знал, правда, из других источников, то это стало для меня чем-то вроде большой энциклопедии. Итак, с одной стороны у нас есть Тамплиеры, чья история окутана тайной. Несметное количество книг спекулирует на их оккультных или политических целях, другие же источники рассматривают орден с чисто исторической точки зрения и пытаются изобразить его вполне нейтрально. Также я нашел несколько исторических сведений, которые, увы, оказались защищенными. Дело было в начале двенадцатого столетия, во время первых крестовых походов. Солдаты, наемники и рыцари со всех стран Европы собрались вместе и отправились на восток. Их целью был Иерусалим. Они хотели освободить его от сарацин и вернуть христианам. Около 1119 года возникло общество, которое принято называть Тамплиерами. Но на самом деле они появились несколькими годами ранее и назывались Воинством Христовым. Это была группа мужчин, посвятивших себя охране улиц и источников воды на Священной земле. Их предводителем был видный рыцарь из Труа, Гуго де Пейн. В 1119 году Болдуин II, христианский король покоренного Иерусалима, предоставил в пользование воинства флигель своего замка. И так как эта резиденция граничила с руинами бывшего храма Соломона, то они решили изменить свое название и отныне стали называться «Нищенствующие рыцари Христа у Соломонова храма». Они посвятили себя защите бедных и нуждающихся. В действительности же орден никогда не был бедным. Тамплиеры всегда получали роскошные подарки, золото и земли, но это никогда не шло на личные нужды. Благодаря дисциплине и хорошей армии орден вскоре приобрел известность. Уже спустя десять лет Тамплиеры владели обширными землями по всей Европе, и их количество росло с каждым днем. Гуго де Пейн путешествовал по Европе, поддерживая свой орден, и везде, куда бы он ни приезжал, его встречали с почестями. Самое лучшее, что могло произойти с орденом, случилось уже в 1139 году: в постановлении папы Иннокентия II говорилось, что отныне Тамплиеры не должны подчиняться ни церковной, ни государственной власти, только непосредственно папе. Благодаря этому, они практически обрели независимость и могли уже не бояться никаких политических вмешательств. Они были почти всесильны. И в последующие годы орден приобретал все большее количество последователей. Благодаря строгой организации, количеству вооруженных мужчин и колоссальному состоянию, они де факто стали политической силой. Тамплиеры помогали вести переговоры между враждующими королевствами и даже между христианами и сарацинами. Следовательно, Тамплиеры существовали на самом деле.

Питер сделал небольшую паузу, взял бутылку минералки и стакан, чтобы налить себе немного воды.

— Конечно, большую часть того, что я рассказал, можно легко найти, — продолжил он, — но для нас намного интересней тайна, окружающая Орден Тамплиеров. Мы знаем, что они становились все могущественнее, а это было неугодно и церкви, и королям. Спустя двести лет после основания ордена, 13 октября 1307, года французский король Филипп IV схватил всех Тамплиеров Франции и отнял их имущество.

— Значит, идея нацистов о Кристальной Ночи отнюдь не нова, — заметил Патрик.

— Ну, масштабы, конечно, были не те, но так далеко еще не заходил никто. Филипп же был должен Тамплиерам, и, чтобы провести эту акцию, ему пришлось заручиться поддержкой самого папы, который, в свою очередь, был должен Филиппу. Хитрый ход для тех времен! Большинство Тамплиеров ничего подобного не ожидали и поэтому сдались, даже не оказав сопротивления. Их обвинили в ереси, пытали и многих сожгли на костре. Во Франции их очень быстро истребили, а орден был официально запрещен и распущен. В других странах запрет был введен позже или так и не вступил в силу. В Португалии и Испании орден переименовался просто в Орден Христа и выжил именно благодаря этому. Помните, нам то же самое рассказывал Сэмюель Веймарский? Генрих Мореплаватель и Колумб тоже были последователями Ордена Христа и донесли свой красный клинообразный крест до самой Америки.

Сегодня же предполагают, что акция по зачистке была не настолько неожиданной, как считалось ранее. Возможно, последний магистр Тамплиеров Жак де Моле незадолго до ареста смог уничтожить все важные документы, а также поспособствовал тому, чтобы легендарные сокровища Тамплиеров исчезли. Предполагают, что он предостерегал своих соратников и даже дал им некоторые инструкции на случай ареста. В данный момент ученых занимают несколько вопросов. А именно: как могло случиться, что такой влиятельный и сильный орден дал себя уничтожить, не оказав ни малейшего сопротивления? И второе: как их могли обвинить в ереси, если они на протяжении двух сотен лет были символом христианского рыцарства и сияющей звездой Старого Света? Внезапно их обвинили в том, что они якобы оплевали крест, отреклись от Священного Писания, занимались дьявольским промыслом. А еще они якобы были гомосексуалистами, занимались сексом с животными и поклонялись Бафомету — демону, представляющему собой отделенную от тела голову.

Патрик удивленно слушал рассказ. Эта тема очень заинтересовала его, особенно после того как он услышат о сокровищах.

— Тамплиеры, благодаря своей открытости и тесному контакту с исламом и другими восточными культурами, впитали очень много знаний, которые церковь никогда бы не одобрила. Они занимались целительством, новыми науками, изучали эзотерические и религиозные течения. Поэтому можно предположить, что Тамплиеры переняли некоторые взгляды, идущие вразрез с Библией, которые позднее переняли катары. Тамплиеры и катары работали вместе — к этому я еще вернусь. Но, несмотря на это, любопытно, почему им вменяли в вину занятия оккультизмом. Спрашивается: можно ли все списать на заблуждения и вынужденные признания под пытками инквизиции? Может быть, в этом ордене действительно было что-то необычное? И вот какие загадки остались неразгаданными до сих пор: какие документы уничтожил Великий магистр? Почему не было оказано сопротивление? И где остались сокровища? Сегодня принято считать, что успех Тамплиеров и особое уважение к ним возникли неслучайно. Полагают, что их выделяло нечто, еще неизвестное нам. Была какая-то причина восхищаться ими, подчиняться, признавать их право, а также доверять им. Согласно одному из распространенных предположений, рыцари Ордена Тамплиеров были наследниками и хранителями Святого Грааля.

Он поймал взгляд Патрика, уже начавшего довольно улыбаться.

— Не смотрите на меня так. У этой истории есть продолжение. Давайте оставим в стороне Святой Грааль и подумаем о другой святыне — о бесценной реликвии, о чем-то, что могло символизировать собой благословение Господа. Что-нибудь. Если Тамплиеры действительно обладали такой реликвией, тогда их стремительный успех было бы легче объяснить. Тогда люди следовали бы за ними, как за наместниками Бога, борцами за справедливость, карающей рукой Мессии. Может быть, они действительно обладали Святым Граалем? Неужели в этом и заключалось богатство Ордена Тамплиеров? Может, сокровища Тамплиеров были отнюдь не материальными, а чем-то священным — реликвией, наследием? В средневековье собирательство реликвий было очень распространено: земля из склепа, фаланга пальцев Святого Бернарда, щепка от креста Иисуса. Но вряд ли это могло быть чем-то подобным. Это должно было быть настоящим сокровищем. И, возможно, Жак де Моле уничтожил последние намеки на природу этого сокровища. Вероятно, Тамплиеры чувствовали себя настолько правыми, что даже не сопротивлялись арестам, наивно полагая, что они неприкосновенны. Может быть, они слепо и безраздельно предавались вере, надеясь на смерть мучеников?

— А есть ли более конкретные предположения, что бы это могли быть за сокровища? — спросил Патрик.

— Ну, на самом деле не очень много, да и те весьма расплывчаты. Как я уже говорил, одни думают о Святом Граале, не уточняя при этом, как он мог выглядеть.

— Я думал, что Святой Грааль — это чаша или какая-то посуда с тайной вечери, — предположил Патрик.

— …куда Иосиф Аримафейский налил кровь Иисуса, когда тот, распятый на кресте, был ранен пикой солдата, — закончил предложение Питер. — Да, это классическое прочтение. Но такая трактовка почти наверняка является метафорой. Сегодня некоторые рассматривают Грааль в качестве интеллектуального наследия. Другие же — в качестве наследия по кровной линии. В любом случае большинство сходится в том, что это сокровище не материальное. Богатство было признаком успеха Тамплиеров, но никак не причиной.

— Наследие по кровной линии? Что вы имеете в виду?

— Вам знакома надпись «INRI», которую римляне прибили к кресту? А это не что иное, как сокращение от «Иисус из Назарета, Царь иудейский»; согласно Библии, так они поиздевались над Ним. Но из новейших теорий следует, что это могло быть написано всерьез: вероятно, Иисус действительно происходил из знатного рода. Знатного настолько, что Его кровь была очень важной, даже без религиозной подоплеки. А о продолжении рода Иисуса — земном или духовном — существует несметное количество версий. По одной версии, смерть Иисуса была инсценирована, и Он не воскресал, а просто не умирал. А пропитанная уксусом губка, которую Ему протянули, служила естественным анестетиком. А позже соратники извлекли мужчину, находившегося без сознания, из склепа, устроенного в скале, и Он продолжил Свою жизнь. От Него у Марин Магдалины родились дети, и тем самым Он продолжил Свою династию. По поводу Святого Грааля тоже есть несколько версии. По одной из них, это словосочетание впервые появилось в средневековой поэзии и происходило, вероятно, от словосочетания «San Graal», что, в свою очередь, являлось неточным написанием «Sang Royal» — а это значит не что иное, как «королевская кровь». По другой версии, апостол Иаков на самом деле был братом-близнецом самого Иисуса Христа. И даже на «Тайной вечере» Микеланджело между ними прослеживается некое сходство. Как бы то ни было, у Иисуса были родственники. Тамплиеры проследили и записали эту родословную. А следовательно, у них действительно мог быть полноправный наследник Иисуса.

— Но тогда к моменту арестов… Когда это было? В тысяча триста каком-то году? Как бы то ни было, к тому времени уже вряд ли остались какие-нибудь родственники, ради которых имело смысл оказывать сопротивление. И все равно, почему они сдались без боя?

— Да, это очень странная версия, которая, увы, так и не отвечает ни на один вопрос.

— А что вы думаете по поводу интеллектуального наследия? Что Тамплиеры где-то оставили свои знания?

— Да, это хорошая альтернатива. Каким бы тайным оккультным знанием они ни обладали, это могло быть их сокровище, и они оставили его потомкам в форме документов или книг. Великий магистр никогда бы не уничтожил знания, но он с легкостью мог уничтожить информацию о доступе к ним. Карты, ключи… Может быть, тайные знания Тамплиеров существуют и по сей день, только хорошо спрятанные или зашифрованные.

— Вы думаете о пещере…

— Да. Итак, мы плавно подобрались к катарам и к тому, что их связывало с Тамплиерами.

— Вы говорили, что они вместе работали.

— Да, крестовые походы начались за сто лет до распада Ордена Тамплиеров. В то время как Тамплиеры приобретали все большую политическую и общественную силу, катары — еще их называют альбигойцами, — а также вальденсы и прочие секты озаботились созданием религиозной и философской идеи. Между катарами и Тамплиерами существовал весьма оживленный обмен, не только интеллектуальный, но и экономический, в котором Тамплиеры выступали в роли покровителей. Когда начались гонения на катаров, многие из Тамплиеров предоставляли им убежище или просто принимали в свой орден. Но в чем заключалась выгода Тамплиеров? Вполне вероятно, что здесь была еще какая-то взаимосвязь. А она-то как раз могла заключаться в крепости Монсегюр. Это та же самая гора, на которой Вольфрам фон Эшенбах размещает Святой Грааль в своем «Парсифале». Только у него она называлась «Монсальват». Помните, что в 1244 году крепость захватили после полугодовой осады? Так вот, по поводу капитуляции тоже существует несколько легенд. Поговаривают, что ее передвинули на определенный день, чтобы провести на горе какой-то праздник или церемонию. А еще накануне капитуляции из крепости смогли сбежать три человека, которые, очевидно, прихватили с собой сокровища катаров…

— Они что, пробежали через кольцо осады и при этом совершенно незаметно обронили пару ларцов с сокровищами? — спросил Патрик. — Как им это удалось?

— Крепость была абсолютно неприступной, так как располагалась на отвесной скале. И организовать стопроцентное наблюдение за ней было практически невозможно. Пара ловких мужчин наверняка могла спуститься по веревке незамеченными. Но в одном вы все же правы: как трое мужчин смогли унести все сокровища катаров? Только в одном случае: если это было что-то очень маленькое.

— Или скорее сокровище было просто символическим, — сказала Штефани.

— Совершенно верно, — кивнул Питер, — у них не было никаких ларцов с драгоценностями, а что-то совершенно иное. Может быть, сокровище было не чем иным, как Божественным благословением. Кстати, катары передавали благословение не крещением, а личным рукоположением. Или это было священное пламя, или книга, или… — он выдержал паузу — или карта.

— Вы имеете в виду…

— Вполне вероятно, что сокровище катаров и Тамплиеров — это одно и то же. А Святой Грааль, которым обладали Тамплиеры, был символом интеллектуального наследия, который некоторое время охраняли катары. Может быть, поэтому Тамплиеры и окружали их такой материнской заботой. Не исключено, что они вместе хотели создать новую религиозную основу для общества, в котором они сами взяли бы на себя экономические и политические обязанности. Но в 1244 году катаров уничтожили в замке Монсегюр. И все же трем мужчинам удалось бежать, и они сохранили тайну о том, где хранится сокровище, которое уже… Когда было то затмение солнца? В 1239 году? Уже пять лет находится в тайной пещере. Эта тайна перешла назад к Тамплиерам. Французский Орден Тамплиеров пережил ту бойню на шестьдесят лет, и обязанности по защите тайны от непосвященных перешли к Жаку де Моле.

Питер вновь сделал небольшую паузу, чтобы промочить горло. Патрик молча наблюдал за ним и, по всей видимости, мысленно проигрывал этот сценарий.

— Мне до сих пор непонятны еще две вещи, — сказал он наконец. — Во-первых, это крах Тамплиеров. То, что они стали неугодны государству и король захотел избавиться от них как можно скорее, — это я еще понимаю. Но если учесть, что на протяжении многих лет до этого они пользовались большим уважением людей, то как же инквизиция могла выдвинуть против них такие серьезные обвинения, а народ даже не возмутился? Вы же рассказывали, что их обвинили в ереси, богохульстве и Бог знает, в чем еще.

— Чем выше летишь, тем больнее падать, — заметила Штефани.

— Конечно, большая часть арестов произошла во время акции «Ночь и туман», — сказал Питер, — но недоверие Тамплиеры вызвали задолго до этого. И у народа было достаточно времени, чтобы осознать это.

Патрик скривился, обдумывая эту мысль.

— Хм… ну, может быть. Но все-таки это кажется мне маловероятным. Что-то в тех парнях было не так. Не знаю никого, кто бы потратил двести лет на обретение авторитета и политический силы, а потом так просто бросил бы все.

— А вдруг вы переоцениваете Тамплиеров? Вы путаете их влияние и мощь с отдельными личностями. Но, может быть, в строгой военной иерархии ордена и заключалась слабая сторона? Нет сомнений в том, что приказы всегда четко передавались и исполнялись беспрекословно — например, приказ всем орденам во Франции уничтожить документы или вести себя тем или иным образом в суде. Но наверняка были отдельные братья, которых руководство не посвящало в свои планы. И они были своего рода пушечным мясом. В то время как руководство, прежде всего Жак де Моле, преследовало свои личные интересы, большинство братьев были уверены в своей неприкосновенности. И в том, что все происходит с согласия их верхушки. А в это время магистр уже давно решил принести себя и свой орден в жертву.

— Неплохо, — ответил Патрик, — но почему? Для чего ему приносить себя и свой орден в жертву? Это решающий вопрос. С таким же успехом он мог призвать братьев к оружию или приказать им бежать.

Патрик пристально смотрел на Питера, но тот всего лишь поднял брови и пожал плечами.

— Что, у вас нет идей? Мы тут с вами между делом рассуждаем о таких великих вещах, как Святой Грааль. Неужели мы не додумаемся до такой элементарной вещи: что было в голове у братца Жака де Моле?!

— Ну… — начал Питер.

— Полагаю, он был далеко не глупым и уж тем более не бессовестным. И, несмотря на это, он обрек на смерть тысячи братьев. Или он был религиозным фанатиком?

— Нет, фанатиком не был, — ответил Питер. — По крайней мере, такой информации я нигде не встречал. Думаю, что ему тоже было непросто пожертвовать собой и своим орденом. Наверняка у него была для этого очень веская причина. Может быть, он просто очень сильно хотел что-то защитить. Он хотел быть уверенным, что не только все документы, но и любые сведения о них будут уничтожены, а это, считай, все члены ордена, которые могли хоть что-то знать.

— Но натравить собак инквизиции на собственных братьев — это уж слишком!

— Да, но с другой стороны, это было самое надежное, что существовало в ту пору. Никто, кроме инквизиторов, не работал с такой отдачей и так самозабвенно. Конечно, кто-то из братьев все-таки выжил. Как минимум те, кто бежал на Пиренейский полуостров. А благодаря судебным процессам Орден Тамплиеров был надолго дискредитирован. Слова оставшихся в живых Тамплиеров не значили ровным счетом ничего, а следовательно, были совершенно безопасны.

— Хм… Ну вот, вернулись к тому, с чего начали. Тамплиеры были хранителями Святого Грааля, интеллектуального наследия, — подытожил Патрик. — Мы предположили, что, возможно, речь идет о пещере знаний, которую мы нашли. Как только обстановка стала накаляться, Жак де Моле, дабы сохранить тайну, уничтожил не только все сведения, но и постарался, чтобы при случае инквизиция позаботилась о членах ордена.

Патрик подошел к окну и посмотрел на улицу.

— Слишком уж просто. Почему это не пришло никому в голову раньше? Почему затерянные сокровища Тамплиеров никто не ищет?

— Еще как ищут! И между прочим не одно столетие.

— Совсем как Эльдорадо… — вполголоса сказал Патрик, затем задумался и произнес: — Знаете, что еще у меня никак не укладывается в голове?

— Что?

— Дело даже не в старых надписях и не в том, что мы принимаем Святой Грааль за библиотеку. Меня занимает проход. Как Тамплиеры сконструировали его? Что же это за прогрессивная наука, которая позволяет строить такие проходы? Я бы сказал, что это из области военных технологий. По крайней мере, в наши дни этим наверняка занимались бы военные. Я уже рассказывал вам о самолетах-невидимках и о технологии «Стелс». У меня аж дух захватывает. Скажите, если Тамплиеры располагали таким научным ноу-хау, почему же они не завоевали мировое господство?

— Вы все еще считаете, что речь идет о научном ноу-хау? — уточнил Питер.

— А что же еще? На что, по-нашему, это похоже?

— Ну, — начал Питер, — в средневековье, а это, как ни крути, средние века…

Он замолчал. Видимо, он никак не решался произнести это.

— Так вот, в средневековье это наверняка назвали бы магией…

— Не говорите ерунды!

Питер кивнул и медленно ответил:

— А вы подумайте о том, что Тамплиеров действительно упрекали в оккультных практиках. Тогда это объяснило бы повышенный интерес со стороны сатаниста Аша к Кольцу Монсегюра…

— Любая сравнительно прогрессивная технология граничит с магией, — сказала Штефани.

Патрик поднял голову и с удивлением взглянул на нее.

— Вы увлекаетесь научной фантастикой?

— Научной фантастикой? — переспросила она.

— Ну да, если не ошибаюсь, это было у Артура Кларка.

Штефани улыбнулась:

— Ну, может быть, он тоже когда-то такое говорил.

— Если вы не шутите, — серьезно сказал Питер, — вероятность того, что подобная магия действительно существует, так же мала, как и предположение, что Тамплиеры хорошо разбирались в светопоглощающих материалах.

Патрик рассмеялся.

— Тогда вы должны признать, что вероятность того, что мы нашли Святой Грааль, так же мала, как и то, что я когда-нибудь найду Эльдорадо.

— Да хватит уже вспоминать вашу Золотую страну!

— Как хотите. Только, пожалуйста, не рассказывайте мне больше ничего про магию!

— Прекратите вы оба! — повысила голос Штефани и обратилась к Питеру: — Кстати, именно от вас я меньше всего ожидала услышать слово «магия». Что это вы?

— Можете спокойно считать меня человеком со странностями, — сказал Питер. — Но если я ищу какое-либо решение, то никогда не выпускаю из виду ту или иную возможность только потому, что она кажется мне невероятной или недоказуемой. И поверьте мне, я достаточно долго изучал ложные следы суеверий и оккультизма, чтобы удостовериться в том, как много доктрин основываются на простых фантазиях, как много чудес — на выдумках, а священных традиций — на недоразумениях. Тем не менее во всем этим существует очень много неясного… Возьмите Тамплиеров. Их обвиняли в том, что они поклоняются идолу по имени Бафомет, который представлял собой бородатую голову. Якобы эта голова была настолько сильной, что могла не только создавать богатства, но и заставлять деревья цвести. То же самое говорили и про Святой Грааль. В современном оккультизме Бафомет представляет собой дьявола с козлиной головой и сатанистскими атрибутами; по большому счету, он не имеет ничего общего с Бафометом из протоколов Великой инквизиции. Вот вам и магия. Так что же было с изначальным Бафометом: кем или чем он был? Некоторые люди считают имя Бафомет производным от «Мохаммед» — пророка и основателя ислама. Другие полагают, что по-арабски это звучит как «abufihamet», что можно перевести как «отец мудрости». Третьи видят в этой голове череп Иоанна Крестителя. Есть такие, кто утверждает, что эта голова выглядит точь-в-точь как изображение на Туринской плащанице, которой, между прочим, некоторое время владели Тамплиеры. Все истории вокруг Тамплиеров полны мистики. И то, как Аш из Канн отреагировал на Кольцо Монсегюра, заставляет меня задуматься над тем, какие еще тайны его секта приписывает Тамплиерам. Наверняка это что-то, что является намного более мощным, чем вся их секта. Может быть, речь действительно идет о древней магии.

— Что вы подразумеваете под этим, Питер? — Патрик покачал головой. — Может быть, книгу с заклинаниями? Или вы полагаете, что в этой пещере заключен сам Мерлин?

Некоторое время Питер молча смотрел на француза.

— Мерлин! А почему бы и нет? Согласно легенде, его заманили в ловушку и заточили в волшебной пещере на целую вечность.

— Мне жаль, Питер, вы начали со Святого Грааля, а теперь перешли к Мерлину, королю Артуру и Камелоту. Серьезно. С меня хватит сказок, фей и волшебства.

Выражение лица Питера изменилось. Он приподнял одну бровь.

— Вы что, действительно поверили в то, что я говорю это серьезно? — он улыбнулся.

— С вами я уже ни в чем не уверен, — задумчиво ответил Патрик и только сейчас заметил, что даже Штефани едва сдерживала смех.

— Что ж, — сказал Питер и махнул рукой, — вы можете быть абсолютно уверены: конечно, я не рассчитываю обнаружить волшебство. Но я хочу докопаться до истины и понять, чем первоначально было то, что сейчас мы называем магией. Да, я действительно провел некоторое время в тайных обществах. И я знаю об этих вещах намного больше, чем мне хотелось бы, и я действительно не признался в этом с самого начала! Но, подробно разбираясь в магии, мы прослеживаем ее развитие, искажение и даже мутацию, восстанавливая ее изначальную форму. Кстати, у алхимиков была даже специальная формула для этого: «ех quo aliquot fit in illud iteruin resolvitur».

— Из чего сделано, тем в конце концов и станет, — автоматически перевела Штефани.

— Совершенно верно, — продолжил Питер. — Патрик, я целиком и полностью согласен с вами в том, что в случае с загадочным проходом речь не идет ни о какой магии. Но это также никак не связано и с высокими технологиями, как вы предположили. Может быть, это просто феномен, с которым никто из нас до сих пор не сталкивался. Но все это время только я говорил про Монсегюр и сокровища Тамплиеров… А вы-то что узнали?

— А это что, все?

— К сожалению, да. Пока я могу предложить вам только информацию об Иисусе, катарах, Тамплиерах и Святом Граале. Для того чтобы узнать что-нибудь о проходе, мне придется дальше разрабатывать тему сокровищ Тамплиеров. А это не так-то быстро. В конце концов, не зря же люди ломают на этом копья уже несколько сотен лет.

— Как насчет символа?

— Пока ничего.

— Хм… — Патрик прикурил очередную сигарету. — Жаль, но у меня, к сожалению, тоже ничего нового. По крайней мере насчет происхождения обоих факсов. Они были отправлены с почтамта в Морже из Швейцарии. Но оттуда ежедневно рассылаются десятки факсов, и я даже скажу больше: отправители делают это самостоятельно. Так что спрашивать у сотрудников просто бессмысленно.

— Ну да, это было бы слишком просто, — заметил Питер.

— Зато я смог расшифровать первое письмо, — продолжил Патрик.

— Что? Действительно? Неужели оно было зашифровано?

Патрик достал бумаги.

— Помните, что предлагал наш таинственный друг в последнем письме? «Примите во внимание круг, который я описывал в первом письме». А теперь давайте посмотрим на первый факс еще раз: «Уважаемые господа, вы нашли круг. Но то, что вы исследуете, тоже может оставить круги, так что будьте осторожны. В центр войдут женщина и мужчина, а не роза. С осторожностью следите за тем, чтобы ваша работа не оставила кругов, прежде чем круг найдет вас. С уважением, Шт. Г.» Итак, в этом письме он упоминает два круга. Во-первых, это Кольцо Монсегюра, как мы теперь уже знаем. А во-вторых, это какой-то метафорический круг, который якобы вызван нашим исследованием. И какой же из этих двух кругов он имеет в виду во втором факсе?

Патрик взглянул на коллег. Питер удивленно приподнял брови, а Штефани ободряюще улыбалась ему.

— Ладно, не буду больше мучить вас. Я кое-что сопоставил. Во-первых, я обнаружил, что сам текст выглядит очень неестественно: слова повторяются в нем каким-то странным образом. Я предположил, что и текст построен в виде круга. То есть я изучил последовательность слов и букв. В то же время я заметил, что Кольцо Монсегюра по своей сути не круг, а несколько концентрических окружностей, уменьшающихся к центру. Посмотрите, то же самое можно сделать и с текстом.

Патрик показал коллегам диаграмму.

— Видите, строки повторяются, ведя снаружи внутрь. Пусть не дословно, но по контексту это одно и то же. «Уважение, найти круг, оставить круги, работа, осторожность». Текст сходит на нет в самом центре точно так же, как Кольцо Монсегюра. Средние строки — центр. Там даже есть это слово. Только вот смысл этого предложения непонятен, не так ли? А это свидетельствует лишь о том, что мы совсем немного продвинулись в поисках. Мы приблизились к центру лишь построчно. А что произойдет, если мы дойдем до центра дословно? А я вам скажу: в самом центре послания будет стоять «пойдет женщина», а если быть предельно точным, то только «женщина».

— Отличная работа, Ватсон! — сказала Штефани и улыбнулась Патрику.

— Нет, правда, — сказал Питер, — вы удивляете меня. Но значит ли это, что ключом к нашей загадке будет женщина и то, что только женщина в состоянии пройти сквозь проход?

— Судя по посланию, это так, — ответил Патрик. — Вопрос только в том, должна ли это быть какая-то определенная женщина, подходящая под неизвестные нам критерии? Или это может быть обычная женщина?

— Ну, что касается критериев, то, возможно, зашифрованный текст на полу нам что-нибудь прояснит, — Питер порылся в бумагах и достал записку: — «Доступные тем, кто является хранителем таинства»… Да уж, боюсь, это нам не поможет.

— Ну почему же? — перебила Штефани.

— Есть идеи?

— Разве не женщин считали хранителями разных таинств?

— Женщина сама по себе тайна, — заметил Патрик, — уж с чем-чем, а с этим я полностью согласен.

— Штефани права! — вдруг осенило Питера. — В мистической традиции женщина всегда является хранительницей тайн. Я имею в виду не современное, патриархальное общество. Вспомните классические сказки. Почти в каждой из них есть ведьма или волшебница, но куда реже встречаются волшебники. Дельфийский оракул охраняли женщины. Три Норны — три северные богини судьбы — были женщинами. Даже сфинксы — и те были женского пола и олицетворяли собой тайны. У первобытных народов мужчины занимались охотой, а женщины отвечали за религию, мужчины — за деятельность, женщины — за мудрость. Женщина была хранительницей женских тайн и таинства жизни. Земля во многих религиях — мать, тоже женского рода. Ее звали Гея, и это имя снова всплыло в новых эзотерических течениях. Собственно, в этом нет ничего нового. Богини были неотъемлемой частью древних культур, и даже католическое христианство не могло обойти этого. В нем появляется Мария, Богоматерь, чтобы облегчить переход к новой религии. Культ Марии не имеет ничего общего с ранним христианством, которое проповедовал Павел.

— То есть вы хотите сказать, что в обоих факсах написано одно и то же? — уточнил Патрик.

— Думаю, да, — ответил Питер. — Женщина может войти в пещеру и даже, осмелюсь предположить, любая женщина.

На мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Сначала исследователи переглядывались, но затем взгляды обоих мужчин остановились на Штефани. Заметив это, она улыбнулась.

— Спросите меня, — сказала она и ободряюще кивнула.

— Думаете, — начал нерешительно Питер, — вы могли бы? Серьезно? Это было бы замечательно, но вы же знаете, как это опасно. Вы не обязаны… Мы не можем взять на себя ответственность… Нет, вы совсем не обязаны этою делать! Вы даже не представляете, что вас ждет. Это же равноценно самоубийству. Нет, нет! Ни в коем случае!

Штефани посмотрела на Патрика.

— Вы пойдете в пещеру? — спросил он.

— Конечно, прямо сегодня!

10 мая, офис президента Франции, Париж.

Эммануил Мишо сидел за письменным столом, подпирая голову обеими руками. Он был опустошен и морально, и физически. В висках стучало, а шею свело. Всю ночь он не спал. И вряд ли сможет уснуть в будущем. После визита Жана-Батиста Лароша, кажется, уже ничего не будет как раньше. Мир изменился. Было такое ощущение, словно только что обнаружили гигантский астероид, несущийся к Земле, и будто до полного уничтожения планеты осталось всего тридцать семь часов. Ощущение полного бессилия. Обычаи, будущее и вся жизнь в одночасье переместились на невидимый порог, за которым была бездна.

Мишо всегда верил в силу человека и даже был убежден в том, что нет ничего недостижимого. И у всего на свете есть свои причины. Если человек хочет добиться цели, то не стоит целиком и полностью полагаться на обстоятельства, нужно действовать самому.

Президент верил в силы человека, которые позволяют вознестись не только над внутренними ограничителями, но и над другими людьми. Стоит лишь увидеть в себе эту силу и научиться ею пользоваться. Почти религиозное наставление, но Мишо был уверен, что это не имеет никакого отношения ни к Божественному промыслу, ни к религии. Конечно, религия полностью оправдывала свое существование, хотя бы потому, что давала каждому человеку поддержку и ему не приходилось в одиночку бороться с собственными страхами и сомнениями. Религия придавала жизни смысл, объясняла необъяснимое, помогала перенести несправедливости судьбы, заполнить пустоты в собственной жизни и, наконец, преодолеть кажущуюся ничтожность человека перед бытием. Мишо не только понимал, но и ценил религиозность за ее эффект плацебо. Большинство людей не могут принять того, что после смерти ничего нет и что в жизни нет другого иного смысла, нежели тот, какой они сами себе придумали. Таким людям действительно нужна опора. И это было приемлемо. Многие верующие люди пришли к тому, что благодаря религии они приобрели если не Божественную силу, то самоуважение. А умение добиваться всего самостоятельно — это чисто человеческая черта.

Мишо жил по такому принципу и использовал каждый шанс, данный ему.

Конечно, в жизни бывали и провалы, но он научился ценить их и складывал в свою копилку опыта. Благодаря этому, он искал выгоду в каждой ситуации и никогда не терял веры в собственные силы.

Все, на что был способен человек, зависело изначально от его окружения и личных качеств. Собственно, это были основополагающие моменты на пути превращения мечтаний и желаний в цель. Вместе с событиями, встречающимися на пути человека, они образовывали сеть из вероятностей и возможностей. Мишо привык использовать все возможности максимально, продвигаясь таким образом вперед. Да, порой ему приходилось использовать абсолютно новые, невообразимые возможности. Став президентом Франции, он добрался до самой верхушки. И оказался как нельзя ближе к своей цели.

А тут, откуда ни возьмись, появился этот Жан-Батист Ларош. И он поклялся в том, что обладает чем-то, что больше не только самого президента, но и всей Франции.

Наследие королевской крови.

Это звучало угрожающе и чересчур знакомо. Мишо приказал своей тайной службе выяснить это. И то, что сотрудники достали из самых засекреченных архивов французского правительства, оказалось просто чудовищным. Ларош действительно мог провозгласить себя новым мессией и стать правителем. Сейчас мысли президента крутились совсем не вокруг религиозных вопросов; на это он просто никак не мог отважиться. Но угроза и безысходность не покидали его. Как можно было пойти против Лароша, не сделав его тем самым мучеником?

Мишо подумал: а не обратиться ли еще раз за советом к графу? Границы дружбы или — куда больше — доверия (а это было все же больше, чем просто дружба) рано или поздно будут достигнуты. Президент не знал, насколько он действительно мог и имел право втягивать графа в это дело. Все же вещи, о которых шла речь, имели такое значение, что не каждый смог бы спокойно принять их. Как граф отреагирует на откровение такого рода? На самом ли деле он очень религиозный человек? Этот вопрос никогда не интересовал президента, но теперь он приобрел очень большое значение. А вдруг граф просто посмеется над этим? Или, наоборот, это потрясет его? Захочет ли он вообще слушать? Останется ли объективным? Но, с другой стороны, если кто-то и мог оставаться нейтральным в этом вопросе, то кто, как не он…

Президент снял трубку и попросил обеспечить ему свободную линию. Затем набрал номер.

10 мая, пещера Сен-Пьер-дю-Буа.

Питер и Патрик чувствовали, как страховочная веревка медленно и уверенно уходила в глубь пещеры. Это было знаком того, что у Штефани пока не возникало никаких трудностей.

Ученые только и делали, что отматывали веревку все больше и больше. В проходе уже было около десяти метров, но Штефани и не думала останавливаться. Однако она не подавала никаких знаков, о которых они договорились. Оттуда не доносилось не единого звука. Оба исследователя стояли на вырезанном в полу Кольце Монсегюра и были очень напряжены. Они сосредоточенно смотрели перед собой, туда, где в воздухе загадочным образом висела веревка. Исследователи стояли в свете непонятных голубых огоньков и настороженно вслушивались в подозрительную тишину.

Питер и Патрик внимательно следили за ритмом движения веревки. Она стала для них живым существом, тянущим за собой осторожно, но с силой. Они чувствовали в ней жизнь, и, подобно размеренным ударам сердца крупного животного, она билась.

Билась.

Билась.

И все внимание исследователей было сосредоточено на том, чтобы это биение вдруг не прервалось.

— Питер!

Он испуганно вздрогнул.

— Что?

— Я спросил, сколько она уже там.

— Я… не знаю, — ответил Питер, не отводя взгляда от веревки. — Вы на часы не смотрели? Мне кажется, прошло около получаса… Полагаю, не так уж и много…

— Мы отмотали уже девять с половиной метров. Положим, один сантиметр в секунду, значит, 950 на 60… Самое большее — пятнадцать минут, а возможно, и не более десяти… Думаете, на первое время этого достаточно и нам стоит позвать ее?

Питер наклонил голову в задумчивости.

— Да, думаю, стоит. Я не могу вечно стоять в таком напряжении. И, честно говоря, мне не терпится узнать, что же она уже нашла.

— Ну что ж! Для начала давайте остановим ее.

Исследователи натянули веревку, чтобы Штефани не смогла идти вперед. Затем Патрик трижды дернул, давая ей знак возвращаться назад. Пару секунд канат оставался неподвижным, а потом вдруг упал на пол.

— Вы что, отпустили? — спросил Питер.

— Да нет. Думаю, она идет к нам, — он натянул веревку, и уже несколько секунд спустя из прохода появилась Штефани.

— Вы не поверите, что я там увидела, — это были первые слова Штефани, предвосхитившие любые вопросы.

— Рассказывайте! — потребовал Питер.

Отстегивая веревку от своего ремня, она начала рассказ:

— Сразу за проходом начинается огромная пещера, диаметром, может, шестьдесят или семьдесят метров. Все там светится голубым светом. В центре находится колонна, представляющая собой что-то вроде светильника, высотой с саму пещеру. Под потолком свет разбивается на спектр бесконечных голубых оттенков, которые отражаются в полу. Вся пещера наполнена этим мерцающим светом, начиная с небесно-голубого и кончая бирюзовым и фиолетовым. Потолок очень светлый, почти белый, и из-за этого трудно точно сказать, какова ее настоящая высота — может, пятнадцать или двадцать метров. Это настоящее чудо!

— Немыслимо! — вырвалось у Питера.

— Как далеко вам удалось пройти? — спросил Патрик.

— Я пошла по проходу и завернула за угол — тут же началась пещера. Вы заметили, как осторожно я продвигалась? Но, честно говоря, не думаю, что в дальнейшем это так уж необходимо. Я не заметила никаких изменений в своем сознании. А благодаря свету очень хорошо видно дорогу. Ну правда, в этом нет ничего опасного.

— Что это за светящаяся колонна? — продолжал расспросы Патрик. — Опишите поподробнее.

— Я не смогла подойти достаточно близко, чтобы разглядеть детали. Кажется, там есть какой-то пьедестал и из него исходит этот свет.

— Прожектор?

— Да, в каком-то смысле. Но, с другой стороны, совсем не похож. Свет устремляется вверх и там становится более интенсивным. Такое ощущение, что это субстанция. Он просто ослепляет, но можно разглядеть в нем поднимающиеся вверх струйки. Честно говоря, он скорее похож на струю воды, направленную вверх, только более густую и светящуюся.

— Может, это и не свет вовсе… — задумался Питер.

— А что еще, кроме этого, вы обнаружили в пещере? — не унимался Патрик.

— Намного меньше, чем хотелось бы. Сверху струйками спускается этот голубой свет… Ну, как бы вам это объяснить… Почти так же, как солнечный свет спускается на землю сквозь туман и листву деревьев. Или, например, как под водой: хоть вода и прозрачная, но темная, поэтому видимость очень плохая. Лучи солнца преломляются и находятся в постоянном движении. То есть нет постоянного яркого света.

— Похоже на описание зеркального шара для дискотеки, — сообразил Патрик.

— Только намного медленнее, мягче. Лучи света мерцают и перемещаются в пространстве, подобно еле колышущимся занавескам из чистого шелка. И все вокруг наполнено этим светом. Но, несмотря на это, разглядеть внутренность пещеры можно всего метров на десять от источника света. А потом уже почти ничего не разобрать.

— Значит, где пещера заканчивается, вы не видели? Тогда с чего вы взяли, что ее диаметр составляет около семидесяти метров?

— Я прикинула. Как только из прохода попадаешь в пещеру, то тут же натыкаешься на карниз шириной метров пять. Он уходит вправо и влево и, очевидно, описывает круг. Уже через пару шагов я оказалась у его края и заметила, что сразу же за карнизом — большая яма, наполненная водой. Я прикинула, что ширина ямы составляет те же пять метров. От карниза через яму ведет небольшой мостик. По нему мне не удалось пройти, но я видела, что за ямой снова земля. Затем идет темная полоса, потом светлая, после нее снова темная и в самом центре находится та самая колонна света. По всей видимости, мост этот ведет от карниза к карнизу через все три ямы в самый центр. И тогда мне в голову пришло вот что.

Штефани показала на пол.

Прямо у ее ног лежало выбитое в камне Кольцо Монсегюра.

— Посмотрите на этот рисунок, — сказала Штефани, — это же и есть не что иное, как план пещеры!

На горе Архивариуса шел дождь. Мелкий, но настойчивый дождик, который осенью мог бы затянуться на весь день. Густые облака плотно затянули небо, так что ни заката, ни Луны все равно не было бы видно. На лес и холм опустилось серо-голубое покрывало, под которым все фигуры и объекты потеряли свои очертания. Бесцветное и приглушенное однообразие было безжизненным и наполненным одиночеством. И только пара глаз пристально следила из-за кустов за утесом. Где-то на полпути к вершине был едва заметен мерцающий свет. Снизу нельзя было с уверенностью сказать, откуда он исходил, но то, что там что-то горело, — было очевидно. И, кажется, исследователи направились именно туда.

Фигура выпрямилась и поспешила к автомобилю, припаркованному у самого подножия горы. За считанные секунды фигура приблизилась к внедорожнику и слилась с ним. Несмотря на то что вероятность его обнаружения была ничтожна, даже если бы на улице ярко светило солнце, этот человек двигался очень осторожно и быстро. Ошибок допускать было никак нельзя. Мозг работал на пределе, мускулы и сухожилия были напряжены. Подобно хищнику, человек притаился и рассматривал местность с новой точки. Прямой и самый простой путь к утесу вел вдоль страховочного троса, которым, видимо, и пользовались исследователи. Но этой дорогой идти было нельзя. А вот те выступы справа были как раз, что надо. С одной стороны, они находились чуть в стороне, но с другой — за ними никто не следил, и оттуда можно было беспрепятственно наблюдать как за страховочным тросом, так и за выступом, к которому он вел.

Очень плавно фигура переместилась к горе и начала восхождение. Сначала руки нащупывали нужные выступы, а потом цепко хватались за них. Ноги переходили от камня к камню в поисках надежного места. Подобно юркому насекомому, человек вскарабкался наверх и остановился прямо под освещенным утесом. С этого места было отчетливо видно, что над ним находится выступ, к которому прикручен страховочный трос. Осторожно человек поднял голову, не высовываясь из-за выступа утеса. Теперь было отчетливо слышно жужжание электрического прибора. А учитывая запах отработанного дизельного топлива, это было очень похоже на электрогенератор. Ни голосов, ни других посторонних звуков слышно не было. Фигура продолжила свое восхождение. Небольшой выступ расширялся как раз в том месте, где к скале был прикреплен трос. Здесь была небольшая платформа, над которой как ни в чем не бывало возвышалась гора. Как раз в этом месте в скале была пещера, свет из которой падал на стальную дверь.

Предельно осторожно невидимая фигура вошла в пещеру и прошла внутрь.

Штефани продолжала свой рассказ:

— В центр ведет дорога, пересеченная тремя рвами. Эти ямы, как и карнизы, шириной около пяти метров. И если это действительно план пещеры, значит, она около семидесяти метров в диаметре.

Патрик посмотрел на Кольцо Монсегюра. То, что это может быть планом пещеры, даже не приходило ему в голову.

— Какой смысл в такой пещере? — спросил он. — Если в центр ведет тропинка, тогда к чему все эти ямы, наполненные водой?

— Может, для церемониальных целей? — предположил Питер. — Эти круги могли бы быть использованы в качестве дорог для прохождения определенных процессий. С другой стороны, вся эта конструкция может иметь символическое значение или изображает что-то, пока непонятное нам с вами… Я еще ни разу не рассматривал этот знак с такой точки зрения, но, честно говоря, он похож на линии Наска. Знаете, что это такое? Огромные рисунки в виде линий, сделанные неизвестным народом в пустыне. Они настолько большие, что полностью их можно увидеть лишь с высоты птичьего полета. Смысл этих форм до сих пор остается неразгаданным.

— Но не во всем же должен быть смысл, — возразил Патрик, — это же может быть простой орнамент.

— А вы смогли еще что-нибудь заметить, помимо светового столба, лучей и рвов с карнизами? — полюбопытствовал Питер.

— Пока нет.

— Вы нормально дышали, ничего не заметили необычного в воздухе? — продолжал Питер. — Может, какой-нибудь запах, высокая влажность, тепло или холод, короче, что-нибудь необычное?

— Нет, а почему вы спрашиваете?

— Может, нам все-таки следует взять пробы воздуха, — предложил Питер, — так, для уверенности. Вообще-то нам следовало бы сделать это раньше. У меня, конечно, не так много опыта в практических исследованиях на местности, как у Патрика. Но это обычная процедура, которую применяли и при исследовании египетских пирамид. Воздух может оказаться отравленным. Так, в гробнице Тутанхамона были сконцентрированы споры плесневых грибков, сослужившие дурную службу неопытной экспедиции Картера… Вы наверняка слышали о «проклятии фараона».

— Вы серьезно полагаете, что наша пещера может быть отравленной?

— Мы не можем исключить такой вариант. Я, конечно, не физик, но то, как вы описываете загадочное свечение, говорит о том, что в воздухе находятся какие-то подвижные частицы. Иначе лучи вряд ли были бы видимыми? А вдруг в воздухе есть испарения, похожие на густой туман? И испарения эти исходят отнюдь не от воды и опасны для здоровья? Я за то, чтобы мы все-таки взяли пробы воздуха и прямо сегодня сделали анализы.

Штефани посмотрела на Патрика.

— А вы что думаете по этому поводу?

— По большому счету Питер прав. Гробницы или другие закрытые помещения обладают собственным набором микроорганизмов. И на протяжении веков там могут накапливаться ядовитые вещества. С другой стороны, может быть и обратный эффект. Если, к примеру, в закрытое помещение проникает свежий воздух. Или даже одни человек, вошедший внутрь, своим теплом или принесенной влажностью может нарушить микроклимат. Тогда в считанные дни веками хранившиеся рукописи истлевают, а наскальные рисунки разрушаются и исчезают. Все это уже было в истории археологии. И, если сначала исследовать воздух, то этого можно избежать. А кроме того, по концентрации находящихся в воздухе отравляющих веществ или тяжелых металлов, можно судить о том, когда в последний раз был контакт с окружающим миром. И это, на мой взгляд, намного интереснее. Правда… — на секунду он замолчал, — правда, в нашем случае речь идет всего лишь о дыре в скале, имеющей выход на улицу. То есть, по большому счету, это никак нельзя сравнить с герметично закрытой гробницей, в которой на протяжении пяти — шести тысяч лет лежало высохшее тело человека.

— И что же, по-вашему, нам следует делать? — спросила Штефани.

— Если честно, — ответил француз, — я до сих пор уверен, что это совершенно безопасно. Я все еще верю в то, что где-то здесь кроется защитный механизм, который работает просто превосходно и может отключить эффект прохода. Мы нашли все необходимые знаки и строго придерживались их. Во всем на свете есть смысл. Мы нашли нужный ключ и смогли пройти сквозь врата. Я даже представить себе не могу, что тут есть еще какая-то ловушка.

— Я согласна с вами. Питер, вы согласны с тем, что мы можем продолжить?

— Что мне вам сказать на это? — он пожал плечами. — Очевидно, вы сговорились и убедили меня тоже. Одного я только не могу понять, Патрик, почему вы так уверены?

— Называйте это инстинктом.

— Инстинкт? Может, на восточном базаре с его помощью и можно делать бизнес, но мне совсем не хочется, чтобы от него зависела жизнь Штефани или наша с вами.

— Послушайте, Питер, конечно, я не всегда могу быть примером для подражания. Но до сих пор я всегда мог положиться на собственный инстинкт самосохранения. И на этот раз он говорит мне, что дело надежное. Это как… — он искал подходящее слово, — как внутренний голос. Внутренняя уверенность, если хотите. Такое чувство, что я всегда это знал.

— Что, простите?!

— Да, увы, лучше объяснить не могу. У меня ощущение, что мы все делаем правильно. Словно так и должно быть.

Питер покачал головой.

— Что ж, очень жаль, но при всем моем уважении, я не могу согласиться с вами. Вы уверены, что с вами все в порядке?

Патрик посмотрел сквозь Питера.

— Я вот подумал, — сказал он вполголоса, словно не хотел потерять важную мысль, — ведь Штефани открыла ворота. Она и была тем самым ключом, и теперь мы все можем войти внутрь… Конечно! Архивы знаний открыты! — он вдруг пристально посмотрел на Питера. — Вы понимаете, архивы знаний наконец-то открыты!

Успокаивая коллегу, тот поднял руку.

— Медленнее, медленнее…

— Ничего не медленнее, пойдемте! Теперь и мы с вами можем войти туда, — он схватил Питера за руку и неожиданно потащил его к проходу.

— Что вы делаете?! — возмущенно вскрикнул Питер и выдернул руку.

— Да пойдемте же, — сказал Патрик и вплотную подошел к границе прохода, — это же так просто…

Штефани, подбежала к Патрику, чтобы остановить его.

— Патрик, отойдите оттуда!

Но француз уже сделал первый шаг, и его нога наполовину исчезла в черной дыре.

— Вернитесь! — закричал Питер, желая остановить напарника.

Но тот внезапно повернулся.

— Поверьте мне! — ответил возбужденно Патрик, снова взял Питера за руку и потащил за собой.

Питер приложил все усилия, чтобы не свалиться вперед. Ему во что бы то ни стало нужно было освободиться! В панике он схватил Патрика за руку и попытался освободиться от цепких пальцев.

— Оставьте его в покое! — крикнула Штефани, вставшая между исследователями и расцепившая их. — И выйдите оттуда!

Но Патрик другой рукой схватил руку Штефани.

— Да ладно, не усложняйте все!

— Отпустите его!

— Как хотите! — Патрик улыбнулся девушке. — Ну вы-то хоть пойдете со мной?

Патрик оттолкнул Питера и сам спиной угодил в проход.

Питер видел все как в замедленной съемке. Сначала в проходе исчезла голова Патрика, а затем и все тело погрузилось в темноту. Грудную клетку, а потом и живот как будто засосало внутрь. На мгновенье вспыхнула пряжка от ремня, но ее вместе с тазом тоже потянуло назад. С каждой секундой в проход уходило все больше и больше, и только ноги и одна рука торчали из-за черного занавеса. И оставшаяся рука безысходно тянула за собой Штефани, которая точно так же спустя пару секунд оказалась в проходе. Питер хотел было вмешаться, но все части его тела внезапно налились свинцом. Тело Штефани, миллиметр за миллиметром растворялось в мистическом проходе, а он даже пальцем не мог пошевелить.

В растерянности Питер замер перед входом в проход.

С того момента, когда Питер осознал, что же все-таки произошло прямо на его глазах, казалось, прошла целая вечность.

— Патрик! — крикнул он. — Штефани!

Его слова одиноко вернулись, отразившись от холодных камней.

В этот момент он даже не подозревал, что к нему тянулась невидимая рука с острыми копями…

10 мая, 18.30, улица Ангелов, Париж.

Эммануил Мишо передал самые важные сведения, полученные в разговоре с графом, сотрудникам тайной службы, еще когда садился в вертолет. Ему нужно было как можно быстрее и подробнее разузнать все об ордене «Приорат Сиона» и месье Плантарде, который каким-то образом был тесно связан с ним. По всей видимости, граф хорошо знал и этого человека, и саму организацию, которые могли бы помочь приоткрыть завесу тайны наследия Меровингов. Больше граф ничего не смог или не захотел рассказать президенту. Однако он позвонил этому загадочному человеку прямо при президенте, чтобы назначить встречу на сегодняшний же вечер.

Теперь Мишо сидел за своим рабочим столом в резиденции на улице Ангелов. Еще вчера в этом же самом кабинете он принимал Жана-Батиста Лароша, и с тех пор, как он впервые услышал о таинственной кровной линии, не прошло и тридцати часов. За это время произошло столько всего, что даже картина мира успела измениться.

Мишо смотрел на бумаги, лежащие перед ним. Еще до его возвращения были подготовлены кое-какие сведения. Выводы были более чем любопытные: название ордена было известно, и упоминания о нем то и дело появлялись в различных источниках — газетных статьях, служебных документах и даже грамотах. О нем была написана даже целая книга, но из-за нехватки времени прочитать ее и сделать собственные выводы не представлялось возможным. Что примечательно, ни в одном из источников не указывалось ни откуда взялся этот орден, ни каковы его истинные цели. А о господине Плантарде не было вообще никаких сведений. Конечно, во Франции проживало очень большое количество Плантардов, но на поверку оказалось, что ни один из них не имеет ни малейшего отношения к ордену.

Мишо доверял графу. Именно поэтому он отважился встретиться с абсолютно неизвестным человеком, о котором даже секретные службы ройным счетом ничего не смогли разузнать. Интересно, что же этот господин мог рассказать ему? Хорошо или плохо, что о нем ничего не известно? Означало ли это, что он преуспел в искусстве конспирации? И если так, то хорошо это или плохо для президента и для его страны?

В дверь постучали, и в кабинет вошел охранник.

— Месье президент, к вам посетитель.

— Большое спасибо. Пожалуйста, впустите его и оставьте нас наедине.

Сотрудник кивнул и вышел за дверь. Через минуту в кабинет вошел худощавый пожилой мужчина в пальто из верблюжьей шерсти. Президент встал и пошел ему навстречу.

— Полагаю, вы и есть месье Плантард. Я очень рад, что вы смогли прийти.

Пожилой мужчина пожал руку президента, дружелюбно улыбнувшись в ответ. Его руки были узкими, костлявыми и непропорционально большими. Кожа лица была испещрена морщинами, но, несмотря на свой преклонный возраст, он производил впечатление энергичного и умного человека. А легкая усмешка, искрящиеся глаза и очки в металлической оправе лишь усиливали это впечатление.

— Я очень рад познакомиться с вами, месье Мишо.

Внутренне президент вздрогнул, услышав, как незнакомец неуважительно обратился к нему. Но, несмотря на это, он предложил гостю присесть в кресло и сам устроился рядышком. На небольшом столике перед ними уже стояли бокалы, бутылка воды и вазочка со свежей выпечкой.

— Вам может показаться немного дерзким, что я обращаюсь к вам, не употребляя вашу официальную должность, — начал Плантард, усаживаясь в кресло и кутаясь в свое пальто, словно ему было холодно. — Тем самым я просто хочу подчеркнуть, что уважаю вас как человека, а не вашу высокую должность. Месье президент — это имя роли, которую до вас играли уже многие. Но мне хотелось бы поговорить с вами чисто по-человечески. У вас же тоже есть возможность побеседовать с человеком, не придерживаясь протокола. Задавайте ваши вопросы или поделитесь своими заботами, как простой человек, потому что я не осмелюсь предложить свою помощь или имеющуюся у меня информацию президенту.

Мишо отклонился на спинку кресла и обдумал слова гостя. Вот так, всего лишь парой предложений он смог предупредить раздражение хозяина и выказать при этом свое уважение и почтение к нему. Да, очень интересный человек, образованный и остроумный. Судя по внешности, ему можно было дать как минимум семьдесят лет — тем значительнее была его внутренняя бодрость.

— Не имею абсолютно ничего против, месье, — ответил президент, — так как я не знаю ни вашей должности, ни вашей истории, то позвольте мне называть вас месье Плантард.

— Собственно, мне о себе и рассказать-то нечего, помимо того, что вы наверняка уже знаете.

— Должен признаться, что все мои попытки узнать о вас хоть что-нибудь в такое короткое время не увенчались успехом. Может, вы вами хоть немного расскажете о себе?

— Вы позволите мне закурить?

— Пожалуйста.

Плантард достал серебряный портсигар, открыл его и предложил Мишо. Но тот отказался. Гость закурил тонкую сигару.

— Если вы подумали сейчас о моем здоровье, то не могу не согласиться с вами. Но в моем возрасте не придают этому большого значения. Лучшие годы и времена уже давно позади. Старость сама по себе безутешна. И я не намерен продлевать ее, отказываясь от маленьких радостей, — он улыбнулся.

Прикурив, он отклонился на спинку кресла и в задумчивости выпустил густой дым.

— А что мне рассказать о себе? — продолжил он прерванную мысль. — Как меня зовут, вы уже знаете. Я дипломированный коммерсант. После учебы я начал работать в одном издательстве, и тут началась война. На год я попал в немецкий плен, но мне удалось бежать, и я присоединился к движению Сопротивления. После войны я усиленно начал искать работу, стал бизнесменом и проработал в этом качестве аж до восьмидесятых. Импорт, экспорт, банки.

«Если в сороковые годы он был в плену, — подумал Мишо, — значит, ему около восьмидесяти. Ничего себе!»

— Что вы знаете о «Приорате Сиона»? — спросил его президент.

— А вы не любите тратить время зря на всякие условности, не так ли?

— И что вы можете рассказать мне о Жане-Батисте Лароше и его связи с Меровингами?

Плантард кивнул.

— Вы не так давно вступили на эту должность, месье Мишо. И правите страной не так долго, как ваш предшественник. Поэтому можно предположить, что вы еще не сталкивались с этим делом. И вот вы встретились с ним, будучи совсем неподготовленным. Ну, «Приорат Сиона» существует уже очень давно, — он подчеркнул слово «очень», покачав при этом головой, — как вы, наверное, уже знаете, Сион — это старое название иерусалимской крепости, позднее — горы Тамплиеров или даже целого города. Место с огромной силой, которое и в наши дни привлекает не только иудеев, но и христиан и даже мусульман. Какие битвы только не велись за него! Сион — символ всемирного господства народа, избранного самим Господом. Сион — идеальное воплощение центра Вселенной, культурного эпицентра. «Приорат Сиона» — это орден, служащий этому идеальному символу.

— А как насчет Меровингов?

— Династия Меровингов… — Плантард сделал глубокую затяжку и медленно выпустил дым из легких, как бы используя это время для размышлений. — Да, это особая глава в истории Франции. В школе мы все проходили, как еще в шестом веке Меровинги объединили франкские племена и создали единую империю под названием Франция. Меровей как начинатель, Хлотарь, Дагоберт и так далее. В середине восьмого столетия империи Меровингов приходит конец, когда, по приказу Пипина II, убивают Дагоберта II, а последний король Франции из династии Меровингов Хильдерик при помощи папы был отлучен от трона Пипином III. А сын Пипина III был тем самым Карлом, Карлом Великим, который основам династию Каролингов.

— Эта история мне хорошо известна, месье Плантард.

— Охотно верю. А разве не Каролингам мы должны быть благодарны за столько нововведений? Карлу Великому удалось, как никому другому, объединить церковь и светскую власть, укрепить и увеличить империю. Он также очень интересовался искусством, культурой и образованием. Именно благодаря ему появилось движение, заботящееся об обновлении, у него даже было собственное название: Возобновление. Это современный уклад и новый образ мыслей.

Месье Плантард с недоверием посмотрел на свою сигару, когда она чуть не погасла. Он осторожно подул на нее, и пламя снова разгорелось.

— Но знаете ли вы, что кроется между строк этой истории? А вы посмотрите повнимательней. Что именно произошло в 800 году? Коронация Карла Великого, — старик сделал небольшую паузу, а потом продолжил: — Это средневековье, месье Мишо. Темное время, как его еще принято называть. Много знаний было утрачено, а суеверие и откровенная ерунда приобрели твердую почву под ногами. Сколько крови было пролито в бесчисленных войнах! Только подумайте о немыслимых крестовых походах, о Столетней войне… Все это длилось аж до пятнадцатого века! И в конце концов забрезжил свет в конце тоннеля: Ренессанс. Это стало настоящим возрождением, когда люди и власти смогли избавиться от средневекового уклада, когда церковная и светская власть снова разделились, а церковь в итоге подверглась реформации. Вы не верующий человек, месье Мишо, поэтому я смею обратить ваше внимание на следующее. Это церковь покончила с династией Меровингов и, объединившись с Каролингами, подарила им власть. Это церковь начала крестовые походы, подавляла науку и любой прогресс. И ее безусловная власть закончилась с приходом эпохи Ренессанса.

Президент кивнул. Конечно. Он не был явным противником института церкви, но всегда относился к ней критично. Но что в действительности Плантард знал об эпохе Возобновления? А может, он просто манипулировал им? С одной стороны, то, что говорил этот старик, было абсолютной правдой и, может, именно так он хотел заручиться его доверием? Мишо пока не понимал, к чему клонит его гость. К тому, что Меровинги были лучшими правителями?

Тем временем старик продолжал:

— Напрашивается закономерный вопрос: то, что расцвет церкви пришелся на годы правления Каролингов, — это совпадение или нет? И почему то же самое не получилось с Меровингами? Есть одна очень веская причина, почему церковь решила поддержать Каролингов. Потому что в венах Дагоберта и Хильдерика текла одна кровь, и церковь во что бы то ни стало хотела прекратить существование этого рода.

— Кровь Иисуса Христа, — вырвалось у президента.

— Да, кровь Спасителя. Приятно слышать, что вы уже знакомы с этой версией.

— Эта теория настолько нова для меня, что у меня пока что не было возможности обдумать ее. Но я об этом уже слышал.

— Ну, на самом деле это не теория. Каким-то образом — или из-за продолжения рода, или из-за наличия кровных родственников — кровь нашего Спасителя передалась по наследству. Его потомок нашел убежище в Галлии, откуда взял свое начало род Меровингов и всех франков. Но почему церковь была заинтересована в том, чтобы вытеснить единственную в своем роде Божественную династию? Звучит парадоксально, не так ли? Однако ответ очень прост: потому что сила церкви не в Иисусе Христе, а в Воскрешении и в институте церкви, созданном не Иисусом, а Петром. Почему я говорю «наш Спаситель», когда говорю об Иисусе Христе? Потому что Его значение не имеет ничего общего с сегодняшней церковью — от которой, на мой взгляд, нет никакого толку; Иисус был самым ярким представителем и предводителем избранного народа. Это был высокообразованный человек, революционер, гуманист, Ганди своего времени, Сиддхартха, Мартин Лютер Кинг. А прежде всего Он был настоящим и полноправным царем всех иудеев. Римляне знали это. Иисус с легкостью мог бы стать правителем всего мира и уничтожить Римскую империю. Поэтому они и приказали убить Его. Что было в этом Божественного? Решайте сами.

Мишо ничего не ответил. Да и что, собственно, было говорить? Еще одна захватывающая, но бездоказательная интерпретация. Сегодня утром сотрудники тайной службы перевернули его жизнь с ног на голову, а сейчас — спустя всего двенадцать часов — перед ним сидит человек и с невозмутимым выражением лица говорит о тех же самых вещах, как будто они что-то само собой разумеющееся.

— И какое отношение ко всему этому имеет Орден Сиона? — спросил президент.

— Ну, как я уже сказал раньше, «Приорат Сиона» старается соответствовать идеальной картине того времени. Поэтому одна из важнейших целей «Приората» — не дать роду Меровингов исчезнуть с лица земли. Последние несколько столетий «Приорат» не проявлял себя ни в экономике, ни в политике. И, несмотря на это, династия Меровингов продолжила свое существование. По правде говоря, все это время среди нас были истинные наследники королевской крови. Они заключали браки с представителями высшего света, укрепляя тем самым свою родовую линию и продвигая вперед «Приорат».

— Каковы же цели «Приората»? Почему до сих пор никто так и не объявил себя истинным наследником и не завладел властью?

Старик покачал головой и потушил сигару.

— «Приорат» не желает мировой революции в форме путча. Сейчас для этого совсем неподходящее время. Чтобы претензии на господство выглядели достойно, взаимоотношения властителей должны быть более открытыми, страны и правительства должны больше доверять друг другу. А сила церкви и религиозность народа должны быть сведены к минимуму. Но вы же не думаете, что «Приорат» именно поэтому был неактивен. Вы действительно думаете, что спустя сотни и тысячи лет постоянных войн только что наметившееся объединение Европы является само собой разумеющимся? И чей же, на ваш взгляд, интерес в том, что в наши дни англичане, французы, немцы, поляки, русские и турки не встречают друг друга с саблей наголо?

— Вы хотите сказать, что судьбами народов Европы руководят отнюдь не политики, а «Приорат»?

Плантард покачал головой:

— Не поймите меня неправильно. Конечно, судьбы народов решают политики. Политики, как вы, месье Мишо. Вы руководствуетесь своими целями. Но вы когда-нибудь задавали себе вопрос: а как вы пришли к своим убеждениям? Какие мысли других людей повлияли на вас до этого? У кого до вас были точно такие же цели? Чью умственную работу вы продолжаете сейчас? Чьи книги вы читаете, чьи комментарии поражают вас? В конце концов, к чьим советам вы прислушиваетесь? Мы все, месье Мишо, вы и я — лишь в малой степени индивидуальности, потому что большую часть наших мыслей уже кто-то когда-то придумал, высказал и записал. Наши идеи, взгляды и убеждения черпаются из богатого источника мировой тысячелетней истории, умственной деятельности миллиардов людей, живших до нас, — таких же умных, а в сумме своей в сотни раз умнее, чем мы. По-настоящему новые идеи в наше время очень редки. Мы отличаемся друг от друга лишь тем, какие из этих идей мы воспринимаем, чьи убеждения принимаем и какими талантами обладаем. Чтобы использовать последние для претворения в жизнь первых.

Мишо молчал. Старик затронул очень больной вопрос. Цели. Успех. Самоопределение. Созидание. Распределение приоритетов. Бессмертие. Релевантность. Его голова была абсолютно пуста.

— А вы спрашиваете меня, кто творит судьбы. Конечно же, вы, месье Мишо. Правда, в более высоком смысле. Наши с вами жизни — лишь маленький миг в истории человечества. Так же мал и тот отрезок времени, который мы наблюдаем и на который можем повлиять в действительности. И лишь тот, кто живет на Земле сотни или тысячи лет, на самом деле может развивать течения, влиять на судьбы некоторых людей, сеять идеи и заботиться о том, чтобы они попали на благодатную почву и смогли прорасти. На это есть силы у тайных обществ, поскольку они в состоянии твердо придерживаться своих целей, потому что существуют уже не один десяток лет. Мы же с вами не замечаем их влияния, равно как и не видим связи с личными целями. Но все дело только в нашей точке отсчета. Это как с Землей: мы же не замечаем, что она движется. Некоторые вещи слишком велики, чтобы мы могли увидеть их. На фоне истории мы движемся очень быстро, и кое-что, особенно медленное, ускользает от нашего восприятия. «Приорат Сиона» является именно такой медленной, но мошной силой.

Мишо начал массировать виски. Его существо противилось высказываниям старика. Картинка получалась выходящей далеко за рамки знакомой ему реальности. С другой же стороны, это было захватывающим. Все, что рассказал Плантард, можно было сравнить с художественным полотном немыслимых размеров, на котором деятельность отдельного человека или политика могла бы быть представлена лишь в виде мазка тонкой кисти. И все складывалось в единую высшую концепцию. Это было возвышенно и угнетающе одновременно. Президента охватило волнение, похожее на религиозное. И это очень насторожило его. Может быть, старик таким образом хочет как-то повлиять на него? Многое из того, что он только что сказал, было чистым бредом. Подумаешь, всего лишь фантазии безумного старца, который только благодаря своему преклонному возрасту внушает уважение, а своими речами хочет лишь одного — добиться почтения! С другой стороны, граф хорошо его знает и именно он организовал эту встречу. Граф! Как же мог он, Мишо, так сильно доверять этому человеку и позволить манипулировать собой? Может, это именно граф затеял с ним игру? Мишо взял бутылку и налил себе стакан воды.

— Вы, кажется, не верите, — спросил старик, но скорее это было утверждением. — Хорошо, рассмотрим следующий пример: в конце пятидесятых годов во Франции был тяжелый кризис. Время без стабильного правительства, партии становятся врагами, колонии в Индокитае перестают принадлежать Франции. Вслед за этим — возмущения алжирских националистов, требующих независимости, как следствие — война в Алжире. Как вы знаете, в это время организовывается большое количество Комитетов Общественной Безопасности. Они работали в подполье, точно так же, как во времена французской революции. Они хотели иметь сильную и большую страну, и поэтому колониальный статус Алжира должен был быть сохранен. Тогда всем в голову пришел лишь один человек, который до этого уже был временно главой государства, — Шарль де Голль. И в 1958 году ему помогли прийти к власти. А ведущую роль во всех этих Комитетах играл не кто иной, как орден «Приорат Сиона». Потому что большая и сильная страна была в их интересах. Де Голль пришел к власти, однако, вопреки всем ожиданиям, решил дать Алжиру независимость. Если бы тогда из-за такого предательства Комитеты объединились… Они могли бы реально угрожать власти… Но де Голль был выдающимся, смотрящим далеко вперед политиком, таким, какого во главе нашей страны не было уже давно. Именно поэтому «Приорат» решил поддерживать его и дальше. Итак, Великий магистр ордена, он же председатель Комитета, решил все-таки откликнуться на просьбу де Голля и подписать двусторонний договор. — Плантард закурил новую сигару. — Месье, это очень просто проверить. Вы увидите, что я говорю правду.

— Думаю… — Мишо замешкался. — Все это возможно, но…

— Должен извиниться перед вами, месье, — вставил Плантард, — конечно, вы не обязаны с ходу верить.

Старик засунул руку во внутренний карман пальто и выудил оттуда какой-то конверт.

— Я захватил для вас кое-какие бумаги, в которых документально подтверждается то, о чем я только что вам рассказал. Разумеется, вы сможете прочитать их.

— Я до сих пор не понимаю, какое отношение ко всему этому имеет Жан — Батист Ларош. Он что, член «Приората Сиона»?

— Ах, да. Это же и был изначальный вопрос, не так ли? Какое отношение ко всему этому имеет месье Ларош? Своими рассуждениями о Меровингах я ни в коем случае не хотел ни привлекать к себе особого внимания, ни тем более утомлять вас. Резюмируя все вышесказанное, я хочу подчеркнуть, что династия Меровингов не исчезла с лица Земли и что в их жилах действительно течет кровь Иисуса Христа. Но я совсем не намеревался лишить вас спокойствия. Думаю, что вторая часть моей тирады вас даже взбодрит, поскольку «Приорат Сиона» охраняет не только священную кровь, но и Францию, всю Европу и защищает свои идеалы. И подходящее время еще не настало. А вопрос о том, является ли Жан-Батист Ларош наследником династии Дагоберта, — крайне несерьезный. Я могу заверить вас в том, что наш орден не поддерживает его. И любые его далеко идущие планы вряд ли будут успешными.

— Надеюсь, вы поймете меня, если я скажу, что ваши заверения не успокоили меня. И я не могу разделить вашего спокойствия по поводу его планов на отдаленное будущее, поскольку в большей степени меня интересуют его планы на ближайшее будущее.

— Конечно, вы абсолютно правы. Именно поэтому я и пришел к вам. Позиция невмешательства «Приората» в глобальном смысле более чем определенна. Но я пришел сюда для достижения так сказать краткосрочного эффект и для того, чтобы поддержать именно вас. — Он еще раз многозначительно взглянул на конверт, который положил на стол. — Здесь вы найдете кое-что по делу Лароша, что может оказаться для вас весьма важным. Наш общий друг с Женевского озера заверил меня в том, что вы сможете правильно распорядиться этой информацией. А также в том, что сохраните нашу встречу в тайне. А теперь, если вы простите меня, — он осторожно встал, — мои ночи стали намного короче. В моем возрасте обычно не спят долго по утрам, поэтому очень важно ложиться вовремя.

Мишо встал и протянул руку месье Плантарду.

— Я благодарю вас за то, что вы нашли возможность так быстро отреагировать на мою просьбу и приехать на встречу.

Президент не понимал до конца, как ему относиться к этому визиту, поэтому искренне радовался тому, что старик уже уходит.

— Месье, я умоляю вас! — сказал Плантард с улыбкой. — Вы же президент Франции. Кому, как не вам, я должен подчиняться?!

Плантард сказал это уже стоя на пороге, после чего тихо удалился.

Эммануил Мишо остался сидеть в своем кабинете в полном одиночестве. В воздухе остался едкий запах сигар. Президент протянул руку к лежащему на столе конверту и нерешительно взял его. Потом он сел за письменный стол и открыл конверт.

10 мая, неподалеку от Альби.

Питер пришел в себя. В висках сильно стучало. И, несмотря на то что он открыл глаза, ничего не было видно, кроме кромешной тьмы. А когда он попытался посмотреть по сторонам, глазам стало невыносимо больно. Поэтому он решил сдаться и снова закрыть их… Очнувшись в следующий раз, он услышал сильный шум: вокруг него что-то громыхало и стучало, и каждый новый звук острой болью отдавался в голове. Было такое ощущение, что он куда-то движется, катится или плывет. В промежутках между сильными приступами головокружениями он ощущал тошноту. Во рту собралась слюна, а в горле застрял ком. Питер глубоко вдохнул. В воздухе витал сладковатый привкус, словно тут что-то сожгли. Воздух казался густым, тяжелым и спертым. Пока Питер старался сосредоточиться, его желудок постепенно пришел в себя.

Судя по звукам, он находился в каком-то транспортном средстве, скорее всего в микроавтобусе или грузовой машине. Это объясняло его ощущения. Каждый раз, когда автомобиль тормозил, он ударялся спиной о стену машины. А когда набирал скорость, Питера тянуло в противоположную сторону. Но что-то все же не давало ему упасть на пол. Вероятно, это был ремень, проходящий прямо по животу. Руки были крепко связаны за спиной. Питер практически не мог пошевелиться. Его положение и темнота свидетельствовали о том, что это не эксперимент. Звуки с нарастающей силой пульсировали в голове. Он с трудом пытался расслышать все до мельчайших подробностей. Сначала звук был похож на трение колес об асфальт, потом они, кажется, свернули на насыпную дорогу: мелкий гравий кое-где ударялся о металлическое днище. Еще Питер хорошо слышал скрип рессор.

Когда профессор осознал, что его похитили, он начал непроизвольно дрожать. На лбу проступили капельки холодного нота, а кожа головы стала зудеть. Куда он попал? Он в панике начал вспоминать последние события. Что-то в пещере напало на него, заломило руки и потащило назад. После этого к лицу приложили что-то мокрое. При мысли об этом во рту возник какой-то привкус. Очевидно, это было наркотическое средство, скорее всего эфир. Больше Питер, увы, ничего не смог вспомнить. Что от него хотели?

Автомобиль прибавил скорость. Скорее всего, они выехали на шоссе. По громкому шуршанию шин Питер предположил, что дорога мокрая. Справа сзади раздался какой-то шум, который нарастал с каждой секундой, а потом снова стал удаляться. Это было очень похоже на встречный автомобиль. Судя по тому, что проезжающих машин оказалось немного, они, видимо, ехали не по автобану. А это могло означать лишь одно: его похитители не намеревались везти его слишком далеко. Но, с другой стороны, никто же не знает, сколько он просидел здесь без сознания.

Интересно, кто мог быть похитителем и каковы были его мотивы? Судя потому, что они пока ничего с ним не сделали, он нужен был им живым и здоровым. Было очевидно, что он или они обладали поразительным криминальным талантом. Иначе как им удалось пробраться сквозь толпу хорошо обученных рейнджеров на огороженную территорию?! Этого Питер никак не мог понять. Ладно просто пробраться, им же удалось еще и спустить его со скалы вниз и донести до автомобиля! Но, с другой стороны, откуда известно, что они действительно не были замечены? Может, он пропустил ожесточенную схватку.

Автомобиль притормозил и свернул. Снизив скорость, уже через пару минут он остановился, и, постояв некоторое время, продолжил путь. «Светофор», — подумал Питер. Ему было приятно осознавать, что снаружи есть хоть что-то привычное, пусть даже светофор. Маленький островок цивилизации. Может быть, они все еще в городе? Но теперь уже не было слышно проезжающих мимо машин. Это могло означать одно из двух: или они находились в заброшенной части города, или сейчас была уже глубокая ночь, и поэтому на дороге было так мало людей. А следовательно, никто из проезжающих не увидит этот автомобиль, и у полиции не будет возможности найти свидетелей и проследить путь похитителей. Конечно, при условии, что его вообще начали искать и полицейские знали, за какой именно машиной следует вести наблюдение. Первыми свидетелями могли бы стать рейнджеры. Но на них надеяться не стоило, потому что, во-первых, их всех могли убить, а во-вторых, они могли и не заметить похитителей… Не заметить похитителей… Невидимая фигура на мониторе! Неужели такое вообще возможно?! Неужели уже существует технология, позволяющая делать материю невидимой? Технология «Стелс», как назвал ее Патрик. Среда может поглощать или рассеивать лучи радара, да уж. Но чтобы сделать человека невидимым даже для вооруженного глаза! Звучит невероятно, но внимания, тем не менее, заслуживает. Этим можно было бы объяснить незамеченное вторжение. В таком случае, похитители могли сделать невидимыми не только самих себя, но и его, и даже машину. А тогда установить его местонахождение будет практически нереально. Может, у Патрика есть для этого подходящее объяснение. Патрик!

Он же упал в проход! Патрик неожиданно уверился в том, что это безопасно. Он стал похож на одержимого. В него словно кто-то вселился. Что же с ним произошло? А вдруг он точно так же потерял рассудок, как тот бедняга пастух? Штефани, наверное, попыталась совладать с безумным человеком и спустить его на себе вниз. Она наверняка звала Питера на помощь до тех пор, пока не поняла, что он исчез. А что если Патрик тяжело ранен или вообще находится в коме, а Штефани безуспешно пытается спустить его с утеса в кромешной темноте или даже под проливным дождем?

Питер вздрогнул, когда одна из дверей машины закрылась с характерным громким хлопком, и у него снова застучало в висках. За время пути он успел привыкнуть к однотонным звукам дороги, и вот теперь головная боль снова напомнила о себе. Автомобиль остановился. Разом открылось несколько дверей, а сам Питер, как и предполагал, оказался сидящим на полу кузова небольшого грузовика. Темноту прорезал тонкий луч света, но настолько слабый, что Питер с трудом мог различить контуры и тени, о цветах и деталях говорить вообще не приходилось. Автомобиль явно не предназначался для транспортировки грузов: тут, похоже, стояли какие-то узкие шкафчики, ящички, две, скамейки, а стены были украшены непонятными полотнами.

— Вы пришли в себя, месье Лавелл?

Голос звучал весьма строго.

— Да, я очнулся…

— Тогда выходите, мы приехали.

Только Питер хотел возразить, что не может пошевелиться, как почувствовал, что ремень на животе заметно ослаб. Он попытался двигаться. Встать со связанными руками оказалось не так-то просто. Голова была тяжелой и словно до краев заполненной раскаленным чугуном. Питер нерешительно ощупывал предметы вокруг, пытаясь найти выход. В конце концов он выбрался наружу.

На улице было прохладно и влажно. Питер сделал глубокий вдох и почувствовал, как его мозг уменьшился до нормальных размеров. Воздух пах дождем и мокрой почвой, но не землей, а скорее пылью. Но пахло и еще чем-то кисловато-сладким. Запах был неопределенный, немного фруктовый, возможно яблочный, но в то же время неприятно навязчивый, теплый, напоминающий запах мочи. Это, видимо, были отходы производства. Питер предположил, что это может быть пивоварня. Он огляделся по сторонам. Они находились на пустой территории какого-то завода. В стороне виднелись фонари. Предприятие окружал забор с колючей проволокой, а на территории находилась пара убогих домиков, широкая дорога, густые заросли кустарника, большое здание с плоской крышей и множеством труб. Его привезли в мрачную и заброшенную промышленную зону. Судя по виду, местечко было не только отдаленным, но и абсолютно заброшенным.

К Питеру подошел второй мужчина.

— Пойдемте, — приказал он Питеру и указал в сторону заброшенной фабрики.

При двух таких сопровождающих шансы Питера на бегство были равны нулю. Даже если бы сейчас было не так темно и территория не была огорожена, он вряд ли смог бы пробежать более двадцати метров. Наверняка от непривычки и большой физической нагрузки его стошнило бы. Поэтому ему только оставалось покорно следовать за первым сопровождающим, который уже отошел на пару шагов.

Вскоре они дошли до голой бетонной стены, принадлежавшей фабрике. До четвертого этажа хорошо были видны окна — грязные или вообще разбитые, а от металлических деталей темными змейками по всему окну расползались следы ржавчины. Все трое подошли к металлической двери, освещенной одинокой лампочкой. На двери не было никакого опознавательного знака — ни таблички, ни номера дома, она даже не была покрашена. Просто бетонная потемневшая от времени стена и безликая дверь, выделявшаяся своим серебристым цветом на фоне нарывающих кровавых разводов. Это не то место, подумал Питер, о котором в красках можно рассказать на очередном заседании промышленников. Здесь даже со старыми знакомыми встречаться не захочется. В таком месте никогда никого не найдут, не увидят и не услышат.

Когда дверь открылась, Питер невольно вздрогнул. А ведь он пока еще стоял снаружи, почти свободный, и вдыхал свежий влажный воздух, и чувствован приятную прохладу. Но сейчас они войдут внутрь. Пленник в последний раз взглянул на затянутое облаками небо и сделал шаг в Бастилию. У него были более чем размытые представления о том, что его может здесь ожидать.

Внутри было светло. Первый мужчина прошел вперед, а второй подтолкнул Питера следом. И с тяжелым металлическим лязгом дверь за ними закрылась.

Коридор был совершенно голым и узким. На потолке, помигивая, висели неоновые лампы, вдоль которых проходили трубы и кабели. Мужчины подталкивали Питера, чтобы он шагал быстрее. Пока шли, ученый понял, что освещенным здесь был только этот коридор. Все остальные ответвления и помещения, мимо которых они проходили, были погружены во мрак. Все эти темные дыры почему-то напоминали ему проход пещеры, и от этого Питеру становилось еще неприятнее. Это те самые бездны, которые начнут смотреть на тебя, если задержаться на них взглядом. В последнее время он слишком часто натыкался на такое описание, и вот теперь он сам оказался в центре событий.

Трое мужчин добрались до шахты, огороженной сеткой, и вошли в лифт, представлявший собой клетку с прочным дном. Один из сопровождающих закрыл за ними дверь, вставив ключ в маленькое отверстие, после чего поднял вверх рукоятку.

Лифт рывком пришел в движение и начал спускаться. Далеко под ними Питер слышал тяжелое жужжание мотора. По всей шахте раздавался скрежет металла о металл. Свет, исходивший из коридора, становился все более слабым. Мужчины погружались в темноту.

К удивлению Питера, старое полуразвалившееся здание имело нижние этажи и даже подземный гараж. Глаза еще не привыкли к темноте, поэтому Питер не мог различить деталей. Но, судя по всему, здесь уже не было ни разветвленных коридоров, ни многочисленных дверей. Воздух стал холоднее, а запах бетона и мокрой пыли сменился влажным и заплесневелым ароматом земли и старых кирпичей. Наконец лифт остановился, и перед ними открылась деревянная дверь в стене. Оттуда вырвался красновато-желтый свет.

Не произнеся ни слова, охранники новели Питера вперед. Сначала они оказались в коридоре, сооруженном из больших камней и очень похожем на склеп. На полу лежал темно-красный ковер, на стенах на одинаковом расстоянии друг от друга висели масляные лампы. Коридор заканчивался очередной деревянной дверью, но на этот раз она была украшена резьбой и блестящими медными вставками. Мужчина, возглавлявший эту скромную процессию, открыл ее, и они оказались в просторном зале высотой восемь или даже десять метров. Внутри стояли две статуи в человеческий рост. Они держали в лапах огромные чаши, из которых вырывались языки пламени. Из-за дрожащего света, исходящего от них, становилось не по себе. Скульптуры представляли собой неземных существ с бесформенными частями тела: мохнатыми, жилистыми и переплетенными между собой. У фигур были непропорционально большие человеческие и нечеловеческие половые органы, а также морды и когти. Эти монстры стояли по бокам широкой каменной лестницы, покрытой ковром. Она вела к галерее, которая окружала по периметру весь зал. А за ней уже были видны очередные двери и коридоры.

Неприятное чувство не покидало Питера, а, взглянув на пол, он снова насторожился. Прямо перед его ногами мозаикой из черного стекла или обсидиана был выложен причудливый узор.

Питер сразу же узнал этот знак — это была одна из вариаций печати Велиала, шестьдесят восьмого демона из «Гоетии».[37] Несколько лет назад Питер усиленно штудировал «Малый ключ Соломона»[38] — так назывался этот труд. В мифологии Велиал был великим королем демонов, созданный самим Сатаной и четырьмя кронпринцами ада. Он считался самым независимым, подлым и лживым демоном, связанным со стихией Земли и севером. Это своего рода темная сторона Люцифера — если у демонов вообще может быть темная сторона. Питер удивился себе: все воспоминания и ощущения того времени снова вернулись с прежней силой. Все, что он когда-то узнал, прочитал и услышал. Ему пришлось исследовать больше оккультных произведений, чем многим католическим экзорцистам, переступать порог тайных обществ и общаться с людьми, которым в этой области не было равных. И все же — он только теперь осознал это — все его знания были не более, чем пассивным багажом. Он даже и не мечтал никогда попасть в логово истинных фанатиков, живущих в этих псевдорелигиозных фантазиях и воспринимающих их всерьез. Не мечтал, поскольку это было опасно не только для здоровья, но и для жизни.

Пока Питер размышлял, на другом конце лестницы появилась фигура. Это был худой молодой человек в темном костюме. Он спускался вниз. Когда свет озарил его лицо, Питер узнал его:

— Аш Модей!

— Добро пожаловать, профессор Лавелл. Я вижу, вы не сильно пострадали, это хорошо.

— Мне остается лишь надеяться, что так будет и дальше.

— Прошу прощения за столь грубое приглашение. Но вы же понимаете, что мне было просто необходимо снова увидеть вас.

— Что вам от меня нужно?

Аш Моден вплотную подошел к Питеру и пристально посмотрел на него.

— Вы же знаете.

— Неужели вы до сих пор расстраиваетесь по поводу моих публикации?

— Ваши публикации? Да они вообще не имеют никакого значения ни для нашего ордена, ни для взаимоотношений миров. Да и вы лично не имеете для нас никакого значения. Из-за ваших публикаций лишь младшие духи могут злиться и чувствовать себя оскорбленными. Ну скажите, заметит ли море моросящий сверху дождь?

Молодой человек приблизил свое лицо почти вплотную к лицу Питера. И только теперь Питер заметил, что зрачки у него не круглые, а овальные, заостренные по краям и располагаются вертикально. Это придавало его внешности какое-то странное животное выражение. Сейчас Аш Модей, кажется, начал обнюхивать Питера. Потом приглушенно и строго сказал:

— Нет, господин профессор. Вы здесь только из-за кольца. Кольца Монсегюра.

— А что вам известно о Кольце? — спросил Питер.

Молодой человек широко раскрыл глаза и в бешенстве ударил Питера в грудь. У ученого перехватило дыхание, и он упал на пол.

— Я задаю здесь вопросы! — прокричал Аш.

У Питера потемнело в глазах. Он оперся на одну руку, приподнялся и попытался вдохнуть.

— Или вы думаете, я привез бы вас сюда только для того, чтобы поболтать? — продолжил хозяин уже более спокойным тоном. — Я же попросил вас однажды поделиться сведениями. Но вы отказались. Я больше не прошу. Я добуду всю необходимую мне информацию, и вас одного мне будет предостаточно.

— Пещера… — с трудом выговорил Питер, ловя ртом воздух. — Вы ведь уже знаете, где она находится.

— Верно. И это не ваша заслуга, так что вам не стоит радоваться по этому поводу. Я хочу знать кое-что еще. А именно, как пройти внутрь.

Медленно и неуверенно Питер встал на ноги. Острая колющая боль в груди не давала наполнить легкие воздухом до конца. Питер даже думать боялся о возможном переломе ребер. Его голова, казалось, была объята пламенем.

— Вы не сможете войти внутрь. У вас это никогда не получится.

Аш Модей снова подошел к едва очнувшемуся ученому и изо всей силы ударил его кулаком в живот. Питер застонал от боли и упал на колени. Тупая боль пронзила все внутренности. Он судорожно сжался, хотел вздохнуть, но его скрутило и вырвало прямо на мозаику.

— Теперь вы не будете нести чепуху, господин профессор! Рано или поздно я узнаю то, что хочу. Уберите его!

Питер, словно в тумане, почувствовал, как двое мужчин, которых он уже видел сегодня, взяли его под руки и куда-то поволокли. Они тащили его через зал, а он пытался упереться ногами.

Голос Аша Модея прозвучал издалека:

— Отнесите его на галерею и привяжите!

Спустя пару секунд они покинули освещенный зал и снова очутились в темном коридоре.

10 мая, пещера Сен-Пьер-дю-Буа.

Когда Патрик потянул Штефани за собой, она, как могла, сопротивлялась. Но рывок был настолько силен, что она не смогла удержаться на ногах и упала на Патрика, который провалился в проход и теперь лежал на полу лицом вниз.

Он засмеялся.

— Опять так внезапно?

Штефани ничего не ответила, встала и отряхнула пыль с брюк.

Патрик тоже поднялся на ноги.

— Вот видите, ничего не случилось. Я знал это. Проход открыт.

Он посмотрел вдоль коридора и заметил мерцание огоньков за ближайшим поворотом.

— Так что… Пойдемте, я должен на это взглянуть.

Медленно он продвигался к источнику света, а Штефани следовала за ним. Повернув за угол, Патрик остановился.

Голубое свечение наполняло грот. Оно двигалось в пространстве тонкими струнками, словно живое. Этот свет был довольно густым и похожим на субстанцию, совсем как описывала Штефани. Казалось, его можно даже потрогать. А когда редкие лучи, скользя, попадали на стены, возникал эффект мерцающего света, но те места, куда свет не доставал, оставались темными и мутными. Поэтому было непонятно, где начинались противоположные стены. Как будто все помещение находилось под водой и тонкий свет луны просачивался сквозь водную гладь и падал на морское дно.

— Это же… потрясающе! — вырвалось у Патрика.

Только теперь он заметил столб света, о котором рассказывала Штефани. Это был вертикально направленный луч, идущий из центра пещеры и ярко вспыхивающий на потолке. Луч был очень светлый, почти белый, но и у него были те же самые качества ожившей субстанции. Он слегка трепетал и поворачивался. В воздухе можно было даже разглядеть отдельные струйки, осторожно поднимающиеся вверх.

К этому чуду вела дорога. Имея перед глазами план пещеры, Патрик знал, что это был единственный путь, по которому можно было дойти до центра концентрически расходящихся кругов. Осторожно он сделал еще пару шагов вперед и остановился у первого рва. Из-за тусклого голубоватого света было непонятно, какой он глубины. Но точно никак не меньше двух метров — настоящий подарок для пещерных дайверов. Они-то наверняка смогли бы определить глубину, выяснить, что лежит на дне, а также исследовать, как они устроены, куда ведут и откуда в них поступает вода.

Патрик все никак не мог решиться сделать первый шаг на тропинку, ведущую в центр. Какой-то внутренний голос предостерегал его. Он осмотрелся и пристально вгляделся в землю в поисках предательских неровностей: вмонтированных лезвий, которые могли выстрелить вверх, или любого другого механизма, который сработал бы от его веса. Конечно, он не верил в сложные ловушки, но при мысли о них по спине пробежал неприятный холодок. И, наконец, он увидел: свет образовывал границу именно у края первого рва.

Мирный и дружелюбный световой феномен распространялся отнюдь не на всю пещеру, а образовывал своего рода купол над концентрическими кругами. Пока исследователи не перешагнули эту границу. И, несмотря на то что свет, казалось, был повсюду, все-таки они стояли за границей этого купола. Но ее было практически не видно. При более детальном рассмотрении стало ясно, что камень внутри выглядел немного иначе. И как раз это беспокоило Патрика, поскольку и земля там была не просто светлее или темнее, а из-за странного света выглядела нереальной. Сначала она мерцала, словно мираж, но через пару мгновений становилась как будто заснеженной.

У Патрика возникло неприятное ощущение: слишком тихой и спокойной была эта пещера. Здесь наверняка скрывается что-то более мощное и сильное. За таким заманчивым приглашением ступить на путь, ведущий к центру, должно быть, что-то кроется. И Патрик, кажется, догадался, что это может быть.

Это опасность быть уничтоженным мирами.

Какова природа излучения, которое наполняло пещеру? Может, это оружие? Или своего рода фактор? Можно ли людям вообще переступать эту черту? Может быть, этот свет вообще нельзя нарушать? Вдруг он защищает внутреннее пространство кругов, и, прежде чем туда войти, его нужно как-то выключить?

Чем дольше Патрик размышлял об этом, тем менее враждебным казался ему свет. В нем было что-то успокаивающее и многообещающее. Возможно, все дело лишь в необычности этого феномена, и он только выглядел угрожающе.

Патрик осторожно протянул одну руку вперед и дотронулся до границы света.

Воздух был такой же, как и везде, и даже температура не изменилась. Кажется, ничего, кроме света и воздуха. Но, с другой стороны, на его пальцах появился тот же самый эффект фата-моргана, как и на камнях.

Тем временем Штефани почти вплотную подошла к Патрику и наблюдала за происходящим. Патрик взглянул на нее.

— Здесь снова какой-то переход, — сказал он.

— Да, похоже на то…

— Почти как в проходе, только немного иначе. Словно граница в воздухе.

— И что теперь? Вы же не хотите пройти туда?

— Я пока не уверен… С рукой ничего не произошло…

— Та чернота в проходе тоже ничего не сделала с рукой. Но вы на собственной шкуре ощутили этот эффект в полной мере.

— Да, но сейчас это кажется более открытым. По-моему, здесь можно пройти.

— По-моему? Хотите рискнуть?

— Мы же так далеко продвинулись!

— Я надеюсь, вы это не серьезно! Я понимаю ваше любопытство, но вы же не… Патрик!

11 мая, катакомбы под Альби.

— Прекратите! — закричал Патрик в зал.

На него посмотрела всего лишь пара сбитых с толку человек.

— Не троньте ее, вы, извращенные свиньи! Ты, Аш, неудавшийся ребенок потаскухи, попробуй-ка подойти ко мне, чтобы я смог собственноручно разукрасить тебя!

Теперь уже все сатанистское сообщество с интересом смотрело в сторону выступа, где были привязаны исследователи.

— И если ты перепоручишь это своим безмозглым марионеткам, значит ты не более, чем собачье дерьмо, прилипшее к их подошвам!

Питер вздрогнул. Что-то изменилось. Всего лишь за секунду стало намного светлее. С его плеч как будто упало что-то тяжелое, и там, где еще мгновение назад он видел демоническое существо, теперь стоял Аш Модей. Обнаженный, но уже не возвышенный, а разъяренный. Он смотрел на исследователей сверкающими глазами. Что такого крикнул ему Патрик? Питер словно наблюдал за происходящим со стороны, и, несмотря на то что все слышал, кажется, ничего не понимал. Но теперь смысл сказанного Патриком начал доходить до него, и Питер невольно усмехнулся. В случаях вроде этого он немного завидовал французам из-за их изысканной манеры выражаться.

Однако Аш Модей не был настроен так же весело, как Питер. С покрасневшим от гнева лицом он показал в сторону выступа:

— Снимите их оттуда и приведите ко мне! Велиал жаждет крови!

В толпе раздался ликующий вопль, и все собравшиеся ринулись в сторону исследователей.

И в этот момент зал содрогнулся от оглушительного взрыва. Ударной волной выбило входную дверь, а на полу перемешались обломки дерева и обнаженные тела сектантов. Темноту прорезал свет мощных фонарей, и вскоре все помещение было освещено ослепительно и ярко. В этом хаосе из раненых, кричащих, потерявших самообладание и попросту мертвых членов секты спокойствие сохраняли лишь люди в униформе. Они были оснащены противогазами и оружием. Не теряя ни минуты, они рассредоточились по залу, а некоторые направились прямиком к алтарю. Спустя пару минут к исследователям подошли двое военных. В руках у них были прозрачные кислородные маски с небольшими баллонами. Они протянули их Питеру и Патрику.

— Сделайте глубокий вдох! Это кислород. Мы вытащим вас отсюда.

— Схватите лучше ту свинью! — успел сказать Патрик, прежде чем ему на лицо натянули маску.

Питеру тоже дали подышать кислородом, и очень скоро он заметил, что его сознание прояснилось. Тем временем другой спасатель занялся наручниками. Когда кандалы пали, Питер рухнул на пол, но потом собрался с силами и сел. Патрик же, почувствовав свободу, отстранил своих спасителей и ринулся вниз, в зал. Внизу всех членов секты собрали в кучу и взяли под прицел. Но одному все-таки удалось улизнуть, и он встал на пути у Патрика. Тот, недолго думая, отвесил ему мощный удар под дых так, что сектант упал на пол, согнувшись в три погибели. Патрик побежал к алтарю в поисках Штефани. Но когда он взглянул на белый камень, ее там уже не было. Исследователь пронесся мимо чаши с огнем и взбежал по ступенькам наверх. Там он увидел, что спасатели помогли ей встать и надеть отвратительную рясу, в которой она вышла к алтарю. Патрик подошел к ней. Она мило улыбнулась.

— Ну, здравствуй, мой рыцарь, — сказала она.

Ни по лицу, ни по глазам нельзя было сказать, что она находилась под влиянием каких-либо психотропных средств. И стоять Штефани могла совершенно без посторонней помощи, будто ничего не произошло.

— Штефани! Вы ранены? С вами все в порядке? Что они сделали с вами?

— Все в порядке, Патрик.

Штефани все еще улыбалась. Сейчас она казалась прекрасней богини.

— Со мной все в порядке. Хорошо, что подкрепление пришло вовремя. Большое спасибо, что заступились за меня. Мне приятно, что вы так беспокоитесь обо мне.

— Заступился? Если бы я хоть что-то мог сделать!

— Вы были очень смелы и мужественны! А большего и не нужно.

— Что произошло? Вам дали наркотики? Или подвергли гипнозу? И кто эти люди? Откуда они тут появились?

— Сколько вопросов! Я уверена, что скоро мы получим ответы. А, вон посмотрите, к нам уже кто-то спешит.

И действительно, в их сторону шел один солдат, по пути снимая маску. Поднявшись к алтарю, он протянул руку исследователям.

— Вы, должно быть, Штефани Крюгер и Патрик Невро. Рад, что с вами все в порядке. К сожалению, у нас не получилось прибыть сюда раньше. Но, тем не менее, мы справились с задачей.

— Кто вы? — спросил Патрик.

— Прошу прощения, я не представился. Меня зовут брат Натаниэль. Я рыцарь «Храма Соломона».

— Вот черт… — вырвалось у Патрика.

12 мая, шоссе, неподалеку от Сен-Пьер-дю-Буа.

Несмотря на то, что исследователи прибыли в город довольно поздно и ночь была очень короткой, уже с рассветом они сели в свой «Лэндровер» и погнали со скоростью сто километров в час к горе Архивариуса.

— Надеюсь, еще не слишком поздно, — сказал Патрик. — Черт возьми, у меня такое плохое предчувствие!

— У меня тоже, — ответил Питер.

На горизонте появился забор. Ворота были закрыты, и все выглядело как обычно. Но как только Патрик притормозил, из ворот вышел рейнджер и попросил их открыть окно.

— Проход на территорию запрещен. Пожалуйста, разворачивайтесь.

— Что это значит? — возмутился Патрик. — Мы здесь работаем!

— Месье, я не могу вас пропустить, — возразил вооруженный охранник, — запрет распространяется и на вас.

— Этого я и боялся, — вполголоса произнес Питер.

— Этого не может быть! — Патрик вышел из машины. — Я хочу поговорить с вашим начальником!

— Это невозможно. Пожалуйста, сядьте в машину и уезжайте отсюда, не загораживайте въезд.

— Я буду держать здесь машину до тех пор, пока мне не надоест! — огрызнулся Патрик. — Если вам так нужно, можете сами отнести ее в сторону!

— Я буду вынужден отбуксировать ее, месье.

— Ради Бога. Но если вы хотите сохранить свою работу, то даже не притронетесь к ней. Или вы хотите, чтобы я доложил о вас мадам де Росни?

— Это не обязательно, месье. Приказ поступил именно от нее.

— Что, простите?!

— Немедленно покиньте оцепленную территорию, иначе я буду вынужден применить к вам силу!

— Это мы еще посмотрим, идиот! — Патрик сел в машину и в бешенстве захлопнул дверцу. — Она запретила нам въезд!

Он завел машину, включил задний ход и уехал прочь.

— Что вы намерены делать? — спросила Штефани.

— Вернуться в отель, — ответит он, — и проверить, на месте ли наши вещи. А то вдруг наши чемоданы уже аккуратно сложены у входа! Тупая корова! — он резко вывернул руль. — Черт!

— Может, мы могли бы опередить ее, если бы ночью сразу же… — предположил Питер.

— Да, возможно. С другой стороны, тогда бы мы… Держитесь!

Неожиданно Патрик надавил на тормоза. Прямо посреди дороги стоял вооруженный мужчина. «Лэндровер» с ужасным скрипом затормозил всего в паре сантиметров от него. Это оказался лесничий Фернанд Левазье.

— Вот проклятье! — вырвалось у Патрика. — Его еще нам не хватало! — В безысходности он открыл окно. — Что случилось?

— Месье, мне нужно срочно с вами поговорить! Речь пойдет о вашем проекте!

— У нас совершенно нет времени. Простите нас.

Патрик надавил на газ.

— Подождите! Послушайте! — Левазье вцепился в дверцу. — Я знаю про пещеру! И про то, что вас отстранили от работы!

Патрик снова притормозил.

— О чем это вы?

— Я знаю, что дело не в эпидемии бешенства. Я был в вашей пещере и понимаю, почему Элейн де Росни хочет отстранить вас. Я хочу кое-что показать вам!

— Давайте, садитесь.

— Поверните направо на следующем перекрестке, — сказан Левазье, сев в машину.

— Что вам известно о пещере и об Элейн де Росни? — спросил его Питер.

— Роль экспертов-эпидемиологов вы сыграли из рук вон плохо. Я сразу же понял, что надо пробраться за ограждение и посмотреть, чем вы там занимаетесь на самом деле. Я поднялся наверх и увидел металлическую дверь, которой вы забаррикадировали вход в пещеру. Я знаю, что речь идет о какой-то археологической находке, которая должна остаться тайной и неразгаданной. Это я и хотел рассказать вам, когда мы виделись в последний раз. Я хотел предложить вам свою помощь и поддержку, но вы не захотели даже выслушать меня.

— Интересно, с чего это вы хотите поддержать нас?

— Мэр Фавель хочет использовать эту территорию в своих целях. Он хочет построить отели и окружную дорогу. Мне это совсем не нравится. Я хочу, чтобы там и впредь был заповедник, а охраняемая археологическая площадка подходит для этого как нельзя лучше.

— Что же получается, вы шпионили за нами?! — уточнил Патрик.

— Совершенно верно, — ответил лесничий, абсолютно не испугавшись сердитого тона Патрика, — и весьма успешно, месье. Таким образом я выяснил, кто является вашим непосредственным работодателем в Женеве, а также в каком проекте вы работаете. И даже больше, поскольку вы пока еще не знаете, что мадам де Росни не имеет никакого отношения к ООН. Про нее там ни разу не слышали, а ее телефонный номер — не собственность ООН!

— Что вы сказали?! — Патрик чуть не развернул машину на 180 градусов. — Как такое может быть?

— Что еще вам удалось узнать? — спокойно спросил Питер.

— Элейн де Росни работает на научно-исследовательскую корпорацию «Нувотек». Это якобы швейцарская фирма с множеством дочерних компаний по всему миру. У них есть контакты даже с Европейским Центром Ядерных Исследований, и через посредников они имеют дело с различными предпринимателями, работающими в области высоких технологий в Индии и Японии. Она специализируется на исследованиях в области вооружения и развитии подобных технологий. Она поддерживает все, что только можно применить к области вооружения: робототехнику, атомную и квантовую физику, нанотехнологии и тому подобное.

— Кое-что начинает проясняться… — сказал Питер, качая головой.

— Вот черт, — выругался Патрик, — теперь у нас действительно проблемы! Кто такие эти люди из «Нувотека»? Я ни разу не слышал о них.

— Ничего удивительного, — пояснил Левазье, — на самом деле это американская фирма, которая изо всех сил старается быть незаметной. Вы когда-нибудь слышали про эксперимент «Филадельфия»?

— Разумеется. Странно, что вы тоже об этом знаете!

— Я узнал про это только вчера, как и про то, что «Нувотек» тоже был замешан в этом. По большому счету, эта фирма не что иное, как подразделение ВМС США.

— Так, значит, все-таки это секретный военный проект, — подытожил Питер. — Боже, как слепы мы были!

— Фернанд, мы обязаны защитить пещеру!

— Само собой разумеется, именно поэтому я и хотел предложить вам свою помощь. Огороженный военный объект — последнее, что я хотел бы видеть на территории моего города. Теперь налево. Остановитесь в конце дороги.

— Фернанд, все дело в том, — пояснил Питер, — что хранится в недрах этой пещеры. Это ни в коем случае не должно попасть в плохие руки… Больше мы, увы, сказать вам не можем. По большому счету речь идет об оружии. И тот, кто будет обладать им, станет всемогущим!

Лесничий пристально посмотрел на Питера. Но когда тот совершенно серьезно кивнул головой, Фернанд всего лишь пожал плечами.

— Ну, раз вы так говорите… Моя задача — всего лишь защитить это место и не дать посторонним орудовать там. Особенно военным. Я покажу вам тайный подъем наверх.

— Отлично, — сказал Патрик.

— Но что мы сможем изменить сверху? — спросил Питер.

— Не знаю, как вы, а я точно знаю, что нужно делать! Я возьму под руку ее сиятельство мадам «деньги не играют никакой роли» и провожу в самое сердце пещеры!

— Патрик! — возмутился Питер. — Что это значит? Вы же сами понимаете, что это невозможно!

— Да, да, но, возможно, тогда у нас появится хотя бы призрачный шанс узнать, что происходит. Вдруг что-то поможет нам в дальнейшем…

— Мне тоже кажется это хорошей идеей, — вдруг сказала Штефани. — Это наверняка лучше всего: прикинуться полными дураками и якобы уступить.

— Может, тогда у нас появится возможность еще раз попасть в пещеру, — рассуждал вслух Питер. — Если она и вправду так сильна, как мы думаем, то, может, она подкинет нам решение или даст дополнительные знания?

— Гениально, Питер! — воскликнул Патрик. — Это даже лучше! Тогда не будем терять времени! Выходим! Фернанд, куда идти?

18 мая, Музей этнографии, Гамбург

— Париж: сегодня утром в своем загородном доме был обнаружен убитым председатель Партии Национального Фронта Жан-Батист Ларош. Пресс-секретарь полиции в своем заявлении дал понять, что речь, скорее всего, идет о самоубийстве. Однако он отказался дать более подробные разъяснения. Преуспевающий предприниматель и основатель право-радикальной партии Франции, Ларош считался перспективным кандидатом на пост президента Франции до тех пор, пока неделю назад его не обвинили в измене родине. В это же время британская газета «Sun» сообщила, что Жан-Батист Ларош считал себя потомком Иисуса Христа, что и сделало его предметом насмешек в обеих странах. Как сообщил пресс-секретарь партии…

В дверь кабинета постучали, и Питер выключил радио.

— Да, войдите.

В кабинет, улыбаясь, вошел Патрик Невро. Он был небрежно одет, зато гладко выбрит.

— Привет, любитель спорта. Рад видеть вас!

— Я тоже, Патрик, — профессор указал на старый стул у письменного стола, — присаживайтесь! Что вас привело сюда? Только не говорите, что соскучились по мне!

— Конечно, нет, как вы могли так подумать! Я просто случайно был в вашем районе и подумал: а не заглянуть ли мне к старому профессору?

— Как мило!

Питер с улыбкой наблюдал за Патриком, который не решался сесть на старый стул. Профессор ожидал, что француз после недолгих колебаний все же сядет на него и закинет ноги на стол. Но Патрик остался стоять. И принялся рассматривать кабинет.

— Миленький кабинетик, — сказал он в конце концов, — но, по-моему, немного скучноватый, не находите?

— Не жалуюсь. По крайней мере, тут безопасно.

— В этом вы совершенно правы.

— А как у вас дела? — спросил Питер. — Все еще думаете о ней?

— О Штефани? Да… Мне ее не хватает. Она не заслужила этого. Я постоянно задаю себе один и тот же вопрос: чего мы достигли бы без нее? Я попытался как-то выяснить, откуда она, есть ли у нее семья или родственники. Все безрезультатно. Она была какой-то особенной, вы со мной согласны?

— Иногда у меня возникало такое чувство, что она что-то скрывает от нас, — согласился Питер. — Эта ее манера всегда оставаться в стороне… Но, как бы то ни было, она всегда была катализатором, который помогал нам двигаться вперед. Она была… Как бы это точнее сказать? Самоотверженной, что ли? То, как она, несмотря на тяжелое ранение, побежала за Элейн… Как вы думаете, она сознательно пожертвовала собой ради пещеры?

— Как знать… О пещере я тоже думал. Может, в нее могла войти все же не любая женщина? Это все-таки не очень-то надежная защита, когда внутрь может войти добрая половина человечества. Как считаете? Может, Штефани, действительно была иной? Может, она и в самом деле была хранителем тайны… А мы даже и не подозревали об этом. — Патрик тяжело вздохнул. — Ну что там говорить, мы этого никогда не узнаем…

— Верно… — Питер помолчал немного, а потом сменил тему: — Скажите мне лучше вот что: как вы себя чувствуете последнее время? Вы общались еще с Левазье?

— Да, пару раз, — ответил Патрик. — Сотрудники «Нувотека» свернули деятельность достаточно быстро и ушли восвояси несолоно хлебавши. А жирный Фавель отозвал своих головорезов. Кажется, Левазье удалось убедить его в том, что под горой Архивариуса была зафиксирована сейсмическая активность. Причем такой силы, что могла разрушить гору. В связи с этим во всей округе нельзя возводить никаких зданий. Якобы это очень опасно. Судя по всему, Фавель поверил.

— Значит, теперь там все по-старому. Пещера канет в лету, словно ее там никогда и не было. Она утрачена безвозвратно. Ну, а мы с вами все такие же хитрецы, как несколько недель назад.

— Да, только богаче на несколько тысяч евро.

— И то верно.

— Видимо, Богу было угодно, чтобы я вновь вспомнил о вас, — сказал Патрик и достал из кармана портсигар. — Вы же не против?

— Вы заинтриговали меня. А что касается курения — конечно, нет.

Сказав это, Питер достал табак, свою трубку и с лукавым блеском в глазах начал тщательно набивать ее.

Патрик улыбнулся англичанину, прикурил свою сигарету и глубоко затянулся. Потом он выпустил дым в потолок.

— Знаете, — начал он, — я тут подумал…

— Нет…

— О нашем исследовании, о безумных людях, с которыми нас свел случай, о настоящем бреде, который мы услышали за это время, а еще о целой куче вещей, которые хранятся в вашей голове…

— Ага…

— И я сказал себе: Патрик, старина, у этого типа есть чему поучиться.

— Серьезно?

Питер чиркнул спичкой по коробку, подождал, пока разгорится пламя, и раскурил трубку.

— Я знаю, что вы работаете в музее, — продолжил Патрик, — эта работа наверняка очень интересная. Но теперь, раз уж у нас есть немного денег на жизнь, то, может, вас заинтересует смена обстановки?

— Хотите пригласить меня на ужин?

— Не совсем… Хотя, думаю, еда была бы не лишней. Согласен, ужин за мой счет. И я расскажу вам о своей идее. Речь пойдет о древних культурах. И поиске других архивов знаний.

Питер приподнял бровь и некоторое время молча смотрел на Патрика. Потом он взял со стола какую-то записку и протянул ее своему бывшему коллеге.

Патрик прочитал и пожал плечами.

— Мой адрес в Лиссабоне?

— Завтра я хотел купить билет на самолет и за ужином в каком-нибудь португальском рыбном ресторане рассказать вам о той же идее.

Патрик с удивлением посмотрел на Питера.

— Что, у дураков мысли сходятся? И какова же ваша идея? Я лично подумывал о пирамидах…

Питер молча взял со стола буклет выставки. На титульном листе был изображен камень, а под ним — надпись: «5000 лет письменности. Персональная выставка профессора Питера Лавелла „Египет — колыбель культур?“».

Тот, кто не хочет разрушить чары вымысла, может опустить эти несколько абзацев. Не каждый хотел бы, чтобы на любой вопрос был бы ответ. Не для всего должно быть объяснение. Самая чарующая тайна потому и чарующая, что тайна. Но есть и те, кто ощущениям предпочитает понимание.

В этой книге я разбавил исторические факты традиционными и современными мифами и легендами и хорошенько смазал места их стыковки смелыми вымыслами. Рассказать здесь абсолютно обо всем, не вдаваясь в пространные рассуждения а ля профессор Лавелл, было бы очень непросто. Но некоторые объяснения вы все же найдете ниже.

Крепость Монсегюр существует на самом деле. Высоко на горе в провинции Лангедок в небо смотрят жалкие остатки стен. И только маленькая мемориальная доска напоминает о том, что эта крепость сыграла трагическую роль в истории человечества. То, что Питер рассказывает об истории Лангедока, катарах, крестовых походах и осаде крепости Монсегюр, соответствует последним научным данным. То же самое можно сказать и о Тамплиерах, Меровингах и легенде о последователях Розенкрейца. Как вы понимаете, Мартин Лютер и его перевод Библии не являются плодом моего воображения, хотя я и взял на себя смелость приписать ему связь с розенкрейцерами и активные занятия Каббалой. А вот «Братство истинных наследников креста и розы», «Миссия света», «Рука Велиала» или «Храм Соломона» в действительности не существуют (или, по крайней мере, мне неизвестны). Любые совпадения с реальными организациями, группами, фирмами или людьми являются непреднамеренными, случайными.

Тому, кто вплотную занимается вопросами, которые я затронул в этой книге, многие детали могут показаться знакомыми. Это свидетельствует о моем глубоком интересе к теме или, как минимум, о тщательной исследовательской работе. Но если простому читателю мои изыскания показались беспорядочными фантазиями, то мне искренне жаль.

За помощь в переводе древнееврейских, латинских и древнегреческих текстов я хотел бы выразить благодарность Иоанису Хациандрю, Гансу Эйденейеру, Клаусу Праделю, Лори Лерману, Мартину Коницеру, Георгу В., Христиану Горлицу, Еве Фельдгейм, Леонарду Берковицу, Гансу Циммерманну, а также сотрудникам Института Ветхого Завета (I.A.T) при университете Гамбурга. За то, что они потратили на меня свое время и помогли найти ответы на весьма необычные вопросы.

Я особенно рад знакомству с Патриком Рохером из астрономического института IMCCE в Париже, который дал мне информацию о точных датах затмения Солнца в районе Лангедок в XIII веке.

Работы Генри Линкольна, Мишеля Боге и Рихарда Лея о возможном продолжении рода Иисуса Христа и таинственном ордене «Приорат Сиона» придали мне вдохновение, которое нашло отражение и в моем романе.

Нельзя не упомянуть обо всех тех, кто читал мой роман на различных этапах его написания. Особенно хотелось бы выделить моего коллегу Рене Розе, который помогал мне во всем, начиная с научных вопросов и заканчивая философскими аспектами жизни, творчества и сути вещей.

Большое спасибо моему агенту Йоахиму Йессену за долголетнее сотрудничество, моим редакторам Линде Вальц и Герхарду Зейделю за неоценимую помощь в подготовке книги. И, наконец, самая большая благодарность — моим детям за понимание («Не мешайте папе, он работает!») и моей жене Мартине за ее поддержку и веру в меня даже тогда, когда я сам был готов бросить все. Только благодаря твоим усилиям и настойчивости стало возможным это захватывающее путешествие.

Ласко — пещера эпохи палеолита близ г. Монтильяк, на юге Франции.

Шове — пещера на юге Франции, с наскальными рисунками эпохи палеолита. Открыта в 1994 г.

Перпиньян — город во Франции, административный центр департамента Пиренеи Восточные. Историческая провинция Руссильон.

Долина Тлаколула находится в 30 километрах на юго-востоке от мексиканского города Оахака. Здесь археологами были найдены руины Митлы, столицы сапотеков. Ацтеки называли эти развалины «Место Печали».

Альфама — район Лиссабона.

ЮНЕСКО — Организация Объединённых Наций по вопросам просвещения, науки и культуры. ВОЗ — Всемирная Организация Здравоохранения.

Паленке — город в Мексике, один из городов майя.

Шато Корбьер — винодельческий район на юге Франции (в самом крупном регионе по производству вин Лангедок и Руссийон).

Тора — древнееврейское название первых пяти книг Ветхого Завета.

«Эпос о Гильгамеше», или поэма «О всё видавшем» — одно из старейших литературных произведений, созданное в XXII веке до н. э. в Древнем Шумере.

Пиют — в иудаизме литургический гимн, написанный к тому или иному празднику или памятному дню и исполняемый между частями канонической литургии или молитвы; в более широком смысле — литургическая поэзия, расцвет которой приходится на VI–XVII вв.

«Тимей» — один из важнейших трактатов Платона в форме диалога, посвященный космологии, физике и биологии и написанный около 360 года до н. э.

(лат.) Не нам, Господи, не нам, но имени твоему дай славу.

Гематрия и темурах — в каббале: способы толкования Священного Писания.

Генрих Мореплаватель (Dom Henrique о Navegador) (1394–1460) — португальский принц, организатор морских экспедиций к северо-западным берегам Африки, положивших начало португальской экспансии на этот материк.

Загрос — горная система в Иране, на юго-западе Иранского нагорья.

Город в Испании. Место религиозного паломничества (согласно легенде, здесь захоронены останки апостола Иакова).

Изумрудная скрижаль (лат.) «tabula smaragdina» — таблица-документ, который, согласно легенде, был оставлен Гермесом Трисмегистом на пластине из изумруда в недрах египетского храма или найден на могиле Гермеса Аполлонием Тианским. Одна из распространённых версий толкования надписей Изумрудной скрижали гласит, что на ней записан рецепт алхимической «Великой Работы», то есть рецепт получения философского камня.

Гуго де Пейн — первый великий магистр Ордена Тамплиеров. Годы правления: 1119–1136.

Алистер Кроули (1875–1947) — один из наиболее известных мистиков и магов XIX–XX века. Зачастую Кроули относят к сатанистам. Наиболее известен как автор оккультных текстов. Являлся влиятельным членом нескольких оккультных организаций.

Белтейн или Белтайн — древний кельтский праздник начала лета, отмечавшийся около 1 мая в раннем Средневековье в Ирландии, Шотландии. В последние годы Белтейн нередко отмечают поклонники кельтской культуры.

Блаватская Елена Петровна (1831–1891) — русская писательница и теософ. Уехала в США в 1873. Под влиянием индийской философии основала в 1875 в Нью-Йорке Теософическое общество. В 1878 уехала в Индию, где с 1878 обосновалось Теософическое общество. В 1884 вернулась в Европу, где был предан гласности ряд писем Блаватской, из которых явствовало, что многочисленные ее «феномены» были обманом.

Кумранские рукописи — название манускриптов, обнаруженных, начиная с 1947 г., в пещерах Кумрана, а также в ряде других пещер Иудейской пустыни и в Масаде.

Некрономикон (англ. Necronomicon) — название вымышленной книги, придуманной Говардом Лавкрафтом и часто упоминаемой в литературных произведениях, основанных на мифах Ктулху. Однако многие верят в существование настоящего древнего манускрипта, называющегося «Некрономикон» и более или менее соответствующего описанию Лавкрафта. Среди прочего в книге содержатся имена Древних, их история, а также методика их вызывания.

Рукопись Войнича — книга, названная в честь американского книготорговца русского происхождения Вилфрида Войнича, который приобрёл её в 1912 году. Это таинственная книга, написанная около 500 лет назад неизвестным автором, на неизвестном языке, с использованием неизвестного алфавита. Она стала Святым Граалем криптографии, но не исключено, что рукопись представляет собой мистификацию, бессвязный набор знаков.

Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937) — американский писатель и поэт, писавший в жанрах фэнтези, ужасов и научной фантастики, совмещая их в оригинальном стиле.

Велиал — в Библии демоническое существо, дух небытия, лжи и разрушения. Велиал может причинять человеку беду и недуг. Он выступает как обольститель человека, совращающий его к преступлению, вербующий его в ряды «сынов Велиала».

Альбигойцы — члены французской религиозной секты XIII в.

Парфанты — Совершенные лотарингских катаров.

Бафомет — идол или изображение неизвестного происхождения, отображающий некое еретическое существо. Впервые это имя прозвучало во время гонений на Орден Тамплиеров.

Вольфрам фон Эшенбах — один из известнейших рыцарей и эпических поэтов немецкого средневековья. Основным его произведением считается роман «Парсифаль» (1210 г.).

Битве при Азинкуре — битва, произошедшая в 1415 г. неподалеку от деревни Азинкур и завершившаяся победой армии англичан над превосходящими силами Франции.

«Пополь Вух» — священная книга племени майя.

Гильгамеш — полулегендарный правитель г. Урука в Шумере (27–26 вв. до н. э.).

Ессеи (кумраниты) — одна из сект в иудействе, появившаяся в первой четверти II в. до н. э.

Картер, Говард — английский археолог. С 1891 г. участвовал в раскопках в Египте, в 1922 г. открыл гробницу фараона Тутанхамона (15 в. до н. э.), в которой было найдено много памятников искусства.

«Гоетиа» (Goethia — греч. «колдовство», «волшебство») — одна из известнейших (если не самая известная) средневековых магических книг, включает в себя каталог 72-х зодиакальных Князей-демонов и подробнейшие методы работы с ними, описание магических орудий и заклинаний.

«Малый ключ Соломона» или «Лемегетон» — известный сборник магических книг, известный в разных вариантах с XVII иска, он включает в себя подробные списки имен добрых и злых сущностей с их символами, подробное описание магических принадлежностей и методов работы с их помощью.

Рудольф Штейнер (1861–1925) — философ-мистик, писатель, последователь натурфилософии Гете, основатель антропософии («науки о духе» — сверхчувствительном познании мира через самопознание человека как космического существа).

Ур (шумер. «Урим») — древний город-государство на месте современного городища Тель-Мукайяр, в 20 км к юго-западу от г. Насирия в Ираке.

Мохенджо-Даро (синдх. «Холм мертвых») — руины одного из главных центров Хараппской цивилизации.

Чатал-Гююк (Catal Hüyük), неолитическое поселение 2-й половины 7-го — начала 6-го тыс. до н. э. в южной Турции (Кенийская долина).

«Кошачий эксперимент» Шредингера — мысленный эксперимент австрийского физика Э. Шрёдингера, которым он хотел продемонстрировать неполноту квантовой механики. В закрытый ящик помещён кот. В ящике имеется радиоактивное ядро и ёмкость с ядовитым газом. Вероятность того, что ядро распадётся за 1 час, составляет 50 %. Когда ядро распадется, ёмкость с газом откроется, и кот умрет. Согласно квантовой механике, если над ядром не производится наблюдение, то его состояние описывается суперпозицией (смешением) двух состояний — распавшегося ядра и нераспавшегося ядра; следовательно, кот, сидящий в ящике, и жив, и мёртв одновременно.