Петр Большеухов, нищий актер, встретился с французской графиней на международном кинофестивале в Москве. Так Петр превратился в Пьера и перебрался на виллу графини неподалеку от Ниццы.
Харитон Ерофеев, уроженец деревни Ульи, новый русский, проживающий ныне в Париже, отчаянно скучает.
Однажды, прочитав заметку в газете о том, что принцесса Монако рассталась с очередным бой-френдом, они решают выдать принцессу замуж за русского. Вот только за кого?
Поэт Влад Драчинский добрался до Франции на попутках аж из самой России, грязный и голодный он попался на глаза Ерофееву и Большеухову…
Ver 1.0 — создание из авторского текста — alextexx
Харитон Ерофеев задумчиво смотрел вдаль через забранное решёткой окно. На него вновь нахлынуло ощущение тоски и полной безысходности. Вчерашний день был просто кошмарным. День сегодняшний обещал быть почти точным повторением вчерашнего. Но самое ужасное — что то же самое повторится завтра, послезавтра, через месяц, через год и ещё через много лет. Хотя много ли ему осталось? Вчера ему исполнилось 49. Через год ему будет пятьдесят.
Харитон шмыгнул носом и неожиданно для себя затянул песню, которую ученики школы, в которой он когда-то учился, нестройным хором исполняли на пионерских праздниках.
И, хотя для человека, обладающего минимальным музыкальным слухом, даже вопли возбуждённого мартовского кота показались бы вполне мелодичными по сравнению с пением Харитона, сам Ерофеев считал, что поёт он очень даже неплохо, с чувством, так, чтобы душа "свернулась и развернулась".
Песня взбодрила его. Харитон расправил грудь, вытянул шею, задрал вверх подбородок и пел всё громче и громче, ощущая себя молодым и полным сил царём птиц, томящимся в плену по воле злого рока. Его душа рвалась на волю. Он был готов бороться с судьбой. Он ещё покажет им всем, кто таков Харитон Ерофеев!
Так и не допев до конца, Харитон забыл слова и сбился.
— Merde![1] — выругался он.
Это было единственное слово, которое он научился правильно произносить по-французски. Все остальные французские слова он выговаривал на нижегородский манер, но "merde" было его любимым выражением, и Ерофеев долго тренировался перед зеркалом произносить французское "R" на манер утрированного украинского "Г".
Резко и гортанно восклицая "merde!", Харитон представлял себя русским аристократом, этаким князем Шаховским, безупречным красавцем и утончённым эстетом, по которому вздыхают все молодые и прекрасные дамы высшего света, и которому смертельно завидуют богатые европейские плейбои.
К сожалению, Харитон не был аристократом. Он родился в деревне Ульи Нижневартовского района в семье плотника. Жители деревни Ульи в ту пору жгли лучины в избах и не имели представления о том, что такое радио или телевидение. О том, что на некотором расстоянии от Нижневартовска существует такое удивительное государство, как Франция, и о том, кто такие аристократы, Харитон узнал только в двенадцать лет, когда старый деревенской интеллектуал Кузьмич, раскулаченный и сосланный на поселение в Сибирь в первые годы Советской власти, дал ему почитать потрёпанный томик "Трёх мушкетёров". С тех пор Ерофеев начал воображать себя сначала французским, а потом, по мере приобщения к классике отечественной литературы, русским аристократом, живущим в Париже.
"Ненавижу решётки," подумал Харитон. "Какой идиот придумал вставить их сюда? Пожалуй, я заменю их на пуленепробиваемые стёкла".
Ерофеев взял полотенце и, ступая босыми ногами по мозаичному полу, вышел из дома и направился к отделанному каррарским мрамором бассейну, вода в котором своей безупречной синевой соперничала с безоблачным и знойным летним небом Лазурного берега. Бросив полотенце на шезлонг под высокой финиковой пальмой, Харитон ласточкой прыгнул в бассейн, и, задержав дыхание, поплыл под водой.
Пётр, или, вернее, Пьер Большеухов, в отличие от страдающего неизлечимой ностальгией Харитона Ерофеева, не мог поверить своему счастью. Пять минут назад ему позвонили из полиции и сказали, что машина его жены, графини Мотерси-де-Белей, свалилась с обрыва неподалёку от итало-французской границы. "Феррари" взорвался, и от его жены, если не считать обугленных костей, остались только сумочка с документами и пышный огненно-рыжий парик, вылетевшие через окно.
Пьер подошёл к бару и дрожащими руками открыл бутылку шампанского "Дом Периньон".
— Такое событие надо отпраздновать! — пробормотал он. — Допрыгалась, шалава! Больше не будешь по любовникам мотаться! А ведь я тебя предупреждал! Если бы хоть с приличными мужиками мне изменяла, я бы ещё мог это понять. Но спутаться в Сан-Ремо с продавцом салата — это слишком даже для французской графини! И что ты в нём такого нашла, чего не было у меня?
Если бы графиня Мотерси-де-Белей была жива, она нашла бы, что ответить, но в данный момент группа спасателей извлекала её останки из покорёженного "феррари", так что порядком обрюзгший и разжиревший за одиннадцать лет супружества Большеухов мог смело задавать подобные вопросы, не опасаясь того, что помешанная на сексе стареющая графиня, обладавшая к тому же взрывным темпераментом и на редкость стервозным характером, выскажет ему всё, что она думает по поводу его потенции, члена и интеллекта.
Одиннадцать лет назад Пётр Большеухов, нищий даже по советским меркам актёр второго плана, встретился с Жозефиной Мотерси-де-Белей на международном кинофестивале в Москве. В те времена он был стройным голубоглазым блондином, и с потенцией у него тоже было всё в порядке. Графиня была старше его на пятнадцать лет, но если учесть время, проведённое ею в косметических салонах, выглядела она очень даже неплохо для своего возраста.
Пётр отреагировал на французскую графиню, как ГАИшник на превышающую скорость дорогую иномарку. Ночь они провели в её номере в отеле "Метрополь". В короткие промежутки между любовными утехами Большеухов читал ей стихи Есенина, а не понимающая по-русски ни бельмеса графиня вздыхала и прижимала руки к большой силиконовой груди. Наутро Жозефина заявила, что они непременно должны пожениться. Обезумевший от такого невероятного везения Пьер на радостях оттрахал свою невесту так, что вопли графини переполошили весь гостиничный персонал, решивший, что на богатую иностранку совершено нападение.
Так Петр, превратившийся в Пьера, перебрался из Москвы на виллу графини, расположенную неподалёку от Ниццы. Несколько месяцев всё шло хорошо, но постепенно графиня и актёр устали друг от друга. Большеухов чувствовал, что уже не в силах с прежним пылом выполнять супружеские обязанности. По правде говоря, его начинало подташнивать при одном виде графини. Поэтому узнав, что Жозефина вступила в романтические отношения с итальянским автомехаником, живущим в Бордильере, Пьер даже обрадовался, что супруга, наконец, оставила его в покое.
За несколько недель полового воздержания Большеухов восстановил силы и попытался завязать роман с юной и соблазнительной шансонеткой из кабаре "Дикие кошечки". Неведомо каким образом проведавшая об этом графиня закатила мужу грандиозный скандал, сопровождающийся метанием в изменника предметов обстановки, а также словесными оскорблениями и угрозами.
Пьеру дали ясно понять, что если он хочет по-прежнему жить в роскоши и не работать, он должен соблюдать приличия и ни коим образом не пятнать честь семьи Мотерси-де-Белей.
Пьеру очень нравилось жить в роскоши. Найти приличную работу во Франции для него было почти невозможно, а работать грузчиком или официантом он категорически не хотел. Пьер вздохнул и забыл о прекрасном поле. Он вошёл во вкус французской кухни и со временем стал настоящим гурманом, поглощая невероятные количества утиного паштета, лягушачьих лапок и овечьего сыра.
В свободное от приёма пищи время Большеухов смотрел телевизор, читал книги или лениво плескался в бассейне, так что не удивительно, что через несколько лет он поправился почти на тридцать килограммов, а его живот нависал над штанами, как тент над террасой.
Вначале Большеухова мучила ностальгия. Он вспоминал своих московских друзей, умопомрачительные пьянки в компании приятелей-актёров и прелестных наивных девушек, которые таяли от синевы его глаз и магического слова "актёр". Но постепенно тоска притупилась, и по мере того, как его тело становилось всё более грузным и округлым, мечты о молодости, свободе и наполненном страстью сексе возвращались лишь иногда в сновидениях, которые Пьер почти сразу же забывал, озабоченный тем, что он собирается съесть на завтрак. Пьер превратился в вялого перекормленного мопса, предпочитающего уют диванных подушек играм на природе с разношерстной собачьей сворой.
Но теперь всё будет иначе.
Пьер налил себе ещё бокал шампанского. Неожиданно мечты юности вновь ворвались в его душу. Прочь проклятые оковы супружеской жизни! Он, Петька Большеухов стал богатым и свободным французским графом. К чёрту луковый суп, консомэ и паштет из гусиной печёнки! Завтра, нет, прямо сегодня он начнёт тренироваться. Через пару месяцев он сбросит жир — и что тогда? Путешествие вокруг света на собственной яхте? Сексуальный туризм в Тайланд? Нет! Есть кое-что получше. Он приедет в Москву в белом костюме на роскошном золотом кадиллаке, так, чтобы все его знакомые поумирали от зависти. Возможно потом на деньги графини он даже снимет фильм с собой в главной роли, и, конечно, этот фильм непременно получит Золотую пальмовую ветвь на Каннском фестивале. А потом…
Неожиданно Большеухов замер с бокалом в руках, поражённый совершенно кошмарной мыслью.
"А вдруг это просто розыгрыш?" с ужасом подумал он. "Вдруг графиня попросила какого-нибудь своего приятеля позвонить мне и сказать, что она погибла? Вдруг откроется дверь, и на пороге возникнет эта высохшая стерва в рыжем парике?"
У Пьера закружилась голова. Пошатнувшись, он поставил бокал на столик и набрал номер полицейского участка.
— Да? Вы уверены? — спросил он, заставив свой голос звучать надрывно и тоскливо. — Да, мне сообщили, но я до сих пор не могу поверить в это! Это так ужасно! Только сегодня утром мы завтракали вместе и смеялись, и вдруг этот телефонный звонок… Взорвавшийся "феррари", обугленные кости… Я просто хотел убедиться. Да-да, я непременно подъеду, чтобы опознать вещи моей жены. Благодарю вас. До свидания.
Большеухов глубоко вздохнул и медленно с наслаждением выпил бокал шампанского. Затем он подпрыгнул в воздух и, издав дикий воинственный клич индейца на тропе войны, шваркнул бокал об пол.
— Ура! — по-русски закричал Пьер, потрясая в воздухе сжатыми кулаками. — Свобода, твою мать! Свобода, свобода, свобода!
— Свобода! Равенство! Братство! — потрясая в воздухе сжатыми кулаками, кричал Влад Драчинский.
— La liberté, l'égalité, la fraternité, — вторили ему яркие, как тропические птицы, панки.
Потрёпанный грузовичок "пьяджо" с открытым кузовом на всех парах мчал Драчинского к Парижу, городу его мечты. Попыхивающий уже пятой самокруткой с марихуаной водитель, похоже, решил, что он бороздит морские просторы на океанском катере, поскольку он бросал грузовик то влево, то вправо, забывая о том, что существует такая неприятная реальность, как полоса встречного движения.
Машины на встречной полосе при виде несущегося на них грузовика бросались в стороны, как вспугнутые рыбки, а водители хватались за сердце, грозили кулаком из окна и кричали что-то грубое и нецензурное.
Панки и Влад, тоже вкусившие прелестей гашиша, с весёлым хохотом падали друг на друга, цепляясь за борта кузова. Их тела и души неслись сквозь пространство и время. Они были счастливы.
Полное имя Драчинского было Владлен. Так его назвали по настоянию бабушки, убеждённой коммунистки, участвовавшей во взятии Зимнего дворца. Влад ненавидел это порождённое революцией имя, составленное из первых слогов имени и фамилии вечно живого вождя пролетариата. Идеи коммунизма с детства вызывали у Влада тошноту. Драчинский слушал "Битлз" и "Роулинг стоунз" и читал эзотерическую литературу. Он считал, что дух человека должен быть свободным от любых условностей — моральных или социальных.
Ещё он был поэтом и чрезвычайно этим гордился. К общественно полезному труду Драчинский относился с таким же глубоким отвращением, как и к коммунизму. Влад жалел о том, что он родился слишком поздно и не в той стране. Он хотел бы жить в шестидесятые годы в какой-нибудь колонии хиппи, среди родственных ему душ, способных оценить глубину его духовности и его выдающийся поэтический талант.
Впрочем, после появления на телеэкране Влада Сташевского, томно напевающего:
Драчинский читал свои стихи сексуально раскрепощённым студенточкам, на которых строки вроде:
Задумываясь о том, откуда в Африке берутся медные пряники, можно ли их жевать, или они такие твёрдые, что их приходится только сосать, как налитые женские груди, девицы впадали в некое подобие транса и становились лёгкой добычей любвеобильного поэта.
Восхищавшийся поэтическим даром Волошина Влад на всю жизнь запомнил его знаменитую фразу, что в мире есть только два места, где можно жить — это Париж и Коктебель.
В Коктебеле Драчинский бывал неоднократно на деньги, которые выделяли ему родители и бабушка-коммунистка, но на билет до Парижа их скудных доходов уж точно бы не хватило.
И тогда Влад решил стать хич-хайкером[2].
Это решение он принял после того, как прочитал книгу Эразма Васькина "Задарма по Европе и Америке". Эразм Васькин был знаменитым хич-хайкером. Он действительно ухитрился проехать более двадцати тысяч километров по Европе и Америке, не потратив на это удовольствие ни цента. Более того, по Европе Васькин путешествовал даже без визы. На польско-германской границе Эразм попросился в машину к одному немцу, и, воспользовавшись безответственностью польских и немецких пограничников, даже не потрудившихся проверить у пассажира документы, оказался в Объединённой Европе.
В книге "Задарма по Европе и Америке" Васькин детально объяснил начинающим хич-хайкерам, как нужно себя вести, чтобы зажравшиеся скучающие иностранцы жалели их и обеспечивали пищей и иногда даже кровом. Эразм описал, в каких местах и на каких дорогах имеет смысл голосовать, а на каких нет, и дал множество других полезных советов.
Влад выяснил, что в Соединённых Штатах одиноких мужчин, голосующих на дорогах, обычно подбирают или сексуально озабоченные дамы бальзаковского возраста и старше, или гомосексуалисты, причём в процентном соотношении гомосексуалисты значительно преобладали.
К гомосексуалистам Драчинский относился достаточно настороженно, хотя он и считал себя человеком без предрассудков. Впрочем, ехать в Америку он и не собирался. Влада ожидал город его мечты — Париж.
Не желая, подобно Эразму Васькину, к тому времени без вести пропавшему в Индо-Китае, пересекать границу без соответствующих документов, Драчинский получил загранпаспорт и через турфирму оформил Шенгенскую визу в Германию сроком на один месяц. Затем он засунул в рюкзак спальный мешок, пару запасных носков и трусов, блокнот и ручку для написания стихов, бутерброд с сыром, луковицу и бутылку "Фанты". Выехав на автобусе за пределы московской кольцевой дороги, Влад сбросил рюкзак на обочину Белорусского шоссе и, согласно совету Эразма Васькина, принялся голосовать скромно, без излишней агрессивности, но в то же время с достоинством хорошо воспитанного человека.
Под Витри ле Франсуа заросшего щетиной и подванивающего псиной Влада подобрал разрисованный карикатурными женскими грудями и задницами грузовичок с панками, направляющимися в Париж на международный фестиваль Альтернативных Движений.
Готовясь к путешествию по Европе Драчинский серьёзно занялся изучением иностранных языков, и, удобно разместившись в кузове, он тут же принялся оживлённо болтать со своими спутниками. Узнав, что Влад добрался во Францию на попутках аж из самой России, панки восхищённо заохали, кивая расцвеченными всеми цветами радуги причёсками.
Примерно через час, выкурив по паре косячков, вся компания пришла к выводу, что и коммунизм, и капитализм — это говно, и пора совершить Новую Альтернативную Революцию. Затрудняясь придумать лозунг для Новой Альтернативной Революции, панки, подначиваемые Драчинским, решили извлечь на свет лозунг революции старой.
— Свобода, равенство, братство, — потрясая в воздухе сжатыми кулаками, кричал Влад.
На горизонте вспыхнули огни. Они стремительно приближались. Париж надвигался на Драчинского неотвратимо, как старость.
Харитон Ерофеев с бокалом красного вина вытянулся на диване. Ему было смертельно скучно. День был в точности такой же, как и все предыдущие, если не считать того, что солнце припекало особенно немилосердно. С утра он съездил на нудистский пляж, погонял на скутере по заливу Ангелов, пару раз полетал на параплане, пообедал на открытой террасе дорогого ресторана, посетил музей Матисса, массажный салон, взял урок гольфа, поужинал в ресторане гольф-клуба и, наконец, вернулся домой. Было только девять вечера. Впереди Ерофеева ждала долгая ночь, отравленная ностальгией.
Харитон лениво потянулся за местной газетой, так и не прочитанной с утра.
— Графиня, — мечтательно пробормотал Ерофеев. — Подумать только, настоящая французская аристократка, голубая кровь — и надо же! Такая нелепая смерть! "Может быть, мне тоже стоит купить графский титул? Или даже титул маркиза?" — подумал он. "Говорят, в Европе полно разорившихся аристократов, готовых уступить свой титул за сходную цену."
Харитон отложил в сторону газету и задумчиво отхлебнул вина из бокала. Денег на графский титул у него вполне бы хватило. Только всё горе в том, что купчая на титул ещё не делает из человека аристократа. Сколько бы титулов Ерофеев ни купил, для французов он всё равно останется невоспитанным мужиком, выросшим в богом забытой деревне Ульи Нижневартовского района, не знавшей, что такое электричество. Несмотря на то, что мечтавший "выбиться в люди" смышлёный паренёк, получивший начальное образование у раскулаченного деревенского интеллектуала Кузьмича, ухитрился закончить техникум, а затем и институт, и впоследствии стать крупным партийным функционером и директором нефтегазового комбината, его манеры и народно-сибирская речь "а ля Горбачёв" никак не тянули на выросшего в аристократическом окружении графа или маркиза.
Когда началась перестройка и приватизация, и все крупные начальники и политические деятели принялись отчаянно разворовывать бюджетные деньги и проворачивать невероятные махинации с госсобственностью, Ерофеев решил тоже не упустить свой шанс. Он бодро приватизировал нефтегазовый комбинат, затем организовал несколько дочерних компаний, и принялся перекидывать кредиты с одного предприятия на другое. В конце концов Харитон ухитрился объявить комбинат, стоящий сотни миллионов долларов и разрабатывающий месторождение, чьи запасы нефти и газа оценивались экспертами в пятьдесят миллиардов долларов, банкротом, и продал обанкротившееся предприятие американской фирме за совершенно невероятную для здравого рассудка сумму в 299 долларов.
Провернув эту грандиозную операцию, Ерофеев по-быстрому слинял из страны и купил роскошный особняк в курортном местечке Болье, расположенном на Лазурном Берегу между Ниццей и княжеством Монако.
Естественно, что назойливые журналисты вытащили на свет факт продажи комбината, о нём сообщалось во всех газетах, о нём возмущённо вещали телеведущие, но, как всегда бывает в России, народ покричал и успокоился. В нефтегазовой афёре были замешаны такие высокие шишки, на ней были заработаны такие огромные деньги, что копаться в ней до конца не посмели бы ни следователи по особо важным делам, ни госкомиссии, ни Интерпол.
Проблема была в том, что по некоторым уголовно-политическим соображениям, Харитон Ерофеев не мог вернуться в Россию. Окрестности Ниццы казались ему относительно безопасным местом, поскольку русская мафия, собирающая дань с эмигрировавших "новых русских" в основном кучковалась в Испании, Англии и Соединённых Штатах.
От Монако — "города принцев" до Болье было всего двадцать километров, а окрестности Монако и Ниццы контролировались полицией с особым тщанием. Здесь было слишком много аристократов и миллионеров, чтобы Франция могла позволить преступникам, и, в особенности, русской мафии, орудовать на Лазурном Берегу.
Так Харитон оказался в окружении столь любимой им французской аристократии. На его счетах в банках Швейцарии и Каймановых островов лежало более трёхсот миллионов долларов. На эти деньги он мог позволить себе почти всё, что угодно. Его тяжёлая трудовая жизнь в России закончилась. Он вышел на пенсию и превратился в рантье. Теперь его главной проблемой стало изобретение новых приятных развлечений и сюрпризов, которыми он мог бы побаловать себя, любимого. И это было ужасно. Ерофеев невыносимо страдал от скуки и одиночества.
Французский бомонд относился к "новому русскому" с высокомерным презрением. Даже официанты в ресторанах откровенно посмеивались над неуклюжими манерами бывшего нефтяного магната, над тем, что он не умеет разделывать лангустов, не знает, как правильно есть спагетти, и запивает рыбу красным вином.
— Ceux-ci terrible russe! Ils sont insupportables…[3] — шептались за столиками хорошо одетые пары в престижном ресторане "La Dentillere", глядя на то, как Ерофеев, тихо рыгая, швыряет на стол непристойно щедрые по французским меркам чаевые.
Слыша их шёпот, Харитон краснел и злился. Несмотря ни на что, в душе он был патриотом, и ему было стыдно за то, что издеваясь над ним, нахальные французы смеялись над Россией.
— Откуда они знают, что я русский? Почему они не принимают меня за американца или, на худой конец, за поляка? — поманив пальцев официанта, спросил его однажды Харитон.
— Потому что вы глаз прищуриваете, — усмехнулся официант.
— Как это? — не понял Ерофеев.
— Это такой анекдот, — объяснил официант. — Приходит русский турист в бар и на чистом французском языке заказывает кофе.
— О, так вы из России! — говорит бармен.
— А как вы узнали, что я русский?
— Очень просто, — отвечает бармен. — Вы сахар в чашке ложечкой размешали, а ложечку из чашки потом не вынули.
"Ладно", — думает русский. "Я это запомню".
Пошёл он в другой бар. Заказал кофе, размешал ложечкой сахар, вынул её и положил на блюдце.
— О, вы русский! — сказал бармен.
— Но как вы узнали? — поразился турист. — Я ведь ложечку из чашки вынул.
— Ложечку-то вы вынули, а когда кофе пьёте, глаз всё равно прищуриваете, чтобы ложечка в него не попала.
Тут русский уже из принципа пошёл в следующий бар. Заказал кофе, вынул ложечку, глаз не прищуривает.
— Вы русский! — говорит ему бармен.
— Но откуда вы знаете! — изумлённо воскликнул турист. — Я ведь ложечку вынул и глаз не прищуривал.
— Ложечку-то вы вынули, — кивнул головой бармен. — Только потом положили её к себе в карман.
Харитон тяжело вздохнул. Ему было обидно за державу.
"Ничего, зато мы им в 1812 году в лучшем виде задницу надрали", мстительно подумал он. "Небось когда драпали из-под Москвы, не думали о хороших манерах."
— Вы уж извините, — сказал официант. — Но русские всегда так или иначе "глаз прищуривают", поэтому вас так легко узнать.
Сейчас Ерофеев жалел, что так и не женился. Возможно, с женой, он не чувствовал бы себя таким одиноким. Впрочем, в России ему было не до того. Пробираясь на вершину успеха, Харитон не успевал задумываться о чувствах. Работа, учёба, курсы повышения квалификации, бесконечные общественные нагрузки, политинформации, интриги, не оставляли ему времени для личной жизни. Конечно у него были кое-какие связи с женщинами, но эти связи были мимолётными и не оставляли глубокого следа в его душе.
Ерофеев с ностальгией вспоминал времена, когда он был всемогущим директором нефтегазового комбината, о роскошных дорогих проститутках, готовых выполнить любое его желание, об умопомрачительных пьянках в сауне, об уважении, которое оказывало ему районное начальство и даже крупные чины из Москвы. Он скучал по азарту борьбы, по интригам, по друзьям и, как ни странно, даже по врагам. Пусть он тогда рисковал, пусть он ходил по лезвию ножа, но зато он жил полной жизнью! Его уважали и боялись. Его слова ловили на лету. А что теперь? Презрительные перешёптывания разжиревших французских буржуа и насмешливые взгляды официантов?
Харитон допил вино и отставил в сторону пустой бокал.
"Так больше продолжаться не может", — подумал он. "Если я буду сидеть здесь и размышлять, то конце концов сойду с ума."
Ерофеев поднялся и решительно направился в гараж. Через несколько минут его чёрный "порше" мчался по направлению к Ницце. В память о прошлом Харитон решил вдребадан напиться в уютном артистическом кафе "Маленький Париж".
Пьеру Большеухову казалось, что ещё чуть-чуть, и его лицо сведёт судорогой. Похороны длились почти три часа, и изображать всё это время глубокое и искренне горе было непросто даже для бывшего артиста. В душе безутешного вдовца время от времени вздымались волны столь бурного и неудержимого ликования, что он принимался хохотать, как безумный. В такие моменты Пьеру приходилось наклоняться вниз и закрывать лицо руками, чтобы окружающие принимали его гомерический смех за неконтролируемые истерические рыдания.
Родственники графини вздрагивали и косились на него, а на лицах бездушных, как голодные акулы, представителей прессы даже появлялось обычно не свойственное им выражение недоуменного сочувствия. Их недоумение вызывалось тем, что бурная половая жизнь графини Мотерси-де-Белей ни для кого не была секретом, в то время как муж графини мог считаться образцовым семьянином. Журналисты не понимали, как могло случиться, что monsieur Bolsheuhoff за одиннадцать лет брака с этой старой высохшей нимфоманкой, которой перестали помогать даже дорогостоящие косметические операции, ухитрился сохранить силу страсти влюблённого Ромео. Странные люди эти русские. Загадочные и странные. В то же время это было романтично и могло взволновать читателей. Журналисты снимали корчащегося и содрогающегося от замаскированного под рыдания хохота Пьера, и на их глаза наворачивалась непрошенная слеза.
Наконец церемония закончилась, и monsieur Bolsheuhoff, попрощавшись за руку с родственниками жены и выражающими соболезнование совершенно незнакомыми ему людьми, забрался в свой ягуар и газанул с неприличной поспешностью.
Отъехав от кладбища, Пьер свернул на просёлочную дорогу и вскоре съехал на обочину около небольшой сосновой рощи. Только сейчас он смог дать волю своим чувствам. Большеухов подпрыгивал на сидении и хохотал, восторженно колошматя по рулю сжатыми кулаками.
— Au revoir, паскудная французская шлюха! — кричал он. — Arrivederchi, графиня Мотерси-де-Белей! Покойся с миром, старая лахудра! Пусть земля тебе будет пухом, а земляные черви — любовниками! А я буду жить! Ох, как я теперь буду жить!
Поперхнувшись слюной, Пьер закашлялся. Это немного успокоило его. Большеухов расслабленно откинулся на спинку сиденья.
— И что теперь? — спросил он сам у себя. — С чего мы начнём?
Пьер задумался. Он был свободен. Он мог ехать куда угодно и быть с кем угодно.
— Кафе "Маленький Париж"! — наконец произнёс он. — Это именно то, что мне нужно.
Харитон Ерофеев негромко, но смачно выругался. Какой же он идиот! Как только он не догадался заранее позвонить и заказать столик!
"Маленький Париж" был заполнен до отказа, и, зная характер богемных завсегдатаев этого заведения, Харитон понимал, что ждать свободного столика придётся очень долго. Ждать не хотелось. Конечно, можно было бы выпить и в другом месте, но Ерофеев не стал бы миллионером, если бы не привык всегда добиваться своего.
Харитон ещё раз обвёл взглядом артистическое кафе. В углу за столиком, рассчитанным на четверых, сидел грузный высокий блондин. Радость, светившаяся на лице блондина странно контрастировала с его строгим чёрным похожим на траурный костюмом. И хотя Ерофеев знал, что во Франции столик, за которым сидит хотя бы один человек, считается занятым, а подсаживаться к незнакомым людям было дурным тоном, он решил наплевать на приличия. Пусть эти заносчивые французы думают что хотят, он всё равно станет поступать по-своему.
— Вы позволите? — спросил он у блондина.
— Держу пари, что вы русский! — весело воскликнул блондин, и улыбка на его лице стала ещё шире. — Садитесь пожалуйста. Мне будет только приятно, если вы составите мне компанию.
"Твою мать, и этот туда же! " — мелькнуло в голове Харитона. " Я же не прищуриваю глаз! И ложечку в карман не кладу. Как же он догадался?"
Удивлённый тем, что незнакомец застыл в неловкой позе, со странным выражением лица уставившись на него, Большеухов сделал изящный жест рукой, приглашая Ерофеева занять место за столом.
— Но как вы догадались, что я русский? По акценту? — спросил Харитон.
— По повадкам, земляк, по повадкам, — переходя на русский язык, усмехнулся Пьер. — Разрешите представиться. Пётр Большеухов, граф Мотерси-де-Белей. Можете звать меня Пьер.
— Земляк? Граф Мотерси-де-Белей? — в замешательстве повторил Ерофеев. — А графиня Жозефина Мотерси-де-Белей случайно не ваша родственнница?
— Была моей родственницей, — уточнил Пьер. — А нынче моя драгоценная жёнушка почивает в бозе в семейном склепе на кладбище Сан Антуан де ла Мер. Потому и праздную. Надеюсь, вы разделите со мной эту радость. Вы позволите угостить вас шампанским?
Харитон расслабился. Он не мог поверить своей удаче. Встретить земляка, да ещё к тому же аристократа — такое не каждый день случается.
— Я с удовольствием выпью с вами, — опускаясь на стул напротив Пьера, сказал Ерофеев. — Я читал в газете о похоронах графини. Разрешите выразить вам мои искренние соболезнования.
— Какие соболезнования, cher ami[4]! — воскликнул Большеухов. — К чёрту соболезнования! Поздравьте меня! Поздравьте меня от всего сердца!
Драчинский попросил высадить его в районе Монмартра, о котором он столько слышал и читал. Панки на прощанье дружески расцеловали его, оставив на щеках Влада следы синей, чёрной и салатовой губной помады. Они объяснили, что по ночам обычно тусуются в баре "Безумная метла" на рю де Клемон и приглашали навестить их.
Наконец грузовичок укатил, окатив Драчинского облачком выхлопных газов, и Влад остался один в сердце ночного Парижа. Драчинский посмотрел наверх, но не увидел звёзд. Свет сотен витрин был настолько ярким, что звёзды не могли соперничать с ним, и небо было тёмным, тусклым и безжизненным. Но это не имело значения. Наконец он был в городе своей мечты. Ночной Париж сиял обманчивым блеском фальшивых драгоценностей.
Влад спросил у прохожего, как пройти к Плац Пигаль. Он был так возбуждён, что решил бродить по улицам до утра.
Большеухов и Ерофеев приканчивали уже вторую бутылку шампанского. После первой бутылки они подружились, а к середине второй перешли на "ты".
— Завещание огласят через три дня, — доверительно сообщил Харитону Пьер. — У этой стервы нет близких родственников, только какие-то дурацкие кузены да племянники. Я буду единственным наследником. Так она мне сказала. Ей-богу, у меня давно было искушение прикончить её, но подозрение в первую очередь пало бы на меня, а в тюрьму мне не хотелось. Хотя, если подумать, я и так прожил одиннадцать лет в тюрьме, правда, надо признать, что эта тюрьма была на редкость комфортабельной.
— Какое счастье наконец встретить земляка! — не слушая его, говорил о своём Ерофеев. — Мне эти французы давно уже поперёк горла сидят. Хорошие манеры, видите ли! Уж нельзя ни чихнуть громко, ни сморкнуться, ни чёртова омара пепельницей по башке долбануть. У этой проклятой зверюги такой панцирь, что его и дрелью с алмазным сверлом не возьмёшь.
— Омара вскрывают специальными щипцами. Я тебя научу, — пообещал Большеухов.
— Всё равно ненавижу французов, — с пьяным упрямством заявил Харитон. — И зачем только я тогда прочитал "Трёх мушкетёров"?
— Ты лучше их пожалей, — посоветовал Пьер. — Дикая нация. В то время, как русские в средние века в баньках чуть ли не каждый день парились и избы свои в чистоте содержали, вся французская знать во вшах ходила. У них даже были специальные чесалки для спины, чтобы насекомые особенно не донимали, что-то вроде украшенной драгоценными камнями женской кисти на длинной рукоятке.
— Да неужели? — ужаснулся Ерофеев.
— Историю знать надо, — усмехнулся Большеухов. — Знаменитая Анна Австрийская в своей жизни мылась всего два раза — когда принимала первое причастие, и когда выходила замуж за Людовика ХIII, а в остальное время она только иногда протирала тело влажной тряпочкой, да духами обливалась. Нужду господа дворяне справляли прямо под лестницами Лувра, а помои французы выливали из окон прямо на улицы. Представляешь, какая тут вонь была?
— Да как же так? — оторопел Харитон. — Почему же теперь у них чисто, а у нас грязно?
— Диалектика, — пожал плечами Пьер. — Потому у них сейчас и чисто, что раньше грязно было. Поживши в грязи, они приучились чистоту ценить. А русскому народу бардака захотелось. Вот пролетарскую революцию и устроили. Теперь расхлёбывают, да, похоже, не скоро расхлебают.
— Да-а-а, — задумчиво протянул Ерофеев. — Странные существа люди. Да что мы всё шампанское, да шампанское! Пора чего-нибудь покрепче хлебнуть. Как насчёт коньячка?
Большеухов не возражал.
Услужливый официант, склонившись в поклоне, наполнил бокалы.
Оркестр негромко играл ностальгические блюзы. Беседа текла и текла своим чередом. За окнами занимался рассвет.
Под утро усталый и смертельно голодный Влад, протопавший по городу своей мечты не менее пятнадцати километров, добрёл до La Gare du Nord — Северного вокзала, и, плюхнувшись в кресло в зале ожидания, заснул, как убитый.
Проснулся он около полудня от того, что ему на лицо что-то брызнуло. Плохо соображающий спросонья Драчинский вытер лицо ладонью и, приоткрыв глаза, тупо уставился на руку. Рука была перепачкана кровью. Вида крови Влад не выносил.
Взвизгнув от ужаса, Драчинский вскочил и спрятал окровавленную руку за спину, с брезгливым отвращением вытирая её о штаны.
— Excusez-moi, je vous en prie! Je regrette beaucoup ce qui s´est passé,[5] — услышал он.
Влад обернулся на звук. Рядом с креслом, в котором он провёл ночь, сидела высокая высохшая монашка лет восьмидесяти. Монашка, пожав плечами, указала на щедро сдобренный кетчупом хот-дог, который она сжимала в руке, и смущённо улыбнулась.
Драчинский осторожно поднёс руку к лицу и понюхал её. Рука пахла томатным соусом. Так это была не кровь!
— Ничего! Всё в порядке! — сказал по-французски Влад.
Монашка ещё раз улыбнулась.
Дразнящий запах горячего хот-дога почти загипнотизировал голодного Влада. Драчинский, не мигая, уставился на надкушенную булочку с сосиской.
Видимо, монашке приходилось и раньше видеть подобные взгляды, потому что она, улыбнувшись, достала из большой пластиковой сумки ещё один завёрнутый в салфетку хот-дог и протянула его Владу.
— Господь не оставит голодного в беде, — сказала монашка.
— Очень на это надеюсь, — пробормотал хич-хайкер, и, поблагодарив щедрую старушку, направился к выходу.
Чуть-чуть не дойдя до двери, он остановился. Драчинский решил сначала доесть хот-дог, чтобы не думать о пище в тот торжественный момент, когда он впервые в жизни увидит Париж при дневном свете. Это был миг, которого он ждал много лет. Влад на мгновение прикрыл глаза, проигрывая в своём воображении образ "столицы Европы, моды и секса", единственного месте в мире, помимо Коктебеля, где, по мнению Волошина, можно было жить. Он представлял Париж огромным прекрасным городом с широкими проспектами и красивыми домами. Этот город был чист, зелен и светел, а по его улицам шагали счастливые беззаботные люди.
Драчинский распахнул дверь и вышел на улицу. Он расправил плечи и полной грудью вдохнул парижский воздух. Сделав несколько шагов, Влад упал, поскользнувшись на кучке свежих собачьих экскрементов.
Пьер Большеухов и родственники графини собрались в просторном кабинете Жюля Вернеля, нотариуса семьи Мотерси-де-Белей.
Пьер нервно постукивал пальцами по подлокотнику кресла. Хотя он был уверен, что за отсутствием близких родственников всё состояние графини достанется ему, он нервничал. С этой проклятой истеричной нимфоманкой ни в чём нельзя было быть уверенным.
Вернель медленно и торжественно достал из ящика стола большой коричневый конверт и распечатал его. Пьер и родственники графини затаили дыхание.
— Я, графиня Жозефина Мотерси-де-Белей, находясь в здравом рассудке и твёрдой памяти, — прочитал нотариус, — завещаю всё своё движимое и недвижимое имущество, в том числе акции и банковские вклады…
Жюль сделал многозначительную паузу и обвёл взглядом собравшихся. Хотя лицо нотариуса было строгим и серьёзным, Большеухову почему-то показалось, что в его глазах таилась усмешка.
— … Лионскому обществу защиты прав сексуальных меньшинств, — закончил предложение нотариус.
Пьер глухо вскрикнул и потерял сознание.
Харитон Ерофеев отрабатывал стиль "батерфляй". Его мощный тренированный торс взмывал над поверхностью воды, как тело играющего в волнах серебристого дельфина. Харитон чувствовал себя молодым и сильным. Впервые за долгие месяцы жизни во Франции ностальгия оставила его. Наконец-то он встретил родственную душу, земляка, к тому же богатого и вхожего в высшее общество Лазурного берега. Теперь никто не посмеет насмехаться над русским миллионером, к тому же другом графа Мотерси-де-Белей.
"Мы им ещё покажем!" — подумал Ерофеев.
Что именно и кому он собирается что-то показать, Харитон пока не придумал, но это не имело значения. Главное, что подобная мысль вдохновляла и возбуждала его. Живя в России, Харитон ненавидел эту страну тупоголовой и жестокой "братвы", алкоголиков-пролетариев, крестьян, не желающих работать на земле, коррумпированных до последнего предела чиновников и способных только на бессмысленную болтовню интеллигентов.
Лишь поселившись в Болье, Ерофеев понял, что такое патриотизм. Сам не понимая почему, он чувствовал, что готов целовать родную промёрзлую землю и пускать слезу умиления при виде набивших оскомину грязноватых русских берёзок. Читая о том, что Солнцевская мафия захватила рынки сбыта наркотиков в Коста-Рике и что из кварталов в Нью-Йорке, в которых поселяются русские, уходят даже негры, Харитон неизменно чувствовал необъяснимый для него самого прилив гордости за взрастившую его страну.
Конечно в глубине души он понимал, что предпочёл бы, чтобы Россия была великой державой, родиной знаменитых учёных и деятелей искусства, страной, экспортирующий свою продукцию во все уголки земного шара и диктующей свои условия странам всего мира, но, увы! — это оставалось несбыточной мечтой.
"Пусть наша экономика в дерьме, но зато хоть мафия на высоте", думал Ерофеев. "Хоть этим мы можем гордиться. Даже итальянская Коза Ностра щенки по сравнению с нашими беспредельными "братками", не говоря уж об этих распевающих рэп гарлемских неграх или обезьяноподобных выходцах с Ямайки. Хоть в чём-то, но всё же мы лучшие.
Ерофеев выбрался из бассейна и, накинув халат прямо на мокрое тело, велел слуге принести холодного пива и лёг в шезлонг.
Взяв со столика журнал "Les Nouvelle Chaude" — "Горячие новости", посвящённый жизни знаменитостей и великосветского общества, Харитон стал лениво просматривать его страницы. Всё было как обычно. Кто-то из великих ходил за покупками, кто-то с кем-то целовался на улице, кто-то на девятом месяце беременности позировал в бикини от недавно застреленного любовником-гомосексуалистом Версаче.
Ерофеев листал страницы почти машинально, особо не задумываясь над тем, что он видит. Его мысли были заняты патриотическими размышлениями о том, как доказать всему миру, что русские тоже не лыком шиты и что, несмотря на временные трудности, они продолжают оставаться великой нацией.
Неожиданно его взор задержался на набранном броскими красными буквами заголовке:
Харитон с неожиданным интересом уставился на многочисленные фотографии Стефании, весьма привлекательной в свои 34 года. Лицо Стефании действительно было хмурым и печальным. Принцесса была в оранжево-жёлтом бикини, а её тело украшали затейливые татуировки.
"Надо же, как разукрасилась, ну прямо как в зоне", подумал Ерофеев. "А ещё принцесса. И куда только её отец смотрит?".
Где-то в глубине его сознания забрезжила ещё чётко не оформившаяся мысль. Эта мысль будоражила и волновала. Харитон с неожиданным интересом принялся читать статью.
Ерофеев стал читать дальше.
Харитон задумчиво отложил журнал в сторону. Благодаря "жёлтой прессе" он был в курсе интимных подробностей личной жизни младшей принцессы Монако. Подобно многим аристократкам голубых кровей, Стефания питала неодолимую слабость к простолюдинам. Так что не было ничего странного в том, что она по уши влюбилась в своего телохранителя и вышла за него замуж, родив в этом браке двоих детей. Всё было хорошо до того момента, как один удачливый папарацци записал на видеокамеру, как муж принцессы Даниэль Дюкре в саду принадлежащего Стефании особняка занимается любовью с красивой и темпераментной итальянской моделью.
Даниэль понимал толк в сексе, модель тоже оказалась на высоте, и любительская видеозапись вполне могла бы соперничать с профессионально отрежиссированым порнографическим фильмом.
Разразился невероятный скандал. Плёнка с совершающим прелюбодеяние экс-телохранителем подпольно тиражировалась миллионами экземпляров и продавалась из-под полы. Копия плёнки была и у Ерофеева. Просматривая её Харитон только цокал языком, восклицая: "Ай да французы! Во дают, туды её в качель! Я б так не смог!"
От своего следующего телохранителя, Жана Раймонда Готлиба, Стефания тоже родила ребёнка, но до свадьбы дело так и не дошло. Готлиб также оказался излишне склонным к любовным афёрам на стороне, и тогда окончательно разочаровавшаяся в телохранителях принцесса влюбилась в официанта, чем чуть не свела в могилу своего отца, Ренье де Монако. И вот теперь сердце жаждущей любви Стефании снова свободно.
Погружённый в глубокую задумчивость Харитон не заметил, как Симон, его дворецкий, аккуратно поставил на столик поднос с кружкой пива и, не желая беспокоить хозяина, тихонько удалился. Пиво быстро нагревалось под жгучими лучами средиземноморского солнца.
Мысль, всё это время не дававшая покоя Ерофееву, наконец, окончательно сформировалась у него в голове.
— Да! — воскликнул Харитон, и, схватив кружку пива, залпом выпил его.
Пиво было тёплым, но он не обратил на это внимания. В его жизни снова появилась цель. Он сделает это ради самого себя и во имя любви к России. Он ещё покажет всему миру, на что способны эти русские.
Ерофеев ударил молоточком в антикварный бронзовый гонг, призывая дворецкого.
Прекрасно вышколенный Симон, которого Харитон, предложив ему тройное жалование, переманил у своего соседа барона Шатиньи, откликнулся почти мгновенно.
— Принеси мне телефон! — скомандовал Ерофеев.
Он собирался позвонить Большеухову и сообщить ему, что следующим возлюбленным принцессы Стефании де Монако должен стать русский.
Пьер Большеухов лежал, широко раскинув руки и ноги, на роскошном персидском ковре. Его лицо покоилось в благоухающей перегаром луже собственной блевотины. С момента, когда его при помощи нашатырного спирта привели в чувство в кабинете нотариуса и, посадив на такси, отправили домой, прошло уже около пяти часов.
Впрочем, утверждать, что его отправили домой, было бы неверно. У Пьера больше не было дома. Он должен был освободить особняк графини Мотерси-де-Белей в течение сорока восьми часов. С собой он мог взять только одежду и личные вещи.
Вернувшись в особняк, Пьер заплакал. Потом он налил себе стакан коньяка и залпом выпил его. Затем он снова заплакал. Большеухов плакал и пил, снова пил и снова плакал. Время от времени его рвало, то ли от алкогольного отравления, то ли от горя. Так что когда зазвонил телефон, Пьер валялся на ковре почти без признаков жизни.
— Простите, месье, — сказал Ерофееву слуга. — Хозяин дома, но он не может подойти. Он очень плохо себя чувствует. Кажется, он заснул, и я не могу его будить.
— Ладно. Передайте ему, что я позвоню завтра утром. Или если он вдруг проснётся, пусть сам позвонит мне, — несколько разочарованно произнёс Харитон.
"Ненавижу свиней", подумал Влад Драчинский. "До чего же мерзкие животные!".
Свиньи мирно похрюкивали и с любопытством смотрели на Влада. Они были настроены более дружелюбно.
Прекрасно, когда человек умеет мечтать. Замечательно, когда он живёт ради мечты. Достойны всяческого восхищения попытки воплотить свою мечту в жизнь. Плохо бывает лишь когда мечта не вписывается в реальность.
Мечта Драчинского отличалась от реальности, как эксклюзивный "Ламборгини-Миура" стоимостью в полмиллиона долларов от "горбатого" "запорожца" 1965 года выпуска. Влад понял это после того, как он больно ударился лицом об асфальт, поскользнувшись на собачьем дерьме.
Париж его мечты был полон простора, света и красоты. Реальный Париж был полон собачьих экскрементов, мусора и грязных отвратительно воняющих арабов, которые, не стесняясь, справляли малую нужду прямо при свете дня посреди людных улиц. Туалеты в столице Европы были платными, а у арабов не было денег.
Такой грязи, как в Париже, Влад не видел даже на просторах любимой Родины. Казалось, люди не замечали расставленных повсюду урн и, не стесняясь, кидали на тротуар сигареты, обёртки от мороженного, пакетики из-под чипсов, старые газеты и бесчисленные рекламные листовки, которые распространители рекламы чуть ли не насильно всовывали в руки прохожих.
С захлёстывающими город волнами мусора безнадёжно боролись словно сошедшие с экранов голливудских боевиков высокие мускулистые негры в ядовито-зелёных флюорисцирующих комбинезонах. Большие пластмассовые мётлы в руках негров тоже были ядовито-зелёного цвета.
Каждую ночь сотни специальных машин убирали мусор и с помошью моющих средств надраивали до блеска улицы города, но жители французской столицы тоже были не промах, и к полудню Париж вновь утопал в разноцветных бумажках и собачьем дерьме.
Драчинский всегда любил собак. Но в Париже он их возненавидел. Собачьи экскременты были разбросаны повсюду на узких тротуарах, и вместо того, чтобы наслаждаться витринами и архитектурой, Влад был вынужден внимательно смотреть себе под ноги, чтобы снова не вляпаться в очередную собачью кучку.
Парижские собаки вызывали у Драчинского острую жалось. Он даже подумал, что Общество защиты животных должно было бы запретить держать в Париже собак, по крайней мере на территории старого города.
Улочки старого Парижа были узкими, просто невероятно узкими. Тротуары, на которых с трудом могли разойтись два человека, были заставлены лотками с овощами или дешёвым уценённым барахлом. По столь же узкой проезжей части непрерывно двигались машины, застревая в пробках, отчаянно сигналя и воняя выхлопными газами. Естественно, что для деревьев, газонов или травы места уже не оставалось. Обнаружить растения на улицах старого города было так же вероятно, как наткнуться на колосящиеся поля пшеницы в центре Сахары.
В этих каменных джунглях, лавируя между лотками, прохожими и машинами, тоскливо бродили многочисленные собаки, отчаянно отыскивая место, где они могли бы справить нужду. Драчинский с болью смотрел, как они, повинуясь природному инстинкту, скребли лапами по булыжникам или асфальту, пытаясь забросать кучку землёй, но к земле они смогли бы пробиться лишь с помощью отбойного молотка.
Но всё же парижане заботились о своих четвероногих любимцах. Парикмахерские для собак встречались почти так же часто, как и дамские парикмахерские, то есть на каждом углу, и, надо отдать должное — и дамы и собаки были пострижены и причёсаны по последней моде и выглядели очень даже презентабельно.
После стерильных, как коридоры престижной частной клиники, немецких городов и уютных, почти иллюзорных в своей пасторальности селений французской провинции, Париж казался громадной клоакой, и создавалось странное впечатление, что негров и арабов в нём было больше, чем европейцев.
Стены домов и памятники старины были исписаны баллончиками с краской. Надписи наслаивались друг на друга, создавая кошмарные разноцветные узоры. На тротуарах и на скамейках, прикрывшись газетами, спали бомжи. Дюжие полицейские лениво гоняли их и иногда от скуки избивали резиновыми дубинками.
К несчастью для себя, первое впечатление о Париже Влад получил в его бедной, северной части, где к западу от Монмартра сразу же начинался район арабских трущоб, куда белые люди боялись заходить даже днём. Трущоб Драчинский раньше не видел. Они его ужаснули.
И хотя за несколько дней, проведённых в столице Франции, Влад успел убедиться, что в Париже есть широкие проспекты, изумительной красоты парки, роскошные дворцы, соборы и монументы, первое впечатление, как и первая любовь, оказалось самым сильным, и Париж навсегда впечатался ему в память, как город собачьего дерьма, мусора и справляющих нужду посреди улицы грязных нечёсанных арабов.
Драчинский понял, что Волошин ошибался, а может быть Париж Волошина был совсем другим. Влад всю свою сознательную жизнь стремился к Парижу своей мечты, а оказавшись здесь, он убедился, что этого Парижа не существует. Разочарование было болезненным и тяжёлым. Лёжа на травке в Булонском лесу и с лёгким отвращением наблюдая за бродящими по ухоженным дорожкам парочками обесцвеченных перекисью гомосексуалистов, Драчинский понял, что ещё немного — и он впадёт в депрессию. Такого хич-хайкер просто не мог допустить. Бросив на землю кожуру от украденного на рынке банана, Влад решительным шагом направился к ближайшей автостраде. Он решил добираться к морю. Впереди его ожидали Марсель, Канны и Ницца.
Драчинский голосовал на шоссе под Лионом, когда разразился бурный, почти тропический ливень. Мгновенно промокший до нитки Влад огляделся в поисках укрытия. Метрах в двустах виднелись какие-то строения, но в наступивших сумерках трудно было разобрать, что это. Это оказалась ферма. Дом хозяев был заперт, на звонки никто не отзывался.
Отчаявшийся Влад перелез через загородку и забрался в ближайший сарай, оказавшийся хлевом. Он замёрз и был голоден. Свиньи, находящиеся в хлеву, напротив, пребывали в прекрасном настроении. Они что-то лениво хлебали из корыт, время от времени поглядывая на дрожащего от холода Драчинского круглыми бусинками глаз.
Свиньи раздражали Влада.
"Ещё немного, и я возненавижу весь мир", мрачно подумал голодный хич-хайкер.
Он достал из мешка, стоящего в углу, горсть ячменя и, опустившись на солому, принялся с отвращением жевать его под любопытными взглядами свиней.
Чем больше Харитон Ерофеев размышлял над своей идеей, тем больше она ему нравилась. Он должен найти и нанять красивого сексуального русского парня, который под его чутким руководством охмурит принцессу Стефанию и женится на ней, а затем введёт самого Харитона в высшее общество Европы. Возможно, Харитон даже вложит часть своих денег в игровой бизнес княжества Монако. Принадлежность к высшему обществу открывала ему массу возможностей для деловых контактов. И хотя он прекрасно знал, что делать большие деньги в Европе законным путём практически невозможно, поскольку доведённая до маразма бюрократия тормозила производство, а налоги съедали основную часть прибылей, думать об этом было приятно.
— Недаром говорят, что в Америке экономика двадцать первого века и социальное обеспечение девятнадцатого века, а в Европе экономика девятнадцатого века и социальное обеспечение двадцать первого века, — подумал Ерофеев. — Может стоило поехать в Америку?
В Америку Харитон не поехал по двум причинам: из-за русской мафии и потому, что там не было французских аристократов.
На самом деле заниматься бизнесом в Европе Ерофееву совсем не хотелось. Он забавлялся этой мыслью лишь для того, чтобы убедить себя самого, что идея подсунуть Стефании русского парня, чтобы поднять престиж России в глазах всего мира была не полностью бредовой и стоила того, чтобы воплотить её в жизнь.
Время от времени подсознание вытворяет с людьми странные вещи. Отцы втайне надеются на то, что дети воплотят в жизнь их нереализованные мечты. У Ерофеева не было сына, у него не было любимой женщины, он никогда не станет настоящим аристократом, но думая о том, как его ставленник будет действовать, соблазняя принцессу Монако, Ерофеев представлял на его месте себя самого — себя молодого и красивого, себя утончённого и изысканного, себя влюблённого и внушающего любовь. Даже сами по себе эти мечты были прекрасны. Так пусть прекрасная сказка станет былью, если не для него, то по крайней мере для какого-нибудь счастливчика, для своеобразной русской Золушки мужского пола.
Харитон усмехнулся у потянулся к телефонному аппарату.
"Интересно, что там приключилось с Большеуховым?" — подумал он. "Он так и не позвонил ни вчера, ни сегодня."
Не желая показаться навязчивым, Ерофеев не стал звонить утром. Уже почти четыре. Что ж, надо будет сделать ещё одну попытку.
Похмелье было мучительным и кошмарным, как китайские пытки. Пьер Большеухов подумал, что он умирает. Но, к сожалению, он не умирал. Он лишь страдал, и страдания его были невыносимы. Подлая стерва сдохла, не оставив ему ни гроша. Более того, через сутки он должен будет оставить дом, роскошный особняк Мотерси-де-Белей, в котором он прожил одиннадцать лет, одиннадцать прекрасных лет.
Дом больше не казался Пьеру тюрьмой. Это был рай, наполненный прекрасными воспоминаниями о восхитительных завтраках, которые ему приносили в постель вышколенные слуги, об обедах и ужинах, о сидении в шезлонге среди пылающих яркими огнями цветов. Но внезапно всё закончилось. Судьба в лице окончательно помешавшейся графини нанесла ему предательский удар в спину.
Он, Пётр Большеухов, старый, растолстевший и никому не нужный ни на родине, ни в этой чужой для него стране, завтра окажется выброшенным на улицу, как старый шелудивый пёс.
Пьер попытался заплакать, но у него не хватило сил даже на это.
В дверях появился дворецкий с трубкой в руках.
— Вас к телефону. Месье Ерофеев, — сказал он.
Большеухов наморщил лоб, мучительно припоминая, кто бы это мог быть.
— Вы будете говорить? — вежливо поинтересовался дворецкий. — Я могу сказать, что вас нет.
— Буду, — сделав над собой героическое усилие, — ответил Пьер.
Его руки так тряслись, что ему пришлось порядочно потрудиться чтобы как следует прижать трубку к уху.
— Пьер! Привет! — услышал он весёлый голос Харитона. — Что там с тобой стряслось? Перебрал, празднуя получение наследства?
Теперь Большеухов вспомнил, кто это был. Его новый знакомый. Мультимиллионер. Бывший директор нефтегазового комбината.
— Меня больше нет. Ты разговариваешь с мёртвым человеком, — простонал Пьер.
Слова он выговаривал с трудом.
— Что, так плохо? — озабоченно спросил Ерофеев.
— Хуже не бывает. Это конец, — не в силах сдержать себя, всхлипнул Большеухов.
— Подожди. Я сейчас приеду, — решительно заявил Харитон. — И запомни: русские никогда не сдаются. Всё будет хорошо.
— Спасибо, друг. Приезжай, — пробормотал Пьер.
Трубка выскользнула у него из рук и с глухим стуком упала на ковёр.
Марсель оказался ещё хуже Парижа. Если не считать роскошного широкого проспекта, ведущего от вокзала к старому порту и ещё парочки более или менее приличных улиц, больше смотреть было не на что. Улицы старого города были ещё более узкими, чем в столице. На них не было даже собак. Солнце раскаляло асфальт почти до точки кипения, так что народ предпочитал без особой необходимости не выходить из дома.
Влад обогнул длинный врезанный в тело города прямоугольник старого порта и вышел на пляж. Пляж был великолепен. Невероятно чистый песок отливал золотом, как кудри фотомодели, а лазоревое море было спокойным, словно налитое в блюдце молоко. Было трудно поверить, что Драчинский находится в городе, а не на далёком тропическом острове.
Пляж был заполнен народом. Очаровательные девушки в дразнящих бикини играли в волейбол с загорелыми мускулистыми парнями. Сбросив рюкзак на песок, Влад залюбовался одной из них, с чёрными, как антрацит, распущенными волосами, достающими почти до ягодиц. Занавес из волос взлетал и опускался, ненадолго открывая прямую сильную спину девушки и её красивые плечи.
За три недели путешествия на попутках Драчинский почти позабыл о том, что такое секс. Лучше бы он об этом не вспоминал. Влад снял с головы джинсовую панаму и словно бы невзначай прикрыл ею заметную выпуклость, появившуюся у него на джинсах.
Драчинский подумал, что если бы они были в России, он мог бы попробовать присоединиться к компании и, возможно, даже охмурить черноволосую красавицу, но у заросшего щетиной бродяги, не имеющего за душой ни франка, и к тому же и не мывшегося с тех пор, как он провёл ночь в хлеву, не было ни единого шанса.
Влад тяжело вздохнул, подхватил рюкзак и зашагал к воде. Дождавшись, когда опухоль на джинсах спала, он разделся и оглянулся вокруг, прикидывая, кого бы он мог попросить приглядеть за своими вещами, пока он будет плавать. Его выбор пал на солидно выглядящую даму средних лет в соломенной шляпке и больших тёмных очках.
— Присмотрите, пожалуйста, за моим рюкзаком, — попросил он даму по-французски.
Дама широко улыбнулась в ответ и кивнула головой.
— Не понимаю, что ты имеешь против носорогов, — сказал Харитон Ерофеев.
— Я ничего не имею против носорогов, — ответил Пьер Большеухов. — Просто мне сейчас не до них.
— Ладно, а как насчёт крокодиловой фермы? — спросил Харитон. — Мы могли бы пожить пару дней в африканской хижине на сваях, построенной над озером, кишащим крокодилами. И всё это почти рядом — всего 150 километров от Марселя.
— Вот это то, что нужно! — мрачно кивнул головой Пьер. — Меня сожрёт крокодил, и всё мои страдания разом закончатся.
— Какие страдания? — возмутился Ерофеев. — Трескаешь себе чёрную икру под греческий коньячок и ещё рассуждаешь о страданиях! Да и комната, которую я отвёл тебе, тоже не слишком смахивает на ночлежку!
— Я человек, у которого нет будущего, — драматически произнёс бывший актёр. Он всю жизнь мечтал о большой трагической роли. — Кто я теперь? Я, Пётр Большеухов, граф Мотерси-де-Белей! Кто я? Старик без родины, крова и денег! Нищий, вынужденный просить подаяния у людей, которые раньше считали за честь познакомиться с ним! Одинокий странник, обречённый на вечные скитания, пока смерть не настигнет его на каком-нибудь пустынном склоне Приморских Альп!
— Ты не старик и не нищий, ты просто жирный лентяй, который слишком привык к хорошей жизни, — жёстко сказал Харитон. — Но не беспокойся, тебе не придётся просить подаяния. Ты сможешь жить в моём доме, и ты будешь работать на меня.
— Работать? — с беспокойством поинтересовался Большеухов. — Что ты имеешь в виду?
— Об этом мы ещё поговорим. Есть тут у меня одна идея, — ответил Ерофеев. — А пока тебе надо встряхнуться, чтобы отвлечься от личных проблем. Так что решено — мы едем в сафари-парк Ла Барбен. Пока ты в депрессии, к крокодилам действительно лучше не соваться. А в Ла Барбен есть ещё и роскошный замок десятого века, заодно и его посмотрим.
— Ладно, поедем. Дались тебе эти носороги! — вяло кивнул головой Пьер. — Только мне уже ничто не поможет. А, кстати, сколько ты мне собираешься платить?
Харитон усмехнулся.
— Это будет зависеть от качества твоей работы, — сказал он.
Выбравшись из моря, Влад не увидел своего рюкзака. Кроссовок тоже не было. На песке остались только джинсы и футболка. Они источали устойчивый запах хлева и пота.
— Мадам? Мои вещи? Где они? Я же попросил вас последить за ними! — надеясь, что это всего лишь дурная шутка, обратился он к соседке.
Женщина в соломенной шляпке посмотрела на него и улыбнулась.
—
— Entschuldigen Sie mich, ich sage französisch nicht[6], — сказала она.
Хотя Драчинский и не знал немецкого, что такое "французиш нихт", он понял.
Лишившись рюкзака, он лишился всего — спального мешка, сменной одежды, фляжки с водой, пакетика с ячменём, украденным у свиней, и, что было хуже всего — он лишился блокнота со своими стихами. Хорошо хоть паспорт он хранил в заднем кармане джинсов.
Проклиная злодейку-судьбу вкупе с вороватыми французами, Влад натянул на себя одежду и побрёл прочь. Он решил отыскать рынок. Там он без труда сможет разжиться подпорченными бананами или яблоками.
Верблюд внимательно посмотрел Харитону в глаза и, задумчиво пожевав губами, плюнул ему в лицо.
Ерофеев отскочил в сторону, и, выхватив носовой платок, принялся с отвращением стирать с лица липкую жидкость.
Пьер Большеухов расхохотался в первый раз с тех пор, как он потерял сознание в кабинете нотариуса.
— Рад, что тебе весело, — недовольно проворчал Ерофеев.
— Ты был прав, — сказал Пьер. — Здесь действительно интересно.
— Как ты думаешь, он сделал это потому, что я русский? — задумчиво спросил Харитон.
— Было бы несколько странно подозревать верблюда в национализме, — заметил Большеухов. — Впрочем, чего не бывает. По-моему, это у тебя навязчивая идея.
— В французов он почему-то не плюётся, — упрямо сказал Ерофеев, — а в меня плюнул.
— Откуда ты знаешь? — удивился Пьер. — Может он и в французов плюётся?
— Сейчас мы это выясним, — заявил Харитон, усаживаясь на скамейку неподалёку от вольера с верблюдом.
Через час терпение Большеухова истощилось.
— Похоже, эта проклятая тварь больше не собирается плеваться, — сказал он. — Ни в французов, ни в немцев, ни в итальянцев, ни в русских.
— Русские здесь только мы, — заметил Ерофеев. — Давай подойдём к вольеру и посмотрим, плюнет ли он в нас.
— Ну уж нет! — возмутился Пьер. — Я за последние дни и так пережил достаточно потрясений. — Не хватало ещё, чтобы меня оплёвывал верблюд-русофоб.
— Ага! Я же говорил! — воскликнул Харитон. — Ты тоже считаешь, что он плюётся только в русских.
— Ничего я не считаю! — возразил Большеухов. — Он и плюнул-то всего один раз, может по чистой случайности.
— Сейчас мы проверим, была ли это случайность, — сказал Ерофеев, и, подойдя к вольеру, состроил верблюду страшную рожу.
Пьеру показалось, что морда верблюда растянулась в усмешке. Затем "корабль пустыни" втянул ноздрями воздух и, презрительно фыркнув, выпустил в лицо Харитона новый заряд желтоватой пенистой слюны.
Около ресторана "Конь императрицы" Влад потерял сознание от голода.
Очнулся он в небольшой комнатке, пропитанной дурманящим запахом жарящихся бифштексов. Над ним склонилась неплохо сохранившаяся старушка лет семидесяти. В её взгляде Драчинскому почудилось что-то странное. Почему-то ему подумалось об упырях, водящихся вот в таких вот уютных маленьких европейских домиках. Голова у Влада кружилась. Страшно хотелось есть.
Старушка мило улыбнулась, и Драчинский с удовлетворением убедился, что клыков у неё не было.
— Какой симпатичный мальчик! Ты студент? — спросила по-французски старушка.
— Нет. Я из России. Я путешествую по Европе, — слабым голосом ответил Влад. — У меня украли все вещи и деньги. Я умираю от голода.
— О, бедный мальчик! — старушка сочувственно поджала губы. — Я обожаю Россию. Мой прадед когда-то воевал там в армии Наполеона. Он научился там играть в шестьдесят шесть. Я с ума схожу от этой игры. Ты умеешь играть в шестьдесят шесть?
— Умею, — кивнул головой Влад. — Только сейчас я способен думать только о еде.
— Ну конечно! — старушка вскочила с места. — Не беспокойся. Я накормлю тебя роскошным обедом. Лежи спокойно, не двигайся. Я всё принесу сюда. Кстати, меня зовут мадам Одиль. А как зовут тебя?
— Меня зовут Влад, — сказал Драчинский.
— Очаровательное имя, — восхитилась мадам Одиль. — Кстати, я могу даже петь по-русски. Мой прадед выучил эту песню в России.
Старушка гордо выпрямилась и, вскинув голову, запела с ужасным акцентом:
Мадам Одиль строевым шагом направилась на кухню.
"Боже, храни меня", — подумал Влад.
— Ты с ума сошёл! — сказал Большеухов. — Ты точно сошёл с ума.
— Вовсе нет, — возразил Ерофеев. — Просто я патриот. Мне надоело, что эти проклятые французы невесть что о себе воображают и считают Россию страной третьего мира. Ты только посмотри, что творится — даже паршивый французский верблюд нагло плюёт мне прямо в лицо. Я никому не позволю безнаказанно унижать мою страну.
— Вряд ли этого верблюда можно считать французом, — заметил Пьер. — Скорее он ближе к арабам. Кроме того это просто тупое жвачное животное. Ну не понравился ты ему, ну, плюнул он в тебя, но я не понимаю, какое отношение ко всему этому имеет честь России и младшая принцесса Монако. Она ведь даже не француженка.
— Она
— Нет, что ты! — испугался Большеухов. — В душе я тоже патриот. И идея твоя мне нравится. Только я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Неужели ты собираешься предложить мне соблазнить Стефанию?
Ерофеев окинул его недоверчивым взглядом.
— Ты что, всерьёз полагаешь, что я могу рассчитывать на это? — удивился он. — Я же всё-таки не совсем сумасшедший.
— А что? — обиделся Пьер. — Подумаешь — немного лишнего веса. Я его в два счёта сброшу. А так я — красавец-мужчина, и под аристократа запросто канаю. Я в своё время на Мосфильме играл белогвардейского барона. И баб я охмурял запросто. Они просто пачками под меня ложились и ещё "спасибо" говорили.
— Вот именно, что
— В каком смысле? — поинтересовался Большеухов.
— Очень просто, — объяснил Ерофеев. — Ты научишь меня и кандидата в принцы хорошим манерам — как есть, как разговаривать, как ходить, как целовать дамам ручку, как говорить комплименты и так далее. Работёнка не пыльная и оплачивается хорошо.
— Согласен, — кивнул головой Пьер. — А где мы найдём парня, который охмурит принцессу?
— Я уже думаю над этим, — с загадочным видом сказал Харитон.
Яично-жёлтая "хонда" подобрала Драчинского под Марселем. Водитель "хонды", представившийся, как Альфонс-Франсуа де Сад, сказал, что едет в Канны. Если бы водитель сразу назвал своё имя, Влад, скорее всего, не сел бы в его машину, а может и сел бы. За полтора часа, которые он провёл на дороге с поднятой вверх рукой, около него затормозила только этот автомобиль.
Услышав имя маркиза де Сада, знаменитого автора порнографических романов, увековеченного в слове "садизм" и закончившего свою жизнь в сумасшедшем доме, Драчинский вздрогнул. Удача явно отвернулась от него.
— О, мой маленький эльф! — с плотоядной улыбкой обернулся к нему Альфонс-Франсуа. — Ты не против, если мы немного поиграем?
Рука де Сада скользнула к ширинке хич-хайкера и ловко расстегнула молнию на джинсах.
Драчинский заорал и изо всех сил рванул вверх рычаг ручного тормоза.
— Мы можем поужинать в Сен-Тропе, — предложил Харитон. — Там есть отличный греческий ресторан "Дионисос". Тебе нравится греческая кухня?
— Только без козьего сыра, — ответил Пьер. — Ненавижу козий сыр.
— Вот и отлично. Заодно сиртаки послушаем, — сказал Ерофеев.
— Смотри! Какой-то парень голосует на дороге! — указал пальцем Большеухов. — Кто же его здесь подберёт на скоростном шоссе?
— Только не я, — усмехнулся Харитон.
Чёрный "порше" вихрем промчался мимо Драчинского, обдав его струйкой выхлопных газов. Неожиданно Харитон резко вдавил в пол педаль тормоза.
— Ты что, спятил? Какого чёрта ты так тормозишь? — возмущённо воскликнул Пьер. — Если бы не ремень безопасности, я бы головой лобовое стекло выбил!
— Ты видел, что было написано на майке у этого парня? — спросил Ерофеев.
— Какое мне дело до того, что там написано? — раздражённо ответил Большеухов. — О господи, у меня теперь от этого ремня синяки на рёбрах останутся!
— Там было написано: "Я — агент КГБ", — не обращая внимания на его жалобы, многозначительно произнёс Харитон.
— Ну и что? — не понял Пьер. — По чекистам соскучился?
— А то, что он русский, — объяснил Ерофеев. — Это судьба!
— Какая судьба? Ты о чём? — недоумевал Большеухов.
Влад Драчинский бодрой рысцой бежал к так неожиданно затормозившему автомобилю, молясь о том, чтобы в нём не оказалось ещё одного маркиза де Сада.
— Подбросите в Канны? — задыхаясь, спросил он.
— Подбросим, сынок, подбросим, — по-русски ответил ему Харитон.
Эжен Карданю ударился об угол письменного стола и тихо выругался. Единственная комната его крохотной квартирки была настолько узкой, что передвигаться по ней, не натыкаясь на мебель, было не простой задачей, и бёдра Эжена всегда были в синяках. Эжен ненавидел свою квартиру, с окнами, выходящими в крошечный внутренний двор с серой бетонной стеной. Кроме того, рядом с его домом проходила железнодорожная ветка, и каждые десять-пятнадцать минут квартира заполнялась гулом проходящих поездов, а посуда на полке вибрировала и противно дребезжала.
Карданю отошёл в дальний угол комнаты, взял в руки маленькую латунную стрелу от игры "дартс" и, тщательно прицелившись, с силой метнул её в цель. Остро отточенный наконечник глубоко вонзился в левый глаз Ренье, принца Монако, портрет которого был приклеен к мишени тремя полосками прозрачного "скотча".
Эжен нехорошо усмехнулся, радуясь удачному броску.
— Монако больше не существует, хотя ты ещё не знаешь об этом, принц Ренье, — сказал он. — Но скоро ты об этом узнаешь.
Эжен Карданю работал кассиром банка "Сентраль франсез" в крошечной деревушке под Авиньоном. Это был маленький лысый человечек в больших круглых очках, под которыми его водянистые серые глаза казались огромными и выпуклыми, как у лягушки. Глядя на его тощую неуклюжую фигурку в дешёвом старом костюме, на его сутулую спину и нервную слегка подпрыгивающую походку, никто не заподозрил бы, что в этом скромном и незаметном банковском служащем течёт кровь Капетингов, и что он является прямым потомком незаконнорожденного сына легендарного французского короля Филиппа Четвёртого Красивого.
Тем не менее в жилах Эжена действительно текла королевская кровь. Его отец, Поль Карданю был богатым банкиром, владеющим несколькими домами в Париже, и огромным поместьем в окрестностях Ле-Плеси-Патэ, расположенным в двадцати километрах к югу от столицы.
Детство Эжена было безоблачным и прекрасным. Он резвился на просторах поместья, а десятки слуг были готовы выполнить любое его пожелание. Он был бойким и красивым мальчуганом, привыкшим к комплиментам и к всеобщему обожанию.
Несчастье случилось, когда ему исполнилось восемь лет. Поль Карданю ухитрился за одну ночь спустить в Монте-Карло всё состояние семьи и остался должен казино около двух миллионов франков. Пытаясь поправить положение, Поль похитил из фондов банка пять миллионов франков в надежде отыграться и всё вернуть, но и эти деньги отец Эжена оставил в княжестве Монако.
Банк заявил о пропаже денег, а Поль пустил себе пулю в лоб.
Разразился страшный скандал. Всё имущество семьи Карданю пошло с молотка, знакомые отвернулись от них, близких родственников у них не было. Три месяца спустя мать Эжена умерла от гнойного перитонита, и мальчика отдали в сиротский приют.
Эжен подрос, закончил бухгалтерские курсы и устроился работать в банке в богом забытой провинции. Зарплата была маленькая, и большую её часть съедал ипотечный кредит на покупку квартиры, несмотря на то, что квартира была маленькой, неудобной и дешёвой. Но это уже не волновало Карданю. Даже если бы его жилище было в десять раза больше, оно всё равно не сравнилось бы с поместьем в Ле-Плеси-Пате, а жить в другом месте он не хотел.
Эжен вёл замкнутую жизнь аскета. Он был старательным, хотя и не хватающим звёзд с неба работником. Начальство ценило его и доверяло ему. Всё свободное время Карданю посвящал исследованию своей генеалогии. Ему было стыдно за себя. Его предки были богатыми и знаменитыми людьми, способствовавшими процветанию Франции. А что сделал он? Ничего! Ровным счётом ничего.
Эжен так и не женился. Он настолько стыдился себя самого, что не хотел иметь наследников. Он ни разу в жизни не сходил с девушкой в кино, он никогда никого не целовал. Его жизнь казалась одним сплошным поражением. И единственным виновником его несчастий была крохотная полоска суши в два квадратных километра, расположенная на берегу Генуэзского залива. Княжество Монако, маленькое суверенное государство с его проклятыми игорными домами.
Карданю ненавидел всё, связанное с Монако и Монте-Карло. Когда по телевизору передавали новости о Монако, он принципиально переключался на другую программу. Но однажды он прочитал заметку в журнале, которая перевернула его жизнь.
Эжен узнал, что между Францией и княжеством Монако существует соглашение о том, что если в роду правящей династии Гримальди не будет прямых наследников, и династия прекратит своё существование, Монако автоматически потеряет свой суверенитет и войдёт в состав Франции.
Прочитав это, Карданю почувствовал, как у него перехватило дыхание. В его сознании словно вспыхнул ослепительный свет. Его унылая бессмысленная жизнь осталась позади, как воспоминание о затянувшемся ночном кошмаре. Эжен понял, что он был избран богом для Великой Миссии. Он, потомок Филиппа Красивого, войдёт в историю, как человек, присоединивший Монако к Франции. Чтобы осуществить это, достаточно было просто уничтожить наследников Ренье де Монако.
Жозефина Мотерси-де-Белей погладила пальцами воронёную сталь пистолета. Это был миниатюрный австрийский пистолет "Литтл Том" калибра 6,35мм. Такую опасную игрушку было нетрудно спрятать под платьем в набедренной кобуре, или под брюками в кобуре, пристёгивающейся к лодыжке.
Графиня подошла к зеркалу и, подведя губы ярко-красной помадой, прицелилась из пистолета в своё отражение.
— Паф, паф, — произнесла она, делая вид, что нажимает на курок, — и ты труп, мой великолепный Луиджи, мой темпераментный итальянец, посмевший изменить мне с этой вульгарной, размалёванной, как рождественский торт, горничной. Жозефина Мотерси-де-Белей не прощает измены.
Если бы Пьер Большеухов увидел в этот момент свою жену, он бы ни за что на свете не узнал её. Вместо высохшей пятидесятивосьмилетней старухи в огненно-рыжем парике в зеркале отражалась красивая породистая брюнетка лет сорока с осиной талией и дразнящим изгибом округлых бёдер.
О том, что она умерла, графиня узнала совершенно случайно около двух недель назад. Прочитав в газете о своей смерти, графиня была так потрясена, что в течение получаса глушила шампанское на террасе кафе в Сан-Ремо, а затем решила, что раз уж ей суждено было погибнуть, то она непременно должна воскреснуть в совершенно новом обличье, как Феникс, восставший из пепла.
Постепенно идея о том, что все, в том числе и её безмозглый разжиревший мужинёк, считают её мёртвой, возбуждала Жозефину всё больше и больше. Она представила себе ликование Пьера, возомнившего себя её единственным наследником. Она мечтала увидеть лицо своего муженька и всех прочих дорогих родственничков в момент, когда нотариус сообщит им, что она оставила все свои деньги Лионскому обществу защиты прав сексуальных меньшинств.
Пока будут выполнены все формальности по оформлению и передаче наследства, пройдёт несколько месяцев, так что об этом не стоит беспокоиться, денег она не лишится, а тем временем графиня, превратившись в призрак, сможет жить новой никому не ведомой жизнью. Что она собирается сделать в этой новой жизни, графиня пока не знала. Было ясно одно — она отомстит негодяю Луиджи, из-за которого она, собственно говоря, и погибла, а потом как следует подшутит над своим ни на что не годным и до смерти ей надоевшим муженьком.
Жозефина расхохоталась и, спрятав пистолет в сумочку, отправилась в ванную. Погрузившись в горячие бурлящие водовороты большого овального джакузи, графиня откинула голову на небольшую кожаную подушечку, перебирая в памяти события последних дней.
С Луиджи Манчини она познакомилась на рынке в Сан-Ремо. Жозефина заглянула туда, чтобы купить огурцов. Нарезая огурцы дольками, она накладывала их на лицо, пытаясь таким образом освежить свою сухую увядающую кожу.
— Графиня Мотерси-де-Белей! Неужели это вы? — восторженно воскликнул продавец.
Жозефина окинула его оценивающим взглядом. На Луиджи были надеты только джинсовые шорты с бахромой и короткая обтягивающая майка без рукавов.
"Боже мой! Этот парень сложен, как греческий бог", мелькнуло в голове у графини. "А какое у него тело, какие мускулы, какие глаза! У него взгляд дикаря из африканских джунглей! Настоящая секс-машина! Я готова изнасиловать его прямо здесь, на лотке с салатом и баклажанами! О, если бы я только могла это сделать!"
Стареющая графиня на мгновение забыла, зачем она пришла на рынок. Машинально она сжала в руке твёрдый продолговатый огурец, но ей казалось, что она держит в руке нечто совсем другое — упругую восставшую плоть молодого итальянского продавца.
Двадцатитрёхлетний Луиджи не был новичком в отношениях с женщинами. Когда ему было двенацать лет, подруга его матери, торгующая рыбой на том же рынке, посвятила его в тонкости секса. С тех пор Манчини непрерывно практиковался в этом непростом, но приятном искусстве, и в своём квартале он слыл роковым мужчиной. Матери молодых девушек боялись и проклинали его, а их братья точили ножи и провожали Луиджи горящими злобными взглядами.
Впрочем, инстинкт самосохранения был у Манчини достаточно развит, и он сторонился молодых красоток, чьи родственники могли причинить ему серьёзные телесные повреждения или, что ещё хуже, заставить его жениться на лишённой девственности девушке.
В основном Луиджи специализировался на скучающих иностранных туристках. Особенно ему нравились американки. Подобно многим своим соотечественникам, он восхищался Америкой и в то же время ненавидел её, в основном из-за того, что он торговал на рынке овощами, в то время как набитые деньгами американцы, считающие весь мир своим домом, попивали коктейли в барах и жарились на пляже под горячим средиземноморским солнцем.
Среди любовниц Луиджи было много богатых женщин, делавших ему дорогие подарки, но до сих пор он ни разу не спал с аристократкой. Манчини преклонялся перед аристократами.
Луиджи был благодарен господу за то, что тот наградил его красотой, практичным умом и неотразимой сексуальностью, но, к сожалению, господь позабыл, что без денег и положения в обществе это немного стоит. Красота с годами уходит, а деньги и происхождение остаются.
Регулярно читающий страницы великосветской хроники Луиджи был в курсе бесконечных любовных эскапад Жозефины Мотерси-де-Белей, поэтому он ничуть не удивился, прочитав во взгляде графини откровенное похотливое желание.
Манчини усмехнулся, и, нежно взяв не занятую огурцом руку графини, медленно поднёс её к губам и поцеловал, не сводя взгляда с её раскрасневшегося лица с жадно приоткрывшимся ртом.
Час спустя они стали любовниками. Это произошло в президентском люксе отеля "Бончиани".
Их связь продолжалась несколько месяцев. Луиджи был самым молодым, самым красивым и самым страстным любовником Жозефины. Его выносливость в постели казалась просто невероятной, почти патологической, а изобретательность в сексе не знала границ.
Графине казалось, что в объятиях этого рыночного торговца она молодеет по крайней мере на сорок лет. В конце концов Жозефина влюбилась в него, как школьница. Ей было наплевать на то, что Луиджи всего лишь примитивный и неотёсанный плебей. Он был мужчиной, с которым она хотела провести остаток своей жизни.
Но одно дело — иметь молодого любовника, а другое дело — развестись с мужем для того, чтобы выйти замуж за рыночного торговца. В первом случае ей завидовали, во втором над ней стали бы смеяться. Но влюблённой графине было уже всё равно. Приняв решение развестись с Пьером, она почувствовала огромное облегчение. Но прежде, чем поговорить с мужем, она решила сообщить обо всём Луиджи.
Решив сделать итальянцу сюрприз, графиня вскочила в "феррари" и, не предупредив его, помчалась в Сан-Ремо. Она хотела сказать ему, что через несколько месяцев они станут законными мужем и женой.
Жозефина затормозила на перекрёстке недалеко от рынка, где торговал овощами её возлюбленный. С раздражением поглядывая на красный огонёк светофора, она нетерпеливо барабанила пальцами по рулевому колесу. Мысль о том, что она готова "перейти Рубикон" и совершить худшее безумство в своей жизни, возбуждала её. Жар, зарождавшийся внутри живота при мысли о горячих ласках Луиджи становился почти нестерпимым. Графиня ёрзала на сиденье, чувствуя, как её трусики пропитываются влагой.
"О свадьбе я ещё успею поговорить", решила Жозефина. "Сначала я затащу его в машину, и он овладеет мной, как дикий изголодавшийся зверь, прямо на заднем сиденье. Я хочу, чтобы он разорвал на мне бельё, я хочу…"
Зелёный свет сменился жёлтым. Нога графини нетерпеливо напряглась на педали газа, и в этот момент ей почудилось, что в толпе пешеходов мелькнуло лицо Луиджи. Забыв о светофоре, графиня повернула голову. Её горло спазматически сжалось.
Это был действительно Манчини, и он был не один. Рука молодого итальянца на ходу ласкала загорелое бедро пышнотелой молодой девушки, в которой Жозефина признала горничную из отеля "Бончиани", в котором они обычно снимали номер. Прильнув к итальянцу, как плющ к ограде, горничная обнимала его за талию, а её кудрявая головка покоилась на плече у Луиджи. Прохожие, и мужчины, и женщины, оглядывались на красивую пару, столь откровенно демонстрирующую свои чувства, и на их лицах отражалась тоскливая зависть.
Уже зажёгся зелёный свет, сзади, как безумные, сигналили машины, но графиня не слышала клаксонов. Всё её внимание сосредоточилось на влюблённой парочке. Когда Луиджи с подругой завернули за угол, графиня, не понимая, что делает, выскочила из "феррари" и помчалась за ними, оставив в машине с широко распахнутой дверцей сумочку, парик и торчащие в замке зажигания ключи.
Водители заблокированных "феррари" автомобилей засигналили ещё громче. Они высовывались из окон и кричали, выразительно и непристойно жестикулируя.
Мария Анжела Маззини, состоявшая в моторизованной банде "Ангелы ада" с интересом наблюдала за этой сценой.
"Какая дура!" — подумала она, наблюдая, как графиня с безумным видом выскочила из машины и, расталкивая прохожих, помчалась по улице. "Только полная кретинка может бросить на улице "феррари" с заведённым мотором".
"Я буду ещё большей дурой, если не воспользуюсь случаем", решила Мария Анжела.
Швырнув в сторону недоеденное ореховое мороженное, она подбежала к машине, вскочила в неё и, захлопнув дверцу, нажала на газ.
Водители стоявших сзади автомобилей усмехнулись. Все они были мужчинами, и они дружно считали, что баба за рулём — это несчастье. То, что молодая и бойкая прошмондовка угнала машину у мерзкой полоумной старухи, устроившей пробку в центре города, их только порадовало. Довольно посмеиваясь, они тронулись вслед за "феррари". Никто из водителей не собирался заявлять о случившемся в полицию.
Жозефина Мотерси-де-Белей поскользнулась на отброшенном Марией Анжелой мороженном, и, ударившись головой об асфальт, отключилась.
Мария Анжела Маззини, натянув на голову огненно-рыжий парик графини, строила рожи в зеркало заднего обзора и, умиляясь на саму себя, заливисто хохотала. Из радиоприёмника оглушительно бил по ушам итальянский рэп.
Двадцать минут назад она позвонила из автомата Мишелю, известному в уголовном мире под кличкой "Марсельский маньяк". Откуда взялась эта кличка, никто не знал. Мишелю было около шестидесяти лет, и он занимался скупкой дорогих краденных машин.
Услышав про новенький "феррари", Марсельский маньяк обрадовался, хотя и постарался притвориться равнодушным. Мария Анжела была намерена загнать ему машину по меньшей мере за десять тысяч франков. Она собиралась сделать сюрприз своему возлюбленному, главарю моторизованной банды "Ангелы Ада" по кличке "Предсмертный кошмар", или, сокращённо, ПК.
Мария Анжела достала из кармана розовую пластмассовую пудреницу, заполненную кокаином, и нюхнула прямо из неё, не заботясь о дозе. Ей стало ещё веселей. Душа пела и рвалась вперёд. Марии казалось, что она несётся по бескрайней степи на сверхмощном "Харлее-Дэвидсоне". Или может быть, это космический корабль, а она — бесстрашный и всемогущий космический рокер, победитель злобных инопланетных пришельцев?
Машина влетела в чёрное жерло тоннеля.
— Э-ге-гей! Уа-у! — заорала Мария Анжела, до отказа вдавливая в пол педаль газа.
Мотор "феррари" взревел, и машина рванулась вперёд. Выход из тоннеля сиял, как нимб над головой святого. "Феррари" стрелой вонзился это сияние.
— Уа-у! Я лечу! Я лечу! — восторженно завизжала Мария Анжела, когда на последовавшим за тоннелем повороте машина сорвалась с обрыва.
Её последние слова потонули в грохоте взрыва.
Графиня Мотерси-де-Белей не сразу сообразила, почему её хлопает по щекам толстый коренастый мужчина в белой тенниске. Мужчина что-то говорил по-итальянски.
— Кто вы такой? Оставьте меня в покое! Как вы смеете прикасаться ко мне! — возмущённо воскликнула Жозефина.
— Слава богу, вы пришли в себя! — обрадовался мужчина. — Вы упали и ударились головой. Как вы себя чувствуете? С вами всё в порядке?
— Со мной будет всё в порядке, если вы уберёте свои грязные лапы и перестанете дышать на меня чесноком, — заявила графиня.
Она поднялась на ноги и, оправив юбку, дотронулась до шишки на голове.
Мужчина обиженно посмотрел на неё и, бормоча себе под нос что-то о людской неблагодарности, удалился.
"Интересно, что я здесь делаю?" — подумала Жозефина. "И где моя машина?"
Она оглянулась вокруг, и память вернулась к ней.
— Луиджи! — воскликнула она. — Я должна догнать его!
Графиня рванулась вперёд и выскочила в переулок, в который свернули итальянец и горничная. Она буравила взглядом стены домов, безуспешно гадая, куда они могли направляться. Но всё было тщетно. На этот раз предателю Луиджи удалось от неё ускользнуть.
Сгорбившись и сразу постарев, Жозефина поплелась на рынок, но в палатке Луиджи торговал овощами его сменщик — пожилой неаполитанец с длинным хрящеватым носом и вульгарными манерами.
Графине и раньше изменяли мужчины, но гораздо чаще она первая изменяла им. Эти измены хотя иногда и задевали её гордость, не играли для неё особой роли. Жозефина относилась к мужчинам, как к забавным красивым игрушкам, утоляющим её страсть. Любовные игры были любимым и основным развлечением графини. По-настоящему она влюблялась всего два раза в жизни — в Пьера, своего мужа, и в Луиджи.
Ужасно было то, что Луиджи был последней любовью графини. Больше такое не повторится. Это был конец. Тело Жозефины старело, несмотря на ухищрения косметической хирургии, но этом дряхлеющем теле жила душа гордой восемнадцатилетней красавицы-аристократки, и этой красавице нравились только молодые, страстные, полные сил мужчины. Но теперь её время действительно прошло. Не важно, что Луиджи был с ней из-за денег и графского титула. Несмотря ни на что, они любили друг друга. Теперь наступил конец и любви, и иллюзиям, и мечтам о замужестве. Её великолепный Луиджи тискает где-то вульгарную молодую плебейку, а она, старая, жалкая и униженная бродит по улицам, лишившись даже любимого "феррари".
Конечно, Жозефина со своими деньгами могла купить себе хоть сотню молодых и красивых мужчин. Но она не хотела платить за любовь, а внушать любовь она уже была не в состоянии.
Графиня бродила по улицам Сан-Ремо, натыкаясь на прохожих. Она не замечала ярких витрин и выставленных на всеобщее обозрение меню ресторанов и кафе. Жозефина потеряла счёт времени. Её не заботило даже то, что у неё угнали машину. В её гараже стояло восемь дорогих престижных автомобилей разных марок. Автомобиль можно было купить, любовь и молодость — нет.
Почувствовав, что от усталости у неё подгибаются ноги и кружится голова, графиня уселась за столик на открытой террасе кафе, расположенного на набережной.
Её внимание привлёк пронзительный голос мальчишки, продающего вечерние газеты.
— Трагедия на итало-французской границе! — кричал мальчишка, размахивая в воздухе кипой газет. — Сегодня днём графиня Мотерси-де-Белей погибла в автокатастрофе! Читайте подробности в вечернем выпуске!
"Что?" — удивилась графиня. "Я погибла в автокатастрофе? Что за чушь!"
Она подняла руку и щёлкнула пальцами, привлекая внимание разносчика.
— Ну-ка покажи, что у тебя там? — сказала она.
На первой странице были помещены её собственная фотография, фотография Пьера и несколько кадров, на которых полицейские и спасатели с помощью лебёдки вытаскивали из пропасти обожжённые покорёженные останки "феррари".
К счастью кошелёк с деньгами и кредитными карточками оказался у неё в кармане, и графиня, расплатившись с мальчишкой, принялась жадно и недоверчиво читать сообщение о собственной смерти. Потом она глубоко задумалась.
Её размышления прервал официант, положивший перед ней переплетённое в кожу меню.
— Принесите мне дюжину устриц и шампанское, — глядя на него отсутствующим взглядом, сказала графиня. — Лучшее шампанское, которое у вас есть. У меня сегодня праздник.
— Поздравляю, сеньора, — улыбнулся официант, забирая у неё меню. И что же вы празднуете?
— Мой день рождения, — улыбнулась в ответ Жозефина.
— Вы спятили! — недоверчиво произнёс Влад Драчинский. — Вы совершенно точно спятили, если полагаете, что я буду ухлёстывать за этой испорченной капризной старухой!
— Какая старуха? Ей всего-то 34 года, — возмутился Харитон. — Это возраст самого женского расцвета. Как ты можешь называть её старухой? Кроме того, с чего ты взял, что она испорчена и капризна?
— Все принцессы испорчены и капризны, — упрямо сказал Влад. — Стефания выросла в роскоши. Она никогда ни в чём не нуждалась. Мужчины и журналисты толпами бегали за ней, а она только и делала, что из духа противоречия влюблялась в плебеев. В этом есть что-то фрейдистское. Мужчина её круга хотел бы быть лидером в браке, а плебеями можно крутить, как хочешь. Они должны быть счастливы лишь от того, что им позволяют залезть под юбку представительницы династии Гримальди. Мало ей было телохранителей, так она связалась ещё и с официантом. Не удивлюсь, если её следующим возлюбленным станет вонючий нищий араб из трущоб.
— В Монте-Карло нет трущоб, а арабы если и встречаются, то очень богатые, — заметил Харитон. — Стефания получила прекрасное воспитание, она красива и вовсе не капризна. Что плохого в том, что женщина хочет быть любимой? Может, она просто начиталась любовных романов?
— Мне плевать, чего она там начиталась, — решительно сказал Драчинский. — Она старше меня на десять лет. Если учесть вольные нравы нынешней молодёжи, будь она ещё чуть-чуть повзрослее, она по возрасту годилась бы мне в матери. Я принципиально не сплю с женщинами старше меня.
— Это у тебя комплекс, — заметил Ерофеев. — Тоже мне, любитель нимфеток нашёлся.
— С несовершеннолетними я тоже не сплю, — обиделся Влад.
— Принципиально? — подколол его Харитон.
— Идите к чёрту, — разозлился Драчинский. — Я поэт, и я свободный человек. Я делаю только то, что хочу, и я сплю лишь с теми женщинами, с которыми хочу.
— Ты считаешь себя свободным человеком? — удивлённо вскинул брови Ерофеев.
— Я не придерживаюсь теории, что свобода воли — всего лишь миф, поскольку законы природы и общества накладывают естественные ограничения на волеизъявление человека… — начал Влад.
— Нишкни, яйцеголовый! — рявкнул на него Харитон. — Ты мне тут философией мозги не пудри. Тоже мне, умник нашёлся. Ты лучше скажи мне, когда заканчивается твоя шенгенская виза!
Драчинский испуганно посмотрел на него. Вращающийся в среде излишне склонных к интеллектуальному онанизму непризнанных писателей, художников и поэтов, Влад не привык к грубым и вульгарным простонародным выражениям.
— Послезавтра, — сказал Драчинский. — А что?
— А у тебя есть деньги, чтобы послезавтра пересечь границу Объединённой Европы? — насмешливо прищурился Ерофеев.
— Нет. А что? Я пока не собираюсь возвращаться в Россию, — пожал плечами Влад. — Вот Эразм Васькин полгода по Европе мотался вообще без всякой визы.
— Эразм Васькин — это тоже свободный поэт с твёрдыми принципами? — поинтересовался Харитон.
— Нет. Это знаменитый хич-хайкер, — пояснил Драчинский. — Он написал книгу "Задарма по Европе и Америке".
— Вот и будет тебе "задарма по Европе", — усмехнулся Ерофеев. — Только это "задарма" ты получишь в европейской тюрьме, а уж я позабочусь о том, чтобы эта тюрьма была далеко не самой лучшей.
— Вы не посмеете! Это подло! — грозя Ерофееву кулаком, закричал Влад.
— Если не согласишься охмурить Стефанию, то увидишь, посмею я или нет! — пожал плечами Харитон.
— Да оставь ты его в покое, — неожиданно вмешался в разговор Пьер Большеухов. — Пусть катится на все четыре стороны. Я сам соблазню Стефанию!
Драчинский и Ерофеев недоверчиво уставились на него.
— Ты соблазнишь Стефанию? — усмехнулся Влад. — Да ты просто старый жиртрест. Ты лучше на себя в зеркало посмотри.
Харитон не был столь категоричен. Он не хотел ещё больше травмировать друга, на которого и без того свалилось слишком много несчастий.
— Пьер, — смущённо кашлянул он. — Ты, конечно, мужчина видный, но ведь ты на девять лет старше принцессы. Кроме того, хоть и по жене, но ты всё-таки граф, а принцессе нравятся молодые стройные простолюдины.
— Ты назвал его "видным мужчиной"? — в запальчивости окончательно переходя на "ты", усмехнулся Драчинский, в запальчивости переходя на "ты". — Одно из двух — или ты влюблённый гомик, или ты псих. Учитывая твою бредовую идею насчёт Стефании, я склоняюсь к последней версии.
— Эта идея не бредовая, а патриотическая, — набычился Ерофеев. — Впрочем, вам, молодёжи, этого не понять. Вы вообще не знаете, что такое патриотизм.
— Я — гражданин мира, — гордо сказал Влад.
— Вот и я о том же, — кивнул головой Харитон. — Только куда катится этот мир с такими гражданами?
— Да не о чем с ним говорить, — снова вмешался Пьер. — Вышвырни его на улицу, и дело с концом. Эта дешёвая балаболка, не способная толком срифмовать две строки, просто дрейфит. Он только и умеет, что языком болтать, да на дороге руками размахивать в надежде, что его ещё бесплатно покормят. Он и официантку охмурить не способен, а что говорить о принцессе! Она даже плюнуть в его сторону побрезгует, не то, что закрутить с ним роман.
— Что? — взвизгнул Драчинский. — Да я только свистну, и такие бабы, как она, толпой ко мне в постель повалят! Да если бы я только захотел…
— Ладно, вали отсюда, трепло, — лукаво подмигнув Большеухову, махнул рукой Харитон. — Пиши себе лучше стишки про розы и морозы, а любовь оставь настоящим мужчинам. Так уж и быть, не буду сажать тебя в тюрьму. На твою попку даже зэки не польстятся.
— Ну знаешь ли, это уж слишком! — завёлся Влад. — У меня великолепное молодое тело и прекрасно развитые ягодичные мышцы. Кроме того, я никогда не рифмую "розы" и "морозы". Я настоящий поэт, а не какой-нибудь бездарный графоман. Хотите, я почитаю вам свои стихи?
— Боже избавь нас от этого! — как от назойливой мухи, отмахнулся от него Пьер. — Вали отсюда, бездарь! Кстати, к обеду мы тебя не приглашаем, так что если хочешь есть, можешь порыться в ближайших мусорных баках.
— Ладно! — угрожающе произнёс Драчинский. — Вы ещё не знаете, с кем вы имеете дело. Хорошо. Я предлагаю вам пари. Мы оба попробуем соблазнить принцессу, и когда я выиграю, вы за свой счёт опубликуете сборник моих стихов стотысячным тиражом в России и во всех странах Европейского Сообщества.
— А если выиграю я, ты сожжёшь все свои гениальные произведения и поклянёшься больше никогда в жизни не писать стихов, — заявил Большеухов.
— Согласен! — запальчиво воскликнул Влад.
— Вот и хорошо, — усмехнулся Харитон. — Теперь можно и пообедать!
Когда Эжен Карданю, сидящий за маленьким окошком банка "Сентраль Франсез", принял от вкладчика пятьдесят тысяч франков наличными, у него задрожали руки. Это был момент, которого он так давно ждал. Сейчас или никогда. Или он, незаметный банковский клерк, войдёт в историю, как великий французский патриот, присоединивший княжество Монако к Франции, или он навсегда останется скромным банковским служащим, живущим в крохотной квартирке и еле сводящим концы с концами в конце месяца.
Вкладчик забрал банковскую книжку и ушёл. Эжен задумался над тем, откуда он взялся. В небольшой деревушке Ашёз-ан-Амьенуа, где он работал, все вкладчики были хорошо знакомы ему. Они приносили или забирали деньги, но это были всегда незначительные суммы. В Европе было не принято носить с собой крупные суммы наличными. Скорее всего, это были "грязные" деньги, но Эжена это не волновало. Какими бы ни были эти деньги — "чистыми" или "грязными", они помогут ему выполнить его великую миссию.
Воспользовавшись тем, что Франсуа, его коллега, отвернулся, Карданю спрятал деньги в карман.
— Что-то у меня голова разболелась, — сказал он. — Пожалуй сбегаю в аптеку, куплю аспирину. Подменишь меня, если что?
— Ладно, давай, только побыстрее, — кивнул головой Франсуа.
— Я мигом. Одна нога здесь, другая там, — пообещал Эжен.
Тяжёлая металлическая дверь с пуленепробиваемым стеклом с шумом захлопнулась за его спиной.
"Я больше никогда сюда не вернусь", — с лёгкой грустью подумал Карданю, быстрыми шагами удаляясь от "Сентраль Франсез".
Он сел в машину, в багажнике которой уже несколько месяцев как лежал чемодан с одеждой и вещами, подготовленный именно на такой случай. Домой Эжен заезжать не собирался. Он решил бросить машину недалеко от автобусной станции Авиньона.
— Вы понимаете, насколько опасно то, что вы хотите сделать, — произнёс Густав Фогельгезанг, внимательно глядя на Жозефину Мотерси-де-Белей. — Это настоящее безумие. Я заявляю вам это с полной ответственностью.
— Я заплачу сколько вы скажете, — решительно сказала графиня. — Просто назовите сумму и сделайте то, о чём я вас прошу.
— Но дело не в деньгах! — воскликнул Густав. — Я ваш врач, и я просто не могу допустить подобного надругательства над собственным телом! Вы и так прекрасно выглядите для своего возраста. Современная медицина не может превратить пятидесятивосьмилетнюю женщину в восемнадцатилетнюю девушку. Такое под силу только господу богу, но, к сожалению, господь не занимается пластической хирургией.
— Я не верю в бога, — заметила Жозефина. — Но я верю в вас. Вы сами вовсю рекламируете метод коррекции лица и тела при помощи гидрофильных имплантантов. Если вы забыли, что это такое, я вам напомню.
Графиня достала из сумочки журнал.
— Центр пластической хирургии и косметологии Густава Фогельгезанга предлагает современный метод коррекции лица и тела с помощью гидрофильных имплантантов, — прочитала она. — Это позволяет моделировать женскую грудь, колени, бёдра, носогубные складки и т. д. путём инъекции гидрогеля в межтканевое пространство. Гель биоинертен, не токсичен и не вызывает побочных явлений. Манипуляции длятся не более девяноста минут.
Жозефина ткнула журнал доктору под нос.
— Вы видите? — спросила она. — Вот фотографии ваших пациентов. Узкие бескровные губы превращаются в полные и чувственные. Тощие бёдра и хилые икры за полтора часа приобретают совершенную суперсексуальную форму "смерть мужчинам". Разве не так?
— Так-то оно так, — вздохнул Густав. — Действительно, у худых женщин с помощью гидрогеля можно значительно улучшить контуры бёдер или нарастить объём икр. Можно изменить контуры губ, уничтожить морщины или убрать носогубные складки, но нельзя накачать гелем
— Не всё, — сказала графиня. — Талию и запястья мы трогать не будем. К счастью, у меня великолепная осиная талия.
Врач тяжело вздохнул.
— Ну хорошо, допустим, что с помощью гидрофильных имплантантов я превращу вас в сорокалетнюю женщину с роскошной фигурой, — сказал он. — Но через два года, а то и раньше неизбежно начнётся деформация, и ваше тело станет оплывать, как свеча. Сейчас вы выглядите прекрасно, но если вы сделаете инъекции гидрогеля, то через два года вы превратитесь в бесформенную уродину. Что вы тогда скажете? Будете меня проклинать или захотите подать на меня в суд?
— Мне наплевать на то, что будет через два года, — воскликнула Жозефина. — Я хочу быть молодой и красивой именно сейчас, когда все считают меня умершей. Я хочу измениться до такой степени, чтобы никто меня не узнал. Эти два года станут моей лебединой песней. А потом вы попросту выкачаете из меня гидрогель, и я стану такой, как раньше. Уверена, что к тому времени наука ещё что-нибудь придумает. А для вашего спокойствия я готова написать расписку о том, что вы предупредили меня о возможных побочных эффектах операции, и что какими бы ни были её последствия, я не стану обраться в суд и предъявлять вам какие-либо претензии. Ну так как, мы договорились?
— Ну если вы так настаиваете… — пожал плечами доктор Фогельгезанг. — Но я вас предупредил.
— Доктор, я вас обожаю!
Графиня порывисто обняла врача и запечатлела у него на губах страстный поцелуй.
За две недели, прошедшие со дня смерти графини, Пьер Большеухов ухитрился похудеть на пятнадцать килограммов. Его живот уменьшился более, чем вдвое, а в глазах появился живой голодный блеск. Верный своему решению, принятому в день смерти жены, Пьер сразу начал тренироваться и ограничивать себя в еде, а затем, после оглашения завещания, он вообще почти перестал есть и от пережитого стресса похудел почище, чем от знаменитого тибетского экстракта Гуо.
Теперь же, заключив пари с молодым нахальным хич-хайкером, Большеухов не щадил себя, стараясь войти в форму. Вначале Влад откровенно насмехался над "жирным стариком", но постепенно насмешки сменились удивлением, а потом и уважением.
Пьер был на полголовы выше Влада, а в его густых золотистых волосах ещё не было заметно седины. Его красивые голубые глаза, покорившие когда-то темпераментную французскую графиню, сразу же привлекали внимание к похудевшему мужественному лицу. И, хотя тело Пьера всё ещё было грузным, теперь оно напоминало фигуру знаменитого секс-символа Франции — Жерара Депардье, которого, несмотря на излишний вес, большинство француженок считало совершенно неотразимым.
Пережитые потрясения и неожиданно возникшее соперничество с молодым привлекательным противником вытряхнули Большеухова из состояния вялости и апатии, в котором он провёл последние одиннадцать лет.
Теперь когда Большеухов вспоминал свою бесшабашную актёрскую жизнь в столице России и красивых темпераментных девушек, которых он заставлял стонать и терять сознание от наслаждения, его член наливался силой и вставал, как у шестнадцатилетнего подростка, мечтающего о сексе с порнозвездой. После десятилетнего полового воздержания это было почти невероятно и невыразимо приятно.
— Ну, ты меня удивляешь, — сказал ему Харитон. — Я-то был уверен, что ты заключил пари с нашим чересчур самоуверенным поэтом лишь для того, чтобы он сделал то, что я хочу. Но ты молодеешь прямо на глазах. Неужели ты и впрямь собираешься отбить у него Стефанию?
— По правде говоря, вначале я действительно хотел только спровоцировать его, — пожал плечами Пьер. — Но со мной происходит что-то странное. Я вновь хочу жить, и я хочу жить так, чтобы искры из глаз сыпались! Этот сопляк ещё пожалеет, что связался со мной!
— Вот это я понимаю, — восхитился Ерофеев. — Это наша, русская закваска! Считай, что принцесса у нас в кармане!
— Кстати ты выяснил, где она сейчас?
— Пока что гостит у своей сестры и зятя, Эрнесто Ганноверского, — ответил Харитон. — Там мы её не достанем. Но мой детектив следит за ней. Ходят слухи, что она собирается оставить детей с Ренье и пожить в одиночестве в охотничьем домике в Приморских Альпах, чтобы подумать о своей жизни и забыть о разочаровании разрыва с официантом.
— Отлично, — радостно потёр руки Большеухов. — Со мной она позабудет обо всём.
Лили Кюизо развернула журнал и положила его перед Эмилем Фертье.
Красивым наманикюренным пальчиком она ткнула в фотографию вылезающей из бассейна младшей принцессы Монако.
— Вы можете сделать мне точно такие же татуировки, как у Стефании? — спросила она.
— Вам временные или постоянные? — спросил Эмиль и перевёл взгляд с журнала на посетительницу.
Внезапно у него перехватило дыхание.
— Принцесса… — воскликнул он. — Неужели это действительно вы?
— Нет, я просто участвую в конкурсе двойников, — с лёгким вздохом объяснила Лили. — Естественно, что мне нужны временные татуировки, в точности такие же, как у принцессы.
— Минуточку, — пробормотал Фертье. Он всё ещё не пришёл в себя от потрясения. — Сейчас я посмотрю в каталоге. Они должны быть там.
Лили врала. Она не собиралась принимать участие ни в каком конкурсе. Она хотела быть настоящей принцессой Стефанией.
Лили родилась в Тулоне. Её отец был французом и работал сантехником, а мать, итальянка по происхождению, была домохозяйкой. Отец пил, а мать в невероятных количествах готовила и поглощала традиционные итальянские "пасты" — разные типы макарон, щедро приправленных всевозможными соусами. Любимой поговоркой матери Лили была: "Pasta e basta!", что означало "Макароны и больше ничего!"
Естественно, что при таком режиме питания мать Лили была толстой, как тысячелетняя секвойя, и она с трудом поворачивала свои неохватные телеса в крохотной четырёхметровой кухне, пропитанной запахом соусов.
Лили ненавидела своих родителей. В детстве она была уверена, что такая красивая и утончённая девочка, как она, не могла родиться в семье алкоголика и не закончившей даже начальную школу крикливой уродливой толстухи.
Лили воображала, что она — маленькая принцесса, незаконнорожденная дочь какого-нибудь герцога или даже принца, которую родители подкинули в семью простолюдинов, чтобы избежать позора.
Действительно, Лили была совершенно не похожа на своих родителей, а соседи в один голос утверждали, что она обладает почти невероятным сходством со Стефанией де Монако. И, хотя Кюизо была на десять лет младше настоящей принцессы, она рано созрела и выглядела старше своих лет.
Лили с жадностью читала все статьи о принцессе Стефании, смотрела телепередачи о ней и старалась подражать ей во всём — мимикой, жестами, тембром голоса, походкой и нарядами.
В пятнадцать лет, влюбившись в Доминика, девятнадцатилетнего рокера, проезжавшего на своём потрёпанном мотоцикле через Тулон, Лили сбежала с ним, без сожаления покинув пропахшую макаронами и алкоголем квартиру своих родителей.
Доминик и Лили мотались из города в город, зарабатывая деньги в качестве "живых статуй". "Живые статуи", изображавшие какой-либо персонаж, неподвижно застывали в причудливых позах на пешеходных улицах городков, и если прохожие бросали монетку в стоящую перед ними жестяную банку, статуи совершали несколько утрированных комичных движений, потешая публику.
Лили, естественно, была принцессой Стефанией. Распустив свои светлые волосы, подстриженные в точности так же, как у принцессы, она застывала, эротично изогнув своё гибкое тело и слегка приподняв двумя пальцами короткую полупрозрачную юбочку.
Рядом с ней, стоя на коленях и склонив голову на руку, как "Мыслитель" Родена, позировал Доминик в форме охранника и с большим пластмассовым пистолетом на боку. Он изображал телохранителя Стефании и её первого мужа, Даниэля Дюкре.
Как только очередная монетка с коротким звяканьем падала в жестянку от косервированной кукурузы, "Стефания" с игривым повизгиванием принималась призывно покачивать бёдрами, а её очнувшийся телохранитель задирал юбку девушки, и, громко причмокивая, начинал покрывать поцелуями аппетитные ягодицы Лили.
Представление продолжалось около двадцати секунд, после чего "живые статуи" снова застывали в своих статических позах.
Зрители весело смеялись, и монетки одна за другой летели в быстро наполняющуюся жестянку.
Лили нравилась весёлая вольная жизнь. Они ночевали в парках, постелив прямо на землю огромный, рассчитанный на двоих спальный мешок, и каждую ночь, как сумасшедшие, занимались любовью. Так продолжалось около года, а затем в Сан-Ремо Доминик познакомился с другой девчонкой и укатил вместе с ней в неизвестном направлении, прихватив с собой спальный мешок и все деньги. Лили осталась одна.
Первое время девушка продолжала изображать "живую статую", но без Доминика она не привлекала особого внимания, и денег, которые она зарабатывала, едва хватало на хлеб и дешёвую колбасу. В конце концов она нашла работу официантки в маленькой закусочной, расположенной в бедном квартале, сняла крохотную комнатку на чердаке, и её жизнь стала пресной и однообразной.
Лили было двадцать три года, когда она узнала о смерти своих родителей. Пьяный отец заснул в постели, забыв погасить сигарету. Пожарные потушили огонь, но родители задохнулись, надышавшись окиси углерода.
Девушка получила страховку отца, страховку на случай пожара и по дешёвке продала так и не отремонтированную квартиру. Впервые в жизни у неё появились деньги — почти невероятная для неё сумма в сто восемьдесят тысяч франков.
Лили размышляла целую неделю, а потом уволилась из ресторана и исчезла. Когда она вновь появилась на улицах Сан-Ремо, люди оглядывались на неё и долго смотрели ей вслед. После серии пластических операций она стала точной, хотя и чуть более молодой копией Стефании де Монако.
— Как вы говорите, его зовут? — спросил Эжен Карданю у потного подвыпившего типа в грязной некогда белой майке, на которой были изображены два занимающихся любовью скелета в цилиндрах и галстуках.
— Марсельский маньяк, — повторил тип. — Поставишь ещё кружечку пива, и я скажу тебе его адрес.
— "Марсельский маньяк"? — с сомнением в голосе повторил Эжен. После тихой спокойной жизни в провинции его слегка шокировала непривычно активная жизнь большого портового города. — Он, случайно, не серийный убийца?
— Ещё чего! — смачно рыгнул мужчина в майке. — Серийных убийц у нас не любят. Да ты не дрейфь! Марсельский маньяк — отличный мужик. Наш человек! Ему можно доверять. Он тебе почти задаром роскошную "тачку" выдаст, и ещё и с документами, да такими, что ни один коп их от настоящих не отличит.
Карданю щёлкнул пальцами.
— Гарсон! Ещё два пива! — крикнул он.
Его себеседник удовлетворённо кивнул головой.
— Значит так, — сказал он. — Марсельского маньяка ты сможешь найти за доками в конце рю де ля Фош. Там справа вход на склад. Большая железная дверь, выкрашенная зелёной краской. Сечёшь?
— Секу, — кивнул головой Эжен.
Жозефина Мотерси-де-Белей недоверчиво уставилась в зеркало.
Густав Фогельгезанг с довольной улыбкой смотрел на неё.
Графиня поднесла палец к зеркальному стеклу. Красивая сорокалетняя незнакомка с пухлыми чувственными губами и телом Ким Бейсинджер повторила её жест. Их руки встретились.
— Доктор! Неужели это действительно я? — прошептала Жозефина.
От волнения у неё перехватило дыхание.
— Можете в этом не сомневаться. Вы прекрасны, — усмехнулся Густав.
— Доктор! Вы настоящий волшебник!
Графиня подпрыгнула на месте, как школьница, получившая в подарок роскошное вечернее платье, и бросилась на шею Фогельгезангу.
Врач покачнулся, но устоял.
— К сожалению, вынужден напомнить вам, что через два года имплантант "поплывёт", и от вашей красоты останется только воспоминание, — сказал он.
— Ерунда! — весело откликнулась Жозефина. — Два года — это целая вечность. Я не хочу думать о том, что когда-либо произойдёт. "Не заботьтесь о завтрашнем дне. Пусть завтрашний день сам заботится о себе", — процитировала она. — А я буду жить днём сегодняшним!
Как выяснилось, Марсельский маньяк не только торговал краденными машинами. Осторожно прощупав почву при помощи наводящих вопросов, Эжен Карданю договорился, что Мишель сделает ему совершенно неотличимые от подлинных удостоверение личности, водительское удостоверение и документы на машину, а также достанет ему пистолет и патроны.
За скромный бежевый "ситроэн", документы и пистолет Марсельский маньяк потребовал аж сорок тысяч франков. Такого Эжен не ожидал. После долгого и темпераментного торга, Карданю ухитрился снизить сумму до тридцати тысяч франков. Торговец краденными автомобилями сказал, что документы и пистолет он достанет только через три дня.
— Франсуа Порселет, — прочитал Карданю свои новые имя и фамилию в удостоверении личности. — Интересно, с какой стати вы выбрали для меня фамилию "поросёнок"?
— А что? Хорошая фамилия! — пожал плечами Марсельский маньяк. — Если вам не нравится, заплатите ещё десять тысяч франков, и я сделаю вам новые документы.
Эжен тяжело вздохнул.
"Ладно, не век же мне быть поросёнком", подумал он. "Всё равно я войду в историю, как Эжен Карданю, потомок Филиппа Красивого и великий патриот Франции."
— Не надо мне других документов, — ворчливо сказал он. — А вы не могли бы объяснить мне, как стрелять из этой штуки?
Эжен осторожно взвесил на руке "кольт" тридцать восьмого калибра.
Мишель укоризненно покачал головой. Ему не нравились дилетанты.
— Вы боевики смотрите? — спросил он. — Так и стреляйте. Направьте пистолет в цель, большим пальцем опустите вниз рычаг предохранителя и нажмите на курок.
— Вот так? — тоном прилежного ученика поинтересовался Карданю, направляя пистолет в окно и проделывая вышеперечисленные действия.
Грохот выстрела в замкнутом помещении оглушил беглого банковского клерка. Отдача мощного пистолета чуть не вывернула ему кисть.
— Кретин! Ты спятил? — заорал Марсельский маньяк. — Какого чёрта ты мне тут пальбу устраиваешь?
Его слова заглушил донёсшийся с улицы крик боли.
— Ах ты, урод очкастый! — схватился за голову Мишель. — Ты же пришил кого-то! Только полиции мне тут не хватало!
Дверь склада распахнулась, и на пороге появился здоровенный бородатый детина в рваных кожаных штанах и украшенной заклёпками и эмблемами чёрной кожаной жилетке, надетой прямо на голое тело. Правой рукой он зажимал рану на левом плече. Из-под пальцев тонкой струйкой сочилась кровь.
Детина застыл в дверном проёме, широко расставив ноги. Его взгляд зафиксировался на руке Эжена, сжимающей пистолет. Затем он оскалил зубы и яростно зарычал.
Пальцы Карданю разжались, и кольт, глухо звякнув, упал на пол.
— Ой! Кто это? — пискнул великий патриот Франции.
— Это ПК — Предсмертный кошмар, главарь Ангелов Ада, — пояснил Марсельский маньяк. — Похоже|, ты его подстрелил. Привет, ПК! Какими судьбами? — обратился он к рокеру.
Предсмертный кошмар проигнорировал его приветствие. Клацая зубами от злости, он медленно надвигался на Эжена.
— Козёл! Ты хотел убить меня! — прорычал он. — Кто тебе за это заплатил?
— Поросёнок я. Поросёнок! — поправил его Эжен. — Никто мне не платил. Я нечаянно.
Сам не понимая, зачем он это делает, Карданю дрожащей рукой протянул ПК фальшивое удостоверение личности.
— Видите — написано "поросёнок". Франсуа Порселет, — представился он.
— Да хоть кабан! — заорал рокер. — Что ты мне ксиву в морду тычешь? Ты чуть не убил меня! Какого чёрта ты в меня стрелял?
— Успокойся, ПК, — вклинился между ними Марсельский маньяк. — Это был случайный выстрел. Он вообще в первый раз пистолет в руках держит. Я объяснял ему, как стрелять, а он случайно нажал на курок. Это просто клиент. Он у меня "тачку", документы и пистолет купил.
— Нельзя продавать оружие всяким придуркам, — рявкнул ПК. — Он опасен! Это же полный кретин! Впрочем, чего можно ожидать от человека с фамилией "Поросёнок".
— Это не моя фамилия. Это он придумал! — жалобно сказал Карданю, кивком головы указывая на Мишеля. — Я не хотел!
— Садись в машину и дуй отсюда, да поживее, пока цел! — обернулся к Эжену Марсельский маньяк.
Попискивая от страха, Карданю вскочил в свой бежевый "ситроен", и, отпустив сцепление, резко нажал не педаль газа. Взревев мотором, машина рванулась с места. Ей вслед неслись угрозы и проклятия Предсмертного кошмара.
Жозефина Мотерси-де-Белей выбралась из джакузи, и, не удержавшись, вновь подошла к зеркалу. Она была готова часами любоваться своим новым телом. Итак, первая часть её плана выполнена. Она изменила внешность и достала оружие, чтобы расправиться с Луиджи.
Но в таком тонком и приятном деле, как месть, не стоило спешить. Для того, чтобы совершить идеальное убийство, сначала надо было разработать идеальный план. Кроме того, графиня ещё не решила, имеет ли смысл заодно прикончить эту глупую и вульгарную горничную, с которой ей так нагло изменял её неверный возлюбленный.
С одной стороны, мерзавку стоило бы прикончить, но, с другой стороны, если убивать её, то, согласно логике вещей, следовало бы убрать и всех остальных любовниц Луиджи, а с этим она и за два года не справится. К тому же, если хорошенько подумать, просто убить итальянца было слишком примитивным решением. Подумаешь, один выстрел — и все его мучения позади. Возможно, он даже не успеет понять, что к чему.
А что если убить горничную, обставив всё таким образом, чтобы подозрение пало на Луиджи? Пусть проведёт остаток жизни на тюремных нарах, безуспешно гадая, кто же это его подставил.
А если бы его заодно и кастрировать… Это было бы просто великолепно. Но одновременно убить горничную, кастрировать итальянца и повесить на него её смерть было бы непросто, хотя, конечно, можно представить всё так, как будто сначала горничная его кастрировала, а потом он за это её убил. Но тогда это может квалифицироваться, как убийство в целях самозащиты, и ему дадут не больше восьми лет… Нет, всё это слишком сложно.
Графиня встряхнула головой. Размышления её утомили. В любом случае, сегодня она не собирается никого убивать. Да и вообще она приехала в Монте-Карло для того, чтобы расслабиться и спокойно всё обдумать. Жозефине всегда нравились азартные игры. Это было почти так же приятно, как секс, с той разницей, что в казино графине нередко приходилось проигрывать, в сексе же она не проигрывала никогда, по крайней мере до тех пор, пока негодяй Луиджи не наставил ей рога с этой плебейкой.
Решение приехать в Монте-Карло возникло внезапно, в момент, когда Жозефина выходила из клиники доктора Фогельгезанга. Обычно, приезжая в Монако, она останавливалась в отеле "Эрмитаж", но сейчас, после того, как все считают её умершей, на всякий случай не стоило там появляться.
Графиня выбрала "Отель де Парис" на площади Казино, расположенный рядом с игорным домом Монте-Карло. Это был один из самых престижных отелей Монако. Даже обслуживающий персонал там носил униформу от Карла Лагерфельда. Она решила попытать счастья в игре. Жозефина чувствовала, что если она выиграет, это будет означать, что судьба благоволит к ней, и убийство Луиджи запросто сойдёт ей с рук.
До вечера оставалось ещё много времени. Наиболее изысканная публика обычно собиралась в казино после десяти-одиннадцати часов ночи. Жозефина задумалась, чем бы заняться. Приняв окончательное решение, она энергично нажала на кнопку звонка.
— Закажите мне на шесть часов индивидуальный кабинет в морских банях, — сказала она пришедшей по вызову горничной. — А также грязевую ванну и массаж. На девять часов зарезервируйте для меня столик в ресторане l´Hirondelle.
— Ой! Что ты делаешь? Больно же! — подпрыгнул на стуле Предсмертный кошмар.
— Должен же я тебе рану продезинфицировать, — недовольно сказал Марсельский маньяк. — Сиди и не дёргайся. Ты же мужчина, к тому же Ангел Ада.
— Хотел бы я на тебя посмотреть, если бы в тебе такую дырку проделали, — обиделся рокер.
— Какая дырка! — возмутился скупщик краденных машин. — Пуля только кожу содрала, а ты — дырка, дырка! Сейчас лейкопластырем заклею — и все дела!
— Да, но это
— Не вложил, а продал, — возразил Марсельский Маньяк. — Должен же я на жизнь зарабатывать.
— А кстати что это за тип? — поинтересовался рокер. — Как он вышел на тебя?
— Похоже, он в пивнушке с Пропойцей Филом познакомился, — ответил Мишель. — Поставил ему пару кружек, тот его на меня и навёл. Впрочем, я не жалуюсь. На тридцать тысяч франков очкарика раскрутил. А ты ко мне по какому делу?
— Мария Анжела пропала, — сказал Предсмертный кошмар. — Уже неделя прошла, а от неё ни слуху, ни духу. Тут прошёл слух, что она звонила тебе, вроде собиралась какую-то машину продать. Ты видел её?
— Она действительно звонила мне в день, когда в автокатастрофе погибла графиня Мотерси-де-Белей, но так и не приехала, — объяснил Марсельский маньяк. — Ты не знаешь, кто-нибудь видел с тех пор Марию Анжелу?
— Нет, — пожал плечами рокер. — Я всех ребят опросил. А что именно она тебе сказала?
— Ты не поверишь, — ответил Мишель. — Она сказала, что угнала феррари у самой Жозефины Мотерси-де-Белей. Якобы графиня затормозила прямо рядом с ней, а потом выскочила из машины и убежала, оставив дверцу открытой и ключи в замке зажигания.
— Ни хрена себе! — воскликнул ПК. — Странное поведение, особенно для графини!
— И я так думаю, — кивнул головой Марсельский маньяк. — В результате обгоревшую до неузнаваемости графиню Мотерси-де-Белей похоронили, а ехавшая в её "феррари" Мария Анжела исчезла без следа.
— Как ты думаешь, зачем графине было нужно имитировать свою смерть? — задумчиво спросил рокер.
— Понятия не имею, — ответил Мишель. — Может быть кто-нибудь ей угрожал или шантажировал её?
— Мне плевать, какие у неё были мотивы, — угрожающе произнёс Предсмертный кошмар. — Но она поплатится за то, что сделала с Марией Анжелой.
— Ты что, полагаешь, что она нарочно это подстроила? — с сомнением сказал Марсельский маньяк. — Но ведь Мария Анжела сама угнала её автомобиль. Кроме того, откуда графиня могла узнать про твою подружку?
— Откуда угодно, — сказал рокер. — Я уверен, что графиня намеренно затормозила рядом с Марией Анжелой. Оставить рядом с ней незапертый "феррари" с ключами было всё равно, что попросить голодную бродячую собаку посторожить кусок свежей говяжьей вырезки. Уверен, что графиня заранее испортила в машине тормоза, так, чтобы рано или поздно они отказали, и машина свалилась в пропасть.
— Не слишком вероятно, но возможно, — кивнул головой Мишель. — И что ты собираешься делать?
— Для начала я разыщу эту сучку, а там посмотрим, — ответил ПК.
— Если она намеренно скрывается, не так-то просто будет её найти, — заметил Марсельский маньяк.
— Пожалуй, имеет смысл последить за её мужем, — сказал Предсмертный кошмар. — Уверен, что рано или поздно он выведет меня на графиню.
Руки Эжена Карданю, лежащие на руле "ситроена", предательски дрожали. Он ещё даже не начал действовать, а уже успел превратиться в "Поросёнка", подстрелить главаря "Ангелов Ада" и чудом остаться в живых. Всё-таки он банковский клерк, а не профессиональный убийца.
Только сейчас до Эжена дошло, что не имея специальных навыков, будет не так просто уничтожить всех наследников Ренье де Монако. Но неужели теперь, когда он пожертвовал всем и стал беглым преступником ради выполнения своей Великой Миссии, он проявит слабость и откажется от своих планов? Никогда! Просто надо быть очень осторожным и впредь хорошенько обдумывать свои действия.
А куда ему ехать теперь? У него осталось всего двадцать тысяч франков. Этих денег надолго не хватит. Может быть поселиться на время в каком-нибудь дешёвом пансионе?
"Что это со мной?" — вдруг с ужасом подумал Эжен. "Я рассуждаю, как нищий, а не как потомок Филиппа Красивого, носящий фамилию Карданю. Нет, я появлюсь в Монте-Карло, как победитель, как человек, который в ближайшем будущем войдёт в историю. Я остановлюсь в лучшем отеле, и я буду вести себя, как особа королевской крови. Если я сумел раздобыть пятьдесят тысяч франков, это означает, что когда мне понадобятся деньги, я снова их достану. Хватит вести себя, как трусливый банковский клерк!"
После грязевых ванн, массажа и ужина в ресторане l´Hirondelle Жозефина Мотерси-де-Белей почувствовала себя полностью обновлённой. Она зашла в отель, переоделась в вечернее платье и, полюбовавшись на себя в зеркало, направилась в казино.
Эжен Карданю зажмурился, услышав цену самого дешёвого одноместного номера в "Отель де Парис", но справился с собой и, верный принятому решению, оплатил двое суток пребывания в отеле.
Он поднялся в номер, окна которого в связи с его дешевизной выходили не на площадь Казино, а на авеню Принцессы Алисы. Полюбовавшись внушительным зданием Национального Нью-Йоркского банка, Эжен задумался о том, что ему делать дальше. Перед его внутренним взором проходили воспоминания детства, его беззаботная счастливая жизнь в поместье Ле-Плеси-Пате, известие о том, что его отец застрелился, проиграв в казино Монте-Карло всё состояние семьи, затем трагическая смерть матери.
Во всех его несчастьях было виновато лишь это проклятое помпезное здание и ненавистная династия Гримальди, сделавшая княжество Монако рассадником порока.
Неожиданно Эжен почувствовал себя могучим и беспощадным мстителем, современным вариантом графа Монте-Кристо. Своими руками он уничтожит целое государство, пусть маленькое, но всё-таки государство. И начнёт он с визита прямо в логово врага. Он хотел увидеть ту самую знаменитую рулетку Монте-Карло, за которой спустил всё своё состояние его отец.
Эжен провёл руками по волосам, и, направляясь к двери, машинально взглянул в зеркало. В своих мечтах он настолько отождествил себя с неприступным красавцем Монте-Кристо, что зрелище маленькой сутулой фигурки в старом дешёвом костюме и нелепых круглых очках показалась ему издевательской насмешкой злодейки-судьбы. Этот жалкий лысый человечек, уставившийся на него из зеркального стекла никак не тянул на великого патриота Франции.
Карданю представил, как после того, как его планы осуществятся, все газеты мира опубликуют его фотографии — и что тогда? Вместо того, чтобы чувствовать священный ужас и восхищение, люди станут смеяться над ним.
"Вы только подумайте — маленький лысый очкарик в дешёвом костюме уничтожил династию Гримальди", — станут говорить они.
Так быть не должно.
Эжен снял телефонную трубку и набрал номер администратора отеля.
— Простите, вы не могли бы мне посоветовать, где я могу постричься и купить хороший костюм и обувь? — спросил он.
— Это очень просто, месье, — ответил администратор. — В левом крыле отеля на первом этаже располагаются торговые галлереи. Там вы найдёте бутик, предлагающий вам одежду ведущих модельеров мира, а также всемирно известный парикмахерский салон Лидии Стауффер.
— Благодарю вас, — сказал Карданю и повесил трубку.
Когда он вновь вернулся в свой номер, чтобы оставить там старый костюм, в зеркале отразился совершенно незнакомый ему человек.
Стилисты Лидии Стауффер не зря получали свою зарплату. Из остатков пегих волос, уцелевших на голове Эжена, они соорудили строгую и в то же время элегантную причёску преуспевающего бизнесмена. Кроме того, они посоветовали Эжену сменить очки. В соседнем бутике ему подобрали оправу, немедленно придавшую его невыразительному лицу оттенок мужественности и решительности, и за полчаса, пока Карданю выбирал одежду и обувь, вставили в оправу стёкла-хамелеоны с надлежащим количеством диоптрий.
Красивая белокурая продавщица подобрала Эжену строгий тёмно-синий костюм от Армани, белую рубашку от Валентино и стильный галстук от Диора, идеально сочетающийся с костюмом. Чёрные ботинки от Гуччи на высоком каблуке сразу сделали его выше ростом.
Эжен смотрел на себя, раскрыв рот от удивления. В таком костюме он теперь просто не мог сутулиться, как замученный жизнью банковсий служащий. Он выпрямил спину и расправил плечи, сразу прибавив в росте ещё пару сантиметров.
"Удивительно, что можно сделать с помощью денег", подумал он. "Если бы только отец тогда не проигрался в казино, вся моя жизнь сложилась бы по-другому."
Эжен бросил в зеркало прощальный взгляд и решительно направился к двери. Он шёл в казино Монте-Карло.
— Долго ещё Стефания собирается болтаться в Австрии? — недовольно спросил у Харитона Влад Драчинский. — Мне уже надоело сидеть тут, изучая хорошие манеры, что чем есть, и что как пить.
— Откуда я знаю? — пожал плечами Ерофеев. — Гримальди пока не докладывают мне о своих планах.
— А что же твой детектив? — настаивал Влад. — За что ты ему, интересно, деньги платишь?
— За то, чтобы он следил за принцессой, а не читал её мысли, — разозлился Харитон. — Да и что ты вообще дёргаешься? Виза твоя всё равно просрочена, живёшь ты здесь как у Христа за пазухой, чего же тебе ещё надо? Пиши себе стихи и не вякай.
— Он просто боится, — заметил Пьер. — Я-то с каждый днём всё больше в форму вхожу. Мне осталось скинуть только семь килограммов, сделать мускулы порельефнее и всё — дрожите, бабы!
— Я? Боюсь? — завёлся Влад. — Да ты уже проиграл в тот момент, когда заключил пари. Теперь мои стихи будут известны всему цивилизованному миру.
— После публикации твоих стихов этот мир перестанет быть цивилизованным, — усмехнулся Большеухов. — Вы только послушайте:
— Негодяй! — возмущённо вскочил с шезлонга Драчинский. — Ты не имел права заглядывать в мой блокнот!
— "Дай мне печень, дай мне почку, я твой вечный сон нарушу", — недоверчиво повторил Харитон. — Это что, монолог некрофила-людоеда?
— Вовсе нет, — разозлился Влад. — Просто стихотворение ещё не закончено, а дуракам, как известно, полработы не показывают.
— Но-но, ты тут поосторожней с выражениями, — проворчал Ерофеев. — Не забывай, что ты живёшь в моём доме.
— Тут речь идёт о смятённых чувствах врача-патологоанатома, влюбившегося в мёртвую девушку, тело которой он вскрывает, — объяснил Драчинский.
— А причём тут синагога? Он что, еврей? Непатриотично как-то получается, — настаивал Харитон. — И как девушка может его захотеть, если она уже труп? Что-то тебя, парень, не в ту сторону занесло.
Влад испустил тяжёлый вздох, всем своим видом показывая, как тяжело иметь дело с дилетантами, ничего не смыслящими в высокой поэзии.
— Это метафоры, отражающие глубокий экзистенциальный конфликт между подсознанием и Суперэго, — пояснил он. — И с чего ты взял, что он еврей? Там же ясно сказано, что он
— Дошло, — вздохнул Ерофеев.
Ему было лень спорить.
— Ты эти стихи Стефании почитай, — хихикнул Пьер. — Тогда уж точно нам не придётся тебя публиковать. Кстати, почки набухают на деревьях, а не на цветах. На цветах бывают бутоны.
Большеухов задумчиво закатил глаза.
— Пожалуй, я тоже начну писать стихи, — добавил он. — Как тебе понравится:
Здорово, да?
— Идиот, — обиделся Драчинский. — Ты просто завидуешь моей молодости и поэтическому дару.
— Особенно поэтическому дару, — кивнул головой Пьер.
Лили Кюизо тщательно пролистала журнал "Горячие новости". Принцесса Стефания по-прежнему была в Австрии.
"Что-то она задерживается", — подумала Лили. "Если так и дальше пойдёт, придётся обновлять татуировки. Впрочем, я ждала столько, что смогу подождать ещё пару недель."
Лили подошла к зеркалу и сбросила на пол белую полотняную тунику. Белья на ней не было.
Девушка подняла руки вверх и, сцепив их над головой, соблазнительно выгнула тело.
— Добрый день, ваше высочество! — сказала она своему отражению.
Жозефина Мотерси-де-Белей недовольно покосилась на невысокого лысоватого мужчину в элегантном тёмно-синем костюме, занявшего соседнее место за рулеточным столом.
В руках мужчина судорожно сжимал горсть фишек, а в его немигающем взгляде, направленном то на вращающееся колесо рулетки, то на руки крупье, чувствовалось что-то патологическое, странная смесь напряжённого ожидания и с трудом подавляемой агрессивности.
Настроение у графини было просто отвратительным. Она проиграла уже восемь тысяч франков, но упрямо продолжала делать ставки в надежде, что удача, наконец, улыбнётся ей. Выигрыш означал бы, что в деле праведного мщения судьба будет на её стороне, а уж с такой союзницей, как судьба, графиня добьётся всего, чего захочет.
Однако создавалось впечатление, что удача окончательно отвернулась от неё. Потеряв очередную ставку, Жозефина скрипнула зубами и раздражённо стукнула кулаком по столу.
Удар пришёлся по мизинцу Эжена, который вскрикнул и, засунув палец в рот, рассерженно воззрился на свою несдержанную соседку.
— Ах, извините! Я нечаянно! — холодно сказала графиня.
Карданю молчал. Его взгляд с той же пугающей неподвижностью на сей раз зафиксировался на щедром декольте графини, открывающем глубокую ложбинку между её большими и смуглыми силиконовыми грудями. Это был первый раз, когда Карданю так близко увидел полуобнажённую грудь красивой нарядной женщины, если конечно не брать в расчёт период его младенчества.
— Что с вами? — недовольно воскликнула Жозефина. — Долго ещё вы собираетесь пятиться на меня? И выньте, наконец, мизинец изо рта. Это просто неприлично. В конце концов я лишь чуть-чуть задела ваш палец, а вы ведёте себя так, как будто я вас расчленила.
Эжен послушно вытащил изо рта мизинец и с трудом оторвал взгляд от возмущённо вздымающейся груди.
Графиня презрительно фыркнула и снова повернулась к игорному столу.
— Ставлю на пятнадцать, — сказала она и проиграла.
Карданю не представлял, как играют в рулетку, и он решил поступать так же, как поступает графиня.
— Ставлю на пятнадцать, — повторил он, когда крупье объявил следующую игру.
— Пятнадцать. Ваша ставка выиграла, — сказал крупье, лопаточкой подвигая к нему стопку жетонов.
— Двадцать восемь, — сказала Жозефина и проиграла.
— Двадцать восемь, — повторил Эжен на следующей игре, пододвигая к крупье все выигранные жетоны.
— Выиграло двадцать восемь, — объявил крупье.
Карданю недоверчиво уставился на выросшую перед ним гору жетонов.
Графиня окинула его ненавидящим взглядом.
— Ставлю на зеро, — сказала Жозефина и проиграла.
— Ставлю на зеро, — сказал Эжен и выиграл.
— Ставлю всё на тринадцадь, — скрипнула зубами графиня и проиграла.
— Ставлю всё на тринадцать, — послушно повторил Карданю и выиграл.
— Ты что, издеваешься надо мной? — яростно прошипела графиня, поворачиваясь к нему. Какое право ты имеешь копировать мои ставки?
Эжен молча пожал плечами. Его лицо выражало полную растерянность. Он сам не понимал, что происходит, и с чего это вдруг он решил в точности повторять через кон то, что делала эта сердитая незнакомка с потрясающей грудью.
— Месье выиграл пять с половиной миллионов франков, — громко объявил крупье. — Делайте ставки, господа, делайте ставки.
Карданю вопросительно посмотрел на Жозефину.
— Ну уж нет, — зловеще улыбнулась она. — Больше я ставить не собираюсь. Кроме того, у меня уже не осталось жетонов.
— Так возьмите у меня, — заикаясь от волнения, с трудом выдавил из себя первые слова Эжен.
Графиня собиралась ответить ему какой-нибудь колкостью, как вдруг от волнения у неё перехватило дыхание. Как же можно быть такой глупой! Она ведь пришла в казино, чтобы получить знак того, что судьба будет благоприятствовать её планам. И что получилось в итоге? Она проиграла всё до последнего жетона, а этот странный невысокий человечек, взирающий на неё с явным обожанием, поставил вслед за ней на те же самые номера и в итоге выиграл пять с половиной миллионов франков! Всё было ясно, как божий день. Судьба недвусмысленно давала ей понять, что именно этого человека она должна избрать в качестве орудия мщения.
Жозефина изобразила на лице самую обольстительную улыбку и вздохнула так глубоко, что её грудь чуть не выпрыгнула из декольте.
Карданю нервно сглотнул слюну.
— Простите меня. Я была не слишком вежлива с вами, — грудным голосом проворковала графиня. — Как вас зовут?
— Эж… Франсуа, — чуть не совершил оплошность Эжен.
— Франсуа… Какое красивое имя! — мечтательно закатила глаза Жозефина. — Франсуа! А дальше?
— Пы… П-по, — заикаясь, пробормотал Карданю. — Он не решался произнести вслух свою новую фамилию.
— Да-да. Я слушаю, — благосклонно кивнула головой Жозефина.
— П-порселет, — выдохнул наконец Эжен.
В этот момент он был готов убить Марсельского маньяка.
— Как? Порселет? Поросёнок? — удивилась графиня. — Впервые слышу такую фамилию. Впрочем, она вам идёт. Жаль только, что ваше имя не "Наф-наф". Кстати, меня зовут Жозефина Леклерк. Хотите выпить со мной?
Карданю хлопал глазами, не веря своему счастью. Его лицо озарилось блаженной улыбкой идиота.
— К-конечно, — произнёс он. — А что делать с этим? — и он кивнул на внушительную гору фишек.
— Обменяйте их в кассе на франки, — пожала плечами Жозефина. — А лучше возьмите именной чек, чтобы не бродить по городу с наличностью.
— Да-да. Вы правы. Я так и сделаю, — кивнул головой Эжен.
Раскинувшись на широкой двуспальной кровати, Эжен с нежностью смотрел на тихо посапывающую во сне графиню. То, что произошло с ним за последние несколько часов, казалось ему чудом, прекрасным сном, от которого он в любой момент может пробудиться. Иногда Карданю больно щипал себя за предплечья, чтобы убедиться в том, что он всё-таки не спит. Его мысли и чувства пребывали в полностью растрёпанном состоянии.
То самое ненавистное казино в Монте-Карло, которое разорило его семью и сделало его сиротой, подарило ему самые прекрасные и незабываемые моменты в его жизни. Кроме того, благодаря казино он стал обеспеченным человеком. Если разумно вложить в ценные бумаги выигранные пять с половиной миллионов франков, он сможет купить хороший дом и жить на ренту до конца своей жизни.
Но мысль о неожиданно свалившемся богатстве, хотя и была приятной, не слишком волновала его. Впервые за сорок два года своей унылой однообразной жизни Эжен влюбился и, более того, он впервые испытал близость с женщиной. Если бы сейчас Эжена спросили, что бы он предпочёл, если бы мог выбирать — любовь его прекрасной Жужу или родовое поместье в Ле-Плеси-Патэ, он бы, не задумываясь, выбрал Жужу.
Теперь Карданю не знал, что делать дальше — выполнять свою Великую Патриотическую Миссию, ради которой он, собственно, и стал преступником, скрывающимся от правосудия, или навсегда позабыть о династии Гримальди и зажить новой счастливой жизнью.
Вопрос был сложным, и Эжен решил не ломать над ним понапрасну голову. В конце концов он всегда успеет уничтожить наследников Ренье де Монако, тем более сейчас, когда у него появились деньги. Он вовсе не отказывается от своих планов, он просто откладывает их на неопределённое время. Сейчас он будет думать только об одном — о женщине, которая спит рядом с ним. Теперь они всегда будут вместе.
— Дорогой, я так и не успела спросить, чем ты занимаешься? — поинтересовалась графиня Мотерси-де-Белей.
Они завтракали на открытой веранде кафе "Мирабо". Жозефина заказала себе круассаны, малиновый джем и немного овечьего сыра. Эжен отдал предпочтение яичнице с ветчиной.
— Я? Чем я занимаюсь? — пробормотал Карданю.
Он не был готов к подобному вопросу.
— Да-да, — подтвердила графиня. — Я хочу узнать, чем ты зарабатываешь на жизнь.
— Я… Э-ээ… Ну это… Я — частный детектив, — неожиданно для себя выпалил Эжен.
Как раз в последний вечер перед тем, как похитить деньги из банка и удариться в бега, он смотрел по телевизору сериал о работе частного детективного агенства.
"А что", подумал Эжен, "отличная идея назваться частным детективом. Это и романтично, и в то же время объясняет, почему у меня много свободного времени. Кроме того, в кино женщины всегда влюбляются в частных детективов."
— Ты — частный детектив? — удивлённо подняла брови Жозефина. — Это просто невероятно!
В её взгляде Эжен прочитал восхищение. Он мужественно улыбнулся и кивнул головой.
— Ах ты, мой маленький Наф-наф! Мой поросёночек! — проворковала графиня. — Какая у тебя замечательная профессия! Надеюсь, ты не откажешься поработать на меня?
Карданю поперхнулся.
— Поработать на тебя? — переспросил он. — Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что тебе придётся использовать свои профессиональные навыки, — объяснила Жозефина. — Моему обаятельному сексуальному поросёночку придётся проследить за двумя людьми. Одного из них зовут Луиджи Манчини, а другого — Пьер Большеухов. Он был женат на недавно погибшей в автокатастрофе графине Мотерси-де-Белей.
— Но… — начал было Эжен.
— Никаких "но", — игриво погрозила ему пальчиком графиня. — Отказы я не принимаю.
— Дался вам этот стриптиз-клуб, — проворчал Влад Драчинский. — Да из вас уже песок сыпется, а туда же — на девочек смотреть.
— Уж лучше на девочек смотреть, чем твои стихи читать, — заметил Пьер.
— А тебя никто и не просит их читать, — огрызнулся Влад. — Недаром в библии сказано: "не мечите бисер перед свиньями".
Большеухов саркастически усмехнулся.
— Мы будем не только смотреть, — сказал Харитон. — Пьеру надо как следует размяться и войти в форму, прежде чем он всерьёз займётся Стефанией.
— Говорят, что у мужчин после сорока наблюдается резкое падение потенции, — ехидно заметил Влад. — Против природы не попрёшь.
— Может, просто выгоним его, — вздохнув, предложил Пьер. — Что-то он меня раздражает.
— Ради бога! — взмахнул руками Драчинский. — Только сначала тебе придётся признать своё поражение и за свой счёт издать сборник моих стихов.
— Да не ссорьтесь вы! — вмешался Ерофеев. — Ну так ты идёшь в стриптиз-клуб или будешь стихи писать? — обратился он к Владу.
— Иду, так уж и быть. Уговорили!
Драчинский лениво сполз с дивана.
— Заодно понаблюдаю, как он будет в форму входить, — кивнув в сторону Большеухова, усмехнулся он.
Предсмертный Кошмар, сменивший рваные кожаные штаны на потёртые голубые джинсы, а украшенную заклёпками жилетку на клетчатую ковбойскую рубашку с короткими рукавами, шлёпнул по заду симпатичную официантку, одетую только в узенькие золотые плавочки и шапочку с длинными кроличьими ушами.
— Принеси-ка мне ещё одно двойное виски, — попросил он.
Официантка вильнула бёдрами, качнула ушами и удалилась.
"Чего ради я здесь торчу?" — подумал рокер. "Это явно не то место, где Большеухов может назначить свидание своей погибшей жене."
Впрочем, стрип-клуб был одним из самых известных на Лазурном берегу, и девушки были на высоте. ПК вздохнул и решил сосредоточиться на представлении.
— Эй, милая, пойди сюда! — помахал в воздухе тысячефранковой купюрой Харитон Ерофеев.
Пышная блондинка с большой грудью, одетая в только в тигровую набедренную повязку и чёрные туфли на высоченном каблуке спустилась со сцены и приблизилась к ним.
Быстрым движением она схватила купюру и спрятала её под набедренной повязкой.
— Спляши для моего друга, — предложил Харитон, указывая на Пьера и доставая из бумажника ещё одну тысячефранковую купюру.
Танцовщица спрятала деньги и одним прыжком взлетела на столик.
— О, боже, — простонал Большеухов, когда девушка, проделав серию дразнящих движений, скользнула ему на колени, обхватив бёдрами его талию и принялась ритмично обласкивать его.
— Я тоже хочу, — завистливо произнёс Влад.
— Ты лучше стихи сочиняй, — усмехнулся Ерофеев. — Они как раз пригодятся для твоего неизданного сборника. Лично я ставлю на Пьера.
— Я не выдержу. Нет. Я точно не выдержу, — простонал Эжен Карданю.
Его член неожиданно решил зажить самостоятельной жизнью и мучительно вибрировал от возбуждения, несмотря на отчаянные попытки хозяина утихомирить его с помощью формул самовнушения. Эжен дрожал и задыхался, хватая воздух раскрытым ртом, как рыба, вытащенная из воды.
За последние два дня его психика подверглась слишком многим испытаниям. Сначала прекрасная Жужу лишила его девственности, а теперь его окончательно добивают то хищные сексуальные красотки, прыгающие по сцене и срывающие с себя одежду, то наклоняющиеся к нему до неприличия раздетые официантки с кроличьими ушами и аппетитными попками. Нет, это было уже слишком.
Эжен содрогнулся и кончил с тихим стоном. Ему сразу стало легче. Напряжение временно спало, и неожиданно он вспомнил причину, по которой он оказался в стрип-клубе. Его обожаемая Жужу попросила его последить за Пьером Большеуховым, вдовцом графини Мотерси-де-Белей.
Зачем ей это было нужно, Жужу не объяснила, впрочем, Карданю особо и не настаивал на объяснениях. Он был готов на всё для любимой женщины.
Эжен подумал, что объект наблюдения не слишком напоминал убитого горем вдовца. На коленях у Большеухова извивалась в экстазе пышная блондинка. Другая танцовщица с тёмными волосами стояла за спиной Пьера, лаская его шею и плечи.
"Чёрт! Я же должен сделать фотографии!" — спохватился Карданю.
Вживаясь в роль частного детектива, он посетил недавно открывшийся в Ницце престижный магазин "Всё для шпиона" и приобрёл там миниатюрный, но мощный бинокль, фотокамеру, замаскированную под пачку сигарет, а также на всякий случай шариковую ручку, стреляющую патронами со смесью слезоточивого и нервно-паралитического газов. Таскать с собой "кольт" Эжен не хотел.
Карданю порадовался своей предусмотрительности. В стрип-клубе запрещалось делать снимки, и, если бы он захватил с собой обычный фотоаппарат, ему было бы нечего предъявить Жозефине.
Эжен сжал в руке сигаретную пачку и стал раз за разом нажимать на кнопку спуска, фиксируя на плёнке для любимой Жужу блаженствующего в объятиях полуобнажённых красоток Пьера.
Принимая из рук одетой кроликом официантки третий стакан двойного виски, Предсмертный кошмар с трудом оторвал взгляд от сцены. Он залпом отпил несколько глотков, перевёл дух и обвёл взглядом зал. Его рука, держащая стакан, застыла в воздухе.
Через несколько столиков от него сидел тот самый маленький тупой сморчок, что недавно подстрелил его на складе Марсельского маньяка. Правда, теперь сморчок преобразился. Он был одет в отличный дорогой костюм, а нелепые круглые очки сменились очками в элегантной строгой оправе.
Рокер медленно поставил стакан на стол. Он начисто позабыл о стриптизёршах. Всё его внимание сосредоточилось на человеке с дурацкой фамилией Порселет.
Преобразившийся "поросёнок" вёл себя странно и подозрительно. Сжимая в руках сигаретную пачку, он пристально смотрел в сторону Большеухова, периодически совершая короткие надавливающие движения большим пальцем.
ПК тихо присвистнул и покачал головой. Скуки ради он как-то раз заскочил в магазин "Всё для шпиона", где вдоволь посмеялся над примитивными, рассчитанными на дураков устройствами, продающимися за бешенные деньги.
"Интересно, чего ради этот козёл следит за Большеуховым. Может он тоже по каким-то причинам ищет графиню?" — подумал Предсмертный кошмар. "Ничего, скоро я всё узнаю."
"Вряд ли сегодня я увижу ещё что-либо новое", подумал Эжен. "Похоже, Большеухов проторчит здесь до утра. Так долго я не выдержу. У меня и так все штаны пропитаны спермой, а ведь я даже в мыслях не хотел изменять моей прекрасной Жужу! Пожалуй, пора возвращаться в Монете-Карло."
Карданю подозввал официантку и, расплатившись по счёту, встал из-за стола.
Оставив на столе деньги, Предсмертный кошмар вслед за Эженом направился к выходу.
Карданю, напевая какой-то весёленький мотивчик, достал из кармана ключи, собираясь открыть дверцу своего "ситроена".
— Привет, свинтус! — рявкнул у него над ухом неслышно подкравшийся рокер.
Эжен подпрыгнул на месте от испуга и выронил ключи.
— Ой! Это вы! — пробормотал он, узнав в оскалившемся бородатом мужчине главаря "Ангелов Ада". — А как ваша рана? Не беспокоит?
— Беспокоит, и ещё как! — прорычал Предсмертный кошмар, хватая Карданю за шиворот и приподнимая его в воздух. — А ну отвечай, чем ты тут занимаешься!
— С-стриптиз смотрю! — пискнул Эжен. — Больше ничего!
— Ах, он стриптиз у нас смотрит!
Рокер сардонически захохотал и резко встряхнул Карданю.
— А ну отвечай, чего ради ты Большеухова фотографировал! Почему ты за ним следишь? На кого ты работаешь? — рявкнул он. — Считаю до трёх. Не ответишь — я тебе член оторву.
К сожалению, угроза Предсмертного кошмара воздействовала на Эжена не так, как рассчитывал рокер. С сильным опозданием познав прелести любви и секса, Карданю ни за что на свете не расстался бы со своим членом. Но выдать Жозефину от тоже не мог.
Почти не соображая от страха, что он делает, Эжен выхватил из нагрудного кармана ручку, стреляющую газовыми патронами и, зажмурившись, в упор выпалил в грудь рокера.
Предсмертный кошмар закашлялся и согнулся, выпустив ворот Эжена. Единственное, чего не учёл новоявленный частный детектив — это то, что он находится слишком близко от противника, и газовый заряд поразит и его. И, хотя Карданю зажмурился в момент выстрела и задержал дыхание, он почувстовал, как в горле у него запершило, на глаза навернулись слёзы, а движения стали менее координированным.
Собрав всю свою волю, Эжен оттолкнул в сторону рокера и, нашарив на земле ключи, ухитрился открыть дверцу "ситроена", влезть в машину и даже завести мотор.
Его руки дрожали, слёзы застилали глаза, и, когда машина врезалась во что-то, Карданю даже не понял, что ему удалось смять в лепёшку любимый "Харлей-Дэвидсон" Предсмертного кошмара.
Эжен дал задний ход, вырулил на дорогу и, виляя из стороны в сторону, как пьяный, помчался по направлению к княжеству Монако.
Графиня Мотерси-де-Белей яростно отшвырнула от себя фотографии. Плотные цветные прямоугольники веером разлетелись по комнате.
— Какой негодяй! Быть того не может! Какой негодяй! — восклицала Жозефина. — Тискает себе девочек в дорогом стрипклубе, как ни в чём не бывало! Не ожидала такого от этого жирного импотента! И это после того, как он остался на улице без гроша в кармане! А как он похудел! Этот тупой перекормленный боров даже стал напоминать мужчину!
Карданю почувствовал болезненный укол ревности. Хоть и не слишком часто, имя Пьера Большеухова, мужа скандально известной графини всё же мелькало на страницах газет. Насколько ему было известно, муж Жозефины никогда не гулял на стороне, и вездесущим фотографам ни разу не удалось сфотографировать его даже просто разговаривающим с другой женщиной. Так почему же его прелестная Жужу ведёт себя как ревнивая жена, застукавшая супруга в объятиях молодой девицы? И вообще, чего ради ей понадобилось следить за Пьером?
— Дорогая! Зачем ты так расстраиваешься? — сказал Эжен. — Я понимаю, конечно, что этот тип ведёт себя совершенно аморально, но в наше время многие так поступают. И вообще он вдовец, так что может делать что хочет. Если вспомнить, какой потаскухой была его жёнушка, его вполне можно понять.
— "Потаскуха"? — угрожающе повторила Жозефина. — Ты, маленький несчастный поросёнок, осмелился назвать графиню Мотерси-де-Белей потаскухой?!!
— Все её так называли, — испуганно пожал плечами Карданю. — А как ещё можно назвать женщину, которая на шестом десятке каждую неделю затаскивает себе в постель очередного автомеханика или официанта, к тому же годящегося ей в сыновья, если не во внуки? Ну извини, если я тебя обидел. Ты что, была знакома с графиней и её мужем?
Скрипнув зубами, Жозефина взяла себя в руки и попыталась изобразить на лице нежную улыбку. Улыбка больше напоминала страдальческую гримасу.
— Прости, мой дорогой Наф-наф, — проворковала она. — Я так накинулась на тебя. Просто я ненавижу несправедливость. Я была близкой подругой графини и знаю её, как никто другой. Это была необыкновенная женщина. И, естественно, меня расстроило, что её муж, даже не дождавшись окончания траура, развлекается со стриптизёршами. Интересно, откуда у него взялись деньги? Насколько я знаю, графиня не оставила ему ни гроша. Да и вообще, как ты разыскал его?
— Очень просто, — объяснил Эжен. — Я отправился в поместье графини, и за пятьсот франков дворецкий охотно выложил мне всю историю. Оказывается сразу после смерти жены Пьер познакомился с неким Харитоном Ерофеевым, очень богатым "новым русским", живущим в Болье, и когда выяснилось, что графиня лишила его наследства, Большеухов переехал к нему. Дворецкий знал адрес Ерофеева, поскольку отправлял туда вещи Пьера.
Я стал ждать в засаде около виллы этого русского и увидел, как из ворот выехал чёрный "порше". В нём сидели Пьер, Ерофееев, его я узнал по описанию дворецкого, и ещё один молодой человек, который есть на фотографиях. Я поехал следом, и в конце концов оказался в стрип-клубе, а потом меня чуть не убил этот психопат из банды, который, похоже, тоже следил за Большеуховым.
— Что? — насторожилась графиня. — Какой ещё психопат? Из какой банды?
Эжен смутился. Он уже жалел, что неосторожно сболтнул о Предсмертном Кошмаре. Не дай бог, Жужу станет теперь выяснять, откуда он его знает. Карданю ни за что не хотел рассказывать ей, при каких обстоятельствах они познакомились.
— Один раз я видел его по телевизору в документальной передаче про рокеров и запомнил, потому что такую рожу трудно было не запомнить, — соврал Эжен. — Этот парень, который напал на меня, возглавляет банду "Ангелов Ада", а зовут его, кажется, Предсмертный Кошмар.
— Ну и имечко! — скривилась графиня. — Странно, оно мне что-то напоминает. Что-то очень знакомое. Рокер, главарь банды… Интересно, где я могла о нём слышать?
— Может быть тоже по телевизору? — предположил Карданю.
— Вряд ли. Не помню, — сказала графиня. — Меня гораздо больше интересует, какие дела могут быть у Пьера с этим рокером. А ты не пытался подслушать, о чём говорили эти трое в стрип-клубе?
— Пытался, конечно, — ответил Эжен. — Я даже постоял немного около их столика, притворяясь, что хочу быть поближе к сцене, только они говорили по-русски. Единственное, что я понял, это что в разговоре они часто упоминали о сексе и принцессе Стефании де Монако.
— А при чём тут Стефания? — недоумённо спросила Жозефина.
— Не знаю, — пожал плечами Карданю. — Может они какую-нибудь статью о ней прочитали.
— Ладно. Придёт время, и мы это выясним, — задумчиво произнесла графиня.
Предсмертный кошмар неподвижно застыл над свежим могильным холмиком. За его спиной, почтительно склонив головы, стояли рокеры в чёрных кожаных куртках, сверкающих молниями и заклёпками.
Предсмертный кошмар шмыгнул носом и тыльной стороной ладони незаметно смахнул скатившиеся из глаз слёзы. Он не хотел, чтобы "Ангелы Ада" стали свидетеллями его слабости.
— Прощай, мой любимый "Харлей", — дрогнувшим голосом произнёс рокер. — Я любил тебя даже больше, чем эту сумасшедшую Марию Анжелу. Теперь я потерял вас обоих. Но сколько бы мотоциклов у меня не было, клянусь, я никогда не забуду тебя.
Предсмертный кошмар наклонился и аккуратно положил на могилу букет белых лилий.
— А с тобой, поросёнок-убийца, я ещё посчитаюсь, — угрожающе пробормотал он.
— Мы должны выработать стратегию атаки на Стефанию, — сказал Харитон Ерофеев.
— А что там особо вырабатывать, — лениво откликнулся Влад. — Всё очень просто: пришёл, увидел, победил.
— Не нужно было тебе тогда тормозить, — со вздохом сказал Пьер, обращаясь к Харитону.
— Да прекратите, наконец, цапаться! — рассердился Ерофев. — В конце концов то, что мы делаем, мы делаем для России.
Драчинский фыркнул.
— Плевать мне на Россию, — сказал он. — Лично я делаю это для всего человечества. Мои стихи станут весомым вкладом в мировую культуру. Может быть, я даже Нобелевскую премию получу.
— О господи, — простонал Харитон. — С какими кадрами приходится работать!
— Я тебя предупреждал, — пожал плечами Большеухов. — С ним мы уж точно нарвёмся на неприятности.
— Значит так, — решительно заявил Ерофеев. — Или мы прямо сейчас детально разрабатываем план действий, или вы оба уволены, а пари автоматически аннулируется.
— Как это! — вскинулся Влад. — Ты же слово дал!
— Я хозяин своего слова, — гордо произнёс Харитон. — Хочу — даю, хочу — забираю обратно! Так что кончай валять дурака и займись, наконец, делом.
— Ладно, — сдался Драчинский. — Хотя это чистой воды шантаж. Так чего ты от меня хочешь?
— Мой детектив сообщил, что в ближайшие дни принцесса покинет Австрию, — сказал Ерофеев. — Она хочет побыть в одиночестве и подумать о своей жизни. Похоже, слухи о том, что она собирается снять охотничий домик в Приморских Альпах подтверждаются, но конкретное место Стефания держит в секрете, поскольку она не желает, чтобы за каждой скалой и под каждым кустом торчали репортёры с камерой.
— А как мы её найдём, если она будет скрываться от всех? — поинтересовался Пьер.
— Об этом не беспокойся, — ответил Харитон. — Лучше подумаем о том, как мы будем действовать после того, как узнаем, где поселилась принцесса.
— Занятный вопрос, — заметил Большеухов. — Ведь нам ещё предстоит решить, кто из нас первым познакомится со Стефанией.
— Именно об этом я и хотел поговорить, — кивнул головой Ерофеев. — Вы с вашим вечным соперничеством можете всё дело испортить. Вы должны будете действовать сообща, как одна команда, и чтобы никаких ссор и подлянок по отношению друг к другу. Я предлагаю, чтобы вы одновременно познакомились с принцессой, а дальше всё уже будет зависеть исключительно от вашей инициативы и личного обаяния.
— И как мы с ней познакомимся? — спросил Влад. — Что, прямо так подойдём и представимся?
— Ну зачем же так примитивно! — усмехнулся Харитон. — За Стефанией столько народу бегает, что она на вас и внимания не обратит, а ваше знакомство просто обязано быть эффектным и впечатляющим.
— Что ты имеешь в виду? — с подозрением поинтересовался Пьер.
— Вы спасёте принцессу из рук бандитов или, может быть, даже террористов! — торжественно заявил Ерофеев.
— Что? — приподнялся с места Драчинский. — Только не говори мне, что ты собираешься организовать нападение на Стефанию! Да у неё же куча телохранителей! Во что это ты нас втягиваешь?
— Да не будет с ней никаких телохранителей, — воскликнул Харитон. — Принцесса уже два раза накололась на телохранителях, так что теперь она их не слишком-то жалует. Кроме того, я же сказал, что она хочет побыть в одиночестве. В
— Это ты так думаешь, — заметил Большеухов. — В первый раз я готов согласиться с нашим гениальным поэтом: давайте не будем организовывать никаких, пусть даже фиктивных покушений на принцессу. Русских и так уже во всём мире не любят. Мы или экспортируем за рубеж нашу мафию, или просим денег. Нам только терактов в Европе не хватало. Давайте не будем усугублять международную политическую ситуацию.
— А кто сказал, что покушение на Стефанию обязательно должны устроить русские? — удивился Ерофеев. — Во Франции и свои террористы есть. Что вы скажете насчёт Корсиканского Фронта Национального Освобождения?
— Нет! Только не это! — взмолился Влад. — У меня и так виза просрочена. Я не хочу в тюрьму! Ладно, можете не издавать мои стихи, только не втягивайте меня в эту историю!
— Не дрейфь, парень, — подмигнул ему Харитон. — Всё будет просто отлично!
— Всё получилось! Я сделал это! — радостно воскликнул Эжен, врываясь в номер Жозефины.
Он вытащил из кармана миниатюрную кассету от магнитофона и помахал ею в воздухе.
— Я записал их разговор! — добавил Карданю на случай, если Жужу не поняла, о чём идёт речь.
— Естественно, что всё получилось, — пожала плечами графиня. — Ты же всё-таки частный детектив. Странно, ты ведёшь себя так, как будто никогда раньше не записывал на плёнку чужие разговоры.
— Нет, конечно, записывал, — смутился Эжен. — Просто теперь мне пришлось работать на другой аппаратуре, а я к ней ещё не привык.
Карданю пришлось снова посетить магазин "Всё для шпиона". На сей раз он приобрёл несколько небольших микрофонов, передающих сигнал на расстояние до двухсот метров и передвижную станцию перехвата со встроенным магнитофоном, автоматически включающемся при звуках человеческого голоса.
Незаметно подглядывая из-за забора, Эжен выяснил, что троица русских любила собираться в теньке на террасе около бассейна и там обсуждать свои дела, лениво потягивая пиво.
Забираться в дом, чтобы установить микрофоны, Карданю боялся. Поэтому он воспользовался самым простым способом установки подслушивающей аввпратуры, а именно запихнул крошечные передающие устройства в комки глины и швырнул их через ограду. Микрофоны попадали в траву недалеко от бассейна и террасы. Затем Карданю сел в машину, настроил аппарат на нужную волну и стал ждать, пока шпионская техника заработает. Вскоре из приёмника донеслись сильно искажённые помехами звуки чужой речи. И хотя Эжен ничего не понимал, он старательно крутил ручки настройки, впервые в жизни наслаждаясь работой, которую он выполнял.
Передавая кассету с записью в руки возлюбленной, Карданю чувствовал себя таким же гордым, как молодая гончая, поймавшая и положившая у ног хозяина своего первого зайца.
— Ты слушал, о чём они говорили? — нетерпеливо спросила Жозефина.
— К сожалению, они опять говорили по-русски, — с лёгким разочарованием произнёс Эжен.
Он ожидал от Жужу более бурных проявлений благодарности.
Опытное ухо графини уловило упаднические интонации в голосе детектива.
"Эти мужчины настоящие дети", с раздражением подумала она. "Для того, чтобы они нормально функционировали, необходимо каждую минуту говорить им, какие они необыкновенные и замечательные, какой у них потрясающий член, и как много они значат для нас, женщин. Ну просто кошмар какой-то!"
Жозефина вздохнула.
"Теперь уже ничего не поделаешь", решила она. "Если судьба захотела избрать орудием мщения этого очкарика, просто необходимо поддерживать в нём трудовой энтузиазм."
— Ах ты, мой маленький сексуальный поросёночек, — проворковала графиня. — Иди же сюда, мой великий детектив, мой Шерлок Холмс, мой Ниро Вульф, мой Эркюль Пуаро! Твоя Жужу соскучилась без тебя!
На лице Эжена вновь заиграла блаженная улыбка идиота, свойственная как влюблённым, так и наркоманам.
— Я тоже соскучился по тебе, моя кошечка! — воскликнул он.
Расстёгивая на ходу брюки, Карданю устремился к постели.
— Тебе нужно было сначала позвонить! — сказал Марсельский маньяк. — Тогда тебе не понадобилось бы приезжать. Откуда я возьму "Харлей-Дэвидсон", да ещё почти новый и последней модели? Я же не волшебник!
— Все знают, что в своей области ты волшебник, — решил польстить ему Предсмертный кошмар. — Ты можешь достать всё, что захочешь. Конечно я должен был позвонить. Просто сейчас я плохо соображаю. Ты не представляешь, как тяжёло для рокера потерять любимый мотоцикл, с которым он был неразлучен в течение трёх с половиной лет.
— Представляю, — кивнул головой Мишель. — Примерно то же я чувствовал, когда жена обчистила меня до нитки и сбежала в Бразилию с киномехаником из Перпиньяна. Я действительно могу достать всё, но для этого мне нужно
— Конечно, я всё понимаю, — взмолился рокер. — Но у меня-то нет времени! Мне срочно нужен "Харлей". Достань мне его хоть из-под земли.
— Ну, хорошо. Достану я тебе мотоцикл, — сказал Марсельский маньяк, снимая телефонную трубку. — Но это будет на тридцать процентов дороже. Надбавка за срочность.
— Ладно, кровопийца, договорились, — кивнул головой ПК.
— Не называй меня кровопийцей. Я бизнесмен, — поправил его Мишель.
— Ты уверена, что это удобно? — застенчиво спросил Карданю. — Всё-таки мы с ним совсем незнакомы. А он действительно князь?
— Самый настоящий, — подтвердила Жозефина. — Его хорошо знала моя близкая подруга, графиня Мотерси-де-Белей. Это очень приятный и доброжелательный человек. Он является членом Российского Монархического Общества и по воскресеньям поёт в хоре православной церкви Ниццы. Я уверена, что он поможет нам. Кроме того, Серж Оболенский — единственный русский, которого я знаю, пусть даже косвенно. Без него мы не сможем выяснить, что именно записано на кассете.
— Здорово! — воскликнул Эжен. — Я ещё ни разу не общался с настоящим русским князем. Вообще с тех пор, как я встретил тебя, моя жизнь полностью изменилась. Я счастлив!
— То ли ещё будет! — усмехнулась графиня.
Сергей Оболенский удивился, увидев на пороге двух незнакомцев, но, услышав имя Жозефины Мотерси-де-Белей, сочувственно закивал головой и пригласил их в дом.
— Моя подруга столько рассказывала мне о вас! — пылко воскликнула графиня. — Она говорила, что у вас потрясающий голос.
— Правда? — смутился князь. — Вообще-то я только любитель, но я всегда мечтал быть настоящим оперным певцом. А что привело вас ко мне? Какое-нибудь дело?
— Да так, пустяки, — сказала Жозефина. — Просто у меня есть одна кассета на русском языке, и мне очень интересно узнать, о чём там говорят. Поскольку у меня нет ни одного знакомого русского, я вспомнила о вас. Уверена, что если бы графиня была жива, она сама попросила бы вас оказать мне эту услугу, но, если вы заняты, или если это вас затруднит…
— Нет, что вы! — возразил Оболенский. — Мне будет только приятно помочь вам.
Жозефина достала из сумочки портативный магнитофон, положила его на камин и нажала на кнопку.
Комната заполнилась шумом и скрежетом, сквозь которые с трудом прорывались невнятные звуки человеческой речи.
— Но эта запись просто кошмарная! — воскликнул Серж. — Я почти ничего не могу понять!
— Как жаль! — умоляюще прижала руки к груди графиня. — Пожалуйста, попробуйте хоть что-нибудь перевести! Может быть, какие-то отдельные слова!
— Что-нибудь я, возможно, и разберу, — поморщился князь, — но это будет непросто.
Оболенский несколько раз прокрутил плёнку, внимательно вслушиваясь в искажённые шумами звуки. Его лицо становилось всё более мрачным и озабоченным. Наконец он выключил магнитофон и повернулся к Жозефине и Эжену.
— Где вы взяли эту запись? — спросил он. — Вы должны немедленно отнести её в полицию!
— В полицию? Зачем? — удивилась графиня. — Что вы там услышали?
— Я не слишком много понял, — ответил Серж, — но из того, что я разобрал, можно сделать вывод, что русская мафия и Корсиканский Фронт Национального Освобождения собираются объединиться для того, чтобы похитить Стефанию де Монако.
— Что? Похитить Стефанию? — ошеломлённо переспросил Эжен. — И для этого русские объединяются с корсиканцами?
— А вы уверены, что всё правильно поняли? — спросила Жозефина. — Это же бред какой-то!
— При таких помехах вообще трудно было что-либо понять, — пожал плечами Оболенский. — Кажется, кто-то там говорил, что за это можно сесть в тюрьму.
— Что верно, то верно, — кивнула графиня.
Карданю нервно потряс головой, собираясь с мыслями. Его захлестнула волна чёрной ярости. Какая-то троица русских решила перехватить его идею и уничтожить наследников Гримальди, присвоив себе его лавры. Но для чего это русским или корсиканцам? Какая им выгода от того, что Монако потеряет суверенитет и войдёт в состав Франции? Корсиканцы-то наоборот хотят отделиться от Франции, а у русских и так слишком много проблем.
"Но ведь князь сказал, что речь шла о похищении, а не об убийстве", спохватился Эжен. "Наверное речь будет идти о выкупе или о выдвижении политических требований."
Эта мысль его немного успокоила. Эжен в задумчивости прошёлся по комнате. Неожиданно его внимание привлекли фотографии в изящных серебряных рамках, стоящие на журнальном столике. Карданю наклонился и, не веря своим глазам, впился взглядом в одну из них. На фотографии был изображён подросток лет пятнадцати, позирующий рядом с большим красным мотоциклом.
— Предсмертный кошмар? Главарь "Ангелов ада"? — недоверчиво пробормотал Эжен. — Быть того не может!
— Ты прав! Это действительно какой-то кошмар! — поддержала его не расслышавшая всю фразу графиня. — В самом деле, русские далеко не ангелы. Но всё-таки я считаю, что пока ещё рано делать окончательные выводы, а уж тем более впутывать в это полицию.
— Откуда вы взяли эту плёнку? — спросил Серж.
— Это не имеет значения, — ответила Жозефина. — Мне бы хотелось, чтобы вы забыли о том, что я её вам приносила.
— Но как я могу забыть? — возмутился Оболенский. — Речь идёт о преступлении!
— Но ведь вы окончательно не уверены в этом, — возразила графиня. — Из всего разговора вы уловили только несколько отрывочных фраз. Возможно, речь шла вообще о другом. Мы не имеем права натравливать полицию на ни в чём не повинных людей.
— Но я не могу допустить, чтобы из-за нашей пассивности жизнь принцессы подвергалась риску! — воскликнул князь.
— Я обещаю вам, что в ближайшее время всё выясню, и если речь действительно шла о заговоре, я немедленно сообщу об этом в полицию, — пообещала Жозефина.
— Если вам понадобится моя помощь, чтобы перевести ещё какую-либо запись, я всегда к вашим услугам, — сказал Серж. — Пожалуйста, держите меня в курсе событий.
— Простите, а чья это фотография? — вмешался в разговор Эжен, указывая на изображение юного рокера.
— Это мой сын, Алексей, — ответил Оболенский.
— Симпатичный мальчик, — заметил Карданю. — Он живёт с вами?
— Он уже давно не мальчик, — мрачно сказал князь. — И я не имею представления о том, где он живёт.
Алексей Оболенский тем временем мчался на только что купленном "Харлее" по направлению к Ницце. Он уже начал привыкать к своему новому "железному коню" — к ритмичному шуму мотора, к тугому сопротивлению рукояток управления.
Теперь Предсмертный кошмар жаждал добраться не только до подставившей Марию Анжелу графини Мотерси-де-Белей, но и до нелепого лысого человечка, сначала подстрелившего его на складе Марсельского маньяка, а потом превратившего его любимый мотоцикл в груду металлолома.
Даже если для этого потребуется дневать и ночевать около виллы "нового русского", приютившего лишённого наследства мужа графини, он был готов к этому. Конечно, можно было привлечь к делу "Ангелов ада", но ПК решил сделать всё один. Натравливать целую банду на одного маленького очкарика было как-то не по-мужски. Свои личные проблемы он должен решать сам.
Рокер затормозил около супермаркета. Он собирался купить пива и какой-нибудь еды. Никто не знает, сколько времени ему придётся просидеть в засаде.
Серж Оболенский задумчиво посмотрел на расположенную недалеко от его дома телефонную будку. Его правая рука нервно теребила в кармане бумажку с записанным на ней телефоном главного полицейского управления княжества Монако.
После недолгого колебания князь решился и, войдя в будку, набрал номер, указанный на бумажке.
— Есть сведения, хотя я и не могу ручаться за их полную достоверность, что в ближайшее время готовится покушение на принцессу Стефанию, — сказал он. — Её собирается похитить то ли русская мафия, то ли Корсиканский Фронт Национального Освобождения, то ли русские, объединившиеся с корсиканцами.
— Кто говорит? — взволнованно спросил голос в трубке.
— Это не имеет значения, — ответил Серж, и с чувством выполненного долга повесил трубку.
— Я должен сказать тебе одну вещь, — произнёс Эжен.
— Какую? — поинтересовалась графиня.
— Помнишь, я говорил тебе, что, когда я выходил из стрип-клуба, меня чуть не прикончил главарь "Ангелов ада", Предсмертный кошмар, который тоже следил за Большеуховым?
— Конечно помню, — пожала плечами Жозефина. — И что?
— Теперь я знаю, кто он, — таинственно понизил голос Карданю.
— Что ты имеешь в виду? — вопросительно посмотрела на него графиня.
— Предсмертный кошмар — сын князя Оболенского, — с расстановкой произнёс Эжен.
— Что? — удивилась графиня. — Этот рокер — сын Сержа?
— Вот именно, — кивнул головой Карданю. — Я узнал его по фотографии. — Недаром князь сказал, что не имеет представления, где живёт его сын.
— Ты в этом уверен? — спросила Жозефина.
— Более, чем уверен, — кивнул головой Эжен.
— Ну и дела! — воскликнула графиня. — Знаешь, теперь я припоминаю. Действительно был какой-то скандал, связанный с Алексом Оболенским, но это произошло много лет назад. Сынок взбунтовался против отца, заявил, что Российское Монархическое Общество — это сборище трусов, которые просрали Россию, и что если бы вместо того, чтобы эмигрировать на Запад, они до конца сражались в рядах Белой армии, сейчас он жил бы на родине, а не в задрипанной французской провинции. Серж залепил сыну пощёчину, они окончательно разругались, и Алекс заявил, что отказывается от отца, от своего имени, от родины и от титула. Затем он сел на свой мотоцикл и уехал. Больше они не виделись.
— Кретин, — сказал Карданю. — Полный кретин.
— Молодёжь вечно бунтует, — пожала плечами Жозефина. — Я сама была такой. Но странно другое. Как бы то ни было, Предсмертный Кошмар — русский, и теперь он следит за Пьером, а Пьер, похоже, ввязался в русско-корсиканский заговор с целью похитить Стефанию. Хотела бы я знать, что здесь происходит.
— А, может, бросим это дело? — жалобно попросил Эжен. — Какая тебе разница, чем занимается муж твоей умершей подруги? Ей-то это уже безразлично. У нас полно денег. Давай уедем куда-нибудь, поженимся. Я хочу лежать с тобой в постели, вместо того, чтобы подвергаться смертельной опасности, выслеживая этих ненормальных русских.
— Ну уж нет! — решительно сказала графиня. — Если бы на моём месте была Жозефина Мотерси-де-Белей, она бы не отступилась, прежде чем не выведала бы всё до последней детали про делишки своего муженька. Я просто обязана узнать, что он затевает, ради памяти моей погибшей подруги. А в постели мы с тобой ещё успеем полежать. Ты ещё запросишь пощады, мой поросёночек!
— Ладно, — со вздохом согласился Карданю. — И что ты теперь от меня хочешь?
— Мы продолжим следить за ним! — воскликнула Жозефина.
— Мы? — переспросил Эжен.
— Вот именно. Мы! — сказала графиня. — Теперь, когда в деле оказался замешан Алекс, тебе может понадобиться прикрытие.
— Слава богу, что наш графоман погружён в творчество, — с облегчением произнёс Пьер, удобно устраиваясь в шезлонге у бассейна. — Хоть часок отдохнём от него.
— Сборник стихов готовит, — усмехнулся Харитон. — Чувствую, что если Стефания ещё пару месяцев проторчит в Австрии, он успеет десятитомник накропать. Как бы не влипли мы с этим пари.
— Кстати, я хотел поговорить о принцессе, — сказал Пьер. — Надеюсь, ты всё-таки не собираешься всерьёз устраивать покушение на Стефанию, а уж тем более с привлечением террористов из Корсиканского Фронта Национального Освобождения?
— А ты бы предпочёл, чтобы террористы были русскими? — поинтересовался Ерофеев.
— Я вообще не хочу никаких проблем, — решительно заявил Большеухов. — И никаких террористов — ни русских, ни корсиканских.
— Да ладно, я пошутил.
Харитон откупорил бутылку холодного пива и вылил его в высокий стакан баварского стекла.
— Хочешь пива? — спросил он.
— Давай, — лениво откликнулся Пьер. — Я очень рад, что ты отказался от мысли о похищении.
— Но вопрос остаётся открытым, — доставая из сумки-холодильника ещё одну бутылку пива и протягивая её приятелю, сказал Ерофеев. — Стефания сейчас здорово зла на мужчин. Чтобы пробудить в ней романтические чувства будет недостаточно просто подойти и заявить: "здравствуйте, я ваша тётя". Тут обязательно нужна какая-то сильная эмоциональная завязка. На женщин безотказно действует, когда мужчина спасает их от опасности или, ещё лучше, от смерти.
— Забудь о смерти! — прервал его Большеухов. — И опасности тоже не надо.
— Ну так предложи что-нибудь путное! — разозлился Харитон. — А то сидит тут: "того не надо, этого не надо"! У тебя есть какие-нибудь идеи?
— Жарко, — вздохнул Пьер. — В жару мне плохо думается.
— Тогда не мешай думать мне, — заявил Харитон. — Помощи от вас никакой. А что, если на неё злобную собаку натравить?
— Собаку? На Стефанию? — поперхнулся пивом Большеухов. — Зачем?
— Чтобы вы спасли её от разъярённого пса, — объяснил Ерофеев. — Представляешь, какое впечатление произведёт на принцессу, если ты голыми руками задушишь огромного взбесившегося дога?
— Я
Харитон бросил на него полный презрения взгляд.
— От лягушки она сама как-нибудь спасётся, — раздражённо произнёс он. — Ладно, с догом ты действительно не справишься. А как насчёт змеи? Мы можем купить небольшого удава и загримировать его под кобру.
— В Приморских Альпах не водятся кобры, — возразил Большеухов.
Ерофеев хотел что-то сказать, но ему помешало появление Симона. В руке дворецкий держал телефонную трубку.
— С вами хочет поговорить месье Маршан, — протягивая Харитону трубку, сказал он.
— Это детектив, — шепнул Ерофеев Пьеру.
— Да. Это я. Неужели? Вы уверены? Великолепно! — кивая головой, отрывисто произносил он.
Вернув трубку Симону, Харитон пружинистым движением соскочил с шезлонга.
— Началось! — воскликнул он. — Я знаю, куда отправилась Стефания!
Лили Кюизо вцепилась в свежий выпуск журнала "Горячие новости" с такой силой, что у неё побелели костяшки пальцев. Она читала и перечитывала набранный крупным красным шрифтом подзаголовок:
— Да! — воскликнула Лили, отбрасывая в сторону журнал. — Это судьба! Клянусь, я не упущу этот шанс!
Лука Фавроль, хозяин гостиницы "Пик Дьявола", протянул Рене Броншану пухлый конверт.
— Вы сделали это! — воскликнул он. — Как вам это удалось?
— Распускание слухов — моя профессия, — ухмыльнулся Броншан, с удовлетворением пересчитывая лежащие в конверте стофранковые купюры. Надеюсь, теперь ваши дела пойдут в гору.
— Уж в этом можете не сомневаться! — кивнул головой Фавроль. — Как только народ узнает, что в моей гостинице решила остановиться сама принцесса Стефания, у меня отбоя не будет от постояльцев. Никто и не вспомнит о проклятии, лежащем на этом месте.
— Если только там снова не произойдёт какая-либо трагедия, — заметил Рене.
— Типун вам на язык! — замахал руками Лука. — Хватит с меня трагедий!
Алексей Оболенский лежал, вжавшись в землю, среди зарослей цветущего дрока. Он с трудом подавлял желание выскочить из своего укрытия и вцепиться в горло ненавистному Поросёнку, погубившему его мотоцикл. Однако здравый смысл подсказывал, что, уступив своим первобытным инстинктам, рокер может загубить всё дело и так никогда и не узнать, зачем Франсуа Порселет следит за Большеуховым, и где скрывается графиня Мотерси-де-Белей. На этот раз Предсмертный кошмар собирался выяснить всё до конца. Он будет следить за Порселетом и Большеуховым столько, сколько потребуется. Он ещё успеет отомстить.
Предсмертный кошмар с интересом наблюдал, как Эжен, потея в не оборудованном кондиционером "ситроене", возится с небольшим чёрным приборчиком. Точно такую же миниатюрную станцию перехвата Алекс видел в магазине "Всё для шпиона".
ПК презрительно фыркнул.
"Дилетант", подумал он. "Ни один уважающий себя профессионал не станет покупать аппаратуру в этом идиотском магазинчике, рассчитанном на скучающих домохозяек, решивших проследить за похождениями своих муженьков."
Жозефина Мотерси-де-Белей удобно устроилась на высокой скале, с которой открывался великолепный вид на виллу Ерофеева. В бинокль графиня прекрасно различала своего мужа и Харитона, беседующих у бассейна.
"А ведь он ещё больше похудел", отметила графиня, внимательно рассматривая в бинокль загорелое тело одетого только в плавки Пьера. "Уж наверняка не из любви ко мне."
Внезапно нахлынувшие воспоминания вызвали знакомый жар у неё в груди и животе. Жозефина вспомнила их первую ночь в "Метрополе", русские стихи, смысла которых она не понимала, но которые с таким жаром читал ей красивый голубоглазый актёр. Боже, как она тогда была влюблена! Что же случилось с ними? Зачем она стала искать других, более молодых мужчин?
Возможно для того, чтобы убедить себя саму в том, что она по-прежнему молода и привлекательна, хотя зеркала и уверяли её, что это не так. Зачем она испортила их брак, который начинался так красиво? Почему она позволила красавцу Пьеру превратиться в вялого, безразличного ко всему, кроме еды, толстяка?
Рука графини дрогнула, бинокль сместился в сторону, и Жозефина мгновенно позабыла о Пьере. В зарослях дрока, метрах в двадцати от "ситроэна" Франсуа, кто-то скрывался.
— Алекс! — прошипела графиня, разглядев контуры прикрытого ветками мотоцикла.
Жозефина достала из сумочки миниатюрный пистолет и переложила его себе в карман.
— Похоже, поросёночку потребуется моя помощь, — задумчиво добавила она.
— Быстрее, быстрее, — торопил Симона Харитон.
Дворецкий метался туда-сюда, забрасывая в "Лендровер" сумки с вещами и продуктами.
— К чему такая спешка? — с недоумением спросил Пьер. — Ну узнали мы, что принцесса отправилась на Пик Дьявола, но зачем же сразу срываться с места? Всё равно лишние полчаса ничего не решают.
— Бывают случаи, когда полминуты решают всё, — решительно заявил Ерофеев, садясь на водительское место. — Ну, где там Влад? Что он копается, как старая дева в курятнике?
— Он пошёл за своей тетрадью со стихами, — вздохнул Большеухов.
— Вот без этого мы точно смогли бы обойтись, — проворчал Харитон.
— А вот и наш поэт, — усмехнулся Пьер. — Не хочешь прочитать нам своё последнее творение? Ты всё ещё продолжаешь развивать тему о влюблённых в трупы врачах-патологоанатомах?
— Нет, теперь я пишу о престарелых толстяках, лишённых наследства, — огрызнулся Драчинский.
— Садись быстрее в машину и помолчи, — рявкнул на него Харитон. — Чёрт, мы так и не успели выработать план!
— Ничего, будем действовать по обстоятельствам, — подмигнул ему Влад.
"Лендровер" с Большеуховым и его русскими приятелями, выруливший из ворот виллы Ерофеева, застал Эжена врасплох. Карданю понимал, что в особняке что-то происходит, поскольку микрофоны, разбросанные по саду, стали передавать отрывистые фразы и вскрики, в которых чувствовались нетерпение и встревоженность.
Бросив на соседнее сидение аппарат прослушивания, Эжен завёл мотор, и поехал вслед за "лендровером", стараясь держаться от него на почтительном расстоянии.
— Merde! — выругалась графиня Мотерси-де-Белей, когда Предсмертный кошмар вывел из зарослей дрока свой новый "Харлей-Дэвидсон".
Она сунула бинокль в сумочку и помчалась к взятой в аренду "тойоте", припаркованной недалеко от скалы.
Увидев в зеркало заднего обзора преследующего его рокера на "Харлее", Карданю взвизгнул от ужаса и нажал на педаль газа. Ему было уже не до слежки.
"Ситроен" Эжена вихрем промчался мимо "лендровера" Харитона, чуть не задев его бампером. Вслед за ним, ревя мотором, пролетел блудный сын Сержа Оболенского.
— Психи! — прокомментировал Влад. — Совсем спятили — гонки на серпантине устраивают!
— А ты про это стихи напиши, — посоветовал Пьер.
Луиджи Манчини задумчиво лежал на диване, размышляя, где бы провести начавшийся с сегодняшнего дня двухнедельный отпуск.
От размышлений его оторвал длинный и настойчивый звонок в дверь.
— Кого там ещё принесло? — проворчал Луиджи, лениво поднимаясь с дивана.
— Сюрприз! — взвизгнула Ивон Карпентье, горничная из отеля "Бончиани", крови которой так жаждала графиня Мотерси-де-Белей.
На плече у девушки висела дорожная сумка, а под мышкой торчал журнал "Горячие новости".
— Какой ещё сюрприз? — недовольно поинтересовался Манчини.
— Я тоже взяла отпуск! — поспешила обрадовать его Ивон. — Даже вспоминать не хочу, что мне пришлось для этого сделать! Но главное — мы вместе отправимся отдыхать, и я даже знаю куда!
— И куда же? — поинтересовался слегка опешивший от её напора Луиджи.
— На Пик Дьявола! — просветила его девушка.
Она сбросила сумку на пол и, развернув журнал, ткнула ему под нос статью, где говорилось о поездке принцессы.
— Ты представляешь, там будет сама принцесса Стефания! — возбуждённо воскликнула Ивон. — Может быть мне даже удастся сфотографироваться с ней. Воображаю, что будет с моими подругами по работе, когда они увидят меня вместе со Стефанией де Монако! Да они просто лопнут от зависти!
Манчини недовольно поморщился. Горничная уже успела порядком ему поднадоесть, но с другой стороны она была весёлой и забавной, да и в постели могла дать фору многим его бывшим подружкам. К тому же Пик Дьявола — любопытное местечко. Ходили слухи, что там даже водится нечистая сила…
— Действительно, почему бы нам не съездить на Пик Дьявола? — без особого энтузиазма согласился Луиджи.
— Я обожаю тебя! — радостно воскликнула Ивон, бросаясь к нему на шею.
Несмотря на совместные усилия Эжена и работающего на предельных оборотах мотора "ситроена", они не могли состязаться с "Харлеем-Дэвидсоном". Вскоре гнусно ухмыляющаяся рожа Предсмертного кошмара с оскаленными зубами замаячила в окошке, на расстоянии чуть больше вытянутой руки от насмерть перепуганного любовника Жозефины. Рокер что-то кричал, жестами показывая Карданю, что надо открыть окошко. Эжен дрожащей рукой нащупал рычаг, опускающий стекло.
— Что вы хотите от меня? — одним глазом косясь на извилистую горную дорогу, а другим на Алекса Оболенского, крикнул он.
ПК разразился гомерическим хохотом.
— Я хочу расчленить тебя, — объяснил он. — Я хочу переехать тебя мотоциклом, я хочу закачать тебе в глотку два галлона тормозной жидкости, я хочу…
Икнув от ужаса, Карданю сунул руку в "бардачок" и вытащил оттуда купленный у Марсельского маньяка "кольт".
— Оставьте меня в покое, — крикнул он, — а то я опять в вас выстрелю!
— Merde! — взвыл рокер, увидев выскочивший из-за поворота и несущийся прямо на них грузовик.
— Мама! — взвизгнул Эжен и, выронив пистолет, вцепился обеими руками в руль, выворачивая его вправо и изо всех сил нажимая на тормоз.
Машину развернуло и бросило на каменистый склон холма. Эжен зажмурился, заметив надвигающуюся на него скалу, поэтому он не увидел, как мотоцикл Предсмертного кошмара, вильнувший влево, сорвался в пропасть.
В отличие от Эжена, Жозефина Мотерси-де-Белей получила прекрасную возможность полюбоваться по-голливудски зрелищной сценой автокатастрофы. Она благополучно разминулась с мгновенно растворившимся вдали грузовиком и, тормозя, услышала, как внизу оглушительно взорвался "Харлей" Предсмертного кошмара.
— Бедный Алекс! — пробормотала она, подбегая к покорёженному "ситроену".
— Жужу! Моя прекрасная Жужу! — открывая глаза, простонал Карданю. — Теперь мы с тобой навсегда соединились на небесах!
— Мы не на небесах! — опустила его на землю графиня, с отвращением глядя на расплывающееся на брюках её любовника мокрое пятно. — С тобой всё в порядке?
— Вроде да, — слабым голосом ответил Эжен, подвигав конечностями. — Только в голове звенит.
— Позвенит и перестанет, — жестоко сказала графиня. — Да выберись ты, наконец, из этой консервной банки. Нам надо побыстрее сматываться отсюда.
Она схватила Эжена за руку, помогая ему выйти, и потащила его к "тойоте".
— Куда это вы? — поинтересовался выбравшийся на дорогу Предсмертный кошмар. — Я с вами ещё не закончил!
— Опять он! — жалобно пискнул Карданю, прячась за спину Жозефины. — Он что, бессмертный Дункан Маклауд?
— Ты убил двух моих "Харлеев"! — рокер обвиняюще нацелил указательный палец в грудь Эжена.
— Это не я! — возразил Карданю. — Это грузовик.
— Мне наплевать! — шмыгнул носом ПК. — Я убью тебя! Ты сгоришь в своём "ситроене" так же, как сгорел мой "Харлей"!
— Вряд ли ты это сделаешь, — заметила Жозефина, доставая из кармана "Литтл Том" и нацеливая его в грудь рокеру.
Предсмертный кошмар усмехнулся.
— Ты полагаешь, что меня может испугать тёлка с детской хлопушкой? — усмехнулся он. — Ладно, уговорила. Я поджарю вас вместе!
— Между прочим, вчера я видела твоего отца, — решила сменить тактику графиня. — Серж Оболенский скучает по тебе и хотел бы с тобой помириться. Очень печально, что пострадал твой мотоцикл, но это ещё не конец света. Вряд ли из-за этого стоит кого-либо убивать. Давай, я куплю тебе новый "Харлей", и будем считать инцидент исчерпанным.
— Вы знаете моего отца? — недоверчиво спросил Алекс.
Такой неожиданный поворот событий окончательно сбил его с толку.
— Осторожно! Машина! — обернувшись на шум двигателя, крикнула ему Жозефина.
— Твою мать! — заорал Харитон Ерофеев, ударяя по тормозам.
В последнее мгновение рокер отпрыгнул в сторону прямо перед бампером "лендровера" и, кувыркнувшись через голову, свалился с дороги и покатился вниз по склону, к чадящим останкам "Харлея".
— Газуй! У неё пистолет! — крикнул Пьер, указывая на графиню. — Быстрее!
"Лендровер" взвыл мотором и скрылся за поворотом.
— Скорее! За ними! Мы должны за ними проследить! — крикнула графиня, заталкивая Эжена в "тойоту".
Когда Предсмертный кошмар, потирая ушибленную коленку, выбрался обратно на дорогу, на месте проишествия остался только покорёженный "ситроен", уткнувшийся бампером в скалу.
— У вас во Франции всегда так весело? — поинтересовался Влад Драчинский. — Гонки на горном серпантине, бабы с пистолетами, какие-то корсиканские сепаратисты. А до встречи с вами меня маркиз де Сад чуть не изнасиловал.
— Маркиз де Сад давно умер, — заметил Пьер.
— Значит это был его потомок, — сказал Влад. — Я выскочил из его машины как раз перед тем, как вы меня подобрали.
— То ли ещё будет, когда мы доберёмся до Пика Дьявола! — пообещал Большеухов. — По правде говоря, меня здорово удивило, что принцесса решила там отдохнуть, да ещё и без телохранителей. Скорее всего, тут какая-то ошибка, или кто-то намеренно распускает подобные слухи.
— А чем плохо это место? Там что, нечистая сила водится? — спросил Драчинский.
— Когда-то Пик Дьявола был очень популярным среди любителей горного туризма, — пояснил Пьер. — Места там действительно очень красивые, и есть маршруты любой степени сложности — от самых простых до маршрутов высшей категории. Но в последние годы там стали слишком часто погибать люди. И, хотя это были несчастные случаи, народ начал поговаривать о проклятии, лежащем на этом месте.
— Я что-то слышал об этом, — вмешался Харитон, — только не помню подробностей.
— Всё началось с того, как во время грозы молния убила молодожёнов, укрывшихся под скалой недалеко от вершины, — сказал Большеухов. — После этого началась череда странных смертей. Один человек разбился, упав в пропасть, трое отдыхающих погибли от пищевого отравления, ещё один турист умер от укуса гадюки, австрийский бизнесмен, напившись в стельку, утонул в озере, затем ещё кто-то погиб, я уже не помню, как, и, в конце концов, владелец гостиницы "Пик Дьявола", в которой собирается остановиться Стефания, повесился на люстре в своей комнате. Поползли слухи о проделках сатаны, о нечистой силе, и, в конце концов, народ перестал ездить в те края. Поэтому меня и удивило, что принцесса решила в одиночестве отправиться отдыхать в подобное место. Что-то не верится мне во всё это.
— Действительно странно, — согласился Влад. — Может быть, детектив что-нибудь напутал?
— Скоро мы это выясним, — сказал Харитон.
Предсмертный кошмар пошарил под сиденьем "ситроена" и, вытащив оттуда оброненный Эженом "кольт", спрятал его за пояс штанов.
"Надеюсь, что эта хреновина не сломалась", подумал он, засовывая под мышку шпионское оборудование Карданю с записью последнего разговора Харитона с Пьером.
Оглянувшись по сторонам, рокер быстро зашагал по дороге, удаляясь от места аварии. Затем он свернул в сторону, взобрался на невысокий холм, и, усевшись под сосной, включил встроенный в аппарат магнитофон.
Лили Кюизо проехала мост через Вар и, съехав на обочину, затормозила. Она достала путеводитель по югу Франции и принялась внимательно изучать отели, расположенные в окрестностях Пика Дьявола. Снимать номер в той же гостинице, где, согласно статье из "Горячих новостей", должна была остановиться принцесса Стефания, она не могла. Если она хочет, чтобы её приняли за принцессу, нельзя было допустить, чтобы кто-либо увидел двух принцесс одновременно.
"Пожалуй, я выберу пансионат "Аэсбаль", подумала она, "тем более, что там можно снять отдельное бунгало. Это даже удобнее."
Лили швырнула путеводитель на заднее сиденье и выехала на шоссе.
Предсмертный кошмар уже в пятый раз прокручивал плёнку, пытаясь ещё что-либо разобрать в скрежещуще-посвистывающей какофонии помех.
Он уже понял, что речь идёт о принцессе Стефании, которой угрожала опасность со стороны то ли русских террористов, то ли Корсиканского Фронта Национального Освобождения. Правда, Алекс так толком и не разобрал, кто собирается организовать похищение принцессы — русские или корсиканцы. Более того, Стефанию собирались травить собаками или даже подкинуть ей то ли удава, то ли кобру. Словом, картина складывалась совершенно кошмарная.
Несмотря на своё пренебрежение к французским законам, в душе главарь "Ангелов Ада" был монархистом. Он до сих пор не мог простить коммунистам уничтожения царской семьи и то, что Россия из великой державы, обратившей в бегство армию Наполеона и кормившей зерном всю Европу, превратилась в обнищавшую раздираемую междоусобицами и локальными войнами страну третьего мира, непрестанно клянчащую деньги у Международного Валютного Фонда. Возможно, его образ жизни стал своеобразным протестом против мира, в котором кучка жаждущих власти психопатов, называвших себя большевиками, ухитрилась угробить огромную великую страну.
И вот теперь троица русских эмигрантов замышляет покушение на династию Гримальди. Этого он не допустит.
Алексей прослушал плёнку в шестой раз.
"Стефания… Пик Дьявола", — уловил он среди шумов.
"Они направляются на Пик Дьявола", подумал рокер. "Наверное, они рассчитывают встретить там принцессу."
— Посмотри в зеркальце заднего вида, — обратился Большеухов к Харитону. — Видишь эту серебристую "тойоту"?
— Вижу. Ну и что? — ответил Ерофеев.
— А то, что это тойота той сумасшедшей бабы с пистолетом, и она преследует нас!
— А ты уверен, что она нас преследует? — спросил Харитон. — Может она просто едет в том же самом направлении?
— А ты сбавь скорость и посмотри, что она будет делать, — посоветовал Пьер.
За одиннадцать лет супружеской жизни он успел посмотреть по телевизору не менее тысячи боевиков.
— Действительно преследует, — кивнул головой Ерофеев, когда "тойота" тоже сбросила скорость, сохраняя дистанцию между машинами.
— Вы знакомы с этой бабой? — поинтересовался Драчинский. — Вы знаете, какого чёрта она за нами гоняется?
— Понятия не имею, кто это, и чего ей от нас надо, — пожал плечами Харитон. — К тому же раньше она преследовала "ситроен", за которым гнался парень на "Харлее-Дэвидсоне".
— Может это дорожная маньячка? — с беспокойством предположил Большеухов. — Нечто похожее я видел в фильме "Кошмар на автостраде".
— Давайте оторвёмся от неё! — предложил Влад. — Не нравятся мне психопатки с пистолетами!
— "Ситроен" с "Харлеем" уже устроили гонки на горном серпантине, — заметил Харитон. — Вы видели, чем это кончается. Просто притворимся, что не замечаем её. Если это действительно дорожная маньячка, ей станет скучно от того, что мы не поддаёмся на провокацию, и она оставит нас в покое.
— А если она начнёт стрелять? — спросил Драчинский.
— Из миниатюрного дамского пистолета, да ещё на таком расстоянии? — усмехнулся Ерофеев. — Поверьте мне, стрелять она не собирается, по крайней мере пока.
— Ненавижу французов, — покачал головой Влад. — В России и то безопаснее. Тут поневоле патриотом станешь!
— Кажется, они заметили слежку, — сказал Эжен. — "Лендровер" сначала замедлил ход, чтобы посмотреть, как мы будем себя вести, а потом опять увеличил скорость.
— Наплевать, — отмахнулась графиня. — После бардака, который вы с Алексом устроили на дороге, только слепой не обратил бы на нас внимания. Похоже, они не дёргаются, и мы тоже не будем дёргаться. Они едут, мы за ними, а там посмотрим, что из этого выйдет.
— Вот и гостиница, — сказал Харитон.
— А эта дорожная маньячка так от нас и не отцепилась, — мрачно заметил Драчинский. — Не нравится мне всё это.
— Может она тоже ехала в эту гостиницу? Бывают же совпадения, — без особой надежды предположил Пьер.
— На всякий случай надо будет как следует запирать на ночь окна и двери, — сказал Ерофеев. — Нельзя терять бдительности.
Лука Фавроль, наблюдая из окна своего кабинета за двумя автомобилями, затормозившими у парадного входа, с удовлетворением потёр руки.
— А вот и первые постояльцы, — воскликнул он. — Рекламка-то сработала!
— Подожди! — графиня прикоснулась к руке Эжена. — Сиди спокойно. Пока мы не будем выходить из машины. Посмотрим, что предпримут русские.
— Похоже, их интересует, что станем делать мы, — заметил Карданю. — Они как-то странно на нас смотрят.
— Ничего, — успокоила его Жозефина. — У нас времени навалом. Не будут же они торчать в машине всю ночь. Это было бы просто смешно.
— Видите, это точно психи! — с беспокойством заявил Пьер. — Вылупились на нас, и ждут пока мы выйдем.
— Интересно, зачем им это понадобилось? — спросил Влад.
— Если мы выйдем из машины, нас будет легче подстрелить, — драматично произнёс Большеухов.
Харитон укоризненно покачал головой.
— Кончайте молоть чушь, — сказал он. — Здесь никто не собирается в вас стрелять. Немедленно берите сумки и идите в отель, а то я за себя не ручаюсь.
Драчинский и Пьер нерешительно переглянулись.
Ерофеев ругнулся сквозь зубы, спрыгнул с подножки "лендровера", подхватил свой багаж и решительно направился к двери отеля.
Большеухов и Влад, опасливо косясь на "тойоту" графини, последовали за ним.
— Выждем ещё пять минут, — предложила Жозефина. — Пусть они получат ключи и поднимутся в свои номера.
— Знаешь, у меня создалось странное впечатление, что они нас боятся, — заметил Эжен. — Это нетипично для людей, связанных с террористами и русской мафией. Этот Большеухов, когда доставал свои вещи, старался держаться от нас подальше.
— И правильно делал, — нехорошо усмехнулась графиня.
Предсмертный кошмар пробежал около трёх километров, прежде чем отыскал телефон-автомат. Задыхаясь он бросил в щель несколько монет и набрал номер.
— Заморыш! Ты не можешь срочно одолжить мне один из твоих мотоциклов? — спросил он.
— А что с твоим новым "Харлеем"? — поинтересовался "Ангел Ада".
Рокер скрипнул зубами.
— Разбился, — лаконично пояснил он. — У меня нет времени на разговоры. Ну так да или нет.
— У моего "судзуки" вчера тормоза полетели, — сказал Заморыш. — Осталась только "веспа".
ПК тяжело вздохнул. Для главаря "Ангелов Ада" пересесть с "Харлея-Дэвидсона" на "веспу" было примерно то же самое, что для средневекового рыцаря поменять резвого арабского скакуна на хромого шелудивого ишака.
— Ладно, давай хоть "веспу", — простонал он. — Подберёшь меня на тридцать втором километре шоссе N538. Только побыстрее.
— Уже еду, — подхватывая мотоциклетный шлем, пообещал Заморыш.
Лили Кюизо положила на кровать чёрный кожанный чемодан и принялась распаковывать вещи.
Бунгало в пансионате "Аэсбаль" оказалось маленьким, но уютным.
"Пожалуй, я поужинаю в номере, посмотрю телевизор и пораньше лягу спать. Принцесса Стефания завтра должна быть в форме," подумала она.
— Ты собираешься провести здесь несколько дней? — поинтересовался Карданю, когда они с графиней заняли комнату, расположенную точно напротив номера русских. — Но ведь у нас нет ни сменной одежды, ни даже зубных щёток!
— Аборигены Австралии всю жизнь обходятся без зубных щёток, и пока с ними ничего не случилось, если, конечно, не считать нашествия этих ужасных англичан, — заметила графиня. — Впрочем, ты прав. Возьми "тойоту" и съезди в ближайший городок.
Графиня развернула карту, предусмотрительно захваченную из машины.
— Так, — пробормотала она, отыскивая на ней Пик Дьявола. — Вот, нашла! Ла Минер де Валье, в тридцати пяти километрах отсюда. Там ты купишь всё необходимое, а если придётся задержаться здесь надолго, завтра съездишь в Монте-Карло за нашими вещами.
— Ладно, — покорно согласился Эжен. — А ты не хочешь прокатиться со мной?
— Не сейчас. У меня есть дела поважнее, — сказала графиня.
— Ну и что мы будем делать? — спросил Влад. — Хозяин гостиницы сказал, что принцесса пока не приехала, но может появиться в любой момент.
Большеухов поднял жалюзи и, распахнув окно, выглянул в него.
— В "тойоте" никого нет, — сообщил он. — Похоже, они тоже поселились в гостинице.
— Может, погуляем и осмотрим окрестности? — предложил Харитон.
— Да нет, что-то не хочется, — ответил Пьер. — Дорога меня утомила.
— Да ты просто трусишь! — расхохотался поэт, обличающе тыча в Большеухова указательным пальцем. — Ты до смерти боишься столкнуться с вооружённой пистолетом дорожной маньячкой.
— Неправда! — обиженно возразил Пьер. — Я ни капли её не боюсь. Просто слегка опасаюсь, как всякий разумный человек.
— Как самый настоящий наложивший в штаны трус! — продолжал издеваться Драчинский. — И ты ещё собираешься соблазнить Стефанию!
— Оставь его в покое! — разозлился Харитон.
Но было уже поздно. В Большеухове проснулась мужская гордость.
— Значит я трус! — воскликнул он. — Да я вообще ничего не боюсь! Вот возьму и уйду на всю ночь один в горы. Катитесь вы к чёрту!
— Да ладно, не глупи! — попытался успокоить его Ерофеев. — Не стоит обращать внимания на нашего непризнанного гения.
— Всё! Моё терпение лопнуло! — ещё больше завёлся Пьер. — Надоели вы мне. Я ухожу и даже не пробуйте меня остановить.
— Давай, пойдём вместе, — предложил Харитон. — Я тоже хочу погулять.
— Отстань! — рявкнул на него обиженный Большеухов. — Мне не требуется нянька! Я предпочитаю побыть один!
— Как хочешь, — пожал плечами Ерофеев.
— Скатертью дорожка! — крикнул вслед Пьеру Влад.
— Отлупить тебя, что ли? — задумчиво произнёс Харитон. — Может хоть тогда ты поумнеешь?
— А в чём дело? — пожал плечами Драчинский. — Погуляет часочек на свежем воздухе и вернётся. Не думаешь же ты, что он в самом деле заночует в горах?
— Не думаю, — согласился Ерофеев.
Графиня, поправляющая причёску перед зеркалом, услышала, как в номере напротив открылась и захлопнулась дверь. Жозефина бросила расчёску на кровать и, поправив на себе платье, выпорхнула из комнаты.
Услышав на лестнице за своей спиной торопливый перестук каблучков, Пьер обернулся и замер от ужаса, лицом к лицу столкнувшись с дорожной маньячкой.
— Ох, простите, я напугала вас! — мило проворковала Жозефина. — А я вас узнала. Я видела ваши фотографии в журналах. Вы ведь Пьер Большеухов, муж графини Мотерси-де-Белей!
— Вдовец, — с облегчением убедившись, что стрельбы не предвидится, поправил её Пьер. — К счастью, я вдовец.
— К счастью? — нахмурилась Жозефина. — Неужели ваша жена была такой неприятной женщиной?
— Неприятной — это слабо сказано, — поморщился Пьер. — Она была настоящей гарпией! Пожалуйста, не напоминайте мне о ней. У меня от этого начинается изжога.
— А вы знаете, что в этом отеле собирается остановиться Стефания де Монако? — решила переменить тему графиня. — Я просто мечтаю хоть одним глазком увидеть её. А вы тоже здесь из-за принцессы?
Большеухов расслабился. Психованная маньячка с пистолетом оказалась самой обычной "охотницей за знаменитостями". Сопровождая свою жену на приёмы и презентации он постоянно сталкивался с подобными людьми, для которых не было большего наслаждения, чем переброситься парой слов с кем-нибудь из популярных актёров, политиков или аристократов, а потом трубить направо и налево о своей дружбе с "богатыми и знаменитыми".
Теперь, когда ему нечего было опасаться, Пьер с удовольствием окинул взглядом соблазнительную фигуру Жозефины и её до неузнаваемости изменённое инъекциями биополимерного геля тонкое породистое лицо, обрамлённое длинными иссиня-чёрными локонами.
На мгновение его сердце замерло, а потом забилось сильней. Большеухова охватило странное чувство, что всё это когда-то уже было, что он уже не раз смотрел в эти выразительные чёрные глаза.
"Что это — дежа вю?" — подумал Пьер. "Но я мог бы поклясться, что раньше никогда её не видел. Почему же она так возбуждает и притягивает меня? Неужели я влюбился?"
Графиня усмехнулась, подметив в глазах мужа знакомый блеск.
"Попался, голубчик", подумала она. "Не стоило тебе называть меня гарпией."
— Я как раз собиралась осмотреть окрестности, — наградив супруга кокетливым взглядом, сказала она. — Не хотите составить мне компанию?
— С удовольствием! — широко улыбнулся Большеухов. — Боюсь показаться вам банальным, но я просто не могу не сказать, что вы самая обворожительная и сексуальная женщина на свете.
— Я это знаю, — ласково коснулась его щеки графиня.
Жозефина и Пьер вернулись к отелю уже в полной темноте. Прогулка вокруг озера заставила их забыть о времени и о делах. За одиннадцать лет супружеской жизни Большеухов сильно изменился. Если в молодости он больше всего ценил в женщинах шарм, красоту и сексуальность, то теперь, после долгих лет, проведённых рядом с помешанной исключительно на собственной внешности и сексе нимфоманкой, он хотел встретить в женщине человеческое тепло и живой ум.
К удивлению Большеухова эта красивая брюнетка, к сожалению, носящая отвратительное для его слуха имя его умершей жены, понимала его так, словно прожила с ним всю жизнь. Новая Жозефина любила те же самые стихи, что нравились ему, те же самые блюда, те же самые телевизионные передачи и сериалы. Кроме того, она неустанно восхищалась им и говорила ему комплименты. Слава богу, что она не видела его пару месяцев назад, когда он был жирным, как перекормленный тюлень, и вялым, как греющаяся на солнце черепаха.
Графиня ощущала, как внутри у неё поднимается ликование. Этот глупый актёришка купился на самые элементарные женские трюки. Удивительно, до чего же мужчины тщеславны! Стоит лишь скромно потупить глаза и упомянуть о том, как они мужественны и умны, и они тут же расплываются от счастья и готовы идти за тобой на край света, чтобы услышать новые комплименты. Но всё это лишь до тех пор, пока ты молода и красива.
Как только твоё тело перестаёт их привлекать, они начинают гоняться за молоденькими дурочками, которых интересуют только их деньги и положение в обществе. Ну ничего! Теперь, когда Пьер готов есть у неё с ладони, она выведает всё про его затею со Стефанией, а потом отомстит ему за все обиды — за его угасший к ней интерес, за то, что рядом с ним она чувствовала себя старой, за шансонетку из "Диких кошечек", за сцену с танцовщицами в стриптиз-клубе, за то, что он безобразно растолстел и вообще перестал её привлекать, как мужчина.
Пьер обнял её за талию, и Жозефина почувствовала, как уходит накопившееся за последние годы нервное напряжение, и вместе с ним, к её удивлению, исчезало и желание отомстить. Действительно, за что она должна ему мстить? За свою неуверенность в том, женился ли он на ней по любви, или для того, чтобы сбежать в благополучную Францию из нищего Советского Союза?
Но ведь Пьер искренне старался быть ей хорошим мужем, он был внимательным, добрым, и к тому же он был прекрасным любовником.
За то, что он попытался завести интрижку с этой певичкой? Но он это сделал лишь после того, как она сменила несколько молодых любовников и вообще перестала с ним спать.
За то, что она превратила его в ненужный предмет домашнего обихода, под угрозой развода запретив ему встречаться с женщинами и заводить интрижки на стороне?
За то, что она лишила его наследства и вышвырнула на улицу, прекрасно зная, что Пьеру в его возрасте почти нереально найти приличную работу?
Не удивительно, что он называет её гарпией и ненавидит всеми фибрами души, несмотря на то, что считает её мёртвой. Теперь Жозефина не знала, что делать.
Они остановились на лужайке перед гостиницей.
— Ты, наверное, устала? — спросил Пьер.
— Поцелуй меня, — сказала графиня.
Эжен Карданю остановил машину, зажёг свет и в пятый раз развернул карту. Он опять ухитрился заблудиться. Сегодня просто какой-то кошмарный день. И в этом дурацком городишке Ла Минер де Валье почти все магазины были закрыты.
"Конечно, раз тут мало туристов, так и работать не обязательно", — с раздражением подумал Эжен.
Его настроение катастрофически ухудшалось.
"Так, кажется эта дорога должна вывести меня на шоссе, ведущее к гостинице", — решил он. "Чёрт бы побрал эти горные серпантины! Даже фонари не поставили. Экономят на освещении, заразы, а налоги с нас дерут, да ещё какие! И карта какая-то дурацкая. Здесь сам чёрт ногу сломит!"
Эжен сложил карту и, тронув машину с места, быстро набрал скорость. Он хотел поскорее оказаться в постели со своей драгоценной Жужу.
Предсмертный кошмар тоже спешил. Мысль о том, что, что он, Алексей Оболенский, главарь "Ангелов ада", вынужден был тащиться в гору на маломощной "веспе" причиняла ему неимоверные страдания.
"Ну, Поросёнок, погоди!" — подумал рокер. "Рано или поздно мы с тобой встретимся!"
Столь нелюбимый Предсмертным кошмаром Франсуа Порселет мчался вперёд по горному серпантину. На его губах играла лёгкая улыбка. Он вспоминал, как смуглые груди извивающейся в порыве страсти Жужу ласкали его бёдра, а её восхитительные чёрные волосы шелковистым ручьём щекотали его в самых интимных местах. Эжен представил, как губы его возлюбленной охватывают головку его возбуждённого члена, а её язык…
Сворачивая на шоссе, которое, как он предполагал, должно было привести его к отелю и ожидающей его там прекрасной Жужу, Карданю прикрыл глаза и тихо застонал. Открыв глаза, он понял, что, размечтавшись, он совсем позабыл затормозить перед въездом на основную дорогу, и теперь прямо в серебристый бок поворачивающейся "тойоты" стрелой нёсся сверкающий фарой мотоцикл.
— Боже! Опять! — простонал Эжен, нажимая на газ и выворачивая руль вправо.
Предсмертный кошмар, слишком поздно заметивший нарушающей правила автомобиль, уже ничего не мог поделать. За секунду до того, как "веспа" врезалась в "тойоту", он с силой оттолкнулся руками от руля, и спрыгнув с мотоцикла, покатился по дороге.
С отвратительным скрежещущим звуком "веспа" вонзилась в левое заднее крыло автомобиля.
Карданю остановил машину и, выскочив из неё, побежал к раскинувшемуся на дороге неподвижному телу мотоциклиста.
— Что с вами? Вы живы? — тревожно спросил Эжен, наклоняясь над пострадавшим.
Предсмертный кошмар медленно поднял голову и тупо уставился на склонившегося над ним мужчину. Его лицо показалось рокеру знакомым.
— Ой! Это вы! — пискнул Эжен.
В этот момент Алекс тоже узнал его. На миг их глаза встретились. Лицо Каданю исказилось от ужаса.
Не в силах вымолвить ни слова от душившей его ярости ПК сдавленно зарычал.
Эжен ещё раз пискнул, как придавленная котом мышь, и, не чуя под собой ног, помчался к "тойоте".
Оглушённый падением Алекс, к своему великому сожалению, не мог двигаться с такой же скоростью. Единственное, что он успел сделать — это на бегу швырнуть свой шлем вдогонку набирающему скорость автомобилю. Шлем ударился о заднее стекло и, отлетев в сторону, покатился по дороге, как отрубленная голова, упавшая с плахи.
Предсмертный кошмар, потрясая в воздухе сжатыми кулаками, ещё долго посылал проклятия вслед исчезнувшим за поворотом красным габаритным огням покорёженной "тойоты".
— О, боже! — простонал Пьер. — Я больше не могу. Где ты научилась так целоваться?
Графиня ещё теснее прижалась к его напрягшемуся телу. Ей нравилось ощущать сквозь одежду его большой, налившийся силой член.
— Пойдём к тебе, — попросил Пьер. — Ко мне нельзя.
— Ко мне тоже нельзя, — прошептала Жозефина. — Франсуа может вернуться с минуты на минуту.
— Франсуа — это твой муж? — ощутив внезапный прилив ревности, спросил Большеухов.
"Это ты мой муж", — усмехнулась про себя графиня. "Хотела бы я видеть твоё лицо в момент, когда ты узнаешь, что я не умерла!"
— Это просто мой друг, — ответила она. — Так, ничего серьёзного. Разве он может сравниться с таким мужчиной, как ты?
Жозефина хотела отстраниться, но не смогла. Она так и не научилась контролировать себя в моменты, когда её захлёстывала страсть. Единственное, чего она сейчас хотела — это чтобы Пьер взял её прямо здесь, на лужайке, невзирая на то, что в любой момент тут мог появиться Поросёнок или кто-нибудь из постояльцев.
Нетерпение графини передалось и Пьеру. Он чувствовал, как его сознание затуманивается, а тело начинает реагировать так, словно оно превратилось в одну терзающую его невыносимым желанием эрогенную зону. Такого с ним не было даже в молодости. Больщеухов застонал и, не соображая, что он делает, задрал подол платья Жозефины и сунул руку ей в трусики, хмелея от влажной теплоты её гениталий.
— Эй! Скорее! Сюда! Ты только посмотри, что там творится, — сдавленным шёпотом позвал Харитона Влад.
Уловив в голосе поэта почти панические нотки, Ерофеев быстро спрыгнул с кровати и выскочил на балкон.
— Что? Где? Что случилось? — спросил он, вглядываясь в лицо Драчинского.
— Там! Внизу! Поверить не могу! — указал вниз Влад. — Наш старый жиртрест трахает дорожную маньячку, да ещё как трахает.
— Вот это да! — раскрыл рот от удивления Харитон, увидев, как Пьер свободной рукой опустил вниз плечики трикотажного платья графини и принялся ласкать её туско блестевшую в свете фонарей большую грудь с набухшими от желания сосками.
— Пока ещё не трахает, но похоже, сейчас трахнет, — задумчиво добавил он, чувствуя, как член зашевелился у него в штанах.
Любовная сцена, разыгрывающаяся внизу, была столь выразительной, что в этот момент Ерофеев был готов отдать половину своего состояния, лишь бы оказаться на месте Большеухова.
Драчинский, хотя он никогда бы в этом не признался, тоже испытывал мучительную зависть, к которой примешивалось беспокойство. Хотя на его счету было немало любовных побед, ни у одной женщины ему не удавалось вызвать столь откровенную и неприкрытую животную страсть, которую источала извивающаяся и стонущая в объятиях Пьера женщина.
"А ведь раньше он до смерти боялся этой бабы", подумал Влад. "Что же он с ней такое сделал? Может быть, действительно, сказывается большой сексуальный опыт? Всё-таки он на девятнадцать лет старше меня. Плохо дело. Если он то же самое сотворит со Стефанией, не видать мне сборника стихов, как своих ушей!"
Эжен Карданю находился на грани нервного срыва. Он не понимал, почему этот ненормальный бородатый русский постоянно оказывается у него на пути, грозясь его прикончить. Он же не нарочно! Он совсем не собирался стрелять в Предсмертного кошмара, сбивать его машиной или уничтожать его мотоциклы. Разве он виноват, что так получилось? За что ему так не везёт?
От жалости к самому себе на глаза Эжена навернулись слёзы. Хоть бы эта дорога действительно оказалась той, которая приведёт его к его возлюбленной Жозефине! Уж она-то сумеет успокоить его. Они поужинают в своём номере при свечах, потом они вместе примут ванну, займутся любовью, и он забудет, наконец, об этом кошмарном рокере, преследующем его по всей Франции.
Из-за поворота блеснули огни. Карданю с облегчением вздохнул, увидев пламенеющие вдали огромные неоновые буквы: "Отель "Пик Дьявола".
Пьер и Жозефина полностью отключились от окружающего мира. Даже если бы на Приморские Альпы неожиданно начали падать мощные авиабомбы, они не обратили бы на это внимания.
Графиня укусила Пьера за шею и вцепилась ногтями в его спину. Больше всего на свете она хотела сорвать с него одежду, но Большеухов прижимал её к себе так сильно, что у неё не было возможности добраться до его ширинки. Жозефина резко дернулась вперёд, налегая на него грудью, Пьер потерял равновесие, и, сжимая друг друга в объятиях, они покатились по траве.
Поглощённая друг другом влюблённая парочка не услышала, как на подъездной дорожке затормозил автомобиль Эжена.
И без того травмированный последней встречей с Предсмертным кошмаром, Карданю на некоторое время потерял дар речи и способность двигаться, увидев, как его несравненная Жужу, с выставленной на всеобщее обозрение грудью, оседлав поверженного на землю Большеухова, срывает с него рубашку.
Пьер тоже не оставался пассивным. Двумя резкими рывками разорвав чёрные кружевные трусики Жозефины, он отбросил их далеко в сторону.
В этот момент двигательные рефлексы вернулись к потрясённому до глубины души Эжену. Он перевёл глаза вверх, надеясь, что то, что происходит на лужайке всего лишь обман зрения, нелепая и абсурдная галлюцинация, возникшая на почве нервного перенапряжения, и увидел свесившихся через балконные перила Харитона и Влада. На их лицах застыло какое-то странное выражение. Рука Ерофеева ритмичными движениями ласкала его ширинку.
"Это не галлюцинация", — мелькнуло в голове у Эжена. "Это конец!"
Карданю сунул руку в "бардачок", пытаясь нашарить свой "кольт", но пистолета там почему-то не оказалось.
"Я же оставил его в "ситроене" на месте автокатастрофы", спохватился Эжен. "Надо же, и в этом не повезло!"
Не соображая, что он делает, Карданю нажал на клаксон и направил "тойоту" на поглощённых друг другом любовников.
— Осторожно! Спасайтесь! — в один голос заорали с балкона Харитон и Влад.
Свет фар резко ударил в глаза Большеухову. С ужасом осознав, что прямо на них, отчаянно сигналя, несётся автомобиль, Пьер с силой отшвырнул от себя графиню, а сам, использовав импульс толчка, боком крутанулся по земле в другую сторону, в последний момент ухитрившись выскользнуть из-под колёс автомобиля.
"Тойота" врезалась в фонарный столб и замерла, угрожающе урча мотором.
— За мной! — крикнул Харитон, устремляясь к двери. — Мы должны схватить этого психа, пока он кого-либо не прикончил!
Но Эжен больше не собирался никого убивать. Он чувствовал себя самым жалким человеком на земле. Всё, что бы он ни делал, оборачивалось самым позорным провалом. Разве такой несчастный червяк, как он, смог бы стереть с лица земли династию Гримальди? Он даже не сумел задавить предавшую его негодяйку Жужу! Разве под силу такому, как он, изменить политическую карту Европы?
Графиня Мотерси-де-Белей приподнялась на локте и недоумённо потрясла головой. Она не понимала, что произошло. Всего несколько мгновений назад Пьер, охваченный желанием, ласкал её, как безумный, отвечая на её страсть, и вдруг какой-то шум, свет, бьющий в глаза, Пьер отбрасывает её от себя, затем звук удара…
Жозефина обвела взглядом поляну. От дверей гостиницы, что-то крича на бегу, к ним мчались русские приятели её мужа, метрах в пяти от неё с земли медленно поднимался Пьер, а там, впереди, врезавшись в столб, замерла серебристая "тойота"…
"Поросёнок!" — сообразила графиня. "Как же я могла забыть о нём?"
— Боже мой, Франсуа! — воскликнула она, вскакивая на ноги и бросаясь к автомобилю.
— Франсуа, ты в порядке? — спросила она, распахнув слегка погнувшуюся от удара дверцу со стороны водителя.
Эжен не ответил. Уронив голову на руль, он плакал горько и безнадёжно, как ребёнок, у которого хулиганы отняли любимую игрушку.
Харитон, Влад и Пьер тоже подошли к тойоте и безмолвным эскортом замерли за спиной Жозефины. Они сами не понимали, почему им вдруг стало так стыдно.
Графиня ощущала примерно то же самое. Если бы Франсуа угрожал ей или оскорблял её, она почувствовала бы себя вправе рассердиться, но при виде этого немого отчаяния её начало терзать чувство вины. Недавно она сама испытала такое же крушение надежд, такое же разочарование по вине проклятого Луиджи. Франсуа не заслужил, чтобы она с ним так обращалась.
— Поросёночек! — потрепала его по плечу Жозефина. — Ну зачем ты так? Ведь ничего особенного не случилось!
Эжен шмыгнул носом и ещё глубже зарылся лицом в руль.
Графиня вздохнула и погладила любовника по голове.
— Хватит плакать, — сказала она. — Сегодня у нас был тяжёлый день. Ты разбил уже вторую машину. Давай, вернёмся в наш номер, выпьем снотворное, как следует выспимся, а завтра ты увидишь всё совсем в ином свете.
— Пойдёмте отсюда, — шепнул Харитон, и, подхватив под руки Влада и Пьера, повёл их в гостиницу.
— Ты понимаешь, что здесь происходит? — спросила Ивон Карпентье у Луиджи Манчини.
Луиджи подъехал к отелю "Пик Дьявола" сразу же вслед за Эженом, и они с Ивон стали свидетелями жарких объятий Жозефины и Пьера и неудавшейся атаки Карданю.
— Похоже, очередной любовный треугольник, — пожал плечами Луиджи, выходя из машины. — Пойдём в гостиницу.
— Нет, — взяла его под руку Ивон. — Я хочу досмотреть всё до конца. — Ты слышишь, как он плачет? Это так романтично… А ты смог бы заплакать от любви ко мне?
— Сомневаюсь, — хмыкнул Манчини. — Только слабаки и тряпки плачут из-за женщин. Однако, Пик Дьявола оправдывает свою дурную славу. Мы не пробыли здесь и пяти минут, а уже чуть не стали свидетелями убийства.
— Потрясное место! — прижалась к Луиджи Ивон. — Прямо как в фильме "Приют одержимых"!
После всех пережитых волнений Эжен был слаб, как новорожденный кролик. Когда иссяк бурный, как весенняя Ниагара, поток слёз, Карданю ощутил неожиданное облегчение. Ярость и жажда мести куда-то улетучились. Его Жозефина снова была с ним. Она утешала его, гладила по голове, говорила какие-то ласковые слова. Может быть, он всё не так понял? Или это была всё-таки галлюцинация?
Повинуясь голосу Жужу, Карданю послушно вышел из машины. Графиня заглушила мотор "тойоты" и, обняв пошатывающегося от слабости любовника за талию, повела его в отель.
Поглощённая страданиями Поросёнка Жозефина на сразу заметила обнявшихся возле белого "фиата" Луиджи и Ивон. На мгновение графиня замерла, не веря своим глазам.
Поймав полный ненависти взгляд странной незнакомой женщины, Ивон удивилась, но на всякий случай изобразила на лице любезную улыбку.
"Этого не может быть! Этого просто не может быть!" — подумала графиня. "Как могли здесь оказаться Луиджи и эта паскудная горничная? Они просто издеваются надо мной! Надо срочно что-то делать. Я же не могу стоять здесь и пялиться на них всю ночь! Ну почему я не могу прикончить их прямо сейчас?"
Ответ был очевиден. Во-первых, у неё не было с собой пистолета, а, во-вторых, она уж точно не собиралась проводить остаток жизни на тюремных нарах.
Собрав всю свою волю, Жозефина отвела взгляд в сторону и, аккуратно поддерживая вялого, как выброшенная на берег медуза, Эжена, вошла в холл отеля.
— Какая странная женщина! — заметила Ивон. — У неё был такой взгляд, словно она хотела убить нас.
— Люди вообще странные существа, — пожал плечами Луиджи.
Предсмертный кошмар сел на землю, привалившись спиной к сосне. По его прикидкам, до "Пика Дьявола" ему надо было пройти ещё около десяти километров.
Он посмотрел на часы. Было около часа ночи.
"Надо отдохнуть", решил он. "Лучше я немного посплю, и отправлюсь в путь на рассвете."
Рокер лёг на правый бок, положив голову на выступающий из земли корень. Левой рукой он нежно прижал к груди мотоциклетный шлем, так, словно это была любимая женщина.
Давно он так не спал в лесу, прямо на земле. А ведь раньше он частенько проделывал это. Правда тогда он был не один.
"Где ты сейчас?" — подумал Предсмертный кошмар. "Сам не понимаю, почему я променял тебя на Марию Анжелу. Нам было так хорошо вдвоём! А теперь у меня нет ни тебя, ни Марии Анжелы, ни моих верных "Харлеев". Хреновая штука жизнь!"
Это была его последняя мысль. Сын Сержа Оболенского забылся тревожным беспокойным сном.
— Пожалуй, нам всем не помешает пара глотков коньяка, — заметил Харитон, доставая из сумки бутылку "Наполеона".
— Что-то у меня голова разболелась, — пожаловался Пьер, расслабленно плюхаясь в кресло.
— Не удивительно, Казанова ты наш престарелый, — усмехнулся Драчинский. — Хоть бы в кусты её сначала отволок, подальше от людских глаз. Ты бы ещё в гостиничном холле с ней порезвился! Что это вдруг на тебя нашло? Из-за твоего разгулявшегося либидо вас обоих чуть не прикончили!
— Не зря это место пользуется дурной славой, — разливая коньяк по стаканам, заметил Ерофеев. — И чего ради Стефанию сюда потянуло?
— А вы обратили внимание на влюблённую парочку, которая подъехала вслед за приятелем Жозефины? — задумчиво спросил Большеухов.
— Что, дорожную маньячку тоже зовут Жозефина? Как твою жену? — удивлённо поднял брови Влад. — Прямо рок какой-то!
— У меня нет жены. Я вдовец. Не напоминай мне про эту паскуду! — разозлился Пьер.
— Так что с этой парочкой? — спросил Харитон.
— Я готов поклясться, что парень — это Луиджи Манчини, последний любовник Жозефины, — мрачно ответил Большеухов. — Я видел его фотографию в "Горячих новостях". Его сфотографировали вместе с Жозефиной на лоджии отеля "Бончиани".
— Интересно, мне ты запрещаешь упоминать о твоей жене, а сам только о ней и говоришь, — снова вмешался поэт.
— Заглохни, графоман, — огрызнулся на него Ерофеев. — А ты уверен, что это действительно он?
— Уверен, — кивнул головой Большеухов. — У меня прекрасная память на лица.
— Ни хрена себе! — удивлённо причмокнул губами Харитон. — Вот это совпадение! Интересно, что ему здесь понадобилось?
— Плесни мне ещё коньячку, — попросил Пьер.
— Да, по такому случаю выпить не помешает, — согласился Ерофеев, разливая по стаканам остатки коньяка.
— Так вы говорите, что здесь постоянно кого-то убивают? — многозначительно произнёс Влад.
— Нет, речь идёт только о несчастных случаях, — поморщился Харитон. — До убийств дело пока ещё не доходило.
— Ничего, это дело поправимое, — пьяно усмехнулся поэт.
Предсмертный кошмар вздрогнул и открыл глаза. По его руке ползла огромная рогатая сине-зелёная гусеница.
Рокер вскрикнул и с отвращением взмахнул рукой. Описав дугу, гусеница плюхнулась в траву.
Алекс приподнялся и сел. Тело неприятно ныло. Он посмотрел на часы. Было шесть часов пятнадцать минут.
"Пора идти", подумал он.
Пошарив по карманам, он достал клубничную жвачку, кинул её в рот, зевнул, и, слегка прихрамывая, быстро зашагал вверх по дороге.
Лили Кюизо проснулась около восьми часов. Она чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Девушка проглотила несколько захваченных из дома круассанов с шоколадным маслом, запила их минеральной водой и, быстро покидав в небольшой рюкзачок необходимые вещи, остановилась перед шкафом, прикидывая, что бы надеть.
В конце концов она выбрала облегающие джинсовые шорты и короткий оранжевый топик, открывавший татуировку на правом боку в точности такую же, как у принцессы Стефании. Надев светло-голубую джинсовую панаму с широкими полями и тёмные очки, Лили незаметно выскользула из бунгало и направилась к озеру. Отойдя от пансионата "Аэсбаль" метров на четыреста, Кюизо сняла панаму и очки, спрятала их в рюкзак и, распустив по плечам пышные светлые волосы, направилась к горному озеру.
Ксавье Ледрю понимал толк в маскировке. За три года службы во Французском Иностранном Легионе он прославился, как лучший стрелок подразделения. Он обладал главным качеством снайпера — терпением, кроме того, при необходимости он умел становиться невидимым. Даже если бы человек, вооружённый биноклем, знал на какой части склона залёг надёжно скрытый "лохматым" камуфляжем Ксавье, он при всём желании не смог бы обнаружить его убежище.
В качестве укрытия Ледрю использовал расположенное далеко от туристических троп естественное углубление между скал на крутом южном склоне Пика Дьявола, из которого через оптический прицел великолепно просматривалось Голубое озеро — основная приманка для туристов. Если принцесса Стефания действительно решила поселиться в окрестностях Пика Дьявола, рано или поздно она появится здесь, и тогда Ледрю выполнит свою работу.
Ксавье, стараясь не совершать лишних движений, бросил в рот кусочек сухого и твёрдого, как дерево, вяленного мяса и, мерно работая челюстями, приготовился к долгому ожиданию.
Предсмертный кошмар был голоден и зол. Он уже сам не понимал, какого чёрта он во всё это ввязался. В конце концов, какое ему дело до Стефании и династии Гримальди? А может быть, вообще не было никакого заговора? Запись была настолько плохая, что он вполне мог всё неправильно понять. Единственное, что его ещё поддерживало — это неукротимая ненависть к этому отвратительному очкастому Поросёнку, волей судьбы постоянно оказывающемуся у него на пути. Так больше продолжаться не может. Он должен раз и навсегда положить этому конец.
Солнечный луч, отразившийся от поверхности воды, заставил рокера прищуриться. Деревья расступились. Маленькое, но совершенное, как японский бонсай, Голубое озеро лежало у его ног.
Алекс бросил на землю мотоциклетный шлем и, подойдя к воде, потрогал её рукой. Вода была прохладной, как и должно быть в горах. ПК стянул через голову рубашку, снял джинсы и нырнул в воду, с наслаждением смывая с себя пот и грязь.
Лили Кюизо наклонилась и, подняв с земли чёрный мотоциклетный шлем, осмотрела его сначала с любопытством, а потом с нарастающим беспокойством.
"Не может быть", подумала она, и, перевернув шлем, заглянула ему внутрь. Так и есть. Изнутри на чёрной покладке шлема красовалась слишком хорошо знакомая ей старая пиратская эмблема — белый оскалившийся череп со скрещёнными костями.
Уронив шлем, Лили оглянулась по сторонам в поисках его хозяина. При виде выходящего из воды Предсмертного кошмара она вздрогнула и отшатнулась.
Предсмертный кошмар тоже вздрогнул, но он не отшатнулся, а, наоборот, сделал шаг вперёд.
— Лили? — недоверчиво произнёс он. — Какого чёрта ты сделала себе эти дурацкие татуировки?
— Они временные, — машинально объяснила Лили. — Они сотрутся через несколько недель.
"Что это я перед ним оправдываюсь?" — спохватилась девушка.
— Какое тебе дело до моих татуировок! — яростно закричала она. — Ты просто грязная вонючая скотина!
— Вообще-то я только что помылся, — делая несколько шагов в её направлении, заметил рокер.
— Не подходи! — угрожающим жестом поднимая руку, предупредила его лже-Стефания.
У прильнувшего к оптическому прицелу Ксавье взволнованно забилось сердце. Принцесса! Это она! Вот он, его шанс разбогатеть! Жаль только, что она почти закрыта ветками деревьев. Но ничего, рано или поздно она сдвинется в сторону, и тогда…
— Мне плохо, — пожаловался Пьер. — Похоже, я вчера здорово перебрал.
— Да, в твоём возрасте любовные утехи не проходят бесследно, — подколол его Влад. — Неплохо ты вчера покувыркался по лужайке с этой дамочкой.
— Оставь меня в покое, — сжимая голову руками, простонал Большеухов. — И без тебя тошно!
— Хватит ныть! — бодро скомандовал Харитон. — Пора заняться делом. Мы отправляемся искать принцессу!
— Куда? — недоумённо посмотрел на него Влад. — Её же нет в отеле!
— В этом, может быть, и нет! — ответил Ерофеев. — Но вокруг полным-полно мест, где она могла остановиться. В любом случае хорошая прогулка нам не помешает. Для начала мы сходим к Голубому озеру. Все туристы в первую очередь отправляются туда.
— Может хоть кофе сначала попьём? — слабым голосом предложил Пьер. — У меня в голове шум какой-то.
— Ладно, попьем. Можем даже позавтракать. Только по-быстрому, — согласился Харитон. — У меня есть предчувствие, что сегодня нам повезёт!
— Знаешь, сегодня ночью я думал о тебе, — сказал Предсмертный кошмар. — Я вспоминал, как нам было хорошо вдвоём, и как мы любили друг друга.
— Я тоже часто думала о тебе, Доминик, — прошипела Лили. — Каждую ночь в своих мечтах я кастрировала тебя, я поджаривала твои яйца на сковородке и скармливала их крысам, я топила тебя в болоте, я бросала тебя на съедение львам, я намазывала тебя мёдом и привязывала к муравейнику…
— Не знал, что ты такая злопамятная, — заметил рокер. — А вот я, наоборот, представлял, как мы с тобой занимаемся любовью.
— Наверное, это потому, что именно
— Она умерла, — тихо сказал Алекс.
— Не удивительно! — фыркнула Лили. — Ведь она имела несчастье связаться с тобой!
— Ну, прости меня! Я действительно виноват! — воскликнул Предсмертный кошмар. — Просто у меня был трудный период. Я поссорился с отцом, я сбежал из дома, у меня были серьёзные проблемы…
— У тебя
— Это принцесса! — воскликнул Харитон. — Клянусь мавзолеем Ленина, это Стефания! Ну, кто был прав? Я же знал, я чувствовал, что мы встретим её тут!
— Дай-ка сюда! — сказал Пьер, выхватывая у него из рук бинокль. — Действительно, принцесса! А ты обратил внимание, с кем она разговаривает? Это тот самый здоровенный лохматый рокер, который сначала обогнал нас на шоссе, а потом чуть не попал к нам под машину. Это в него целилась из пистолета Жозефина.
— Дай мне посмотреть! — потянулся к биноклю Влад.
— Не лезь! — ударил его по руке Ерофеев. — Похоже, тут дело серьёзное.
Он забрал бинокль у Большеухова и подвинтил окуляры, наводя его на резкость.
— А дорожная маньячка объяснила тебе, почему она держала этого парня на прицеле? — поинтересовался он.
— Жозефина сказала, что он напал на её приятеля, — ответил Пьер. — Сначала этот сумасшедший рокер спровоцировал автокатастрофу, а потом набросился на её друга, угрожая убить его.
— Похоже, они ссорятся, — произнёс Харитон. — Лицо у принцессы очень злое, и они оба жестикулируют, как ненормальные. Вот оно! То, что нужно! Теперь нам и кобра не понадобится!
— Какая ещё кобра? Ты что, спятил? — скривился Драчинский.
Он был обижен на то, что ему не дали бинокля.
— Опасность! — воскликнул Ерофеев. — Принцесса в опасности! Этот псих угрожает ей! Если вы спасёте от него Стефанию, она непременно влюбится в одного из вас!
— Ты что, предлагаешь нам драться с этим верзилой? — недовольно спросил поэт.
— Хочешь опубликоваться, придётся подраться! — от волнения Харитон сам заговорил стихами.
— Этого ещё не хватало! — простонал Пьер.
— За мной! Вы должны проявить чудеса героизма! — воскликнул Ерофеев, и, воинственно потрясая биноклем над головой, ринулся вниз по тропинке.
— А ты изменилась, — укоризненно произнёс Предсмертный кошмар. — Раньше ты не была такой озлобленной.
— С тобой пообщалась, — мрачно усмехнулась Лили.
— А что ты сотворила со своим лицом? — спросил Алекс. — Ты что, пластическую операцию сделала? Да ты же превратилась в копию Стефании де Монако!
— Я и есть Стефания де Монако! — гордо ответила девушка.
На мгновение рокер оторопел.
— То есть ты хочешь сказать, что в нашем спальном мешке я занимался любовью с принцессой? — уточнил он.
— Мне плевать, где, когда и с кем ты занимался любовью! — с ненавистью крикнула Лили. — Я вообще не знаю, кто ты такой! Я — Стефания де Монако! И больше не смей даже приближаться ко мне! Я не желаю, чтобы ты окончательно испортил мне жизнь!
— Лили, дорогая, ты бредишь! — испуганно сказал Предсмертный кошмар. — Неужели всё это из-за меня? Я знаю, что после сильных потрясений у людей иногда случается частичное помутнение рассудка. Когда я принимал кокаин, у меня тоже время от времени ехала крыша. Неужели ты так любила меня, что после нашего разрыва у тебя развилась мания величия?
— У меня
"Неужели он и впрямь решил, что я чокнутая", — подумала девушка. "Надо на этом сыграть. Пусть это станет моей маленькой местью!"
— Я прекрасно знаю, кто я такая, чего я хочу и что я делаю, — высокомерно добавила она. — Убирайся отсюда, грязный извращенец, или я позову своих телохранителей, и они немедленно отправят тебя в тюрьму!
— Лили! Что ты несёшь! Ты же сама только что узнала меня! — бросился к ней окончательно выведенный из равновесия рокер. — Ты же называла меня по имени! Это же я, Доминик! Прекрати нести эту чушь! Я отказываюсь верить в то, что ты сумасшедшая!
Схватив девушку в объятия, Алекс прижал её к себе, умоляя её к себе, умоляя её успокоиться и вспомнить, наконец, кто она такая.
Лили Кюизо не выносила насилия. Лягнув рокера в голень, она вцепилась зубами ему в плечо. Предсмертный кошмар заорал от боли, но не выпустил свою жертву. Девушка царапалась и брыкалась, как попавший в силки леопард.
"Наверное это припадок", с ужасом подумал ПК. "Неужели она действительно свихнулась?"
— Ну ещё немного, ну, пожалуйста! Передвиньтесь ещё чуть-чуть влево! — бормотал Ксавье Ледрю, наблюдая за схваткой у озера в оптический прицел.
На сей раз терпение изменило ему. Вначале для него всё складывалось просто фантастически. Казалось, что удача сама идёт ему в руки. Ему не просто удалось выследить Стефанию де Монако. Он стал свидетелем того, как на гуляющую в одиночестве принцессу напал неизвестный ему крупный бородатый мужчина, возможно даже сексуальный маньяк.
"Проклятые ветки!" — подумал Ксавье. "Из-за них я почти ничего не вижу. Если они не перейдут на другое место, плакал мой гонорар…"
— Левее, ну, пожалуйста, левее! Ну, ещё чуть-чуть! — тихо молил Ледрю, сам не понимая, кого — то ли бога, то ли сражающуюся с неизвестным извращенцем принцессу Стефанию.
— Чёрт! Он набросился на неё! — воскликнул Харитон. — Бежим быстрее, мы можем не успеть!
— Я вам не горная антилопа, чтобы скакать по склонам, — возразил Влад. — Как могу, так и бегу!
— Надо будет всерьёз заняться бегом, — простонал Пьер. — Стар я для всего этого!
Я тебя предупреждал! — усмехнулся Драчинский. — Сдавайся, дедуля, пока тебя инфаркт не хватил!
— Ну уж нет! — разъярился Большеухов.
Злость придала ему сил. Пьер набрал в грудь побольше воздуха, и, обогнав поэта, большими прыжками помчался вперёд.
Похоже, небо вняло молитвам Ледрю. Атаковавший Стефанию верзила шагнул-таки влево. Теперь и принцесса, и он виднелись в оптическом прицеле, как на ладони. Ксавье различал даже бусинки пота на лице девушки.
Нервно сглотнув слюну, Ледрю положил на землю оптический прицел и, схватив дорогую цифровую фотокамеру с длинным телескопическим объективом, принялся лихорадочно нажимать на кнопку спуска.
— Быстрее! Он убьёт её! — воскликнул Харитон. — Бегите вперёд! Это вы должны спасти принцессу от опасности, а не я!
Вид Стефании, из последних сил отбивающейся от психованного рокера вызвал у Пьера прилив неожиданной храбрости.
— Принцесса! Держитесь! — крикнул он, бросаясь на Предсмертного кошмара.
Обернувшийся на крик рокер, продолжая удерживать Лили, резко выбросил в сторону кулак и встретил несущегося на него Большеухова прямым ударом в солнечное сплетение. Пьер захрипел и согнулся. В этот момент сзади на рокера прыгнул Влад, принявший неразумное решение провести удушение сзади.
Драться поэт не умел, но однажды он видел нечто подобное в каком-то фильме.
Предсмертный кошмар зарычал и, описав рукой круг перед своим лицом, цепко ухватил Драчинского за волосы у виска, и, не прерывая кругового движения, сбросил с себя визжащего от боли поэта. Рокер уже занёс ногу для того, чтобы раздробить Владу грудную клетку, но вовремя подоспевший Харитон изо всех сил обрушил тяжёлый бинокль на макушку наклонившегося Алекса.
— О боже! Вы убили его! — в ужасе воскликнула Лили.
— Подумаешь, одним негодяем меньше! — с видом Крутого Уокера усмехнулся Харитон. — С вами всё в порядке? Как же вы решились пойти к озеру одна, без телохранителей?
— Неужели он действительно умер?
Не обращая внимания на Ерофеева, девушка бросилась к распростёртому на земле Предсмертному Кошмару и прижалась ухом к его груди.
— Вроде сердце бьётся, — с облегчением сказала она.
— Вы его знаете? — удивился такой заботе Харитон.
— Нет, конечно, — фыркнула Лили. — Просто я сторонница гуманного обращения с людьми.
— Это очень благородно с вашей стороны, хотя и не слишком практично, — вмешался слегка оклемавшийся после падения на землю Влад. — Гуманность — вежливость королей.
— По-моему в пословице точность называлась вежливостью королей, а не гуманность, — поправила его Лили. — А с этим типом, который на меня напал, будет всё в порядке?
— С такими, как он, вообще ничего не случается, — успокоил её Ерофеев. — Поваляется немного и очнётся. Правда, потом шишка вскочит и голова пару дней поболит.
— Так ему и надо, — мстительно сказала Лили. — Нечего было меня бросать.
— Бросать вас? — переспросил Харитон. — Вы сказали "бросать вас"? Так вы его знали?
— Разве я сказала "бросать вас"? — наморщила лоб Кюизо. — Я имела в виду "бросаться на меня".
— Хотите, чтобы мы вызвали полицию? — предложил Влад.
— Нет, только не надо никакой полиции, — отмахнулась Лили. — Я приехала сюда отдыхать, и мне совершенно не хочется, чтобы, услышав о нападении, сюда съехались репортёры со всей Европы.
— Что это было? — слабым голосом спросил вновь обретший способность дышать Пьер. — В меня словно кол вонзили.
— Это ты подрался, супермен ты наш, — ехидно ответил ему поэт. — На Рэмбо ты явно не тянешь.
— Ну зачем вы так? — сердито спросила Лили, и подойдя к Пьеру, ласково положила руки ему на плечи.
— Спасибо вам, — проникновенно сказала она. — Вы так мужественно бросились на мою защиту!
— Я готов умереть за вас, — приосанившись, сказал Пьер, припоминая слова из роли, которую он играл на дипломном спектакле двадцать лет назад. — Не потому, что вы принцесса, а потому, что вы самая прекрасная женщина на свете.
Лили томно вздохнула, и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала Большеухова в губы.
— Вы сами похожи на сказочного принца, — вернула комплимент она.
— Похоже, плакал твой сборник стихов, — подтолкнув плечом Драчинского, шепнул ему на ухо Харитон.
— А ты не обманываешь меня? Этот негодяй действительно пытался тебя изнасиловать? — с надеждой спросил Эжен Карданю.
— Ты задаёшь мне этот вопрос уже в сотый раз, — недовольно сказала графиня. — Сколько раз я должна повторять тебе одно и то же?
— Но мне показалось, что тебе нравилось то, что он делает, — настаивал Эжен. — Было незаметно, чтобы ты активно сопротивлялась!
— Когда что-то кажется — перекрестись, — сердито посоветовала Жозефина.
— Похоже, я действительно свалял дурака, — покаялся Карданю. — Ещё одну машину разбил. Это всё из-за любви.
— Я тоже люблю тебя, мой поросёночек, — заученно сказала графиня. — Думаю, что эта прогулка у озера пойдёт тебе на пользу.
— Я тоже так считаю, — согласился Эжен, — а то у меня нервы совершенно расшатались. — Мне повсюду мерещится этот психованный рокер.
— Повсюду — это где? — поинтересовалась Жозефина.
— Да вот, — ответил Карданю, указывая на лежащего под скалой в паре метров от них Предсмертного кошмара.
— Он тебе не мерещится. Он действительно тут лежит, — удивлённо вскинула брови графиня. — Похоже, он мёртвый.
— Неужели? — обрадовался Эжен. — Значит теперь он навсегда оставит меня в покое?
— Если, конечно, он не станет привидением и не начнёт преследовать тебя по ночам на своём "Харлее-Дэвидсоне", — сказала Жозефина.
— Типун тебе на язык, — махнул на неё рукой Карданю. — Только этого мне не хватало!
Эжен крадучись приблизился к Алексу, и, присев около него на корточки, осторожно приподнял пальцем его веко. Карданю хотел лично убедиться, что его враг окончательно покинул этот бренный мир.
Зрачок Предсмертного кошмара вздрогнул и сузился, реагируя на солнечный свет. Затем, к ужасу Эжена, рокер самостоятельно открыл второй глаз.
— Поросёнок?!! — проревел окончательно очнувшийся ПК. — Это ты? Ты опять пытался убить меня?
— Нет! Это не я! Это не я!!! — завизжал Карданю, отскакивая от приподнявшегося с земли Алекса. — Я ни в чём не виноват!
Охваченный невыносимым ужасом, Эжен огромными прыжками помчался обратно к гостинице.
— Это действительно не он, — подтвердила графиня. — Ты вообще-то помнишь, что произошло?
— Очень смутно, — прикоснувшись к набухающей на затылке шишке, ответил Предсмертный кошмар.
Ксавье Ледрю поцеловал фотокамеру и порывисто прижал её к груди. От радости он готов был пуститься в пляс, и, несомненно, сделал бы это, если бы не боялся выдать тем самым своё убежище. И, хотя с одной стороны, фотографии были сделаны, и потребность в маскировке отпала, с другой стороны давала себя знать воинская дисциплина, привитая Ксавье в иностранном легионе.
Ледрю достал из кармана обшитую "лохматым" камуфляжем фляжку и залпом отпил из неё несколько глотков столь полезного для зрения морковного сока. Затем он задумался.
Не вызывало сомнений, что материал, записанныё на дискетах его цифровой камеры, был просто убойным, и если он прямо сейчас доберётся до телефона, подключит к нему свой "ноутбук", и по электронной почте отправит фотографии своему агенту, тот, несомненно, продаст их журналу "Горячие новости" как минимум, за восемьдесят тысяч франков.
Если вычесть налоги и проценты, которые заберёт себе агент, чистыми он получит около сорока тысяч франков. Ещё вчера он даже мечтать не мог о таком гонораре, но теперь, засняв сцену нападения на Стефанию, Ксавье задумался о том, что при желании он сможет получить гораздо больше. Он станет богатым и знаменитым, и тогда никто не посмеет повторить то, что когда-то бросил ему в лицо лейтенант Дромадер.
Ксавье Ледрю, когда-то лучший снайпер Французского Иностранного Легиона обладал всеми качествами идеального солдата — силой, выносливостью, умом, дисциплинированностью, психологической устойчивостью, — всеми, за исключением, как с опозданием выяснилось, одного. Солдат Ледрю испытывал непреодолимое внутреннее отвращение к убийству.
Ксавье и сам об этом не подозревал, показывая выдающиеся успехи на тренировочных стрельбах и учениях. Он был полностью убеждён в том, что представляет собой совершенную "машину для убийства", до того момента, как его в составе диверсионной группы забросили в отдалённую часть африканского континента с вполне конкретным заданием — поддержать каких-то хороших негров и уничтожить негров плохих.
Тщательно замаскировавшись под пенёк баобаба в центре африканской саванны, Ледрю с удовольствием поймал в перекрестье прицела выпуклый чёрный лоб "плохого" негра и положил палец на спусковой крючок. Тут-то и случилось непоправимое. Палец на курке задрожал, сердце Ксавье бешенно забилось, а тело покрылось холодной испариной. Совершенная "машина для убийства" попыталась сосредоточиться, дрожащей рукой вновь наводя прицел на голову "плохого" негра, и в этот момент Ледрю с ужасом понял, что он просто не способен отнять чужую жизнь, даже если его за это расстреляют.
То, что произошло дальше, лучше было не вспоминать. Ксавье с позором вышибли из иностранного легиона. Он несколько месяцев лечился у одного из выдающихся психотерапевтов Франции и даже мечтал по ночам когда-нибудь сделаться наводящим ужас серийным убийцей-маньяком, и резать людей направо и налево просто для того, чтобы убедить себя, что он вовсе не слабак и не вонючий трусливый педераст, как обозвал его лейтенант Дромадер.
В конце концов психотерапевт признал своё поражение и предложил Ледрю примириться с тем отвратительным фактом, что превратиться в совершенную "машину для убийства" ему так никогда и не удастся, а заодно подкинул ему идею выбрать для себя новое поле деятельности, где, с одной стороны, ему пригодились бы полученные в армии навыки, а, с другой стороны, убийство не входило бы в круг его профессиональных обязанностей.
— Почему бы тебе не стать папарацци, "охотником за знаменитостями"? — сказал психотерапевт. — Сделать хороший снимок скрывающихся от репортёров звёзд так же трудно, как подстрелить из укрытия какого-нибудь наркобарона или крупного террориста. Например, за снимок обнажённой Жаклин Кеннеди, загорающей на частном пляже, репортёр отхватил аж двести тысяч долларов!
— Двести тысяч? Да ну? — ахнул Ксавье. — Так что же я дурью маюсь?
С тех пор экс-легионер позабыл о своей мечте стать серийным убийцей, и, продав свою снайперскую винтовку, купил дорогую фотокамеру с телескопическим объективом. На память о прошлом он оставил себе только оптический прицел, через который он отыскивал свои цели, прежде чем их сфотографировать.
Ледрю обзавёлся агентом, продающим сделанные им фотографии газетам и журналам "жёлтой прессы", начал писать статьи и вскоре стал неплохо зарабатывать. Но обычные фотографии знаменитостей, завтракающих в саду или играющих с детьми или собаками, оплачивались не слишком щедро. Дорого стоили лишь сенсации. Нападение на принцессу Стефанию должно было стать суперсенсацией.
Неожиданно Ксавье обуяла жадность. Сейчас у него есть материал только на одну статью. Как только другие репортёры услышат о проишествии на Голубом озере, они слетятся сюда, как стервятники на труп гиппопотама, и работать станет совершенно невозможно. И вообще, если хорошенько подумать, во всей этой истории с принцессой было немало странного.
Она гуляла в горах одна, без телохранителей. Создавалось впечатление, что мужчина, который напал на неё, был с ней знаком, потому что некоторое время они разговаривали, жестикулируя так, как будто они ссорились. Зная репутацию Стефании, тут вполне можно было заподозрить ещё не известную широкой публике романтическую связь.
Затем на защиту принцессы пришёл не кто иной, как Пьер Большеухов, лишённый наследства вдовец графини Мотерси-де-Белей. За время, прошедшее с похорон графини, Пьер похудел и помолодел настолько, что его стало трудно узнать. Этот факт может заинтересовать страдающих лишним весом читателей, а также какие-либо фармацевтические компании, рекламирующие средства для похудания.
Кроме того, Стефания обняла и поцеловала Большеухова. Ксавье заснял этот момент. Это может стать началом новой любовной связи и материалом для отдельной статьи. Заодно неплохо было бы выяснить, кем были спутники Пьера и почему напавшего на принцессу типа оставили на берегу вместо того, чтобы сдать его в полицию.
Вопросов накопилось слишком много. Ответы на них могли обернуться очень большими гонорарами.
"Пожалуй, стоит ещё немного последить за всей компанией и разобраться с тем, что происходит", — решил Ледрю.
Предсмертный кошмар и графиня Мотерси-де-Белей остановились у регистрационной стойки отеля "Пик Дьявола".
— У вас есть свободные номера? — спросил рокер.
— Да. Заполните, пожалуйста, формуляр, — Грегуар Шартье протянул ему голубой бланк.
— Так значит мы договорились, — тихо сказала графиня, когда консьерж отошёл в сторону. — Ты больше не будешь преследовать Поросёнка?
— При условии, что он перестанет меня преследовать, — буркнул Алекс. — Надеюсь, что вы, как обещали, тоже сохраните в тайне всё, что я вам рассказал про Лили.
— Разумеется. Можешь на меня положиться, — пообещала Жозефина. — Только ответь мне ещё на один вопрос: почему ты решил следить за Большеуховым? Франсуа рассказал мне о вашем столкновении в стриптиз-клубе.
— Это личное дело, — сказал ПК. — Но вам я могу доверять. Я уверен, что графиня Мотерси-де-Белей жива. Я хочу найти и убить её.
— Графиня жива? С чего ты это взял? — опешила Жозефина. — И за что ты хочешь её убить?
Рокер приблизил губы к её уху.
— Потому, что она убила Марию Анжелу, — свистящим шёпотом произнёс он.
— Знаешь, дорогой, ты должен рассказать мне всё с самого начала. Пойдём, выпьем по чашечке кофе, — решительно заявила графиня, и, взяв Алекса под локоть, повела его в бар.
— Ну, что я говорил! Отель почти полон! — потирая руки, воскликнул Лука Фавроль. — Стоило только появиться заметке о том, что у нас собирается остановиться сама принцесса Стефания, как все мигом позабыли о несчастных случаях и дурной славе отеля! Теперь от туристов отбоя не будет!
— Но ведь здесь нет принцессы, — возразил Грегуар Шартье. — Как только туристы это поймут, они перестанут приезжать.
— Глупости! — сказал Лука. — Главное не то, остановилась здесь принцесса или нет, главное, чтобы люди запомнили, что принцесса
— Сомневаюсь! — тихо процедил сквозь зубы Грегуар, бросая на хозяина полный ненависти взгляд.
Занятый своими мыслями Фавроль радостно улыбался, подсчитывая про себя будущие доходы.
— Поздравляю! Ну, ты у нас молодец! — Харитон с размаху хлопнул Большеухова по плечу. — Принцесса-то, похоже, втюрилась в тебя с первого взгляда! А как она тебя поцеловала! Не ожидал от тебя такого, старик! А вчерашняя дамочка что с тобой вытворяла! Мне даже завидно. Интересно, как это тебе удаётся?
— Сам не понимаю. Наверное, это харизма, — пожал плечами Пьер.
— Дуры они, вот что, — обиженно сказал Влад. — Совсем бабы спятили. На стариков бросаются!
— Да ладно, не завидуй! — добродушно сказал Ерофеев. — В конце концов все мы делаем общее дело, и не для себя, а для России!
— Достали вы меня с вашим патриотизмом, — покачал головой Драчинский. — Если вы так родину любите, так лучше подкиньте ей кредит на какое-нибудь полезное дело.
— Я бы подкинул, да что толку! — вздохнул Харитон. — Всё равно разворуют. Уж я-то эту кухню знаю лучше, чем кто бы то ни было.
— Не грусти, поэт, у тебя ещё всё впереди! — весело сказал Пьер. — Ты лучше подумай, что на дискотеку наденешь. Может ещё принцесса и согласится с тобой потанцевать!
— Ох, какие мы благородные! — проворчал Влад. — Проявляешь милосердие к поверженному противнику? Шиш тебе! Ты пока ещё не выиграл! Подумаешь, один поцелуй! Это вообще ничего не значит!
— Верно говоришь, поэт! — усмехнулся Большеухов. — Главное, не забудь ей свои стихи почитать!
— Где ты была так долго? — бросился Эжен Карданю к вошедшей в номер Жозефине. — Я чуть с ума не сошёл от беспокойства. Я уже боялся, что этот псих тебя убил!
— Было очень благородно с твоей стороны сбежать и оставить меня наедине с этим рокером, — заметила графиня. — Это был поступок настоящего мужчины!
— Жужу! Прости меня, — бросился перед ней на колени Карданю. — Я понимаю, что вёл себя, как последний трус! Просто когда я вижу этого головореза, то от страха вообще перестаю что-либо соображать. Он же хочет меня убить!
— Уже не хочет! — сказала Жозефина.
Эжен поднял на неё полный надежды взгляд.
— Я поговорила с ним, — объяснила графиня. — Он тебя не тронет, если ты не будешь попадаться ему на глаза.
— Давай, уедем отсюда, — жалобно попросил Карданю. — Поженимся, купим дом, устроим себе медовый месяц…
— Ты помнишь, почему мы здесь? — жёстко спросила Жозефина. — Если нет, я тебе напомню. Во-первых, я хочу проследить за Пьером Большеуховым, а, во-вторых, я хочу выяснить, что именно эти русские замышляют против принцессы Стефании. Ты понял?
— Понял, — грустно кивнул головой Эжен.
— Так вот, — закончила графиня. — Ты будешь сидеть здесь, а я займусь слежкой за русскими. И если хочешь остаться в живых, даже не думай выходить из номера.
— Мне это не нравится, — надулся Карданю.
— И мне это не нравится, — сказала Жозефина. — Только имей в виду, что Предсмертный кошмар тоже снял номер в этом отеле.
Ивон потянулась и скинула с себя простыню.
— Милый, давай займёмся любовью, — обратилась она к Луиджи.
Итальянец недоверчиво посмотрел на неё.
— У меня создаётся впечатление, что в твоём понимании отдых означает секс двадцать четыре часа в сутки, — недовольно заметил он.
— А почему бы и нет? — удивилась девушка. — Мы ведь в первый раз оказались с тобой наедине в горах… Это так замечательно!
— В первый и в последний! — раздражённо сказал Луиджи. — Даже электрический вибратор необходимо время от времени отключать, чтобы у него остыл мотор.
— Твой мотор никогда не остывает, — раскинув в стороны ноги, восхищённо воскликнула горничная. — Ты горяч, как итальянское солнце!
— Нет! — решительно сказал Манчини. — Если мы продолжим в таком же духе, скоро я остыну навсегда. Ты как хочешь, а мне нужно проветриться. Я отправляюсь на дискотеку.
— Я с тобой! — вскочила с кровати Ивон.
— Извини, но я бы предпочёл пойти туда один, — грубо сказал Луиджи.
Жозефина Мотерси-де-Белей постучала в номер напротив.
— Могу я поговорить с Пьером? — спросила она у открывшего ей Харитона.
— Проходите, пожалуйста — галантно распахнул перед ней дверь Ерофеев.
При виде облачённого в белый костюм от Лакруа Пьера у графини перехватило дыхание. Её муж был ещё красивее, чем в молодости.
— Вы куда-то собираетесь? — спросила она. — Вы все так разоделись!
— Всего лишь на дискотеку, — объяснил Пьер. — Ночью в горах не слишком много развлечений.
— Прекрасная идея! — воскликнула Жозефина. — Я именно это и собиралась вам предложить, если конечно, вы уже не пригласили других дам.
— А как же твой друг? — спросил Большеухов. — Похоже, вчера он здорово расстроился.
— О нём не беспокойся, — сказала графиня. — Он плохо себя чувствует. Поэтому он принял снотворное и проспит до утра, как младенец.
— К сожалению, мы уже договорились кое-с-кем и не можем пригласить вас, — произнёс Ерофеев, бросив неодобрительный взгляд явно заколебавшегося Пьера. — Возможно, в другой раз. Вы уж извините нас.
— Что ж! — одарила его нехорошим взглядом Жозефина. — Жаль, что побеспокоила вас. Но это не проблема. Для меня нетрудно найти себе компанию.
Эжен Карданю сквозь замочную скважину наблюдал, как Жозефина постучалась в дверь Большеухова.
— Всё-таки это не было изнасилование, — пробормотал он сквозь зубы. — Иначе бы она не пошла к нему!
Эжен заметался по комнате, терзаемый невыносимыми муками ревности. Он не допустит, чтобы этот подозрительный русский отнял у него Жужу! Но если, выйдя из комнаты, он снова столкнётся с Предсмертным кошмаром? Ещё одной встречи с рокером он точно не переживёт.
Карданю бросился на кровать и замер, обхватив голову руками. Он никак не мог принять окончательное решение.
Лили Кюизо появилась на дискотеке на почти на полтора часа позже, чем она обещала. Её появление произвело фурор.
— Принцесса! Стефания де Монако! Она всё-таки приехала! — перерывая громкую латиноамериканскую музыку, восклицали танцующие.
Драчинский и Большеухов одновременно двинулись ей навстречу.
— Я уже боялся, что вы не придёте! — сказал Пьер.
— Простите! Просто я решила прилечь и нечаянно заснула, — соврала Лили.
На самом деле она опоздала намеренно. Раз она принцесса, её вполне могут и подождать.
— Это не имеет значения. Главное, что вы здесь! — воскликнул Большеухов.
— Вы просто потрясающе выглядите! — вклинился между ними Драчинский. — Ради вас я, подобно царю Соломону, готов написать новую "Песнь песней"!
— Вы намекаете на то, что у меня бёдра, как барханы песка, нос — как Вавилонская башня, а пупок вмещает унцию оливкового масла? — холодно посмотрела на него Лили.
— Нет, что вы, — смутился Влад. — У вас очень изящный маленький носик. Он похож на… Он похож…
— Не обращайте на него внимания, — снисходительно усмехнулся Пьер. — Он у нас поэт, пока ещё не вышедший из щенячьего возраста.
— Что? Да я… — задохнулся от возмущения Драчинский, но Кюизо, брезгливым движением руки отодвинув его в сторону, взяла под руку Большеухова, и он повёл её к столику.
Совершенно деморализованный поэт уныло поплёлся за ними.
Ксавье Ледрю без своего "лохматого" камуфляжа выглядел, как одетый для посещения дискотеки ничем не примечательный, если не считать строгой военной выправки, турист.
Глаза бывшего легионера незаметно перемещались с танцплощадки на столики и обратно. Ксавье был рад, что его предположения оказались верными. Как и следовало ожидать, принцесса в первый же вечер своего пребывания в горах появилась на дискотеке. Странным было то, что она, несмотря на утреннее происшествие, снова была одна. Если ей не хотелось терпеть телохранителей в непосредственной близости от себя, то кто мешал ей использовать дистанционное наблюдение? Что-то тут не так. Скоро он в этом разберётся.
Ледрю никогда не терял времени даром. Остановившись в "Пике Дьявола" под видом обыкновенного туриста, для начала он провёл несколько часов в ресторане отеля, который за это время успели посетить трое русских, участвовавших в спасении Стефании, женщина, обнаружившая на берегу озера лежащего без сознания мужчину, который напал на принцессу, и, в конце концов, тот самый бородатый тип.
Незаметно заглянув в журнал регистрации постояльцев, Ксавье узнал номера комнат и имена, под которыми записались интересующие его личности.
Затем Ледрю прибег к помощи своего "ноутбука", в памяти которого он, как всякий хороший папарацци, хранил информацию обо всех так или иначе упоминавшихся в прессе личностях, их фотографии, досье, адреса и т. д.
В памяти компьютера ему удалось обнаружить данные лишь на трёх человек: на Пьера Большеухова, вдовца графини Мотерси-де-Белей, на Харитона Ерофеева, бывшего директора нефтегазового комбината, сбежавшего из России в Европу с огромной суммой денег, и, как ни странно, на напавшего на Стефанию бородача. К его удивлению, этот тип тоже оказался русским, более того, он был сыном князя Сержа Оболенского, активного члена Российского Монархического Общества. Правда сынок не пошёл по стопам отца. О нём было известно только то, что в восемнадцать лет он сбежал из дома, а в двадцать лет возглавил одну из самых крупных моторизованных банд Франции — "Ангелов Ада".
Кроме того, в ресторане "Пике Дьявола" Ксавье заметил ещё одно знакомое ему по страницам "жёлтой прессы" лицо — Луиджи Манчини, последнего любовника графини Мотерси-де-Белей. Манчини был с дамой.
"Занятно, что здесь находятся одновременно и муж, и любовник", подумал тогда Ледрю. "Интересно, они знают о присутствии друг друга? Из этого могла бы получиться отличная статья, особенно если бы неожиданно вспыхнул какой-либо скандал."
Впрочем, о том, что в воздухе пахнет скандалом, папарацци догадался по исполненным ненависти взглядам женщины, записавшейся в регистрационном журнале, как Жозефина Леклерк, которые она бросала на Манчини с подругой. Ещё одно странное совпадение — эту женщину зовут Жозефина, как и погибшую графиню, кроме того, Ледрю видел, как она долго и обстоятельно беседовала о чём-то с рокером, напавшим на принцессу.
Сидя за столиком, расположенным рядом с танцплощадкой, вооружённый фотокамерой Ксавье внимательно наблюдал за развёртыванием событий, пытаясь сложить вместе кусочки головоломки.
Первыми на дискотеку пожаловали трое русских. За ними появилась Жозефина Леклерк с рокером. Примерно через полчаса к стойке бара подошёл Луиджи Манчини, а вскоре появилась и его девушка, Ивон Карпентье, которая села за почти не освещённый столик в глубине зала, наблюдая оттуда за беззаботно потягивающим коктейли Луиджи.
Затем в дверь тихо прокрался незаметный очкарик, Франсуа, проживающий в номере вместе с Жозефиной. Своим поведением очкарик напоминал мышь, смертельно боящуюся кошки, но всё же пытающую незаметно стянуть у неё из-под носа кусочек сыра.
Франсуа нырнул в темноту зала и, усевшись за столик, прикрылся газетой, делая вид, что читает её, хотя для того, чтобы разобрать хоть слово при подобном освещении он должен был обладать как минимум совиным зрением. Было нетрудно догадаться, что терзаемый ревностью очкарик, страдая от осознания собственного бессилия, с горечью наблюдал за тем, как его подружка вовсю любезничала с Алексом Оболенским.
С появлением принцессы все сразу оживились. Ксавье понял, что скоро начнётся самое интересное.
Запершись у себя в кабинете, Лука Фавроль отогнул угол ковра, осторожно приподнял ножом квадратик дубового паркета и вынул из открывшегося тайника небольшую латунную шкатулку.
Затем хозяин отеля поставил шкатулку на стол, погасил свет, подошёл к окну, и, раздвинув портьеры, посмотрел на выплывающий из-за гор огромный, как головка голландского сыра, круг полной луны. Ему показалось, что луна окутана светящейся красноватой дымкой. Неторопливо поднимающееся над горами ночное светило гипнотизировало его. Лука почувствовал, что не в силах оторвать от него глаз.
— Кровь. Тебе нравится кровь, и тебе нравится смерть, — прошептал Фавроль. — Так было всегда. Недаром древние называли тебя "солнцем мёртвых"! Неужели тебе нужна ещё одна жертва?
Сделав над собой усилие, Лука зажмурился, и, на ощупь отыскав руками края тяжёлых портьер, задёрнул их. Только после этого он открыл глаза и зажёг свет. Подойдя к столу, он раскрыл шкатулку и стал медленно выкладывать на стол её содержимое. Это были перевязанные чёрной ниткой пряди человеческих волос.
Глядя на то, как Стефания оживлённо болтает с Большеуховым, Харитон чувствовал, как внутри у него поднимается ликование. Похоже, его план срабатывает! Он оказался удачным! Принцесса явно запала на Пьера, и ещё как запала! Но всё-таки странно, что она предпочла Большеухова Владу. Всё-таки поэт почти на двадцать лет моложе его, да и внешность у него что надо. Впрочем, кто их, женщин, разберёт. Может, Стефании надоели молодые мужчины.
В отличие от Ерофеева, Драчинский чувствовал себя полностью раздавленным. Принцесса слишком демонстративно не обращала не него внимания. К такому поведению Влад не привык. В среде дам, с которыми он общался в России, поэт слыл глубоким интеллектуалом и известным сердцеедом. В его практике ещё не случалось, чтобы женщина, а тем более, по его меркам, почти старуха, столь откровенно игнорировала его.
— Что с тобой? Ты просто глаз не сводишь с Большеухова! — заметил Предсмертный кошмар. — И выражение лица у тебя какое-то странное.
— Ты только посмотри, как он любезничает с твоей подружкой! — воскликнула Жозефина. — Какая наглость!
— Ещё бы! Он ведь принимает её за Стефанию де Монако! — усмехнулся рокер. — Любой мужчина на его месте вёл бы себя точно так же. К тому же Лили действительно очень красивая женщина.
Алекс и графиня неожиданно для самих себя стали хорошими друзьями. После того, как Франсуа Порселет убежал, оставив их вдвоём, измученный свалившимися на него за последнее время переживаниями рокер почувствовал настоятельную необходимость излить кому-нибудь душу.
Там же, на озере, он рассказал Жозефине о своих конфликтах с отцом, о том, как он сбежал из дома, и, назвавшись Домиником, чтобы окончательно позабыть о своих русских корнях, начал путешествовать по Европе на мотоцикле, ночуя где придётся. Предсмертный Кошмар рассказал ей о Лили, о том, как они любили друг друга, и о том, как он предал девушку, увлёкшись сумасшедшей и сексуальной Марией Анжелой.
Конец исповеди графиня выслушала уже в баре гостиницы "Пик дьявола", выяснив, что рокер, уверенный в том, что она жива, следит за Большеуховым, в надежде через него отыскать Жозефину Мотерси-де-Белей и убить её. Графиня очень надеялась со временем отговорить его от этой дурацкой затеи.
— Интересно, что связывает тебя с этим типом? — спросил Алекс, указывая на Пьера. — Уж не влюблена ли ты в него? Мне ты можешь признаться. Я же рассказал тебе о Лили.
— Когда-то, сто лет назад, я действительно была влюблена в него, — вздохнула графиня.
— А, по-моему, ты и сейчас в него влюблена, — усмехнулся рокер.
Увлечённая беседой с Большеуховым, Лили не сразу заметила своего бывшего возлюбленного, беседующего за соседним столиком с красивой брюнеткой лет сорока.
Когда рокер, улыбаясь, наклонился к Жозефине, Лили почувствовала болезненный укол ревности. Мало того, что негодяй её бросил, теперь он флиртует с этой престарелой демонстрацией торжества пластической хирургии! И это после того, как сегодня утром он уверял её в своей любви! Ну ничего, она тоже заставит его помучиться!
Девушка подвинулась поближе к Пьеру, и, положив ладонь ему на руку, принялась демонстративно и вызывающе ласкать его запястье.
Влад Драчинский в бессильной злобе сжал под столом кулаки.
— Во даёт! — удовлетворённо хмыкнул Харитон. — Всё, брат! Не писать тебе больше стихов! — подтолкнув локтем хмурого Влада, добавил он.
Лука Фавроль, не мигая, смотрел на разложенные перед ним крошечные прядки разноцветных человеческих волос. За каждой из них стояли воспоминания. Воспоминания страшные и в то же время волнующие, потому что все эти люди погибли от его руки.
В душе Луки шла непонятная ему самому, странная и мучительная борьба. Ему удалось совершить целую серию идеальных убийств и замаскировать их под несчастные случаи или под самоубийство так, что полиция ни о чём не догадалась. Но он убивал во имя чёткой, вполне определённой цели. Теперь, когда цель достигнута, необходимость в убийствах отпала. Наоборот, убить кого-то сейчас означало бы перечеркнуть всё, чего он достиг, и к чему он так долго стремился.
Почему же тогда его так терзает полная луна, в кровавой дымке восходящая над горами? Обычно он убивал в полнолуние. Что же с ним теперь происходит? Когда-то Лука был убеждён, что он убивает только по необходимости. Теперь он понял, что это не так.
Луна звала его. Она просила его сделать это ради неё и ради него самого.
Лука Фавроль до боли закусил губу, почувствовав во рту солоноватый привкус крови. Он быстро собрал волосы, сложил их обратно в шкатулку и спрятал её в тайник.
— Нет! — решительно произнёс он. — Больше никто не умрёт! С этим покончено навсегда!
Луиджи Манчини допивал уже третий "дайкири". Настроение у него было паршивое. Как только его угораздило связаться с Ивон? Каким местом он думал, давая согласие отправиться в ней в горы, да ещё на целых две недели! Похоже, он окончательно потерял способность соображать! Тратит время на горничную, в то время, когда мог бы, подобно Пьеру Пинелли, подцепить самую настоящую принцессу!
В конце концов, чем он хуже этого официанта из Аурона? Он моложе, привлекательнее, несомненно, лучше в постели. Так что же он медлит? Пока он, как последний идиот, напивается за стойкой, к принцессе подкатывается этот тупой старый рогоносец, который был женат на его погибшей любовнице. В конце концов, попытка не пытка! А вдруг сработает?
Луиджи поставил стакан на стойку, и, расплатившись, решительно направился к столику, за которым сидела принцесса Монако.
Когда Луиджи Манчини подошёл к Стефании и пригласил её танцевать, Пьер Большеухов настолько опешил от подобной наглости, что замер с открытым ртом, тупо уставившись на соперника. Его лицо покраснело от ярости.
Он так и не успел ничего сказать, когда принцесса, окинув одобрительным взглядом красивое тело Луиджи, с удовольствием приняла предложение этого проклятого макаронника.
В этот вечер Лили решила окончательно добить Предсмертного кошмара. Пусть видит, какого сокровища он лишился!
Итальянец вывел девушку на площадку и прижал её к себе гораздо теснее, чем того требовал танец. Его рука, обхватившая Лили за талию, скользнула вниз, мягко и чувственно сжав её ягодицу.
Лили метнула на Алекса торжествующий взгляд и ещё теснее прижалась к Манчини, склонив голову ему на шею.
— Вот шлюха! — возмущённо, но, на всякий случай, не слишком громко, произнёс Харитон.
Пьер продолжал сидеть с раскрытым ртом, всё ещё не в силах промолвить ни слова. Его потрясло не то, что принцесса отправилась танцевать с другим. В этом не было ничего особенного. Но как могло случиться, что Стефанию увёл у него тот самый вульгарный продавец салата, который в течение нескольких месяцев трахал его жену! Это было уже слишком для него!
Влад громко и неприлично расхохотался.
— Ну что, старый козёл! — ухмыльнулся он. — Это ведь, кажется, был хахаль твоей жёнушки! Теперь ты у нас дважды рогоносец!
Большеухов обратил на него пылающий ненавистью взгляд.
— Если не заткнёшься, я тебя убью! — угрожающе произнёс он.
Улыбка Драчинского стала ещё шире.
— А ты забодай меня, — радостно предложил поэт.
Глядя на то, как Луиджи нагло ласкает ягодицы Лили, а она прижимается к нему, как морская звезда к пожираемому ею кораллу, Предсмертный кошмар чувствовал, что ещё немного, и он прикончит их обоих, но в первую очередь этого смазливого итальянского жиголо.
Жозефина Мотерси-де-Белей испытывала сходные чувства. Луиджи унизил и оскорбил её так, как этого не делал ни один мужчина, и, столь откровенно лаская в её присутствии других женщин, он заставлял её ещё острее переживать боль измены и ощущать себя безнадёжно старой и ни на что не годной.
Ксавье Ледрю увлечённо снимал всё происходящее. Ещё одна цифровая фотокамера, оборудованная специальным приспособлением, позволяющим снимать без вспышки в почти полной темноте в своё время обошлась ему в кругленькую сумму, но она стоила заплаченных за неё денег. С такой камерой при выборе кадра отпадала необходимость смотреть в объектив, поскольку изображение появлялось на маленьком, расположенном на задней стенке камеры дисплеем. Камера была закамуфлирована кожаным чехлом с вырезами для кнопок, дисплея и объектива. Чехол был выполнен в виде барсетки, и это позволяло Ксавье при необходимости фотографировать незаметно для окружающих.
"Что-то тут не то", подумал Ледрю. " Стефания ведёт себя как-то странно. Обычно она не склонна к подобным эскападам. Может быть, эта история с официантом дурно повлияла на неё?"
— Я готова убить его, — не сдержавшись, прошипела Жозефина Мотерси-де-Белей.
— Кого? Большеухова? — спросил Предсмертный кошмар.
— Да нет же! Луиджи Манчини. Этого негодяя, который танцует с принцессой.
— Так это Луиджи Манчини! — нахмурился рокер. — Постой! Ведь это он был последним любовником графини Мотерси-де-Белей?
Жозефина молча кивнула. Её пальцы крепко сжали рукоятку лежащего на столе ножа для разрезания фруктов.
— А что он тебе сделал? — поинтересовался охваченный неожиданным подозрением рокер. — Почему ты так болезненно воспринимаешь то, что бывший любовник графини флиртует с другими женщинами?
— Я… — замялась Жозефина. — С чего ты вообще взял, что меня волнуют их любовные интрижки? Просто меня возмущает подобная наглость! Как этот жалкий рыночный торговец смеет приставать к принцессе?
— Но ведь это не принцесса, — заметил Алекс.
— Но он-то этого не знает, — возразила Жозефина.
Ивон Карпентье была полностью согласна с графиней. Наглость Луиджи, сначала соблазнившего её, а потом самым хамским образом бросившего её одну-одинёшеньку в скучном гостиничном номере, действительно не имела пределов. Но она не какая-нибудь дешёвка, которой можно попользоваться и бросить, как старый носовой платок. Она сумеет постоять за себя и защитить свою честь. Как смеет Луиджи, едва выбравшись из её постели, ухлёстывать за другой женщиной? И Стефания де Монако тоже хороша. Оставалась бы лучше со своим официантом, вместо того, чтобы заигрывать с чужими парнями! Ивон Карпентье ещё покажет им, на что она способна!
Горничная вскочила из-за столика и, расталкивая танцующих, устремилась к блаженствующему в объятиях принцессы любовнику.
Манчини слишком поздно заметил приблизившееся к нему почти вплотную искажённое ненавистью лицо Ивон и её занесённый для удара кулак.
Луиджи дёрнулся в сторону, и кулак горничной изо всех сил врезался в скулу лже-Стефании.
Вопль, который издала Лили, вызвал в зале настоящую панику. Люди бросились к ней, тесня и отталкивая друг друга. Мужчины мечтали спасти принцессу от опасности, а женщины — хотя бы прикоснуться к ней, чтобы потом рассказывать об этом своим родственникам и знакомым. Кто-то упал, кого-то оттеснили в сторону. Перепуганная Лили визжала всё громче и громче.
— Охрана! Скорее! Принцессу убивают! — визжала толстая крашенная блондинка, увешанная фальшивыми драгоценностями, как рождественская ёлка.
— Очнись! — Харитон резко ткнул Пьера кулаком в бок. — Надо спасти принцессу!
Он вскочил из-за стола, за руку вытаскивая за собой Большеухова. Драчинский бросился вслед за ними. Он ещё надеялся на публикацию своих стихов.
Ксавье Ледрю подумал, что за исключением пары дряхлых старичков, и нескольких женщин, он был единственным молодым и здоровым мужчиной, который остался спокойно сидеть за столом. Делать ещё фотографии уже было бессмысленно. Вспыхнувшая на танцплозадке массовая драка вполне могла бы посрамить даже батальные сцены из фильмов о салунах Дикого Запада. Материала, который отснял папарацци, могло бы хватить уже на целую книгу.
"Так ведь и убить кого-нибудь могут", подумал Ледрю.
Мысль об убийстве была ему неприятна.
Ксавье снял со стенда красный молоточек и, размахнувшись, разбил стекло, за которым находился свёрнутый в трубочку шланг пожарного гидранта.
Отворачивая кран, он заметил, как живущий в одном номере с Жозефиной Леклерк очкарик с безумным выражением на лице заносит фруктовый нож над спиной поглощённого дракой Алекса Оболенского.
"Ну уж нет", — подумал экс-легионер, направляя на Эжена упругую пенистую струю.
Жозефина Мотерси-де-Белей не помнила, как ей удалось выбраться наружу. Всё происшедшее казалось ей затянувшимся кошмаром. Когда горничная, как ненормальная, набросилась на Лили и Луиджи, она вначале даже обрадовалась, поскольку Ивон хватило смелости сделать то, о чём она сама больше всего мечтала в данный момент, но потом, когда разнимать дерущихся бросились другие люди, в том числе Пьер с его русскими приятелями, и драка, начавшаяся с нелепой выходки горничной, переросла во всеобщее побоище, графиня забеспокоилась.
Предсмертный кошмар тоже не усидел на месте. Он ринулся в месиво людских тел, думая о том, что он сделает с Луиджи за то, что тот посмел хватать за задницу его подружку.
Затем Жозефина, к своему ужасу, заметила Франсуа, своего Поросёнка, непонятно каким образом оказавшегося здесь. Ведь он же пообещал, что запрётся в своём номере и даже носа не высунет из него до её возвращения! Нет, на мужчин решительно ни в чём нельзя было положиться.
Видимо, атмосфера всеобщего помешательства заразила и Франсуа, поскольку он пробирался среди дерущихся, сжимая в руке фруктовый нож, а выражение на его лице было совершенно безумным. Сначала Поросёнок попробовал было пробиться к Большеухову, но тот, к счастью для него, находился почти в эпицентре свары, и добраться до него было почти невозможно. Предсмертный кошмар оказался более доступным.
Поняв, что собирается сделать её доведённый до отчаяния возлюбленный, графиня с криком бросилась наперерез ему, в отчаянной попытке спасти Алекса, и в этот момент в Поросёнка ударила струя ледяной воды, унесшая его в сторону, как щепку, попавшую в водоворот. Затем струя принялась гулять по дерущимся, сбивая их с ног. Промокшая до нитки графиня тоже оказалась на полу.
Ругаясь, как базарная торговка, она поползла по полу, отыскивая выход из этого ада.
Когда Жозефина вновь обрела способность соображать и ориентироваться в пространстве, она обнаружила, что находится на узкой боковой аллее парка, примерно на полпути между дискотекой и отелем "Пик Дьявола". Вода капала с подола её платья. Графине казалось, что она тает, как Снегурочка под жарким весенним солнцем.
"Как же я ухитрилась во всё это вляпаться?" — удивилась графиня, осматривая себя с ног до головы. "С тех пор, как меня угораздило умереть, со мной постоянно что-то случается. Чувствую, добром это не кончится."
Надо было признать, выглядела она достаточно жалко. Её платье было порвано, к тому же она содрала кожу на локтях и ушибла бедро.
На некотором расстоянии от неё, как серые отсыревшие привидения, бродили другие жертвы дискотечного побоища. Они стонали, жаловались и ругались. При бледном свете полной луны они казались заблудившимися в бесконечности пришельцами из другого мира.
"Надо бы разыскать Поросёнка", подумала графиня. "Не хватало ещё, чтобы он снова столкнулся с Предсмертным кошмаром. Хотя как я его отыщу в темноте? Может, у него хватило ума вернуться в гостиницу?"
Мысль о гостинице согревала душу. Жозефине не хотелось больше испытывать судьбу. Не даром это место пользуется дурной славой! Лучше она вернётся в номер, продезинфицирует царапины, примет ванну, переоденется во всё сухое, выпьет пару глотков коньячка для успокоения и спокойно подождёт Франсуа. Рано или поздно он всё равно вернётся. Похоже, у него есть ангел-хранитель. Если он ухитрился уцелеть до сих пор, после трёх аварий и нескольких столкновений с Предсмертным кошмаром, вряд ли с ним случится что-либо фатальное. В конце концов, кому суждено быть повешенным, тот не утонет.
Приняв это мудрое решение, графиня с облегчением вздохнула и огляделась по сторонам, прикидывая, в какой стороне находится отель.
Пронзительный женский крик разорвал тишину где-то справа, совсем недалеко от неё. В этом крике было столько невыразимого ужаса, что Жозефина вздрогнула и, отреагировав почти автоматически, бросилась на крик.
Фонарей в парке было немного. Скуповатый муниципалитет округа, как всегда, экономил на электричестве. Пробежав по траве метров двадцать, графиня споткнулась о корень и упала. Затем она закричала сама.
Луиджи Манчини лежал на земле прямо перед ней. Его одежда была пропитана водой и кровью, причём крови было больше, чем воды. Голова упавшей Жозефины и её правая рука погрузились в лужу казавшейся в сумраке почти чёрной крови, льющейся из перерезанного от уха до уха горла её бывшего любовника. Разрез был настолько глубок, что голова почти отделилась от тела, и торчащая из горла белесая трубочка трахеи казалась частью какого-то сложного, испорченного механизма.
Задыхаясь от ужаса, графиня вскочила с земли, поднеся к лицу перепачканную красным руку, и встретилась взглядом с окровавленной, как героиня фильма ужасов, Лили Кюизо.
Зубы лже-Стефании выбивали дробь. У неё уже не хватало дыхания, чтобы кричать, и она издавала какие-то странные хриплые звуки, напоминающие карканье полузадушенной вороны.
Вокруг них уже начали собираться подбежавшие люди. Они суетились, размахивали руками и что-то кричали про полицию и скорую помощь.
— Жозефина! Ты ранена? — бросился к графине Большеухов.
Подбежавший вслед за ним Влад из-за загораживающих место происшествия спин не заметил лежащего на траве Луиджи. В темноте кровь на лицах Стефании и Жозефины он принял за грязь и решил, что весь хай поднялся из-за того, что прекрасные дамы, не поделив очередного мужчину, подрались, извозюкавшись при этом в земле.
"Вот дурак", подумал Драчинский о Пьере. "Ему бы принцессу утешать, а он вместо этого дурью мается. Тоже мне, Ромео! Если так и дальше пойдёт, пари выиграю всё-таки я!"
Решительно растолкав народ, он выскочил вперёд, намереваясь схватить принцессу в объятия примерно так же, как Пьер проделал это с Жозефиной.
— Стефания! — воскликнул он, и в этот момент его взгляд упал на мёртвое тело Манчини.
Не выносивший вида крови поэт закатил глаза, и, отключившись, как перегоревшая лампочка, плашмя рухнул на труп итальянца.
— Merde! — произнёс Харитон своё любимое ругательство. — Вот это merde, так merde, етит твою мать! — мешая русские и французские слова, добавил он. — Такой кровищи я не видел с тех пор, как конкурирующая фирма расчленила бензопилой моего заместителя. А поэт-то наш тоже хорош! Скапустился прямо на глазах у принцессы. Нет, всё-таки молодёжь не та пошла. Нет у них нашей, советской закваски!
Ерофеев вздохнул и, укоризненно покачав головой, подхватил за руку обмякшее тело поэта и, крякнув, взвалил его себе на плечо.
Ксавье Ледрю нажал на кнопку спуска, крупным планом запечатлев хмурое лицо бывшего нефтяного магната и свесившееся с его плеча заляпанное кровью Луиджи туловище Драчинского.
— Полиция! Всем оставаться на местах! Что здесь произошло? — воскликнул инспектор Гранье.
Патрульная машина прибыла на Пик Дьявола по вызову в связи с дракой на дискотеке, однако инспектор, лучше других осведомлённый о событиях, происходящих в этом богом проклятом месте, предчувствовал, что дракой тут дело не ограничится. Предчувствия его не обманули.
— Убийство! — ответил Ледрю.
— Жертва — этот мужчина? — поинтересовался Жак Гранье, указывая на болтающегося на плече Харитона окровавленного поэта.
Из-за закрывающих обзор людских спин он, как и Влад, не сразу разглядел мертвеца.
— Нет, этот просто отключился, — ухмыльнулся экс-легионер. — Кишка оказалась тонка. А убитый лежит там, на земле.
— Пропустите! — скомандовал инспектор. — Свидетелей прошу не расходиться. Аккуратно расступитесь и сдайте назад. И не затаптывайте место преступления!
Полицейский достал из кармана миниатюрный фонарик, и, присев на корточки около тела, осветил голову Луиджи. Затем он задумчиво покачал головой. Гранье нашёл то, что искал. Линия волос за ухом жертвы была чуть-чуть неровной, как будто кто-то отрезал оттуда небольшую прядь.
— Этого не может быть, — пробормотал Лука Фавроль, когда Грегуар Шартье постучал к нему в комнату и сказал, что убит их постоялец, и в отеле полно полиции.
— Тем не менее, это так, — пожал плечами Грегуар.
— Нет, этого не может быть! — Лука изо всех сил ударил кулаком о дверной косяк. — Убийства давно прекратились! Здесь больше никто не может умереть!
— Убийства? — переспросил Шартье. — О чём это вы? Насколько я помню, это первое убийство в наших краях. Раньше речь шла исключительно о несчастных случаях, если, конечно, не считать самоубийства моего отца.
— Да, конечно, ты прав! — кивнул головой хозяин гостиницы. — Просто мне что-то нехорошо. Наверное, съел что-нибудь не то. Голова просто гудит. Вот я болтаю сам не знаю что.
— А может вы правы, и это не были несчастные случаи? — пристально посмотрел в глаза Фавролю Грегуар. — Кстати, где вы находились в течение последнего часа?
— Что? — оторопел Лука. — О чём ты говоришь? Ты что, интересуешься, есть ли у меня алиби? Да здесь я был, дома. Спал в своей собственной кровати! Прекрати молоть чушь и катись отсюда! Передай полицейским, что я сейчас спущусь!
Фавроль захлопнул дверь и привалился спиной к стене. Его лицо заливала смертельная бледность.
— Действительно, где я был в это время? — спросил он сам себя. — Как же могло получиться, что я ничего не помню?
Лили Кюизо упала ничком на кровать в номере Предсмертного кошмара и зарыдала горько и безнадёжно. Она чувствовала себя примерно так же, как лишённый власти и сосланный на остров Святой Елены Наполеон Бонапарт, а, может быть, даже и хуже. Наполеону, как ни крути, удалось-таки побыть императором, а её карьера в роли принцессы Стефании закончилась, так толком и не начавшись. В сложившейся ситуации она не могла продолжать играть свою роль. Полиция разоблачила бы её в мгновение ока.
Боже, какую гордость испытывала она, когда она шла через дискотеку, а люди за её спиной, перекрывая грохот музыки, восклицали: "Принцесса! Стефания!", а на их лицах отражались восхищение и интерес.
И что теперь? Из-за этого проклятого убийства её тайна оказалась раскрытой. Более того, возможно полиция арестует её, как подозреваемую в убийстве, ведь она первая обнаружила тело. К тому же в темноте она ухитрилась споткнуться о тело Луиджи и упасть на него, перемазавшись кровью с ног до головы. Теперь её, как и всех остальных свидетелей, попросили на время задержаться в отеле "Пик Дьявола", до тех пор, пока полицейские не получат все необходимые им показания.
— Какой позор! — простонала Лили. — Боже мой, какой позор! Я этого не переживу!
— Из-за чего ты так переживаешь — из-за смерти Луиджи, или из-за того, что все узнали, кто ты есть на самом деле? — поинтересовался Предсмертный кошмар.
— Плевать мне на этого итальянца! — воскликнула девушка. — Это всё из-за него! Если бы не убийство, все продолжали бы считать меня принцессой Стефанией!
— Зачем тебе это? — удивился рокер. — Ты это ты, а принцесса — это принцесса! Лично мне ты нравишься гораздо больше, чем Эстефания де Монако. К тому же ты моложе и красивее настоящей принцессы.
— Ты не понимаешь, что значит быть дочерью алкоголика и глупой полуграмотной толстухи, — всхлипнула Лили. — А так все считали меня особой королевской крови! Мои снимки появились бы в журналах. И пусть даже потом все узнали бы правду, я успела бы прославиться! Весь мир говорил бы обо мне! В памяти людей я осталась бы второй Эстефанией! Возможно после этого я смогла бы опубликовать свои мемуары или даже получить роль в кино! Такая, какая я есть, я никому не нужна. Даже ты меня бросил!
— Сглупил я, — признался рокер. — Если ты меня простишь, обещаю больше никогда тебя не бросать. Кстати, тебя я бросил всего один раз, а принцессу мужчины бросали уже целых три раза. Так что, как ни крути, у тебя и тут преимущество.
— Иди к чёрту, — проворчала девушка. — Я всё равно тебе не верю.
— Придётся поверить, — усмехнулся Предсмертный кошмар. — А как ты смотришь на то, чтобы стать княгиней? Княгиня — это почти принцесса.
— Какой княгиней? Что ты несёшь? — разозлилась Лили. — Лучше уж помолчи. И без тебя тошно.
— Ты станешь княгиней, если выйдешь за меня замуж, — сказал рокер. — Когда я сбежал из дома, я взял себе новое имя — Доминик, чтобы ничто не напоминало мне о прошлом. На самом деле меня зовут Алексей Оболенский, и я принадлежу к знаменитому в России княжескому роду. Если для тебя это так важно, имей в виду, что в моём генеалогическом дереве можно обнаружить и членов семьи Романовых, и даже некоторых монархов Европы.
— Ты — русский князь? — презрительно усмехнулась Кюизо. — В таком случае я — Эрнесто Ганноверский! Да ты небось и по-русски-то ни слова не знаешь! Вот уж не думала, что у тебя тоже развилась нездоровая склонность к титулам!
— Ты можешь спросить у Жозефины, — пожал плечами Алекс. — Она знает моего отца. И по-русски я свободно говорю. А если ты убедишься, что я князь, ты выйдешь за меня замуж?
Лили села на кровати и пристально посмотрела в глаза рокеру. Сама не понимая почему, она начинала ему верить.
— Значит, если я выйду за тебя замуж, я породнюсь с королевскими династиями Европы и России? — уточнила она.
— Именно так, — подтвердил Предсмертный кошмар. — Если захочешь, даже сможешь вступить в Российское Монархическое Общество. Отец будет счастлив.
= Княгиня Оболенская… — задумчиво произнесла Лили. — По моему, звучит не хуже, чем Эстефания де Монако.
— Мне тоже так кажется, — согласился ПК.
— Так вы репортёр, — констатировал Жак Гранье.
— Точно, — подтвердил Ксавье Ледрю.
— Не люблю репортёров, — заметил инспектор.
— В точности такие же чувства я испытываю по отношению к полицейским, — усмехнулся экс-легионер.
Гранье достал из кармана трубку и стал неторопливо набивать её табаком.
— Держу пари, что вы пошли работать в полицию, потому что в детстве мечтали стать вторым комиссаром Мегрэ, — заметил Ледрю.
— Держу пари, что вы тот самый снайпер, который теряет сознание при виде живой мишени, — отпарировал Жак.
Ксавье почувствовал, что краснеет. Похоже, этот раунд он проиграл.
— Откуда вы знаете? — спросил он.
— Если хочешь стать комиссаром Мегрэ, приходится многое знать, — с достоинством произнёс полицейский. — А если честно, так мы оба лечились у одного и того же психотерапевта.
— А как же врачебная тайна? А клятва Гиппократа? — возмущённо воскликнул папарацци.
— С врачебной тайной было всё в порядке, по крайней мере со стороны доктора, — ухмыльнулся инспектор. — Помнишь его рыженькую секретаршу с большими сиськами?
— Разве такую забудешь! — мечтательно закатил глаза Ледрю.
— Она слишком много болтает в постели, — объяснил Жак. — Она-то и рассказала мне о снайпере, которому её босс, отчаявшись его вылечить, посоветовал стать папарацци, а потом как-то раз она указала мне на вас, когда вы выходили из кабинета. Ну так как, будем сотрудничать?
— На трёх условиях, — сказал Ксавье. — Во-первых вы никогда никому не расскажете, почему я стал репортёром, во-вторых, я буду единственным журналистом, посвящённым в подробности расследования, и в-третьих мне бы хотелось знать, по какой причине вы посещали психотерапевта.
— Только между нами, — доверительно произнёс полицейский.
— Замётано, — согласился Ледрю.
— Я лечился от комплекса неполноценности, — подвинувшись поближе к папарацци, прошептал Гранье.
— Да ну? — удивился Ксавье. — А по вам не скажешь. Вроде с виду нормальный мужик.
— Я и есть нормальный, — вздохнул инспектор. — Комплекс неполноценности у меня возник из-за этих проклятых смертей на Пике Дьявола. Я просто нутром чую, что что-то тут нечисто, но всё проделано так тщательно, что не подкопаешься. Я столько думал об этом, что чуть не свихнулся.
— А что посоветовал психотерапевт? — поинтересовался Ледрю.
— Найти убийцу и успокоиться или просто плюнуть на всё это дело и позабыть, — горько усмехнулся Жак.
— Такой совет я мог бы бесплатно дать, — пожал плечами Ксавье. — По-моему, вся эта психотерапия — сплошное надувательство. А почему вы так уверены, что это не были несчастные случаи?
— Из-за волос, — ответил Гранье. — У каждого из погибших была срезана тоненькая прядка волос за ухом, но она была срезана так аккуратно, что трудно было понять, что это — дефект причёски или дело рук убийцы. Поэтому никто вначале не придавал этому значения. Так вот, у последней жертвы, Луиджи Манчини, тоже была отрезана небольшая прядь.
— Но в данном случае убийство не было замаскировано под несчастный случай, — заметил репортёр.
— Поэтому мы должны проверить все версии, — объяснил полицейский. — Вы тут покрутились некоторое время. Возможно вы что-либо заметили — с кем здесь общался с Манчини, не ссорился ли он с кем-нибудь, и всё в таком роде. Сейчас уже слишком поздно допрашивать людей. Завтра с утра я начну собирать свидетельские показания, но сначала я хотел бы узнать от вас всё, что возможно, о людях, с которыми мне придётся иметь дело.
— Я могу назвать по меньшей мере троих человек, испытывавших неприязнь к итальянцу, — сказал Ледрю. — Во-первых, это Пьер Большеухов, вдовец графини Мотерси-де-Белей. Всем было известно, что Луиджи Манчини спал с его женой. Во-вторых это Ивон Карпентье, подружка Манчини, приехавшая вместе с ним. Именно она явилась инициатором драки на дискотеке, из ревности набросившись на Луиджи, танцевавшего с принцессой, вернее, с этой девушкой, выдававшей себя за Стефанию де Монако. И третья, самая загадочная женщина, это некая Жозефина Леклерк. Я не знаю, кто она, но я обратил внимание на взгляды, которые она бросала на Луиджи в ресторане, когда он пришёл туда со своей подружкой. Если бы взгляды могли убивать, этот итальянский жиголо умер бы намного раньше.
— Было бы любопытно узнать побольше про эту Жозефину Леклерк, — задумчиво произнёс инспектор.
— Я, конечно, не полицейский, — заметил Ксавье, — но я бы из чистого любопытства прямо сейчас снял отпечатки пальцев с дверной ручки в её номере и послал бы их по факсу в полицейское управление. Если эта женщина зарегистрирована в вашей картотеке, вы сразу узнаете всю её подноготную.
— Дельная мысль. Из вас мог бы выйти неплохой полицейский, — одобрительно кивнул головой Гранье.
Он затянулся и неторопливо выпустил изо рта несколько аккуратных колечек ароматного дыма.
— Если бы, конечно, вы не боялись стрелять по живым мишеням, — усмехнувшись, добавил он.
— Это кошмар! Нас всех арестовали! — простонал Эжен. — Я пропал!
— Не говори глупостей, — возразила графиня. — Нас просто попросили некоторое время не выезжать из отеля. Завтра у нас возьмут свидетельские показания, и отпустят на все четыре стороны.
— Но они же будут проверять наши документы! — свистящим шёпотом произнёс Карданю.
— Ну и что? — пожала плечами Жозефина. — Или ты чего-то боишься?
Она уже успела примириться с мыслью, что завтра, вполне возможно, её инкогнито будет раскрыто. Что ж, рано или поздно это должно было произойти. В любом случае она ничего не теряла.
Эжен смотрел на неё, нервно теребя в пальцах край одеяла.
— Я… Я должен сказать тебе одну вещь, — промямлил он. — Лучше я сам во всём признаюсь тебе. Я не хочу, чтобы ты плохо обо мне думала!
— В чём это ты собираешься мне признаться? — с подозрением посмотрела на него графиня.
Карданю глубоко вздохнул. В уголках его глаз блеснули слёзы.
— Франсуа Порселет не существует, — собравшись с духом, выпалил он. — На самом деле меня зовут Эжен Карданю.
— Жаль, — вздохнула Жозефина. — Тебе очень шла фамилия "Поросёнок". Чем ещё ты меня порадуешь?
— Я украл деньги из банковской кассы и сбежал, — выдал следующую порцию информации Эжен и с ужасом уставился на графиню, ожидая, что она, преисполнившись презрения, немедленно отречётся от него.
К его удивлению, Жужу отнеслась к столь ужасающему признанию спокойно и даже с интересом.
— Зачем ты это сделал? — спросила она.
— Я хотел уничтожить всех наследников Ренье де Монако, чтобы после смерти принца Монако вошло в состав Франции, — зажмурившись, объяснил Карданю.
Когда он открыл глаза, Жозефина смотрела на него с каким-то странным выражением на лице.
— Знаешь, поросёночек, тебе удалось-таки меня удивить, — задумчиво сказала графиня. — Давай-ка выпьем по бокалу шампанского, и ты спокойно расскажешь мне всё с самого начала.
— Ну что? — спросил инспектор Гранье в телефонную трубку. — Вам удалось идентифицировать какие-то отпечатки?
— Только одного человека, — ответил дежурный сержант. — Но вы не поверите, если я скажу вам, кому они принадлежат!
— Кому? — нетерпеливо произнёс инспектор. — Да отвечайте же, не тяните резину!
— Этот отпечаток принадлежит недавно погибшей в автокатастрофе графине Мотерси-де-Белей! — с явным удовольствием ответил сержант.
— Что? Графине Мотерси-де-Белей? — недоверчиво переспросил Гранье. — А вы уверены в том, что говорите?
— На сто процентов, — подтвердил сержант. — Отпечаток очень чёткий. Несколько лет назад графиню задержали за вождение автомобиля в нетрезвом виде и создание опасной ситуации на дороге. Тогда же у неё сняли отпечатки пальцев. Так что сомнений быть не может. Жозефина Мотерси-де-Белей жива!
— В чём дело? При чём тут графиня Мотерси-де Белей? — нетерпеливо спросил Ксавье Ледрю замершего с телефонной трубкой в руках инспектора.
— Она жива, — задумчиво ответил Гранье, аккуратно укладывая трубку на место.
— Кто? — не понял экс-легионер.
— Жозефина Мотерси-де-Белей не погибла в автокатастрофе, — объяснил Жак. — Она лишь инсценировала свою смерть.
— А кто же тогда погиб? — чувствуя, как его охватывает охотничий азарт, спросил репортёр.
Если он первым сообщит в прессу эту новость, он прославится на всю страну. Тогда уже будет неважно, что принцесса Стефания, за которой он так долго охотился, оказалась не настоящей.
— Интересный вопрос, — заметил инспектор.
— Так значит Жозефина Леклерк и есть графиня Мотерси-де-Белей? — потирая руки, воскликнул Ледрю. — Теперь понятно, почему она с такой ненавистью смотрела на Луиджи и Ивон. Её любовник изменял ей с другой женщиной! Вот вам и мотив для убийства!
— Если бы не пряди волос, я был бы в этом почти уверен, — сказал полицейский.
— Так допросите её прямо сейчас! — предложил Ксавье.
— Лучше я подожду до утра, — покачал головой Гранье. — Она никуда отсюда не денется. Мои люди следят за выходами из отеля. Мне нужно время, чтобы подумать.
— Ну, ты даёшь! — восхитилась графиня Мотерси-де-Белей. — Как только тебя угораздило додуматься до такого?
— Моя жизнь не имела смысла! — всхлипнул Эжен. — Я никому не был нужен! Никто меня не любил! Я просто хотел, чтобы люди узнали обо мне, чтобы они восхищались мной. Я хотел совершить что-либо великое и патриотическое! Я хотел, подобно Александру Македонскому, расширить границы своей страны!
— Но ведь границ уже нет, — заметила графиня. — Франция вошла в состав Объединённой Европы. Теперь она что-то вроде штата Кентукки в Америке. Неужели тебе пришло бы в голову из патриотизма расширять границы штата Кентукки?
— Да что я, псих! — возмутился Эжен. — Терпеть не могу этих янки!
— Тогда оставь в покое границы Франции и династию Гримальди, — предложила Жозефина. — Я прошу тебя об этом, как о личном одолжении. К тому же я знакома с принцессами и отношусь к ним с большой симпатией. Ты ведь не станешь убивать моих друзей?
— Ну что ты, дорогая, как можно? — воскликнул Эжен. — Я уже и сам подумывал оставить эту дурацкую затею. К тому же я выиграл в Монте-Карло такую кучу денег! После этого бы как-то невежливо убивать принцесс! Только как быть с украденными деньгами? Вдруг полиция выяснит, что у меня поддельные документы?
— А где ты их взял? — поинтересовалась графиня.
— У одного очень надёжного человека, — ответил Карданю. — Я заплатил за них двенадцать тысяч франков.
— В таком случае, если документы сделаны профессионально, тебе нечего опасаться, — успокоила его Жозефина. — К убийству ты отношения не имеешь, так что полиция не станет усердствовать, раскапывая твоё прошлое.
— Хоть бы ты оказалась права! — вздохнул Эжен.
Лука Фавроль налил себе уже пятую рюмку бренди и, не закусывая, выпил его. Сегодня даже алкоголь не приносил ему успокоения.
"Наверное, я схожу с ума", подумал Лука. "Со мной уже не в первый раз случаются эти короткие провалы в памяти, особенно после того, как я выпью лишнего. Но я ведь не убивал этого итальянца! Или убил? Я точно помню, что больше никого не хотел убивать. Эта смерть означает конец моего бизнеса. Как же такое могло случиться?"
Фавроль сжал голову руками и глухо застонал. А тут ещё этот Грегуар… Как он посмел явиться к нему и интересоваться, есть ли у него алиби? Неужели он что-то подозревает? Но ведь даже полиция не усомнилась в том, что смерть бывшего хозяина "Пика Дьявола" была самоубийством. Не стоило поддаваться жалости и давать этому парню работу в отеле.
Лука плеснул себе ещё бренди. Затем он, не раздеваясь, забрался в постель и закрыл глаза, пытаясь уснуть.
Около восьми утра свидетели по делу об убийстве стали собираться в ресторане, как и просил их полицейский инспектор.
Лука Фавроль, как и положено хозяину, тоже спустился вниз. После вчерашних событий и избытоного количества бренди он чувствовал себя совершенно разбитым.
Харитон заказал на завтрак бутерброды с копчёным иберийским мясом, залитые слоем расплавленного сыра и украшенные колечками помидоров и веточками петрушки.
— Ну всё, я влип, — свистящим шёпотом пожаловался Драчинский. — Сейчас они обнаружат, что у меня нет визы, и — прощай, свобода.
— Задолбал ты нас совсем с этой визой, — вздохнул Ерофеев. — Я же говорю тебе — в данном случае им нужна не виза, а алиби. Это же не служба эмиграции. В случае чего я тебя прикрою. У меня есть кое-какие знакомства в соответствующем департаменте, так что расслабься и дай нам спокойно поесть.
— А стоит ли о нём беспокоиться? — решил поразмышлять вслух Большеухов. — Тюрьма поэтам только на пользу идёт. Возьми хоть Пабло Неруду. А Чернышевский в тюрьме вообще "Что делать?" накатал, за это его даже в школьную программу включили. Или Пушкин с его Болдинской осенью. Правда он был не в тюрьме, а в ссылке, но от скуки сколько шедевров сотворил! А представляете, если бы его в тюрьму засунули? В тюрьме вообще ни на что отвлекаться не надо — сиди себе, да строчи. Кстати, ты не знаешь, с чем рифмуется слово "карцер"?
— Заткнись, — прошипел Влад. — Мне сейчас не до смеха!
— Карцев, — неожиданно сказал Харитон. — Роман Карцев. "Вчера продавали раков по пять рублей, но больших".
— Ты это о чём? — удивлённо посмотрел на него Пьер.
— О рифмах, — объяснил Ерофеев. — Это рифма к слову "карцер". Как тебе:
— Ну, ты даёшь! Да ты у нас настоящий поэт! — восхитился Большеухов.
— Так… Кого ещё не хватает? — заглянул в список инспектор Гранье.
— Ивон Карпентье, подружки Луиджи, — подсказал ему Ледрю.
— Ивон Карпентье. Номер 211, — отыскал в списке номер инспектор. — Сходи в двести одиннадцатый и попроси девушку спуститься в ресторан, — обратился он к сержанту Леруа.
Жозефина Мотерси-де-Белей, отхлёбывая маленькими глотками обжигающий чёрный кофе, пристально смотрела на Пьера Большеухова. Она размышляла о том, как её драгоценный супруг отнесётся к тому, что она восстала из мёртвых.
Большеухов повернул голову, почувствовав на себе её взгляд и, улыбнувшись, помахал графине рукой.
— Какой нахал! — заметил Эжен. — Он ещё смеет заигрывать с тобой в моём присутствии!
— Успокойся, мой маленький ревнивый Наф-Наф, — усмехнулась графиня. — Он просто меня поприветствовал. В этом нет ничего плохого!
Сержант Леруа, которого Жан посылал за Ивон, бегом влетел в столовую и застыл, тяжело дыша.
— Инспектор! — взволнованно воскликнул он. — Ивон Карпентье убита! Ей перерезали горло так же, как Луиджи Манчини.
Эти слова услышали все. Люди начали вскакивать со своих мест, устремляясь к выходу.
— Спокойно! Сядьте на свои места! Без моего разрешения никто не имеет права выходить из ресторана, — крикнул Гранье.
Инспектор прикоснулся к рукаву Ледрю и сделал знак рукой, приглашая репортёра последовать за ним.
— Вызови экспертов и труповозку, — на ходу бросил он сержанту.
Сжимая в руке фотокамеру, Ксавье побежал за ним.
— Действительно, роковое место, — заметил Предсмертный кошмар. — А начиналось всё с обычных несчастных случаев.
— Скорее бы убраться отсюда, — передёрнула плечами Лили. — Меня раздражает то, что на меня все пялятся. Наверняка они смеются надо мной!
— Никто над тобой не смеётся, — сказал рокер. — А если кто и посмеет смеяться, я ему мигом зубы пересчитаю.
— Как ты думаешь, кто убил Луиджи и Ивон? — спросила девушка. — Зачем кому-то вообще понадобилось их убивать, да ещё таким ужасающим способом?
— Меня самого интересует этот вопрос, — произнёс Алекс. — Хотел бы я побеседовать с этим типом с глазу на глаз, — добавил он, незаметно прикоснувшись к спрятанному под надетой навыпуск рубашкой "кольту" Франсуа Порселета.
— У неё тоже отрезана прядь, — сказал инспектор Гранье, обращаясь к Ледрю. — Но на этот раз преступник отхватил гораздо больше волос, чем у других своих жертв. Создаётся такое впечатление, что если раньше он старался незаметно отрезать прядку в качестве памятного сувенира, то теперь он хотел, чтобы мы непременно заметили то, что части волос не хватает.
— Я могу сделать несколько снимков? — спросил репортёр.
— Давайте, да побыстрее, чтобы успеть до приезда экспертов. И смотрите, не топчитесь здесь и ничего не трогайте, чтобы не стереть следы.
— Не волнуйтесь. Я знаю, как вести себя в таких случаях, — кивнул головой Ксавье.
Эксперты прибыли через двадцать минут. Оставив их исследовать место преступления, инспектор и папарацци вышли из комнаты Ивон.
— Похоже, ситуация здорово усложнилась, — заметил Ледрю. — Этого маньяка надо найти, и как можно быстрее, пока он ещё кого-нибудь не прирезал. Что вы собираетесь делать?
— Есть у меня одна идея, — задумчиво произнёс Гранье. — Хотя не знаю, сработает ли она. Я совершенно уверен, что преступление совершил кто-то из тех, кто в данный момент находятся в отеле. Мы должны заставить его выдать себя.
— И как вы собираетесь этого добиться? — поинтересовался репортёр.
— Для начала я арестую убийцу прямо сейчас, на глазах у всех, — объяснил полицейский.
— Но как же вы его арестуете, если вы не знаете, кто он? — удивился Ксавье.
— Очень просто, — усмехнулся Гранье. — Я арестую самого подходящего кандидата на роль убийцы. Тогда настоящий убийца расслабится и чем-нибудь выдаст себя. Это, конечно, не слишком этично, но зато действенно.
— А если это не сработает? — спросил Ледрю. — Что тогда? Вы посадите в тюрьму невинного человека?
— Тогда я придумаю что-нибудь другое, — пожал плечами инспектор.
— Ну и методы у вас, — покачал головой Ксавье. — И кого же вы собираетесь арестовать?
— Сейчас увидите, — ответил Гранье.
Зал ресторана гудел, как растревоженный пчелиный улей.
— Инспектор! — воскликнула Лили. — Так больше не может продолжаться! Убийца находится здесь! Если вы его немедленно не арестуете, он убьёт нас всех, одного за другим!
— Тише! — поднял руку Гранье. — Прошу всех сохранять спокойствие и оставаться на своих местах! Нам уже известно, кто убил Манчини и Карпентье. Действительно, убийца находится здесь, среди нас, и я собираюсь немедленно его арестовать!
— Ни хрена он не знает, — шепнул Харитон Большеухову. — Берёт на пушку. Типичный ментовский приём.
Полицейский обвёл взглядом замерший в ожидании зал. Затем он медленно подошёл к столу, за которым сидели Эжен и графиня и, вытащив из кармана наручники, выразительно покачал ими в воздухе.
Ничего не понимающий Карданю смотрел на него округлившимися от ужаса глазами.
— Франсуа? — пробормотала Жозефина. — Что за глупость? Этого не может быть!
Предсмертный Кошмар полностью разделял её мнение. Хотя недавно он сам мечтал только о том, чтобы свернуть шею ненавистному Поросёнку, он не мог представить этого невезучего придурка в роли сдвинутого серийного убийцы. К тому же Поросёнок был слишком хил и мал ростом, чтобы так виртуозно прикончить рослого и сильного Луиджи.
— Вы правы, мадам. Это действительно не Франсуа, — многозначительно произнёс Гранье.
— Что вы имеете в виду? Почему вы на меня так смотрите? — забеспокоилась графиня.
— Жозефина Мотерси-де-Белей! — отчеканил инспектор. — Вы арестованы по обвинению в преднамеренном убийстве вашего любовника Луиджи Манчини и его подруги Ивон Карпентье!
— Что? — вскочила на ноги графиня. — Что вы сказали?
— Разве я не ясно выразился? — вскинул брови инспектор. — Вы арестованы, мадам! Пожалуйста, дайте мне ваши запястья. Мне бы не хотелось прибегать к насилию.
— Ты слышал, что сказал мент? — толкнул Большеухова Харитон. — Он утверждает, что дорожная маньячка — твоя жена.
— Он спятил, — покачал головой Пьер.
— Ну так объясни ему это, — посоветовал Влад.
Большеухов вышел из-за стола и подошёл к полицейскому.
— Простите, инспектор, но вы заблуждаетесь! — произнёс он. — Я был мужем графини Мотерси-де-Белей. Не так давно моя жена погибла в автокатастрофе. Кстати, ей было пятьдесят восемь лет. Она была тощая, как палка и уродливая, как смертный грех. Уверяю вас, что эта женщина не имеет ничего общего с Жозефиной Мотерси-де-Белей.
— Ошибаешься, любовь моя! — ухмыльнулась ему в лицо Жозефина. — Неужели ты не узнаёшь меня, твою маленькую Эйфелеву башню? Или ты хочешь, чтобы я тебе напомнила, что ты шептал мне на ушко, когда мы с тобой занимались любовью в церкви Сан Миньято аль Монте во время нашего свадебного путешествия по Италии?
— Ты что, трахал её в церкви? — укоризненно покачал головой Драчинский. — Между прочим, это кощунство!
— Нет, — взмолился Пьер. — Это не можешь быть ты! Всё что угодно, только не это!
— И всё-таки это я! — сказала графиня.
В её голосе прозвучали до боли знакомые Пьеру стервозные нотки.
— Я могу это подтвердить, — вмешался полицейский. — Отпечатки её пальцев совпали с отпечатками графини Мотерси-де-Белей, хранящимися в полицейской картотеке.
— Сука! — заревел Пьер. — Ну уж нет! Умерла, так умерла!
Не помня себя от ярости, он бросился на Жозефину и вцепился ей в горло.
— Ах ты, стерва! — вопил он. — Наследства меня лишила! Лионским лесбиянкам всё оставила! И это после того, как я терпел тебя одиннадцать лет!
Харитон, Гранье и сержант Леруа с трудом оторвали Пьера от хрипевшей от удушья графини.
— Ну ладно, друг, успокойся! — Ерофеев крепко сжал Большеухова в объятиях, чтобы тот снова не набросился на неожиданно воскресшую жену.
Пьер обмяк и, склонив голову на плечо друга, горько заплакал.
— Эта стерва жива! Ты представляешь, она жива! — повторял он.
— К тому же она чуть не изнасиловала тебя! — напомнил с интересом наблюдавший за развитием событий Влад. — Или это ты чуть не изнасиловал её?
Предсмертный кошмар уставился на графиню ненавидящим взглядом.
— Ты обманула меня! — прорычал он. — Ты убила Марию Анжелу, чтобы имитировать свою смерть!
— Кого, вы говорите, она убила? — заинтересованно обратился к нему инспектор Гранье.
— Она убила мою девушку! — повторил Алекс, выхватывая из-под рубашки "кольт" и прицеливаясь в графиню. — Теперь эта тварь умрёт!
Эжен Карданю пребывал на грани нервного срыва. То, что происходило вокруг, казалось ему кошмарным сном. Сначала этот полицейский заявляет, что его любимая Жужу на самом деле погибшая графиня Мотерси-де-Белей. Более того, его Жужу оказалась замужем за тем самым типом, с которым она невесть чем занималась на лужайке. Одного этого было более, чем достаточно для того, чтобы окончательно потерять рассудок.
А теперь этот ненормальный рокер обвиняет Жужу в смерти какой-то Марии Анжелы и собирается ей пристрелить, к тому же из его собственного пистолета!
Эжен почувствовал, что, как бы ни была виновата перед ним графиня, он не может этого допустить.
Издав исполненный отчаяния крик, он бросился на Предсмертного кошмара, и повис на нём, как бультерьер на медведе, изо всех сил вцепившись зубами в его руку.
Прогремел выстрел. Пуля, отрикошетив от пола, пробила оконные стёкла. Жак Гранье, сержант и два полицейских бросились на рокера. Алекс сопротивлялся до последнего. Он разбил нос инспектору, вырвал клок волос у сержанта Леруа, съездил по уху одному из полицейских и вывихнул руку другому. Эжен, невольно очутившийся в самом эпицентре схватки, отделался ушибами средней степени тяжести.
Наконец, полицейские, изрядно помучившись, надели на Предмертного кошмара наручники.
— Значит, вам приходилось убивать и раньше? — обратился к графине Гранье.
— Я буду говорить только в присутствии своего адвоката, — решительно заявила Жозефина.
Лука Фавроль чувствовал, что ещё чуть-чуть, и он потеряет сознание. Он не мог вспомнить, что произошло этой ночью. Вроде бы он лёг в постель и заснул. Он помнил, как проснулся в своей постели. Он был одет. Скорее всего, он мирно проспал всю ночь. Но может ли он за это ручаться? Вроде бы инспектор утверждает, что Луиджи и Ивон зарезала эта женщина, которая раньше то ли прикончила кого-то ещё, то ли сама умерла. Или всё-таки убийца он сам?
Фавроль почувствовал, как его лоб покрывается испариной. Дрожащей рукой он достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб. Запихивая платок обратно в карман, он поймал на себе застывший немигающий взгляд Ксавье Ледрю.
— Инспектор! — позвал репортёр. — Вы только посмотрите на это!
— Что? Пряди волос? Откуда они здесь? — воскликнул Гранье.
— Выпали у него из кармана, — взволнованно объяснил Ледрю.
Инспектор нагнулся и поднял с пола две прядки волос, перевязанные чёрной ниткой. Прядь чёрных волос была очень тоненькой. Вокруг неё изящной змейкой обвился рыжеватый локон Ивон Карпентье.
— Откуда это у вас? — впился взглядом Гранье в хозяина отеля.
— Что это? — заикаясь, пробормотал Лука, уставившись на локоны безумным взглядом. — Луна… Зачем ты это сделала со мной? Кровь… Нет, это не я! Этого не может быть!
— Месье Фавроль! — яростно чеканя слова, произнёс инспектор. — Вы арестованы по обвинению в предумышленном убийстве.
— Наденьте на него наручники, — велел он сержанту Леруа. — Проследите за тем, чтобы люди разошлись по своим номерам и оставались там до моих дальнейших распоряжений. Допрос свидетелей будет проведён чуть позже. Сначала мы проведём обыск.
— Так значит, я свободна? — напомнила о себе графиня. — Вы же не можете арестовать двоих по обвинению в одном и том же преступлении!
— Очень даже могу, — усмехнулся полицейский инспектор. — А может, вы были сообщниками?
Результаты обыска в комнате Луки Фавроля превзошли все ожидания. Полицейские отыскали не только тайник под полом, в котором хранилась шкатулка с прядями волос, но и большой охотничий нож со следами крови на лезвии, засунутый за книжные полки. Окончательно расклеившийся Лука Фавроль признался, что нож принадлежит ему. Отпираться в такой ситуации было уже бесполезно, и Фавроль заговорил. Как ни странно, его страшная исповедь принесла ему облегчение.
Инспектор Гранье с довольным видом раскурил трубку. Терзавшая его на протяжении нескольких лет тайна целой серии замаскированных под несчастные случаи убийств оказалась, наконец, раскрытой. А ведь из-за этого он даже был вынужден обратиться к психотерапевту!
На мгновение инспектор почувствовал себя настоящим комиссаром Мегрэ — блистательным и мудрым полицейским, обхитрить которого не удалось ещё ни одному преступнику. Наконец-то он избавится от комплекса неполноценности! Теперь Гранье больше не сомневался том, что он сделает головокружительную карьеру в полицейском управлении. Может быть его даже переведут в Париж…
Ксавье Ледрю, которому инспектор разрешил присутствовать при обыске и предварительном допросе, проводившемся в комнате Фавроля, увлечённо фотографировал тайник под паркетом, бледное лицо убийцы и самодовольный профиль Гранье, попыхивающего зажатой в зубах трубкой.
По настоянию полицейских Харитон, Пьер и Влад вынуждены были отправиться в свой номер, ожидая дальнейших распоряжений инспектора.
— Это грубое нарушение прав человека! — ныл Драчинский. — Какое право они имеют сажать нас под домашний арест, как каких-то преступников!
— Ты бы лучше помолчал, — огрызнулся на него Ерофеев. — Нелегальному эмигранту не следует ссориться с представителями закона, так что держи своё мнение при себе и не вздумай даже вякнуть о правах человека в присутствии полиции!
— Но ведь они действуют незаконно, — настаивал поэт.
— Можно подумать, что в России менты действуют законно, — фыркнул Харитон и переключил своё внимание на Большеухова.
Супруг воскресшей графини пребывал в самом плачевном состоянии.
— Она не имела права так со мной поступать! — всхлипывал Пьер. — Какого чёрта она прикидывалась мёртвой? Все эти годы она издевалась надо мной и трахалась со всеми подряд, как одержимая крольчиха-рекордистка! Более того, эта гадина лишила меня наследства! Она выкинула меня из дома, отдав его долбанным лесбиянкам!
— А также геям, педерастам, трансвеститам и зоофилам, — ввернул Влад.
— Ещё одно слово и, клянусь, я сдам тебя властям! — злобно зыркнул на него Ерофеев.
Харитон плеснул в стакан немного коньяка и протянул его Большеухову.
— Держись, брат, — похлопав Пьера по плечу, сказал он. — Ты ведь переживал потрясения и похуже! В конце концов, раз графиня жива, значит геи и лесбиянки остались с носом! Наследства-то они не получат! Может, тебе стоит помириться с женой? Судя по тому, какую сцену вы устроили на лужайке, твоя жёнушка не была тебе слишком отвратительна! А там, гляди, она тебя и наследником сделает.
— В любом случае я не получу наследства, — мрачно сказал Большеухов. — Убийцы наследства не получают.
— Да ладно, расслабься! — подлил ему коньяка Ерофеев. — Никто никого не убьёт! Пройдёт время, ты успокоишься, она успокоится, и всё будет в порядке.
— Я не успокоюсь, — скрипнул зубами Пьер. — Я не хочу успокаиваться! Я больше не вернусь к этой мегере, даже если мне придётся стоять на паперти, выпрашивая подаяние.
— Не хочешь и не возвращайся, — согласился Харитон. — Ты можешь жить у меня, сколько тебе вздумается.
Большеухов вздохнул.
— Плесни-ка мне ещё коньячка, — попросил он.
— Так вы считаете, что это он убил Манчини и Карпентье? — спросил инспектор у Ксавье Ледрю.
Закончив допрос, Гранье предложил репортёру прогуляться вдвоём вокруг отеля.
— Он этого не отрицает, но и не подтверждает. Жалуется на провалы в памяти, — пожал плечами репортёр. — С одной стороны эти убийства уничтожили его бизнес, но с другой стороны, похоже, у него на почве всех этих событий уже давно поехала крыша. Вы только вспомните, какую чушь он нёс про луну, окутанную кровавой дымкой, про то, что солнце мёртвых требует от него новых жертв и всё такое прочее. Возможно, конечно, что он канает под сумасшедшего в попытке избежать суда, но я в это не слишком верю.
— Странно, что он спрятал окровавленный нож за книжные полки, а не в тайник, — задумчиво произнёс полицейский. — Для человека, совершившего целый ряд идеальных преступлений, слегка нелогично хранить основную улику в месте, где её так легко обнаружить.
— Но хранить дома волосы тоже не слишком разумно, — возразил Ледрю.
— Волосы — это одно, а окровавленный нож — совсем другое, — покачал головой Гранье. — К тому же волосы он хранил в хорошо оборудованном тайнике. Чует моё сердце, что убийца пока гуляет на свободе.
— И что вы собираетесь сделать? — поинтересовался Ксавье.
— Есть у меня одна идея, — усмехнулся инспектор.
— Вроде той, чтобы обвинить во всём графиню Мотерси-де-Белей? — спросил папарацци.
— Ещё хуже, — ответил Гранье. — Честно говоря, мне придётся действовать не совсем законными методами. Но это между нами. И не вздумайте упоминать об этом в своей статье!
— Вот именно поэтому я и не люблю полицейских, — покачал головой Ледрю.
— Знаешь, что тебе светит за незаконное хранение оружия, покушение на убийство и нападение на полицейских? — поинтересовался инспектор Гранье у прикованного наручниками к батарее Предсмертного кошмара.
Гранье счёл необходимой эту меру предосторожности. Для беседы тет-а-тет с этим громадным сдвинутым рокером, он на всякий случай решил принять соответствующие меры предосторожности.
— Я не нападал на полицейских, — возразил Алекс. — Это они на меня напали! И "кольт" был не мой. Я забрал его у Поросёнка!
— У какого ещё поросёнка? — усмехнулся инспектор. — Насколько я знаю, французские свиньи не имеют обыкновения носить оружие.
— Я говорю о Франсуа Порселете, — объяснил ПК. — Этот придурок меня ранил из этого самого пистолета.
— Он что, пытался тебя убить? — заинтересовался полицейский.
— Если этот идиот и способен кого-либо убить, так только случайно, — пожал плечами Алекс. — Он вообще не имеет понятия, как держать в руках оружие. Я просто пошутил. Этот пистолет я вчера нашёл в лесу и как раз собирался сдать его в полицию, но не успел.
Предсмертный кошмар слишком поздно сообразил, что зря он ляпнул про Поросёнка. Если из него начнут вытягивать всю историю, придурок может расколоться и выдать Марсельского маньяка, а подставлять друга Алексу не хотелось.
— Ладно, замнём для ясности этот вопрос, — поморщился инспектор. — У меня есть к тебе деловое предложение. Ты бы хотел, чтобы с тебя сняли все обвинения?
— Смотря что мне потребуется для этого сделать, — ответил рокер.
Лёжа на кровати в номере Предсмертного кошмара, Лили горько рыдала.
Сначала рухнули её мечты стать принцессой Стефанией, а теперь, после того, как полицейские предъявили её жениху обвинение в покушении на убийство и нападении на представителей правопорядка, она никогда не станет и княгиней.
И зачем только Алекс так поступил? Чего ради ему потребовалось стрелять в эту то ли умершую, то ли воскресшую графиню? Кажется, он говорил, что мстит за смерть Марии Анжелы. Эта была та самая итальянская девка, из-за которой Доминик бросил её в Сан-Ремо.
Лили скрипнула зубами. Её терзали ревность и бессильная злоба. Она хотела высказать рокеру всё, что думает о нём, но, к сожалению, это было невозможно. Полицейские куда-то увели закованного в наручники Алекса, а ей велели ожидать в номере, никуда не выходя. Ну почему ей всегда не везёт?
— Почему вы предложили это именно мне? — спросил Предсмертный кошмар.
— Потому что вы кровно заинтересованы в сотрудничестве со мной, — объяснил инспектор Гранье. — От меня зависит, останетесь ли вы на свободе, или будете гнить в тюрьме. К тому же вы не боитесь риска, вы молоды и сильны. Разве я мог найти среди свидетелей лучшую кандидатуру?
— Пожалуй, нет, — согласился рокер.
— Так вы готовы поработать на меня? — поинтересовался инспектор.
— А разве у меня есть выбор? — пожал плечами Алекс.
— Вот и отлично, — ухмыльнулся Гранье.
— Только мне кое-что потребуется, — сказал ПК.
— Что именно? — поинтересовался инспектор.
— Так, всякие мелочи, — объяснил рокер. — Дюжина перчаток для обработки рыбы, ножницы для резки металла, очень тонкая и гибкая стальная проволока, маленький металлический вязальный крючок, шейный платок из плотного шёлка и новая джинсовая рубашка с длинными рукавами. Вы сможете доставить мне всё это в течение часа?
— Думаю, что смогу, — с любопытством взглянул на него Гранье. — А зачем, интересно, вам понадобилась дюжина перчаток для обработки рыбы?
— У меня свои методы, — загадочно сказал Предсмертный кошмар. — Вы же хотите, что бы я поймал для вас убийцу?
Если бы Лука Фавроль не сидел сейчас в патрульной машине, везущей его в полицейское управление Ла Минер де Валье, он мог бы порадоваться за свой бизнес: прослышавшие об убийствах репортёры немедленно ринулись на Пик Дьявола, пытаясь проникнуть в его отель.
Полицейские, выполняя распоряжение инспектора Гранье, не позволяли им войти, а сам инспектор наотрез отказывался общаться с назойливыми папарацци или делать какие-либо заявления для прессы.
Побывав на дискотеке, "акулы пера" распросили бармена о драке. Он объяснил, что всё началось с того, как какая-то девушка, приревновав своего жениха, заехала кулаком в челюсть самой принцессе Стефании де Монако. От этой вести репортёры сошли с ума. Им мерещилась слава и астрономические гонорары за эксклюзивный материал о происшествии.
Инспектору Гранье даже пришлось вызвать подкрепление, чтобы сдерживать напор журналистов. Следуя своему плану, он проявил чудеса изобретательности и ухитрился вывезти Фавроля из гостиницы так, чтобы вездесущие папарацци об этом не пронюхали. Затем он велел сержанту Леруа снова собрать всех свидетелей по делу об убийстве в зале ресторана.
— Это произвол! — возмущалась полная брюнетка с огромным бюстом. — Вы не имеете права задерживать нас так надолго! Вы издеваетесь над нами! Я буду жаловаться!
— Мадам! — обратился к ней инспектор. — Я полностью разделяю ваши чувства, но я обращаюсь к вашему гражданскому сознанию. Речь идёт о поимке крайне опасного маньяка-убийцы. Если вы откажетесь сотрудничать с органами правосудия, вы никогда не сможете чувствовать себя в полной безопасности.
— Но позвольте! — вмешался Харитон. — Вы же пару часов назад уже арестовали убийцу, даже двух! Разве не хозяин отеля зарезал этих людей?
— Именно об этом я и хочу поговорить, — сказал Гранье. — Лука Фавроль сознался в целом ряде преступлений. Он убил восемь человек, замаскировав их смерти под несчастные случаи. Но он отрицает свою причастность к убийствам Манчини и его любовницы. Существует ряд фактов, заставляющих сомневаться в том, что причастен к последним двум убийствам.
— Но как же так? — воскликнула Лили. — Выходит, убийца всё ещё на свободе?
— К сожалению, это весьма вероятно, — кивнул головой инспектор. — Но это продлится недолго. У нас есть свидетель, который видел убийцу в парке в момент совершения им преступления. К сожалению, он не смог рассмотреть его лицо, но если мы проведём следственный эксперимент, в котором будет участие некоторые указанные нами свидетели и служащие отеля "Пик Дьявола", полностью воссоздав картину убийства, наш свидетель, без сомнения, укажет виновного. Следственный эксперимент будет проведён сегодня ночью, приблизительно в то же время, когда был зарезан Манчини.
— Опять берёт на пушку, — шепнул Харитон Большеухову. — Прямо стыдно за него. Нет у этих французских ментов никакой изобретательности!
— Что ж ты хочешь! — пожал плечами Большеухов. — Здесь и преступления-то почти не совершаются, особенно в провинции. Откуда же у них изобретательность выработается? К тому же вдруг эта "утка" сработает. Попытка не пытка!
— Инспектор! — взволнованно воскликнул вбежавший в комнату сержант Леруа. — Лука Фавроль только что сбежал!
— Не может быть! Остолопы! Куда вы смотрели! — заорал инспектор.
— Ох уж мне эти менты! — укоризненно покачал головой Харитон. — Всё у них не слава богу.
Ксавье Ледрю улыбнулся и незаметно подмигнул инспектору Гранье.
— Идите сюда, — позвал инспектора Ледрю после того, как суматоха, вызванная сообщением о побеге, немного улеглась, и свидетели вновь разошлись по своим комнатам.
— Ну что вам? — недовольно скривился Гранье. — У меня нет времени с вами разговаривать!
— Мне это необходимо для репортажа, — объяснил Ксавье. — Вы не могли бы сообщить мне, кто именно был свидетелем убийства?
— Этой ночью вы обо всём узнаете, — грубо сказал инспектор. — Вы же понимаете, что подобную информацию просто так не разглашают.
— Но для меня это крайне важно! — взмолился папарацци. — Если я успею отправить статью для ночного выпуска "Новостей", то, несомненно, получу повышение. Кстати, дружба с представителями прессы могла бы оказаться очень полезной для вашей карьеры. Ваше начальство ведь тоже читает газеты.
— Ладно, — не слишком охотно согласился инспектор. — Но вы ни в коем случае не должны называть его имя кому-либо из находящихся здесь людей. До следственного эксперимента оно будет храниться в тайне.
— Можете на меня положиться, — кивнул репортёр. — Так кто это?
— Алексей Оболенский. Этот бородатый рокер, — ответил Гранье.
— Тот, которого вы арестовали? А он не врёт? — усомнился Ледрю.
— Нет. Он сообщил мне такие подробности, которые заставили меня ему поверить, — сказал инспектор. — Раньше он молчал, потому что не хотел связываться с полицией. Но сейчас он развязал язык в надежде, что я сниму с него обвинения.
— А я могу взять у него интервью? — поинтересовался Ледрю.
— Только после окончания следственного эксперимента, — ответил инспектор.
Пять минут спустя репортёр и инспектор встретились в одном из пустующих номеров отеля.
— Вы уверены, что он всё слышал? — взволнованно спросил Гранье.
— Естественно, — пожал плечами Ксавье. — Я всё рассчитал совершенно точно. Вопрос в том, правильно ли вы вычислили убийцу.
— Я уверен в этом на 999 %, — сказал инспектор. — Всё горе в том, что у нас нет против него никаких улик, только логические умозаключения. Надеюсь, что он попадётся на крючок.
— Я тоже на это надеюсь, — кивнул головой Ледрю.
Гранье достал из кармана трубку и принялся неторопливо набивать её табаком.
— Знаете, у меня тут возникла ещё одна любопытная идея, даже две идеи, — сообщил он.
— Опять что-либо не слишком законное? — поинтересовался репортёр.
— Такая уж у нас жизнь, — вздохнул инспектор. — Если всё делать по закону, о карьере можно позабыть раз и навсегда.
— А по-моему, комиссар Мегрэ делал всё по закону, — заметил Ледрю.
— Будь я книжным героям, может и я записался бы в праведники, — сказал Гранье. — Если всё получится так, как я задумал, возможно, я раскрою ещё два преступления, причём одно из них даже больше, чем преступление. Это террористический заговор!
— Ещё два преступления? Террористический заговор? Да вы что! — заинтересованно повторил Ксавье. — То есть у меня будет материал ещё на пару статей?
— Вот именно, — кивнул головой инспектор. — Да ещё какой материал! Настоящий динамит! Но тут мне опять понадобится ваша помощь. Вы ведь говорили мне, что приехали сюда, чтобы сфотографировать принцессу Стефанию?
— Да. А при чём тут принцесса? — удивился репортёр.
— Дело в том, что в полицию Монако поступило анонимное сообщение о том, что на принцессу Стефанию готовится покушение. Похоже, что её собирается похитить то ли русская мафия, то ли террористы из Корсиканского Фронта Национального Освобождения, то ли и те и другие одновременно. Получив информацию о том, что принцесса решила отдохнуть в Приморских Альпах, полицейское управление Монако разослало уведомления о готовящемся покушении в полицейские участки Лазурного Берега и Приморских Альп.
— Вот это да! — обрадовался Ледрю. — Да ведь это же сенсация! Только меня удивляет несколько непривычное сочетание русских и корсиканцев. Насколько я знаю, раньше они никогда не сотрудничали друг с другом.
— В данном случае я скорее поставил бы на русских, — сказал Гранье. — У корсиканцев несколько другой стиль.
— Да и в отеле, насколько мне известно, нет корсиканцев, — согласился Ксавье. — А вот русских навалом. Ещё меня настораживают странные отношения Оболенского и фиктивной Стефании. Я видел как они дрались около озера, затем прибежали трое русских — Ерофеев, Большеухов и Драчинский. Они набросились на рокера, оглушили его и ушли вместе с подставной принцессой.
— Может быть, за настоящей принцессой охотятся конкурирующие группировки русской мафии? — предположил инспектор. — То есть Алекс принадлежит к одной группировке, а эта троица — к другой? Или вначале они были все заодно, а потом Оболенский решил играть по своим правилам и из-за этого поссорился со своей сообщницей? Впрочем, гадать не имеет смысла. Я придумал, как мы сможем установить истину.
— И как же? — поинтересовался папарацци.
— Мы запрём их всех вместе в тренажёрном зале, — объяснил Гранье. — Троих русских, рокера, лже-Стефанию и графиню Мотерси-де-Белей.
— Постойте! — возразил Ледрю. — Вы же собирались использовать Оболенского в качестве приманки для убийцы, так что вы не можете запереть его вместе со всеми. Так убийца, чего доброго, их всех угробит. И зачем помещать туда графиню? Она же не имеет отношения к русским.
— Но она жена Пьера Большеухова, — сказал инспектор. — К тому же я надеюсь, что она проговорится ещё об одном преступлении.
— Что вы имеете в виду?
— Как что? — пожал плечами инспектор. — Я хочу узнать, кого и как она угробила в своей машине, чтобы инсценировать собственную смерть.
— По-моему вы забыли, что Большеухов совсем недавно сделал попытку придушить свою дорогую жёнушку, — заметил Ксавье. — Если вы запрёте их вместе, то, скорее всего, получите, как минимум, ещё один труп. Кроме того, с чего это вам взбрело в голову запирать их в тренажёрном зале? Там же полно всяких железяк — штанги, гантели. С таким подручным материалом они уж точно поубивают друг друга!
— Если я запру их всех в одном номере, они почувствуют подвох, — объяснил Гранье. — А так я скажу, что перевожу их в тренажёрный зал в интересах следствия, чтобы полностью изолировать их от контактов с другими свидетелями. А чтобы они друг друга не поубивали, я их всех прикую наручниками к тренажёрам на приличном расстоянии друг от друга и позабочусь, чтобы в пределах их досягаемости не валялись гантели и диски от штанг.
— Впервые в жизни слышу такой бред, — покачал головой репортёр. — Во-первых, это совершенно противозаконно, а, во-вторых, с чего вы взяли, что они станут обсуждать свои планы относительно покушения на Стефанию?
— Я заставлю их это сделать, — ухмыльнулся инспектор. — Русская мафия совершила-таки прокол. У одного из этих парней истёк срок шенгенской визы. Его-то мы и используем.
— А что с Оболенским? Вы всё-таки решили приковать его к тренажёру его вместе со всеми?
— К сожалению, не получится, — расстроенно сказал Гранье. — Он нам нужен для другого. А жаль…
— Чего вам жаль? — не понял Ледрю.
— Этот рокер ведь тоже пытался прикончить графиню, — объяснил полицейский. — Представляете, что творилось бы в тренажёрном зале, если бы мы запихнули туда ещё и Алекса Оболенского?
— Бьюсь об заклад, что вы получаете от всего этого какое-то извращённое удовольствие, — заметил Ксавье. — У меня создаётся странное впечатление, что возможность понаблюдать за скандалом вас привлекает не меньше, чем перспектива раскрыть заговор против династии Гримальди.
— Должен же я получать удовольствие от работы, — пожал плечами инспектор. — Вы не представляете, как скучно служить в провинции, где никогда ничего не происходит. Кстати, ещё один факт, который сможет вас заинтересовать. Представляете, Оболенский попросил меня срочно достать для него дюжину перчаток для разделки рыбы. Вроде бы с их помощью он намерен поймать убийцу. Как вы думаете, что он собирается с ними делать?
— Дюжину перчаток для разделки рыбы? — недоверчиво переспросил репортёр. — Он что, собирается открыть небольшой рыбзавод?
— Любопытно, да? — задумчиво произнёс полицейский.
— А он, случайно, наркотиками не балуется? — поинтересовался Ледрю.
— Не похоже, — ответил Гранье.
— И вы собираетесь купить ему эти перчатки? — спросил Ксавье.
— Конечно, — пожал плечами инспектор. — Я уже послал за ними своего человека. Неужели вам самому не любопытно узнать, что из этого получится?
— Любопытство сгубило кошку, — заметил репортёр. — Но в целом мне нравится стиль вашей работы.
— Не представляю, как я мог позабыть, что у меня кончается виза, — опустив глаза, как не сделавший домашнее задание школьник, промямлил Влад Драчинский. — Мне так понравилась ваша страна, что я потерял счёт времени, совсем как Рип Ван Винкль.
— Ах, ты забыл, — усмехнулся Гранье. — Ну ничего, за двадцать пять лет, которые ты проведёшь в тюрьме, у тебя будет время для того, чтобы многое вспомнить.
— Двадцать пять лет в тюрьме? — не веря своим ушам, повторил поэт. — За то, что у меня просрочена виза?
— Пять лет за визу и двадцать лет за участие в террористическом заговоре и попытку покушения на принцессу Стефанию де Монако! — яростно проревел инспектор.
Ему нравилась роль "плохого" полицейского.
— Что? — спросил Влад, чувствуя, как его тело покрывается липким холодным потом. — Какой террористический заговор? Какое покушение?
— Не прикидывайся идиотом! Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю! — состроил страшную рожу Гранье. — В полицию Монако позвонили и предупредили о ваших преступных намерениях.
Ничего не понимающий Драчинский тупо уставился на инспектора.
"Здесь что, уже как в Америке, даже лёгкий флирт с женщиной рассматривается, как сексуальное домогательство и считается уголовным преступлением?" — с ужасом подумал он. "Но ведь этот тип обвиняет нас в терроризме, а не в сексуальном домогательстве. И как только он додумался до такого?"
"Всё, он сломался", возликовал в душе Гранье, увидев растерянность и страх, написанные на лице поэта.
— Уведите его и заприте вместе с остальными террористами! — приказал он сержанту Леруа.
— Вы что, спятили? Как вы смеете? Вы хоть понимаете, что вы делаете? Всё-таки мы находимся в цивилизованной Европе, а не в застенках сталинского Гулага, — возмущённо кричала графиня Мотерси-де-Белей, пока инспектор Гранье с помощью дюжего полицейского приковывал её наручниками к аппарату для развития ягодичных мышц.
— Именно так мы и поступаем с убийцами и террористами, — сурово сказал инспектор.
— Что? — переспросила Жозефина. — О чём вы говорите?
Сержант Леруа тем временем пристёгивал совершенно деморализованного Драчинского к стойке для вытяжки позвоночника.
— О том, что вы убили Марию Анжелу Маззини и инсценировали свою смерть, чтобы принять участие в организованном вашим мужем покушении на Стефанию де Монако, — объяснил Гранье.
— Я собиралась покушаться на Стефанию? — возмутилась графиня. — Да как вы смеете? Стоило мне услышать о том, что он замышляет, как я приложила все силы, чтобы спасти принцессу!
— Неужели он собирался меня убить? — вмешалась Лили. — А казался таким симпатичным. Вот бы не подумала!
Пьер Большеухов, ещё не пришедший в себя после воскрешения супруги и приёма избыточного количества коньяка недоверчиво воззрился на Жозефину.
— Ну-ка повтори, что ты сказала! Да что ты такое несёшь? — растерянно спросил он. — Что я замышлял? И вообще, что ты можешь знать о моих планах?
— Вы спятили! — гневно посмотрел на инспектора Харитон. — Вы что, всерьёз обвиняете нас в терроризме?
— Именно так, — удовлетворённо кивнул головой Гранье, приковывая Ерофеева к шведской стенке.
— Эта стерва решила окончательно меня угробить! — простонал Пьер.
— Теперь я понимаю, почему большинство мужчин считают семейную жизнь сущим адом, — ввернул Драчинский. — Если я выберусь из этой передряги, клянусь, я навсегда останусь холостяком.
— Да как вы смеете так с нами обращаться! — задохнулся от ярости Харитон. — А ордер на арест у вас есть? Я требую немедленно пригласить сюда моего адвоката!
— Ладно, до свидания, девочки и мальчики, — усмехнулся инспектор. — Скоро мы вас перевезём в полицейское управление, а там уже допросим так, как обычно допрашиваем террористов, особенно тех, кто покушался на жизнь особ королевской крови.
— Ну как? Здорово я придумал? — проскользнув в соседнюю комнату, обратился Гранье к репортёру. — Вот увидишь, сейчас они сами всё выложат! Одевай наушники! — добавил он, подсоединяя их к передвижной станции перехвата, выгодно отличающейся качеством передачи звука от той, которую Эжен приобрёл в магазине "Всё для шпиона".
— Кошмар какой-то, — поморщился репортёр. — Ничего не понимаю! Они хором орут на разных языках, и, вдобавок, когда они дёргаются, наручники громыхают о железо.
— Ничего. Всё записывается на плёнку, — успокоил его инспектор. — Потом эксперты разберутся и переведут.
Харитон Ерофеев чувствовал, что ещё немного, и он окончательно озвереет. Влад, Лили, Пьер и графиня одновременно что-то кричали и отчаянно жестикулировали. Бьющиеся о тренажёры наручники гремели, как цепи растревоженного Кентервильского привидения.
— Тише! Заткнитесь все! — заорал он по-французски.
На короткое мгновение воцарилась тишина.
— Я хочу понять, какого чёрта этот безмозглый французский кретин, вообразивший себя Шерлоком Холмсом, решил обвинить нас в террористической деятельности и заговоре против принцессы, — злобно сказал Харитон.
— А вот меня это ни капельки не удивляет, — ядовито отозвалась графиня. — Непонятно только, чего ради этот недоумок и меня причислил к вашей компании.
— Ну, наконец они заговорили по очереди, — с облегчением вздохнул репортёр. — Теперь хоть что-то можно разобрать.
— Попались, голубчики! — радостно потёр руки Гранье. — Сейчас они сами всё выложат, как миленькие!
— Вы в этом уверены? — спросил Ледрю. — Создаётся впечатление, что они все весьма невысокого мнения о ваших умственных способностях.
— Ничего! — усмехнулся инспектор. — Плевать, что они обо мне думают. Главное — разоблачить террористов!
— Значит, этот идиот обвиняет нас в терроризме, а вас это почему-то не удивляет? — инквизиторски посмотрел на графиню Харитон. — А ведь даже для меня это новость!
— Всё очень просто! — мстительно усмехнулась Жозефина. — Я собственными ушами слышала, как вы и мой муженёк собирались объединиться с террористами из Корсиканского Фронта Национального Освобождения, чтобы похитить принцессу Стефанию!
— Бред какой-то! — покачал головой Ерофеев.
— Вот-вот! — всхлипнул Драчинский. — Этот чёртов мент, когда допрашивал меня, сказал, что кто-то позвонил в полицию Монако и сообщил, что мы готовим покушение на Стефанию.
— Интересно, кто бы мог додуматься до такого? — задумчиво произнёс Харитон.
Большеухов с ненавистью посмотрел на жену.
— А ведь это твоих рук дело, паскудная стерва! — прорычал он. — Да как тебе в голову пришло устроить такую подлянку? И это после того, как ты убила девушку Алекса и прикинулась мёртвой?!!
— Это я устроила подлянку? — возмущённо закричала графиня. — Ты ещё смеешь отпираться, заговорщик? Да у меня на плёнке записан весь ваш разговор! Вы сами рассказываете о том, что русская мафия и Корсиканский Фронт Национального Освобождения собираются объединиться для того, чтобы похитить Стефанию де Монако!
— Она окончательно свихнулась! — простонал Пьер. — Эта старая дура всегда была чокнутой!
— Я следила за тобой! — торжествующе воскликнула Жозефина. — Я наняла частного детектива, и он записал всё, о чём вы говорили у бассейна!
— Вы что, понимаете по-русски? — поинтересовался Ерофеев.
— Очень надо! — фыркнула графиня. — Да я бы ни за какие коврижки не стала учить этот отвратительный варварский язык!
Харитон нахмурился. Ему было неприятно, когда иностранцы непочтительно отзывались о его родном языке.
— Да будет вам известно, что русский язык, это один из самых выразительных и образных языков в мире, — завёлся он. На этом языке творили такие гении, как Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой…
— Ради бога, Харитон, только не начинай! — взмолился Большеухов. — Сейчас не самое подходящее время пропагандировать русскую литературу. В данный момент для нас гораздо важнее понять, чего ради нас сочли террористами, и откуда взялась эта плёнка. Мы ведь в жизни такого не говорили!
— Я знаю откуда! — вмешался Влад. — Эта женщина — маньячка! Она сама смонтировала эту запись, чтобы окончательно испортить тебе жизнь!
— Ничего я не монтировала! — возмутилась графиня.
Она ненадолго задумалась.
— Может быть, я что-то не так поняла, — задумчиво добавила она.
— Да как ты, вообще, не зная русского языка, смогла понять, о чём мы разговаривали? — озверел Пьер.
— Я обратилась к Сержу Оболенскому, и он всё перевёл, — объяснила Жозефина.
— Серж Оболенский — это отец Алекса? — оживилась Лили.
— И этот Серж Оболенский утверждает, что мы говорили о том, что русские и корсиканцы собираются похитить Стефанию де Монако? — настаивал Большеухов. — А он хоть умеет говорить по-русски?
— Говорить-то он умеет, — сказала графиня, — только вот запись была такая плохая, что он почти ничего не смог понять, только то, что в разговоре упоминалась русская мафия, принцесса Стефания и Корсиканский Фронт Национального освобождения.
— Так… — скрипнул зубами Большеухов. — И после этого ты тут же позвонила в полицию и обвинила меня в терроризме! Тебе было мало того, что ты терзала меня одиннадцать лет подряд, трахалась направо и налево, лишила меня наследства и выгнала меня из дома! Для полного счастья тебе ещё потребовалось обвинить меня в терроризме!
— Нет, — смутилась Жозефина. — Клянусь, я ничего не сообщала полиции! Думаю, это Серж позвонил, просто на всякий случай, хотя я специально просила его никому ничего не говорить. Он ведь так толком и не понял, что на самом деле было записано на плёнке!
— Так вот, дорогая жёнушка, — угрожающе произнёс Пьер. — Или ты прямо сейчас передашь в полицию ту самую плёнку, и они немедленно расшифруют весь разговор на своей аппаратуре, или я сделаю заявление о том, что во главе террористического заговора стояла ты, а мои друзья меня подержат!
— Но я же не имею к этому никакого отношения! — возразила Жозефина.
— А я имею? — заревел Пьер. — Так какого чёрта я сижу здесь, прикованный к какому-то кошмарному агрегату? Ну уж нет! Я долго тебя терпел, но эта выходка уж точно не сойдёт тебе с рук! Я об этом лично позабочусь!
— Ладно, успокойся, — вмешался Харитон. — Не стоит ради мести самому на себя наговаривать и обвинять себя в преступлениях, к которым ты не имеешь никакого отношения. Вся эта теория инспектора о терроризме — полный бред, а сам он не более чем безмозглый провинциальный полицейский, мечтающий раскрыть преступление века. Судя по тому, что нам известно, кроме звонка в полицию, у него на нас вообще ничего нет. Именно поэтому он не повёз нас в полицейское управление. То, что он, без официального выдвижения обвинения, приковал нас здесь наручниками, абсолютно незаконно. Я не потерплю, чтобы наглые французские менты обращались с нами подобным образом. Если понадобится, я дойду до министра юстиции, я потрачу на взятки миллион долларов, но, клянусь, этот придурок вылетит из полиции без надежды на пенсию и без выходного пособия. А мадам Жозефина тоже получит своё. Она сядет в тюрьму за убийство.
— Какое убийство! — закричала графиня. — Я вообще эту девку не знаю! В жизни её не видела! Она угнала мой феррари, пока я гналась за Луиджи!
— А вот эту историю ты расскажешь инспектору Гранье, — нехорошо усмехнулся Ерофеев. — Он-то у нас умеет ловить преступников!
— Вот вы и разоблачили террористический заговор, — усмехнулся Ледрю. — Жаль, накрылись мои статьи. Честно говоря, вся эта история с террористами с самого начала показалась мне слишком странной.
— Чёрт, — выругался инспектор. — Похоже, я влип.
— Ещё как, — подтвердил репортёр. — Насколько я знаю месье Ерофеева, это серьёзный человек. Он не из тех, кто бросает слова на ветер. Если он ухитрился выбраться из России, прихватив с собой сумму, равную годовому бюджету Красноярского Края, то для него уничтожить провинциального инспектора французской полиции — плёвое дело. На вашем месте я бы побыстрее его освободил и принёс ему свои извинения.
— Да, нехорошо получилось, — печально согласился Гранье. — Но ничего, у меня ещё остались кое-какие козыри.
— А если убийца с вашей подачи вдобавок прикончит Алекса Оболенского, вам останется только застрелиться, — добавил Ксавье. — Его отец тоже весьма известная личность.
— Этого ещё не хватало! — простонал инспектор. — Нет, с этим рокером ничего не должно случиться. Я буду лично руководить всей операций.
— Ну, в таком случае ему уж точно ничего не грозит, — усмехнулся репортёр. — Хотя на вашем месте я бы не слишком на него полагался. Я ещё ни разу не слышал о том, чтобы убийц ловили с помощью дюжины перчаток для разделки рыбы.
Предсмертный кошмар неторопливо и аккуратно повязывал на шее сине-белый платок из плотного шёлка. Затем он надел просторную джинсовую рубаху и так же неторопливо застегнул её до самого верха.
Пристально оглядев себя в зеркале, он поправил платок и улыбнулся своему отражению. В таком прикиде рокер выглядел, как настоящий ковбой.
Алекс пригладил руками волосы, бросил в зеркало прощальный взгляд и вышел из комнаты.
Эжен Карданю метался по своему номеру, как затравленный зверь. За последние часы его жизнь стала сущим кошмаром. Впервые после того, как он украл деньги из банка и ударился в бега, Карданю с сожалению вспомнил о своей спокойной размеренной жизни в маленькой и сонной, как заросший илом пруд, деревушке под Авиньоном. Казалось, что с той поры прошли десятилетия, да и вообще всё это было не с ним, а с каким-то другим Эженом, мечтавшем о славе и о подвигах во имя Франции.
И вот теперь полицейские арестовали его любимую Жужу, которая, как выяснилось, тоже оказалась убийцей, и, что было гораздо хуже, она оказалась замужней женщиной! А тут ещё и эти два убийства! Отель полон полицейских! Ещё немного, и они начнут копаться в его прошлом, и тогда…
Карданю почти не сомневался, что настанет и его черёд, и этот вредный полицейский инспектор, выяснив, кто он такой, арестует его и засадит в тюрьму на долгие годы. Тюрьмы он уж точно не переживёт.
Неожиданно Эжен почувствовал прилив вдохновения. В конце концов, в его венах текла кровь Капетингов и самого Филиппа Четвёртого Красивого. Он не будет пассивно сидеть здесь, ожидая, пока решится его судьба. Нет! Он возьмёт судьбу в свои руки. Свою судьбу и судьбу Жозефины. Ему просто надо узнать, где полицейские её держат, затем освободить её и вывезти из страны. С их деньгами они смогут жить припеваючи до конца своих дней где-нибудь на Таити или на Сейшельских островах.
Приняв это решение, Карданю принялся лихорадочно обыскивать номер. Он помнил, что после того, как в отель заявилась полиция, Жозефина на всякий случай засунула пистолет в какое-то укромное место. В конце концов Эжен обнаружил его спрятанным за вентиляционной решёткой.
"Надо большим пальцем снять оружие с предохранителя, а потом нажать на курок", — вспомнил Карданю слова Марсельского маньяка.
"Хорошо, что этот пистолет такой маленький", подумал Эжен. "Из него будет легче прицеливаться, да и отдача не такая, как у того проклятущего "кольта". Он мне тогда чуть кисть не вывернул!"
В кого он собирается прицеливаться, Карданю не знал, но крошечный "Литтл Том" придавал ему уверенность, которой ему обычно так недоставало.
Эжен сунул пистолет в карман и вышел за дверь.
— Вы не возражаете, если я пойду с вами? — спросил Ледрю у инспектора.
— Зачем? — мрачно сказал инспектор. — Чтобы стать свидетелем моего поражения? Чтобы написать обо мне разгромную статью, за которую вам щедро заплатит этот "новый русский"?
— Ну зачем же так мрачно смотреть на вещи, — пожал плечами репортёр. — Все мы делаем ставки в игре, которая называется жизнь. Иногда мы выигрываем, иногда проигрываем. В этот раз вы поставили на неверный номер и проиграли. Теперь вам надо с наименьшими потерями выпутаться из ситуации, в которой вы оказались. Может, я чем-то смогу помочь. Постараюсь успокоить этого бывшего нефтяного магната.
— Узнаю стиль нашего психотерапевта, — вздохнул Гранье. — Впрочем, вы правы. Моральная поддержка мне не помешает.
Эжен спустился вниз по ступенькам. Холл был пуст. Сидевший за регистрационной стойкой Грегуар Шартье лениво листал журнал.
"Куда же её отвели?" — подумал Карданю, незаметно проскользнув в ресторан.
Там тоже никого не было.
На лестнице раздались торопливые шаги. Эжен осторожно выглянул из-за ресторанной двери и увидел пересекающего холл Предсмертного кошмара.
Несмотря на то, что в кармане у него лежал пистолет, Эжен ощутил приступ патологической паники. Выходивший невредимым из всех катастроф рокер напоминал Карданю бессмертного Дункана Маклауда. При виде его Поросёнок уже рефлекторно начинал испытвать благоговейный ужас.
Эжен позабыл о полиции, о своём благородном порыве отыскать и спасти Жужу. Сейчас в его голове билась только одна мысль: стать невидимым и забиться в первую попавшуюся щель, спрятаться там, где Предсмертный Кошмар никогда его не обнаружит.
Карданю в панике осмотрелся кругом. Слева от него уходила вниз маленькая узкая лестница. Куда она вела, он не знал. Осторожно ступая, чтобы не наделать шума, Эжен подкрался к лестнице и устремился вниз по ступенькам.
— Что это вы так тепло оделись? Горло болит? — спросил Грегуар Шартье у спустившегося в холл Предсмертного Кошмара.
— Простудился после холодного душа на дискотеке, — ответил рокер, поправляя завязанный на шее платок. — А где все? Даже полицейские куда-то запропастились!
— Постояльцы сидят по номерам, полицейские все снаружи, обороняют отель от своры обезумевших папарацци, а инспектор в тренажёрный зал пошёл, — сказал консьерж.
— Потренироваться решил? — удивился рокер.
— Да нет. Вроде он там графиню и русских допрашивает, — объяснил Грегуар. — Темное дело с этими убийствами. Я всё-таки думаю, что это Фавроль всех прикончил. Ведь это именно у него из кармана выпали пряди волос Манчини и его подружки, а потом полиция нашла в него в комнате тайник, где хранились волосы его предыдущих жертв.
А вы как считаете?
— Чёрт его знает, — пожал плечами Алекс. — Я вообще не понимаю, чего ради Фавролю понадобилось убивать этих людей. Ведь даже из-за несчастных случаев отель потерял почти всех клиентов, а теперь, после того, как здесь зарезали Луиджи и Ивон, туристы вообще перестанут приезжать в "Пик Дьявола". Где же тут логика?
— Разве поймёшь этих серийных убийц? — с горечью произнёс Шартье. — Они же психопаты. А психопаты с логикой не в ладах. И как только полицейские упустили Фавроля? Не хватало ещё, чтобы он вернулся сюда и ещё кого-нибудь прирезал.
— Даже если он вернётся, вряд ли ему удастся пробраться в гостиницу, — заметил Предсмертный кошмар. — Полиция дежурит на всех входах и выходах.
— Полиция вообще ни на что не годится, — поморщился Грегуар. — Восемь убийств, совершённых Фавролем, она расценила, как несчастные случаи. Так что я бы особо не полагался на полицейских.
— Что верно, то верно, — согласился рокер. — Скорей бы всё это закончилось, а то сидишь здесь, как в тюрьме. В жизни не видел более унылого места!
— Ну это вы зря, — возразил консьерж. — Наш отель — довольно известное место, своего рода местная достопримечательность. Его здание было построено в середине прошлого века и полностью реконструировано вскоре после второй мировой войны. Реконструкция не коснулась лишь наших знаменитых подземелий.
— Подземелий? — заинтересовался Алекс. — Здесь что, есть подземелья?
— Ну, подземелья — это слишком сильно сказано, — улыбнулся Шартье, — хотя по традиции их называют именно так. На самом деле это несколько подвалов, соединённых напоминающими лабиринт переходами.
— А зачем кому-то потребовалось устраивать в подвалах лабиринты? — удивился ПК.
— Об этом надо было бы спросить у архитектора, — пожал плечами Грегуар. — Но получилось красиво. Кирпичные своды, арки, а уж винный погреб — просто загляденье! Кажется, что попадаешь в средневековый замок.
— А можно посмотреть? — спросил рокер. — Хоть развлекусь немного.
— Конечно. Без проблем, — ответил консьерж. — Войдёте в ресторан, там слева спускается вниз узкая лесенка. Дверь в подвал не заперта. Только вам придётся включить свет. Выключатель справа на стене, сразу да дверью.
— Спасибо, — обрадовался Предсмертный кошмар.
При виде вошедших в тренажёрный зал Гранье и Ледрю, Харитон скрипнул зубами от ярости.
— Значит вы решили раскрыть террористический заговор, инспектор? — ядовито произнёс он. — Что, повышения по службе захотелось? Или медальку получить? Будет вам повышение! И медалька вам будет! Так вот! Для начала я настаиваю на своём праве на телефонный звонок. Затем я требую присутствия своего адвоката. А за то, что вы, даже не предъявив мне официального обвинения, незаконно задержали меня, подвергали меня издевательствам и унижениям, приковав меня к этой железяке, как последнего галерного раба, я подам на вас в суд, на вас лично и на ваше полицейское управление. Между прочим, у меня есть выход на министра юстиции! Вы сами у меня сядете в тюрьму за то, что осмелились совершить подобное насилие надо мной и моими друзьями!
— Я пришёл, чтобы принести вам мои извинения, — вежливо сказал инспектор. — Нас ввели в заблуждение. К счастью, полиция во всём разобралась, и обвинение в террористическоё деятельности снимается с вас.
— Что с вами случилось, инспектор? — удивлённо вскинул брови Ерофеев. — И с чего это вдруг вы решили, что мы ни в чём не виноваты? Ведь не далее, как полчаса назад вы утверждали, что мы — сборище убийц и террористов.
— Просто мы получили некоторую дополнительную информацию, — объяснил Гранье.
— И что же это за информация? — язвительно поинтересовался Харитон. — Да ни хрена вы не получали! Знаю я ваши ментовские штучки! Держу пари, что вы подслушивали наш разговор, причём наверняка без санкции соответствующих органов. К вашему сведению, это называется вмешательством в личную жизнь и нарушением гражданских прав. За это вы тоже ответите перед законом.
— Зато я не укрываю у себя в доме нелегальных эмигрантов, — отпарировал Гранье. — Только за это французское правительство вполне может лишить вас вида на жительство и выслать из страны.
— Ну уж нет, — возразил Ерофеев. — Это обычный турист. Просто я случайно встретил земляка и ненадолго приютил его. Я вообще не смотрел ему в паспорт.
— А вот это вы объясните службе эмиграции, — холодно произнёс инспектор. — А ваш подопечный отсидит в тюрьме по полной программе, причём по моей личной просьбе для него подберут особую камеру.
— Нет! — взмолился Драчинский. — Только не это! Харитон, миленький, будь другом, спаси меня! Век буду тебе благодарен!
— Ишь как запел! — мстительно заметил Большеухов. — Может ты и меня заодно "миленьким" назовёшь? В тюрьме тебе самое место!
— Ты что? — жалобно посмотрел на него поэт. — Мы же земляки! Ты не можешь всерьёз говорить такое! Ну хочешь, я тебе поэму посвящу?
— А вот этого не надо, — покачал головой Пьер. — Лучше посвяти поэму моей жене и бравому инспектору Гранье.
— Ну так что, мы договоримся? — поинтересовался инспектор.
— Это, как я понимаю, шантаж? — сердито спросил Ерофеев.
— Ну что вы! — всплеснул руками Гранье. — Как можно! Лучше назовём это дружеским соглашением о сотрудничестве и взаимопомощи.
— Ладно, — вздохнул Харитон. — Может, наконец, вы снимите с нас эти проклятые наручники?
Эжен Карданю, натыкаясь в темноте на стены, брёл по знаменитым подвалам отеля. Темноту Эжен не любил. К подземельям он тоже относился с опаской. И теперь в каждом углу ему мерещились скелеты и большие голодные крысы.
"И зачем только я забрался так далеко?" — подумал Карданю. "Кажется, я заблудился! Кто же мог подумать, что здесь подвал величиной с Мамонтову пещеру! Я читал о туристах, потерявшихся там. Когда их нашли, от них остались только обглоданные крысами кости. Какая страшная смерть!"
Внезапно вспыхнувший свет на мгновение ослепил Эжена.
"Слава богу! Сюда идут люди. Меня найдут!" — возликовал Карданю.
Под низкими сводами, отдаваясь гулким эхом, зазвучали тяжёлые размеренные шаги. Эжен зажмурился и молитвенно сложил руки.
"О Господи", взмолился он. "Сделай так, чтобы я ошибся!"
Однако шестое чувство с непоколебимой уверенностью заявляло, что по лабиринту шагал не кто иной, как Предсмертный кошмар. Более того, вполне возможно он искал именно его, несчастного, до смерти перепуганного Поросёнка.
Встреча с рокером ужасала Эжена ещё больше, чем перспектива заблудиться в подвале отеля. Карданю заметался, отыскивая место, где можно было бы укрыться. Завернув в очередной коридор, он оказался в большом просторном погребе с колоннами и сводчатым потолком. Погреб был уставлен стойками, заполненными сотнями винных бутылок. Эжен юркнул за одну из них и затаился, сжавшись в комок. На всякий случай он достал из кармана пистолет и сжал его в потной дрожащей руке.
Прошло несколько томительных минут. Шаги в коридоре то отдалялись, затихая, то приближались, и, в конце концов, сбылись худшие опасения Эжена. В винный погреб вошёл Алекс Оболенский.
Ладони Карданю вспотели ещё сильней. Ему казалось, что стук его сердца можно было услышать даже на улице.
Предсмертный кошмар немного потоптался в центре зала, оглядывая помещение, а потом принялся неторопливо и с интересом разглядывать бутылки, лежащие на стойках.
"Сколько же он собирается здесь торчать", — подумал Эжен. "Ещё немного, и меня точно хватит инфаркт!"
Неожиданно свет снова погас. В первый момент темнота, воцарившаяся в подвале, показалась Эжену непроглядной, но затем он заметил узкие полосы света, падающие из вентиляционных отверстий. Этого света оказалось достаточно, чтобы различить размытые сероватые контуры винных стоек и фигуру Предсмертного кошмара, спокойно стоящего с бутылкой в руке.
Карданю восхитился мужеством рокера. Создавалось впечатление, что тому было совершенно всё равно — включён или выключен свет, заблудится он или нет в страшных подземных лабиринтах. Алекс неторопливо подошёл к одному из вентиляционных отверстий, расположенному у него над головой, и поднёс бутылку к свету, пытаясь рассмотреть, что было написано на этикетке.
Он рассматривал этикетку так долго, что Эжену показалось, что рокер застыл так навсегда, превратившись в экспонат музея восковых фигур.
Размышляя о том, чем заинтересовала Предсмертного кошмара обычная бутылка вина, Эжен не сразу заметил, как за спиной рокера неслышно выросла чёрная, словно сотканная из мрака фигура. В полосе света тускло сверкнуло длинное лезвие занесённого вверх ножа.
— Берегись! — заорал Карданю, но было уже поздно.
Лезвие с размаху опустилось вниз, вспарывая горло Алекса.
Эжен зажмурил глаза и пронзительно завизжал. Он понял, что настал его последний час. Этим криком он выдал себя. Теперь убийца его не пощадит.
Раздался страшный грохот, звон бьющегося стекла, и в лицо Карданю плеснуло вино из разбившейся бутылки.
"Убийца ищет меня!" — ужаснулся Эжен, открывая глаза.
"Нет, это невозможно!" — подумал он. "Никто не может жить с перерезанным горлом!"
На полу сцепились в отчаянной схватке Предсмертный кошмар и убийца. Осколки стекла хрустели под их телами.
"Он точно бессмертный Дункан Маклауд!" — подумал Карданю, устремляясь к выходу.
К его ужасу, выход был перекрыт упавшей стойкой.
Эжен попытался её отодвинуть, но у него не хватало сил. Подвывая от страха, он повернулся к дерущимся.
Убийца опрокинул рокера на спину и, оседлав его, держал лезвие ножа почти у самой шеи Предсмертного кошмара. Алекс изо всех сил удерживал руку убийцы, но смертоносное лезвие миллиметр за миллиметром приближалось у цели.
В этот момент Карданю вспомнил, что в руке у него пистолет.
— Алекс, держитесь! — крикнул он.
Эжен попытался прицелиться, но пистолет плясал в его руках, упрямо не желая замереть хотя бы на несколько секунд, чтобы дать ему возможность получше прицелиться.
— Руки вверх! — дрожащим голосом скомандовал Карданю. — Или я буду стрелять!
— Нет! Не стреляй! Не надо! — умоляюще взвыл Предсмертный кошмар.
Но Эжен не услышал его. Памятуя урок Марсельского маньяка, Карданю большим пальцем опустил вниз рычаг предохранителя и нажал на спуск.
Слова Предсмертного кошмара потонули в грохоте выстрела, эхо которого многократно отразившись от кирпичных сводов, прокатилось по подземелью.
— А-аа! — заорал рокер. — Ты ранил меня, проклятый кретин! Уже второй раз! Ну погоди, я до тебя доберусь! В этот раз я точно убью тебя!
"Ну всё! Вот теперь это действительно конец!" — мелькнуло в голове у Эжена. "Кто бы из них ни остался в живых, он всё равно меня прикончит!"
Карданю зажмурился, чтобы не видеть, куда летят его пули, и принялся лихорадочно нажимать на курок.
— Вы слышали? Это выстрелы! — насторожился Ледрю.
— Чёрт! Оболенский! Этот идиот решил-таки проявить самостоятельность! Я же запретил ему что-либо делать без полицейского прикрытия! — простонал Гранье.
— По-моему, стреляли там, — указал направление Харитон.
— Это в подвале! — крикнул инспектор, выхватывая из кобуры пистолет. — За мной!
— Не убивайте меня! — падая на колени, взмолился Эжен.
В подвале снова вспыхнул свет, озарив скорчившегося от ужаса Поросёнка. Эжен судорожно сжимал в руке дымящийся "Литтл Том". На полу неподвижно лежал мужчина в чёрном спортивном трико и чёрной трикотажной маске с прорезями для глаз, носа и рта.
Зажимая рукой кровоточащую рану на бедре, Предсмертный кошмар с ненавистью глядел на Карданю.
— Ну что, доволен? Пустил-таки мне кровь! — прорычал он. — Какого чёрта ты опять в меня стрелял?
— Я не хотел! Клянусь, я не хотел! Я целился в убийцу, — всхлипывая, оправдывался Карданю.
—
Повалив закрывающую вход стойку на пол, инспектор Гранье перепрыгнул через неё, сжимая в руке пистолет.
— Алекс! Ты в порядке? — с облегчением спросил он.
— Убери отсюда этого кретина, или я за себя не ручаюсь, — попросил Предсмертный кошмар, указывая на Эжена.
Полицейский подошёл к лежащему на полу мужчине и стянул с него маску. Тот застонал и пошевелился.
— Так я и думал. Грегуар Шартье, — удовлетворённо сказал инспектор.
— Можете сфотографировать меня с пойманным преступником, — добавил он, обращаясь к Ледрю.
Зал ресторана отеля "Пик Дьявола" был набит до отказа. Инспектор Гранье, наконец, позволил измученным ожиданием журналистам пройти внутрь. Верный своему обещанию, он назначил пресс-конференцию лишь после того, как Ледрю связался со своим агентом и через него выгодно продал в газеты и журналы фотографии и эксклюзивный материал о серии страшных преступлений, распутанных ловким инспектором.
— Вы только посмотрите на нашего мента, — усмехнулся Харитон. — Он сияет так, словно сам обезвредил преступника!
— В любом случае вся слава достанется ему, — заметил Большеухов. — Хотя на самом деле за подобные методы ведения расследования его следовало бы разжаловать в патрульные.
Вошедшие последними Лили Кюизо и Предсмертный кошмар огляделись в поисках свободного столика. Незанятыми оставалсь только два места.
— Ой! Он хочет меня убить! — пискнул Эжен, увидев, как рокер пробирается к ним.
— Да не тронет он тебя! Веди себя, как мужчина! — раздражённо сказала ему Жозефина.
— Вы не возражаете, если мы присядем за ваш столик? — спросил Предсмертный кошмар.
— Конечно, нет, — улыбнулась графиня.
Рокер нагнулся вниз и приподнял скатерть.
— Эй, Поросёнок, вылезай из-под стола! — позвал он. — Я ничего тебе не сделаю.
— Я не хотел в вас стрелять, — покаялся Карданю. — Клянусь, я целился в убийцу!
— Ты выстрелил шесть раз, — сказал Алекс. — Но попал только один раз, и то в меня! Хорошо хоть Грегуар отвлёкся на выстрелы, и я сумел его оглушить.
— Тебе ещё повезло, — заметила Лили. — Он ведь запросто мог попасть в тебя все шесть раз!
— Наверное, мне надо походить в тир, — задумчиво сказал Эжен, усаживаясь на стул.
— Я бы на твоём месте не делал этого, — покачал головой ПК. — Иначе рано или поздно ты застрелишь инструктора по стрельбе.
— Ты уже понял, что я не имела никакого отношения к смерти твоей подруги? — спросила у рокера Жозефина.
— Инспектор мне всё объяснил, — кивнул Алекс. — Простите, что я тогда накинулся на вас. Просто из-за последних событий я был здорово на взводе. Не стоило тогда Марии Анжеле красть ваш "феррари"!
— А можно я задам вам один вопрос, — глядя на рокера с благоговейным ужасом, попросил Карданю. — Я собственными глазами видел, как Грегуар перерезал вам горло! Как же вам удалось после этого остаться в живых? У вас есть какой-то секрет?
— Я открою тебе этот секрет. — усмехнулся Предсмертный кошмар. — Я из клана Бессмертных.
— Как Дункан Маклауд? — восхищённо спросил Эжен.
— Алекс, кончай валять дурака! — вмешалась Жозефина. — Поросёнок и так слишком много пережил за последние дни.
— Мой секрет — это перчатки для разделки рыбы, — сказал Предсмертный кошмар. — Я использовал их, когда учился драться на ножах.
— Перчатки для разделки рыбы? — удивился Карданю.
— Они сделаны из тонкого, но очень прочного материала, который не прорезается ножом, — объяснил рокер. — Чтобы поймать преступника, инспектор Гранье предложил мне сыграть роль приманки, пообещав за это освободить меня от уголовной ответственности за незаконное хранение оружия и прочие грехи.
Он подозревал в убийствах Грегуара Шартье, но не мог ничего доказать. Поэтому Гранье распространил слух о том, что Лука Фавроль сбежал, и что есть свидетель, который во время следственного эксперимента сможет опознать убийцу. Косвенным образом инспектор при помощи Ксавье Ледрю дал Грегуару понять, что этот свидетель — я. Он надеялся, что Грегуар попытается зарезать меня так же, как и остальных, понадеявшись на то, что и это убийство в конце концов припишут сбежавшему Фавролю.
Я попросил инспектора доставить мне дюжину перчаток для разделки рыбы, тонкую проволоку, вязальный крючок, шейный платок и просторную рубашку с длинными рукавами. Получив всё это, я с помощью проволоки и вязального крючка сделал себе из перчаток нечто вроде очень тонкой кольчуги, воротник которой полностью закрывал горло. Кольчугу я скрыл под рубашкой и шейным платком, так что скользящий удар ножом, которым убийца пытался перерезать мне горло, не причинил мне никакого вреда. Пробить перчатку мог бы только очень резкий и сильный удар узким лезвием, но я рассчитывал на то, что убийца, как и в предыдущих случаях, нанесёт именно режущий удар.
— Вот это да! — восхитился Эжен. — Я бы до такого в жизни не додумался.
— А зачем Грегуару потребовалось убивать Луиджи и Ивон? — спросила графиня.
— По-моему, как раз об этом и собирается рассказать инспектор Гранье, — ответил Предсмертный кошмар.
— Дамы и господа! — провозгласил инспектор Гранье. — Не в моих правилах давать интервью журналистам, но сегодня я сделаю исключение, поскольку за истекшие сутки мне удалось обезвредить двух опасных преступников — Луку Фавроля, на счету которого восемь человеческих жизней и Грегуара Шартье, зарезавшего Луиджи Манчини и Ивон Карпентье.
После того, как я сделаю своё заявление, миф о проклятье, лежащем на Пике Дьявола, развеется навсегда. Несчастные случаи и самоубийство прежнего хозяина отеля не имели ничего общего с проклятием или проделками нечистой силы.
Всё началось после того, как несколько лет назад во время грозы молния убила молодожёнов, укрывшихся под скалой. Эта смерть произвела тяжёлое впечатление на туристов. Поползли слухи о том, что Пик Дьявола — место нечистое.
Именно тогда у Луки Фавроля, компаньона прежнего хозяина этого отеля Анри Шартье, возникла идея о том, как заполучить отель в своё распоряжение. Для этого было бы достаточно разорить Шартье и по дешёвке выкупить его пай, во много раз превышающий по стоимости пай самого Луки. Чтобы разорить компаньона, следовало сделать так, чтобы туристы перестали останавливаться в их отеле.
Именно тогда и началась череда несчастных случаев, происходивших, как правило, в полнолуние, ведь именно в полнолуние нечистая сила, по преданиям, становится особенно активной.
Лука был умён и хитёр. Он действовал так, что полиция не могла его заподозрить. Единственное, в чём он не мог себе отказать — это в маленьких сувенирах, которые он оставлял себе в память о своих жертвах — крошечных прядках волос, срезанных у них с головы.
Однако Анри оказался умнее полиции. Он не верил в нечистую силу. После того, как Фавроль предложил ему продать свой пай в ставшем совершенно убыточном деле, Шартье принялся следить за ним. В конце концов, Анри пригласил его к себе и напрямую высказал ему все свои подозрения, сказав, что ни при каких обстоятельствах не продаст свой пай, по крайней мере ему.
Лука притворился, что не понимает, в чём дело. Он попытался успокоить компаньона, уверяя его, что все его подозрения — всего лишь плод разгулявшегося воображения. Во время разговора Шартье сидел в кресле. Фавроль, расхаживал по комнате, жестикулируя и уверяя партнёра в своей невиновности. В какой-то момент он зашёл за спину Анри и, обхватив его горло согнутой в локте рукой, пережал его сонные артерии. Шартье ничего не мог сделать. Через несколько секунд он отключился и заснул. Фавролю хватило двух минут, чтобы повесить своего компаньона на шнуре от портьеры.
На теле Анри не осталось следов борьбы. Полиция расценила его смерть, как типичный случай самоубийства.
Грегуар, сын Шартье, в то время служил в армии. Приехав на похороны отца, он узнал об отчаянном положении отеля и с радостью продал полученный по наследству пай отца Луке Фавролю.
После этого несчастные случаи прекратились. Фавроль предложил турагенствам очень выгодные условия, и постепенно его дела стали налаживаться. Отслужившему в армии Грегуару он, в память о его отце, предложил место консьержа. Грегуар с радостью согласился.
Однако вскоре Грегуар заподозрил, что тут что-то не чисто. Его отец был ревностным католиком, и, считая самоубийство самым тяжким грехом, он ни за что на свете не совершил бы его.
Шартье начал следить за Фавролем, и в конце концов, ему удалось подглядеть, как по полнолуниям тот вынимает из тайника под полом ларец с прядками волос. Фавроль, у которого к тому времени на почве угрызений совести и прогрессирующего алкоголизма появились признаки психического расстройства, разговаривал с луной, считая, что убийства он совершил, подчиняясь ей приказам. И тогда Грегуар решил отплатить убийце своего отца той же монетой — сначала разорить его, а потом сделать так, чтобы он сел в тюрьму за убийства, которых не совершал.
Тем временем Лука Фавроль заплатил кому следует за то, чтобы в журнале "Горячие новости" появилась статья о том, что в его отеле собирается остановиться принцесса Стефания. Это известие должно было привлечь огромное количество туристов. Так и случилось бы, если не эти ужасные убийства. Грегуар Шартье сделал так, что Пик Дьявола в очередной раз подтвердил свою дурную славу. Консьерж выбрал своими жертвами Луиджи Манчини и Ивон Карпентье чисто случайно. К сожалению, они просто оказались не в том месте и не в то время.
Окровавленный нож Шартье спрятал в комнату Фавроля, а локоны жертв подложил хозяину в карман. В данный момент Фавроль и Шартье полностью сознались в совершённых ими преступлениях. А теперь я готов ответить на любые вопросы представителей прессы.
— Невероятная история, — покачал головой Большеухов. — То-то мне казалось странным, что принцесса выбрала для отдыха подобное место.
— Вот что значит доверять непроверенным слухам, — вздохнул Харитон. — Пожалуй, придётся нанять другого частного детектива.
— Зачем? — с подозрением взглянул на него Пьер.
— Как зачем? А ваше пари? — сказал Ерофеев. — Мы ведь так и не выполнили нашу основную задачу!
В глазах Большеухова отразилась тоска загнанного зверя.
— А может хватит? — жалобно попросил он. — Из-за твоей дурацкой затеи нас и так уже обвинили в терроризме и связях с корсиканскими сепаратистами. Не могли бы мы проявлять свой патриотизм более безопасным образом?
— Струсил, старый жиртрест! — презрительно усмехнулся Влад. — Между прочим, кто вышел из игры, тот проиграл.
— Нет, всё-таки надо было сдать его в полицию, — скрипнул зубами Пьер.
— Что ж, как хочешь, — пожал плечами Ерофеев. — Ты свободный человек. В конце концов, ты всегда можешь вернуться обратно к своей любимой жене. Может быть она даже изменит своё завещание. Ну так как, ты с нами или сам по себе?
— Я с вами, — вздохнул Большеухов. — Но только по одной причине.
— По какой же? — поинтересовался Харитон.
— Я сделаю всё, чтобы этот проклятый графоман больше никогда в жизни не писал стихов! — ответил Пьер.
Merde — дерьмо (франц.).
Хич-хайкер — человек, голосующий на дороге, путешествующий автостопом.
Эти ужасные русские! Они невыносимы! (франц.).
Дорогой друг (франц.).
Извините, пожалуйста! Я очень сожалею о случившемся (франц.).
Извините меня, я не говорю по-французски (нем.).