Передо мной выцветшая от времени групповая фотография. На ней Ямамото Исороку, в те времена капитан 1-го ранга, вместе с более чем двадцатью другими офицерами, окончившими в один год с ним Военно-морскую академию. Снимок сделан в середине или в конце 1920 года, у входа в клуб морских офицеров.

Кроме Ямамото, можно узнать и других — тогда в расцвете сил; позднее все они стали адмиралами, занимали ключевые посты в императорском флоте Японии и влияли на судьбу целой нации. У одного улыбка сорвиголовы; лицо другого, высокого, торчит над остальной группой как водосточная труба; большинство — типичные морские волки, половина с усами по моде того времени. Однако верхняя губа Ямамото чисто выбрита; он поменьше ростом, и, судя по выражению, пойманному камерой, это человек мягкий, почти жалкий. Фотографии адмирала Ямамото Исороку, главнокомандующего Объединенного флота, столь популярные в печати военного времени, оставляют несколько другое впечатление — отчасти, несомненно, благодаря усилиям тех, кто фотографировал и публиковал снимки. А на том, о котором речь, этакий коротышка: чуть наклонился, чем-то удручен.

Соберите нескольких, не знающих, как выглядел Ямамото, и спросите, о ком из этих двадцати с небольшим скажешь, что он разработал впоследствии план атаки на Пёрл-Харбор и командовал флотом, осуществившим этот план, — вряд ли кто-нибудь выберет нужное лицо.

Ямамото Исороку и в самом деле невысокого роста. 18 апреля 1943 года, когда он отправился в свой последний полет с восточной взлетной полосы на Рабаул, младший офицер Хайяси Хироси, командир истребителя, сопровождавшего его, впервые увидел Ямамото. Хайяси, сам по себе крупной комплекции, признался, что ему пришла мысль: «Почему это главнокомандующий раза в два меньше меня?»

Рост его 5 футов 3 дюйма (около 160 см), весил он примерно 125–130 фунтов (56–58 кг); сложения чуть не по-женски хрупкого; с пальцами пианиста (как утверждает, одна хорошо его знавшая хозяйка ресторана). Правда, в отличие от пианиста он имел лишь восемь пальцев. Общеизвестно, что во время Цусимского сражения в результате прямого попадания русского снаряда в корабль «Ниссин», на котором Ямамото служил кадетом, ему оторвало у самого основания средний и указательный пальцы левой руки. Сам Ямамото вспоминал:

Отсюда можно предположить, что он сам верил в это многие годы. Но кажется, истина состоит в том, что разорвало одну из собственных пушек «Ниссина», — это случается, когда ослабленная сталь ствола — после перегрева из-за непрерывной стрельбы на нее обрушиваются холодные волны — уже не способна сдерживать газы при выстреле. Вражеский ли снаряд тому причиной или несчастный случай на борту собственного корабля, только Ямамото знали в квартале гейш Симбаси как Восемьдесят Сен — такое он получил прозвище (обычная плата за маникюр гейши, всех десяти пальцев, — одна иена). Помимо потерянных пальцев, на теле его остались от того инцидента и другие примечательные шрамы…

Для Ямамото его физические данные не играли роли. На упомянутом фото мы видим гладко выбритого интеллигента, без особых внешних отличий. Ничего от облика жестокого военного лидера, — однако отсюда ни в коей мере не следует, что он не соответствовал посту главнокомандующего Объединенного флота.

Кроме того, разглядывание фотографии вызывает разнообразные чувства у тех, кто знает этот период истории. Известный своей прямотой адмирал Инуе Сигейоси, возглавлявший бюро по морским делам в то время, когда Ямамото был заместителем министра, делил адмиралов на первоклассных и второсортных. Из четырех (редкое число), произведенных в это конкретное звание, — Сиозава, Йосида, Ямамото и Симада — только Ямамото достиг первого класса.

Йосида Зенго, предшественник Ямамото на посту главнокомандующего Объединенного флота, вернулся министром в морское министерство, когда Ямамото оставил этот пост. Видимо, Ямамото чувствовал, что Иосиде можно доверить ту работу, которой он занимался вместе с министром Йонаи; но Йосида вскоре оставил этот пост.

В сформированном Тодзио правительстве Симада Сигетаро стал морским министром и оставался на этой должности с начала войны (Ямамото погиб в бою) до того момента, пока Тодзио неохотно расстался с властью — в июле 1944 года, после падения Сайпана. Он столь рабски исполнял распоряжения Тодзио, что за спиной его именовали «лакеем Тодзио».

Невозможно избавиться от ощущения — лучше бы Ямамото в какое-то подходящее время сам вернулся в правительство. Покинь он флот и стань морским министром, — Японию, возможно, ожидала бы другая судьба (хотя в этом случае какой-нибудь японский убийца избавил бы от хлопот того американского пилота, который покончил с Ямамото несколько позже). Действительно, чтобы изучить карьеру Ямамото и ее связь с последней войной, надо знать и это время, и, опять же, что случилось бы, если бы… И вот с одного маленького из этих «если бы», представленных жизнью Ямамото, хотелось бы начать всю историю.

Это случилось (или, более точно, не случилось) в тот самый день, когда император назначил Ямамото главнокомандующим Объединенного флота.

В Японии сегодня имя Соримачи Эйичи знакомо многим. Ходил в ту же среднюю школу в Нагаоке, что и Ямамото, и, хотя младше на пять лет, стал одним из его закадычных друзей в родном округе. Двухтомный труд Соримачи под названием «Ямамото Исороку. Мужчина» описывает до мельчайших деталей атмосферу семьи Ямамото, его рождение и воспитание; пусть вся история преподносится тенденциозно и оспины выдаются за милые ямочки, а многие касающиеся героя неблаговидные вещи опускаются — все равно в ней содержится материал, который нельзя найти в других источниках.

Утром 30 августа 1939 года Соримачи сел на станции Сибата главной магистрали Уетсу в экспресс, отбывающий в Токио. В вагоне второго класса заметил своего старого знакомого Исивару Кандзи, в форме генерал-майора. Приветствовал Исивару и поинтересовался, куда тот направляется. Исивара ответил, что его назначили командующим 16-м дивизионом и он едет в Токио. Ему назначена аудиенция императора, и он намерен дать совет в том плане, что нынешнюю войну («китайский инцидент») следует остановить; хотел бы заявить то же самое и принцам Чичибу и Такамацу.

— Знаю, что в этом вагоне полным-полно переодетых полицейских и агентов политической полиции, — сказал он, — но это мне не помешает заявить, что подобное занятие погубит Японию, если мы вовремя не остановимся. В самом деле, — продолжал он, — я также надеюсь увидеться с заместителем министра Ямамото. Он единственный человек на флоте, который может остановить войну… Я хотел бы встретиться с ним 3 сентября, — может быть, ты ему попозже позвонишь и скажешь, что я собираюсь увидеться с ним?

Исивара, который какое-то время был на короткой ноге с Ямамото, воспринимался в армейских кругах как что-то вроде еретика. Ярый сторонник учения «Ничирен», он верил, где-то через 2500 лет после смерти Будды (примерно в 2000 году) создадут что-то вроде «всемирного правительства», но на пути к нему разгорится война в беспрецедентных масштабах. Именно он планировал «маньчжурский инцидент», имея идею создания в Маньчжурии некоего идеального государства, в котором «будут жить в гармонии пять рас». В этих аспектах могло быть некоторое несовпадение его и Ямамото точек зрения, но, как только был развязан «китайский инцидент», он немедленно выступил с призывом к его локализации. Считал, что войска не следует использовать до начала «последней войны» человечества и инцидент необходимо быстро урегулировать, с тем чтобы избежать немедленной конфронтации с Америкой и Британией. По крайней мере в этом он, вероятно, нашел бы в Ямамото симпатизирующего ему слушателя.

— Как долго ты будешь в Токио? — тихо спросил Соримачи, предупрежденный, что военная и политическая полиция может подслушивать. — Понятно. Я сразу дам знать Ямамото.

Оставшиеся полтора часа, пока поезд не прибыл в Нагаоку, их беседа не представляла интереса, и на станции Нагаока они расстались.

Соримачи ехал провести урок в начальной школе в деревне, лежащей посреди холмов где-то за Мьяучи, следующей за Нагаокой станцией. Урок начался в три часа и длился чуть ли не до заката, когда Соримачи и других присутствовавших накормили в доме какого-то местного шишки, располагавшемся на холме. Пока они ели, примчался запыхавшийся человек из деревенской администрации со срочным сообщением для Соримачи. Там по радио они услышали сообщение: заместитель министра Ямамото назначен на пост главнокомандующего Объединенного флота и побывал во дворце на церемонии облечения полномочиями. Деревенский староста и все присутствующие взволнованно поднялись при этой новости и трижды поаплодировали. Сам Соримачи, в возвышенном состоянии духа, немедля отправился в деревню и на такси вернулся домой в Нагаоку, где заказал разговор с Токио. Когда его соединили, он поздравил Ямамото, и они беседовали, пока Соримачи вдруг не вспомнил о просьбе Исивары, которую от волнения временно упустил из памяти. Он рассказал Ямамото о встрече в поезде и о заявлении Исивары.

— К сожалению, — отвечал Ямамото, — я должен завтра отправиться на корабли и встретиться с ним не смогу. Но когда в следующий раз увидишь — передай ему мои добрые пожелания.

Если бы назначение Ямамото главнокомандующим состоялось на четыре-пять дней позже, встреча, на которую надеялся Исивара, возможно, произошла бы. Произойди это — и развитие «китайского инцидента», а в сущности, все будущее Японии имело бы совсем другой характер; кто знает, но шанс упущен. Ямамото ушел в море и с того времени вплоть до смерти больше не встречался с Исиварой.

В тот день, в 5.30 пополудни, Ямамото после поездки в Императорский дворец, где ему вручили полномочия главнокомандующего Объединенного и 1-го флотов, вернулся в здание из красного кирпича, где размещалось морское министерство.

В тот день газеты на видных местах поместили его высказывания при вступлении на новый пост под заголовками: «Вновь подымаем паруса на семь морей после шести лет на берегу. Ямамото — суровый, молчаливый адмирал». Вот типичное его описание в одной из статей: «Крепко сбит, безукоризненная белая форма; в чертах лица мужественность, осознание торжественности момента, волнение; видна решительность характера; походка уверенная…» Так выглядел вице-адмирал, входя в зал для пресс-конференции. Сегодня, хотя это нетипично для него, он осушил кружку пива одним глотком и с видимым удовольствием; затем произнес свою первую фразу в ранге главнокомандующего:

— Перед нами стояли всевозможные проблемы, но я сделал все, что мог. Мне нечего комментировать. Я преисполнен сознанием великой важности задачи, которую мне незаслуженно доверили, и намерен сделать все, что в моих скромных силах, на службе его императорскому величеству. Для любого моряка пост главнокомандующего — величайшая честь из всех возможных, и я это великолепно понимаю.

Статья, сопровождающаяся фотографией Ямамото, на которой он сверкает ослепительно белыми зубами, продолжается в таком же духе и сообщает ничуть не больше, чем любая газета в то время.

Ямамото, служивший заместителем министра при четырех сменявших друг друга правительствах — Хироты, Хайяси, Коноэ и Хиранумы, — был исключительно популярен у репортеров, аккредитованных при морском министерстве. «Какие бы вопросы вы мне ни задавали, — говорил он журналистам, — я всегда отвечу хотя бы „да“ или „нет“. Но рассчитываю, что вы станете мне верить». Он не отказывался беседовать с ними о сравнительно острых проблемах; иногда репортеры при офисе премьер- министра приходили к выводу: чтобы добраться до сути проблемы, им следует обратиться в морское министерство, к заместителю министра Ямамото. Он неизменно прямолинеен, не любит дипломатической лжи. Иногда становится драчливым в выражениях; способен заявить о ком-нибудь: «Терпеть не могу его характер!» или: «Только осел мог произнести подобное. Сюда бы его!»

Он нередко появлялся в Кокучокаи (Обществе черного потока) в морском министерстве; здесь находился старейший журналистский клуб Японии, и туда заходили некоторые из наиболее талантливых тружеников пера, прикрепленных к различным министерствам. Ямамото поигрывал в шоги (японские шахматы) и болтал с ними, и для них были всегда открыты двери его резиденции заместителя министра; невзирая на позднее время, угощал журналистов виски и сигарами и, расставаясь, провожал до дверей. Одна из причин, почему эти встречи проходили поздно ночью, — сам Ямамото возвращался домой в любое время, исчезая с работы в неизвестном направлении, как только она заканчивалась.

Репортеры, ответственные за сбор новостей из морского министерства, хорошо знали, что это за «всевозможные проблемы», на которые он ссылался, и как он «сделал все, что мог». Знали и то, что, если б хотел, он мог бы дать все необходимые объяснения. Но нельзя об этом сообщать напрямую в газетах. В любом случае он привлекателен как человек и служит важным источником новостей — и репортеры искренне расстраивались, когда человек, которого они за глаза звали Исороку, уходил в морское плавание. Днем раньше Объединенный флот отправил старшего помощника командующего Фудзиту Мотосиге в Токио, чтобы проводить вице-адмирала Йосиду Зенго и привезти нового командующего. Покинув флагман «Нагато», Йосида и Фудзита тут же переоделись в штатскую одежду для поездки в Токио на поезде; пресса тем не менее пронюхала о них и вторглась в ночной поезд, намереваясь выведать у Йосиды кое-что о его надеждах и впечатлениях при вступлении на пост морского министра, и Фудзите пришлось всю ночь серьезно трудиться, чтобы расстроить попытки журналистов.

В 7.10 утра 29-го числа Йосида и Фудзита приехали на станцию Токио, где их встретил помощник капитана 3-го ранга Санемацу Йюзури, адъютант из морского министерства. Они проследовали в здание министерства, где Йонаи Мицумаса ожидал Йосиду.

У Йонаи баня уже готова, и, пока Йосида ее принимал, появился и заместитель министра Ямамото. Все трое побеседовали за завтраком. Не впервые Фудзита встречал Ямамото, с тех пор как служил дивизионным артиллеристом на «Акаги», пока Ямамото командовал кораблем. Однако последующие три с половиной месяца он находился в близком контакте с Ямамото как ответственный за протокол и персонал.

На следующий день, когда Фудзита ехал в резиденцию заместителя министра, чтобы эскортировать Ямамото на церемонию вступления в должность, он узнал, что жена Ямамото, Рейко, в Каруидзаве, а Ямамото в путь провожала служанка. Переодетый агент полиции сопровождал их в машине до ворот Сакасита при въезде в Императорский дворец. Когда они вернулись после церемонии, этот человек ожидал их на том же месте и снова помог Ямамото сесть в машину. Но Ямамото сказал Фудзите, что он уже не заместитель министра и больше не нуждается в полицейской охране; Фудзита отослал агента. Все в то время, знали в министерстве, что военная полиция не только выполняет охранные функции, но и шпионит за своими подопечными.

На следующий день, когда Ямамото отбывал на флот, приходилась двадцать первая годовщина его женитьбы, но жена была в отъезде. В то утро он уехал из дому один, отправился в морское министерство, а потом в компании с Фудзитой нанес несколько визитов вежливости на министерской машине и, наконец, поехал на Токийский железнодорожный вокзал.

Чуть ранее одного часа дня Ямамото — при ордене Священного сокровища 1-го класса на левой стороне груди, в белой форме, чуть позади начальника станции Токио — поднялся по лестнице для особо важных персон и прошел через толпу доброжелателей, пришедших проводить его. Тут и крупные правительственные чиновники, и офицеры армии — личные знакомые, и представители прессы, и женщины из квартала гейш Симбаси (это к ним он отправился, когда исчез допоздна в прошлую ночь).

Следуя за начальником станции, направлявшимся к вагону, удобному для обозрения пейзажей, он отвечал пришедшим попрощаться энергичным приветствием, которое стало вскоре столь знаменитым. Перед входом в специальный вагон расстелен красный ковер, но Ямамото явно не питал пристрастия к такого рода церемониям. Если попросить дать оценку его характера, большинство тех, кто знал его или служил при нем, ответили бы без колебаний: «Этот человек не терпел помпезности». А Йонаи Мицумаса определил просто: «Озорной дьявол».

Для Ямамото риск и азартные игры всегда важнее пищи или питья. «У каждого свои ошибки, — пишет Такаги Сокичи, — и адмирал Ямамото не был святым. Мало кто имел такую страсть к риску и азартным играм, как он… Шоги, го, маджонг, бильярд, карты, рулетка — все подходило. На вечеринках или чем-то подобном он, поскольку не мог пить, компенсировал это организацией „лошадиных скачек“ на бумаге и принуждал молодых офицеров сопровождения и женщин, обслуживающих чайную, делать ставки по 50 сен на исход игры».

Ямамото не мог принимать алкоголь, но вместе с другом Хори Тейкичи часто посещал два-три нравившихся ему дома гейш в районах Симбаси и Цукидзи. Считается, что главная цель этих визитов — игра в карты или маджонг с тамошними женщинами. Лишь немногие из ближайших друзей Ямамото знали, что несколькими годами раньше эти посещения переходили границы просто «развлечений». Осталось неясным, ведала ли о том его жена Рейко.

Как рассказывал один из очевидцев, побывавших на вокзале на проводах Ямамото, особенно мягкое выражение промелькнуло на лице адмирала, когда он увидел женщин из Симбаси; смущенная улыбка лучилась из глаз человека, у которого «в чертах лица мужественность» и «видна решительность характера». Как будто он говорил (его любимая присказка): «Может быть, я и Восемьдесят Сен, но, если надо, могу играть роль великого человека».

Как только он вместе с адъютантом поднялся на платформу спецвагона, вокзальный колокол пробил отправление. Ровно час дня: «Камоме» медленно отходит от станции, а взгляды всех в толпе прикованы к одинокой фигуре на платформе в конце поезда. В морской манере он снимает фуражку и машет медленными круговыми движениями. На перроне выделяются — бог знает как они тут очутились — трое фанатиков из секты «Ничирен»: колотили в свои бумажные барабаны, пока поезд не скрылся из виду.

В оставшиеся до налета на Пёрл-Харбор два года и три месяца он несколько раз приезжал в Токио по делам, но столица навсегда перестала быть его родным домом и рабочим местом. Ему 55 лет — столько же, сколько было его отцу Садайоси в 1884 году, когда он родился. Сидя на диване в своем вагоне, с видимым удовольствием наблюдал он проносившиеся мимо яркие под поздним августовским солнцем здания Юракучо и Симбаси.

«Камоме» останавливался в Иокогаме, Нумазу и Сизуоке и добрался до Нагойи уже в сумерках. На первых перегонах какой-то человек в штатском, очевидно агент военной полиции, несколько раз появлялся в вагоне, но, вероятно, сошел с поезда в Иокогаме; теперь ему самому приходилось иметь дело с толпами народа, на каждой станции ожидавшими его, чтобы приветствовать. В больших количествах в вагон вносили подарки: сигареты — в Иокогаме, рыбу — в Одаваре, сосиски — в Нумазу. В каждом случае Ямамото вставал и благодарил руководителей, дружески беседовал со всеми вместе и с каждым в отдельности. Но как только поезд вновь набирал ход и он оставался наедине с адъютантом — не тратил усилий, чтобы рассеять или скрыть депрессию, которая читалась у него на лице. Что-то — будущее ли нации, проблемы семьи или какая-то женщина — занимало его мысли; может быть, все понемногу.

В тот же самый день некая женщина ехала в вагоне первого класса экспресса «Камоме», не привлекая ничьего внимания. Фудзита между тем пишет: «Когда мы отъехали от Токийского вокзала, главнокомандующий выглядел ужасно рассеянным; мне казалось, он чувствует себя одиноким»; но Фудзита не делает на эту женщину никакой ссылки.

В Нагойе в вагон поднялись репортеры газет Осакй в надежде добиться хоть каких-то комментариев от Ямамото, который уже сменил форму на полотняный костюм. Ему задавали вопросы о недавно подписанном Пакте о ненападении между Германией и Советским Союзам — событие это привело к отставке кабинета Хиранумы и назначению новых морского министра и его заместителя — и интересовались, не счел ли он эти меры противоречащими японской этике.

— Мне нечего сказать по вопросам политики, — отвечал Ямамото. — В теории, — многозначительно добавил он, — этика в иностранных делах означает делать то, что считается правильным, обманывая при этом кого-то или нет. В человеческом смысле это прекрасная позиция, но в политическом иногда может быть и ошибочной. На вопрос о развернутой тогда кампании «за новую жизнь», сторонники которой призывали мужчин брить головы, а женщин — отказаться от перманента из-за «серьезности ситуации», он отвечал:

— Какое все это имеет значение? Сам я сколько лет стригусь коротко — так мне удобнее. Но не вижу, какое отношение имеет к какой-то «новой жизни», если кто-то бреет голову или носит длинные волосы. Большинство офицеров в морском авиакорпусе носят длинные волосы с пробором. Стукнешься головой — не так больно, если есть волосы. С другой стороны, неряха и есть неряха, как коротко его ни стриги. Поэтому и так и так нормально. То же с перманентом. Уверен, женщины пользуются этим способом завивки, потому что так экономичнее. Делаете вы перманент или придерживаетесь традиционного японского стиля в прическе — ничего страшного, и нечего поднимать шум по этому поводу.

В этот момент к нему подошел официант сообщить, что обед готов, и, бросив короткое: «Прошу прощения», он направился вместе с Фудзитой в вагон-ресторан.

Поезд «Камоме» прибыл в Осаку в 9.20 вечера, и Ямамото, его спутница, а также адъютант провели ночь в отеле «Нью Осака». Объединенный флот стоял на якоре в заливе Вакамура. Из-за смены главнокомандующего учения отменили. В то время Объединенный флот по мощи был третьим в мире; гавани в Осаке и Кобе были слишком малы, чтобы вместить его, и 1-му и 2-му флотам приходилось дробиться на части, чтобы бросить якоря в этих портах. А залив Вакамура достаточно вместителен для всего Объединенного флота.

На следующее утро Ямамото простился со своим компаньоном на перроне станции Нанба и пересел на поезд частной дороги Нанкаи, направлявшийся к Вакамуре. Там у пирса небольшой катер ждал главнокомандующего. Был прекрасный солнечный день. Ямамото исчез в маленькой каюте, и по команде дежурного офицера, младшего лейтенанта, чьи щеки покраснели от усердия, катер отошел от пирса.

Вдали стояли на якоре семьдесят или восемьдесят кораблей Объединенного флота, мирно покачиваясь на залитых солнцем волнах залива Вакамура. Флагману «Нагато» предстояло стать домом Ямамото и штабом флота до тех пор, пока после начала войны на Тихом океане не вступит в строй «Ямато».

Катер с новым главнокомандующим подходил к «Нагато» под взорами команды, которой выпало служить под его началом. Все стояли на внутренней стороне палубы, смотрели на него со сходней: капитаны и штабные офицеры флотов и дивизионов; на внешней стороне той же палубы — штабные офицеры Объединенного флота; под прямыми углами к этим двум линиям — капитан Фуку-доме Сигеру вместе с другими офицерами «Нагато».

После того как Йосида Зенго ушел с «Нагато», чтобы стать морским министром, на борту много спорили по поводу того, кто придет на его место. В то время 2-м флотом командовал Тоеда Соему, и, судя по прецедентам, ему и предстояло занять пост командующего Объединенным флотом. Когда вместо него назначили Ямамото Исороку, многих, видимо, удивил и даже поразил этот выбор.

Как только катер подошел к «Нагато», Ямамото ловко взобрался по сходням. Вот вымпел вице-адмирала, полоскавшийся над катером главнокомандующего, приспущен, а на мачте «Нагато» взвился вымпел главнокомандующего. В тот же момент оркестр на флагмане заиграл мелодию, обычно исполняемую в честь главнокомандующего. Ямамото поднялся на борт, ответно поприветствовал всех собравшихся и исчез в люке; затем прошел в кормовую часть корабля в каюту главкома, где собрался высший командный состав флотов для встречи с ним.

Церемония передачи оказалась сравнительно простой. Как только она кончилась, Ямамото почувствовал облегчение и, явно оживившись, стал вести непринужденную беседу. «Я не против стать главнокомандующим, — говорил он своему адъютанту. — Это популярность. А заместитель министра — должность для высокопоставленного мальчишки».

«Высокопоставленный мальчишка» или нет, но в период нахождения на этом посту и особенно последние несколько месяцев он оказался вовлеченным в ряд скандальных и неприятных эпизодов. В глазах общества он являлся основной причиной упрямой оппозиции моряков Трехстороннему пакту и, как таковой, стал объектом враждебных действий со стороны правых; его жизни просто угрожала опасность. Несомненно, он почувствовал облегчение, когда вновь очутился в море после шести лет жизни на берегу.

Примерно две недели спустя, 15 сентября, он пишет Сасакаве Рючи:

Сасакава Рючи, президент националистической организации «Кокусуи домеи», — единственный из лидеров правого толка, еще уважавший Ямамото. Он часто навещал его в морском министерстве, надев официальное, украшенное гребнем кимоно. Всегда обращался к адмиралу «сэнсэй» («хозяин») и даже давал советы, как себя вести при встрече с возможным убийцей.

Вечером 1 сентября — в день, когда Ямамото получил назначение на флот, — он слушал по радио новости о вторжении Германии в Польшу. 3 сентября, в 7.15 вечера по японскому времени, Англия объявила войну Германии. Спустя шесть часов Франция последовала за ней. 4 сентября он пишет Симаде Сигетаро: «Огромные потрясения, происходящие сейчас в Европе, приводят меня в ужас, когда я начинаю думать о наших отношениях с Германией и Италией».

5 сентября Ямамото обратился к личному составу всего Объединенного флота. Его обращение начиналось словами: «Осознавая серьезную ответственность как главнокомандующий Объединенного флота, в соответствии с неожиданным приказом его императорского величества…» — и заканчивалось:

Это чисто формальное обращение; скорее всего, Ямамото не притрагивался к черновику, подготовленному его штабом; в Японии в те времена, если кто-либо в его положении собирался сделать какое-нибудь официальное заявление, важным считалось не то, что он сказал, а то, чего не сказал. Если внимательно прочесть обращение, создается впечатление, что тут излагается некая теория «невоюющего флота» — как она изложена еще одним строптивым адмиралом — Като Томосабуро.

Однако Объединенный флот не проявлял ни малейшего признака раскола из-за военных действий в Европе. 4 сентября недавно сформированное правительство Абё обнародовало заявление, в котором говорилось: «Япония не намеревается вмешиваться в войну, которая недавно вспыхнула в Европе, а собирается посвятить себя исключительно разрешению „китайского инцидента“…» Распорядок дня на флоте оставался неизменным, а у Ямамото — в резком контрасте с его периодом работы заместителя министра — вдруг оказалась масса времени.

Кроме тех дней, когда шли маневры, у главнокомандующего Объединенного флота в мирное время было сравнительно мало дел. Ямамото стал предлагать своим штабистам сыграть в шоги или укрывался в своей каюте и писал письма либо выдавал образцы каллиграфии, которые так часто у него выпрашивали почитатели. Выходцы из тех краев Японии, откуда он сам, имели репутацию любителей покушать, а морской воздух только подстегивал аппетит. Завтракал главнокомандующий в японском стиле или (тут надо делать заказ за ночь вперед) по-европейски, с кофе, кашей и т. д. Тем не менее существовал консенсус — «войну на овсянке не выиграешь», и большинство выбирали фасолевый суп и рис.

Обед представлен целиком европейской кухней — начинался с супа и завершался десертом. За столом пользовались как серебряными столовыми приборами, так и чашками, чтобы есть руками. Для услаждения слуха обедающего в течение получаса, с 12.05, играл оркестр на афтердеке — это заменяло ему ежедневные репетиции; но в репертуар редко включались такие военные мелодии, как хорошо известный «Марш линкора», — акцент делался на сентиментальные японские мелодии и популярную западную музыку. Говорят, сам Ямамото особенно любил «Китайскую ночь». Остальная часть команды спешила покончить с едой и подняться на афтердек послушать музыку — один из основных видов отдыха команды, но, естественно, только когда корабль стоял на якоре.

В состав ужина, вновь в японском стиле, входили такие деликатесы, как морской карп, либо вяленый, либо жареный, пикантный яичный крем и сырая рыба дольками, а на камбуз, конечно, принимали поваров, известных своим искусством. Единственный недостаток — поскольку морские офицеры обязаны оплачивать свое содержание, молодые моряки, занимавшие подножие стола, считали подобную роскошь невозможной для своих кошельков.

За обедом и ужином в принципе полагалось присутствовать и главнокомандующему, и всем офицерам; прямоугольный стол для заседаний в каюте главкома был переоборудован в обеденный — на него набросили белую скатерть. На боевых кораблях типа «Нагато» для отделки кают в большом количестве используется тик, и каюты больше походят на салоны первого класса на каком-нибудь старомодном лайнере. Идея состояла в том, что в таких каютах в любом порту мира можно принимать любых гостей, не стесняясь интерьера.

Главнокомандующий обычно сидел в центре одной из сторон стола, напротив начальника штаба. Среди других — старшие и остальные штабные офицеры, адъютанты, шифровальщик флота, механик флота, флотский метеоролог, казначей флота, флотский медик, юрист флота и время от времени капитан «Нагато». Сам Ямамото говорил мало, но ни в коем случае не ограничивал других и часто улыбался. Ел он много. При его предшественнике адмирале Йосиде сушеная сардина редко появлялась на столе в кают-компании, но Ямамото был чрезмерно влюблен в юрум-аваси (вид сардин) из Тосы. Когда бы флот ни заходил в залив Сукумо, он посылал офицера снабжения закупать ее в больших количествах, а затем с наслаждением чавкал, съедая с головой и постоянно приглашая других присоединиться к нему.

Йосида, весьма суетливый, чересчур обидчивый, не унимался, пока все неисправности не устранены; не пил спиртного и, не имея возможности разрядиться, выискивал ошибки и всякие мелочи принимал слишком близко к сердцу. Без чувства меры пользовался красным карандашом на документах, которые готовил для него штаб, и иногда сам, лично занимался исправлением незначительных деталей в сигналах. Даже его штабные офицеры подвергались частым придиркам. Короче, уже тогда у него, видимо, проявлялись признаки невроза, которым он оказался позже болен всерьез.

В холодное время года, когда флот заходил в гавань у Беппу, в Кюсю, все с вожделением ждали момента, когда можно поесть шар-рыбу и запить горячим саке. А Йосида с тревогой допытывался у главного медика, действительно ли это безопасно для здоровья, — и даже после этого редко удавалось убедить его отведать это лакомство. Расставание с «Нагато» он отметил раздачей всем офицерам своих фотографий, но при этом не везде их принимали с благодарностью.

Когда адъютант Фудзита встретился с Ямамото, последний представлялся и крайне жестким, и очень беспечным; самое первое впечатление — новый главнокомандующий существенно отличается от Йосиды и это великий человек.

После короткого времени флот вышел из залива Вакамура и возобновил прерванные маневры. Выйти из гавани — не такая уж простая задача, поскольку командование Объединенного флота, работающее в одиночку, должно было вывести из гавани, как пастух выводит стадо, примерно 80 кораблей всех размеров, сохраняя порядок, — только высококлассные штурманы могли служить в штабе флота. Заблаговременно надо подготовить двигатели и якорные механизмы судов. Наконец звучит приказ:

— Объявляется пятнадцатиминутная готовность до выхода из порта! Все по местам! И тут же нос корабля и мостик оживают. Звучит рапорт:

— Первое судно, вторая эскадра, — поднимает якорь!

Трубит горнист: «Готовься к выходу в море!»

В голове колонны идет группа подводных лодок. Субмарины играют роль разведчика, отступая назад, когда флот входит в гавань, и возглавляя его при выходе. В это время главком находится на мостике, лично наблюдая за маневрами кораблей. Связные от навигационной группы громко сообщают о перемещениях отдельных судов и эскадр:

— Четвертая эскадра выходит из порта!

— «Такао», «Атаго», «Чокай», «Майя» выходят из гавани!

— Сейчас уходит «Исе»! «Хуига», «Фусо» выходят!

— «Акаги», «Улага», «Сориу», «Хирую», первая и вторая эскадра авианосцев покидают порт!

Говорит Комото Хиронака, в ту пору штабной офицер морской авиации и младший помощник: «Когда мы покидали гавань, мне хотелось стать главнокомандующим Объединенного флота». В самом деле, когда наблюдаешь, как такой огромный флот приходит в движение, и представляешь, что все это находится под твоим личным командованием, переживаешь особые чувства. В такие моменты можно простить, что человека распирает от самодовольства; но Ямамото такая тенденция была вовсе не свойственна. Младшие офицеры на борту «Нагато» делились впечатлениями.

— Новый главнокомандующий совсем не важничает, — говорил один.

— Он вовсе не суетится, — добавлял другой.

— Интересно, что бы он делал, если бы у нас началась война, а он стал бы героем-победителем?

Одно из редких проявлений его гордыни — отрывок из письма к Соримачи в Нагаоку, который приводится самим Соримачи: «Уверен, ты всегда будешь помнить, что клан Нагаока, средняя школа в Нагаоке и Нагаокаша (стипендиальный фонд, помогавший Ямамото учиться) произвели для Японской империи главнокомандующего Объединенного флота!» Конечно, это сильно отдает вульгарностью.

И все-таки Ямамото не вульгарная личность. Бесполезно искать в его словах и делах в зрелые годы какой-либо намек на самовосхваление — зуд, который владеет теми, кто стремится пробиться в премьер-министры или генералы. Этот отрывок вообще-то полностью дисгармонирует с общеизвестным обликом Ямамото; начинаешь задумываться над тем, как Соримачи сам пользуется экстравагантной эмоциональной фразеологией в своем рассказе о том, как он услышал новость о назначении Ямамото главнокомандующим Объединенного флота: «Каждая капля крови в моих венах трепещет от радости — осуществились надежды, которые люди Нагаоки лелеяли семьдесят лет… Общество переменилось; Нагаока изменилась; Япония изменилась… Яркая луна, адмирал Ямамото — главнокомандующий! Нагаока вдруг осветилась. Вся Япония станет светлее!»

В свете этого представляется вполне возможным, что Ямамото произнес что-то похожее и с тем же основным смыслом, но с несколько иным оттенком:

«Итак, клан Нагаока наконец создал главнокомандующего Объединенного флота! Не забывайте этого!»

И все равно не очень для него характерно произносить такие вещи даже перед близким другом из родных краев. Возможно, этого никогда не понять (в записках Соримачи постоянно упоминается о Нагаоке), если не рассматривать Нагаоку под особым углом зрения. Здесь, в этой книге нет возможности особо вдаваться в историю этого места в деталях, но община Нагаоки среди тех, которые перешли на «неправильную» сторону в прошлом сёгунате — в Бошинской войне 1868–1869 годов, и по этой причине дала очень мало глав префектур, генералов или адмиралов. Морской флот, например, многие годы находился в руках членов клана Сацума, который держал сторону нового правительства. В конце концов в эпоху Сева (с 1926 года) этот перекос был устранен; считается даже, власти сознательно избегали назначений кого-нибудь из префектуры Кагосима (бывшей Сацума) на пост начальника персонального бюро из боязни проявить региональный фаворитизм. Ямамото, правда, долгожданный сын в семье обедневшего самурая из клана Нагаока; его отец и два старших брата участвовали в Бошинской войне; все трое ранены и долгое время дрейфовали вокруг северной оконечности Хонсю. Для выходца из Нагаоки тех стародавних времен она, Нагаока, чем-то особым не похожа на Чосю или Сацуму. Из тех, кто хорошо знал Ямамото, в Нагаоке остались лишь Соримачи Эйичи, дзен-буддист, по имени Хасимото Зенган, и ровесник Ямамото, по имени Тойяма. Во время последнего восстания, с Сацумой во главе, дед Тойямы объявил, уходя на бой: «Теперь мы отплатим за Бошинскую войну!»

Нет сведений, знал ли сам Ямамото о страданиях своего отца и братьев, которые они претерпели, впав в немилость из-за борьбы со сторонниками императора; но вне сомнения, что, как и Соримачи, Ямамото не мог скрывать свои эмоции, когда речь шла о его родных краях.

Объединенный флот, со своим новым главнокомандующим, выходил из залива Вакамура, оставляя на воде десятки бурунов. Так началась жизнь Ямамото — властелина огромного формирования кораблей и людей. Но покинем на некоторое время Объединенный флот и вернемся на пять лет назад. 7 сентября 1934 года — как раз за пять лет до того, как «Нагато» оставил залив Вакамура, — Ямамото, тогда контр-адмирал, прикрепленный к морскому генеральному штабу и морскому министерству, назначен главой делегации, представлявшей морской флот на предварительных переговорах на второй Лондонской морской конференции. Это стало началом неожиданного восхождения Ямамото к признанию в военно- морских кругах. Примерно в то же время его имя стало известно не только в Японии, но и в правительствах и флотах Америки, Англии и Германии.

Как пишет Соримачи, возможно, впервые его имя упомянули публично в статье, отразившей пересуды о нем и напечатанной (1927-й или 1928 год) в журнале «Бангей санъю», но эту статью невозможно отыскать. (В действительности романист Тайяма Катай упоминал Ямамото письменно на целых двадцать лет раньше. В «Настоящих рассказах о Русско-японской войне» есть ссылка на «Такано (фамилия Ямамото до усыновления. — X. А.) Исороку, кадета морского корпуса, который получил почетное ранение в великом морском сражении 27 мая, а в данный момент выздоравливает в Морском госпитале в Йокосуке…». Но вряд ли уместно упоминать это здесь.) Кроме этого, самая ранняя ссылка, которую я обнаружил, — краткая заметка в разделе «Профиль на одной странице», появившаяся также в «Бангей санъю» в октябре 1934 года. Автор, чье имя не приводится, пишет:

Этот характерный набросок дает представление о том, что Ямамото отправился в Лондон полным огня, настроенным не уступить ни пяди, но на самом деле это не так. Истина состоит в том, что он много раз пытался избежать поездки в Лондон. Принято считать так: когда окончательно решили — он едет, он счел своим долгом посвятить всю энергию этой конференции с «энтузиазмом и твердостью» человека, как он сам выразился, «несущего ответственность за будущее нации». И все-таки «энтузиазм и твердость» были другого вида, нежели предназначенные для рядового читателя «Профиля на одной странице» в «Бангей санъю». Только что цитировавшиеся фразы взяты из письма той самой женщины, которая тайком села в привилегированный экспресс «Камоме» в одно время с Ямамото.

Позднее мы еще вернемся к этому письму; здесь дело вот в чем: гордость, что Япония всего за 70 лет стала третьей по мощи военно-морской державой мира, постепенно привела некоторых моряков к тенденции — хотя и не так заметной в армии — преуменьшать силу англо-американцев. Ямамото не мог при этом оставаться спокойным. С 1919 года, когда стал капитаном 3-го ранга, он дважды побывал в Америке и дважды же посещал Европу с официальными визитами. Особенно хорошо представлял он истинную мощь Америки и ее национальный характер; более того, любил эту страну. Во время службы морским атташе в Вашингтоне он писал своему бывшему учителю — на открытке с изображением вишневых деревьев на берегу Потомака:

Примерно в то же время капитан 3-го ранга Мива Йоситаке, младший помощник Ямамото, сообщил ему, что для совершенствования своего английского намерен заняться чтением биографии какого-нибудь знаменитого американца, и осведомился, чью биографию ему порекомендовали бы.

— Конечно, Линкольна, — ответил Ямамото. — Я люблю Линкольна. Думаю, он велик не только как американец, но и просто как человек. Если хочешь прочесть биографию, почему бы не эту — есть хорошая книга, написанная Карлом Сандбергом.

И вот третий визит в Европу и второй в Лондон — делегатом на переговоры по разоружению. Конечно, он знал о расхождении между своими идеями и превалирующей атмосферой на флоте и долго колебался, принять ли поручение, чувствуя, что не подходит для того, чтобы отстаивать требования Японии перед морскими державами до самого конца.

Но получилось, однако, так, что не нашли другого подходящего кандидата. В пользу ему зачли дружеские отношения с послом Мацудайрой, а также прочную репутацию, которой он пользовался в соответствующих странах после Лондонской конференции 1930 года. Так Ямамото принял свое назначение главой делегации.

25 сентября, в 15.00, то есть через две недели после назначения, Ямамото на борту пакетбота «Химару» направлялся из Иокогамы в Северную Америку. Днем раньше в официальной резиденции морского министерства для него устроили прощальный вечер. В то время морским министром был адмирал Осуми Минео, вместе с ним присутствовали Номура Кичисабуро и другие ветераны. В речи, с которой Ямамото обратился к собравшимся, содержался следующий пассаж:

— На первую Лондонскую конференцию по морскому разоружению я сопровождал адмирала Такарабе и вице-адмирала Сакондзи. В тот раз присылалось столько инструкций, что почтовые расходы на связь между Токио и Лондоном составили чуть ли не миллион иен. На этот раз я беру мои инструкции с собой и, пока буду там, не собираюсь запрашивать дальнейших инструкций. Надеюсь, вы меня понимаете. По возвращении я подготовлю детальный отчет, на основе которого вам предстоит судить о моей работе.

Тогда Ямамото был контр-адмиралом — ранг огромного веса на флоте или в авиакорпусе, но для высших морских кругов в Токио недостаточно высокий. Так что это заявление требовало большого мужества. Правда, можно еще добавить: сумма в один миллион иен представляется сомнительной. В то время отправить телеграмму из Лондона в Токио стоило одну иену тридцать восемь сен за слово, а срочную телеграмму — в два раза дороже.

Сопровождали Ямамото три человека: Эномото Сигехару, друг Ямамото и секретарь морского министерства; капитан 3-го ранга Мицунобу Мотохиро, исполнявший обязанности адъютанта, и Мизота Сюичи, работавший при морском министерстве. Помимо них, раньше отплыл из Иокогамы младший офицер Йококава Акира; 16 сентября на «Хакозаки-мару» он отбыл в Лондон через Суэц, имея при себе их багаж, пишущие машинки, шифровальные машины и т. д. Из этой четверки трое живут и здравствуют; Мицунобу убит на войне.

Мизота, известный как Джордж Мизота, уехал в Америку вместе с родителями в девятилетнем возрасте и провел там около двадцати лет, окончив юридический факультет Стэнфордского университета. Способного переводчика высоко ценили. В декабре 1941 года, когда начались военные действия, его фактически уволили из флота в отставку. Вероятно, власти считали нецелесообразным держать во флоте человека, который заявлял, что в любой войне против США Япония будет неизбежно разбита. (Подход диаметрально противоположный американскому: американцы, как только вспыхнула война, стали мобилизовывать всех, кто хоть что-то знал о Японии, и открыли курсы по изучению японского языка.)

Тем не менее что кто-то в верхах морского министерства, кажется, предвидел, что этот человек когда- нибудь понадобится: в течение четырех военных лет ему ежемесячно без каких-либо объяснений присылали зарплату. Вполне возможно, ему отводилась важная роль в операциях флота, нацеленных на победоносное завершение войны.

Как-то Ямамото сказал Эномото:

— Конечно, ты мне нужен как партнер в шоги, но вдвоем с Мизотой мы бы отлично справились на будущей конференции.

Йококаву, выпускника Торпедной школы, не особенно сильного в английском или шифровании, выбрали для сопровождения Ямамото, потому что ему посчастливилось работать в офисе, связанном с первым отделом бюро по морским делам, которое занималось вопросами разоружения. На флоте такой обычай: когда где-то намечается международная конференция, выбирать хорошо себя зарекомендовавших младших офицеров по очереди от каждой военно-морской базы и посылать их за границу в качестве «церковных помощников министра иностранных дел». И даже при этом выбор Йококавы для поездки в Лондон поразил многих; газеты сообщали о таких назначениях на видном месте, помещали фотографии под заголовками «Младший офицер, выбранный для сопровождения делегации по разоружению» или «Младший офицер Йококава готовится к появлению перед широкой публикой: отдыхает дома, в непривычной гражданской одежде». Действительная причина ношения этой одежды — на борту парохода, в белой форме младшего офицера без каких-либо знаков отличия, все принимали бы его за стюарда.

После прощального вечера в честь Ямамото все четверо (исключая Йококаву) отплывали, и им пришлось избавляться от толпы нежеланных провожающих: то ли пытаясь оказать давление на Ямамото, то ли ошибочно считая, что ему это приятно, они нахлынули на Токийский вокзал и в порт Иокогама. Одному даже удалось пробиться к каюте — он поднял Ямамото на ноги, развернул лист и стал читать торжественным тоном. Говорят, Ямамото слушал с весьма кислым выражением лица. В письме, адресованном Хори Тейкичи и написанном на борту «Хи-мару» за день до прибытия в Сиэтл, он дал волю чувствам: «Завтра мы причалим к берегу Америки. Множество благодарностей за телеграмму, что мы получили от вас при отплытии… Мне очень было не по душе столкнуться с такой массой народу на Токийском вокзале и в Иокогаме — суетились со своими „резолюциями“ и „декларациями“ от всяких лиг и ассоциаций. Это производит гнетущее впечатление: приводит в смятение мысль, что подобные лица выдают себя за патриотов…»

В Сиэтле Ямамото послал Мицунобу купить игральные карты и столики для покера. Как только устроились в купе Великого северного трансконтинентального экспресса, вовсю началась игра. Мизота умел играть, а Мицунобу и Эномото не умели. Ямамото объяснил им, дал попрактиковаться в одной игре, а потом стали играть на деньги. С того момента и до самого прибытия в Чикаго они провели столько времени за покером, бриджем и шоги, что проводник уже поглядывал на них с презрением. В бридж Ямамото играл быстро и мгновенно ощущал реакцию оппонентов. Те, кому случалось играть с ним, говорили, что, стоило сопернику заколебаться хоть на мгновение — и он уже знал, что у него на руках.

Остановились на три дня в Чикаго. Приехали в субботу, и Ямамото отправился в Эванстон, в северной части города, на футбольный матч между командами университетов Айовы и Северо-Запада, — он любил еще и футбол.

В поезде «Нью-Йорк сентрэл» по пути из Чикаго в Нью-Йорк эта четверка опять убивала время за картами, упустив возможность взглянуть на Ниагарский водопад, когда проезжали Буффало. В Нью-Йорке устроились в отеле «Астория». Пребыванием их здесь — от бронирования мест в отеле до билетов на британский лайнер «Беренгариа» — занимался капитан Сакураи Тадатаке, морской наблюдатель в Нью-Йорке. Выпускник Инженерного колледжа, он вместе с Ямамото участвовал в Лондонской конференции по морскому разоружению как член делегации. Послан в Нью-Йорк по рекомендации Ямамото, с задачей изучить состояние авиации США. Еще приехал в Нью-Йорк для обсуждения вопросов с главой делегации Ямагучи Тамон (впоследствии погиб на борту «Хирую» в сражении за Мидуэй), морской атташе в Вашингтоне; он попрощался с уезжавшим в Европу Ямамото на пристани Гудзона 10 октября.

За день до того, как «Беренгариа» пришвартовалась в Саутгемптоне, Ямамото устроил на борту «прощальный банкет». Меню, датированное 15 октября 1934 года, озаглавлено «Обед на прощание» и сообщает, что «контр-адмирал Ямамото и гости» отведали «устрицы суимоно, креветки темпура, сукияки, ситасимоно и свежие фрукты». Ужин, который Ямамото устроил для нескольких коллег из числа пассажиров, включая бывшего чехословацкого священнослужителя в Японии, оказавшегося на борту парохода, происходил в отдельной каюте — столовой. Гостям на борту трансатлантического лайнера преподнесли еще несколько образчиков японской кухни. На десерт подали мороженое из зеленого чая, изготовленного из порошкового чая — подарок японцев американского происхождения, живущих в Чикаго. Когда пригласили французского шеф-повара и спросили, как ему удается готовить такие типично японские блюда, как суп суимоно (суп-пюре) и креветки темпура, он ответил, что неделю проходил учебу в Японском клубе в Нью-Йорке, и, чтобы продемонстрировать свои способности, к всеобщему восторгу, тут же принес другие блюда — от жареных угрей до маринованных баклажанов.

На следующий день, 16 октября, в 16.00, — то есть на двадцать седьмой день пути из Токио — судно пришло в Саутгемптон; наша группа из четырех человек, прибыв в тот же вечер поездом (его расписание связано с пароходами) в Лондон, сняла жилье в «Гровенор-Хаус». Этот отель, один из четырех в Лондоне, считавшихся приличными для проживания иностранных послов и министров, регулярно использовался японскими делегациями, неизменно занимавшими комнаты на шестом этаже.

На следующее утро, позвонив в колокольчик, Мизота удивился, увидев того же самого официанта, что и в прошлый раз. Тот вошел с приветствием:

— Доброе утро, мистер Мизота, очень рад вас видеть, сэр!

К еще большему удивлению, его спросили:

— То же самое на завтрак, сэр?

Когда он с недоверием согласился, ему принесли половинку грейпфрута, черный хлеб и некрепкий кофе по-американски с холодным молоком — действительно его любимый завтрак, то же, что он ел прежде. Конечно, в Англии отели типа «Гровенор-Хаус» гордятся тем, что предоставляют такой сервис, однако, в общем, отношение и правительства, и общества к Ямамото и его компаньонам было далеко не дружеским. Но как положено, флаг Восходящего Солнца колыхался над портиком «Гровенор-Хаус».

В тот же день Ямамото провел совещание с послом Мацудайрой, а потом они вместе нанесли визит вежливости британскому секретарю по иностранным делам и первому лорду Адмиралтейства. На следующий день, 18 октября, он посетил начальника штаба флота лорда Чатфилда. Все это, разумеется, формальные визиты.

Настоящая работа началась для Ямамото лишь через пять дней, 23 октября, когда он впервые встретился с британскими представителями на Даунинг-стрит, 10; затем последовали такие же встречи с представителями США в Клэридж, где остановились американцы. В принципе намечалось, что конференция будет проходить именно в такой форме — двусторонних встреч между Японией, Британией и Америкой, а также между США и Британией.

Однако в некоторых книгах ошибочно утверждается, что предварительные переговоры 1934 года не продвигались до тех пор, пока в Лондон не приехал Ямамото с делегацией. На самом деле состоялся предварительный, до этих переговоров, раунд — в мае того же года, когда секретарь Британии по иностранным делам Саймон пригласил Японию, Америку, Францию и Италию присоединиться к переговорному процессу. Япония быстро обозначила свое согласие, и ее представители участвовали в переговорах с июня по июль. Главный представитель Японии — посол Мацудайра Цунео, а при нем в качестве технического советника — военно-морской атташе посольства Ока Арата вместе с капитаном, с большой поспешостью присланным из Японии.

Но к середине июля, когда стало ясно, что существуют большие разногласия между Британией и Америкой, переговоры были приостановлены по договоренности между тремя сторонами. Таким образом, когда Ямамото приехал в Лондон с новыми японскими предложениями, в работе конференции фактически наступил перерыв и встречи 23 октября являли собой второй раунд предварительных переговоров.

Относительно столь важных вопросов, как позиция Японии на этой конференции и направление, в каком прилагал свои усилия Ямамото, легкое объяснение вряд ли существует — ситуация сложная. Конечно, с развалом японского морского флота, происшедшим 11 лет спустя, вопросы о соотношении флотов и т. п. стали совершенно неуместными, а потому вряд ли стоит углубляться в хлопотные детали переговоров по разоружению.

Однако чтобы понять ход мыслей Ямамото, его последующие действия и изменения в его психологии, нельзя обойти ни мучительный ход этих переговоров, ни то, что последовало за ними. Так или иначе, они неуловимо связаны и с Пёрл-Харбором и с Мидуэем.

Вся проблема военно-морского разоружения датируется, конечно, еще Вашингтонской конференцией 1921–1922 годов. Как хорошо известно, на этой конференции соотношение флотов Британии, США и Японии зафиксировано соответственно как 5:5:3. Сейчас известно (об этом написал Герберт Ярдли в книге «Черная камера»), что в то время все закодированные японские телеграммы расшифровывались американцами. Японский военно-морской флот никоим образом не един в том, что касается принятия этих пропорций; вопрос этот вызывает глубокий раскол в морских кругах, и в конечном итоге возникают фракции так называемых «договорников» и «флотских».

Исчерпывающий анализ этой проблемы дан Цунода Дзуном в книге «История трех поколений японского военно-морского флота». Этот труд и другие материалы по данному предмету вместе с воспоминаниями оставшихся в живых непосредственных свидетелей — из тех, кто приложил руку к событиям, — доказывают прежде всего, что (Америке это известно с самого начала благодаря дешифрированию японских телеграмм) Като Томосабуро, министр военно-морского флота, который участвовал в Вашингтонской конференции как полноправный представитель Японии, готов с самого старта принять предлагавшуюся для Японии квоту — 60 процентов.

Тогда японский план строительства флота «8 на 8» (фокусировавшийся на 8 линкорах не старше 8 лет и 8 линейных крейсерах) — при том, что Америка рассматривалась как гипотетический враг, — неуклонно превращался в реальность, и центральная фигура его — Като собственной персоной. Однако к 1921 году из-за этого плана расходы на военно-морской флот достигли трети национального бюджета. Это означало, что общие расходы на вооружение составили 60 процентов от бюджета, и милитаристское бремя на экономику страны достигло предела.

Като пришлось отказаться от строительства флота, за которое он столь рьяно ратовал. В Вашингтон он прибыл, сделав такой вывод, и незамедлительно сообщил послу Сидехаре, что концепция флота «8 на 8» нереализуема и он ищет приемлемое оправдание для отказа от нее. Как он заявил, состоялось детальное обсуждение этой проблемы с премьер-министром Харой Кеи.

Флот «8 на 8» был призван довести морскую мощь Японии до 70 процентов по отношению к американской, а это означало бы: Япония не превосходит США, но имеет минимум (именно это постоянно провозглашалось), необходимый для борьбы с атакующим американским флотом в западной части Тихого океана.

Отказаться от концепции «8 на 8» и принять план разоружения, по которому за Японией остается лишь 60 процентов от размеров флотов США и Британии, — значит отречься от главного постулата: Америка — потенциальный враг. К моменту, когда Като отправился на конференцию, он, похоже, принял на этот счет четкое решение. В послании в морское министерство, устно объявленном им в Вашингтоне, после того как достигли соглашения по большинству важных нерешенных проблем, он выдвинул концепцию, которая отвергает неизбежность войны между Японией и США и выдвигает постулат «невоюющего флота»:

Говоря об организации императорского флота после заключения договора о разоружении, Като обосновывает прогрессивную точку зрения, предлагая идею гражданского контроля: «Рано или поздно министром военно- морского флота станет гражданское лицо, и надо к этому быть готовым. Предвижу что-то похожее на английскую систему». Как подчеркивает Цунода, глубокая мудрость этой идеи свидетельствует: Като — государственный деятель, а не просто политик.

Это заявление для передачи в морское министерство записал Хори Тейкичи, первое лицо в окружении Като в Вашингтоне. В число моряков, принадлежавших к той же школе, что и Като, входили сам Хори, Ямамото, такие их командиры, как Танигучи Наоми, Сакондзи Сейзо, Яманаси Кацуносин и Йонаи Мицумаса, и младшие по рангу Кога Минеичи и Инуэ Сигейоси.

Хори Тейкичи утверждает, что Вашингтонская конференция спасла Японию как в международном, так и в экономическом смысле. Подобным образом Кога Минеичи считает неверным удерживать Японию на уровне шести десятых мощи Британии и Америки и подчеркивает: правильнее обсудить вариант, чтобы Британия и США добровольно ограничились шестью десятыми японских сил.

Тем не менее подобные взгляды, естественно, рассматривались в некоторых кругах как проявление раздражающей слабости и рабской покорности желаниям Британии и США. Один человек, адмирал Като Кандзи, — он участвовал в конференции как морской советник и постоянно настаивал на разрешении Японии иметь семь десятых американской мощи — особенно громогласен в своих жалобах по возвращении домой. Эти жалобы находили внимательных слушателей не только среди молодых офицеров флота, но и среди большой части общества.

На вопрос, почему такие протесты, при всей их браваде нереалистичные, находили столь благоприятный отклик в определенных кругах, Цунода в «Истории трех поколений японского военно-политического флота» пишет: «Можно ли, в самом деле, ожидать, что большая часть нации — ведь она денно и нощно трубила (или ей трубили), что наш будущий враг — Америка и, чтобы с ней справиться, нужен флот „8 на 8“, — согласится теперь с совершенно другой точкой зрения?»

К тому же существовали и другие аспекты проблемы, еще сильнее влиявшие на общественное мнение. Линкор «Тоса» водоизмещением 39 тысяч тонн — один из самых мощных линкоров того времени — по Вашингтонскому морскому договору подлежал списанию на металлолом; в 1925 году, после проведения на нем различных экспериментов, затоплен под 350 саженями воды в южной части акватории залива Сукумо. Некоторым это казалось нестерпимым — огромный корабль, построенный потом и кровью японского народа, отправлен на дно под давлением (как они считали) Англии и Америки и из-за трусости лидеров.

Вскоре после этого Като Кандзи стал заместителем начальника морского генерального штаба, а Суецугу Нобумаса — в его подчинении. Като Томосабуро скончался летом 1923 года. С уходом последнего сдерживающего элемента в министерстве конфликты между «флотскими», во главе с Като и Суецугу, проповедовавшими агрессию в отношении США, и фракцией «договорников», придерживавшихся взглядов Като Томосабуро, стали еще более острыми и первые постепенно вытеснили вторых. Короче в этот период уже существовали кое-какие факторы, которые в конце концов привели бы Японию к войне с США (Ямамото предсказывал, что война эта будет неизбежно проиграна). Неудивительно, что через 8 лет, в 1930 году, когда после Вашингтонской состоялась Лондонская конференция по морскому разоружению (Япония оказалась ограниченной до шести десятых мощи Британии и США, причем сюда входили и вспомогательные, и основные боевые суда), общественное мнение взорвалось от возмущения, — все больше людей и на флоте, и вне его воспринимали эти ограничения как оскорбление статусу Японии в качестве ведущей державы и угрозы ее обороне.

Но даже в этой ситуации ошибочно считать, что воинственные элементы в японском флоте стояли за немедленное начало военных действий против Америки. И среди самых агрессивных мало кто, по крайней мере до 1935 года, оказывался настолько дерзок и несведущ, чтобы верить, что Япония на самом деле способна одержать верх в войне против США. Например, адмирал Суецугу Нобумаса, ставший главнокомандующим Объединенного флота в ноябре 1935 года, всегда пользовался популярностью среди молодых офицеров, провозглашая антиамериканские и антибританские взгляды; однако и он вряд ли, спроси у него император, уверенно пообещал бы поставить Америку на колени в случае войны.

Хори Тейкичи, глава бюро по морским делам во время Лондонской конференции 1930 года, не любил слушать разглагольствования министерских чиновников, охваченных массовыми настроениями, о «непобедимом флоте» Японии. «Вспомните, как англичане разгромили хваленую испанскую Непобедимую армаду, — говаривал он. — Один Бог знает, что произойдет с флотом, если сами моряки станут верить шумихе, раздутой в обществе». И действительно, в то время ни один профессиональный моряк на ответственном посту старался не пользоваться бездумно словом «непобедимый».

Каждый из них по своему рассуждению признавал, что японский флот преимущественно оборонительный; на тогдашних конференциях, участвовал ли в них морской генеральный штаб, морское министерство или флот, споры шли главным образом вокруг цифр и по вопросу, останется ли у Японии 60 или 70 процентов военной мощи двух ведущих держав.

Такая же точка зрения, видимо, превалировала внутри обеих фракций. Более «ястребиные» элементы среди моряков имели, однако, свои собственные, не обязательно эмоциональные точки зрения и теории, и с ними следовало по крайней мере ознакомиться.

В их видении морские силы в военное время должны расти в квадрате по сравнению с мирным временем. Таким образом, отношение 10:6 мирного периода изменится на 100:36, если принимать во внимание эффект передвижения флота. Это не позволит Японии атаковать Америку и победить, но, если вдруг американский флот выдвинется к японским берегам, Японии, чтобы избежать поражения, понадобится кораблей в пропорции, как минимум, 100:49, то есть доля кораблей, эквивалентная 70 процентам американского флота. Иначе флот не выполнит лежащих на нем обязанностей по защите страны. Потому среди этой группы было распространено убеждение: хватит уже конференций по разоружению, не следует привязывать себя на будущее к договорам и т. п.

Эти люди крайне критически оценивали Ямамото как до войны, так и в ходе ее и остались при своем мнении даже после окончания боевых действий. Хотя общепризнано, что его все любили и почитали, дело обстояло не совсем так. У него было немало врагов внутри флота, да и сегодня не так уж мало. Уверение, что Ямамото был чем-то вроде идола, обожаемого всеми моряками — его современниками, без каких-либо отклонений, — не более чем приятная выдумка.

Здесь возникает вопрос: а что сам Ямамото думал о договорах?

В течение 13 лет между Вашингтонской конференцией 1921–1922 годов и началом неограниченной гонки в строительстве кораблей Япония принимала участие в общей сложности в пяти международных конференциях по разоружению. За Вашингтоном последовали трехсторонняя конференция по морскому разоружению в Женеве (1927); Лондонская конференция по морскому разоружению (1930); конференция по разоружению в Женеве под эгидой Лиги Наций (1932—1933); предварительные переговоры 1934 года, о которых идет речь сейчас, и главная Лондонская морская конференция (1935). Ямамото имел прямое отношение только к двум — конференции 1930 года и предварительным переговорам 1934 года, — но со времени поездки в Лондон (1930) занимался исчерпывающим изучением вопроса разоружения.

Кроме того, он дважды посещал Штаты, и возможность увидеть своими глазами автомобильную индустрию Детройта и нефтяные месторождения Техаса убедила его (как он часто говорил), что участие Японии в неограниченной гонке вооружений с Соединенными Штатами неизбежно приведет ее к перенапряжению ресурсов.

Как видели Ямамото, Хори и Сигейоси, интенсивные споры в морской среде по вопросу о каких-то 10 процентах мало что значили; в самом деле, не верить же, что 70 процентов, которые требовали «ястребы», каким-то образом позволят Японии чувствовать себя в безопасности по отношению к американской угрозе.

Их отношение к уравнению «рост в квадрате» таково: если Япония и США вдруг начнут военные действия друг против друга и бросят всю имеющуюся военную мощь, флот 100-процентный окажется в состоянии сконцентрировать свои атаки на флоте 70-процентном, а атака этого последнего будет рассеяна среди превосходящей массы противника. Помимо этого, если принять во внимание способность соперника строить корабли после начала боевых действий и его промышленный потенциал в целом, то станет ясно, что 70 процентов постепенно упадут до 60, затем 50, 40, пока со временем не исчезнут полностью. То есть даже с флотом 70-процентным Японии следует придерживаться политики уклонения от конфликтов с Соединенными Штатами. Конечно, для Японии нежелательно заключать неблагоприятный для нее договор; но еще более нежелательно оказаться вообще без какого-либо договора. Международные переговоры всегда предполагают компромисс, и надо найти по возможности наиболее приемлемый для Японии компромисс, так, чтобы договор об ограничении вооружений мог существовать. По-видимому, таков основной подход Ямамото к этой проблеме.

Срок действия Вашингтонского морского договора заканчивался в 1936 году. Если бы любая из сторон за два года до этого срока известила о своем выходе из договора, он автоматически прекратил бы свое действие в том же 1936 году.

Подобным образом Лондонский морской договор, заключенный только на пять лет, истекал в 1935 году. В этом случае, однако, действовало соглашение, что для обсуждения будущего проблемы разоружения стороны созовут конференцию за год до окончания этого срока. И вот Англия предложила провести предварительные переговоры в Лондоне в 1934 году, с тем чтобы позволить пяти участникам — Японии, Англии, Америке, Франции и Италии — подготовить почву для нового соглашения по ограничению морских вооружений. Хотя формально участвовали пять стран, Франция и Италия как морские державы были на совершенно ином уровне, чем остальные три страны, а потому их голоса не имели большого веса.

В то время в Японии преобладало настроение, что нельзя придерживаться требований Вашингтонского и Лондонского договоров в их виде, и правительство Японии негласно склонялось к тому, что надо способствовать истечению Вашингтонского договора. Но видимо, оно не понимало, что Япония может остаться вообще без какого-либо договора. В этой связи интересно ознакомиться с тем, что говорят такие правительственные документы, как «Инструкции для имперского делегата» и «Политика имперского правительства в отношении предварительных переговоров по морскому разоружению». Там можно, например, найти такой пассаж:

С другой стороны, следующий отрывок гласит:

И опять:

Иными словами, правительство хотело бы избавиться от Вашингтонского морского договора и условий 5:5:3 и в то же время не навлечь на Японию проклятий международного сообщества за то, что первым озвучило эту идею. Лучшая возможность — это если бы все стороны, подписавшие договор, совместно известили о выходе из него, а потом объединились в создании нового, несколько более благоприятного для Японии, который не привел бы к нежелательной эмоциональной реакции.

Несмотря на весьма заносчивый тон, содержание документов само по себе не отличается особым экстремизмом. Инструкции учитывают мнение как дома, так и за рубежом, и иногда они выглядят почти скромными. Например, говорится об «избежании ненужного раздражения общественного мнения в заинтересованных странах» и «подготовке предпосылок для нового договора, достаточных для обеспечения безопасности нации и в то же время снижения, насколько возможно, бремени на обществе». Тогда какой конкретно новый договор о разоружении надеялась получить Япония после разрыва Вашингтонского морского договора? Она хотела ввести в практику принцип «неугрозы» и «ненападения»; форма его — определение Японией, Англией и США, возможно также с Францией и Италией, общего порога, который их морские флоты не превышают и который соблюдается всеми в равной степени. Упоминаемый предел максимально низок, наступательное оружие запрещено, а каждая страна сконцентрирует усилия на совершенствовании оборонительного оружия.

По этой причине японское правительство поручило Ямамото заняться демонтажом всех авианосцев. Согласилось в качестве предмета сделки на переговорах предложить даже демонтаж всех тяжелых кораблей. Это весьма решительные меры, и какое-то время Ямамото не был убежден, что Британия и Америка примут предложения в таком виде. Более того, сам он верил, что однажды авиация станет доминировать во флоте; таким образом, идея Токио использовать ликвидацию тяжелых кораблей в качестве козыря на переговорах, при этом целясь главным образом в авианосцы, могла ему показаться странной. Однако, назначенный представителем Японии, он, как слуга народа, не мог позволить себе никаких сделок, уходящих далеко в сторону от линий, указанных в инструкциях правительства. (Позиция Ямамото в Лондоне несколько походила на тактику Номуры Кичисабуро в Вашингтоне как раз перед тем, как разразилась война. Последний предпринял усилия в поисках компромисса с Англией и США в пределах имевшихся у него инструкций, а также чтобы подготовить фундамент для заключения нового договора.)

Начиная с конца октября состоялся ряд встреч. Английскую сторону представляли премьер-министр Рамс Макдональд вместе с министром иностранных дел Саймоном, первым лордом Адмиралтейства Айрес-Монселлом, начальником штаба военно-морского флота Чатфилдом, его заместителем Литтлом и советником министерства иностранных дел Крейгом. Последний из перечисленных, сэр Роберт Крейг, три года спустя отправился в Японию послом.

Америку представляли посол Норман Дэвис и глава морских операций Стендли. Так что делегацию Японии ожидала работа с обеими делегациями, состоявшими из министров или послов и моряков в ранге адмирала. От Японии был Мацудайра, но главный представитель флота Ямамото лишь контр-адмирал; 15 ноября в ходе работы конференции он произведен в чин вице-адмирала, но все равно оставался ниже рангом.

Хотя и ниже чином, Ямамото своими способностями, а еще и своей искренностью заслужил высокую репутацию еще со времен своего визита в Лондон в 1930 году с делегацией, возглавлявшейся Такарабе и Сакондзи. Кайя Окинори, также принимавший участие в конференции 1930 года в качестве представителя министерства финансов, говорил о Ямамото: «Каким бы ожесточенным ни был спор, он никогда не проявлял упрямой гордости, но и не стремился просто понравиться. Беседа с ним никогда не оставляла неприятного осадка». Вполне возможно, что на послов и делегатов других стран он производил такое же впечатление. Общаясь с иностранцами, он не врал и не изрекал банальностей, как и при контактах с японской прессой. Ему в самом деле удалось рассеять бытовавшее мнение о японцах как о людях, которым нельзя доверять: двусмысленная улыбка на лице — и нечто совсем другое в мыслях. Именно это позволило ему, всего лишь вице-адмиралу, оказаться на равной ноге с выдающимися фигурами из британской и американской делегаций.

Сохранились записи дискуссий (в основных моментах) с американцами и англичанами, но вдаваться сейчас в детали не имеет смысла. Манера Ямамото выражаться отличалась резкостью, но он мог быть и любезен (если видел в этом необходимость) и при надобности настаивать на своей точке зрения без страха и колебаний. Эномото Сигехару, сопровождавший его, считает, что Ямамото обладал непринужденной манерой поведения. Хорошо владея английским, умел отстаивать свою точку зрения на коктейлях и других подобных встречах. Но в важных вопросах неизменно пользовался японским, и Мизота был его переводчиком. «При переводчике имеешь в два раза больше времени, — говорил Ямамото, — и возможность наблюдать за собеседником и рассчитывать свой следующий ход».

Однажды, как свидетельствуют архивы, американцы задали Ямамото вопрос: «Если Японию удовлетворяло соотношение 5:5:3 на Вашингтонской конференции, почему она начала жаловаться сейчас?» В ответ он сослался на успехи (вдаваясь в детали), достигнутые в авиации, на технические новшества при заправке кораблей в открытом море: раньше была иная ситуация, а расстояния в океанах сократились. Ныне уже невозможно сохранять стратегический баланс при старых пропорциях, даже в морях, омывающих Японию.

В другом случае американцы возражали, что равная морская мощь вовсе не означает автоматически равной безопасности, и предположили, что соотношение 5 : 3 не представляет угрозы для Японии. «Если американские пять не угроза для японских трех, — возразил Ямамото, — то наверняка японские пять не представят угрозы американским трем».

Вся эта полемика, однако, полна обмана и уверток, а цель — подготовить новое соглашение, насколько возможно, выгодное для Японии; отсюда не следует, что каждая фраза точно отображает личное мнение Ямамото по данному вопросу.

До сих пор сохранились два письма Ямамото, отправленные Миве Йоситаке из «Гровенор-Хаус» в Лондоне. Мива, упоминавшийся ранее, служил младшим помощником в бытность Ямамото морским атташе в Америке и был его фаворитом среди других подчиненных адмирала. К тому же он прирожденный летчик. Первое из двух писем короткое и касается таких незначительных вещей, как результаты игры Ямамото в бридж с американским начальником морских операций; но второе заслуживает того, чтобы процитировать его полностью, поскольку дает, по-видимому, верное представление об образе мыслей Ямамото.

Это письмо датировано 10 ноября 1934 года. Интересно, что Ямамото имел в виду, говоря о «глупых взглядах»; вполне возможно, хотел выразить нечто большее, чем самоумаление, принятое в японском языке, когда речь идет о собственном мнении. Оставшиеся в живых друзья Ямамото сходятся на том, что это, очевидно, «базовая политика императорского правительства», которую он обязан разъяснять. Еще одно становится ясно из этого письма: Ямамото все еще видел будущее Японии в розовом свете, — при этом неоднократное употребление слова «осмотрительность» вызвано страхом, как бы Япония не повторила путь, пройденный Германией в Первой мировой войне.

Ни Британия, ни Америка вовсе не были расположены принять японское предложение по установлению общих лимитов военной мощи. И все же существовала незначительная разница между отношением этих стран к японскому плану. Британский подход сравнительно дружественный и открытый для компромисса, в то время как Америка соблюдала дистанцию и не проявляла гибкости. И даже в этом случае американский представитель Норман Дэвис в частной беседе жаловался на проницательность Ямамото: «Не знаю, то ли это потому, что я по положению уступаю Хьюджесу, то ли потому, что Ямамото выше Като, но если в Вашингтоне превосходство осталось за нами, то на этот раз Ямамото начинает нас одолевать». Упомянутый Като не кто иной, как Като Томосабуро, полномочный представитель Японии на Вашингтонской конференции. Хьюджес — государственный секретарь США Чарлз Хьюджес, председатель Вашингтонской конференции.

В отличие от Японии Америка и Англия предпочитали не менять своих представителей на шедших чередой конференциях, посвященных одной и той же проблеме. Норман Дэвис за 14 лет до этого, в 1920 году, работал на американо-японской конференции по вопросам связи и, похоже, уже тогда оценил потенциал Ямамото. Говорят, что он, в то время помощник государственного секретаря, даже поинтересовался у посла Шидехары, что это за морской офицер — помощник посла, и в ответ сказал:

— Да, есть достойные люди в японском флоте!

Роберт Крейг из британского Форин Офис также придавал Ямамото большое значение. По прибытии в Токио, в сентябре 1937 года, в ранге британского посла он наделал шуму, позвонив частным образом заместителю министра Ямамото даже до звонка собственному министру иностранных дел. (Это, кстати, дает материал для размышлений тем, кто клевещет на Ямамото, называя его вассалом Британии и США.)

У представителей Англии, включая советника Крейга, конечно, были свои личные причины для благожелательного отношения к Японии. Существовало два различных взгляда на то, какой курс следовало избрать Англии. Одна сторона считала, что следует оставить Вашингтонский морской договор таким, какой он есть. Другая, и она, кажется, преобладала, полагала, что Британия, традиционно ведущая морская держава, в Вашингтоне вдруг оказалась на равных с новичком Америкой. Пойдут дела и дальше таким образом — Британия рискует в конце концов оказаться позади. На переговорах между Японией и Британией 30 октября министр иностранных дел Саймон выразил большую тревогу: Япония объявит о своем намерении покончить с Вашингтонским морским договором, другие страны останутся вообще без договора, и это приведет к необузданной гонке вооружений. «Америка в данный момент, — добавил он в предупреждении Японии, показывая, что в действительности у него на уме, — располагает огромнейшими ресурсами и невероятно богата, а президент, как я слышал, намерен, если Вашингтонский договор разорвут, затратить огромные деньги на строительство боевых кораблей. Учитывая американский национальный характер, это будет исполнено. Англия осудит такие действия, так как не имеет ни малейшего намерения вступать в гонку с Соединенными Штатами в кораблестроении».

Япония часто использовала термин «национальный престиж» — Британия предпочитала столь же частое употребление слова «уязвимость». Первое, естественно, касается ущерба японской гордости, если Японии как одной из трех морских держав разрешат иметь только 60 процентов от мощи двух других. Британия сама придавала большое значение «национальному престижу», и ее представители заверяли Японию в своем полном понимании ее позиции.

Однако Британия в то же время утверждала, что «уязвимость» той или иной нации варьирует в зависимости от ее положения. Пусть принят японский план — тогда такие уязвимые нации, как Британия, окажутся в тех же рамках военной мощи, что и другие, сравнительно неуязвимые страны; британцев беспокоило, какие гарантии получат взамен страны высокоуязвимые.

Переводя слово «уязвимость», Мизота, очевидно, использовал японский термин, означающий «слабость» или «хрупкость». В этом случае не отражается первоначальный смысл выражения «ахиллесова пята»; но Ямамото сам почти наверняка ухватил смысл слова в оригинале — к тому же слово «уязвимый» часто используется в бридже.

Что касается Америки, тут, с другой стороны, следующие признаки: она надеется загнать Японию в такую позицию, чтобы ей пришлось в одиночку объявить о выходе из Вашингтонского морского договора. Тогда можно возложить всю вину за неудачу переговоров по разоружению на Японию. При «бездоговорном» этапе безудержной гонки морских вооружений трудности переживали бы Япония и Англия; Америку подобный вариант задел бы незначительно. Очевидно, Ямамото уловил это и опасался угодить в американскую ловушку. Свою единственную долговременную альтернативу он видел в опоре на Англию, относительно мягче расположенную к Японии, в поисках каких-то путей компромисса для обеих стран.

И все-таки не стоит воображать, что дни Ямамото в Лондоне были целиком отягощены заботами и формальностями. На конференции — в сущности, это предварительные переговоры — царила атмосфера непринужденная и, несмотря на относительно негибкую позицию американской стороны и отдельные столкновения мнений, временно прерывавшие ход переговоров, в общем, спокойная и дружеская. Ямамото удалось насладиться своим пребыванием в Лондоне; он с готовностью посещал коктейли и ужины, устраиваемые представителями других стран, делал покупки в Лондоне (купил себе высококлассную трость змеиного дерева) и играл в бридж с американским и британским начальниками штабов и морских операций (между прочим, обыграл адмирала Чатфилда на двадцать фунтов).

Однажды в субботу, в ноябре, его пригласили в официальную резиденцию премьер-министра в Чекере на обед, который давал Рамсей Макдоналд, и возник вопрос, что следует надеть японским гостям. Мацудайра собирался прибыть в утренней одежде, но морской атташе Ока возразил, что они будут глупо выглядеть в такой одежде на субботней встрече, посему они в конце концов остановились на черных пиджаках и полосатых брюках. Когда они приехали в Чекере после дороги длиной 38 миль по прекрасной осенней местности, их встретил Рамсей Макдоналд — в широких спортивных брюках гольф.

Дочь Макдоналда, вдовца, Мэри действовала на правах хозяйки. Сам премьер-министр, намного старше Ямамото, вел себя весьма сердечно; как говорит Эномото, оба почти признали сходство своих характеров.

Их также пригласил к себе домой Дэвид Ллойд Джордж. Бывший премьер — первый британский премьер-министр, скромного происхождения, известный некоторой грубостью речи и манер, — имел к тому времени очень плохое зрение. Сожалея, что не может видеть лицо Ямамото, он спросил, можно ли до него дотронуться; Ямамото пришлось стоять неподвижно, пока Ллойд Джордж касался черт его лица волосатой рукой, похожей скорее на лапу медведя.

Как-то в Лондоне, когда закончились дневные переговоры (или официальный ужин), Ямамото с коллегами заехали в свой офис в японском посольстве на Портлендсквер, чтобы обсудить между собой дела, а потом вернулись в свой отель на Гровенор-сквер. К тому времени они уже устали, но Ямамото заставил Эномото, Мицунобу и Мизоту сесть за покер или бридж до трех часов утра, — как обычно, когда у него шла игра. Мицунобу, он всегда проигрывал, попробовал отделаться пораньше и положил на стол банкнот в один фунт, объявив:

— Когда я его проиграю — иду спать!

Каждый день приносил кучу писем из Японии. Ямамото отвечал на все, даже на письма учеников начальной школы, которые спрашивали, «все ли он делает для своей страны». А вечера заняты игрой, так что для писания ответов на письма и для работы над документами у него оставались только утренние часы. Некоторые удивлялись, как это Ямамото ухитрялся писать так много писем. Существует теория, что писание писем позволяло ему, холостяку до и во время войны, ослабить чувство одиночества. Другие утверждают, что письма служили ни больше ни меньше как средством завоевания популярности.

В любом случае факт, что он всегда отвечал, даже на письма детей.

Если Мизоте и Эномото случалось при чтении газет за утренним кофе наткнуться на что-то интересное, они несли эти материалы в кабинет Ямамото. Сами они еще не успели снять ночные пижамы, но Ямамото, уже в темном костюме, сидит за своим письменным столом и готовится к дневным переговорам или пишет свои извечные письма. Часто они удивлялись, когда вообще он находит время поспать. Сам Ямамото заявлял, что, как военный человек, он может, если надо, обходиться без пищи и отдыха; и действительно мог оставаться несколько дней на ногах, имея на сон лишь четыре часа.

Однажды утром, в декабре, Ямамото проявил немалую тревогу, когда Эномото случайно заметил, что ему приснился сон про Хори Тейкичи, — принял это за дурной знак. Странно, кажется: такая рационально мыслящая личность, как Ямамото, столь суеверен, придает значение снам. Но ведь известно, что есть люди (особенно это относится к тем, кто, как Ямамото, любит азартные игры), которые обладают способностью чувствовать — в состоянии бодрствования или сна, — что происходит с близкими им. Так или иначе, Хори оставался в мыслях Ямамото с тех пор, как они покинули Токио; если уж упоминания Эномото о своем сне оказалось достаточно, чтобы так его встревожить, поневоле подумаешь: ему пришло четкое предупреждение — что-то случится с его другом. Хори, однокашник Ямамото по Морской академии, был одним из самых доверенных и любимых товарищей. Среди бесчисленных писем Ямамото, что еще сохранились, те, где истинно обнажается его душа, адресованы либо Хори, немногим другим близким друзьям, либо одной-двум близким женщинам. По свидетельству Эномото, «только Хори удалось так преуспеть в обуздании и облагораживании зарвавшегося „деревенского самурая“ из Нагаоки».

В 1933 году Хори стал вице-адмиралом — на год раньше Ямамото; разделял его взгляды и «ястребами» рассматривался даже с большим презрением. Примерно в то же время члены «флотской» фракции с адмиралом Като Кандзи во главе провели ряд совещаний (в ресторане в Акасаке), где замыслили опрокинуть раз и навсегда всех сторонников сохранения договора. Некоторые из участников этих встреч, как видно, готовились прибегнуть к весьма решительным мерам.

В январе 1933 года Осуми Минео, по словам Цунода Дзуна, «приспособленец Осуми», стал морским министром и из уважения к фракции, возглавляемой Като Кандзи, Суецугу Нобумасой и Такахаси Санкичи, потворствовал падению ряда офицеров фракции соперников, созданной Като Томосабуро. В их число входили Яманаси Кацуносин, а также Танигучи Наоми, Сакондзи Сейзо и Терасима Такеси. Наконец, Хори Тейкичи 10 декабря 1934 года вдруг снят со своего поста, а 15 декабря уволен в отставку.

Перед отъездом из Токио Ямамото замолвил слово за Хори перед министром и принцем Фусими, начальником морского генерального штаба. Ответ принца — он никогда не вмешивается в назначения; тем не менее в конце концов он как раз это и сделал, поддавшись уговорам «ястребов» в морском генеральном штабе поверить сплетням про Хори, и санкционировал его отставку. (Клеветники утверждали, что Хори виновен в трусости, как командир японской флотилии во время «шанхайского индицента». Никаких иных деталей не дано. Однако факт, что при обстреле береговых батарей на побережье Центрального Китая в поддержку сухопутных сил Хори задержался с открытием огня; имелись сведения, что поблизости от батарей находится несколько гражданских лиц. Позднее, во время корейской войны, когда японский Красный Крест начал кампанию поставок крови для сил Объединенных Наций, именно Хори задал вопрос, почему Красный Крест должен снабжать кровью только войска Объединенных Наций, а северокорейских и китайских солдат — нет; такая дискриминация, заявил он, противоречит духу Красного Креста. Подобные эпизоды проясняют суть прежних обвинений в его адрес.)

Когда Ямамото в Лондоне понял из сообщения Йоси-Ды Зенго, главы бюро по морским делам, что сон Эномото о Хори и впрямь означал плохое предзнаменование, он немедленно написал Хори письмо, в котором осуждал его отставку и «дело Сакано» как свидетельство возрастающей на флоте тенденции к пассивности и уступчивости в отношении требований армии.

«Дело Сакано» относится к событию, происшедшему в июне того же года: адмирала Сакано Цунейоси, руководителя департамента пропаганды бюро по морским делам (впоследствии отдел информации), навлекшего на себя гнев морского министра, сместили с поста. Сакано, одногодок Ямамото, окончил Морскую академию на год позже Ямамото и Хори, чьи взгляды разделял. (Ныне живет и здравствует, в летах весьма преклонных.) «До „маньчжурского инцидента“, — говорит он, — флот четко отличался от армии, но в конце концов стал тем же самым». На вопрос относительно договора о разоружении отвечает: «Все эти споры велись просто потому, что Японии не разрешалось иметь несколько дополнительных процентов тоннажа — как будто это означало ее поражение. Те, кто в этих спорах участвовал, озабоченные идеей войны, не отдавали себе отчета в том, каковы национальные ресурсы в целом. Лично я уверен — их действия неверны».

Само событие произошло 1 июня, в день, когда армеец Угаки Казусиге, все еще генерал-губернатор Кореи, прибыл в Токио по случаю кампании выдвижения его на пост премьер-министра. Известная в армии фигура, он проявлял активность за кулисами политики и имел врагов как в армии, так и среди «ястребов» на флоте; адмирал Като Кандзи особенно его не любил.

В ответ на вопрос репортеров морского министерства Кокучаи о его взглядах на эту проблему Сакано сделал заявление, в котором утверждалось, что флот — «чистый лист» (то есть не отягощен предрассудками) в этом вопросе. Кокучаи как бы представлял в миниатюре флот, расколотый на «флотскую» и «договорную» фракции; волею судьбы в тот день работал репортер, разделявший взгляды «флотской» фракции, и потому написанная им статья трактовала высказывания Сакано так, что выходило, будто флот поддерживает Угаки.

Морской министр Осуми Минео навестил серьезно в то время больного адмирала флота Того, героя Русско-японской войны, у него дома. Прочитав статью, Осуми впал в бешенство и, пригласив к себе начальника бюро персонала, приказал ему подготовить документы для увольнения Сакано в отставку. В тот вечер Сакано посетил частную резиденцию Осуми, намереваясь объяснить ему ситуацию, но все, что он сумел выжать из министра, — нельзя говорить вещей, порочащих адмирала Като, военного советника.

Сакано, член «договорной» фракции и земляк Угаки, воздержался от прямой его защиты, и его первоначальное заявление — а оно всего лишь отрицало возможность каких-либо страстей на флоте против Угаки — в конце концов восприняли как нарушающее принцип невмешательства офицеров флота в политику; поэтому его сняли с поста и сделали предупреждение. К Сакано прибыл посланец с распоряжением от начальства не появляться на публике как можно дольше и с обещанием «в скором времени исправить положение». Когда Сакано рассказал Хори об этом обещании, тот расценил его как чушь. Вполне уверенный, что его переведут на другую должность, Сакано вместо назначения на какую-нибудь малую морскую базу вдруг оказался в списке отставников, а вместе с ним и Хори.

Так в общем выглядело «дело Сакано», которое сильно опечалило и встревожило Ямамото, особенно когда та же участь постигла Хори, одного из его ближайших друзей. Ямамото оценил эти увольнения как «совершенную глупость» и потребовал объяснения: «Что более важно для флота — эскадра крейсеров или такой человек, как Хори Тейкичи?» Заявил также, что потерял всю энергию и энтузиазм в работе, — он и в самом деле казался таким подавленным, что это вызывало тревогу.

Как только Ямамото узнал о происшедшем, он догадался, что стояло за этими событиями, и его отвращение к сторонникам «флотской» фракции, уволившим Хори, оставалось с ним до конца жизни. Нагумо Чуичи (позже главнокомандующий сил, атаковавших Гавайи) был заодно с теми, кто увольнял Хори; в заявлении, протестующем против Лондонского морского договора, имя Нагумо появилось рядом с именем Суецугу Нобумасы. Таковы факты, и их следует помнить, ибо они проливают свет на Дальнейшие события.

И все же возникает вопрос: в долговременной перспективе вся эта борьба во флоте не есть ли лишь результат разногласий во взглядах на стратегию и на договор об ограничениях? Один ныне здравствующий вице-адмирал говорит нечто небезынтересное на этот счет:

«Это только моя собственная мысль, но мне кажется, что вопросы должности, гордости и военных пенсий играют какую-то роль в создании атмосферы, которая сейчас превалирует. Адмирал обычно живет комфортно — может себе позволить держать две-три служанки и иметь в своем распоряжении служебную машину министерства; но как только он уволен в отставку — всему этому приходит конец. Флотский адмирал сохраняет за собой звание на всю жизнь, однако адмиралы, как правило, уходят в отставку, насколько я помню, в 65 лет, каждый независимо от работоспособности обязан оставить службу по достижении этого возраста. Если этот человек — личность сильная и все еще любит земные блага, а у него отставка на носу, он непременно начинает противиться неизбежному. В отличие от лидеров бизнеса лишь у немногих адмиралов есть какие-то сбережения; естественно поэтому, что они, как все живые существа, стремятся сохранить за собой работу как можно дольше. Для этого надо иметь нескольких протеже, которых можно по-разному использовать, оказать на них давление, и, конечно, свалить своих соперников. В армии в самом деле происходило нечто близкое к этому: офицеры среднего звена оказывали влияние на своих вышестоящих начальников. По этой причине я иногда настоятельно утверждал, что правительству следует пересмотреть положение с пенсиями для военных; но мне неизменно отвечали: в такой бедной стране, как Япония, это неосуществимо».

В Лондоне переговоры шли в течение всего ноября и декабря. Британцы проявляли желание избежать тупика и найти путь к компромиссу. Предложили даже, если невозможно договориться о количественных ограничениях, подписать соглашение, касающееся по крайней мере качественных: например, ограничить тоннаж отдельных кораблей и калибр их пушек — это средство замедлить гонку вооружений. Тем не менее американская делегация настаивала, что Лондонский морской договор следует изменить, а Вашингтонский морской договор — в принципе сохранить. С наступлением декабря американцы стали пользоваться Рождеством как предлогом для возвращения на короткое время домой. Ямамото говорил, что, даже если переговоры будут приостановлены, лучше зафиксировать дату повторного созыва конференции, и предлагал продлить перерыв до марта следующего года; сам он на это время намеревался вернуться в Японию. Но американцы ответили неопределенно: мол, не имеет смысла устанавливать дату ради даты; 20 декабря посол Дэвис, начальник морских операций и остальная часть делегации покинули Лондон и направились домой.

В последующий период предстояло продолжить неофициальные переговоры между Японией и Британией; на каком-то этапе договорились: возможно некое решение — включить японские предложения в британский компромиссный план, а Британия пусть уговорит Америку согласиться с результатом.

Как Ямамото и обещал на прощальном ужине в Токио, он редко обращался за свежими инструкциями домой, но дважды в декабре — одиннадцатого и двадцать пятого — обстоятельства потребовали от него послать запрос в Токио, чтобы узнать мнение правительства. Однако за это время в домашней атмосфере произошли неуловимые перемены. Хотя кажется, что власти предержащие на флоте сохраняли трезвость рассудка, но молодые офицеры — «ястребы» и отставники — создали особый климат, шумно, заявляя: оставить все на откуп Ямамото -г- он соблазнится давать обещания от имени Японии, и страна на очередной конференции в будущем году окажется связанной по рукам и ногам. Это мнение отражено в ответах из Токио на запросы Ямамото, ожидавшего дальнейших инструкций; от этих ответов определенно веяло холодом, и в них подразумевалось: раз уж в переговорах наступил перерыв, ему не следует брать на себя слишком много.

Тем не менее Ямамото не прекращал своих усилий до Нового года. Британская сторона тоже, по всей видимости, не желала сдаваться.На главной конференции,в 1935 году, место Ямамото в Лондоне должно было перейти к Нагано Осами, человеку, как считали в его окружении, совершенно иного типа. Но к этому времени и Англия, и Америка уже оставили надежды на успех конференции. Теперь она расценивалась как формальность, не более, и стало ясно, что решающим периодом для разоружения на море — определившим, будет мир жить с договором или ринется в неограниченную гонку, строить военные корабли, — оказались те три месяца (начиная с октября 1934 года), в течение которых Ямамото проявил такую настойчивость.

В середине января 1935 года, через день после того,как было принято решение прервать даже неофициальные переговоры с Британией, начальник штаба флота Чатфилд позвонил Мизоте частным образом и попросил устроить еще одну встречу с Ямамото. Однако настаивал, чтобы это происходило в обстановке строгой секретности и даже сам Мизота не присутствовал. Рано утром наследующий день Мизота — до сих пор он ни разу не оставлял Ямамото одного — выехал в автомашине главы делегации, одетый в широкие спортивные брюки для игры в гольф (нехватка двух пальцев на руке не позволяла Ямамото надежно держать клюшку, и он никогда не играл в гольф). В вестибюле отеля дежурили репортеры, и немало; увидев, что переводчик Ямамото удалился на машине, они разошлись, уверенные — ничего существенного сегодня уже не произойдет.

Несколько позднее Ямамото вызвал такси и тоже уехал на неофициальную встречу с Чатфилдом. Не осталось сведений, о чем беседовали эти двое. Наверняка, однако, никакого соглашения они не достигли. Ямамото и сопровождающие его лица покинули 28 января «Гровенор-Хаус», отель, где провели три месяца; посол Мацудайра проводил их до вокзала Виктория; там они сели в поезд, начав первый этап путешествия в Японию через Сибирь.

В этой поездке в Европу Ямамото не останавливался ни в Париже, ни в своем любимом Монако. Но провел одну ночь в Берлине, о чем его попросил японский посол в Берлине Мусанокодзи Кинтомо. Эта просьба, правда, и сходила не от самого посла, а (косвенным образом) от нацистских лидеров. После войны Мусанокодзи опубликовал свои воспоминания о Ямамото, не всегда точные в деталях, но крайне интересные; следующий эпизод взят из них.

Шел второй год захвата власти Гитлером, и Риббентроп — бывший виноторговец, ставший позднее германским министром иностранных дел, но в тот момент еще рядовой член НСДАП — уже пользовался большим влиянием внутри партии. Он тоже, но не так, как Чатфилд или Норман Дэвис, очень хотел знать, чем Ямамото занимался в Лондоне. Когда там проходили предварительные переговоры по разоружению, Риббентроп, посовещавшись с морским министром, задумал организовать остановку Ямамото в Берлине на его обратном пути для встречи с Гитлером. С этой целью он отправил секретаря в Лондон — выяснить, что происходит на переговорах, и в то же время напрямую переговорить с Ямамото и предложить ему посетить Берлин для предполагаемой беседы с Гитлером.

Ямамото не проявил особого энтузиазма в ответ на это предложение. Как и Йонаи Мицумаса, он, видимо, относился с глубоким подозрением к Германии, по крайней мере к той, что находилась под властью нацистов, — почти наверняка по этой причине Риббентроп так хотел завлечь его в Берлин. Помимо его прямого контакта,немцы обратились в японское посольство с просьбой организовать встречу. Несколько раз Мусанокодзи обсуждал этот вопрос с немцами; наконец, за день до отъезда Ямамото и его группы, позвонил в японское посольство в Лондоне. Вначале говорил с Мацудайрой, затем пригласил к телефону Ямамото:

— Думаю, вам неплохо бы встретиться с Риббентропом и морским министром. Что касается Гитлера, знаю ваше к нему отношение и сам считаю, что встречаться вам — не лучшая идея, поэтому предлагаю просто нанести этим двоим визит вежливости.

Ямамото согласился с рекомендациями и на следующий день поездом через Голландию приехал на берлинский вокзал Фридрихштрассе. «Когда он приехал на вокзал, — пишет в последствии Мусанокодзи, — он улыбался, но не произнес ни слова. Я представил его Риббентропу, а потом морскому министру; ответы его, четкие, чеканные, производили на собеседников хорошее впечатление, но он не предпринимал абсолютно никаких усилий, чтобы добровольно задерживаться на затрагивавшихся темах разговора. В этом отношении он походил на Йонаи. Но у меня сложилось впечатление, что Ямамото значительно остроумнее». Несомненно, Ямамото настроился держать язык за зубами и не произнести ничего, что немцы бы могли воспринять как обещание. Как мы увидим позднее, несмотря на вежливые беседы между японскими и германскими моряками в этом случае, Ямамото, став заместителем министра, энергично противостоял Трехстороннему пакту между Японией, Германией и Италией.

В тот вечер в японском посольстве дали частный ужин в честь Ямамото и его группы. И опять Ямамото замкнут и молчалив. Но когда разговор каким-то образом перешел на бридж, покер и азартные игры, он вдруг преобразился и стал вовсю разглагольствовать.

После одной ночи, проведенной в Берлине, делегация пересекла Польшу и очутилась на территории России; в Москве сели на поезд, следовавший по Транссибирской магистрали.

Во время этой бесконечной поездки Ямамото проводил дни и ночи за покером и бриджем с партнерами Эномото, Мицунобу и Мизотой. В это очень холодное время года поезд подолгу стоял на каждой станции для осмотра подвижного состава и очистки льда, накопившегося на днище вагонов. В Новосибирске ожидал японский консул с большой порцией суши, приготовленного его женой. Когда поезд наконец прибыл, он вместе с женой поспешил в купе Ямамото, где обнаружил гостя в разгаре карточной игры с коллегами — повсюду вокруг разбросаны карты. Ямамото сердечно поблагодарил за посещение и насладился типично японским деликатесом, возникшим посреди сибирской зимы.

Как только пересекли границу с Маньчжурией, проходящий поезд стали встречать и выражать свои добрые чувства группы людей. 7 февраля Ямамото с коллегами отбыл из Маньчжурии в Харбин, проехав через Корею, а в полдень 12 февраля 1935 года вернулся после пятимесячного отсутствия в Токио — там шел легкий снег. Большая группа официальных лиц, включая морского министра Осуми и министра иностранных дел, приехала на Токийский вокзал, чтобы приветствовать его возвращение; однако Ямамото и Осуми, должно быть, говорили друг другу необходимые слова с неоднозначными чувствами. На платформе стояли и женщины из квартала Симбаси, и друзья, с которыми Ямамото учился в Гарварде, — идя мимо, он, пока никто не видел, показал им язык.

Начальник вокзала провел его через подземный путь к главному входу в вокзал, где Ямамото ожидала машина, чтобы отвезти во дворец, — там ему долженствовало оставить свое имя в книге посетителей. Но когда он увидел, что жители Токио выстроились вдоль дороги от вокзала, возле Маринучи и ворот Вадакура, он вышел из машины и направился пешком к входу во дворец. Это можно интерпретировать двояко: либо он отзывчивый человек, всегда готовый ответить на добрые чувства к нему; либо подлаживался под вкусы толпы. А возможно, и того и другого понемногу.

Два дня спустя, 14 февраля, он прибыл в морское министерство, чтобы представить Осуми официальный отчет в присутствии принца Фусими, начальника штаба флота. После обеда он зачитал подобный отчет на заседании военных советников. Его официальный рапорт императору датирован 19 февраля. Долгое время нельзя было найти ни оригинала, ни копии этого документа и считалось, что он уничтожен, случайно либо намеренно, во дворце или в морском министерстве сразу после окончания войны, в неразберихе; но в конце концов одна копия обнаружилась — в кипе документов в прежнем генеральном штабе сухопутных войск. Документ очень длинный; опуская целиком разделы, где идет речь о прогрессе в предварительных переговорах, процитирую заключительную часть:

Наиболее вероятно, сущность того, что хотел сказать Ямамото, содержится в этом последнем разделе. В прошлом морской офицер, ныне занятый изучением этого вопроса, придерживается мнения, что доклад императору заключал в себе значительно больше, чем это выглядело внешне. Твердое отрицание, что наличествует какой-либо сговор между Британией и США оказать давление на Японию или лишить ее голоса, представляло собой сильный протест (как он считал) против основных настроений дома в то время и против безответственных домыслов.

В результате своей пятимесячной поездки в Лондон Ямамото вдруг стал знаменит, но после возвращения домой отношение к нему лидеров морского флота явно недружественное. Морской министр Осуми, например, не сделал даже серьезной попытки выслушать то, что мог бы ему сообщить Ямамото.

Что касается инструкций, данных Ямамото при отплытии в Лондон, говорят, император заявил премьер-министру, что с учетом требований армии не должно быть альтернативы согласию с тем решением, которое она предусматривает. Однако он надеялся, что разрыв Вашингтонского морского договора будет произведен таким образом, чтобы не раздражать без нужды великие державы. Вероятно, в своем докладе императору Ямамото старался по крайней мере заставить Хирохито понять, что необходимо избежать ситуации без договора, что в этом направлении требуются терпеливые усилия и ошибочно позволить увлечь себя болтовней уволивших Хори больших чинов, намеренных любой ценой покончить с договором об ограничении вооружений.

Младший офицер Йококава, бывший в Лондоне с Ямамото и его группой, вернулся в Иокогаму 12 марта, как раз на месяц позже делегации. В одиночку отправился он из Лондона в Париж, где по заданию Ямамото и других лиц сделал различные покупки, а затем в Марсель и на борту «Катори-мару» отплыл через Суэц в Японию. Перечень предметов, которые он заказал через японского агента в Париже, включал три дюжины тюбиков с губной помадой — для капитана второго ранга Мицунобу (симпатичного молодого человека; Йококава признается, что задавал себе вопрос, кто же счастливые получатели подарков), десять больших и тридцать маленьких флаконов одеколона — для Ямамото и Мицунобу вместе — и тридцать три коробочки пудры фирмы «Коти». И все же, несмотря на впечатляющую щедрость Ямамото в приобретении интимных подарков для женщин — и несмотря на его увлечение азартными играми, — у Йококавы осталось в Лондоне впечатление о Ямамото как о вечно печальном, одиноком человеке. Оно не изменилось и после того, как Ямамото вернулся к прежней работе в бюро по морским делам в Токио.

В его неярко освещенном кабинете в морском министерстве, окаймленном книжными полками, Ямамото в самом деле выглядел угрюмым и раздражительным. Формально прикрепленному и к морскому министерству, и к морскому генеральному штабу, ему на практике оказывалось нечего делать. По всей вероятности, это один из самых бесплодных периодов в его карьере. Существенно, что Ямамото в этом году приезжал в Нагаоку четыре раза, иногда оставаясь там до двух недель. Будь у него работа, он ни в коем случае не относился бы к своему положению с таким безразличием. Некоторым морским «ястребам» хотелось бы пойти дальше и уволить его раз и навсегда; Ямамото и сам часто в то время размышлял, не уйти ли в отставку.

Дзен, священник в храме Хасимото Зенган в Нагаоке, говорит: «Когда кто-нибудь сидит за столом напротив него, возникает ощущение, что он выкладывает все свои внутренние переживания перед собеседником со словами: „Вот, бери все, что хочешь“». И добавляет: «Правда, в каком-то отношении трудно узнать его по-настоящему. Когда он становится легкомысленным — никто его не перещеголяет, и все равно в нем жесткая строгость, нечто почти внушающее страх». Беседуя в то время с Ямамото, Дзен косвенно ощущал сильное недовольство высших чинов на флоте результатами предварительных переговоров на Лондонской морской конференции.

Руководители и члены делегаций, которых Япония посылала на международные конференции, вначале в Лондон, потом в Женеву, неизменно люди больших способностей и компетенции, но все они без исключения по возвращении в Японию попадали в опалу, их увольняли с работы на основании мелких нарушений или чего-либо подобного. В подобном положении оказался и Ямамото. Лишь немногие на флоте симпатизировали ему и возмущались происходящим с тем, кто сам прежде всего не желал ехать с такой миссией; но ничего не делалось, чтобы ему помочь.

Когда Хори Тейкичи уже уволили в отставку, а самому Ямамото оказали холодный прием, у него появились мысли сдаться и, как он иногда говорил близким друзьям, «уехать в Монако и стать игроком».

Согласно выведенной самим Ямамото формуле игры, он мог бы за год-два накопить хорошие деньги. Каждыте два-три года японские тренировочные суда уходили в плавание к берегам Европы. Выигранные деньги, утверждал он полушутя, использовал бы на материальную помощь молодым кадетам, приплывающим в Европу в доброе время.

Хори отчаянно старался отговорить Ямамото от отставки. «Что будет с флотом, если ты уйдешь?» — спрашивал он. Неясно, когда в конце концов Ямамото отказался от мысли об отставке, но, видимо, частые поездки в любимую Нагаоку частично помогли ему успокоить свои опасения.

В первый раз после возвращения из Европы он приехал домой 13 апреля. Родители его к тому времени уже умерли, но старший брат Кихачи и старшая сестра Казуко, благополучно здравствующие, устроили своему Исо-са, как они его звали, теплый прием. Причем брат, всего на пять лет его старше, не упускал случая напомнить Ямамото о своем месте в семье и, во всяком случае когда Исороку приходил не в форме, неизменно садился во главе стола.

На другой день по приезде Ямамото, по просьбе учителей, встретился со школьниками начальной школы Сакануэ, где сам учился. Как вспоминает Соримачи Эйичи, Ямамото, взойдя на помост, стал громко перечислять имена директора школы и учителей своих школьных дней. «Я глубоко благодарен этим учителям, — заявил он, склонив голову, — их помощи я обязан тем, что могу нести столь высокую ответственность за судьбы нации». Только потом он повернулся к ученикам и начал беседу.

Если все произошло в самом деле так, это выглядит весьма театрально для такой личности, как Ямамото; кстати, на встречу в начальной школе Ямамото явился в форме, при полном параде. Одеваться морскому офицеру таким образом для встречи с толпой детей — все равно что настаивать, чтобы разъездной лектор выступал непременно в смокинге.

Такие вещи только дают пищу для неудовольствия бывшим морякам, критически относящимся к Ямамото. У него, как они считают, замашки хозяина балагана, а если и нет, то на нем оставила особый след Нагаока. «Зачем ему облачаться таким образом, отправляясь в родной район? — спрашивали критики. — Открыто говоря, не использует ли он свое положение в личных целях?»

Между тем униформу при всех регалиях можно объяснить: он только что вернулся в Японию и в родную деревню, и ему, может быть, надо посетить семейные могилы Такано и Ямамото, а потом он, не переодеваясь, поехал прямо в школу. Но и на самом деле в каких-то случаях он, не исключено, пользовался своей властью во флоте на благо земляков из Нагаоки.

Некий молодой человек не мог найти работу — не хватало образования. Узнав, что его семья обеднела и не сведет концы с концами, если он не найдет работу, Ямамото специально встретился с президентом одной компании и попросил принять на работу этого молодого человека. Компания, установив, что его учебные успехи в университете далеко не впечатляют, и не думала его нанимать, но Ямамото проявил настойчивость и наконец, после шестого визита, вынудил президента дать согласие.

Возможно, этот эпизод, с потворствованием молодому человеку и землякам из Нагаоки, неприятен непредвзятому наблюдателю; недоверие его было бы обосновано, если бы компания занималась, например, поставками вооружений во флот; но сейчас уже невозможно найти следы ни компании, ни этого бездарного выпускника.

Так или иначе, сам Ямамото вполне наслаждался своим пребыванием в Нагаоке. В это время года глубокий снег наконец тает и слива, персик, вишня, кажется, взрываются в цветении все сразу. Когда бы Ямамото ни возвращался домой, он погружался в диалект своей Нагаоки и проводил время за посещением старых знакомых, за игрой в шоги с главой местной молодежной ассоциации; обычно его сопровождал Соримачи. Однажды они поехали в соседний город Ниигата, где был в разгаре праздник храма Хакусан. Там им попалась на глаза одна немолодая женщина, торговавшая жаренными на палочках клецками; в своей лавочке, из тех, что всегда возникают по дороге к гробницам в это время года, она раздувала горящий древесный уголь с помощью круглого бумажного веера — вокруг разносился аппетитный запах. «Эй, смотри-ка! — вдруг загорелся Ямамото. — Да ведь такие же продавали, когда мы были мальчишками. Давай попробуем!» Отказался от приглашения устроиться с комфортом в глубине лавки: «Клецки я ел стоя еще мальчишкой — так вкуснее». И стоя заказал пятнадцать палочек.

У входа в Хакусан-парк продавец бобов поджаривал свою продукцию. Снова привлеченный запахом, Ямамото попросил Соримачи купить и их. Потом, предупредив друга, чтобы следил за машинами, перешел оживленную улицу, на ходу подбрасывая бобы в воздух и ловя ртом. В то время ему минул пятьдесят первый год; недаром Моримура Исаму, учившийся с ним, отметил в нем какую- то детскую черточку.

В чайных на Юкузан продавались трехцветные клецки — Ямамото очень их любил. В эру Мэйдзи там, где сейчас станция Нагаока, а еще раньше помещалась главная башня цитадели Нагаока, находился общественный парк. Здесь продавались известные трехцветные клецки, приготовленные из красных бобов, соевой муки и сезама; семья Ямамото была, однако, настолько бедна, что юный Такано Исороку, как его тогда звали, чувствовал себя счастливым, если ему доставалось поесть их раз в году. Став морским офицером, он отошел от своей привычки, но всегда с тоской, как ребенок, глядел на эти деликатесы.

Вишневые деревья вдоль реки Кадзи стояли в полном цвету. Одолжив у одного знакомого лодку, Ямамото провел день, катаясь по реке с друзьями, наслаждаясь цветением и видом далеких, все еще покрытых снегом гор. По пути встретили флотилию лодок — ее тащила вверх по течению моторная лодка. В лодках сидели желающие полюбоваться цветущей сакурой. Увидев это, Ямамото попросил двух лодочников грести изо всех сил. Лодка заскользила быстрее, закачалась на волнах, что расходились от моторной лодки, — и как раз в этот момент Ямамото резко вскочил и, ухватившись обеими руками за нос лодки, сделал стойку.

Этот свой любимый трюк он выполнял в салоне первого класса корабля «Сува-мару» в первой поездке в Америку шестнадцать лет назад. Через три-четыре дня после отплытия из Иокогамы шло обычное увеселительное мероприятие на борту корабля. В те времена японские пассажиры обычно не очень-то любили появляться перед другими; капитан уже заканчивал процедуру, когда какой-то молодой капитан 2-го ранга вдруг вышел вперед и сделал стойку на балюстраде салона. Корабль медленно менял курс, и один промах мог привести к опасному падению на нижнюю палубу; все же капитан, не удовлетворившись одной лишь стойкой на голове, одолжил у стюарда два больших подноса и, поставив их на кончики пальцев, стал крутить сбоку и над головой, завершив все кульбитом, а подносы оставались у него в руках, — обожал демонстрировать свои стойки в опасных местах. Пассажиры, совершающие экскурсии на лодках в период цветения сакуры, конечно, понятия не имели, с кем имеют дело, но усердно аплодировали такому искусству.

Посвятив примерно две недели в префектуре Ниигата таким бесцельным развлечениям, Ямамото вернулся в Токио 28 апреля, а 26 мая снова поехал домой в Нагаоку и оставался там около недели. Опять он побывал на родине 31 июля, а затем 21 ноября. В последний его приезд в Нагаоке оказался один из членов правительства, и из его окружения Ямамото послали приглашение встретиться в ресторане. Под предлогом, что занят дискуссией с членами молодежной ассоциации Нагаоку, Ямамото приглашение отклонил.

Возможно, он стал ощущать горечь от того, как с ним обращались. Действительная причина его частых поездок домой — он «недоволен своей работой в Токио». Эта фраза прозвучала в письме в Морской клуб от 1 мая того же года, адресованном Каваи Чийоко — «некой женщине», упомянутой ранее (той, что тайком села на специальный экспресс «Камоме» в одно с ним время). Письмо чрезвычайно длинное; но вот что в нем, в частности, говорится:

В то время Каваи Чийоко, гейша, работала в доме гейш Нодзимайя в Симбаси под профессиональным именем Умерью (Сливовый Дракон). Отношения с Ямамото вдруг стали у нее близкими в 1934 году, как раз перед его поездкой в Лондон. С тех пор до самой своей гибели он любил ее со всем пылом души далеко не молодого человека. Однако во время войны и около десяти лет после нее общественность не имела представления, что у него такая возлюбленная. Впервые истина открылась в газете «Викли асахи» 18 апреля 1954 года. Журнал проведал через некоторые каналы, что у одной женщины, по имени Каваи Чийоко, хозяйки ресторана «Сесераги» в районе Нумазу, сохранилось множество любовных писем от Ямамото и она хотела бы опубликовать их. Репортер «Викли асахи» и фотограф посетили ее в Нумазу. Она приветствовала их и представила кипу писем; те места из писем, где каллиграфия оказалась трудной для молодого репортера, даже зачитала вслух; не скрываясь рассказала о себе. Ее комментарии, напечатанные в выпуске от 18 апреля, представлены читателю следующим образом: «Большинство, услышав об адмиралах и их любовных делах, сразу вспоминают о Нельсоне и леди Гамильтон. Однако мало кому придет в голову, что жизнь адмирала флота Ямамото скрывает очень похожую любовную историю. Не беремся представить, что последует за этим сенсационным объявлением, но фактические данные показывают, что этот полуобожествленный герой, в конце концов, такой же, как все мы».

Хори Тейкичи, еще живой и здоровый, прослышал о публикации буквально перед выходом и косвенно потребовал от «Асахи» ее отменить, но журнал уже находился в наборе. Статья вызвала громадный читательский отклик, и «Асахи» наводнили письма. Мнение, что обнародованные факты не что иное, как позор, исходило преимущественно от читателей молодых возрастных групп. «Во время войны я служил на флоте, — поделился, например, своими мыслями один, — и не мог даже написать открытку родным, не нарушая всякого рода запретов. Как утешает мысль, что адмирал Ямамото писал все эти длинные-предлинные письма любовнице с линии фронта!»

Письма, излагавшие противоположную позицию и, очевидно, удовлетворение, что адмирал Ямамото обладал такими человеческими качествами, приходили в основном от представителей старшего поколения. Саму Каваи Чийоко забросали письмами, выражавшими как симпатию, так и критику. Вероятно, общественное мнение встало преимущественно на ее сторону, потому что после этого она редко соглашалась на интервью средствам массовой информации.

Когда пишешь о Чийоко, невольно ощущаешь себя неловко. Ей сейчас шестьдесят пять; после убытков, понесенных с рестораном «Сесераги», она вышла замуж и сейчас тихо живет на побережье возле Нумазу, где они с мужем содержат гостиницу под названием «Сесерагисо». Более того, если писать о ней, обязательно коснешься семейной жизни Ямамото, тем самым навлекая еще большие затруднения, поскольку его вдова Рейко живет и здравствует, как и его дети. Тем не менее любая попытка нарисовать портрет Ямамото-человека, не коснувшись его дома и связей с женщинами, обречена на неуспех.

Отношения Ямамото с другими, кроме Чийоко, женщинами начались у него с ранней юности, — вероятно, неизбежность, если вспомнить, что он моряк. Ватанабе Ясудзи, один из штабных офицеров Объединенного флота, к которому Ямамото проявлял огромный личный интерес, — именно он отвез на родину останки Ямамото после его гибели — решительно защищает Ямамото. «На каждую женщину, которую имел Ямамото, — говорит он, — я должен бы иметь пятьдесят». Ямамото не Дон Жуан, порхавший от одной женщины к другой. Сасакава Риойчи считает: «…он экстраординарно невинен там, где касается женщин. Если я был неплохо успевающим студентом колледжа, то Ямамото — первым учеником начальной школы».

Гейша Умерью обреталась в Симбаси, но родилась она не в этом районе, а в Нагойе в 1904 году. Отец ее был биржевым маклером, и годы ее жизни после окончания женской школы прошли в хороших условиях, но, когда семья жила возле Йоройбаси, в Токио, произошло катастрофическое землетрясение 1923 года. Отец обанкротился, а дочь вернулась с родителями в Нагойю, где жизнь оказалась такой трудной, что однажды даже появились мысли всей семьей покончить с ней. В конце концов Чийоко стала любовницей человека по имени Икома, главы «Мэйдзи-бэнк».

Спустя два года умерла мать; через год за ней последовал отец. Чийоко вновь поехала в Токио, сняла дом, где стала принимать мужчин. Это привело к всевозможным проблемам, угрожали даже отрезать ей волосы или облить кислотой; в конце концов она попыталась, правда безуспешно, покончить с собой с помощью снотворного. Оправившись, вернулась в Симбаси и стала обучаться профессии гейши. Это декабрь 1932 года, ей двадцать восемь, — примерно за полтора года до того, как она стала интимной подругой Ямамото (если считать, что это произошло летом 1934 года). Вначале ни один дом гейш не хотел принимать ее, испытывая естественные сомнения: эта женщина, уже почти тридцатилетняя, вознамерилась начать карьеру в таком изысканном районе гейш. Но ее настойчивсть в конечном итоге победила, и ее взяли на работу к Нод- зимайе под именем Умерью.

При таком позднем начале она никак не могла считаться наиболее совершенной из гейш района, но она добилась себе имени за счет сексуальной привлекательности. С ее широким лбом и овальным лицом она больше походила на куртизанку высокого класса, чем на обычную гейшу, и начала завоевывать репутацию среди завсегдатаев квартала. Надолго ее имя стало ассоциироваться с высокопоставленными лицами из мира политики и бизнеса, и у нее появились свои патроны. Среди них — знаменитый художник Йокохама Тайкан (это его Ямамото называл сэнсэем, или мастером, в приводившемся выше письме).

Летом 1934 года, через год после того, как стала гейшей в Симбаси, Умерью впервые встретила Ямамото — на вечере в ресторане. Ямамото, в то время контр-адмирал, командующий 1-м дивизионом авианосцев, в белом летнем костюме, замешкался с крышкой от лакированного горшочка с супом. Увидев его руки, она оторопела: на л е вой не хватало двух пальцев… Умерью предложила свою помощь. Ямамото, однако, едва взглянул на нее:

— Справлюсь сам.

Из-за этого он запал ей в память, оставив не слишком, быть может, приятное впечатление.

Примерно через год, летом 1934 года, в то время, когда обсуждался вопрос, поедет ли Ямамото в Лондон, она снова увидела его — на вечере в доме гейш, на этот раз в форме контр-адмирала. Поздоровалась и напомнила о том случае с горшочком супа, прошлым летом. И опять он отозвался до крайности грубо:

— Неужели? Не припоминаю. Не могу запомнить всех женщин, с которыми встречался.

— А я помню, потому что вы были таким неприятным.

— Не обижайтесь на него, Ум, — попробовал успокоить ее Йосида Зенго, сидевший рядом с ними. — Он всегда такой.

Через несколько дней на ужине, куда ее пригласили, опять присутствовали Ямамото с Йосидой. В ходе беседы Йосида, сидевший рядом с Ямамото, спросил, любит ли Умерью сыр.

— Да, люблю, — ответила она.

На что Ямамото неожиданно заявил:

— Тогда я вас отвезу в какое-нибудь симпатичное место. Давайте пообедаем завтра в отеле «Империал».

— Соглашайся! — посоветовал Йосида. — Ямамото нечасто делает такие предложения.

Так на следующий день Умерью и Ямамото, в форме, впервые отобедали вместе. Еще несколько непримечательных встреч — и однажды они оказались на вечернем сеансе в кинотеатре «Империал». И там Ямамото сжал руку Чийоко в своей, и она не скрыла, что не хочет расставаться с ним, и предложила поехать в дом гейш, где ее ожидали. Когда приехали, попросила его подождать, пока обслужит своих клиентов, и ушла в другую комнату.

Дочь владельца Накамура-йя звали Фурукава Тосико. Приведя в порядок свою прическу, она заглянула в одну из комнат и увидела мужчину с короткой щетиной волос, сидящего в одиночестве. Сразу догадалась, что это адмирал Ямамото, — видела фотографию в газетах. В этот вечер Ямамото впервые по-настоящему сблизился с Чийоко и подружился с двумя другими гейшами, подругами Фурукавы Тосико и Чийоко, которых звали Кикутаро и Кикуйя.

Однако Ямамото, человек военный, денег имел в кармане мало, а репутация значила много, и, очевидно, даже после этого он настаивал, что станет обращаться с Чийоко как с «младшей сестрой». В конце концов именно Чийоко объявила, что устала быть его младшей сестрой, и в старомодной манере попросила разрешения «положить свои волосы на его ладони». Это привело к появлению в его письме фраз «сестра моя и возлюбленная» и «волнение, вызванное быстрым развитием наших отношений».

Это произошло перед самой его поездкой в Лондон. С тех пор их отношения уже не могли рассматриваться как простой флирт, и, когда Ямамото поднялся на борт «Хи-мару» (она приехала в Иокогаму проводить его), — «кровь кипела в моих венах», так он написал.

Не новичок в нежном искусстве наслаждения в квартале гейш Симбаси, он истинно пользовался популярностью у женщин, живших здесь. Свидетельство очевидца: «Вокруг было много моряков, но нас всех затмил Ямамото- сан». До сих пор он, однако, никогда не имел связи с какой-нибудь конкретной женщиной из этих мест.

Как говорит Нива Мичи, которая под именем Косуга одной из первых познакомилась с ним, поначалу он создавал впечатление человека недоступного и замкнутого, но, когда позволял себе расслабиться, превращался в кого-то вроде клоуна — «озорного дьявола», по описанию Йонаи, с черточками «большого ребенка».

Он мог остановить такси прямо перед зданием морского министерства и объявить водителю, что едет в Гинзу, при этом показывая одну руку в перчатке. Водитель принимал этот жест за согласие заплатить 50 сен — весьма щедро по тем временам. Но, выходя из машины, вручал лишь 30 сен. Если водитель начинал возмущаться, он показывал левую, теперь без перчатки, руку, с тремя оставшимися пальцами, и объяснял:

— Не глупи — смотри!

Такие проделки случались, натурально, если он был не в форме.

Другой случай: он вместе с Хори в квартале гейш; Хори страшно перепугался — гейша, с которой он проводил время, сообщила, что ее отец работает в Морской академии. Опасаясь за свою репутацию, друзья секретно расспросили нужных людей; оказалось, что этот отец отвечает в Морской академии за уборку туалетов. Ямамото обожал рассказывать подобные истории.

Сам Ямамото не очень любил официальные вечеринки с гейшами, большие или маленькие, — предпочитал играть в карты в маленькой комнате на выходе из дома гейш, с чашкой вареного лосося чазуке (приготовленного с рисом и политого горячим чаем). Однажды — он был тогда капитаном — Косуга попросила его прийти и «попробовать чазуке в доме гейш». Он приехал, и с тех пор он и Хори всегда заезжали к Косуге отведать чазуке и отдать дань сиесте.

Очень часто в его носках обнаруживались дыры; хотя он очень внимателен к своей внешности, его длинные трусы не всегда были нужной свежести. Женщины штопали ему носки и стирали нижнее белье, а он, приходя в следующий раз, забирал его выглаженное. Вероятно, все это стимулировало материнские инстинкты его подруг.

Следующий пассаж взят из письма, которое Ямамото написал Чийоко в сентябре 1935 года:

Конечно, Ницца недалеко от Монте-Карло. И сон, и письмо ясно показывают, какие у него мысли в то время. Уходить в отставку или нет? Если уйти, то, может, поехать, скажем, в Монако? Его мозг часто взвешивал эти варианты, и в такие моменты единственное утешение — семейные картины там, в Нагаоке, и любовь Каваи Чийоко.

Дни, проведенные Ямамото в Нагаоке, посвящались таким безобидным развлечениям, как обозревание цветущей сакуры со стороны реки, посещение праздника гробницы Хакусан и так далее. Однажды на обратном пути в Токио он случайно вышел из вагона у источника Минаками, где встретился с Хори Тейкичи, Каваи Чийоко и Фурукавой Тосико. Это та самая компания, в которой он позволял себе расслабиться, забавляясь как школьник и играя в маджонг или цветочные карты в отеле до утра.

Ямамото обожал проводить время в бане в самом конце дня. Где-то после полуночи отрывался от игры в маджонг и с полотенцем на руке отправлялся отмокать в ванну, которую к этому моменту могли перехватить администратор или служанки отеля.

Одна из причин — нежелание показывать тем, кто хорошо его знал, нижнюю часть тела, изуродованную шрамами, оставленными осколками от пушки (их было более ста двадцати), взорвавшейся во время Русско-японской войны. «Когда бы я ни появился в общественной бане, люди думают, что я какой-нибудь гангстер», — говорил он. Хотя однажды он побывал в такой бане и ему пришлось там застрять, тратя время — целый час — на пустую болтовню с работниками отеля.

Когда Чийоко стала интимной подругой Ямамото, она оказалась преданной любовницей в том смысле, в каком никогда не была с другими мужчинами. Кроме Ямамото, она имела еще и патрона — человека, сделавшего состояние на торговле недвижимостью; оба знали о существовании друг друга и принимали это. Она без стеснения пользовалась богатством патрона, и последний, со своей стороны, свободно делился с ней. Ямамото не мог тратить деньги столь щедро. Одна гейша, имея возможность наблюдать их отношения со стороны, заметила, что часто удивлялась, «как это Умерью могла уживаться с таким типом». Я сам слышал, как Фурукава Тосико вспоминала старые годы, когда говорила ныне состарившейся Чийоко: «Уме, ты же знала, как сделать, чтобы сердце и тело жили отдельно, разве нет?» А Чийоко улыбалась и кивала, вспоминая.

Чийоко, привлекательная, умная женщина, искусная в каллиграфии, все-таки, как мы видели, далеко не достигала уровня высококлассных гейш квартала Симбаси. К тому же часть ее биографии, охватывающая период после Нагойи, вовсе не безоблачно чиста. Женщины ее профес- сии из чайных в квартале подозрительно смотрели на то, как, найдя наконец хорошего патрона, она тратила деньги на свою дружбу с Ямамото. У тех, кто ныне здравствует, найдется не много хороших слов в ее адрес, — о ней рассказывают всевозможные неприятные истории, хотя некоторые из них, несомненно, чистая выдумка.

Естественно, люди задаются вопросом, почему Ямамото в столь зрелом возрасте глупо влюбился в такую женщину. В сердечных делах всегда трудно разобраться, если это касается других, но здесь в поисках объяснения можно либо привести поговорку «хандра и любовь с годами становятся сильнее», либо обратить внимание на семейную жизнь Ямамото.

Что касается жены Ямамото, Рейко, Хори Тейкичи однажды заметил (как раз только что началась война), что жену Ямамото можно считать самой сильной личностью в Японии. Ей и следует быть таковой, потому что Ямамото положено быть самым сильным, а она — даже сильнее, чем он. «После гибели Ямамото в бою Рейко стали называть Миссис Адмирал Флота». Детей своих она любила, но в некотором смысле оказывалась бесчувственна.

Адмирал Ямасита Гентаро был кузеном матери Рейко, и семьи Ямамото и Ямасита дружили домами. Фуказава Мотохико — старший сын однокашника Ямамото по колледжу, он считался в его доме чуть ли не членом семьи — вспоминает: однажды жена Ямаситы, Токуко, находилась в доме Ямамото, когда он приехал; поздоровался с ней и ушел в другую комнату переодеться в кимоно. В те дни считалось нормальным для японской жены в такой момент помочь мужу в этой процедуре, но Рейко не сделала ни малейшего движения.

— Рейко, — с упреком сказала Токуко, — тебе надо пойти и помочь ему.

Но Рейко только ответила:

— Разве? — и осталась совершенно равнодушной.

Фуказава услышал также другой рассказ Токуко (она это не одобряла): Ямамото приходится самому вручать свою зарплату служанке — вещь немыслимая для традиционного ведения японского домашнего хозяйства.

С другой стороны, Ямамото отличался исключительной внимательностью к другим людям, за пределами до- машнего круга. Его заботливость по отношению к женам своих подчиненных доходила до такой степени, что это могли неправильно понять. Из заграничных поездок привозил в подарок духи и косметику. Однажды, когда его подчиненный переехал в новый дом, вспомнил, что жена его долго и безуспешно искала какой-то кофейный сервиз, купил его и преподнес лично как подарок на новоселье.

Несомненно, Ямамото глубоко огорчало отсутствие малейшего внимания со стороны жены. Но она, вероятно, не сумела понять, что же делала неправильно. Как- то грустно заметила:

— Никогда ни о чем так не мечтала, как о прогулке с мужем.

Когда поближе изучаешь обстоятельства их женитьбы, становится очевидно, что Ямамото тоже по-своему эгоистичен. Примерно во время их с Рейко первой встречи, на курорте с горячими источниками (по подсказке Хори Тейкичи), Ямамото писал в письме своему старшему брату в Нагаоку:

Еще он говорит:

Создается впечатление, что способность «справляться с трудностями» — единственная привлекательная черта в глазах Ямамото. Упомянутая в письме «семья Макино» — графа Макино, бывшего главы клана Нагаока, а «бывший заместитель министра Судзуки» — адмирал Судзуки, впоследствии премьер-министр. Видимо, пусть перспективных партнерш из «выдающихся» семей ему предлагали знаменитые личности, Ямамото никогда не слушался этих советов. Одна из причин в том, что многие годы он регулярно посылал деньги своей семье, а также оплачивал учебу в школе детей родственников и своего старого учителя, вот и потребовалось немало времени, пока он смог себе позволить заняться собственным домашним устройством. Семья, усыновившая Ямамото, отличалась блестящим прошлым в клане Нагаока, но и отчаянной бедностью, так что решение жениться вовсе не облегчило бы ему жизнь.

Возможно, интерес Ямамото к будущей невесте вызван первоначально тем, что предложение исходило от одного из его ближайших друзей. На личном уровне есть разные версии насчет того, что прежде всего привлекло его в Рейко: то ли на него подействовала каллиграфия ее писем; то ли поездка летом на поезде, когда Ямамото обливался потом в вагоне, а она в течение всей поездки усердно обмахивала его веером; а возможно, самый важный фактор — что она родом из Айзу-Вакамацу.

В Бошинскую войну эры Мэйдзи именно в Вакамацу сражались и были ранены ее отец и два старших брата и казнен отчим. Когда Ямамото поехал туда на встречу с Рейко, то посетил Могилу неизвестных воинов (там похоронен и отчим), а также побывал в храме Амида, который посвящен солдатам клана Нагаока, погибшим на равнине Айзу. Тот факт, что Рейко родом из города, так близко связанного с Нагаокой, наверняка воздействовал на сентиментальную привязанность Ямамото к месту своего рождения.

Можно согласиться с его желанием избежать так называемых выдающихся семей; но если он в самом деле считал, что будущая невеста — крепкая физически и способная противостоять трудностям девушка из Вакамацу, никогда прежде не видевшая Токио, — и есть «выбор с небес», и предложил ей выйти замуж за человека не уверенного в собственном будущем, — не исключено, он просто небрежен, даже для солдата старой закалки, в подходе к семейной жизни.

Правда, не следует принимать на веру иные высказывания Ямамото, поскольку он весьма скуп (или крайне чувствителен) в выражении своих чувств. В отрывке, озаглавленном «В память о моем отце Ямамото Исороку», опубликованном в майском (1966) издании «Бангей санъю», старший сын Ямамото, Йошимаса, цитирует письмо, написанное его отцом к матери до женитьбы. Оно содержит следующий неожиданно нежный пассаж:

Все на самом деле «успешно устроилось» — церемония состоялась 31 августа 1918 года в Морском клубе в Сибе, Токио. Рейко двадцать два, но Ямамото, четвертый год капитану 2-го ранга, тридцать четыре — в то время многовато для женитьбы. Новобрачные обосновались в Акасака-Уард, Токио, — в том же районе, где и Хори Тейкичи.

В течение последующих 14 лет у них родились четверо детей — сын Йосимаса (октябрь 1923 года), дочери Сумико (май 1925 года) и Масако (май 1929 года) и сын Тадао (ноябрь 1932 года). Как обычно, рождение детей, одного за другим, укрепляло положение Рейко как хозяйки дома; строгая по природе, она редко меняла свои первоначальные решения, тогда как Ямамото, если начиналась ссора, уходил в постель и накрывался одеялом до ушей.

Он не проявлял особого желания знакомить ее с другими компаниями. Если жена кого-нибудь из подчиненных интересовалась ее здоровьем, он грубо отвечал:

— Ее? Она здорова как лошадь!

А если замечал, что кто-то из офицеров держит в своей каюте фотографию жены, говаривал:

— Вам повезло, что вы любите жену. Я давным-давно признал свое поражение.

На самом деле Рейко не была так уж здорова. Опять-таки, такое сознательно грубое выражение «здорова как лошадь» не следует понимать буквально. В отрывке, упомянутом выше, Йосимаса пишет: «Наш дом всегда тихий и теплый, как комната, куда светит солнце зимой. Внешне отец выглядел безразличным и сдержанным, но под этим таилась подлинная забота о нашем благе». Это, скорее всего, та самая истина, что глаголет устами младенцев. Но ведь редко бывает, что отношения в браке длятся много лет без ссор, без изменений или скуки. И вот — несомненно, в какой-то момент семейных испытаний — на пятнадцатый год женитьбы Ямамото неожиданно встретил Каваи Чийоко, гейшу Умерью.

Если у Ямамото и возникали какие-то ссоры с женой, то причину по меньшей мере половины из них надо искать в его военной карьере. Слишком много времени в столь жизненно важный период, после свадьбы, провели они врозь, не имея никаких возможностей ощутить настоящую любовь и понять друг друга. 4 апреля 1919 года, всего через восемь месяцев после свадьбы, Ямамото послали в Америку: 20 мая он отплыл один на «Сува-мару», чтобы получить это назначение. (То самое путешествие, когда, во время вечернего отдыха, организованного на борту, сделал стойку на балюстраде в салоне первого класса.)

В течение примерно двух лет, до своего возвращения (июль 1921 года), Ямамото находился вдали от Японии и своего впервые созданного домашнего очага. В последующие годы обязанности часто вынуждали его жить врозь с женой. В июле 1923 года он отправился в турне по Америке и Европе, длившееся девять месяцев, в сопровождении адмирала Иде Кендзи, военного советника. Два года, с начала 1926-го по март 1928 года, он провел в Америке в качестве военно-морского атташе при посольстве Японии. И опять, естественно, без жены и детей. В общем, приблизительно половина первых десяти лет семейной жизни прошла у него за рубежом.

Однажды в бытность свою атташе он поделился с адъютантом Мивой Йоситаке:

— Человеческое существо еще не доросло до того, чтобы жить в одиночестве и смотреть этому прямо в лицо.

А когда жена высокопоставленного морского офицера США спросила его, не чувствует ли он себя одиноким без семьи, он произвел на нее огромное впечатление, ответив:

— О да, я одинок! Но это часть моей работы, и тут уж ничего не поделаешь.

Почти каждый японец уклонился бы: «О нет, я не одинок — мне так нравится жить в Америке!» Искренность Ямамото — свежая струя в этом потоке.

После возвращения Ямамото из второй поездки в Америку, когда он был командиром крейсера «Исузу», капитан 2-го ранга Кондо Тамедзиро, штурман, поинтересовался, как Ямамото решал сексуальный вопрос, живя в Америке. Ямамото утверждал, что ему не требовалось разрядки, но все равно это удивительно. В те дни Америка была неизмеримо далека от того, что она сегодня. Прояви он предприимчивость, чтобы обеспечить «разрядку», вряд ли это помогло бы ему излечиться от одиночества. И конечно, нет никакого сомнения, что Рейко, оставшись дома одна, часто и глубоко ощущала свое одиночество. Даже когда муж возвращался домой, в Японию, это не означало, что он остановится дома — у него всегда работа на флоте. Вряд ли стоит удивляться, что как бы в порядке защиты от одиночества она постепенно начинает утверждать свою власть в доме.

То же самое, конечно, относится к семьям многих других морских офицеров; но у Ямамото все весьма необычно. Так совпадало, но преимущественно каждое его продвижение по службе, от капитана 3-го ранга до вице-адмирала, происходило во время заграничных командировок. Капитаном 3-го ранга он стал, находясь в Кембридже, Массачусетс; капитаном 1-го ранга — когда путешествовал по Европе и Америке; контр-адмиралом — на пути в Лондон, а вице-адмиралом — уже в Лондоне. Рейко не имела возможности приготовить для мужа традиционный красный рис, который подавали в таких благоприятных случаях, даже если допустить, что она этого хотела. В лучшем варианте такой ненормальный образ жизни едва ли мог положительно влиять на обычный процесс привыкания друг к другу, понимания и созревания, который развивается в семейной жизни. Неуместно вторгаться глубже в семейные отношения Ямамото. Важно, что появление Чийоко в его жизни пробудило эмоции на пятом десятке лет, что больше подошло бы человеку значительно моложе.

В течение длительного времени после того, как он вернулся с предварительных переговоров по разоружению, Ямамото мог позволить себе безделье; в результате перетряски штатов он назначен (2 декабря 1935 года) руководителем департамента аэронавтики морского министерства. Департамент аэронавтики — центр, отвечавший за общие вопросы развития морской авиации, и эта новая должность означала, что Ямамото, подумывавший об отставке, вернулся наконец на важный пост. В личном плане он мог бы быть более счастлив, уйди он в тот год в отставку и отправься за границу вместе с Чийоко. Если бы он сделал это, в последующие годы гости Ниццы или Канн примечали бы японского игрока в возрасте, когда-то довольно хорошо известного адмирала императорского флота, а ныне присматривающего за японскими туристами. Но этому не суждено произойти.

Ямамото, кажется, рад новому назначению и заявляет, что счастлив бы оставаться на этом посту навсегда, — вполне естественно, если вспомнить, что он убежденный энтузиаст авиации и верит, что морской авиакорпус неизбежно станет рано или поздно авиаморским корпусом.

Поначалу, правда, он не имел подготовки в этой области. Прошел основной курс в Морской артиллерийской школе в 1908 году и окончил курсы повышения квалификации в той же школе в 1911 году. Этого достаточно, чтобы стать экспертом-артиллеристом на всю жизнь; но два периода службы в Америке — с 1919-го по 1921-й и с 1926-го по 1928 год — направили его взгляд в небеса.

Вернувшись в 1921 году в Японию после первого американского периода, Ямамото уже тогда был твердо убежден в огромной роли морской авиации. Вскоре после этого он (к тому времени капитан 3-го ранга) становится инструктором в колледже морского штаба — и излагает перед своими студентами систему взглядов, которые выглядят определенно эксцентричными. Не сохранилось ни одного конспекта его лекций, но вот общий смысл: во-первых, ни один корабль не может существовать без горючего; во-вторых, за самолетами куда большее будущее, чем иные представляют, и власти предержащие должны очнуться и понять необходимость оснащения авиацией.

Что касается происхождения этих идей, Такаги Сокичи пишет в своей книге «Ямамото Исороку и Йонаи Мицумаса»:

В свой первый визит в США Ямамото имел ранг представителя флота и переводчика. Он учился по своему выбору, официально зарегистрировавшись в классе Гарварда, именовавшемся «Инглиш И» («English Е»), где обучали английскому языку иностранных студентов в Америке. Он усердно учился — и так же, похоже, усердно играл в карты.

Япония в период после Первой мировой войны переживала беспрецедентный бум, и в одном Гарварде насчитывалось более семидесяти японских студентов. О Ямамото рассказывают всевозможные истории, но нас в данный момент интересует только та, что касается его поездки в Мексику для ознакомления с нефтяными скважинами.

Абсолютно логично, что морской офицер, обосновавшийся в другой стране, интересуется нефтяными ресурсами и состоянием авиации, но к 1920 году для Японии это не первоочередная необходимость. В то время военная промышленность только выходит из той стадии, когда летчики сражаются, бросаясь друг в друга камнями в полете, и зависимость флота от угля символизируется извергнутыми облаками черного дыма (их можно видеть на изображениях боевых кораблей времен Русско- японской войны). Поэтому надо отдать должное замечательной проницательности Ямамото в этих двух моментах на столь ранней стадии.

После ознакомления с состоянием нефтяной индустрии в Америке у него родилась идея отправиться в Мексику. Он запросил командировочные для этой цели, но его просьбу отклонили под предлогом отсутствия средств. Как обычно, не смирившись с поражением, он заявил, что поедет за свой счет, и отправился в Мексику, имея на вооружении сэкономленные доллары и некоторую сумму, одолженную ему советником посольства по доброте сердечной.

Военного атташе японского посольства в Мексике звали Ямада Кензо. Оказалось, что они с Ямамото из одной префектуры, Ниигата, и Ямада сражался в Русско-японскую войну вместе со старшим братом Ямамото. Они долго и дружески беседовали, и Ямамото понял, что Ямада в глубоком финансовом кризисе. В своей биографии Ямамото Соримачи весьма застенчиво пишет: «Майор Ямада окунулся в жизнь с беззаботностью, которая привела его к финансовому тупику». Говоря прямо, так увлекся азартными играми в Мехико, что, когда пришло распоряжение вернуться домой в Японию, денег уже не было и он оказался в глупом положении. К счастью для него, Ямамото не только любил помогать другим, но и лучше, чем кто бы то ни было, понимал психологию игрока; он отдал Ямаде большую часть своих денег и помог ему вернуться домой в Японию.

В результате во время поездки на нефтяные месторождения Ямамото сам едва ли знал, где поест в очередной раз. Вызывал даже подозрения у мексиканской полиции, которая послала в японское посольство такой запрос: «Человек, утверждающий, что он — Ямамото Исороку, капитан 3-го ранга японского флота, путешествует по стране с целью осмотра нефтяных месторождений. Останавливается в дешевых мансардах третьеразрядных отелей и никогда не питается в ресторане отеля, перебиваясь на хлебе, воде и бананах. Просим подтвердить его личность».

Несмотря на такие испытания, поездка себя оправдала. В письме к брату Кихачи из Тампико на восточном побережье Ямамото описывает свое искреннее удивление тем, что увидел: «Сейчас я в Тампико по ходу поездки для ознакомления с нефтяными месторождениями. Говорят, что некоторые скважины дают около двадцати тысяч галлонов нефти в день и некоторые работают непрерывно уже четырнадцать лет. Нынешняя цена сорока галлонов сырой нефти составляет одну иену и налог — одну иену, что кажется почти невероятным у нас дома, в нашей части страны».

В 1923 году Ямамото побывал также на нефтяных месторождениях Техаса, возвращаясь домой из поездки в Европу и Америку в компании с адмиралом Иде. В числе причин его живого интереса к нефти то, что его родной район Ниигата — один из немногих нефтеперерабатывающих регионов Японии, а сам он с детства знаком с нефтью. Еще тогда в Нагаоке сотни маленьких заводиков производили керосин для ламп; пожары — почти повседневная реальность; нефть долгое время, и в хорошем и в плохом смысле, постоянный компаньон жителей Нагаоки в каждодневной рутине.

Двухлетнее пребывание Ямамото в Америке и девятимесячное турне по Европе и Америке во многих смыслах раскрыли ему глаза на мир. Да он никогда и не был упрямым, самодовольным националистом. В дневнике, который старательно вел его отец Такано Садайоси, есть такие записи: «Воскресенье, облачно. Исо (Исороку) ходил в церковь»; или: «Отличная погода, очень жарко. Дошел до Зао, чтобы проводить мистера Ньюолла, который переезжает в Ниигату». Такие записи охватывают период в несколько лет, свидетельствуя, что в детстве Ямамото ходил в церковь в Американской миссии, именуемой Ньюол, в Нагаоке. А когда учился в Военно-морской академии, у него часто возникали споры с друзьями из-за того, что на столе в своей комнате он держал Библию.

Ямамото не стал христианином, но возможно, что длительный эффект от контакта с христианским учением оставался в его сознании до поздних лет жизни. В то время в его стране все еще редкость для сына из бедной семьи, бывшей самурайской, поддерживать связи с западной цивилизацией. Быть может, благодаря этим связям он усвоил привычку, тоже редкую в то время, смотреть на положение в Японии с международной точки зрения и сумел развить способность делать бестрастные, логичные наблюдения (вспомним его строки о вишневых деревьях в Вашингтоне). Точно так же два года в Америке и девять месяцев в Америке и Европе убедили его в том, что мир постепенно перемещается из века угля и железа в эру нефти, бензина и легких металлов (особенно что касается самолетов).

Упомянем, что во время поездки на Запад вместе с адмиралом Иде он впервые сыграл в Монако. Существуют легенды: выиграл так много, что менеджер казино запретил ему посещать это заведение, — он стал вторым человеком в истории Монте-Карло, выигравшим столь большую сумму. Однако эти истории невозможно подтвердить — могло быть так, что он много выиграл в рулетку. Например, он говорил Иде:

— Дали бы мне хоть два годика поразвлекаться в Европе — заработал бы по крайней мере на пару линкоров.

В поездке на Запад в 1923 году он кроме Монако посетил еще шесть стран — Англию, Францию, Германию, Австрию, Италию и США. Германия в то время страдала от разбушевавшейся инфляции, вспыхнувшей в конце Первой мировой войны, — на открытке, которую он отправил домой, наклеена марка стоимостью 450 тысяч марок. Более того, когда он был в Лондоне, пришло известие и великом землетрясении в Канто. Японская колония в Лондоне пришла в ужас, но Ямамото оставался невозмутим.

— Не волнуйтесь, — советовал он японским бизнесменам, — Япония наверняка выйдет из этого испытания еще более сильной, чем была. Скупайте акции, пока курс хороший.

Его первому ребенку, Йошимасе, в то время десять месяцев. Какое-то время с начала того года Ямамото вел дневник: «В этом году я начинаю вести дневник, главным образом чтобы записывать, как растет ребенок»; тут он являет собой любящего родителя. Его часто беспокоило также, что на левой руке недостает двух пальцев; конечно, глупо полагать, что послеродовые травмы наследуются, но первое, о чем он спросил акушерку, узнав о рождении ребенка:

— А у него по пять пальцев на руках?

Очевидно, что жена и ребенок, оставшиеся в Токио, у него в мыслях во всех его путешествиях, — но, когда он узнал о великом землетрясении в Канто, ему не хотелось показывать признаки тревоги.

Вскоре после возвращения с Запада с адмиралом Иде Ямамото назначен в авиакорпус Касумигаура начиная с 1 сентября 1924 года, а три месяца спустя стал в корпусе вторым по должности и начальником учебной части. Говорят, назначение сделано по просьбе самого Ямамото. Эксперт в области артиллерии, он впервые практически столкнулся с авиацией; с этих пор, однако, он должен заботиться в основном об авиации, хотя уже капитан 1-го ранга и староват для новичка в такой области. Но авиакорпус Касумигаура сформирован только в 1921 году, так что морская авиация еще в стадии раннего детства.

Ониси Такидзиро и Мива Йоситаке оба устроились в Касумигауре. Следовательно, Миве пришлось работать с Ямамото во многих случаях: как младшему помощнику, пока Ямамото — военно-морской атташе в США; потом как командиру эскадрильи на «Акаги», когда Ямамото был на его борту в качестве командующего 1-м дивизионом авианосцев; примерно год до начала войны как офицеру штаба авиации Объединенного флота. После гибели Ямамото в бою он проводил свободное время, заполняя тетради — писал «Воспоминания об адмирале флота Ямамото». Даже позднее, когда его послали на Тиниан, в центральной части Тихого океана, начальником штаба 1-го воздушного флота, все еще продолжал писать. Потом, в июне 1944 года, когда до него дошло, что, судьба Тиниана предрешена, отправил свои тетради жене Нагае — в том виде, в каком есть, с последней фразой, обрывающейся на словах «…глубоко значительный…», обычной авиапочтой. Вскоре после этого он погиб на Тиниане. Эти тетради включали рассказ Мивы о своей первой встрече с Ямамото:

«Я не запомнил дату, но однажды в воскресенье вечером, после ужина, мы воспользовались выходным, который начался в предыдущий полдень, чтобы съездить в Токио, и сели на поезд, чтобы вернуться на базу в сумерки. Со мной восемь или девять коллег; вагон старого образца, второго класса, с поперечными рядами сидений; кроме нас лишь один пассажир, мужчина средних лет, — сидел на угловом сиденье впереди слева. Мы воспользовались этим, чтоб чувствовать себя как дома. Взглянув в направлении (как я считал) пожилого джентльмена, я заметил, что он не спускает с нас глаз. По одежде и виду чемодана можно предположить, что он недавно вернулся с Запада, но волосы коротко пострижены, а по очертаниям глаз и рта я инстинктивно почувствовал в нем военного. Поезд прибыл на нашу станцию. Мы высыпали из вагона и стали садиться в регулярный автобус, идущий в нашу часть; упомянутый джентльмен внезапно подошел к нам и спросил, не это ли автобус до авиакорпуса Касумигаура. Мы ответили утвердительно, и он, не говоря ни слова, поднялся в автобус. Большинство из нас не имели понятия, кто это, полагая: возможно, какой-то капитан 2-го ранга, приехал по специальному заданию. Но оказалось — капитан 1-го ранга Ямамото, прибывший командовать нашим корпусом».

Представься Ямамото — все равно его имя в то время не так известно на флоте. Существовал, видимо, внутри авиакорпуса Касумигаура значительный антагонизм: кто-то имеющий столь малое отношение к авиации вдруг пробивает себе дорогу в элиту корпуса.

Сам Мива тогда юный лейтенант из воздушного кадетского корпуса; по его собственным словам, «вспыльчивый и самоуверенный, с решимостью юности, но, с другой стороны, должен признаться, в любом отношении не имеющий квалификации, чтобы считаться „выдающимся молодым офицером“». Вскоре после этого его порекомендовали на должность палубного офицера, но он упрямо отказывался, считая эту должность ниже достоинства того, кто вот-вот станет летным инструктором.

— Если у тебя такие мысли, — сказали ему, — иди лучше к капитану Ямамото и все честно расскажи ему.

Мива так и сделал, несомненно готовый вспылить, отказаться напрямую; но, когда оказался лицом к лицу с Ямамото, у него вдруг появилось косноязычие, его подавила сила личности другого человека. В конце он просто струсил; не только согласился исполнять обязанности палубного офицера, но даже пообещал, уходя, делать все возможное на этом посту.

С тех пор Мива ежедневно в контакте с Ямамото, у него много возможностей послушать и увидеть капитана в действии. В результате — экстраординарная привязанность и обожание по отношению к Ямамото. Их дружба особенно тесная, но и у других офицеров более или менее похожий опыт: вначале — неприятие Ямамото, затем — очарование им. Многие из них, летчики, погибли во время войны, осталась в живых лишь горстка членов корпуса тех времен. Один из них, Кувабара Торао, командир эскадрильи в то время, когда Ямамото — второе лицом в корпусе, говорит о нем: «Обычно замкнутый и крайне некоммуникабельный, он излучал странную привлекательность для тех, кто служил под его началом».

Морская авиация тогда еще в детском периоде развития, но ее технология на относительно более высоком уровне, чем в целом по Японии. Только флот, например, занимался разработкой кислородных масок для использования на больших высотах; хорошо известные альпинисты специально ездили в Касумигауру, чтобы уговорить Ямамото показать им маски для возможного использования в Гималайях. Тем не менее Ямамото не хватало знаний там, где дело касалось самолетов, и, напрашиваясь на назначение, он сам намеревался усердно изучить то, что относится к полетам. Как говорит Кувабара, после ужина он до десяти часов вечера развлекался с молодыми офицерами за бильярдом, шоги или бриджем. Даже играя, прислушивался к разговорам офицеров. После этого все отправлялись в баню, а потом спать, и вот в это время Ямамото начинал свою учебу. Как минимум половину каждого месяца он проводил в корпусе, и Кувабара свидетельствует, что свет в его комнате не гас до полуночи.

Не все знают, что Ямамото сам учился летать. В возрасте, когда большинство летчиков начинают подумывать о том, чтобы передать штурвал другим, Ямамото тренировался по нескольку часов ежедневно, и наконец наступило время, когда он мог летать самостоятельно. Фюзеляж самолетов морской авиации состоял тогда из деревянной рамы, обтянутой тканью. Использовались маломощные двигатели, а пропеллер тоже изготавливался из дерева. Корпус обычно следовал примеру Британских королевских сил, и было принято, что все самолеты, даже в относительно хороших условиях, подлежат списанию, налетав двести часов. Тем не менее инженер Хонда Икичи, по странному совпадению направленный в то же место и в тот же день, что и Ямамото, в трех отдельных случаях пришел к выводу, что это ошибка. Изучая способы продлить жизнь самолетам, он в конце концов создал самолет, который мог летать до четырехсот часов, потом шестисот и, наконец, восьмисот и даже в отдельных случаях до тысячи часов. Установлен такой порядок: пока идут эксперименты с целью продлить срок службы самолетов, заместитель командира Ямамото и начальник ремонтной службы должны получать отчеты после после каждых ста часов сверхнормативного налета. Как-то Ямамото подбодрил Хонду:

— Если ты создашь самолет с таким большим ресурсом, что тебе самому будет неудобно, я сам постараюсь тебе помочь перенести это.

Ни один несчастный случай не вызван переделками по удлинению ресурса самолетов.

Несмотря на свою гибкость в этих вопросах, Ямамото, когда нужно, проявлял твердость. Морские летчики тех дней сочетали гордость высококвалифицированных специалистов с безрассудством, подогреваемым постоя н н о присутствующей опасностью. Многие даже среди вольнонаемных офицеров и матросов носили длинные волосы (крайняя редкость в армии тех времен), опаздывали на пост и нарушали дисциплину в казармах — все это нередко наблюдалось.

Ямамото решил бороться с подобной расхлябанностью и часто высмеивал или отчитывал своих подчиненных, которые считали себя сливками флота. Летчики, заявил он, — это тупицы. Когда один из них встал перед ним и сказал: тут уж ничего не поделаешь, большие высоты оказывают одурманивающий психологический эффект на мозг, — Ямамото решительно призвал его к порядку:

— Согласен с вами. И потому важно быть вдвое настороже и с величайшим вниманием относиться к подготовке полета. Если дела и дальше пойдут так же — здорово сомневаюсь, что авиакорпус будет существовать и впредь.

Кроме намерения восстановить дисциплину в корпусе, он всерьез опасался этой тенденции летчиков — рассматривать себя как людей особо одаренных, которые могут всего добиться, полагаясь лишь на интуицию, не уделяя должного внимания логическому методу, да еще вместе с сопутствующей тенденцией вести себя легкомысленно, — считал ее вредной для будущего морской авиации.

Есть еще одна интересная история о периоде службы Ямамото в Касумигауре. Однажды самолет морской авиации с двумя молодыми кадетами-стажерами на борту совершил аварийную посадку на озере Касумигаура. Немедленно направили группу спасателей — младший лейтенант спецвойск с младшими офицерами и нижними чинами, — которая поспешила к месту события на спасательной лодке. Им удалось привязать канат к потерпевшему аварию самолету и подготовить его к буксированию на базу. Середина зимы, дули холодные ветры — район, кстати, известен ими; поверхность озера неровная из-за порывистого ветра; серьезная опасность, что легкий морской самолет подпрыгнет на воде и перевернется, крайне осложняла спасательные операции.

Руководитель и несколько членов спасательной группы взобрались на крылья и поплавки терпящего бедствие самолета, стремясь помешать ему перевернуться. Самолет продвигался дюйм за дюймом; вдруг неожиданный порыв ветра — самолет опрокинулся, два члена экипажа вместе со спасателями исчезли в озере…

Немедленно начались поиски, их возглавил Ямамото. Группу собрали в четыре часа утра перед штабом, и поиски тел продолжались до захода солнца, а потом еще несколько дней. Всех пропавших спасателей нашли в течение двух-трех дней, но кадет, которые входили в состав экипажа, — нет. Каждое утро, в четыре часа, Ямамото выходил на обжигающий ветер и наблюдал за выходом поисковой партии. Уже не оставалось надежды найти кого-либо живыми, а холод стоял такой, что на пятый день Мива предложил Ямамото прекратить поиски. Но Ямамото настаивал: если надо, пусть поиски продолжаются месяцы.

— Они где-то на озере! — говорил он. — В любом случае это не посреди Тихого океана. Что подумают люди, если мы прекратим наши усилия лишь через неделю?!

Поиски продолжались. Однажды в выходной день курсанты того же класса, что и пропавшие кадеты, попросили разрешения самим заниматься поисками, без помощи других подразделений. Когда они отправлялись на задание, Ямамото обратился к ним:

— Вы определенно найдете их сегодня! Старайтесь изо всех сил! Это ваши товарищи, и именно вы найдете их останки — ради них!

Его слова, рассказывали свидетели, звучали крайне категорически. И в самом деле, примерно в десять часов утра от спасательной группы пришло сообщение: обнаружены оба тела.

Пересказываю эту историю, столь популярную среди обожателей Ямамото, из-за странного совпадения: его предсказание — и тут же успешные результаты поисков, в тот же день. Проанализируем все вместе: аномальные успехи в азартных играх; его депрессия в «Гровенор-Хаус», после того как Эномото пересказал ему свой сон, и интуитивное чувство, что несчастье постигло Хори; невозможно не задаться вопросом, не обладал ли он в большей степени, чем средний человек, тем, что именуется даром предвидения.

В записках Мивы воспроизводятся всевозможные эпизоды такого рода. Как-то Мива спросил Ямамото, всегда ли он был не расположен к алкоголю; тот ответил:

— Нет, время от времени я пил — до тех пор, пока не стал младшим лейтенантом. В ночь, когда мы вошли в гавань Этадзимо, чтобы взять на борт кадет, я зашел к своему бывшему однокласснику, он работал преподавателем в Морской академии, и так надрался, что по пути к себе упал в канаву, и заснул. После этого я понял, что такие вещи непозволительны, и с тех пор перестал пить

Вскоре после кончины Ямамото журнал Морского клуба «Суикоса кийи» опубликовал специальный выпуск в его честь, — значительное место там отдано рассказам, написанным Мивой. Другие материалы, включенные в этот специальный номер, по большей части рутинные панегирики; рассказы Мивы занимают в выпуске особое место. Даже если сравнить то, что напечатано в нем, с оригинальными записями Мивы, обнаруживается, что, например, эпизод с падением в канаву опущен в рассказе о том, как Ямамото бросил пить. «Нет, обычно я пил от случая к случаю, пока не стал младшим лейтенантом, — цитируют Ямамото, — но в конце концов понял, что это недопустимо, и перестал пить». Очевидно, кто-то убрал упоминание о том, как герой упал в канаву, невзирая на то что сам он в этом признался.

Здесь не место заниматься литературной критикой, но стоит заметить, что с тех пор и до конца войны все последующие труды использовали отчет Мивы в том виде, в каком он напечатан в «Суикоса кийи». Конечно, не столь важно, выпивал Ямамото или нет; но есть опасность, что подобная ретушь его высказываний в более критических ситуациях легко создаст ложное представление о нем. Такой случай произошел во время войны: публикация писем Ямамото сопровождалась целым рядом необоснованных купюр, сделанных руками разных людей, и это серьезно исказило облик Ямамото в глазах американцев. Однако об этом речь пойдет позже.

В декабре 1925 года, через год и три месяца после службы на Касумигауре, Ямамото предстояло еще раз отправиться в Америку, на этот раз в качестве военно-морского атташе при японском посольстве. Назначение объявлено 1 декабря, но он отбыл к месту новой работы лишь 21 я н варя следующего года. При прощании с ним в авиакорпусе Касумигаура так сожалели что, когда «Тенио-мару» с Ямамото на борту отплыл из Иокогамы, в небе появилась эскадрилья самолетов авиакорпуса, облетевших корабль на небольшой высоте — прощальный жест бывшему заместителю командира.

Такого рода действия совершенно исключительны. Такаги Сокичи, в то время лейтенант и штурман на топографическом судне, говорит: до него доходили слухи, что капитан Ямамото, новый военно-морской атташе в Америке, — человек, на которого надо обратить внимание. «Возможно, — пишет он, — его репутация заместителя командира авиакорпуса Касумигаура начала постепенно распространяться через офицеров в корпусе». Как видно, Ямамото уже по меньшей мере завоевал в кругах морской авиации твердую позицию.

Еще один человек направлен в Америку в тот же период, когда Ямамото был морским атташе, — Ито Сейичи, лейтенант, в то время капитан 3-го ранга. Поскольку у Ито тот же ранг, что у Ямамото во время его прежнего пребывания в США, он попросил у него совета, где остановиться. Ямамото посоветовал выбрать такое место, где пришлось бы как можно меньше пользоваться японским языком: идеальное место — гостиница при университете, чтобы жить среди американских студентов. В результате Ито переехал в Йельский университет в Нью-Хейвен, и, даже когда учебная эскадрилья прилетела с визитом в Нью-Йорк, ему запретили выходить в город, в двух шагах от дома, если он заговорит по-японски.

Ямамото объяснил ему и то, что офицеры, живущие в Америке, не должны рассчитывать на трехразовое питание. Следует, насколько возможно, избегать подобной расточительности и беречь деньги для поездок в различные места Соединенных Штатов.

Ито приехал в Америку в июле 1927 года и в бытность там Ямамото познакомился с Мацудайрой Цунео, послом Японии в Соединенных Штатах. Того Сигенори, в момент начала войны на Тихом океане японский посол в США, в то время работал секретарем в Вашингтоне. Младшего помощника морского атташе, Ямамото Чикао, изумляла настойчивость атташе в игре в самых разных случаях. Ямамото неплохо играл в боулинг и как-то повез с собой в аллею для этой игры Ямамото Чикао и двух других коллег из офиса атташе. Когда добрались туда, он хотел делать ставки как обычно и предложил условия: выигрывает он — покупает каждому из них золотые часы; выигрывают они — вместе покупают такие же часы ему. Трое компаньонов проиграли, и пришлось им раскошелиться на золотые часы для Ямамото.

Согласно теории Ямамото, в заключение важно положить на кон, скажем, купюру в десять долларов или десять иен как символ ответственности за какое-то заявление. Он часто говорил, что до сих пор не рассчитался с Хори — еще с той поры, когда был юным лейтенантом. Это пари еще с середины 1910-х годов заключено на предмет, сможет ли артиллерия кораблей «Конго» и «Хиеи» потопить корабль-мишень «Ики» во время учений в заливе Исе. Хори утверждал, что сможет, а Ямамото — что нет, и на кон поставили абсурдную сумму, три тысячи иен, — достаточную в те времена, чтобы купить приличный дом. Когда «Ики» в самом деле затонул, Хори пытался отшутиться от долга, но Ямамото настаивал, что обязан заплатить; наконец решили, что деньги будут внесены на счет ассоциации выпускников Морской академии 1932 года. По-видимому, он продолжал выплачивать эти деньги по частям каждый месяц даже после того, как стал капитаном 1-го ранга.

Предшественник Ямамото на посту морского атташе Хасегава Кийоси вскоре после передачи дел организовал экскурсию в Гавану. Помощника Ямамото, Чикао, озадачило, когда как раз перед самым отъездом Хасегавы Ямамото объявил, что едет вместе с ним.

— Вы имеете в виду, сэр, что отправляетесь в путешествие, только-только приняв дела? — спросил он.

— Да, — ответил Ямамото, — хочется немного подзаработать на рулетке. Не волнуйся, — добавил он, — чувствую, что выиграю достаточно, чтобы оплатить наш счет за гостиницу.

И Ямамото с Хасегавой отплыли пароходом из Нью-Йорка на Кубу. Спустя несколько дней Ямамото вернулся в Вашингтон с миниатюрным колесом рулетки и огромной коллекцией гаванских сигар. Ее он вручил Ямамото Чикао:

— Вот, выиграл все это в одну ночь в гаванском казино. Хватит для посетителей, пока я здесь.

Несмотря на страсть к азартным играм, он чувствовал себя дискомфортно, когда случалось слишком много выигрывать у молодых офицеров, служивших в его офисе атташе. Иногда вытаскивал чеки, которые ему выписали шесть или более месяцев назад, и говорил:

— Смотрите — вот все, что накопил. Не годится, правда? — и рвал чеки у них на глазах.

Год спустя или около этого Ямамото Чикао перевели в Японию, а на его место, младшего помощника в Вашингтоне, взяли Миву Йоситаке. Вот тогда Ямамото и порекомендовал ему почитать биографию Линкольна для совершенствования в английском. Потом Ямамото спросил Миву, прочел ли, и, когда Мива ответил утвердительно, произнес:

— Великий человек, да? Как личность лучший из всех американских президентов. В последний раз, когда я был здесь, прочел четыре или пять биографий и стал испытывать к нему огромное уважение, — и описал в деталях, почему почувствовал это уважение.

В письме к своей невесте Мива пересказывает эту беседу с Ямамото в ярких красках. Свидетельства такого рода ценны, поскольку, в отличие, например, от рассказов в «Суикоса кийи», ни в коей мере не подправлены. Дата, 25 июля 1927 года, тоже совершенно конкретная.

Одно из наиболее интересных мест в отчете Мивы — описание Ямамото целей, за которые боролся Линкольн со времен детства в бедной семье («Родился в бедности — есть фотография его дома в Кентукки, помнишь? Немного таких домов даже в Японии») до момента гибели, — он стал «поборником освобождения рабов, эмансипации женщин, то есть свободы человека».

«Человек реальной цели, — говорил Ямамото, — всегда верит в себя. Иногда отказывается положиться на богов. Вот и совершает время от времени ошибки. Такое часто случалось с Линкольном, но это не умаляет его величия. Человек не бог; ошибки лишь привлекают к нему больше, вызывают теплые чувства, — так зарождаются обожание и преданность. В этом смысле Линкольн очень человечен. Без этого качества никого не поведешь вперед. Лишь обладая им, прощаешь всем промахи, — надо помогать друг другу». Здесь безошибочно просматриваются давние черты мальчика, ходившего в церковь американской миссии Ньюол.

Существует масса других анекдотов о Ямамото во время его службы морским атташе — их слишком много, чтобы пересказывать. Хокецу Кота, ныне президент компании «Киокуйо уэйлинг», ездил в Вашингтон на стажировку дипломатом. Когда он приехал представляться в офис атташе на Массачусетс-авеню, Ямамото озадачил его, спросив без предупреждения, играет ли он в азартные игры. Хокецу, серьезный молодой человек, только что окончивший колледж, никогда в жизни не играл и с некоторым смущением ответил отрицательно. Ямамото еще более его обескуражил:

— Очень жаль. Я не придаю большого значения человеку, не умеющему играть.

Едва ли Хокецу приятно было это слышать; в коротком очерке «Воспоминания о Ямамото Исороку» он рассказывает: засел за «уроки» с таким рвением — и обучался в течение всех трех лет в Америке, — что освоил не только покер и бридж, но и баккара, рулетку и т. п. Так что, когда Ямамото стал заместителем министра, Хокецу уже мог внушать некоторое доверие.

Что касается шоги, в этой игре он уже кое-что умел. Через несколько дней после его приезда устроили ужин в резиденции посла Мацудайры, — Хокецу пригласили в числе второстепенных гостей. После ужина Ямамото подошел к нему и спросил на этот раз, играет ли он в шоги. Тут же договорились сыграть партию. Ямамото предпринял тотальную атаку и растер Хокецу в порошок еще до того, как тот понял, что происходит. Однако Хокецу умел мыслить хладнокровно и, понаблюдав за игрой Ямамото, скоро понял, что тот слишком однообразно, очертя голову пользуется тактикой атаки. Во второй игре Хокецу, будучи настороже, победил, а потом выиграл еще три игры подряд. Уязвило это Ямамото или нет, неясно, но с тех пор он никому не предлагал сыграть в шоги.

Если бы, утверждает Хокецу, Америка до войны разобралась более тщательно в характере лидера японского флота, — без труда догадалась бы, что способ, которым Ямамото начнет войну, будет тот же: внезапная атака — на Пёрл-Харбор, как оказалось.

Еще одна выдержка из «Воспоминаний об адмирале флота Ямамото» Мивы Йоситаке:

Одиночный перелет Линдберга через Атлантику был совершен в мае 1927 года, через год после приезда Ямамото морским атташе в Вашингтон. А в июне этого же года Бэрд тоже преодолел расстояние через океан.

Ямамото нельзя считать суровым руководителем ни для Ямамото Чикао, ни для самого Мивы.

— Вам не надо скрести для меня информацию как шпионам или просто ради показухи, — говорил атташе.

Когда телеграммой из Токио запрашивали исследование или отчет по тому или иному вопросу, он часто переправлял эту работу к ним с резолюцией: «Дрянь — просто забудь!» Что касается самого Ямамото, он вовсю резался в бридж с американским капитаном, у которого одна из кличек — Картежник.

В марте 1928 года Ямамото возвращается в Японию. Короткое время после приезда он прикреплен к морскому генеральному штабу, а потом стал командиром крейсера «Исудзу», а в декабре его перевели командовать авианосцем «Акаги». Для капитана, работавшего военно-морским атташе в Америке, внешне это похоже на понижение в должности — принять под начало легкий крейсер, использовавшийся для транспортных нужд; но настоящая цель этих назначений — дать ему возможность вспомнить море, перед тем как перейти на большой корабль типа «Акаги», поскольку долгое время он работал на берегу. Как вспоминает капитан 2-го ранга Кондо Тамедзиро, штурман по специальности, Ямамото командовал своим кораблем с искусством профессионального навигатора.

Его отношения с подчиненными в некоторой степени необычны. Большинству командиров боевых кораблей не понравилось бы, войди они в кают-компанию и застань своих офицеров за игрой в го, шоги или маджонг, да и младшие офицеры обычно тут же сбегают, увидев неподалеку капитана. Но Ямамото вовсе не выражал недовольства, а просто останавливался рядом и наблюдал за игрой, хихикая про себя, а потому его офицерам жилось спокойнее. Факт, что Ямамото научился играть в маджонг, когда был капитаном «Исудзу». Как-то, увидев Кондо и других игроков, он попросил обрисовать в общих чертах смысл игры — и моментально обыграл их. А закончив разгром остальных, произнес:

— Меня эта игра не впечатляет — здесь многое зависит от везения. Лучше я научу вас играть в бридж.

Но очень скоро заявил им: чтобы хорошо играть, ни у кого из них не хватает интуиции, — и ушел. Впоследствии он проявлял совсем небольшой интерес к игре в маджонг или бридж со твоими подчиненными. Но часто хвастался Кондо, что некий американский моряк должен ему огромную сумму денег.

Кратко обрисуем карьеру Ямамото в последующие годы. Меньше года он командовал «Акаги»; потом его назначили в бюро по морским делам при морском министерстве. Вскоре после этого сопровождал Такарабе Такеси и Сакондзи Сейзо в поездке на Лондонскую конференцию по морскому разоружению (1930) в качестве ассистента при японской делегации. В Японию вернулся контр-адмиралом и возглавил технический отдел департамента аэронавтики. На этом посту оставался около трех лет, и морская авиация в этот период, по общему признанию, достигла впечатляющих успехов.

К периоду, когда он возглавлял технический отдел, относится одна интересная история. Бывший начальник морского генерального штаба Ямасита Гентаро скончался в возрасте 68 лет. Ямасита — племянник матери Рейко; его жена Токуко — сестра жены одного человека, который исполнял функцию посредника на свадьбе Ямамото. Посему Ямамото был в близких отношениях с домом Ямасита. По дороге с работы домой Ямасита часто заглядывал к Ямамото и без всякого почтения интересовался, дома ли «старик». А «старик» — это адмирал флота Ямасита (родился в 1863 году), военный советник императора и само воплощение благородства и достоинства. Если дочь Ямаситы отвечала положительно, Ямамото заходил поговорить со старым адмиралом, беседуя с ним в уважительном тоне, никакого намека на болтовню о картах, а потом быстро появлялся на кухне, где требовал от Токуко чего-нибудь поесть.

— Нет ничего, кроме соленого лосося и маринада, — отвечает она.

— Как раз то, что надо! — И, закатав рукава формы, он лезет руками в кадку с отрубями в поисках остатков солений.

А потом, после лосося домашнего приготовления и вареного риса, политого горячим чаем, заедал его прошлогодним маринадом и отбывал полностью удовлетворенным.

Друг сына Ямаситы, который постоянно бывал в этом доме, рассказывает, что его отеи военный старой закваски, работавший директором школы Тойяма, часто говорил ему, что Ямамото — один из самых блестящих людей, которые появились на флоте в последние годы, и что они знакомы уже давным-давно. Молодой человек не понимал, что особенного в Ямамото, будучи все же уверен, что это человек необычный. Например, он никогда не видел, чтобы его отец или «дядя Ямасита» копались руками в кадке с маринадом, тем более дремали на татами лицом вниз, при полной форме, с орденом Священного сокровища 2-го класса на кителе. Трудно было поверить, что Ямамото действительно контр-адмирал.

Как отсюда вытекает, Ямамото себя чувствовал комфортнее с Токуко, чем с самим адмиралом. Задолго до своей кончины Ямасита находился в критическом состоянии. Когда он впадал в забытье, ему не хотелось ни на секунду отпускать от себя Токуко. Ямамото, который каждый день заходил проведать адмирала, заметил, что Токуко уже не выдерживает такого режима; однажды вечером он попросил ее дать ему темно-синее кимоно, которое она часто надевала дома, вместе со шнурками, и позволить сидеть у постели адмирала. Ямасита время от времени открывал глаза, не приходя в сознание полностью, и, не соображая, что в знакомом кимоно рядом с ним сидит Ямамото, успокаивался и снова засыпал. Таким образом Ямамото удалось дать Токуко возможность хоть немного отдохнуть.

После работы руководителем технического отдела Ямамото в октябре 1933 года назначен командиром 1-го дивизиона авианосцев. На его флагмане «Акаги» он уже когда-то служил. В этот период, когда ему шел уже пятидесятый год, он многое изучил как в авиации, так и в военном деле. Но его чтение не ограничивалось этими предметами. Корабль стоял в Сасебо на карантине, а штаб эскадры временно перенесен на «Риуйо», где капитан Кувабара Торао. Между каютой главнокомандующего и каютой капитана располагалась общая душевая комната. Однажды ночью Кувабара встал по малой нужде, вошел в душевую без стука — и обнаружил Ямамото: сидит в туалете и читает книгу древнего китайского военного стратега Сун Цзу.

Нельзя сказать, что Ямамото всегда серьезно настроен и прилежен в учебе; в нем всегда что-то от озорного мальчишки, ему нужен выход для бурлящей энергии. Хонда Икичи, принятый на работу в технический отдел департамента аэронавтики в тот же день, когда Ямамото стал его главой, пришел в офис рано утром и увидел на столе Ямамото книгу на иностранном языке. «Ага, учится, как всегда», — хмыкнул он про себя, но, раскрыв книгу, обнаружил, что это какой-то порнографический роман на английском.

Один человек, не моряк, побывал на «Акаги» при Ямамото — командире 1-го дивизиона авианосцев и рассказывал, как его привел в восторг показательный бой двух летчиков-истребителей на встречных курсах прямо над кораблем. Ямамото вдруг стал серьезным и произнес:

— Вам может показаться, что это сплошное развлечение. Но при резком пике может случиться кровоизлияние в легкие и вы укоротите жизнь на несколько лет. Такая тренировка недопустима для тех, кому за тридцать. По правде, мне не нравится, что мои ребята занимаются такой тренировкой. Но этого не избежать, это нужно родине.

После восьми месяцев командования 1-м дивизионом авианосцев Ямамото снова перевели на берег, для работы в морском генеральном штабе и морском министерстве; это произошло в июне 1934 года. А вскоре после этого его назначили делегатом на переговоры, предваряющие Лондонскую конференцию по морскому разоружению, и он* поехал в Лондон. Что произошло в период между этим и его возвращением в Японию, уже описывалось выше.

К тому времени, как Ямамото стал главой департамента аэронавтики, у него не оставалось сомнений, что авиация призвана играть ведущую роль в вооружении флота. В решающей битве на море главная роль принадлежит самолетам и специальным группам, базирующимся на авианосцах, — для него это уже очевидно, и спорить тут не 6 чем. Однако неверно считать, что так думали многие в высших эшелонах японского флота. В действительности все наоборот: морские офицеры командного состава в большинстве все еще возлагали надежды на гигантские линкоры и мощные пушки — классическая концепция Объединенного флота; согласно ей авиация была не более чем вторичным оружием. Добейся Ямамото своего, морской авиакорпус стал бы авиаморским корпусом, а линкоры — белыми слонами. Одно зарождение такой идеи — нечто вроде богохульства в глазах тех, для кого блистательные традиции императорского флота сформировались еще в битве в Японском море.

По возвращении из Лондона Ямамото сказал Мацудайре:

— Я лично беседовал с Макдоналдом и почувствовал, что это великий государственный деятель. Он разговаривал со мной почти как добрый дядюшка. Вряд ли стоит ожидать чего-либо в следующем году (имеется в виду главная конференция. — X. А.). Единственное, что мы можем сделать, — это обдумать альтернативу.

В новом периоде, ожидающем Японию, никакого договора о разоружении: нормой дня становится неограниченное строительство боевых кораблей. Япония на деле приступила к выполнению сверхсекретной программы строительства, включая такие гигантские корабли, как «Ямато» и «Мусаси».

При строительстве невероятно огромных судов преследовались, видимо, две основные цели. Первая: поскольку опытные стрельбы из 18,1-дюймовых пушек (это значительно больше, чем орудия главного калибра на «Мутсу» и «Нагано») показали, что они обладают колоссальной разрушающей мощью, естественно, возник вопрос, возможно ли построить линкоры, способные их нести.

Вторая цель основывалась на факте, что линкоры класса «Ямато» и «Мусаси», полным водоизмещением 72 тысячи тонн, слишком велики для прохода через Панамский канал. Если Америка при гонке в строительстве кораблей захочет иметь линкоры такого же класса, ей придется либо подчиниться неизбежной изоляции в Тихом океане, либо держать корабли этого класса и в Тихом, и в Атлантическом океанах; это даст Японии преимущество в гонке.

В октябре 1934 года, когда Ямамото только что прибыл в Лондон, морской генеральный штаб обратился к морскому техническому департаменту с просьбой изучить возможности таких новых боевых кораблей в рамках имперской морской третьей дополнительной программы. Когда Ямамото стал руководить департаментом аэронавтики, морские круги попытались достичь соглашения о начале строительства этих суперкораблей на основе исследований технического департамента. Сам Ямамото резко выступал против этого плана; он намеревался с помощью подробных схем продемонстрировать, что, если деньги и материалы, предназначенные для строительства «Ямато» и «Мусаси», будут переведены на модернизацию морской авиации, боевая мощь императорского флота Японии неизмеримо возрастет. Но адвокатов строительства не так легко переубедить.

В то время самый громкий сторонник политики строительства — адмирал Накамура Рьозо, глава технического департамента. Почти такой же энтузиаст и адмирал Суецугу Нобумаса, лидер «флотской» фракции и один из тех среди вышестоящих, к кому Ямамото испытывал непреодолимое отвращение.

Накамура выступал против предлагаемого Ямамото акцента на развитие авиации. У него с Ямамото часто вспыхивали жаркие споры по поводу строительства «Ямато» и «Мусаси», и морскому министру Осуми ничего не оставалось, как пригласить в качестве посредника принца Фусими. Суть аргументов Ямамото состояла в следующем: как ни огромен линкор, он все равно потопляем. Атакующая мощь самолетов будущего невероятно возрастет, позволит им уничтожать корабли с воздуха до того, как прозвучат первые пушечные выстрелы. Суперлинкоры рано или поздно, но неизбежно станут белыми слонами.

Проблема в том, что, когда его просили предъявить доказательства в пользу своей теории, их не существовало: история морских войн не дала пока ни одного случая, чтобы боевой корабль был потоплен самолетом. В наши дни теории Ямамото самоочевидны, но в то время не многие ощущали это. Кое-кому они казались лишь немногим трезвее, чем, к примеру, какие-нибудь чересчур радикальные и вовсе не реалистичные фантазии студентов-выпускников. С точки зрения сегодняшних знаний совершенно ясно, что как люди нереалистичные, сентиментальные и отставшие от времени проявили себя как раз те, кто отстаивал стратегию строительства еще более громадных кораблей и пушек; однако эти люди столь эмоционально отстаивали свои взгляды, что одно это позволило последним просуществовать еще долго после начала войны.

Лишь гораздо позже (Ямамото уже нет в живых, и ничего тут не поправишь) сторонники их впервые осознали всю истину, заключенную в популярной на флоте поговорке: «Три великие глупости света — Великая китайская стена, пирамиды и линкор „Ямато“»; пришлось им повернуться лицом к реальности. За год до поражения в войне японский флот окончательно и безоговорочно низвел эскадры линкоров до уровня «сил поддержки».

Хирага Юзуру и Фукуда Кейдзи, оба крупные авторитеты в японском судостроении, отвечали за проектирование «Ямато» и «Мусаси». Ямамото часто заходил в кабинет контр-адмирала Фукуды, клал ему руку на плечо и произносил примерно следующее:

— Не хочу быть мокрым одеялом, — знаю: ты целиком отдаешься работе. Боюсь только, что скоро останешься не у дел. Авиация вот с этих дней превращается в самую важную силу на флоте; большие корабли и пушки выйдут из употребления.

Фукуда давно восхищался Ямамото как человеком; но тогда он и впрямь буквально, это заметил Ямамото, с головой погрузился в работу, и профессиональная гордость технического специалиста сжигала его в стремлении создать самый совершенный линкор в мире. Потому он отвечал:

— Да нет, думаю, ты не прав. Мы хотим создать корабль, который не скажу абсолютно невозможно, но крайне трудно потопить. В проекте учитываем все возможные варианты.

Как один из контраргументов сообщил, что в новом корабле используются плиты брони в форме пчелиных сот. При броне, испещренной отверстиями наподобие пчелиных сот, создается преимущество: ее трудно пробить бомбами, сброшенными с большой высоты. На «Ямато» и «Мусаси» такие плиты, толщиной 11,7 дюйма, пронизанные 180 отверстиями диаметром 7 дюймов каждое, применены для перекрытия машинного отделения. Когда Ямамото услышал это, он, говорят, пробормотал что-то вроде:

— Да, но… — и умолк, явно не убежденный услышанным.

Среди немногих, кто с энтузиазмом поддерживал теории Ямамото, — Кувабара Торао, в то время заместитель командира авиакорпуса Касумигаура, вместе с Ониси Такидзиро и другими офицерами-летчиками. Все они чувствовали, что будущее Объединенного флота — там, за облаками. Зачем вкладывать такие огромные средства в строительство линейных кораблей, когда авиации выделяются из бюджета ничтожные деньги и годовой фонд горючего сжигается за шесть месяцев. Как-то после одной из конференций, то ли технологической, то ли административной, Кувабара (он был в то время в Токио) зашел в офис Ямамото в департаменте аэронавтики и спросил его, как прошла конференция.

— Плохо, — уныло ответил Ямамото. — Жаль, но не в моей власти что-то сделать. Решили строить и «Ямато», и «Мусаси». Это старики, и они считают, что есть только один способ работы — по-старому. Молодому ничего с ними не поделать.

Разговор этот, вполне возможно, произошел в июле 1936 года, когда вынесли официальное решение строить эти два судна. Говорят, Ямамото был готов рисковать своей работой, оппонируя этой программе, но в конце концов его возражения отклонили.

Как и предсказывал Ямамото, и «Ямато», и «Мусаси» потопила американская авиация (соответственно восемь и десять лет спустя) и их девять 18,1-дюймовых пушек почти не получили сколько-нибудь эффективного применения. Вскоре после того разговора оба злополучных судна в обстановке строжайшей секретности на военно-морской базе нашли последнее пристанище в Куре и на верфи Мицубиси в Нагасаки

Ранним утром 26 февраля 1936 года, примерно за пять месяцев до официального решения строить «Ямато» и «Мусаси» и через три месяца после назначения Ямамото Исороку руководителем департамента аэронавтики, произошел знаменитый «инцидент 26 февраля».

Мятежные армейские офицеры ворвались в резиденции лорда — хранителя печати Сайто Макото, министра финансов Такахаси Корекийо и генерального инспектора военного обучения Ватанабе Джотаро и убили троих на месте; лорд — правитель королевского двора Судзуки Кантаро был тяжело ранен.

Когда пришли мятежники, премьер-министр Окада Кейсуке находился в своей официальной резиденции, он спал; его шурина по ошибке приняли за него и тоже убили. Бывшего лорда — хранителя печати, отдыхавшего на горячих источниках в Югавара, спасла внучка: появились налетчики, но ей удалось увести его в покрытые лесом холмы.

Мятеж подавили через четыре дня, но стало очевидно, что политическое доминирование армии с тех пор невероятно возросло. Основные инициаторы заговора 26 февраля — горстка молодых офицеров, мечтавших о реформировании нации в духе национализма и «второй Реставрации». Силы, их поддерживающие, следует искать в основном среди некоторых правых элементов и высших эшелонов в армии.

Не совсем правильно утверждать, что флот не имел никакого отношения к заговору и не приложил к нему руку. Даже не принимая во внимание факт, что лорд — правитель королевского двора Судзуки, премьер-министр Окада и лорд — хранитель печати Сайто — все они ветераны японского морского флота, в ходе инцидента на флоте образовалось, видимо, как минимум два лагеря.

Один, естественно, составляли молодые морские офицеры — сторонники решительных действий в поддержку своих коллег в армии. Сразу после инцидента эти офицеры в большом числе собрались в офисе Ямамото в департаменте аэронавтики и объявили, что не намерены молчать, в то время как армия осуществляет столь решительные действия. Ямамото, как говорят, накричал на них, что ему несвойственно, и выгнал.

С другой стороны выступили те, кто, напротив, считал, что, если потребуется, флот должен использовать собственные ресурсы, чтобы подавить армию. В течение одного-двух дней после начала «инцидента 26 февраля» поведение армейских лидеров позволяло предположить, что мечты молодых офицеров о перестройке нации близки к осуществлению; военный министр Кавасима получил документ, в котором излагались взгляды мятежников, распространенные ими в армейской среде, а в это время Верховный военный совет, встречавшийся с главарями восставших армейских частей, отзывался с высокой похвалой об их действиях.

Двое — Фурукава Тосико и Моримура Исаму (учившийся с Ямамото в Гарварде) — позднее слышали от него, что, если бы армия зашла слишком далеко, флоту пришлось бы приготовиться к борьбе с ней. Однако это почти наверняка не означало, что Ямамото соглашался лично проводить такие акции. В результате обе противоборствующие тенденции на флоте ни к чему не привели, а сам Ямамото не предпринял никаких открытых действий. Понятно, что ранг главы департамента аэронавтики не позволял ему этого, как и отдавать те или иные приказы.

Так случилось, что в ночь на 25 февраля Ямамото оставался в морском министерстве, поэтому он узнал о заговоре из официальных источников. Как утверждает Соримачи Эйичи, первый его практический шаг — отправка флотского врача на машине в резиденцию Суд- зуки, чтобы убедиться, серьезно ли тот ранен; потом он позвонил хирургу в Токийский императорский университет и попросил его прибыть в дом Судзуки как можно быстрее. Этими двумя чисто личными действиями фактически ограничилась вся его реакция. По счастливой случайности ни одна из четырех пуль в теле Судзуки не оказалась смертельной; впоследствии он стал премьер-министром и в этом качестве девять лет спустя завершил войну от имени Японии.

Судзуки искусно скрывал свое истинное политическое кредо, и потому далеко не ясно, насколько сильна была его оппозиция как лорда — правителя королевского двора сторонникам жесткой политики по отношению к Англии и Америке или тенденции ухода Японии вправо. Как бы то ни было, Ямамото испытывал к нему особое уважение. При всем гневе и тревоге, которые он пережил при «инциденте 26 февраля», его пост не позволял ему никаких конкретных действий. Между тем в то время в Йокосуке еще два офицера разделяли настроения Ямамото.

Это Йонаи Мицумаса, главнокомандующий военно-морской базы в Йокосуке, и Инуэ Сигейоси, начальник штаба в Йокосуке. Вскоре после этого все трое — Йонаи, Ямамото и Инуэ — собрались в морском министерстве, соответственно в рангах министра, заместителя министра и главы бюро по морским делам. Им доведется оказать упорное сопротивление армейской тирании и правым настроениям и стойко противостоять от имени императорского флота заключению трехстороннего пакта с Германией и Италией. Журналисты Кокучокаи называли их «левым крылом» флота, — даже репортерам, поддерживавшим «флотскую» фракцию, пришлось согласиться, что это достойнейшее трио, которое можно найти на флоте.

После войны Инуэ Сигейоси вышел в отставку, устроился возле Йокосуки и опубликовал записки под заголовком «Об этом забывать нельзя» для своих однокашников по Морской академии 1937 года выпуска. Воспользуюсь ими (отступив на некоторое время от своего повествования), чтобы обрисовать деятельность военно-морского «левого крыла» в Йокосуке во временных рамках «инцидента 26 февраля».

Всем давно известно, что атмосфера постепенно накаляется. В то время циркулировал, казалось, бесконечный поток поджигательских документов и отчетов смутного происхождения. Вот, например, типичный образчик:

Сохранилась копия этого документа с печатью чиновника юридического бюро, которому его вручили; стоит дата — 25 октября 1934 года: это за год и четыре месяца до «инцидента 26 февраля».

Еще один из множества подобных документов, «Воззвание к молодым офицерам всех императорских вооруженных сил», выпущен за год до событий. Туманным, взволнованным языком он призывает к «второй Реставрации» и предполагает, как считали его авторы, что сам император на их стороне. В действительности, как явствует из рассказов людей, близких к императору, он придерживался противоположного мнения; но, как часто бывает, мечты и представления становятся непоколебимым убеждением, а оно приводит к еще более диким амбициям.

Такие документы, созданные под влиянием чего-то вроде идеологических судорог, все имели схожее звучание, но ужасно, что в то время оружие в руках их авторов не подвергалось такому запрету, как у радикалов в наши дни.

До того как стать начальником штаба базы в Иокосуке, Инуэ — командир линкора «Хиеи», а перед этим — начальник 1-го отдела бюро по морским делам морского министерства. Находясь на последнем посту, он уже принял меры предосторожности, установив возле здания министерства танк для круглосуточного дежурства. Делалось это для того, чтобы обеспечить защиту морякам, когда наступят крутые времена, и присутствие его объяснялось так: «Предназначен для того, чтобы широкая публика ближе познакомилась с военной техникой».

Как командир «Хиеи» Инуэ запрещал своим офицерам посещать «митинги групп молодых офицеров» в ресторанах на берегу. Некоторые рьяно критиковали его за это, но он всегда рассуждал перед своими подчиненными следующим образом:

Инуэ говорит о совершенно очевидном, но некоторым молодым офицерам переварить такие аргументы крайне трудно.

Став начальником штаба в Йокосуке, он заметил, что парадный вход его официальной резиденции как раз напротив дома капитана Ямаситы Томохико, руководителя отдела по общим вопросам морской базы Йокосука. Примерно раз в неделю группа молодых морских офицеров собиралась в доме капитана Ямаситы, где, вероятно, вспыхивали ожесточенные дебаты. Ямасита объяснял Инуэ, что эти дискуссии организуются ради «воспитания» молодых людей, но истина состояла в том, что он знакомил их с новейшей информацией, полученной из Токио, о действиях армейских радикалов. По пути домой после собраний офицеры каждый раз выстраивались в ряд перед воротами дома Инуэ и, стоя лицом к дому, справляли малую нужду.

«Можно подозревать, — пишет Инуэ, — что немало подобных „частных академий“ существовало в то время в стране». А еще он пишет:

Со своего поста начальника штаба Инуэ мог отчетливо видеть, как нарастают ужасные изменения внутри и вне флота. Даже сами флотские офицеры заняты прощупыванием друг друга на предмет принадлежности к «флотской» или «договорной» фракции, так что невозможно беседовать открыто с кем-либо, кроме близких знакомых. Инуэ стал ощущать, что необходимы меры предосторожности, так чтобы, если что-то случится, послать на охрану морского министерства достаточные силы из Йокосуки. Какой бы курс армия ни избрала, она имела в своем распоряжении в Токио более чем достаточно войск, а у флота там вообще не было никаких сил.

С одобрения главнокомандующего Йонаи он решил принять минимальные превентивные меры:

1. Организовать специальное сухопутное подразделение и подготовить его.

2. Договориться с Морской артиллерийской школой о выделении двадцати морских артиллеристов, готовых прибыть на базу в любое время, так чтобы отправлять их в морское министерство для действий как курьерами, так и охранниками.

3. Отдавать секретные приказы командиру легкого крейсера «Нака»: быть готовым в любое время суток и при любых условиях прибыть на максимальной скорости в Токийский залив.

Инуэ пишет, что истинная цель всего этого была известна только главкому, ему самому и старшим офицерам штаба. Боевой корабль «Нака» держался наготове частично из опасений, что армия перережет железную дорогу, по которой должна следовать сухопутная часть моряков в Токио, а частично для того, чтобы переправить императора, если возникнет угроза для Императорского дворца.

Главком Йонаи на базе в Иокогаме имел прозвище Ночной Светильник Днем; а когда он стал морским министром, его стали звать Министр Золотая Рыбка; в обоих случаях намек, что он нужен для представительства, а практической пользы от него никакой. Надо сказать, характер его деятельности определен неточно: да, ему не хватало проницательности Ямамото или Инуэ, но самые разные люди, знавшие его, считали, что его положительное качество — надежность, компетентность, чего недоставало двум другим из троицы.

Как-то в воскресенье в конце 1935-го или в январе 1936 года старший помощник на военно-морской базе в Йокосуке без ведома главкома допустил в официальную резиденцию главкома большую группу молодых офицеров, пришедших встретиться с Йонаи. Последний обладал чувством достоинства и выдержкой, которые хорошо сочетались с его постом: в таких ситуациях он старался говорить мало; это, должно быть, запугало молодых офицеров либо убавило их пыл — они вскоре ретировались, причем не обошлось без угроз и агрессивных поступков. Однако существовала опасность, что этот инцидент получит ложное освещение в печати, — возможно, объявят, что молодые офицеры встретились с Йонаи, свободно изложили свои взгляды и заработали похвалу от самого Йонаи. Йонаи как раз этого он и боялся — послал телеграммы в различные гарнизоны и базы от имени начальника штаба базы в Йокосуке, информируя их об истинной сути происшедшего. Вскоре после этого в ресторане Уокацу состоялась ежегодная встреча лидеров армии и флота в районе Йокосуки. Прибыли и необходимые в таких случаях гейши, и саке лилось рекой, когда некий майор, по имени Хайяси, глава военной полиции в Йокосуке, подошел к Инуэ и с сарказмом произнес:

— Здорово ты нервничал, а, когда отправлял такие телеграммы? И все потому, что кучка молодых офицеров побеседовала с главнокомандующим! Содержание посланий, отправленных от имени Инуэ, очевидно, достигло ушей военной полиции с замечательной скоростью. Хайяси продолжал болтать, обращаясь к Инуэ в весьма развязном тоне. Наконец Инуэ не выдержал и взорвался:

— Вы полагаете, что майор может себе позволить так обращаться к контр-адмиралу?! Так знайте: на флоте, если офицеры, случается, пьянствуют где-нибудь на баке, стоит появиться капитану — все вскакивают на ноги и отдают честь! У нас на флоте не держат хамов! С меня хватит таких пьяниц, как вы! — встал и в бешенстве ушел в другую комнату.

Вскоре прибежали три или четыре возбужденные гейши и сообщили ему, что двое его товарищей дерутся с начальником военной полиции.

— Ну и кто одержит верх? — доследовал вопрос.

— Полицейскому достанется на орехи!

— В таком случае, — посоветовал Инуэ, — не трогайте их.

В гостиной Хайяси действительна получил порядочную взбучку от двух контр-адмиралов. Но уже ничего не поправишь, хоть избей начальника военной полиции Йокосуки. Через полтора месяца Инуэ разбудил рано утром телефонный звонок помощника.

— Сообщение от одного журналиста, сэр. Сегодня утром армия действительно подлила масла в огонь. Кто-то атаковал официальную резиденцию премьер-министра…

— Понятно, — прервал Инуэ, — остальное доскажете на базе. Не будем терять времени. Немедленно вызовите всех офицеров штаба.

Оделся как мог поспешно, но, когда появился в офисе, весь штаб уже ожидал его. Экстренно приняли необходимые меры. Штабного офицера артиллерии отправили в Токио на машине — выяснить, что фактически происходит. Вызвали двадцать моряков-артиллеристов, с тем чтобы отправить к зданию морского министерства. Специальному сухопутному подразделению приказали подготовиться к действиям. Корабль «Нака» мог покинуть гавань в любой момент. Около девяти часов позвонил Йонаи, получавший рапорты по телефону в резиденции главнокомандующего, и, как обычно, спокойно осведомился об их мнении — стоит ли ему появиться.

Вскоре он прибыл, и все командование базы в Йокосуке четыре дня находилось на своих рабочих местах, не зная, чем все кончится — войной или миром. Что касается отбытия легкого крейсера «Нака», из морского генерального штаба пришел приказ; посылать персонал в Токио согласно соответствующей процедуре; базе в Йокосуке не отправлять корабль, не дожидаясь приказов. Так что лишь в полдень того дня специальный отряд поднялся на борт «Наки» и ушел на Токио, что серьезно расстроило Инуэ.

Объединенный флот в эта время занимался учениями вблизи Тоса. Поступили приказы 1-му и 2-му флотам немедленно войти в заливы Токио и Осака и приступить к несению сторожевой службы. Корабли 1-го флота втайне отрабатывали стрельбу из орудий главного калибра по зданию парламента, занятому мятежниками. Как говорит Такахаси Танкичи, главком Объединенного флота, чтобы уничтожить здание парламента (если бы армия к тому вынудила), требовалось всего три залпа.

Здравый смысл, конечно, подсказывает: стоит порадоваться, что мятеж погашен без участия флота. И все-таки не перестаешь удивляться: как сложилась бы история Японии после 1936 года, если бы вместо поворота на полпути большинство 6 армии осталось более благосклонно к мятежным подразделениям и поддержало создание военного кабинета и «реформирование нации», приведя тем самым к открытому столкновению вооруженных сил? Но это только еще одно из завораживающих «если».

Возвращаясь к Ямамото в департамент аэронавтики, отметим, что это учреждение (ныне самостоятельное) прежде составляло часть морского технического департамента, так что его начальники всегда старались показать почтение к последнему и сдерживать изъявление собственных взглядов. В Техническом департаменте многие все еще смотрели на приверженность департамента аэронавтики к усилению воздушной мощи с насмешливым пренебрежением: какой смысл в машине, которая не летает при слабом дожде или бездействует при волнении на море? С другой стороны, департамент аэронавтики в равной степени убежден: успешно работали бы, имей нормальный бюджет, — например, часть средств, отведенных на кораблестроение, перебросить бы на самолеты. В таких стычках департамент аэронавтики всегда одерживал верх.

Ямамото, став директором этого департамента, однако, доказал, что является исключением — уверенный, упрямый человек, не испытывающий никакого благоговения перед техническим департаментом. В отличие от своих предшественников на этом посту он не рассматривал мысленно свое положение как просто очередную ступеньку карьерной лестницы. На практике он проработал на этой должности всего год, но (об этом уже упоминалось) многие слышали, как он заявлял, что счастлив бы оставаться на ней долгое время.

Одна из причин в том, что он как командир пожинал урожай от семян, которые с такими трудами сеял в течение трех лет, с конца 1930 года, проведенных в штабе в качестве главы технического управления. Доброе дело, совершенное им за вторую половину срока на том посту, — благодаря пониманию, проявленному Мацуямой Сигеру, тогдашним руководителем департамента аэронавтики, — приносило теперь ощутимые результаты, воплощенные в первоклассном отечественном самолете.

Вероятно, стоит сказать о практике присвоения имен самолетам морской авиации. Такие «прозвища», как «Гинга», «Тензан» и «Шиден», давались главным образом когда началась война на Тихом океане. А в рассматриваемое время их идентифицировали по годам выпуска в производственном режиме: например, «Разведочный самолет морской авиации типа 94» или «Бомбардировщик морского базирования типа 97». Год, естественно, определялся согласно довоенному националистическому календарю, начинавшемуся с предполагаемого восхождения на престол Дзимму, первого японского императора (660 г. до н. э.). Таким образом, разведчик типа 94 — разведочный самолет морской авиации, принятый официально в 2594 году (1934 год по западному календарю); бомбардировщик типа 97 — самолет, принятый на вооружение в 1937 году. Знаменитый истребитель «Зеро» (официально — «Истребитель морского базирования типа 0») назван таким образом, потому что вошел в строй в 2600 году (1940).

Опытные образцы самолетов именовались по году эры Шова (нынешний период; начинается в 1926 г.), в который появлялись: «Опытный разведочный морской авиации типа 7», «Бомбардировщик морского базирования типа 9» и т. д. Первый официально принят на вооружение в 2594 году и потому стал «Разведочным самолетом типа 94».

Самолеты, которые приобрели хорошую репутацию, пока Ямамото руководил департаментом аэронавтики, — это как раз те, что разрабатывались в 1932-м и 1933 годах, — он приложил к ним руку как глава технического отдела. Морская авиация в Японии копировала вначале продукцию Франции, потом Англии, а после Первой мировой войны — Германии. Как только за рубежом появлялся интересный самолет, его тут же покупали и разбирали для тщательного изучения. Иностранные производители саркастически замечали, что были бы рады, если бы Япония хоть раз купила сразу несколько самолетов, а не один; не удивительно, что японцы заработали дурную славу как раса имитаторов.

Так было до начала эры Шова; возглавив техническое управление, Ямамото стал подчеркивать, что Япония должна стать на ноги и производить свои собственные самолеты. Все, конечно, верили в это — теоретически; но Ямамото, решив, что время пришло, существенно опередил общее мнение, бытовавшее на флоте. Само собой, его идеи опирались на веру, что основная мощь будущего флота перейдет от линкоров к авиации.

Наиболее значительный из морских самолетов, навеянных идеями Ямамото, несомненно, двухмоторный, дальнего действия самолет наземного базирования, известный как «Специальный опытный разведочный самолет типа 8». Через год после появления, в 1934-м, он модифицирован, став «Экспериментальным бомбардировщиком среднего радиуса действия наземного базирования типа 9». Потом, в 1936-м (в тот год произошел «инцидент 26 февраля», а Ямамото — глава департамента аэронавтики), налажено его массовое производство под эгидой «Бомбардировщик наземного базирования типа 96». Этот самолет удивил мир — морской бомбардировщик, способный пересечь океан.

Что прежде всего заинтересовало Ямамото в этом большом самолете наземного базирования? Хотя по названию это бомбардировщик среднего радиуса, на самом деле в сравнении с другими морскими самолетами его времени он очень велик; кроме неудачного опытного большого бомбардировщика типа 7 (позднее — типа 95), флот в то время фактически не имел ни одного самолета, который можно назвать «большим». Начнись война между Японией и США, превосходящий силами американский флот устремился бы на запад через Тихий океан; тогда единственная надежда японского флота, уступающего численно, — тактика непрерывного отщипывания от сил противника, с тем чтобы, когда американцы войдут в омывающие Японию моря, их силы стали хотя бы равными императорскому флоту. Такая стратегия должна иметь в основе применение подводных лодок и авиации; но там, где речь идет о малых авианосцах, стороны примерно равны в возможностях выследить и атаковать врага; поэтому нет гарантии, что Японии удастся нанести безответный удар по американскому флоту. Отсюда нужда в самолетах дальнего действия и надежного качества: подмандатные Японии острова в Южных морях используют их в качестве непотопляемых авианосцев, — тогда, оперативно перелетая с одной базы на другую, можно выследить корабли американского флота и провести превентивную атаку.

«Мицубиси» взяла на себя проектирование и производство самолета, развившегося из опытного разведочного самолета типа 8 в опытный среднего радиуса бомбардировщик наземного базирования типа 9, а потом и типа 96. Сочетая технологию «Юнкерса» и других зарубежных фирм с собственными теоретическими проектами, японцы сумели создать самолет, включавший — впервые в японском военном самолетостроении — два мотора и извлекаемое шасси с обтекаемым фюзеляжем цельнометаллической монококовой структуры. В этом бомбардировщике наземного базирования типа 96 (торпедоносец «Бетти») японская авиация впервые достигла международного уровня тех дней, а в некоторых отношениях и превзошла его.

В Кисаразу и Канойе, на двух построенных аэродромах, велась подготовка летчиков на новых самолетах. Когда произошел «китайский инцидент», 1-й объединенный воздушный флот, вобравший в себя морские воздушные флотилии Кисаразу и Канойи, переместился на Тайвань; 14 августа 1937 года большое соединение вылетело с баз в Тайпее и Каосюне, в штормовую погоду пересекло Восточно-Китайское море и атаковало в сумерках китайские аэродромы в Куангте и Ханькоу. В этой и других атаках в течение двух последующих дней китайскому национальному воздушному флоту был нанесен почти смертельный удар. Первое использование в настоящем бою бомбардировщика наземного базирования типа 96 принесло ему большую известность. Повсюду специалисты удивлялись: японский морской флот, незаметный внешнему миру, сумел создать в больших количествах и без иностранной помощи боевые самолеты, оснащенные превосходными автопилотами и радиооборудованием, и они вернулись из рейда в 1200 миль над океаном при крайне неблагоприятных условиях — низком атмосферном давлении. Можно сказать, заложен фундамент последующего потопления японскими соединениями морской авиации могучего «Принца Уэльского».

Этот успешный океанский вылет совершен, когда Ямамото уже не возглавлял департамент аэронавтики; но он, хотя и испытывал крайнюю антипатию к «китайскому инциденту», начатому армией, наверняка чувствовал личное удовлетворение при оценке роли, сыгранной бомбардировщиком наземного базирования типа 96.

Когда пришло время заменить этот самолет другим, бомбардировщиком наземного базирования типа 1, и выпуск его прекратили, «Мицубиси» выпустила 636 самолетов, а «Накадзима» — 412, что в общей сложности составило 1048. Истребитель «Зеро» и бомбардировщик типа 1 оба находились в испытательной стадии в 1937 году, уже после эры Ямамото на посту начальника департамента аэронавтики.

Как глава департамента Ямамото неизменно посещал завод компании «Мицубиси хэви индастриз» в Нагойе хотя бы раз-два в месяц. Что касается авиации, «Мицубиси» в то время обладала наибольшими в Японии производственными мощностями, и все равно потребности флота не удовлетворялись. Ямамото старался выяснить, где узкие места в производстве, каких материалов не хватает и т. д., и принимал меры для исправления недостатков в своем собственном, неповторимом энергичном стиле.

В авиационной индустрии страны совершался замечательный прогресс. Был период во время войны, когда Япония соперничала за второе место по производству самолетов в мире; Ямамото часто за шиворот тащил ее из кризисов. Кто-то может задаться обычным в таких случаях вопросом — получал ли Ямамото какие-либо знаки благодарности от финансовых и деловых кругов. По всей вероятности, нет: он не страдал жаждой власти или материальных приобретений.

Единственное свидетельство какой-то сделки (хотя и не связанное с авиацией) обнаружилось после войны: нынешняя компания «Явата стил» в ряде случаев поставляла его вдове несколько тонн стали по государственной цене как «знак благодарности за помощь, оказанную адмиралом Ямамото во время войны». В период крайних трудностей, последовавших за поражением Японии, наблюдалась существенная разница между официальной и рыночной ценой на сталь, и «Явата стил», очевидно, полагала, что вдова распорядится металлом как сочтет выгодным, а разница в ценах позволит ей продержаться в трудное время.

Даже сегодня детали этой сделки все еще считаются в «Явата стил» конфиденциальными; однако те, кто информирован, говорят об этом скорее с гордостью. И действительно, как только Ямамото погиб, а императорский флот прекратил существование, Рейко Ямамото стала частным лицом, которому компания не могла предложить работу.

Связи Ямамото с миром бизнеса, естественно, не ограничивались «Мицубиси» и «Яватой». Затраты на авиацию в плане национальной обороны должны расти — благодаря его неутомимым усилиям это постепенно стали понимать. Рано или поздно спрос вырастет, и «Мицубиси» и «Накадзима» вместе уже не смогут его удовлетворить. Готовить технических специалистов и закладывать прочный фундамент под авиастроение — для этого абсолютно необходимо заинтересовать такие концерны, как «Мицуи», «Сумитомо» и «Хитачи». В какой- то момент Ямамото решил попросить Нанджо Канео, Огуру Масацуне и Кодайру Намихеи, президентов (соответственно) этих трех концернов, о встрече, чтобы объяснить им нужды морской авиации и предложить сотрудничество.

Поскольку все трое — выдающиеся фигуры в японском деловом мире, он дал помощнику указание организовать встречу в приятном для гостей стиле. Однако помощник решил по своему разумению: вице-адмирал Ямамото сам важная фигура, — пусть гости соберутся в офисе главы департамента. Собрался уже позвонить им и оповестить об этом решении, как Ямамото остановил его:

— Такой подход не годится. Это нам нужно их расположение. И мы намерены не размещать заказ, а просто разъяснить нашу позицию и просить их понимания. В конце концов встречу назначили в Морском клубе в Сибе — именно там Ямамото на следующий день встретил троих лидеров бизнеса. Один из них, Нанджо, был в интимной близости с Чийоко (Умерью) и, хотя едва ли это прямая причина, дал на предложения Ямамото такой ответ: он не может ничего сказать, пока не обсудит вопрос с другими. Огура, глава «Сумитомо», откликнулся примерно так же. Лишь Кодайра из «Хитачи» сразу пообещал неограниченное сотрудничество.

— Упомяну лишь об одном, — добавил он. — Не хочу ставить условия, но факт, что мы страдаем от жестокой нехватки специалистов. Наших работников постоянно забирают в армию или на производство вооружений из-за «чрезвычайного национального положения». Мы впервые приступаем к авиастроению; так вот, если станем этим заниматься, хорошо бы вы как-то устроили; чтобы они к нам вернулись.

Ямамото тут же согласился. Не обещает вернуть всех, но сделает все, что может. И немедленно принял меры для выполнения своего обещания. А «Хитачи» выполнил свое: купил землю для завода в Сибе, и его новый, авиационный сектор стал независимой компанией «Хитачи эйкрафт». Занималась она главным образом производством учебных самолетов, но к концу войны выпустила ощутимое количество моторов и фюзеляжей.

Помимо частых визитов в «Мицубиси» и «Накадзиму» Ямамото во время своего пребывания на посту главы департамента аэронавтики находил время и для посещения своих старых притонов в авиакорпусе Касумигаура. К этому времени в корпусе появились различные передовые самолеты вроде бомбардировщика наземного базирования типа 96, с ним Ямамото связан с момента первых чертежей, когда пилот Касимура вернулся на базу без большой части крыла, и ставил перед собой цель самому взлететь на таком самолете и увидеть лично, как он ведет себя и насколько удобно на нем летать.

Ни Йосида Зенго, ни кто-либо другой на посту главкома Объединенного флота никогда не летал, и вряд ли какой-либо флотский начальник тех времен имел на своем счету столько летных часов, как Ямамото. Тем не менее, когда случался какой-нибудь инцидент, флот и различные летные подразделения не стеснялись обращаться к Ямамото как главе департамента с жалобами на плохую работу и другие недостатки самолетов. Ямамото принимал на себя личную ответственность по этим жалобам, ставя себя в нелегкое положение; вступи он в открытую борьбу с шишками, окопавшимися в техническом департаменте, — его просто уволили бы. Инженер-капитан Накамура, начальник технического отдела департамента аэронавтики, вспоминает: когда число жалоб из боевых частей становилось чересчур большим, чтобы одному их разобрать, Ямамото, не говоря ни слова, отправлялся к Хори Тейкичи. К тому времени друг его уже ушел в отставку, и Ямамото мог хотя бы часть ноши отдать Хори, с которым говорил открыто.

Происшествия, связанные с морской авиацией, на самом деле так часты в то время, что пресса задавалась издевательским предположением — армия и флот, видимо, соперничают, у кого больше аварий: катастрофа в Омуре, за ней — то же самое в Куре, два дня спустя — в Опаме. Ранее, когда Ямамото находился на авианосце «Акаги» в качестве командующего 1-м дивизионом авианосцев, несколько летчиков, только что приступивших к исполнению обязанностей, как-то пришли в каюту к командующему с докладом. Ямамото показал на список погибших при исполнении обязанностей, лежавший перед ним на столе, и произнес:

— Морской авиакорпус, наверное, никогда не станет сильным, пока вся каюта не обклеена такими списками. Хочу, чтобы вы отказались от подобной мысли в работе. Прежде всего предлагаю вам сделать следующее: поднимитесь и выполните с инструктором пять-шесть «мертвых петель»; когда закончите — придете и доложите.

И это тот самый Ямамото, который, говорят, часто исподтишка вынимал свою записную книжку с именами погибших и рассматривал записи со слезами на глазах.

Проводились различные расследования причин несчастных случаев; одна из щекотливых проблем — как оценить потенциальных членов экипажей. Перед приемом курсанты и кадеты резерва тщательно просеивались, подвергаясь тестам на способность к обучению и на физическое состояние; вслед за тем строго проверялось их соответствие задачам, которые предстоит решать; даже при этом многие после первых примерно шести месяцев оказывались неадекватными. Это не имело бы особого значения, если бы отчисление их с курсов не влекло лишней траты денег и позора для отчисленных. Но на практике еще до их отстранения по их вине много раз происходили несчастные случаи. Один или два раза потеряны драгоценные жизни, а разрушение дорогого авиационного оборудования налагало дальнейшие тяготы на бюджет, и без того ограниченный. Для проведения тестов пригласили экспертов из департамента психологии Токийского императорского университета. Отобранных для этой цели поначалу нашли в полном порядке, но позднее они часто не оправдывали ожиданий. Казалось, экспериментальная психология мало чем помогает в определении нужных способностей, а главной проблемой авиации все еще оставалось выявление соответствующих кандидатов в пилоты. Глава отдела образования департамента аэронавтики при Ямамото, капитан 1-го ранга Ониси Такидзиро (преданный сторонник Ямамото; к концу войны обрел известность как «отец» эскадрилий самоубийц — камикадзе; ярый апологет войны до последнего солдата) однажды позвонил Кувабаре, заместителю командира авиакорпуса Касумигаура. Вот суть того, что он сообщил:

— В школе моего тестя, директора средней школы Дзунтендо, среди выпускников есть весьма необычный молодой человек, по имени Мизуно. Он изучал историю в университете, и его дипломная работа касалась древних способов предсказания. Еще ребенком он увлекался хиромантией и физиогномией. Прочитав как-то в газетах, что морская авиация недавно потеряла много самолетов, он заявил: это потому, что во флоте применяются неверные методы отбора пилотов. «Склонен к фантазиям», — подумал я. Но вот лично встретился с ним, и он сказал мне: узнать, годен ли человек в пилоты, можно по ладони либо по лицу, а набирать пилотов партиями неверно. Лично я не считаю, что на флоте пилотов набирают партиями, но тем не менее спросил, может ли он сам определить соответствие того или иного. «О да!» — ответил он абсолютно уверенно. Я пришлю его к вам в Касумигаура с рекомендательным письмом, — почему бы вам не послушать этого человека, хотя бы ради шутки, и не дать ему возможность прочитать рисунок папиллярных линий на ладонях ваших людей.

Кувабара, готовый ухватиться за любую соломинку, согласился встретиться с молодым человеком, и в назначенный день Мизуно Йосито представился в корпусе, имея при себе рекомендательное письмо Ониси. Время обеденное, со стороны аэродрома не иссякал поток людей в летных комбинезонах. Кавабара предложил пригласить инструкторов после обеда — порядка ста двадцати человек: пусть Мизуно испробует на них свои методы, разделив их на три разряда — их пригодности для какой-либо работы или для полетов. Пообещал иметь под рукой список всех инструкторов с отметками об их квалификации, приобретенной за долгий период времени.

Все собрались; Мизуно пристально рассматривал каждого по очереди пять-шесть секунд, а затем присваивал категорию — А, В или С. Когда Кувабара с помощником сравнили эти ранги с отметками, поставленными в списке, то, к своему изумлению, обнаружили, что ранги и отметки совпадают в 86 процентах случаев. В тот день собрали всех курсантов и подвергли той же процедуре; на этот раз соответствие составило 87 процентов. Кувабара и другие были ошеломлены: этот мо- лодой человек, явно не связанный с миром авиации, за пять-шесть секунд сделал выводы, соответствующие более чем в 80 процентах случаев заключениям, сделанным ими самими через месяцы, а то и годы после прибытия курсанта в часть. Намеревались позабавиться, но вышло так, что надо все принимать всерьез.

Узнав, что Мизумо до сих пор не нашел работы и волен приходить и уходить, когда ему заблагорассудится, руководители базы оставили его в Касумигаура на ночь, чтобы побеседовать с офицерами. Один офицер, по имени Нанамото, волновался, как ему быть с предстоящей женитьбой; попросили Мизуно посмотреть на ладони этого офицера.

— У вас, видимо, нет четкого решения по поводу женитьбы, так? — обратился к нему Мизуно. — Вам нужно в конце концов остановиться на первом варианте.

«Первый вариант» — девушка, с которой Нанамото помолвлен, — противоречил другому: семья навязывала ему невесту ради материальной выгоды.

Еще Мизуно объявил, что, по его мнению, война разразится в течение года или около этого. Кувабара возразил: даже если война и начнется, то не так скоро; все происходило летом 1936 года, то есть за год до того, как вспыхнул «китайский инцидент». Потом, когда предсказание Мизуно осуществилось, Кувабара спросил, что привело его к такой мысли.

— В детстве, когда впервые заинтересовался хиромантией и физиогномкой, — ответил Мизуно, — я заметил, что многие шагают по улицам Токио с печатью смерти на лицах. Это ненормально, подумалось мне, — не заметил такого в Осаке. А потом произошло великое землетрясение в Канто, и я все понял. Точно так же сейчас: не могу отвести взгляда от многих женщин на улицах Токио — по их лицам видно, что через год- два они станут вдовами. Так я пришел к выводу, что на этот раз не из-за природного катаклизма потеряют они мужей.

Известный факт: в начале «китайского инцидента» 101-й дивизион — большинство в нем составляли уроженцы Токио — понес тяжелые потери в боях под Шанхаем.

Как только Мизуно уехал, Кувабара позвонил Ониси.

— Знаете, — начал он, — в нем есть что-то скрытое от глаз. Подумать бы, нельзя ли как-то использовать его методы при формировании экипажей; хотелось бы, чтобы он сам поглубже этим занялся. Как бы принять его в штат, скажем на должность советника при департаменте аэронавтики, чтобы облегчить ему доступ к частям морской авиации?

Ониси, очевидно, возражений не имел, поскольку сам проявил инициативу; Кувабара направил рапорт на имя командования авиакорпуса Касумигаура: как доказали случаи проявления прирожденного здравого смысла и иглоукалывание, древние и явно ненаучные методы вовсе не обязательно сбрасывать со счетов; тут же привел мнение специалистов по статистике — совпадение в 60 процентах случаев и более следует считать признаком достоверности.

Теперь Ониси предстояло познакомить с рапортом других и убедить их в разумности накопленных рекомендаций. Представил его в бюро по персоналу и бюро по морским делам и попробовал уговорить руководство принять Мизуно на работу в качестве советника, но везде встречал скептические усмешки.

— Слушай, не думаешь же ты в самом деле, что морской флот… — шептали вокруг, — я хочу сказать — физиогномика…

Кувабара приписывал свою неудачу узкому «рационализму» соответствующих лиц в двух морских бюро. Для бюро по морским делам все это выглядело как доказательство, что авиация окончательно потеряла рассудок. Когда стало очевидно, что ничего не получается, Кувабара спросил Ониси, а говорил ли он с Ямамото. Нет, не говорил: вместе отправились к Ямамото на прием. Вначале, попросив его не смеяться, стали в деталях рассказывать историю с Мизуно и обратились к Ямамото за помощью в устройстве этого человека советником. Ямамото улыбался, слушая их, а когда закончили, сказал:

— Понятно. Я сам с ним поговорю, но пусть он придет один.

Договорились привезти сюда Мизуно; потом по телефону, пока Ямамото со своей стороны разговаривал с разными отделами бюро по персоналу и бюро по морским делам и с департаментом аэронавтики, собрали в офисе около двадцати различных лиц. Когда прибыл Мизуно, первое, о чем его спросил Ямамото, — что такое, в его глазах, хиромантия и физиогномика. Тот отвечал — как уже объяснял Кувабара в авиакорпусе Касумигаура, — что это отрасли прикладной статистики. Популярные народные верования — такие, например, как вера японцев, что люди с длинными, как у кролика, ушами внимательны и мягки по натуре или что квадратный подбородок означает то-то и то-то, основаны, по сути, на эмпирических статистических наблюдениях. Эти верования не обязательно верны для каждого случая, но тут и не пятьдесят на пятьдесят. Еще и интуиция придает индивидуальным наблюдениям точность.

— Ну что ж, хорошо, — кивнул Ямамото. — Здесь собрались двадцать человек. Можете сказать, кто из них — летчики?

Мизуно внимательно вгляделся по очереди в лицо каждого. Наконец указал на одного:

— Это вы, не так ли? — а потом другому: — И вы тоже. Этих двоих звали Хоси Казуо и Мива Йоситаке, оба из числа лучших летчиков-истребителей, какими в то время могла похвастаться морская авиация. Хоси и Мива скромно улыбнулись под удивленными взглядами остальных.

— Все, больше нет? — поторопил Ямамото.

— Это все, — ответил Мизуно.

Тут еще один из присутствующих, капитан второго ранга Тагучи из морского генерального штаба, произнес: — Я тоже пилот!

Мизуно взял его руку и внимательно изучил ее.

— Может быть, вы и пилот, но не очень хороший.

Все снова стали переглядываться, затем раздался смех. У Тагучи, выпускника колледжа морского генерального штаба, морского летчика, отличные мозги, но для летчика слишком замедленная реакция. Ему случалось повредить самолет при посадке; недавно его перевели в морской генеральный штаб с предупреждением: не соберет все внимание — в конце концов разобьется вдребезги.

Последовало еще несколько демонстраций таинственных способностей Мизуно. Подверглись исследованию ладони капитана 1-го ранга Киды Тацухико.

— Вы себе взяли чье-то имя? — спросил Мизуно.

Кида не хотел отвечать, но под давлением признался с печальным восторгом, что он и вправду приемный сын.

Наконец Ямамото счел, что настало время, и ассамблея постановила без дальнейшей шумихи принять Мизуно на работу. Вскоре после этого его официально назначили советником при департаменте аэронавтики. Его обязанность в этом качестве — присутствовать на всех проверках курсантов и кадет резерва в авиакорпусе Касумигаура и изучать их ладони и лица.

Флот стал применять методы Мизуно в сочетании с обычными письменными и физическими проверками; наиболее обещающим из всех кандидатов считался тот, кто получал хорошие оценки на этих двух экзаменах и «добро» от Мизуно. Поэтому не совсем правильно утверждать (как кое-где во время войны), что морским авиакорпусом управляли предрассудки.

В результате занятость Мизуно превысила всякие пределы. Во время войны он пользовался помощью двух ассистентов и ему столько приходилось ездить по авиачастям, что там стали заранее готовить отпечатки пальцев, изготовленные на мимеографе. Как утверждают, в общей сложности он провел анализ свыше 230 тысяч человек.

В 1941 году в присутствии Кувабары Торао, который полностью ему доверял, Мизуно предсказал, что война начнется в этом году.

— Ну и как она завершится? — спросил Кувабара.

— Поначалу все пойдет хорошо, — ответил Мизуно, — но потом — не могу сказать.

— Почему?

— Не нравится мне смотреть в лица людей из генерального штаба: вижу — они спешат по коридорам с документами. Меня беспокоит их будущее.

Спустя четыре года, в июле 1945 года, Кувабара — тогда вице-адмирал, закрепленный за министерством военных поставок, — спросил у Мизуно, как, по его мнению, война будет развиваться дальше.

— Все кончится до конца следующего месяца.

Озадаченный Кувабара спросил, почему он так думает.

— Недавно я посетил несколько баз летчиков-камикадзе и обратил внимание: у очень немногих молодых офицеров и вольнонаемных знаки смерти на лицах. Я принял это как сигнал, что война близится к концу.

Далее в ходе войны Мизуно работал советником министерства юстиции в каторжной тюрьме Чофу, занимаясь изучением физиогномки преступников; задолго до этого его выгнали по приказу начальства; ныне он работает консультантом «Комацу стор» в токийском квартале Гинза, давая советы по найму и размещению персонала.

Кажется, Мизуно отмечал имена всех, кто соответствует профессии авиатора, но подвержен несчастным случаям, и держал этот список в своем сейфе. Как он утверждал, две трети из них так и погибли. Невозможно сказать, до какой степени методы Мизуно отвечали чистой прикладной статистике, или включали элементы парапсихологии, или даже содержали элементы гипноза либо какой-то обман. Да это для нас и не столь важно. А что интересно, так это отношение к Мизуно Ямамото. С одной стороны, оно свидетельствовало, что он заботится о состоянии подчиненных; с другой — отражало его склонность почти интуитивно верить (или по крайней мере не игнорировать) в то, что выходит за принятые в науке и логике пределы.

В правительстве Хироты, созданном после «инцидента 26 февраля», на смену Осуми Минео на посту морского министра пришел Нагано Осами. Именно Нагано как делегат Японии на Лондонской конференции объявил о выходе Японии из договора; немедленно после инцидента он вернулся из Англии домой. Его заместитель Хасегава Хийоси, как только круги на воде после инцидента улеглись, в рутинной перестановке кадров в декабре того же года назначен командующим 3-м флотом. Своим преемником на посту заместителя министра Нагано видел главу департамента аэронавтики Ямамото Исороку.

Однако, когда он обратился с этим предложением к Ямамото, последовал категорический отказ. Нагано не на шутку расстроился:

— Точно так же вы отказались в прошлом году, когда меня назначили полномочным представителем на переговоры по разоружению и я хотел, чтобы вы поехали со мной. А сейчас вы отказываетесь стать моим заместителем. Чем я вам насолил?

Упомянутые переговоры по разоружению — это, конечно, основная Лондонская морская конференция (1935), она последовала за предварительными переговорами, в которых Ямамото участвовал сам. Если уж Нагано сделал такой шаг, морской этикет более или менее обязывал Ямамото принять предложение. В своей биографии Ямамото Соримачи Эйичи пишет:

Это если не выдумка, то в лучшем случае политический эвфемизм. Мало признаков, что Ямамото «глубоко уважал» Нагано. Позднее, когда возникли дебаты, назначать ли Нагано начальником морского генерального штаба, произошел спор, популярен ли он на флоте. По этому случаю Ямамото ядовито заметил: «…представлял, что Нагано успешно пойдет ко дну, — ведь он из тех, кто верит в свою гениальность, даже если таковой и нет». Такадзи Сокичи опять же пишет в своей книге «Ямамото Исороку и Йонаи Мицумаса»: «Морской министр Нагано, несомненно, человек мужественный и талантливый, но и склонный к импульсивным действиям, и во многих отношениях по темпераменту он далек от заместителя министра Ямамото».

Более того, всего лишь за неделю-две до того, как просить Ямамото стать его заместителем, Нагано в качестве морского министра молчаливо принял (хотя и не согласившись с ним) Антикоминтерновский пакт с Германией — еще один продукт армейского своеволия. На флоте в политику могло вмешиваться только одно лицо — сам министр, а традиция безусловного повиновения политическим решениям министра соблюдалась с относительной честностью; в этом отношении флот серьезно отличался от армии. Сам Ямамото в этих делах очень корректен — как глава департамента аэронавтики не считал удобным возражать открыто, какую бы позицию министр ни принял. Тем не менее едва ли мог согласиться стать заместителем при министре — таком крайне неприятном человеке.

Силы, ответственные за «инцидент 26 февраля», подавили как мятежные, а лидеры заговора предстали перед трибуналом. Кризис локализован, проведена чистка в рядах армии, по крайней мере внешне. Реальная истина, однако, очень отличалась от того, чем казалась. Инцидент отмечен чисткой молодой, более радикальной «фракции имперского пути» и принятием руководства «контрольной фракцией» — армейский истеблишмент, воплощавший быстрый рост веса армии в политике. Вышло чуть ли не так, что семнадцать человек, которым вынесли смертный приговор, и других молодых офицеров из мятежных частей использовали как политических пешек. При «контрольной фракции», доминировавшей в армии, тенденция офицеров среднего ранга диктовать вышестоящим начальникам стала еще более заметной; дела обстояли невесело: раздраженная армия, пытаясь добиться своего, объявила, что «не может дать военного министра в этот кабинет». С тех пор армейская непреклонность становится основным фактором в политических перетрясках.

Более того, «Основы национальной политики», провозглашенные правительством Хироты — один его состав отвечал многим требованиям армии, — поражают своим тоном: для заявления по национальной политике, сделанного премьер-министром страны в мирное время, он необычно агрессивен. Едва ли Ямамото импонировало в такой ситуации оставить пост главы департамента аэронавтики (он надеялся занимать его неопределенное время) и стать чем-то вроде политического партнера Нагано Осами. Но в конце концов он уступил просьбе Нагано — 1 декабря 1936 года получил официальный правительственный приказ о назначении заместителем министра военно-морского флота.

Гейши квартала Симбаси единодушно поздравляли его с назначением, а он не скрывал гнева:

— Чему тут радоваться, — моряка вдруг передвигают в политику, а он изо всех сил старался добиться успеха в морской авиации!

Соримачи Эйичи, специально приехавшему из Нагаоки поздравить его, Ямамото тоже резко ответил:

— Нет причины для радости!

Ямамото пришлось оставаться на посту, который он так неохотно принял, два года и девять месяцев: он успешно работал при кабинетах Хироты, Хайяси, первом Коноэ и Хирануме. Фактически бразды правления ненавязчиво передавались в кабинете заместителя министра, без посторонних. Бывший заместитель министра Хасегава Кийоси предоставил вводить Ямамото в курс дела своему старшему помощнику Гайюи Йюзуру, долгое время с ним знакомому. Тот провел с Тайюи около двух часов: ему перечислили имена репортеров из газет и журналов, с кем поддерживать дружбу, дали список лиц в министерстве иностранных дел и военном министерстве, с кем быть в контакте, и т. д. Однако всю процедуру провели на чисто бюрократическом уровне; любые мнения по поводу назначений в министерстве не составляли секрета.

Вскоре после того, как Ямамото занял новый пост, принц Такамацу, младший брат императора, стал работать в морском министерстве в качестве офицера морского генерального штаба. Принц, молодой капитан 2-го ранга, окончил колледж морского штаба 26 ноября того же года. Старший помощник Кондо, сменивший Тайюи, разузнал у властей точный день и час, когда принц приступит к исполнению обязанностей, и сделал тщательные приготовления, обеспечив присутствие всех у главного входа для приветствия принца в момент приезда. Когда Ямамото (а он редко выговаривал подчиненным) услышал об этом, он пригласил Кондо и стал резким тоном спрашивать, в каком качестве поступает к ним принц — как принц или как капитан 2-го ранга; если второе, то с ним и обращаться надо соответственно. В результате все планы Кондо пришлось отменить, а принц Такамацу приехал в министерство как обычный морской офицер — никаких специальных встреч и других церемоний. Однако когда он заступил на пост, говорят, Ямамото лично пришел к нему в офис — приветствовать его с уважением, полагающимся члену императорской семьи.

Закончился год, и в январе 1937 года две политические партии, сейюкай и минсейто, стали открыто критиковать военных. Состояние дел после «инцидента 26 февраля» никакой политик, любого морального склада, не мог обойти молчанием.

В первый день вновь созванной семнадцатой сессии парламента Хамада Кунимацу из партии сейюкай в отведенное для вопросов время произнес речь с критикой армии, которая привела к острой перепалке ; военным министром Тераучи. Позиция армии ужесточилась, и на заседании правительства Тераучи призвал к роспуску парламента, чтобы дать (как он утверждал) партиям шанс исправиться. Всем было ясно, что это глупость; отсюда вытекало, что выбор один — исключить тех, кто возражает против методов армии.

Ямамото, только что ставший заместителем министра, оказал Нага мощную поддержку — лицом к лицу противостоял требованиям армии о роспуске парламента. Сам Нагано, по-видимому, не отличался необходимой твердостью. Роспуск предотвратили благодаря оппозиции флота и таких членов партии в кабинете, как министр железных дорог Маеда, сельского хозяйства и лесоводства Симада и торговли и промышленности Огава; однако армия отказалась иметь с правительством что-либо общее; 23 января, всего через несколько дней, правительство Хироты пало.

Слабость Нагано в том, что его усилия совершить политический маневр (он обзванивал лидеров обеих партий — сейюкай и минсейто) оказались обречены на оглушительную неудачу. Это и стало главным препятствием, помешавшим ему остаться в составе следующего кабинета.

Угаки Казусиге поручили сформировать новое правительство взамен ушедшего кабинета Хироты, но армия вновь отказалась сотрудничать, и попытки Угаки сформировать кабинет провалились. В данной книге нет места для детального описания этих неудачных попыток; важно, что люди, которые, посещая его штаб-квартиру, стремились объяснить, как трудно порекомендовать нового кандидата на пост военного министра, и призывали отказаться от формирования правительства (среди них — Сугияма Хадзиме, Татекава Йосицугу и бывший военный министр Тераучи Хисаичи) — все, это видится в армейском контексте, молодые последователи самого Угаки. Ничто не показывает так ясно, насколько сильно влияние офицеров относительно низкого ранга на армию.

Примерно после десяти дней хаотичных переговоров генерала Хайяси Сендзюро наконец назначили на пост главы следующего правительства. Новым морским министром, которого ввели в должность с быстротой, удивившей даже тех, кто обычно не интересовался назначениями на флоте, стал Йонаи Мицумаса, — только что его повысили: начальник морской базы Йокосука, он стал командовать Объединенным флотом. «Ничего не может быть хуже, — объявил он, уезжая из Йокосуки в Токио, — чем покидать флот только ради того, чтобы стать гражданским служащим». Вместо него Объединенным флотом стал командовать Нагано, причем по своей собственной рекомендации. Сильнейшим сторонником Йонаи как главы министерства являлся заместитель министра Ямамото.

Получив сильные позиции в должности заместителя министра (нравится это кому-то или нет), Ямамото не мог избежать мыслей о собственной политической ответственности и о роли флота в политике. Он ясно видел, что, если бы ситуация развивалась бесконтрольно, это привело бы к войне и конечному разгрому и на практике только флот — единственно возможный противовес армейским авторитарным методам. Для этого надо прежде всего способствовать формированию на флоте единого мнения (даже если бы для этого требовалось избавиться от адмирала Суецугу Нобумасы и других флотских «ястребов», склонных симпатизировать армии), и единственный, кто способен этого добиться, как представлял Ямамото, — это Йонаи.

Хотя флотское хозяйство меньше по размерам и сравнительно легче управляемо, это вовсе не свидетельствует, что армия не имела на флот влияния. В своей «Жизни моряка», где речь идет о Йонаи Мицумасе, Огата Такетора пишет:

Несмотря на огромные родовые муки, правительство Сендзюро просуществовало с 2 февраля по 31 мая — меньше четырех месяцев. За Хайяси последовал Коноэ Фумимаро — он стал премьер-министром в первый раз. Как считает Огата Тактора, лозунг первого правительства Коноэ звучал так: «Социальная справедливость дома, международная справедливость за рубежом»; приступило оно к решению этой задачи с провозглашенного намерения избавиться от раздоров и трений, которые развивались внутри нации со времени «инцидента 26 февраля». Коноэ принял высокоморальный тон — настолько, что неизбежно создавал определенное впечатление: быть премьер-министром — это не столько принять на себя ответственность за правительство, сколько личная подготовка к переходу в статус такого государственного деятеля. Вполне возможно, что Коноэ в своем формировании как личности в этом плане вдохновлялся примером опытного Сайондзи; неудивительно в те дни и если аристократическое происхождение Коноэ стало источником всей идеи.

В кабинете Коноэ Йонаи и Ямамото оставались во главе морского министерства. Вскоре после создания правительства скончался старший брат Ямамото, Кихачи, — в доме в Нагаоке.

Отец Ямамото, Садайоси, после женитьбы стал членом семьи Такано, принявшей его. У него с женой родились четыре сына — Юзуру, Нобору, Джозо и Томекичи. После смерти жены он женился на ее младшей сестре, Мине, и имел с ней еще троих детей — Казуко, Кихачи и Исороку. Исороку, последний из этой троицы, более чем на 30 лет младше Юзуру и Нобору; нельзя сказать и что он был особенно близок к Джозо и Томекичи. Больше всего он любил двух родственников — старшего брата Кихачи и сестру Казуко. Оба родителя скончались давным-давно, еще в 1913 году, и смерть Кихачи означала, что единственной его единокровной родственницей оставалась сестра Казуко.

Приехав в Нагаоку после того, как узнал о смерти брата, он возложил на гроб массу полевых цветов, которые так любил Кихачи, и долго стоял, проливая слезы. В таких случаях он не стеснялся слез; как мы увидим позже, плакал навзрыд у гроба своего подчиненного, погибшего в бою.

Кихачи умер 25 июня. В Токио Ямамото вернулся ночным поездом 27 июня, а вскоре начался «китайский инцидент». В личном отчете Йонаи о событиях этих дней содержится следующий пассаж:

На деле произошло так: благодаря примиренческому поведению китайцев на месте события предложение пяти министров отложить отправку войск из Японии приняли к действию на данный момент, — казалось, инцидент движется к мирному разрешению. Однако в сердцевине своей армия не имела намерения решать проблему мирным путем. В этом контексте трудно сказать, что означает термин «армия». Возможно, наиболее близок к ответу Огата, когда пишет об «офицерах низшего командного состава, с их все возрастающим желанием превзойти своих вышестоящих, особенно в период, последовавший за „маньчжурским инцидентом“.

Йонаи не любил жаловаться, но, возвращаясь с заседаний пяти министров, он регулярно встречался с Ямамото или старшим помощником Кондо и давал волю своим обидам, высказываясь в таком духе:

— Заседания пяти министров просто потеря времени. Думаешь, что примем хоть какое-то решение или министр иностранных дел и армия достигли наконец какого-то соглашения; потом следует телефонный звонок и ты слышишь: „Видите ли, вернулся я в генеральный штаб военного министерства и встретил раздражение коллег. Вероятно, политика армии уже выработана; был бы вам благодарен, если бы вы аннулировали то, о чем мы только что договорились“. Ну что тут поделаешь!»

Как Тераучи — марионетка в правительстве Хироты, так и военный министр Сугияма в правительстве Коноэ, видно, двигается по приказам странного существа, именуемого армией. У Коноэ в надежде найти решение проблемы родилась мысль отправить Миязаки Рюсуке, сына Миязаки Тотен (активного сторонника Сунь Ятсена), на встречу с Чан Кайши, он получил одобрение Сугиямы на проведение своего плана. Однако когда Миязаки уже готовился подняться на борт корабля в Кобе, отплывавшего в Шанхай, военная полиция без предупреждения и не сообщая, по какому приказу действует, арестовала его и помешала отъезду в Китай.

Таким образом, к концу июля то, что вначале называлось инцидентом, стало перерастать в полномасштабную войну между Китаем и Японией. В этот момент Ямамото объявил, что до тех пор, пока не завершится эта операция, собирается бросить курить. Он не пил, но очень любил кофе и табак и каждый день выкуривал изрядное количество популярных сигарет «Черри». Официально он прекращал курить, «пока мы не разобьем Чан Кайши», но Такеи Даисуке и другим близким друзьям объявил:

— Эти проклятые дураки в армии снова принялись за свое! Это меня так бесит, что я бросаю курить, пока все не закончится! Но когда кончится — так закурю, чтобы дым пошел из моей задницы!

Он раздал дорогие сигары, которые привез из Англии; даже когда Мацудайра Цунео, министр императорского двора (в прошлом году на посту посла в Англии его заменил Йосида Сигеру), предложил ему какие-то роскошные сигары, попросил:

— Сохраняй их для меня, пока не завершится инцидент.

Тщетно в газетах того периода искать какой-либо намек на то, насколько серьезно флот выступал против расширения инцидента. Ни в одной статье не найти намека на какие-либо разногласия. Только случайно, запрятанное где-то в углу под заголовком «Непоколебимая решимость Квантунской армии», можно обнаружить, например, короткое упоминание о «конференции руководителей флота по поводу необходимых мер»; но даже при нынешнем уровне знаний невозможно найти какую-либо ссылку на взгляды Йонаи или Ямамото. И это не ограничивается лишь «китайским инцидентом». Во время подписания Трехстороннего пакта с Германией и Италией, а также при развязывании войны против Америки и Британии до общества в массе его доходили лишь смутные и неподтвержденные слухи об оппозиции со стороны флота и ему оставалось совершенно недоступно мнение Йонаи, Ямамото и других людей их калибра, что могло бы помочь стране сформировать собственное суждение.

Примерно три года спустя в письме, датированном 9 октября 1940 года, Ямамото писал Сасакаве Риойчи: «Как ты сам говоришь, из прессы и подобных публикаций абсолютно невозможно извлечь какую-либо информацию об истинном состоянии дел в стране. Лично я чувствую, что угрожающий стране кризис не может быть серьезнее».

Как мы видели ранее, Ямамото — недовольный, быть может, что общество держат в темноте относительно истинного положения в стране и за рубежом, — всегда беседовал с репортерами на любую тему с удивительной открытостью. Мацумото Кентаро, работавший тогда в агентстве новостей «Домеи», прикрепленном к Кокучокай, рассказывает: «Кроме самых экстраординарных случаев, Ямамото, видимо, не признавал существования военных секретов. Он разговаривал совершенно открыто — можно сказать, он демократичен даже чересчур — и иногда совершенно случайно касался вещей, которые даже мы боялись разглашать». Даже когда он руководил департаментом аэронавтики, его критиковали за то, что он рассказывает прессе такие вещи, которые следовало хранить за семью печатями. Но Ямамото отметал такую критику. В результате репортеры Кокучокай всегда знали многое обо всем, хотя на практике зачастую терялись в догадках, как распорядиться этой информацией.

Мацумото Кентаро занимал особое место среди журналистов, аккредитованных при морском министерстве. Он впервые встретился с Ямамото, когда тот был контрадмиралом, а Ямамото потом стал проявлять отцовский интерес не только к его работе, но даже и к личным делам. Именно Мацумото, когда Ямамото вернулся из Лондона, услышал от адмирала: «Очень жаль, что придется покончить с Вашингтонским и Лондонским договорами. Не вижу ничего плохого в уровнях 5:5:3. Смысл этих договоров в том, что они налагали ограничения и на другие две страны…» Он же свидетель того, как Йонаи заявил с редкой степенью пессимизма (примерно в 1935—1936 годах): «Японский народ, понимаете ли, никогда не терпел поражений в войнах; но если такое произойдет, результатом будет хаос. Этого я боюсь больше всего». На практике Мацумото оказался не в состоянии использовать столь интересные цитаты, и их никогда не публиковали.

Йонаи абсолютно доверял Ямамото. Они вместе работали инструкторами в Морской артиллерийской школе в дни, когда Ионаи был лейтенантом, а Ямамото — младшим лейтенантом; жили вместе на одной квартире. Благодаря этой долговременной дружбе между ними существовала тесная духовная связь. Однажды, когда Мизота Сиючи брал интервью у министра по какому-то вопросу, он закончил беседу словами благодарности Йонаи за уделенное драгоценное время.

— Ничего подобного, — ответил Ионаи. — Ямамото — такой правильный человек, что у меня всегда найдется время поделиться.

Когда бы Йонаи ни возвращался с заседания кабинета, он всегда детально рассказывал Ямамото о происшедшем — почти как если бы он был подчиненным, а Ямамото — его начальником. В частных беседахЯмамото свободно обсуждал достоинства и недостатки Йонаи:

— Большинство недостатков находятся тут и тут, — и показывал на свою голову и рот, — но здесь у него нет проблем, — и показывал на желудок. — Министр может и не быть остроумным и сообразительным, но внутренности у него в порядке.

В официальной обстановке, однако, он был сама корректность: никогда не позволял себе сидеть перед министром и слушал Йонаи стоя по стойке «смирно», так что тот иногда сам чувствовал себя неудобно. Но когда работа заканчивалась, они переставали быть министром и заместителем министра и немедленно возвращались к своим теплым, дружеским отношениям.

Мацунага Кейсуке, капитан 3-го ранга, служивший в то время секретарем в министерстве, сказал, что «если Йонаи был секирой, то Ямамото — шпагой». О Ямамото он говорит:

Об одном Ямамото, к тому времени уже командующий Объединенным флотом, высказывался, по свидетельству Мацумото, особенно эмоционально — об ужасе воздушных налетов.

— Японские города, знаете, построенные в основном из дерева и бумаги, очень легко загораются. Армия много шумит, но, если придет война и начнутся крупномасштабные воздушные налеты, — и говорить нечего, что произойдет. Видели вы когда-нибудь море огня, когда падает самолет морской авиации и бензин начинает гореть на поверхности воды? Это настоящий ад, я вам скажу, — и это на воде! — И еще добавил: — Как мне представляется, морские операции будущего — это захват какого-нибудь острова, затем строительство аэродрома в максимально короткое время (за неделю или что-то в этом роде), потом переброска воздушных соединений и использование их для завоевания контроля в воздухе и на поверхности следующего участка океана. Вы думаете, это возможно при нынешних возможностях промышленности Японии?

Именно эту стратегию применяли американские войска во Второй мировой войне в продвижении к Японии после захвата Гуадалканала и перехода в контрнаступление.

— Как-то, когда доступ к Хоккайдо был открыт, — продолжал Ямамото, — кто-то предложил внедрить механизацию ведущихся строительных работ; но ничего из этого не вышло: во время депрессии дешевле использовать человеческий труд. Япония тогда упустила важный шанс. Флот только начал исследования, направленные на развитие строительного оборудования, но масштаб научных работ оказывался слишком мал, чтобы извлечь какую-то пользу. Эта проблема касается всех, не только флота.

Немногие армии в мире могут сравниться с японской в придании особого значения «духу» в ущерб научному ноу-хау, механизации и модернизации. Рассказывают, например, историю о том, как армия противилась благоустройству (мощению) дороги в Сендай-сити под предлогом, что «она повредит копыта лошадей». Открытая нелюбовь к армии, говорит Мацумото, часто прорывалась в случайном разговоре Ямамото. Из других источников известно, как на конференции, в которой участвовали представители и армии, и флота, один армейский офицер высокого ранга, сидевший рядом с Ямамото, встал и обратился к собравшимся с нескончаемой речью. Ямамото спокойно и незаметно для оратора отодвинул его кресло. Сделал ли он это в шутку или нет, но в результате офицер, садясь мимо кресла, рухнул на пол. Ямамото не засмеялся и не произнес ни слова извинения — просто сидел и смотрел прямо перед собой, будто ничего не произошло.

В книге Такаги Сокичи есть рассказ о том, как Ямамото в период пребывания на посту заместителя министра подшутил над Тодзо Хидеки, своим коллегой, занимающим аналогичный пост в военном министерстве. Даже в те дни Тодзо, красноречивый оратор, любил высказывать свое мнение, какого бы предмета ни касалась беседа. Однажды на конференции заместителей министров встал вопрос об авиации, и Тодзо парализовал присутствующих длиннейшим докладом о действиях отборных армейских авиачастей. Ямамото молча слушал, до тех пор пока Тодзо не замолк, чтобы перевести дух; потом прокомментировал с абсолютно невозмутимым лицом:

— Да это ли не здорово! А ваши самолеты и вправду летают?

В самом деле, известная флотская поговорка о «морских орлах и армейских цыплятах» содержала зерно истины, и собравшиеся вице-министры разразились хохотом; только Ямамото и Тодзо сидели с каменными лицами.

Ямамото не любил говорунов. По сдержанности с ним мог соперничать лишь Йонаи, хотя его ни в коем случае не отнесешь к людям трудным в общении. Другие вицеминистры, застенчивые члены элиты Токийского императорского университета, изредка оказывали уважение прессе, прикидываясь, что ее боятся, а в закулисных беседах выражая презрение к ней. А Ямамото проявлял искреннее внимание к прессе, активно с ней сотрудничая. Большинство репортеров — его современников признавали, что ни один другой чиновник из правительства не имел такой репутации в клубе Кокучокай, как Ямамото.

Циник может заявить, что Ямамото проявлял исключительный ум в завоевании прессы на свою сторону. Его несомненное искусство наверняка было в чем-то подсознательным. В любом случае, по мере того как он постепенно входил в свои обязанности, возникала ситуация взаимного доверия; скажи он только: «Это между нами», и ни один член клуба Кокучокай не проронит ни слова о том, что ему стало известно.

Главой бюро по морским делам в морском министерстве при Йонаи и Ямамото был Тойода Соему. (Во время войны Тойода после гибели Ямамото и его преемника Коги Минеичи стал главнокомандующим Объединенного флота и последним начальником морского генерального штаба.) Он крайне не любил армейцев, часто называл их «навозом», «животными». Когда он ушел, чтобы занять другой пост, на должности второго руководителя бюро по морским делам у Ямамото его заменил Инуэ Сигейоси.

Инуэ, который уже много раз упоминался на страницах этой книги, впоследствии сумел завоевать репутацию лучшего начальника бюро по морским делам, когда-либо занимавшего этот пост. Если можно говорить о «левом крыле» на флоте, то, видимо, Инуэ куда левее, чем Йонаи или Ямамото. Примерно за пять лет до этого, когда он был капитаном 1-го ранга и начальником 1-го отдела бюро по морским делам, начальник морского генерального штаба выдвинул план административных изменений, которые существенно расширили бы власть штаба, поставив его на один уровень с армейским — что-то вроде мятежа против морского министра. В то время морским генеральным штабом командовал принц Фусими, а его заместителем был вице-адмирал Такахаси Санкичи. Говорят, что принц Фусими поддерживал требования

Такахаси в сговоре с адмиралом Като Кандзи — этой силы за спиной «флотской» фракции. Яростно протестуя против этого плана, Инуэ собрал сколько мог материала, показывающего, что такие изменения не в интересах эффективного управления флотом. В ответ на его аргументы, изложенные в старомодной манере и неотразимые с точки зрения логики, некоторые члены генерального штаба прибегли к угрозам насилия. На вечере в саду, проводившемся в резиденции принца Фусими, Нагумо Чуичи подошел к Инуэ и заявил:

— Ты глупец! Нет ничего проще, чем избавиться от тебя. Один удар кинжалом под ребро — и все кончено!

Похоже, многие считали, что Нагумо и Ямамото полностью доверяют друг другу, и именно это позволило им в дальнейшем вместе осуществить успешный налет на Пёрл-Харбор. В действительности Ямамото, единомышленник Като Томосабуро, Яманаси и Инуэ, не имел ничего общего с Нагумо, чьи взгляды приближались к воззрениям Като Кандзи и Суецугу Нобумасы, помимо высокого флотского звания.

Инуэ продолжал сопротивляться планируемым переменам, позаботившись прежде всего составить завещание. Через несколько месяцев глава бюро попробовал выступить в роли посредника.

— Предложения, может быть, и глупые, — чуть ли не просительно произнес он, — но меня станут критиковать прежде всего за любые изменения, которые кто-то намерен внести в систему, поэтому нельзя ли как-нибудь подыскать способ для соглашения?

Однако Инуэ оставался непреклонен:

— Не могу согласиться с тем, что не считаю верным. Если во всем этом и есть для меня что-то, так это возможность придерживаться своих принципов, и пока флот как раз такое место. Вот почему мне нравится служить на флоте, и в этом, думаю, причина того, что власти благоволят ко мне. Просить меня сейчас согласиться с этими предложениями — все равно что уговаривать стать проституткой. Ты настаиваешь на их принятии — тогда тебе лучше поискать другого начальника первого отдела, и пусть он поставит свою печать на них вместо меня. А коли на флоте уже преуспевают те, кто совершает подобные поступки, мне безразлично, остаюсь я здесь или нет.

Несмотря на объявленное желание уйти из флота в отставку, Инуэ не уволили, а перевели на должность, аккредитованную при базе в Йокосуке; предложения в конце концов приняли, как и надеялся генеральный штаб. Постороннему трудно уловить важность этих изменений, но замечание, сделанное современником Инуэ в приватном разговоре с ним, приводит к мысли — Инуэ оправдывали в том, что он поставил на кон свою работу против проблемы. «Если это означает, что полномочия генерального штаба возрастут при соответствующем падении влцяния министра, чей долг держать руку на тормозе предосторожности, когда дело касается блага нации, — тогда возрастет опасность развязывания войны».

Говорят, история повторяется; во время подписания трехстороннего пакта с Германией и Италией и когда была объявлена война Америке и Британии, подобная борьба опять вспыхнула внутри флота и людям пришлось рисковать не только работой, но и жизнью в попытках бороться со стихией. В этом случае, однако, разуму пришлось мало-помалу трубить отход.

20 сентября 1937 года тот же контр-адмирал Сигейоси занял пост руководителя бюро по морским делам вместо Тойоды Соему. Имея Инуэ во главе бюро, флот под командованием Йонаи и Ямамото обрел значительно более сплоченное руководство. Примерно в это же время, однако, «китайский инцидент» стал расширяться с севера в Центральный и Южный Китай, — все более очевидно проявились признаки, что события выходят из-под контроля.

Тем не менее Ямамото не проявлял беспокойства. Мацунага Кейсуке говорит о нем: «Каким бы сложным ни был вопрос, внешне он всегда сохранял невозмутимость». Такаги Сокичи, работавший под руководством Ямамото на различных постах, писал, что «и физически, и интеллектуально он (Ямамото как вице-министр. — X. А.) на высоте своих возможностей».

Однажды Такаги встретил его в зале совещаний здания «Дайст» в состоянии крайнего возмущения, — Ямамото прознал о секретных договоренностях протолкнуть адмирала Суецугу Нобумасу в Совет правительства. Идея создания этого совета принадлежала Коноэ, но Огата Такетора говорит, что «единственно возможное объяснение — Коноэ, не любившего символов власти, обманули амбициозные люди». В число советников намечалось ввести Угаки Казушиге, Араки Садао, Суецугу Нобумасу и Або Кийоказу, а среди других были такие, как Мачида Чудзи, Мацуока Йосуке, Го Сейносуке и Икеда Сейхин. В книге Харады Кумао «Принц Сайондзи и политическая ситуация» содержится много ссылок на адмирала Суецугу: с напоминанием, например, о том, как он постоянно выступал за оккупацию китайской территории; как даже армия оказалась сыта по горло типом правых элементов, ведомых Суецугу, и как Суецугу неизменно соглашался со всем, что изволил изречь Мацуока. Тем не менее на ранней стадии Коноэ и Суецугу достигли договоренности, — если введут систему советников, Суецугу представляет в ней флот; сам министр Йонаи услышал об этом от премьер-министра, только когда это дело стало более или менее fait accompli.[1]

— У меня нет возражений, — ответил Йонаи. — Однако на флоте никому из офицеров, кроме министра — даже заместителю министра, — не разрешается заниматься политикой. Поскольку он станет выполнять обязанности советника кабинета, а это все равно что пост министра без портфеля, адмиралу Суецугу, естественно, придется уйти в отставку.

Вот этого Коноэ — и, возможно, сам Суецугу — не предвидел. Коноэ застигли врасплох, но Йонаи просто поставил его перед фактом и отказался сдаваться. Уйти в отставку означало конец его эффективной службе как офицера.

Увольнение с активной службы одной из главных фигур в «флотской» фракции означало, что лидеры морского министерства Ионаи и Ямамото добились успеха — введен строгий, хотя и неофициальный запрет на политическую деятельность в министерстве. 146

Коноэ, должно быть, сочувствовал Суецугу, ибо через несколько месяцев поднял адмирала до поста министра внутренних дел. Говорят, что по этому поводу Ямамото заявил:

13 декабря 1937 года, в день, когда вступило в силу назначение Суецугу на пост министра внутренних дел, пал Нанкин. Специальные выпуски газет объявляли: «Флаги с Восходящим Солнцем развеваются над вратами Нанкина!», и весь народ праздновал это событие. В тот же день Суецугу созвал пресс-конференцию: попытался, как бы оправдываясь, объяснить свой перевод из Совета кабинета в правительство. А в вечерних газетах в этот же день появился короткий отчет, переданный по телеграфу из Шанхая, об объявлении, сделанном в 13.00 отделом информации 3-го флота (позже флота Китайского района):

Эта не бросающаяся в глаза статья, возможно, поначалу не привлекла большого внимания; упомянутое «американское военное судно» — канонерка «Пэней»; и инцидент с «Пэней» стал первой серьезной проблемой в отношениях между Японией и США с начала «китайского инцидента».

Реакция имераторского флота на это происшествие, как видно из апологетического тона сообщения, не что иное, как испуг, и каждому понятно, что флот не желает иметь какие-либо проблемы с Америкой.

Японские военные корабли срочно направились вверх по течению от Нанкина с целью помочь спасти выживших американских моряков. В то же время контр-адмирал Инуэ Сигейоси обратился к заместителю министра иностранных дел и передал пожелание руководства флота направить от министерства личные телеграммы президенту США и «британскому императору» Георгу V. Упоминание о «британском императоре» вызвано тем, что почти одновременно с «несчастливым» инцидентом армейские части обстреляли британское военное судно «Ледибёрд» в Уху, вверх от Нанкина. Однако шаги, предпринятые флотом, понравились далеко не всем.

Как раз в это время Мизота Сюичи, который в качестве переводчика сопровождал экономическую делегацию в поездке по Европе и США, возвращался домой. На Токийском вокзале его встретил Эномото Сигехару. «Уверен, ты хотел бы ехать прямо домой, — сказал Эномото, — но Ямамото специально попросил тебя, если можешь, заехать по пути в морское министерство». Когда Мизота прибыл, его попросили перевести на английский памфлет, который Ямамото написал по поводу действий частей морской авиации. В конечном счете он провел всю ночь за работой. Через день или два по настоятельной просьбе Ямамото приняли решение послать Мизоту в Шанхай. Ямамото объяснил это так:

— Поскольку американские и британские корабли настаивают на использовании международных водных путей на реке Янцзы, в любое время может произойти подобный инцидент. Мы не можем допустить лингвистических недоразумений. Вам нужно провести там только два-три месяца.

Ямамото спросил Мизоту, есть ли у него какие-нибудь пожелания.

— Да, — отвечал тот, — два. Первое: если возникнет какая-нибудь проблема, мне придется иметь дело с высокопоставленными лицами. Я не смогу беседовать с ними на равных, проживая на каком-нибудь захудалом постоялом дворе, поэтому хотел бы, чтобы вы поместили меня в достойном отеле. Второе: терпеть не могу сидеть за письменным столом с деловым видом, когда нет никаких дел. Прошу разрешить мне в это время заниматься тем, что мне нравится.

«Заниматься тем, что мне нравится» означало гольф.

— Буду только рад, — Ямамото согласился на оба условия, — услышав, что ты играешь в гольф. Если эти молодые офицеры будут высказываться, скажи — Ямамото разрешил.

Японский посол в Америке Сайто Хироси имел среди американцев хорошую репутацию. Родом из Нагаоки и старый знакомый Ямамото, он хорошо знал отношение Ямамото к «инциденту». Выступая по американскому радио, он открыто признал, что Япония совершила ошибку, и принес извинения. Сам Ямамото сделал искреннее заявление — «флоту остается только понурить голову» — и немедленно сместил контр-адмирала Мицунами Тейзо, который как командующий 2-м Объединенным воздушным флотом нес ответственность за «инцидент». Сделав это, он, разумеется, предполагал, что и армия, со своей стороны, сместит полковника Хасимото Кингоро, командира 13-го полка тяжелой полевой артиллерии, обстрелявшего «Ледибёрд», и тогда требования международного этикета будут удовлетворены. Армия, однако, не наказала Хасимото, позднее ставшего лидером националистической Молодежной партии великой Японии. Говорят, Ямамото, оскорбленный всем этим, бросил такую фразу:

— Я только и жду, что кто-нибудь подстрелит Хасимото, но, похоже, этого никогда не произойдет.

Между тем Рузвельт стал президентом Америки, а Халл — государственным секретарем. Министр иностранных дел Японии — Хирота Коки. В какой-то период американская позиция заметно ужесточилась, — по слухам, в посольство США в Токио прислали инструкции, требующие довести дело прямо до императора; но в конце концов отметили японское стремление исправить ситуацию, и примерно через две недели инцидент с «Пэней» оказался исчерпанным. В знак окончания дела заместитель министра флота Ямамото сделал следующее заявление:

В этом заявлении Ямамото удалось изложить свои взгляды настолько ясно, насколько это было тогда возможно.

Таким образом, к концу 1937 года пал Нанкин, а инцидент с «Пэней» был урегулирован. В начавшемся новом году, как показывает хронологический перечень основных событий, Япония в политическом смысле все более склонялась вправо.

1 февраля арестовано более четырехсот членов Джиммин сенсенья (Народного фронта) — среди них выделялась группа профессоров с экономического факультета Токийского императорского университета. Семнадцатого числа того же месяца несколько сот членов правой организации, известной под названием Бокийо гококудан (Ассоциация в защиту нации от коммунизма), заняли штаб-квартиру партий сейюкай и минсейто, где стали скандировать лозунги и. вести себя как защитники осажденной крепости. 3 марта Абе Исоо, семидесятичетырехлетний лидер Социалистической народной партии, подвергся нападению у себя дома и был тяжело ранен. В тот же самый день в палате представителей, на заседании комитета, занимавшегося законом о всеобщей мобилизации, произошел хорошо известный инцидент: майор Сато Кенрио, член бюро по военным вопросам военного министерства, прогремел: «Заткнитесь!» — членам парламента. В этот момент Сато отвечал на вопросы по сути закона.

— Уверен, господа, — напыщенно произнес он, — нация в такой чрезвычайный момент нуждается не в дискуссиях об отношениях между парламентом и правительством, законодателями и администрацией, а в быстрых и соответствующих действиях со стороны какой-нибудь мощной силы. В такое опасное время нужно, я считаю, обеспечить демонстрацию традиционного духа японского народа и готовность быть полезным императору. Представляется также, что, поскольку разрозненными действиями отдельных лиц, без координации удовлетворительных результатов не достичь, военное министерство должно отдать приказ (исходя из приказа правительства), который продемонстрирует его лояльность и действия на пользу государству. Важно оценить эти чувства в общественной среде, а правительству — получить всеобъемлющую информацию о верности общества; никому не позволено пренебрегать этими официально признанными задачами, — духовные и материальные ресурсы нации следует направить на достижение одной цели; вот какая организация необходима, и еще — закон о всеобщей мобилизации, который…

Речь встретили шквалом вопросов, которые в конце концов и вызвали злое «заткнитесь!». Такой оборот событий оскорбил членов комитета, они потребовали объяснений и извинений, а за этим последовала всеобщая суматоха.

Надо сказать, в те времена атмосфера в парламенте была не более приятной, чем ныне. Даже в морском министерстве многие из более чувствительных лиц бюро по морским делам считали, что в парламенте собралась свора типов вроде Джекила и Хайда; они вели себя по-джентльменски вне палаты, но совершенно преобразовывались, попадая туда, — становились источником отъявленной чепухи и грубостей. Сам Ямамото часто заявлял: ему «становится плохо оттого, что эта свора глупцов содержится за государственный счет». И все-таки, как бы ни рассуждали моряки, среди них не нашлось бы никого, кто, объясняя или отвечая что-либо лицам, представляющим целую нацию, излагал бы свои требования столь наглым образом и с такой необоснованной логикой, как Сато Кенрио.

Упомянутый закон о всеобщей мобилизации (подготовлен Советом по планированию при кабинете министров под надзором армии с упоминанием об отечестве, с подачи Сато, позволяющим военному министерству и правительству направлять патриотические чувства в нужные каналы) предусматривает: если необходимо в интересах войны, любой аспект свободы нации и прав человека (экономика, образование, исследования, средства массовой информации, издательства, общественные собрания и забастовки) в любой момент простым императорским декретом можно поместить под прямой контроль правительства.

На следующий день военный министр Сугияма выразил сожаление по поводу «заткнитесь!», притушив инцидент, а закон приняли спустя три недели, 24 марта.

В то же время «китайский инцидент», который армия хвасталась завершить за три месяца, все еще не показывал никаких признаков затухания, а заявление премьер-министра Коноэ от 16 января, что правительство впредь не сотрудничает с китайским националистическим правительством, еще более осложнило поиски путей для обуздания ситуации. В двух случаях — в декабре 1937 года, сразу после падения Нанкина, и в мае 1938 года, когда в результате кабинетной перестановки министра иностранных дел Хироту и военного министра Сугияму заменили, соответственно, Угаки Казушиге и Итагаки Сейсиро, — возникли возможности для поисков мирного урегулирования инцидента; но в обоих случаях, вначале в результате армейской тупости, а потом из-за врожденной тенденции Коноэ к нерешительности, шансы оказались потеряны.

В ситуациях такого рода многие предпочитают действовать, а не думать. «Когда сумасшедший вдруг срывается с места, — пишет Огата Такетора, — то и нормальные люди устремляются за ним. Как только „китайский инцидент“ набрал обороты, совершенно неподходящие люди вдруг стали лихорадочно искать оправдания этой войне». И действительно, на любой должности важно более или менее остаться беспристрастным и здравомыслящим, устоять посреди этого вихря и не позволить ему увлечь себя трудно. И все-таки это можно сказать об Йонаи, Ямамото и немногих других морских офицерах, к ним близких, — им удалось выстоять.

Однажды журналисту Мацумото Сакичи случилось в официальной резиденции премьер-министра беседовать с Миягавой Тадамаро, младшим братом Коноэ и секретарем министра финансов в правительстве. Миягава заметил, что трудно в Японии найти действительно способных и достойных людей. Но Мацумото, уважение которого к Ямамото непрерывно росло со времени их первой встречи, возразил на это — Ямамото составляет исключение.

— Вы в самом деле так думаете? — спросил Миягава. — Сказать по правде, мой брат (премьер-министр. — X. А.) слышал, что Ямамото из тех людей, с которыми надо считаться, и я собирался сам расспросить о нем знающих людей. А в чем состоит его особенность?

Мацумото задумался ненадолго и ответил примерно так:

— Если кратко, он не льстец. Да, в своей прямолинейности он может казаться эксцентричным. Конечно, военный человек часто прячется за грубостью, но он куда последовательнее других. Если вы меня спросите, кто из политиков, бизнесменов, военных и бюрократов, с которыми я имел дело, прямо, не уходя в сторону, скажет вам, что он думает о той или иной проблеме, я назвал бы лишь двоих — Го Сейносуке в деловом мире и вице-адмирала Ямамото Исороку на флоте. В случае с Го следует принять во внимание его семейное происхождение и карьеру — он вырос в таких условиях, что ему не приходилось беспокоиться о хлебе насущном, но другое дело Ямамото. Не сомневаюсь, что у него немало и других положительных качеств, но меньше всего он льстец. Как-то Огюи Сораи сказал, что «человек с характером обязательно несколько эксцентричен», а Ямамото определенно человек необычный… Мне кажется, правда, что обычных добродетелей, за которыми гоняются люди, — таких, как интеллигентность, зрелость или способность не раздражать других бестактностью, — недостаточно, чтобы провести нас через нынешние проблемы. Я чувствую, что, займись Ямамото политикой, он наверняка не уступил бы по крайней мере Харе Кеи (бывший премьер-министр. — X. А.).

Спустя несколько дней, когда Мацумото вновь встретился с Ямамото, он рассказал ему о своем разговоре с Миягавой.

— Кажется, принц Коноэ положил на тебя глаз, — сообщил он. — Потому полагаю, скоро мы увидим тебя в политике.

Ямамото выслушал все это не более чем с поверхностным интересом.

— Военный в мире политики — совершенный простофиля, — ответил он. -— От военного, ставшего политиком, не стоит ждать ничего толкового. Чем более он самонадеян, тем меньшего достигнет.

На этом разговор и закончился.

И Ямамото, и Йонаи отказались подстраиваться под доминировавшие в те времена веяния, сохраняя свое критичное отношение к армии и правому крылу, а особенно к «ястребам» внутри флота. Однако они отличались от армейских коллег тем, что вместо попыток учить других, как себя вести, прежде всего «думали о своем деле», особенно о том, как навести порядок в своем доме, — намек на истинное положение дел. Мы уже видели, что Йонаи и Ямамото в основном преуспели в усмирении агрессивных элементов и введении своего контроля на флоте в целом. В то время когда Суецугу стал советником правительства и его уволили в отставку, говорят, Ямамото заметил с озорной улыбкой:

— Адмирала Суецугу загнали на крышу, а лестницу убрали.

Однако сделать новый шаг и вести дела с армией и верхними эшелонами мира политики оказалось весьма непросто. Очевидно, это никогда не было легким делом; неоспоримый факт, что на флоте люди больше занимались своим делом — при полном отсутствии вероломства и упрямства, необходимых для свержения армии и Коноэ, или использовании трюков, когда надо надо силой повернуть ход событий в нужном направлении. Критиковать за это флот — все равно что сетовать на горбатого, его лишь могила исправит, и все же с высоты сегодняшних знаний у рядового человека неизбежно возникает недовольство.

Члены флотского «левого крыла», несомненно, относились критически, даже очень критически, к самому Коноэ. Общее впечатление от Коноэ — высокая образованность, социальное положение как члена одной из благороднейших семей нации, относительная молодость — свидетельствовало: человек освежит политическую сцену. Но никто из лидеров флота не имел таких иллюзий. Контр-адмирал Такаги Сокичи даже описывает Коноэ (предположительно после поражения в войне и его смерти) как «слабого духом и нерешительного в делах», а контр-адмирал Инуэ Сигейоси язвительно замечает: «Я поражался тому, что человек, который в армии не дослужился бы до чина выше майора, оказался на посту премьер-министра».

«Коноэ из тех людей, — добавляет он, — которые стараются что-то делать и, если вдруг не выходит так, как они надеялись, бросают все и впадают в уныние. Он избегал личной ответственности, настраивая людей друг против друга. В таких вопросах, как подписание Трехстороннего пакта и объявление войны Америке, он считал, что, пока позволяет флоту высказывать свое мнение, может быть спокоен — любые неудачи можно скинуть на флот. Когда говорят об ответственности за развязывание войны, всегда произносят имя Тодзио, и это верно, но все-таки, проследив истоки событий, убеждаешься, что семя зла посеяно принцем Коноэ».

Однако такие вопросы, как закон о всеобщей мобилизации или конфликт между партиями и правым крылом, не самые главные из тех, что вызывали тревогу среди флотских лидеров. Даже «китайский инцидент», как таковой, едва ли касался военно-морских сил в смысле их основных обязанностей, хотя флот и играл незначительную роль в блокаде побережья и посылке бомбардировщиков с Тайваня.

Все началось с вопроса о Трехстороннем пакте с Германией и Италией: крен вправо в политике, неспособность армейского руководства держать личный состав в подчинении и эксцессы, к которым это привело, стали создавать проблемы для самого флота. Дело в том, что при тогдашней международной обстановке Япония стояла перед дилеммой, заключать или не заключать военный союз с Германией и Италией, — от этого зависело, готовиться ли морскому флоту к войне против Англии и Америки. Война с этими двумя нациями, и особенно с Америкой, возлагала чуть ли не всю ответственность на военно-морские силы. Таким образом, требовались конкретные решения, а не одна лишь критика.

«У меня такое ощущение, — пишет Инуэ Сигейоси в своих „Воспоминаниях“, — что львиную долю своего времени и энергии в течение двух лет, с 1937-го по 1939 год, когда я был начальником бюро по морским делам, я посвятил вопросу о Трехстороннем пакте». Как «ощущение» оно, без сомнения, разделялось и Ямамото. Тем не менее, если рассмотреть ситуацию внимательнее, станет очевидно, что самое раннее в начале 1939 гола, то есть в течение последних восьми месяцев пребывания Йонаи, Ямамото и Инуэ соответственно на постах морского министра, его заместителя и главы бюро по морским делам, их стала мучить эта проблема и, когда они решали ее, им пришлось даже поставить на карту свои жизни.

Впервые перед флотом вопрос о трехстороннем пакте поставлен примерно в 1938 году, хотя и в расплывчатой форме. Неясно, когда точно это произошло; несомненно, однако, что армия, по сути, задумала заговор или военную хитрость, в которой сыграла роль марионетки в руках Германии.

Из показаний Осимы Хироси во время суда в Токио над военными преступниками видно, что впервые о возможном военном альянсе между двумя странами вопрос затронут в январе 1938 года. Генерал-лейтенант Осима, в то время военный атташе при посольстве Японии в Берлине, а позднее посол, встречался с министром иностранных дел Риббентропом на его вилле в начале 1938 года под предлогом вручения поздравлений с Новым годом. И там Риббентроп спросил его, есть ли возможность сблизить Германию и Японию путем заключения какого-либо договора. Прошло уже три года с тех пор, как Риббентроп — тогда в неофициальной форме — настаивал, чтобы Ямамото на обратном пути домой с предварительных переговоров в Лондоне посетил Берлин, где Риббентроп надеялся устроить ему встречу с Гитлером. В более конкретной форме дискуссия между Осимой и Риббентропом продолжалась в Токио и Берлине в июне и июле того же года.

В конце июля в результате этих контактов генеральный штаб и берлинский атташе Осима решили вернуть в Японию генерал-майора Касахару, работавшего под началом Осимы в Берлине. Официально это объяснялось необходимостью изучить точки зрения армейских лидеров и особой просьбой Риббентропа отправить лично Касахару во избежание утечки информации. Но дело в том, что Кцсахара — шурин Угаки, и, видимо, генеральный штаб и Осима тайно договорились, что он поедет в Японию и постарается уговорить министра иностранных дел, а через него и правительство в целом сделать первые шаги навстречу военному альянсу с Германией.

Как-то в один из этих дней Санемацу Юзуру — он служил ассистентом и министерским секретарем при Йонаи и Ямамото — увидел, как генерал-майор Касахара (говорят, только что вернулся из Германии) с портфелем, полным бумаг, зашел повидаться с заместителем министра и исчез вместе с Ямамото в кабинете. И вот тогда-то, говорит Санемацу, он впервые узнал о Трехстороннем пакте. Телеграмма, отправленная из военного министерства военному атташе Осимой (в ней следующие строки: «Оба министерства, военное и морское, согласились с основным направлением проекта договора, доставленного генерал-майором Касахарой, и достигли соглашения в отношении его принятия при следующих условиях…»), датирована 29 августа, вероятно 1938 года, так что это происходило примерно в то же время, когда и Ямамото узнал о Трехстороннем пакте.

После этого министр иностранных дел Угаки 30 сентября вышел из состава правительства Коноэ и на время Коноэ взял на себя исполнение его обязанностей. 8 октября посла Того Сигенори, составлявшего препятствие на пути проталкивания этого пакта, перевели из Берлина в Москву, военный атташе получил повышение, заняв его место, а Арита Начиро назначен 30 октября на пост министра иностранных дел. Почти все эти перемещения произведены по настоянию армейских кругов.

Вскоре после того, как Осима стал послом в Берлине, военный министр обратился к комитету пяти министров с предложением обсудить то, что он назвал «планом Осимы-Риббентропа». План все еще оставался расплывчатым — чем-то вроде продления и укрепления Антикоминтерновского пакта, направленного против Советского Союза и неопределенного в том, направлять ли его также против США, Британии и Франции. Но с того момента Ямамото вместе с Йонаи и Инуэ обязан повернуться к вопросу лицом.

Правда, это не означало, что на флоте беспрерывно его обсуждали; в течение долгих и утомительных месяцев до того, как покинуть морское министерство и стать главнокомандующим Объединенного флота, Ямамото вместе с Йонаи и Инуэ встречались только раз, может быть, два для такого конкретного обсуждения. «Мы все трое пришли к определенному выводу, — писал Инуэ, — поэтому нам никогда не приходилось спорить на эту тему».

Предмет их соглашения, кратко, — от заключения военного альянса с Германией нет никаких выгод. От союза с самым заклятым врагом Америки выигрывает только этот самый враг; Япония взамен получит лишь возрастающий риск войны с Америкой, без заметных преимуществ для себя. Именно такой войны флот больше всего хотел бы избежать. Ямамото имел обыкновение мрачно заявлять: «Если дела пойдут так и дальше, мы получим войну — войну с Соединенными Штатами».

Министр Йонаи отличался пылкой неприязнью к немцам. Пребывание в Германии в течение двух с половиной лет убедило его, что объединяться с этой нацией крайне опасно для любой страны. Прочитав «Майн кампф», он опять-таки ощутил угрозу, исходящую от Германии, с ее традиционным подходом сильной руки и нереалистичными мечтами об установлении в Европе «нового порядка».

Гитлеровскую Германию Йонаи терпеть не мог и, вполне естественно, питал отвращение к методам управления, осуществляемым Гитлером или его коммунистической разновидностью. Отвечая на вопрос члена Социалистической народной партии на заседании подкомитета по ассигнованиям на флот, он сказал практически следующее:

— Вооружения следует держать на минимально необходимом уровне; не думаю, что надо требовать невозможного. Но при любых вооружениях страна будет разбита, если пренебречь другими факторами. И конечно, есть предел тому, что подвергается контролю. Как мне видится, можно контролировать распределение продукции, но я не сторонник контроля за расходом. Если это допустить, сами методы контроля станут проблемой. Согласен, что должны предусматриваться все виды реформ, но считаю, что их следует достигать путем эволюции, а не революции.

Говорят, эта речь вызвала возбужденный шум на галерее прессы.

Такой реалистичный взгляд, присущий не только Йонаи, формировал основной настрой мыслей на флоте, развивавшийся под влиянием британского партнера. В этом отношении армия сильно отличалась; давно установилось тут традиционное поклонение Германии и стремление ее копировать; но что действительно странно, так это то, что даже во время Первой мировой войны, когда Япония соединила свою судьбу с Антантой, а Германия теоретически была ее врагом, некоторые офицеры в японской армии все еще продолжали почти открыто выражать симпатии к Германии и словами и делами. На флоте тоже не обошлось без прогерманской ориентации офицеров, а среди лидеров — такие непосредственные подчиненные Инуэ, как Ока Таказуми (начальник первого отдела бюро по морским делам), Ками Сигенори и другие члены бюро. Для Инуэ ситуация, когда в его прямом подчинении служили люди со взглядами совершенно противоположными его собственным, создавала большие неудобства.

Уже после войны, оглядываясь назад и вспоминая усилия, предпринятые им.тогда вместе с соратниками, Инуэ сожалеет, что они оказались абсолютно неконструктивными, а состояли лишь в пассивном отражении единодушных, мощных и стремительных аргументов, к которым прибегала армия, и атак молодых морских офицеров, симпатизировавших армии. Тем не менее флоту по крайней мере удалось удержать флотских офицеров среднего ранга (таких, как только что упоминавшийся капитан 1-го ранга Ками) от вытягивания руки в нацистском приветствии, как это делали его коллеги в армии.

Несмотря на то, что происходило вокруг, распорядок дня Ямамото до сих пор нельзя было назвать особенно напряженным и чреватым ощущением опасности. Как обычно, обязанности заместителя министра полностью занимали его; более того, сам он оставался крайне точен — ни в коей мере не суетлив — в ведении дел. Бывшего капитана 1-го ранга, поверхностно с ним тогда знакомого, спросили, как должен вести себя актер, играющий. Ямамото в фильме.

— Не стремитесь быть таким величественным, когда сидите в кресле, — отвечал он. — Пусть создается впечатление о человеке неутомимом, — он в любую минуту готов вскочить и взяться за дело, если требуют обстоятельства… Глаза выразительнее, живее, — не уставляйте взгляд в одну точку; подбородок решительный.

Рабочее напряжение нарастало, и Ямамото приспособился ставить печать на документы на своем столе. Попадали они к нему через помощников; как вспоминал Мацунага Кейсуке, от проставления штампов к вечеру уставала рука, несмотря на то что не очень важные бумаги откладывались в сторону. Когда Ямамото в соседней комнате приступал к своей работе, об этом догадывались по шуму из его кабинета. С механической регулярностью бумаги перелетали из корзины для ожидающих решения в корзину для исходящих. Как-то секретарь Санемацу заметил Ямамото с мягким сарказмом, что он, должно быть, часто ставит печать не глядя.

— Верно! — весело подтвердил Ямамото. В действительности (Санемацу догадался об этом, когда внимательно все просмотрел) ряд документов, к которым Ямамото приложил печать внешне беспечно, отложены в сторону, а позднее на них добавились приписки. Санемацу это показалось странным, — вероятно, Ямамото, штампуя, следил за именами авторов писем. Хорошо знакомый со способностями и идеями своих подчиненных в министерстве, он руководился своим ощущением по поводу написанного — достойно ли оно внимания.

Что ни думай о таком методе, но он очень типичен для Ямамото, как и добросовестное отношение к ответам на многочисленные письма, которые получал ежедневно. Ответы всегда писал кисточкой и китайской тушью, отдавая им предпочтение перед ручкой. Когда бы к нему ни заходил секретарь, чтобы забрать документы, на столе уже лежало несколько готовых к отправке писем, написанных китайской тушью. Среди них — часто письмо с адресом Каваи Чийоко.

С начала «китайского инцидента» работникам морского министерства полагалось выходить на работу и по воскресеньям, — тогда приходил слуга и приносил от Чийоко пирожные, или суши, или холодный обед в красном лакированном ящике с двумя отделениями; письма Ямамото чаще всего состояли из благодарностей, которые он отправлял ей, когда не мог прийти сам. Как-то Санемацу вслух выразил восхищение тем, как усердно Ямамото отвечает на письма. Тот ответил:

— Но письма ведь заменяют человека, который хотел бы встретиться со мной. Если кто-то приходит ко мне, это отнимает пять—десять минут моего времени, а учитывая их затраты времени на письма ко мне, я наверняка могу уделить пять—десять минут на ответ. Ничего особенного тут нет.

По утрам он всегда рано приходил в министерство. Что касается армии, военный министр обычно занимался делами в своей официальной резиденции, в то время как в других правительственных учреждениях начальники отделов и более высоких подразделений редко появлялись на работе раньше десяти. Но Ямамото пунктуально приходил в назначенное время. Вслед за ним приезжал министр Йонаи. Они проходили в кабинет министра, где долго обсуждали предстоящие в этот день дела: Йонаи — сидя за столом, а Ямамото — стоя. Такой порядок означал, что помощники должны приходить в офис по крайней мере за тридцать минут до Ямамото.

С другой стороны, Ямамото был так же пунктуален в привычке уходить с работы рано вечером — в предписанное время исчезая внезапно и не сообщая секретарям, куда уходит. Если его спрашивали об этом, совершенно спокойно отвечал:

— Не могу вам сказать.

Промежуток с этого часа и до позднего вечера, когда пресса встречалась с ним в его официальной резиденции, он, вероятно, считал своим личным временем.

Однако с расширением «китайского инцидента» и появлением таких проблем, как Трехсторонний пакт, часто возникала необходимость знать, где находится заместитель министра. Не раз Санемацу пробовал выведать у шофера автомобиля, где Ямамото сошел, а потом прочесывал вероятные места. Но Ямамото с ловкостью жаворонка пропадал на глазах там, где его только что видели, ловко заметая при этом следы. В редких случаях, когда его все-таки выслеживали (например, приходила срочная телеграмма, требовавшая его анализа), он выказывал очевидное недовольство:

— Хотите, чтобы я работал даже после того, как ушел из офиса? Почему не передали это секретарям?

Иногда поигрывал в шоги в Морском клубе или дремал, не снимая формы, на верхнем этаже своей резиденции. В большинстве случаев, когда он скрывался из министерства, его можно было найти в каком-то месте, связанном с Чийоко. Кажется, свидания его с Чийоко в тот период проходили в основном в Накамурайе, в токийском районе Гинза, но никому из адъютантов не удавалось найти его в тех местах. К тому же когда он отправлялся с Чийоко куда-нибудь поесть или на художественную выставку, он приглашал Хори Тейкичи, или Йосиду Зенго, или еще какую-нибудь женщину, так что в вечеринке участвовали один мужчина и одна женщина или двое мужчин и две женщины. Но несмотря на эти меры предосторожности, кто-нибудь ухитрялся углядеть его во время тайного визита в Накамурайю или тому подобное; однажды группа молодых офицеров, возможно молодые радикалы, недовольные стилем работы Ямамото, потребовали приема и высказали ему в лицо свои претензии по поводу его поведения.

— Вы что, испражняетесь в туалете не как все остальные, а?! — вскипел он. — Если кто-то из вас все-таки не дерьмо и никогда не знал женщины, — хотел бы знать, что он мне скажет! — И совершенно невозмутимо послал их в известном направлении.

В случаях, подобных инциденту с «Пэней», Ямамото мог заявить, что флот «понурил голову», но там, где дело касалось лично его, никогда и не думал вести себя поосторожнее или высказывать раскаяние. Несомненно, что такое поведение не укрепляло его репутации в некоторых кругах на флоте.

В конце 1938 года Чийоко с помощью патрона, который (как мы уже видели) знал о ее отношениях с Ямамото и мирился с ними, ушла из дома гейш и основала на задворках Накамурайи собственное хозяйство, которое назвала Уменодзима. С тех пор Ямамото, естественно, стремился чаще посещать Уменодзиму, чем Накамурайю, но у него с Фурукавой Тосико из Накамурайи было сходство по темпераменту и он продолжал играть с ней в цветочные карты и маджонг, как и прежде.

Иногда Ямамото шутливо говорил:

— Ах, как бы я хотел уйти из флота и жениться на массажистке или парикмахерше, — целый день в карты играл бы!

Вспомним: вскоре после возвращения с предварительных переговоров в Лондоне он говорил, что, если оставит службу, поедет в Монако и станет игроком. Позднее увидим, как он много раз повторял то же после начала войны, когда части морской авиации под его командованием потопили «Принца Уэльского», флагман британского дальневосточного флота. Конечно, можно отвергнуть разговоры о женитьбе на парикмахерше как проявление безответственности — изрек чепуху в момент расслабления; но почему не подозревать, что где-то в уголке сознания Ямамото и вправду мечтал не о военных почестях, а об уходе из флота и о жизни, свободной от утомительных обязанностей. Синагава Шукеи, тогда исполнительный директор газеты «Йомиури», как-то спросил бывшего высокопоставленного морского офицера, что за человек Ямамото.

— Ямамото? — переспросил офицер, который, видимо, хранил предубеждение по отношению к Ямамото. — Морской хулиган.

Уже третий Новый год, на этот раз год 1939-й, Ямамото встречал в должности заместителя министра. На флоте существовал обычай выставлять угощение в официальной резиденции министра для представителей армии и флота и связанных с ними других слоев общества, когда те приходили с новогодними поздравлениями. На этот раз 2-го или 3 января среди таких посетителей оказался член палаты лордов граф Ичидзо Санетака, капитан 1-го ранга в отставке; он протолкался сквозь толпу к Ямамото и с огромным пафосом потребовал ответа: слышал ли Ямамото о таком-то ученом, который может воду превратить в нефть?

— На самом деле это вода из района горы Фудзияма, — заявил он с совершенно серьезным видом. — Я собираюсь присутствовать при эксперименте.

Поскольку это произошло в разгар вечеринки, те, кто слышал, пробормотали соответствующие реплики и забыли о происшествии. Но Ямамото, как ни странно, вдруг вспомнил об этом случае через несколько месяцев и заговорил в таком тоне, будто всерьез верит в возможность получать нефть из воды. Его секретарь Санемацу отреагировал на это скептически; Ямамото решительно отверг возражения как «поверхностные» и объявил, что надо привести этого самозваного ученого и заставить его поставить эксперименты в морском министерстве. Ямамото, кажется, увлекся, — как и в случае с молодым физиономистом Ониси Такидзиро в департаменте аэронавтики.

Помощники его приуныли: казуса с Ониси вроде достаточно, но разговоры о том, что нефть получают из воды, — это уж слишком… Более того, ходили слухи о том самом ученом, с его загадочными трюками. Правда, неясно, где конкретно кроется обман, но мошенничество, несомненно, присутствует. Если такой человек, как заместитель министра Ямамото, станет жертвой мошенника, возникнут неприятности. Санемацу обращался ко многим с просьбой — пусть попробуют образумить Ямамото, просил даже главу второго отдела бюро по снабжению флота, непосредственно отвечавшего за поставки горючего на флот, поговорить с Ямамото. Но что бы он ни делал, Ямамото продолжал утверждать, что возражения «поверхностные».

Невозможно игнорировать прямое распоряжение заместителя министра. Все же Санемацу противился использованию министерского автомобиля для доставки ученого и, перед тем как выпустить машину, приказал заменить официальный регистрационный номер с морским якорем на гражданский. Этот метод обычно использовался, когда моряки отправлялись в гости к гейшам.

Другая дилемма — пускать ли этого ученого в Морской клуб. В конце концов решили: гражданский изобретатель придет в качестве гостя заместителя министра Для него отвели комнату в клубе и предоставили автомашину в назначенный день прибудет и повторит свой эксперимент перед большим числом заинтересованных лиц.

Вначале для этой цели зарезервировали официальную резиденцию министра, но для Санемацу это заходило уж слишком далеко, — остановились на медицинской клинике в подвальном этаже департамента аэронавтики. Говорили, что эксперименты займут несколько дней и, возможно, продолжатся по ночам, но это ни в коей мере не волновало Ямамото. Он проявил огромный энтузиазм к проекту, даже заказал огромные подносы суши на ужин для каждого присутствующего.

Несмотря на внешнюю заинтересованность, Ямамото, видимо, все-таки не особенно верил этим разговорам о чудесном превращении воды в нефть, — судя по его замечаниям своим помощникам; за несколько дней до того, как решить, проводить ли опыты, он послал Ониси Такидзиро к Исикаве Синго, начальнику бюро по снабжению флота, на базу в Йокосуку — расспросить о подобных странных опытах, с которыми тот сталкивался несколько лет назад.

— Ямамото говорит, что слышал, будто вы остановили свой опыт на полпути, — передал ему Ониси. — Обычно вы предпочитаете доводить дело до конца, и он хотел бы знать, почему вы бросили эксперимент. Догадались, что это обман?

— Я бросил потому, что уверился — меня надувают, — ответил Исикава, — хотя не могу точно сказать как. Без сомнения, это трюк, но ни я, ни Морита Каниси, он тоже присутствовал во время опыта, не догадались, в чем дело.

Морита, эксперт в этой отрасли, вернулся после полдневного опыта, взволнованно объявив Исикаве, что «нарушен закон Архимеда». Похоже, эксперимент прошел через все виды обработки, но финальная стадия включала нагревание в воде запечатанной бутылки, тоже содержащей воду. По физическому закону никаких изменений в составе или количестве воды внутри бутылки произойти не могло, но вдруг бутылка поднялась на поверхность и в ней оказалась нефть.

— Наверняка какой-то трюк, — заявил Исикава, но Морита настаивал, что не имеет ни малейшего представления, как он проделан.

Опыты, при их недоказанной достоверности, перенесли с первоначального места на топливный склад флота в Токуйяме, в префектуре Ямагучи, и снова стали проводить в присутствии экспертов по горючему. Согласно докладам из Токуйямы, эксперименты проходили то успешно, то неудачно и, когда они не удавались, ученый неизменно впадал в истерию. Это переполнило чашу терпения Исикавы, он приказал прогнать экспериментатора, хотя доказательств мошенничества обнаружить не удалось; опыты прекратились.

— Хорошо, — произнес Ямамото, выслушав рассказ Ониси. — На этот раз мы проведем тщательный тест в нашем департаменте. И пусть придет и присутствует сам Исикава.

Таким образом, Ямамото имел серьезные сомнения в отношении всего этого дела и собирался вывести мошенника на чистую воду, если мошенничество присутствовало. Его заявления насчет «поверхностного» подхода помощников, возможно, делались вполне осознанно: ведь если отказать в эксперименте с самого начала, потому что это трюк, впредь вообще трудно остановить подобное надувательство.

Тем не менее возможно, что как минимум наполовину Ямамото был готов поверить. Как мы уже видели в случае с молодым Мизуно, Ямамото искренне склонялся к тому, чтобы верить в сверхъестественные вещи. Например, принято считать, что нет беспроигрышного метода игры в рулетку; Ямамото настаивал — он существует: если хладнокровно применять его систему увеличения на 20 процентов и не жадничать в контроле за игрой, можно всегда выигрывать. Факт и то, что не раз Ямамото выигрывал крупные суммы в Монте-Карло. Он облек свою идею в форму математической логики с налетом особой интуиции, которой был наделен от рождения.

Возникает, однако, вопрос — впоследствии он будет иметь отношение и к его успеху в Пёрл-Харборе, и к разгрому на Мидуэе, — всегда ли этот метод действовал на благо Ямамото. Например, в этом случае — извлечения нефти из воды — рождается ощущение, что он руководился скорее азартом игрока, чем чем-то более серьезным.

Еще один фактор — великая озабоченность, которую он всегда испытывал в связи с нефтью. В тот момент он ухватился бы за любую возможность получить горючее, — неудивительно, что, когда такой человек, как Ониси, сообщает ему об изобретении, рождающем нефть из воды, он в определенной мере желает верить.

Эксперименты в подвале департамента аэронавтики наконец начались — в присутствии множества экспертов из морского министерства, морского генерального штаба и самого департамента аэронавтики. Прошел час, другой — вода упорно отказывалась превращаться в нефть. Вечером второго дня, когда услышали, что сегодня можно ожидать результатов, все зрители собрались в назначенное время; не появился только сам изобретатель. На поиски отправили его ассистента; тот немного погодя сообщил: изобретатель приходит в себя на обочине дороги — кто-то попал камнем ему в голову; с ним приступ, его рвет кровью.

— Все это ложь? — взорвался Исикава, обращаясь к Ямамото. — Такой же трюк он устроил в Токуйяме. Никаких камней! Наверное, он ухитряется как-то пустить кровь; доктора, однако, считают, что мало кто намеренно устраивает такие штуки. Как только начинает понимать, что фокус с нефтью не удался, — тут и «припадок». Так или иначе, все это мошенничество. Не отменить ли эти опыты?

Но Ямамото это отверг:

— Не важно, трюк это или нет. Я намерен продолжать до тех пор, пока не пойму, в чем состоит обман.

Приказал собрать все стеклянные бутылки, участвующие в эксперименте, и сделать с них детальные зарисовки. Бутылки — из тех, что используются в аптеках для жидких лекарств; в стекле виднелись пузырьки. Тщательно зафиксировали в рисунках расположение пузырьков на каждой бутылке. Вскоре «припадок» изобретателя прошел; вечером третьего дня опыты проходили без перерывов. После полуночи, когда все изрядно утомились и уже погружались в дремоту, вдруг всплыла плотно запечатанная бутылка с водой, которую нагревали в ванне с горячей водой внутри устройства. Нарушен закон Архимеда — бутылка поднялась к поверхности воды; в бутылке — нефть.

Однако после сравнения всплывшей бутылки с той, что опечатана и заполнена водой, обнаружили, что расположение пузырьков не совпадает. Короче, бутылку подменили — продемонстрировали ловкость рук. «Ученых» препроводили в полицейский участок, а опыт, конечно, прервали. Санемацу и другие помощники испытали своеобразное удовлетворение («Я же говорил!»), смешанное с облегчением. Разговоры обо всем этом в министерстве не утихали несколько дней.

На всех произвело впечатление, как Ямамото довел процесс до самого конца, но не обошлось и без критики. Говорили, что просто смешно, когда заместитель министра приводит в Морской клуб изобретателя без репутации и посвящает целых три дня показу ловкости рук, угощая при этом каждого ужином. Почему не использовать хотя бы часть времени и энергии, которые он отдает таким опытам, для установления более тесных связей с армией, с той же смелостью и настойчивостью объясняя ей, где она допускает ошибки? Например, в ходе «китайского инцидента» прилагать упорные усилия, чтобы заставить армейских лидеров изменить свое мышление и следить за ситуацией. Как отмечали критики, Ямамото — человек эмоциональный: уж если ему что-то не понравилось — отказывается и впредь видеть какие-либо положительные перемены. В частности, со времен «инцидента 26 февраля» у него выработалась такая ненависть к армии, что один вид людей в армейской форме, он сам признавался, приводил его в бешенство. Это как-то допустимо для частного лица, но положение заместителя министра требует иного подхода. Учитывая, что отношения между армией и флотом не из лучших и верхние эшелоны избегают контактов, чего ожидать от офицеров в званиях капитана 1-го или 2-го ранга в бюро по морским делам?

Как можно предполагать по этой критике Ямамото, в его характере, несомненно, помимо открытости и пунктуальности, присутствовали и крайняя невыдержанность, и деспотичность. Хорошая иллюстрация его эмоциональности — история о том, как он «расплакался навзрыд» во время посещения семьи бывшего подчиненного, погибшего на войне. Лейтенант Нанго Сигеаки, выдающийся летчик и отличный командир, погиб в июле 1938 года в небе Наньчаня в Китае. Позднее его отец так описывал визит Ямамото к ним в дом:

Отец молодого человека, контр-адмирал в отставке, — член «флотской» фракции, эмоционально весьма далекий от Ямамото, но тот, как видно, испытывал к его сыну особые чувства: написал даже поэму, озаглавленную «Посвящается Нанго…»; в ней есть такие строки: «Воин — герой, / Опылитель цветов, / Благоухающий / Сильнее, чем аромат / Распускающихся вокруг цветов». Может быть, рассказ отца не совсем точен. Но при всех допущениях поведение Ямамото все-таки надо признать странным. Едва ли прилично морскому офицеру высокого ранга посещать похоронную церемонию подчиненного, павшего в бою, и при этом дважды сваливаться, заливаясь слезами, как ребенок.

Огата Такетора охарактеризовал Ямамото как человека «без малейшего налета театральности». «Без малейшего налета», возможно, слишком сильно сказано, но невозможно не заметить, что его поведение в доме Нанго не произвело благоприятного впечатления на присутствовавших. Скорее он проявился как человек, крайне подверженный эмоциям.

Эта его черта отразилась и в отношениях с другими, в отличие от Нанго даже не его подчиненными. Например, он, по всей видимости, часто приходил в дома рядовых младших офицеров и тех, кто погиб в ходе «китайского инцидента» и чьи семьи жили в Токио; появлялся он не официально, в качестве заместителя министра флота, но почти скрытно, не ставя своих секретарей в известность. Таким же образом, будучи командиром «Изуру» и «Акаги», он навещал в морском госпитале своих матросов. «В порядке вещей, — считал Кондо Тамедзиро, — послать в госпиталь старшего врача флота и выслушать его доклад; ни один командир лично не ездил по госпиталям. На меня его озабоченность сильно подействовала».

Вскоре после Нового, 1939 года первый кабинет Коноэ подал в отставку. Официально Коноэ покидал коридоры власти по причине «разногласий внутри правительства». На заседании пяти министров, состоявшемся 11 ноября прошлого года, министр иностранных дел Арита Начиро, недавно назначенный на этот пост, попросил, чтобы ему разрешили высказать свое мнение относительно того, что предлагает армия в связи с новым договором между Германией и Японией:

— Как я понимаю, договор, по существу, станет продолжением Антикоминтерновского пакта, направленного против Советского Союза, но не против Британии и Франции. Правильно я понимаю этот вопрос?

Остальные — министры, включая военного министра Итагаки, не возражали против такой интерпретации — самого важного момента договора — и в связи с этим послали телеграмму в Берлин послу Осиме. Однако ответ Осимы содержал резкое возражение: «Фраза, содержащаяся в решениях заседания пяти министров от одиннадцатого и утверждающая, что предлагаемый договор не направлен против Британии и Франции, как представляется, идет вразрез с депешей, полученной мной от армии во время пребывания на посту военного атташе».

Теперь Итагаки, который теоретически не возражал против ноябрьской телеграммы, ошеломил коллег, заявив: «Мысль, стоящая за решениями заседания пяти министров, — пусть Советский Союз станет первоочередным, но Британия и Франция — следующими объектами, против кого направлен договор».

Вот это, видимо, и есть упоминавшиеся «разногласия внутри правительства». Но даже если бы кабинет пришел к единодушию, все равно существовали внешние силы, не готовые принять подобное соглашение. Говорят, Осима в Берлине выбрасывал в мусорную корзину любую инструкцию из министерства иностранных дел, не совпадавшую с идеологией армейских кругов, и даже отказывался просто передать документы немцам. Основы политики в японских отношениях с Германией и приказы для воплощения их в жизнь исходили не от министра иностранных дел, не от военного министра и не от премьер-министра, а от посла в стране пребывания вкупе с отдельными лицами в генеральном штабе. Состояние дел достигло такой точки, когда уже невозможно избавиться от Осимы, даже при служебном несоответствии. Коноэ, по натуре безответственному, легко внушаемому, эта ситуация пришлась не по душе, и он использовал определение «разногласия внутри правительства» как предлог для сдачи.

5 января Хиранума Киичиро сформировал новый кабинет взамен правительства Коноэ. Морской министр Йонаи, военный министр Итагаки, министр иностранных дел Арита и несколько других членов прежнего кабинета сохранили за собой посты. Остались также при Йонаи заместитель министр Ямамото и начальник бюро по морским делам Инуэ. Таким образом, новый кабинет Хиранумы не внес изменений в лидерство на флоте.

В дневнике Йонаи есть такая запись: «5 января. Первое заседание кабинета Хиранумы. 10 января. Вопрос укрепления японо-германо-итальянского Антикоминтерновского пакта впервые поднят на заседании пяти министров». Неясно, то ли «впервые» означает в первый раз со времени прихода к власти Хиранумы, то ли впервые на заседаниях пяти министров официально обсуждался вопрос о возможном трехстороннем альянсе.

19 января министр иностранных дел Арита выдвинул следующие компромиссные предложения по данному вопросу:

Этот документ, при всей его расплывчатости, содержал максимум уступок, возможных для Йонаи и Ариты. Короче, если бы договор заключался согласно этим строкам, Япония обещала военную помощь Германии, начни та войну с Россией; но если бы Германия развязала военные действия против Британии и Франции, Япония могла бы эту помощь и оказать, и не оказать, а выражение «Британии, Франции или любой другой нации» применено во избежание прямого использования слова «Америка». Вполне вероятно, что Йонаи и Ямамото очень неохотно согласились на такое компромиссное предложение. С другой стороны, Риббентроп, Осима и генеральный штаб, а также министр иностранных дел Чиано и посол в Италии Сиратори в равной степени должны быть недовольны половинчатостью предложений.

В итоге более семидесяти пяти заседаний пяти министров посвящено обсуждению этого вопроса при правительстве Хиранумы, которое просуществовало до конца августа. Развитие событий достигло стадии, когда в народе стали слагать такие стишки: «Хиранума отправился купить бушель риса, но не смог сделать это за один раз, а поэтому купил полбушеля сегодня, а вторую половину купит завтра». В этот период упорные усилия предпринимались Аритой с одобрения Йонаи, которого, в свою очередь, поддерживал Ямамото, чтобы ограничить трехсторонний военный альянс уровнем Антикоминтерновского пакта. Другими словами, они очень хотели избежать фиксации в договоре какого-либо обещания, которое вовлекло бы Японию в войну с Британией и Америкой.

Однако на практике японский флот, хотя и не явно, рассматривал Америку как своего первого «гипотетического противника». Флот готовился, имея в виду главным образом это, и огромные ассигнования на военно-морские силы предназначались исходя именно из этой гипотезы. Неудивительно, что правое крыло и ряд профессиональных военных начали высказывать недовольство слабоволием флота, который, как они утверждали, выставлял Америку врагом, когда хотел денег, но прятал голову под крыло, если возникала опасность прямой военной конфронтации с Британией и Америкой.

Самой упрямой «слабовольной» личностью среди всех, очевидно, считался Ямамото Исороку; и с этих пор угрозы и нападки правых на него лично стали все более частыми.

После поражения Японии в войне армия и флот (к сожалению, как видится сейчас) уничтожили огромное количество архивных материалов и прочей документации; среди уцелевших документов и тех, которые не удалось уничтожить, — не считая использовавшихся войсками США в качестве доказательств на Токийском процессе над военными преступниками, — в атмосфере хаоса некоторые унесены неизвестными лицами, а потом рассеяны по всей стране. Один из наиболее примечательных документов — «Досье кампании в поддержку заключения военного союза между Японией, Германией и Италией». Вначале оно находилось в юридическом бюро морского министерства, но потом его стали вести не лица, ответственные за кампанию, а те, на кого она нацелена. Иными словами, была коллекция документов (собранных современниками), показывающая, как правое крыло оказывало давление на флот, чтобы заставить его согласиться с заключением Трехстороннего пакта, и какие средства применяло в попытках шантажировать Йонаи и Ямамото.

Несмотря на длительное пребывание в Америке, Ямамото имел совсем немного американских знакомых — в этом отношении он отличался, скажем, от дипломата Номуры Кичисабуро. Так что после оккупации Японских островов в результате поражения Японии в американских вооруженных силах не оказалось почти никого, кто составил бы четкое представление о личности Ямамото, его карьере и образе мышления. Для большинства из них Ямамото Исороку — архипреступник, организатор нападения на Пёрл-Харбор, один из отъявленнейших националистов во всей японской армии. Поначалу многие просто не поверили, что правые собирались отомстить Ямамото за его оппозицию Трехстороннему пакту или что он упорный противник войны с Британией и США. Тем не менее прочтение досье показывает, что такая оценка Ямамото не преувеличение и не выдумка послевоенных лет.

В досье содержится большое число докладов из разных мест, и каждый помечен: «Доклад ШМ», «Доклад Ш», «Доклад ШБ» и т. д. Прописные буквы, вероятно, означают: «Ш» — сокращение слова «шпион» — плюс инициал фамилии одного из информаторов, использовавшихся флотом.

В одном из донесений говорится: некий член парламента от реформистской партии глубоко оскорблен тем, что Ямамото на заседании заместителей министров протестовал против разговоров о «новом порядке», заявив: «Тут говорят о новом порядке, но что за чертовщина стоит за ним?» Другой информатор вспоминает: действующая под эгидой Великой японской промышленной партии организация, убежденная, что политический настрой императорского флота во многом зависит от заместителя министра Ямамото, вынесла решение — «полученную информацию использовать для того, чтобы разоблачить частную жизнь заместителя министра Ямамото (например, некая гейша из Симбаси, по имени Умерью, — его любовница) и тем самым уничтожить его репутацию в глазах общества». В других докладах сообщается: группа людей, замышлявших убийство заместителя министра, — это всего лишь горстка, возглавляемая «бывшим преступником — подростком», живущим в районе Сиба; совершить это они планируют из жажды известности, и их приговорили к пяти-шести годам тюремного заключения. В период с весны до лета 1939 года доклады становятся все более мрачными: в одном месте существует склад динамита; «кампания за изгнание заместителя министра Ямамото становится все более ожесточенной, и некоторые лица угрожают, если он не образумится, избавиться от него с помощью взрывчатки или бомб».

Помимо этих донесений досье содержит «декларации», «требования» и «рекомендации отставки», которые доставлялись напрямую в морское министерство. Одно озаглавлено даже «Занкадзо» — так называлась в давние времена записка, которую обычно оставлял убийца в объяснение и оправдание своего деяния.

Савамото Йорио, аккредитованный тогда при морском генеральном штабе, а позднее, с началом войны, заместитель министра флота, говорил Ямамото:

— Я слышал, вы получаете много писем с угрозами.

— Да, — ответил Ямамото, — некоторые, из самых худших, даже объявляют: мол, со мной разделаются на следующий день. Но, убив меня, они не изменят настроя во флоте. Уверен — тот, кто придет мне на смену, продолжит то же самое. Можно сменить пять, десять заместителей министра, но идеи на флоте не изменятся ни в малейшей степени.

Можно, однако, подозревать, что это заявление Ямамото вызвано не столько убежденностью, сколько желанием оказывать влияние; всего лишь после двух смен министра и его заместителей флот фактически «поменял полюсы» и согласился с заключением Трехстороннего пакта.

«Заявления» и «требования» неизменно писались кисточкой и тушью на бумаге ручной работы, и их приносил человек, одетый в темно-синее кимоно с хакама (традиционной юбкой), который называл себя «фермером из префектуры Ибараги», или «писателем», или т. п. В заметке на полях одной такой декларации — она самым высокопарным языком провозглашала необходимость уничтожить Англию — секретарь Санемацу написал: «Этот человек постоянно требует приема у министра, но вместо того им занимался Санемацу. Он задал ему ряд вопросов и выяснил, что посетитель пришел с кучей бессмысленных жалоб и сам совершенный невежда». «Требование», утверждающее, что «военный союз Японии, Германии и Италии не только судьба империи, но и объект срочных мер, вызванных объективной ситуацией в мире, складывающейся вокруг Японии», до сих пор хранит следы раздражения главы бюро по морским делам Инуэ, который прочел его в своем кабинете. Некоторые абзацы жирно подчеркнуты красными чернилами и сопровождаются комментариями: «Почему?», «Нелогично», «Тупицы!», «Оскорбительно!».

Чтобы получить представление о письмах с угрозами, процитируем одно, требующее от Ямамото отставки:

На бумаге, прикрепленной к этому документу, сохранилась приписка рукой Санемацу, в которой говорится, что два человека, принесшие это «требование», удаляясь, пригрозили:

— Если заместитель министра Ямамото не уйдет в отставку, лига намеревается развернуть общенациональную кампанию, что поставит его в весьма неприятное положение. Кроме того, мы готовы принять и другие меры, так что мы вас предупредили.

По долгу службы Санемацу и его коллеги действовали как привратники: расспрашивали посетителей перед входом в офис министра его заместителя, решая, допустить их к Йонаи и Ямамото или нет. Их патроны никогда не отказывали в приеме, но в большинстве случаев встречи с этими людьми не имели смысла и секретарям приходилось удерживать посетителя, рвавшегося в приемную, а потом уже так или иначе избавляться от него.

В одном эпизоде Санемацу пришлось выслушать пространную речь человека, возмущенного тем, что Ямамото побывал на демонстрации фильма в британском посольстве. В принесенном документе упоминалось также о присутствии Ямамото на ужине в том же посольстве, — адмирала в самом деле часто приглашали на эти встречи, частично по причине его давнего знакомства с послом Крейги. Чувствовалось, что Ямамото посещал названные собрания без каких-либо угрызений совести. На демонстрации фильма присутствовал и принц Такамацу, младший брат императора. Когда Санемацу попытался обратить внимание посетителя на этот факт, гость заорал на него:

— Да как вы смеете покрывать свои ошибки личными делами принца императорской крови?!

Подобные субъекты обычно вскакивают, заставляют секретаря встать из-за стола, разворачивают рулон бумаги ручной работы и зачитывают беспорядочную смесь обвинений или угроз, суть которых — Небеса покарают Ямамото Исороку (через их личное участие). На того, кто осмелится возразить, тут же обрушивается поток таких выражений, что секретарь поневоле сдается:

— Я передам ему ваше заявление, — играя роль дворецкого. При этом приходится выслушивать массу оскорблений:

— Трусы! Кучка флотских трусов! Где же ваш японский дух? — перед тем как удается выдворить агрессоров.

Ну а избавившись от них, секретарь возвращается к разбору огромных стопок документов, лежащих перед ним на столе.

Рабочие помещения секретарей находились на территории морского министерства, и каждую ночь Санемацу укладывался спать, положив меч подле кровати. Он признается, что мечтал как можно быстрее избавиться от своей работы.

Что касается состояния самого Ямамото в этот период, у него не бывало прежде такой возможности расслабиться, по крайней мере внешне. Часто, когда поступала информация, что приближается подозрительная личность, он переодевался в цивильную одежду, брал такси и скрывался в доме Эномото Сигехару в районе Сибуйя. Там его ожидали Хори Тейкичи и два-три надежных товарища; в то время, пока секретари Ямамото в морском министерстве выслушивали правых, торжественно объявлявших, что пришли «наказать Ямамото Исороку от имени Небес», сам Ямамото (называть его бесстрашным или беспечным — это спорно) усердно выкладывал карточные ряды в маджонг и громко напевал любимые лирические песни.

После того как правые активизировали свои нападки, он каждую субботу и воскресенье, почти без исключений, прятался в доме Эномото: переодевался в чистую одежду из шкафа и проводил время за маджонгом. Одна из причин — невозможность свободно, как прежде, встречаться с Чийоко; в любом случае только помощники знали о местонахождении этого убежища.

Постепенно все более очевидно становилось, что необходимо обеспечить личную охрану заместителя министра. Но флот не хотел обращаться за помощью к военной полиции. Как говорил сам Ямамото, одна из слабостей флота — отсутствие собственной военной полиции. Юрисдикция армейской военной полиции простиралась и на флот, но ее сотрудники часто выполняли функции армейских шпионов, и никто не гарантировал бы, что, если потребуется, они не превратятся и в убийц. Когда бы ни назначался морской министр или его заместитель, а также и в других случаях армия предлагала обеспечить военную полицейскую охрану, — в перечне инструкций секретарям содержалось указание отклонять подобные предложения.

Санемацу съездил осмотреть официальную резиденцию заместителя министра, затем обратился к начальнику местного полицейского участка с частной просьбой организовать охрану Ямамото. Когда он сам прослышал об этом, то так рассердился, что наблюдение над резиденцией на какое-то время сняли; но в конце концов оно возобновилось и в доме по соседству установили пост круглосуточной охраны.

Министрам всегда полагалась особая полицейская охрана, но заместителям — обычно нет. Сложившиеся обстоятельства оказались исключительными; пришел офицер из местного полицейского участка и попросил жену Ямамото показать устройство их дома внутри. Обсуждал с ней возможность постоянного пребывания полицейского в комнате для прислуги, ведущей в прихожую, когда неожиданно приехал сам Ямамото; он сказал ему:

— Я чрезвычайно благодарен, но как заместитель министра действительной службы не могу позволить себе охрану.

Полиции пришлось арендовать комнату в доме руководства какой-то религиозной секты, стоявшем напротив. Там устроили офицера для поддержания контакта с привратником резиденции: когда становилось известно о предстоящем приезде или отъезде Ямамото, несколько полицейских на дежурстве ненавязчиво вели наблюдение за ключевыми точками дороги.

В конечном итоге Ямамото пришлось согласиться на охрану военной полицией, которую он так не любил.

— Говорят, за мою голову установлена награда сто тысяч иен, — спокойно сообщил он Фурукаве Тосико — как будто говорил о постороннем человеке.

Как-то он заехал в госпиталь Куданзака навестить друга, ожидавшего операции по удалению аппендикса. Там оказалась и Фурукава Тосико.

— Посмотри-ка сюда! — позвал ее Ямамото и показал вниз в окно, — около госпиталя прогуливались двое переодетых военных полицейских.

— Это охрана? — спросила она.

— Охрана? — Он рассмеялся. — Это волки в овечьей шкуре!

Одновременно морское министерство в целом готовилось к возможной осаде, опасаясь повторения событий, происходивших при «инциденте 26 февраля». Подразделение морской пехоты было секретно передислоцировано из Йокосуки в Токио для охраны здания министерства. Офис секретарей связали сигнализацией тревоги с помещением, где постоянно находилась группа людей, вооруженных пистолетами; принимались меры для автономного снабжения электроэнергией и водой на случай экстремальных обстоятельств. Примерно в это же время среди работников министерства распространилось полушутливое предупреждение: «Что бы то ни было — не пользуйся машиной заместителя министра!»

Стало труднее, чем когда-либо, видеться с Чийоко, — иногда Ямомото месяцами не появлялся в Уменодзиме. С другой стороны, иногда он звонил ей из офиса в два-три часа ночи и просил послушать несколько строк песни, которую разучивал. Как говорит Фурукава Тосико, «воистину ужасно сентиментальный, он неплохо пел, имел глубокий, но не очень большой голос. Обожал строчку насчет „его головы на коленях прекрасной женщины“, — ему нравилось считать, что это о нем…».

В общем, говорят о Ямамото, он относился благожелательнее к нижестоящим, чем к вышестоящим. Всегда охотно оказывал услуги другим. Как-то взялся даже написать иероглифы на вывеске над входом в только что открытый чайный дом, а также на коробках спичек, предлагаемых тем же домом. Этот дом возле храма Хонгандзи, в районе Цукидзи, назвали Вако, с хозяйкой Нивой Мичи, известной в районе гейш Симбаси как Косуга. На спичечных коробках Ямамото тушью рисовал три версии названия чайного дома, с адресом и номером телефона, и передавал их Мичи, предоставив ей самой выбирать, какую версию она предпочитает. Когда она показала их мастеру, изготавливавшему коробки, тот восхитился каллиграфией и спросил, «не может ли она договориться с этим человеком о сотрудничестве на постоянной основе».

Ямамото очень не любил признавать свои поражения и имел слабое представление о том, что такое страх. Еще будучи лейтенантом, во время поездки на курорт с горячими источниками в Югавару он вместе с Хори Тейкичи съел сорок семь мандаринов за один присест — в результате приступ аппендицита. Когда пришло время операции, он попросил (по крайней мере так говорят), чтобы ее делали без анестезии. Когда кто-то из присутствующих поинтересовался почему, он заявил: потому, что «хочет выяснить, насколько больно совершать харакири». Неизвестно, достоверно ли это, но зерно истины тут есть.

Еще одна история: утверждают, что, когда он был ребенком, мать его одноклассника сказала:

— Исороку, ты ешь все подряд, но уверена — не съешь этот карандаш!

Ямамото схватил карандаш и без единого слова принялся старательно его жевать.

В другом случае вице-адмирал Танимура Тойотаро в офицерской кают-компании морского министерства поспорил с заместителем министра Ямамото, что тот не сумеет протащить зажженную спичку не потушив сквозь отверстие в десятицентовой монете. Ямамото тут же взялся за дело, но, как ни старался, Танимура неизменно выигрывал. Тут требовалась еще и сноровка: размер отверстия в таких монетах непостоянный; Танимура всегда держал в кармане монету с большим, а Ямамото давал монеты с маленькими. Тот перевел массу спичек и продолжал свои попытки до тех пор, пока не ухитрился протащить спичку сквозь маленькое отверстие, — а Танимура не смог этого сделать. Когда Танимура признал свое поражение и раскрыл секрет, Ямамото скривил губы (как писал позже сам Танимура) и с неприязнью посмотрел на него.

Йонаи вспоминал: Ямамото оставался невозмутимым в ситуациях, которые многих встревожили бы, — будь то в мчащейся автомашине, на краю вулкана или на боевом корабле, когда надо взобраться на мачту. Ответы заместителя министра в парламенте всегда оказывались четкими и свободными от колебаний. Если, например, речь шла о морских операциях, обычно старались избегать вопросов — необходимо защищать военные секреты; однако Ямамото (утверждает Такаги Сокичи) отвечал прямо и без экивоков. Даже после того, как враждебность к нему со стороны правых возросла, а сам он оказался под угрозой физической расправы, он не испытывал особенного страха и не унижался до военных хитростей в отношении соперников.

В те времена от угроз правых часто избавлялись, откупаясь от их агентов деньгами; Санемацу заявляет, что Ямамото никогда не давал им ни цента. Ежедневно ходил пешком из официальной резиденции заместителя министра, находившейся за американским посольством, до морского министерства на Касумигасеки. Однажды во время разговора с кем-то из своих гостей достал какой-то предмет, смахивающий на тюбик из-под зубной пасты, — скорее всего, он содержал слезоточивый газ; демонстрируя его гостю, словно это какая-то интересная игрушка, произнес:

— Смотрите — это приготовили для меня! Как говорят, для моей личной защиты. Но всерьез все это явно не принимал. Как-то в субботу после обеда знакомый встретил Ямамото в районе Гинзы: в хлопковом летнем кимоно и соломенной шляпе, он в жизнерадостном настроении прогуливался с тросточкой, громко стуча деревянными башмаками.

Однако каким бы легкомысленным он ни казался постороннему человеку, вряд ли в голове у него царила беспечность. Примерно в мае 1939 года он подчинился мысли о внезапной смерти и постепенно стал избавляться отличного имущества. В конце концов его кабинет почти полностью освободился от личных вещей.

После его гибели нашли заявление, которое он написал и положил в сейф в своем кабинете заместителя министра:

Осталось много различных документов подобного рода, написанных рукой Ямамото, включая и те, что он написал позже, уже во время войны, — во всех них чувствуется поэтический или драматический, какой-то застенчивый тон; быть может, он отчасти и вводит в заблуждение, но по крайней мере ясно, как Ямамото воспринимает события. Как сам однажды заметил, он не против, чтобы его убили, если это поможет нации пересмотреть путь, по которому она движется.

Что касается того, кто именно и для чего покушался на жизнь Ямамото, наряду с тем, что уже отчетливо видно, все еще остаются некоторые темные места. Во многих случаях, как только появлялся кто-то подозрительный (или ожидалось, что появится), министерство приходило в движение: выясняли его имя и биографию, некоторых задерживали. Тут, например, и «некий грузчик из правого крыла», и «бывший несовершеннолетний преступник» из района Сиба, и «фермер из префектуры Ибараги».

Что касается одного члена Лиги священной войны, расследованием, проведенным юридическим бюро морского министерства, выявлены всевозможные факты. Например, его образование не простиралось дальше начальной школы. В возрасте около 25 лет он поскандалил с хозяином ресторана, нанес ему телесные повреждения и был приговорен к исправительно-трудовым лагерям усиленного режима. Выйдя из тюрьмы, вступил в особое сервисное агентство при Квантунской армии, а позднее оказался замешанным в неудавшемся военном перевороте.

Однако кажется немыслимым, чтобы такие лица оказывали постоянное давление на Ямамото. Вероятно, за ними стояла армия; но, когда пытаешься установить, только ли армия дергала за ниточки, ситуация не становится яснее. В чем есть уверенность, это в том, что армия тут приложила руку по крайней мере как посредник.

Как явствует из письма с угрозой, требующего отставки Ямамото, кампания поддержки трехстороннего альянса между Японией, Италией и Германией, а также антибританская кампания — это лицевая и оборотная сторона медали. На запрос императора, нельзя ли твердой рукой подавить антибританские манифестации, премьер-министр Хиранума ответил, что сделать это «будет трудно». Как бы объясняя, почему трудно, министр внутренних дел Кидо Коичи добавил: «Армия обеспечивает деньги, а военная полиция доминирует в стране, поэтому мы почти бессильны».

Само собой разумеется, Ямамото ненавидел правых. Примерно в то время вышеупомянутого грузчика арестовали по подозрению в связях с правыми; при нем нашли большое количество динамита; он признался в намерении убить Ямамото на берегу реки Сумида. Но когда моряки приступили к своему собственному расследованию, выяснилось, что армия уже вмешалась в это дело и выяснить какие-либо дальнейшие детали невозможно. Но на пресс-конференциях Ямамото продолжал выступать в том же уверенном или, можно сказать, бесшабашном тоне, как и прежде: — Что касается Трехстороннего пакта, флот не собирается уступать ни пяди. Несомненно, в правительстве в скором будущем произойдут перемены…

В апреле 1939 года Ямамото в последний раз побывал в своем старом доме в Нагаоке. Его поездка преследовала две цели: посетить от имени морского министра открытие префектурального отделения отдела кадров флота, а также побывать на инаугурации отделения морских скаутов в Нагаоке.

Последнее мероприятие проходило на открытом воздухе, позади местного дома собраний, который стоял на месте прежней крепости клана Нагаока; тех, кто входил в его отряды, всего семьдесят лет назад неизменно именовали бандитами. Пока морской оркестр играл приветствие Ямамото, прибывшему в качестве представителя морского министра, старшая сестра Ямамото, Казуко, наблюдая за происходящим со слезами на глазах, проговорила:

— Единственное, чего я хочу, — это чтобы мать и отец или хотя бы Кихачи хоть краешком глаза увидели сегодня Исороку.

Из речи, которую Ямамото попросили произнести в его старой школе:

— Как только что сказал ваш директор школы, сегодня Япония столкнулась с беспрецедентным кризисом; в результате и правительство, и народ не думают ни о чем ином, как только о «чрезвычайном положении» и о том, что нам необходима строгость. Хотя у меня лично есть серьезные сомнения: желательно ли, чтобы каждый в стране — богатый и бедный, старый и такой молодой, как вы, — постоянно жил в таком напряжении. Растяните резиновую полосу до предела, когда она больше не растягивается — и она потеряет свойства резины. Точно так же и для народа: ему важно делать все посильное, но пусть, я считаю, остается достаточно места для сохранения эластичности.

В предыдущем году, когда его попросили выступить в Токио на встрече бывших одноклассников из его старой школы, он не упоминал ни о политической ситуации, ни о войне, а рассказывал друзьям о рыбах в южной части Тихого океана. Как видно, Ямамото уставал от всех этих разговорах о «чрезвычайном положении», «новом порядке» и «всеобщей мобилизации национального духа». Поскольку в доме его семьи в Нагаоке не было ванны, он заходил к старому другу, владевшему общественной баней, где, отмокая в ванне, вел пространные беседы со старыми друзьями, и, кажется, это доставляло ему большее удовольствие, чем что-либо другое.

Вряд ли Ямамото чувствовал это в свой последний визит домой, но на самом деле его отъезд через три дня (вечером 13 апреля 1939 года) экспрессом 11.35 означал, что он в последний раз увидел свою обожаемую Нагаоку.

За это время правительство Нагаоки провело не менее семидесяти заседаний, обсуждая вопрос о Трехстороннем пакте, но так и не пришло к какому-либо выводу, поскольку лидеры флота упорно отказывались согласиться с подписанием этого пакта. 8 августа газеты вышли с крупными заголовками, объявлявшими: «Проведено заседание пяти министров по вопросам европейской политики»; дискуссия сосредоточилась на «новой ситуации», но, как обычно, сами статьи не добавляли ничего нового по сути этих заседаний. Еще в начале упомянутого заседания военный министр Итагаки выступил с заявлением, в котором энергично поддерживал скорейшее заключение военного союза без каких-либо оговорок со стороны Японии. Вслед за этим каждый министр изложил свою точку зрения; министр финансов Исивата Сотаро, например, сказал:

— Уж коли мы собираемся подписать этот договор, нам необходимо обдумать, что произойдет, если Япония, Германия и Италия вступят в войну с Британией, Францией, Америкой и Советским Союзом. В таких условиях восемьдесят процентов военных усилий наверняка падет на военно-морские силы. Чтобы помочь нам разобраться в обстановке, я хотел бы спросить морского министра: будут ли военно-морские силы Японии, Германии и Италии иметь перевес над флотами Британии, Франции, Америки и Советского Союза в случае войны?

Морской министр Йонаи отличался такой молчаливостью, что в некоторых кругах его считали просто бесплодной личностью. Однако в приводимом эпизоде этот Министр Золотая Рыбка не выбирал слов. Не колеблясь и без экивоков он ответил:

— У нас нет шансов победить. Прежде всего, при строительстве японского флота не делалось расчета на противостояние с Соединенными Штатами и Британией. А что касается флотов Германии и Италии, то их можно не считать.

Спустя две недели, 21 августа, в 22.20 по берлинскому времени, нацистское правительство объявило по радио о своем решении подписать договор о ненападении с Советским Союзом.

У японского правительства это вызвало замешательство. Оно так долго проявляло нерешительность, что Германия, которой японцы так доверяли, наконец их предала ради другой страны. На данный момент Трехсторонний пакт положили на полку, и 29 августа кабинет Хиранумы ушел в отставку, объявив, что ситуация в Европе приняла «новый, сложный и странный аспект».

«Сдавая бразды правления, — писал позднее Йонаи, — премьер-министр Хиранума, говорят, признался лорду — хранителю печати, что оценка ситуации флотом неизменно корректна. Но это признание пришло слишком поздно: конюшня уже пуста». Место Йонаи как министра занято вице-адмиралом Йосидой Зенго, современником Ямамото и главнокомандующим Объединенного флота. Сам Ямамото выразил желание остаться на посту заместителя министра при Йосиде, но его также заменили — Сумийямой Токутаро.

Вице-адмирал Сумийяма долгое время состоял морским советником при императоре, заслужил доверие августейшей особы. Такеи Даисуке поделился с Ямамото своими сомнениями, по силам ли Сумийяме новые задачи. «Мы должны показать армии, — заявил Ямамото, — что назначение деятеля такого мягкого, джентльменского типа не означает изменения идеологии флота». Тем не менее то, что Ямамото проявил желание остаться на посту заместителя министра, предполагает некоторые перемены в поведении, — вспомним его раздраженные реплики три года назад, когда он сам стал заместителем министра: «Чему тут радоваться, — моряка вдруг двигают в политику…» Можно догадываться, что, несмотря на трудности и опасности, он стал проявлять определенный интерес, появлялось как будто даже призвание к работе заместителя министра морского флота.

Много лет спустя, когда кто-то поинтересовался у Йонаи, имел ли адмирал флота Ямамото какой-либо интерес к политике, тот ненадолго задумался, а потом ответил:

— Думаю, что да.

Это утверждение подкрепляется эпизодом, происшедшим на много лет раньше, когда Ямамото работал морским атташе в Вашингтоне. Он беседовал в своем офисе с первым помощником, и тот заметил:

— В императорском рескрипте говорится, что военнослужащие не должны заниматься политикой, поэтому я стараюсь не уделять много времени политическим событиям. Даже редко заглядываю в газеты там, где речь идет о политике.

— Глупости! — раздраженно отозвался Ямамото. — Не принимать никакого участия в политике вовсе не означает быть невеждой в этих делах!

Есть данные, что на флоте значительная часть настроилась в пользу того, чтобы Ямамото заменил Йонаи на посту морского министра, но Йонаи не давал на это согласия. Когда Такеи спросил, почему Ямамото не сделали его преемником, Йонаи ответил:

— Потому что Йосида придерживался такого же мнения, — и, подумав немного, добавил: — Видите ли, если бы мы волей-неволей направили туда Ямамото, он оказался бы под угрозой гибели.

Короче, очень возможно, что Йонаи не хотел стать виновником трагедии, которая могла бы произойти, окажись Ямамото на таком заметном и уязвимом посту.

Хорошо известен такой анекдот. Как-то во время разговора с министром Ямамото заметил в кабинете какого-то человека. Позже Йонаи извинился, что не представил его:

— Это знаменитый предсказатель судьбы. Он потом пришел ко мне и заявил, что вам надо быть осторожнее — у вас на лице печать предстоящей гибели от рук убийц.

Никто, однако, не знал, что это за личность — «предсказатель судьбы»; кое-кто утверждал: Йонаи, зная, что Ямамото проявляет неординарный интерес к таким вещам, как физиогномика, извлечение нефти из воды и т. п., сознательно солгал ему, чтобы как-то подтолкнуть к возвращению на море — туда, где относительно безопаснее.

Как-то рано утром журналист Мацумото Санкичи заглянул к Ямамото в морское министерство: столы и книжные полки в кабинете заместителя министра пусты, все ящики стола выдвинуты, и Ямамото просматривает их содержимое в ожидании прихода на смену себе Сумийямы.

— Так вы наконец возвращаетесь в море, — заметил Мацумото.

— Да, наконец-то! Ямамото показался Мацумото явно раскрепощенным и веселым, как никогда.

Разговор коснулся совсем недавнего сенсационного шага Гитлера — подписания пакта о ненападении с Советским Союзом.

— Вот почему я не люблю диктаторов, — сказал Мацумото. — Уверен, что германская общественность в ужасе.

— Я тоже уверен, — с сардонической усмешкой откликнулся Ямамото, — но в два раза меньше, чем японская армия, если б вы меня спросили! — Помолчал, а потом добавил: — Человек, который меня заменит, совершенно другого типа — такой вежливый и добродушный, что его называют «святым» нашего флота. Потому с сего момента вам и вашим коллегам впредь лучше сюда не заскакивать.

Однако Мацумото, убежденный, что однажды Ямамото неизбежно станет морским министром, продолжал:

— Но рано или поздно вы все равно вернетесь сюда, ведь так?

— Нет, — ответил Ямамото. — Я никогда сюда не вернусь. Никогда! — И еще раз повторил это слово как бы про себя.

Таким образом, Ямамото окончательно ушел со своего поста заместителя министра и стал главнокомандующим Объединенного флота и 1-го флота взамен ушедшего Йосиды Зенго.

После очень длинного отступления наша история возвращается к тому моменту, когда Объединенный флот покинул залив Ваканура, имея на борту флагмана нового главнокомандующего — вице-адмирала Ямамото.

Санемацу Юзуру и другие сотрудники морского министерства, которые пришли 31 августа на Токийский вокзал проводить Ямамото, признаются, что ощутили облегчение, когда увидели, как специальный экспресс с Ямамото отошел от перрона без каких-либо нежелательных инцидентов. Почти наверняка и сам Ямамото находился во власти таких же чувств, как только оказался в каюте главнокомандующего на борту флагманского корабля «Нагато». Вместо темного кабинета, выходящего окнами во двор морского министерства, сейчас его со всех сторон окружал сверкающий океан. В противоположность жизни в Токио — там на третий год «китайского инцидента» стала чувствоваться нехватка товаров и продуктов — он, главнокомандующий, мог жить в свое удовольствие. Воздух свежий; вместо правых, следивших за каждым его движением и жаждущих его крови, сорок тысяч офицеров и матросов заботились о его безопасности. Он уже заявлял раньше, как мы видели, своему адъютанту Фудзите, что «предпочитает быть главнокомандующим. Это некто пользующийся популярностью. Заместитель морского министра всего лишь высокопоставленный юнга».

И все-таки неверно утверждать, что он вызывал одинаковую приязнь у всех этих сорока тысяч офицеров и матросов Объединенного флота и все они в равной степени доверяли ему, своему новому командиру. Многие буйные, наиболее тупоголовые военнослужащие авиакорпуса обожали героику гитлеровского типа; что касается некоторых молодых летчиков, слишком юных, чтобы знать Ямамото времен его пребывания на посту заместителя командира авиакорпуса Касумигаура и командира «Акаги», и тех, кого назначили помимо его ведома, то они, как видно, серьезно сомневались в достоинствах нового главнокомандующего. Капитан 2-го ранга Фучида Мицуо, командир эскадрильи на «Акаги» и самая горячая голова среди себе подобных, открыто заявлял:

— Ямамото ничего не стоит! Слишком любит Англию и Америку. Я бы сказал — трусоват.

Естественно допустить, что, подняв якоря и покинув укрытие в гавани, третий в мире флот спокойно плавал по широким просторам Тихого океана, занимаясь учениями; но на самом деле все обстояло не совсем так. Суть в том, что постоянно ощущалась нехватка горючего; запасы топлива ограничены, любые потери недопустимы; посему акватория для маневров флота была почти полностью ограничена водами Тихоокеанского побережья Японии.

Участки проведения конкретных учений практически размечены: артиллерийские учения проводились возле Сукумо или мыса Асизури; другие виды учений — в районе от канала Кии до залива Исе; торпедные стрельбы выполнялись у Хасмрадзимы, во Внутреннем море. Подобным образом, пока флот двигался, например, от залива Беппу в Кюсю до Йокосуки, вся интенсивная программа учений — дневные, вечерние, ночные и рассветные — выполнялась вплоть до самого места входа в гавань, чтобы не тратить зря драгоценное горючее. Учения на императорском флоте проводились настолько напряженно и интенсивно, что моряки поговаривали между собой — мол, в этой неделе еще один понедельник и пятница вместо субботы и воскресенья.

Правда, это не значило, что флот вовсе не имел выходных. Вообще говоря, статистика показывала, что, если учения длились более четырех недель без выхода на берег, учащались инциденты: вспыхивали драки по всяким пустяковым поводам, увеличивалась возможность несчастных случаев. По этой причине учения Объединенного флота обычно планировались в расчете на четыре недели, прерываясь коротким отдыхом и восстановлением сил в Куре, Сасебо или Беппу. В таких случаях требовалось сделать так, чтобы тысячи, а иной раз десятки тысяч моряков дали выход напряжению, накопившемуся за целый месяц; маленькие порты для этих целей не подходили: мало населения — жди нежелательных инцидентов. Вот почему такие места, как Беппу — большой курорт на горячих источниках, где полно мест для отдыха, — считались наиболее подходящими портами для стоянок.

Штабные офицеры, да и сам главком, как и их матросы, после нескольких недель в море тосковали по береговым огням. Когда бы их корабли ни швартовались в порту Йокосука, они разъезжались по своим домам в соседние Токио, Камакуру, Зуши или Хайяма. Когда флот заходил в какой-нибудь другой порт, к некоторым жены приезжали и туда. Гостиницы в Куре и Сасебо, официально отведенные для отдыха экипажей, перестраивали свои комнаты, чтобы создать атмосферу маленькой семьи или медового месяца.

Когда «Нагато» входил в гавань, Ямамото почти всегда сходил на берег и останавливался в гостинице. Если флот пребывал в гавань Йокосука и он уезжал в Токио, то обычно останавливался прежде всего в Морском клубе. После этого (в какой-то мере предположительно) — проводил больше времени в тайных встречах с Чийоко, чем в собственном доме.

В то время в квартале Симбаси работала гейша по имени Коуме, любовница известного бизнесмена; она имела дом в Камийачо — там же, где Морской клуб. Как-то ей по личным причинам понадобилось выехать из этого дома, и она подсказала Умерью (Чийоко) — вот идеальное место для ее встреч с Ямамото. Чийоко осмотрела дом, и он ей понравился; примерно через год после назначения Ямамото на пост главнокомандующего она обустроила свой собственный дом в Камийачо, продолжая владеть своей Уменодзимой. Хозяйкой дома оставалась Коуме, а Умерью просто арендовала его, но с тех пор он стал местом ее свиданий с Ямамото, когда бы он ни приезжал в Токио.

Когда Ямамото пришел на Объединенный флот, в прямом подчинении у него оказался бывший ведущий работник аппарата морского министра Тайюи, с тех пор поднявшийся до ранга контр-адмирала, — ныне он командовал 6-й эскадрой крейсеров с флагманами «Како» и «Фурутака». Как он сам вспоминал впоследствии, в период 1938–1940 годов на Объединенном флоте царила крайне напряженная атмосфера. Учения, например, проводились не как обычные, в мирное время, а настолько интенсивно, как будто уже шла настоящая война. Одно из проявлений этого — новый тип учений, принятый для вхождения в гавань. Дело в том, что войти в гавань или покинуть ее — чрезвычайно трудная и опасная для флота операция; соверши какой-нибудь из кораблей его императорского величества ошибку — она приведет к повреждениям, а виновный офицер обязан совершить ритуальное самоубийство. Так, в обычное время принято использовать различительные цвета и поддерживать связь по радио между судами. Но сейчас, однако, всем кораблям приказано потушить огни и следовать в молчании за флагманом, — ведь в военное время невозможно использовать ни цветовые сигналы, ни даже слабые радиосигналы. Самая большая нервотрепка возникала при отплытии из гавани. Кораблям водоизмещением тысячи и десятки тысяч тонн нужно время, чтобы набрать скорость, — действовать в темноте чрезвычайно трудно; пусть передний корабль становится невидимым — все равно необходимо держать определенную дистанцию, иначе, если что-то случится, корабль не отреагирует немедленно.

Сам Тайюи и основная масса моряков, не говоря уже об остальной части общества вопреки самим себе, находились под большим впечатлением от степени готовности, которой достиг японский флот непосредственно перед началом войны на Тихом океане. «Все равно, — свидетельствует Тайюи, — ни один морской офицер не желал войны ни в каком смысле». По приказу командования на «Акаги» — авианосце, на котором служил капитан 2-го ранга Фучида Мицуо, — велась весьма напряженная подготовка. Она, например, включала тренировку в приземлении на палубу в экстремальных условиях, во взлетах и посадке ночью; участвовали все летчики независимо от способностей и технического уровня. Вначале это вызвало серьезное недовольство среди тех, кого касалось.

Командир «Акаги» — Кусака Рюносуке, а командир 1-й авианосной эскадры, в состав которой входил «Акаги», — Озава Джисабуро. Фучида Мицуо, значительно моложе их, выпускник пятьдесят второго года Морской академии, — как раз на вершине своих способностей и энергии.

В то время он занимался проблемами повышения точности ночных бомбардировок. Тогда не было, конечно, ни ракет, ни радаров; на тренировках в ночном бомбометании «обороняющаяся сторона» искала самолеты «атакующей стороны» с помощью прожекторов, а потом нацеливала зенитные пушки и стреляла. К сожалению, свет прожекторов являлся причиной частой гибели самолетов, поскольку слепил летчиков. Поэтому решили отказаться от их применения на этой стадии. Но Фучида возражал.

— Это подготовка к войне — заявлял он. — Включите прожектора — я лечу сам!

Надев солнцезащитные очки, он отрабатывал полеты сквозь ослепляющий свет, — благодаря этому он и его товарищи пилоты привыкли к прожекторам.

В октябре 1939 года, через месяц после назначения Ямамото главнокомандующим, решили провести учения (известные под названием «операция 123») в заливе Хьюга. Боевым кораблям предстояло покинуть залив Ариаке и следовать на север от восточного побережья Кюсю к Саеки. Авиации — отыскать их и атаковать во время ночного похода.

Двадцать семь торпедоносцев, возглавляемые капитаном второго ранга Фучидой, держались близко к хвосту флагмана «Нагато», на котором находился Ямамото. В темноте, несмотря на прожектора кораблей и заградительный огонь зенитной артиллерии, открытый кораблем в отчаянной попытке уйти от преследования, самолеты попали в него всеми учебными торпедами, какие выстрелили.

Ямамото, наблюдавший за боем с капитанского мостика «Нагато», запросил у начальника штаба авиации имя офицера, ответственного за операцию, и после окончания учений направил послание командиру 1-й эскадры авианосцев: «„Операция 123“ была великолепна».

В тот раз Ямамото впервые узнал о существовании Фучиды, а Фучида, со своей стороны, может быть потому, что похвала льстила его самолюбию, начал пересматривать свою прежде презрительную оценку главнокомандующего. Все же сомнительно, можно ли такого необузданного по темпераменту пилота, как Фучида, отнести к разряду морских офицеров «с чувством», о котором говорил Тайюи; да и вооруженные силы не украшало бы, если бы в случае войны молодые люди все вдруг впали в уныние и потеряли всякое желание сражаться. И все равно еще об одном Ямамото часто предупреждал своих офицеров:

— О мужчине судят по тому, как он подходит к женщине. Взять хотя бы вас, например: флот в порту, вы расслабляетесь, — что ж, у вас, похоже, есть только два метода в этом деле. Первый — вы напрямую спрашиваете: «Ну как насчет отдохнуть в постели?» Любая женщина, даже самая жалкая проститутка, задай ей такой вопрос, начнет изображать отказ. Ну и что вы станете делать? Оскорблять ее, хамить или немедленно отстанете и отправитесь повторять то же самое с другой женщиной. Это все, на что вы способны. Но взгляните на западных мужчин — они совершенно иные. Понравилась женщина — пригласит ее выпить где-нибудь, поужинать или потанцевать. И таким образом постепенно преодолевает ее оборону, пока в конце концов не получит что хочет, притом с шиком. Если речь о достижении конкретной цели, это куда более мудрое поведение. В любом случае именно с такими людьми вам придется иметь дело, если начнется война, так что стоит призадуматься.

Примерно в этот период Ямамото принимал на борту «Нагато» в порту Йокосука друзей, с которыми когда-то вместе учился в Гарварде, в классе «Инглиш И». Среди них — выпускники университета Кейо Огума Синичиро и Моримура Исаму, ведущие фигуры в мире бизнеса, а двадцать лет назад закадычные друзья Ямамото в период с 1919-го по 1921 год (когда сам он — капитан 2-го, а потом 1-го ранга); но и после возвращения в Японию он не прерывал связи с друзьями тех дней. С ними и с другими выдающимися представителями делового и научного мира (познакомили его с ними друзья) он поддерживал дружеские, неформальные отношения, позволяя себе в меру шумное веселье и развлечения. И надо сказать, они восприняли этот визит^совсем не так, как, например, земляки из Нагаоки, — те преисполнились гордостью, когда им позволили осмотреть «Нагато». Друзья собирались как следует подшутить над Ямамото, несмотря на все величие его поста.

Когда Ямамото согласился с их просьбой — позволить приехать и ознакомиться с Объединенным флотом, — Моримура объявил, что они хотели бы захватить с собой нескольких гейш: прилично ли это? Конечно, ответил Ямамото. Друзья решили подняться на борт с целой стайкой гейш — только чтобы посмотреть на реакцию Ямамото.

Вся группа состояла из четырех-пяти мужчин и десятка гейш из Симбаси. Приехав на базу в Йокосуку в назначенный день, они с удивлением столкнулись с самим Ямамото. Приехал ли он на базу по делам или тем же поездом из Токио, где находился на отдыхе, — так или иначе, он приветствовал их с видимым удовольствием и провел через ворота, ведущие к причалу Хемми. С этого момента они очутились в другом мире — здесь царят флот и флотская дисциплина.

Заметив, что во главе женского общества не кто иной, как главнокомандующий, часовой в своей будке хрипло проревел команду «Внимание!», а молодой младший лейтенант, отвечавший за катер главкома, застыл в приветствии. Группа уселась в катере согласно предписанному этикету, и катер ринулся прочь от причала, оставляя за собой буруны.

В каюте Ямамото пол устлан черным шерстяным ковром, окаймленным желтой полосой с двумя эмблемами в виде цветущей вишни (указание на ранг); женщины, привыкшие к неформальному обращению с Ямамото, постепенно затихли, чувствуя себя подавленными — такой непривычный интерьер… Однако сам Ямамото такой, как всегда; конечно, не ведет себя свободно, как на вечеринках, но и не проявляет никакого стремления держаться на удалении от гейш и ни малейших признаков смущения, раскованно беседует и явно рад гостям — до такой степени, что они стали подумывать, в первый ли раз у него такой прием.

Вскоре после прибытия на борт «Нагато» все уселись за обеденный стол; к гостям присоединились и офицеры, не сошедшие на берег. Меню обеда для командного состава обычно начиналось с супа, затем рыба и закуска с салатом, а далее фрукты и кофе; если присутствовали гости, добавлялись и другие блюда. Вот обед готов, — ординарец окликает руководителя, расположившегося на корме флотского оркестра:

— Иду за главнокомандующим, — и мчится к его личной каюте.

В дверях каюты появляется Ямамото — дирижер взмахивает палочкой, и на всем пути адмирала к кают-компании его сопровождают звуки марша.

Моримура, Огума и гейши обедают на борту «Нагато» вместе с Ямамото под аккомпанемент корабельного оркестра. Как вспоминает Огума, угощение «весьма неплохое».

И вообще зрелище примечательное: чуть ли не дюжина гейш, все в удрученном состоянии, усердно работают ножами и вилками по обеим сторонам от Ямамото, а он с помпой восседает за столом в своей кают-компании.

Чийоко, ее на этот раз не пригласили, немедленно решила, что не позволит себя обойти. Прежде всего попросила Фурукаву Тосико как-нибудь съездить и осмотреть «Нагато», а затем связалась с сестрой Тосико и десятком гейш, и спустя несколько дней все прибыли на базу в Йокосуку. Спустя короткое время на корабле опять приветствовали две группы самых привлекательных гостей из квартала Симбаси. История росла как снежный ком, пошли слухи: Ямамото привозит на борт флагмана Объединенного флота кучки гейш, все вместе пьянствуют и распевают песни. Но в реальности все происходило значительно тише.

Сама Чийоко хотя бы раз навещала Ямамото, когда «Нагато» заходил в порт Йокосука. Привозила с собой белье, носки и даже подарки для его помощников и их жен и обычно приступала к наведению порядка в платяном шкафу, на постели и вообще в каюте. Однажды даже отчитала его, — это когда он задумал отдать жене одного офицера лосося с Хоккайдо и, отправившись в туалет, вытащил оттуда объемистый сверток, где среди форменной одежды хранился соленый лосось.

Тренировки на флоте завершились в декабре. Потом отслужили молебен в море в память тех, кто погиб во время учений, и затем флот возвратился в порт, а команды кораблей рассеялись на берегу. Конец года всегда отмечался повышениями по службе. Этот год, 1939-й, также пережил и большие перестановки в командовании Объединенным флотом.

Штабные офицеры еще с тех времен, когда главнокомандующим был Йосида, — такие моряки, как начальник штаба контр-адмирал Такахаси Ибо и старший штабной офицер капитан 1-го ранга Коно, — ушли в отставку, а их место заняли новые лица, включая начальника штаба Фукудоме Сигеру, старшего штабного офицера Куросиму Камето, офицера штаба торпедоносцев Ариму Такайясу и администратора штаба Ватанабе Ясудзи.

Один из них, начальник штаба Фукудоме, в апреле 1941 года, то есть за восемь месяцев до начала войны, стал начальником 1-го отдела морского генерального штаба; его заменил контр-адмирал Ито Сейичи, остававшийся на этом посту четыре месяца; затем в августе этот пост занял контр-адмирал Угаки Матоме. А потом, как раз перед началом войны, капитан 1-го ранга Мива Йоситаке и капитан 3-го ранга Фудзии Сигеру присоединились к командованию как воздушный «А»-офицер штаба и офицер связи соответственно. Но кроме трех-четырех таких перемен, Ямамото пришлось сохранять основной состав до самого начала войны.

Термин «команда Ямамото», конечно, не означает, что он имел власть самолично делать назначения; эта прерогатива оставалась за отделом кадров морского министерства. Должность офицера штаба по политическим делам (известная также как штабной офицер связи) впервые появилась при Ямамото.

Первый день Нового, 1940 года Ямамото и его новый коллектив встретили в открытом море. По этому поводу адмирал сложил такие стихи:

Вероятно, оттого, что сейчас он оказался в ином окружении, чем во времена, когда был заместителем министра, Ямамото постепенно стал писать все больше стихов, — за этот период, вплоть до своей смерти, он сочинил их довольно много. Во время войны и особенно после гибели Ямамото эти короткие, в тридцать один слог стихи рассматривались как необходимый элемент просвещения нации, а некоторые даже положены на музыку. Короче, подход к ним был как к произведениям настоящего поэта, а потому представляется нелишним сказать об этих стихах несколько слов.

Чтобы сделать заключение, прежде всего отметим, что писал он их куда более случайно — и гораздо более скованным языком, — чем считалось в обществе. Йонаи, а кому это знать, как не ему, утверждал, что вкус Ямамото в сочинении стихов определялся его стремлением «кого-то перещеголять, — для него это имело характер состязания». Он устраивал для самого себя соревнования на скорость писания, и результат в поэтическом смысле, даже при исключительном желании, едва ли можно назвать выдающимся.

Много позже контр-адмиралу Одзаве Джисабуро пришлось рискнуть и высказать свое мнение Ямамото в лицо:

— Кажется, вы обожаете писать шутливо-классические стихи и раздавать их подчиненным, отправляющимся на фронт;но я о них (стихах. — X. А.) невысокого мнения. В ваших краях полным-полно первоклассных поэтов, Рьокан например, — так почему бы вам не поучиться немного и не писать что-нибудь поприличнее?

Но стоит ли относиться так уж строго к юному Ямамото — поэту? Вот, например, стихи, написанные в морском госпитале в Йокосуке, где он оказался, получив ранение в Русско-японской войне, в июле 1905 года:

А вот еще стихи, написанные на борту боевого корабля «Сойя», в своей каюте 1 января 1910 года, — он отправил их отцу:

Что сказать о стихах более поздних? Вот одно стихотворение, написанное в 1919 году, во время его первой поездки в Америку, и названное «Ночной Вашингтон»:

А это стихотворение озаглавлено «В Америке, февраль 1920»:

Оба эти стихотворения в поэтическом смысле сырые и сентиментальные. Получив повышение в чине, Ямамото перестал писать подобные незрелые стихи. Сочинение, посвященное Новому году и начинающееся так: «Сегодня, как командир стражей моря…» — по крайней мере не позорит ранга автора и считается одним из лучших среди всего им созданного.

Как-то Ямамото — тогда контр-адмирал и руководитель технического отдела департамента аэронавтики — поехал в Кисю вместе с Хори Тейкичи, начальником бюро по морским делам. В письме к Такеи Даисуке, истинному поэту и другу еще со времени поездки в Америку, он послал стихи более профессиональные, чем обычные свои творения. По возвращении Ямамото в Токио Такеи сказал ему:

— Слушай, я получил твое письмо, но стихотворение ты откуда-то стащил, а?

— А что, ты такие вещи отличаешь? — Ямамото обескураживающе глядел на Хори.

— Ну конечно! — рассмеялся Такеи. — Вспомни, как мы играем с тобой в шоги. Ты же можешь точно сказать, что я замышляю. Ну а с поэзией то же самое, только наоборот. Так что и не пробуй одурачить меня!

Оказавшись под таким натиском, Ямамото признался, что его в поездке сопровождал поэт Исикуре Чимата, друг Хори. В городке Сингу в гостинице Исикуре выложил на стол кипу весьма приличных стихов, и Ямамото под их впечатлением стал выпрашивать «в долг» хоть одно. Получив его, он отправил по почте Такеи — ради шутки. Сомнительно, что он впредь совершил хоть один подобный подлог в открытую; однако во время войны под именем Ямамото Исороку, главнокомандующего Объединенного флота, опубликовано так много стихов, что часть их явно «одолжена» из различных источников. Например, стихотворение о посещении Великих Гробниц Исе (начало 1941 года) и еще одно, в знак первой годовщины начала войны, носят бросающееся в глаза сходство с написанными соответственно Такахаси-но-Мусимаро (из славной «Маниосу») и священником Рьоканой.

У него не было каких-то любимых поэтов или антологий, однако, отправляясь командовать Объединенным флотом, он захватил с собой «Маниосу». После его смерти этот экземпляр «Маниосу» привез в Токио Ватанабе Ясудзи, — говорят, в книге много замечаний и приписок. Вероятно также, что Ямамото прочел «Сборник поэм императора Мэйдзи».

Подводя итог, отметим, что Ямамото, как видно, нельзя назвать взыскательным в том, что касалось знания и понимания поэзии. Но все же, как говорит Такеи Даисуке, он редко бросал начатое, не доделав, и, проживи дольше, научился бы писать стихи лучше.

Примерно в те дни, когда Ямамото на борту «Нагато» писал стихи о том, как он «с благоговением вглядывается в восходящее солнце», правительство Абе в Токио, всего через четыре месяца после своего формирования, оказалось на грани падения. Политические партии в конце года развязали кампанию с целью его низвергнуть, и она увенчалась успехом: 14 января правительство ушло в отставку, не объяснив обществу причин этого решения. В качестве возможных лидеров нового правительства выдвигались различные кандидатуры, среди них принц Коноэ, генерал Араки Садао и Хата Шунроку, но неожиданно для всех императорский мандат получил Йонаи Мицумаса.

В своей книге «Жизнь моряка» Огата Такетора пишет:

Сам Йонаи, однако, не имел амбиций стать премьер-министром, да и не считал себя готовым для этого поста. В политических кругах у него не было близких соратников, которые помогали бы ему, а Хараде Кумао даже пришлось договориться с бывшими министром финансов Исимото и министром социального обеспечения Хиросе поработать вместе с ним с целью формирования нового кабинета.

Обратимся к «Истории войны на Тихом океане», составленной Рекисигаку Кенкюкай (Историографическое исследовательское общество) и опубликованной в 1953–1954 годах:

С самого начала жестокое разочарование в новом правительстве пылало в рядах армии и среди отдельных групп правого толка. Даже среди советников в правительстве оказалось трое — Суецугу Нобумаса, Мацуи Иване и Мацуока Йосуке, — ушедших в отставку, несмотря на просьбу Йонаи остаться на своих постах. Так что прямо со времени возникновения этого правительства появились зловещие признаки, что оно долго не продержится.

В некоторых армейских и правых кругах появление правительства Йонаи рассматривалось как «заговор императорских советников»; многие молодые офицеры имели зуб на министра без портфеля за его роль в императорском пожелании, чтобы военный министр сотрудничал с новым правительством. В это время Мацумото Санкичи написал Ямамото на борту «Нагато» письмо, где в деталях описывал усилия, которые Йонаи прилагает для создания кабинета. Йонаи старается изо всех сил, заявлял он, но будущее правительства омрачено трудностями и существуют надежды, что Ямамото сам займется политикой. А в некоторых политических кругах выражается даже надежда, что он возглавит правительство. Но 18 февраля Ямамото написал в ответе на письмо Мацумото:

В июле 1940 года, едва ли через полгода после своей инаугурации, правительство Йонаи ушло в отставку и его заменило второе правительство Коноэ. С плохо скрываемым нетерпением новое правительство сразу же вновь приступило к вопросу о Трехстороннем пакте; два месяца спустя, 27 сентября, родился новый милитаристский альянс, причем неожиданно без суматохи (хотя несколькими неделями раньше ушел в отставку морской министр Йосида Зенго).

Йосида, который оставался в составе второго правительства Коноэ, оказался между армией вместе с реформистами как внутри, так и вне флота, с одной стороны, и требованиями Ямамото и людей со схожими взглядами — с другой. В результате у него развился серьезный невроз. Вскоре его отправили в госпиталь на отдых, а за три недели до подписания Трехстороннего пакта он ушел в отставку. Его исчезновение с политической сцены, вместе с назначениями Мацуоки министром иностранных дел, а Тодзио — военным министром, стало одной из трех наиболее значительных кадровых перемен во втором правительстве Коноэ.

Несколько позже Ямамото опубликовал еще одно заявление с изложением оценки флотом проблемы военного союза:

Сохранилась только центральная текстовая часть этого заявления, и неизвестно, кому оно адресовано, но министр Йосида неизбежно должен был прочесть его. Несомненно, он симпатизировал этим взглядам, но в основном такие мысли не пользовались симпатией в те времена, когда Германия только что озадачила мир своими военными успехами (например, захватила всю Данию за каких-то три с половиной часа).

Пост морского министра Йосида уступил адмиралу Ойкаве Косиро, известному своими мягкими манерами ученого. Однако такие качества едва ли годятся для исполнения обязанностей морского министра в столь кризисное время. Идеология высших кругов флота состояла в сознании, что необходимо концентрировать усилия на искусном и бесконфликтном ведении дел; но даже в таких кругах Ойкава был печально известен своими попытками понравиться всем сразу.

Инуэ Сигейоси в своей оценке Ойкавы беспощаден:

Заместитель министра при Ойкаве, Тойода Тейдзиро, — еще один флотский лидер, который по обычным японским стандартам мог считаться цельной и подходящей личностью. В отличие от Ямамото у него давно проявлялись амбиции стать вначале заместителем министра, потом — министром; эти амбиции позже реализовались — он стал министром иностранных дел в правительстве Коноэ. В начале 1939 года, однако, когда Ямамото был заместителем министра, он командовал морской базой в Сасебо.

Огата Такетора цитирует следующий пассаж из мемуаров Коноэ Фумимаро, озаглавленных «Последнее правительство»:

Во всех мемуарах о войне на Тихом океане, которые ему довелось прочесть, Огата не встретил ничего столь подавляющего, как эта выдержка…

Ойкава сменил Йосиду на посту министра 5 сентября, а Тойода — Сумийяму как заместителя министра 6 сентября 1940 года. В течение трех недель между этим событием и подписанием договора Ойкава как морской министр созвал в Токио конференцию руководителей флота. Цель — определить окончательное отношение флота к Трехстороннему пакту; однако, весьма вероятно, уже заранее договорено, что флот даст свое согласие.

Флагман Объединенного флота стоял на якоре в Хасирадзиме, во Внутреннем море, и Ямамото, чтобы принять участие, прибыл из Хасирадзимы, захватив с собой огромное количество необходимых документов. Прошел всего год, как он покинул пост заместителя министра, и ему представлялась недопустимым, что Япония за этот период адекватно вооружилась.

На конференции морской министр Ойкава утверждал, что, если флот будет по этой причине противостоять пакту, второму правительству Коноэ придется уйти в отставку. Флот не мог позволить себе нести ответственность за падение правительства, а потому обратился к собравшимся с просьбой дать согласие на подписание договора. Ни начальник морского генерального штаба принц Фусими, ни один из присутствующих здесь военных советников и командиров флотов и баз не нашли что сказать.

Тут поднялся Ямамото:

— Я безоговорочно принимаю авторитет министра. Я не имею ни малейшего намерения возражать против того, что министр уже решил. Однако один момент очень меня беспокоит, и я хотел бы высказать по этому поводу свое мнение. Согласно предварительным расчетам Планового комитета правительства по мобилизации материальных ресурсов — как и до августа прошлого года в период, когда я был заместителем министра, — восемьдесят процентов всех ресурсов подлежит поставке с территорий, находящихся под контролем Британии или Америки. Подписание Трехстороннего пакта означает их неизбежную потерю; хочу вам сказать совершенно четко — поскольку желаю быть способным исполнять свои обязанности главнокомандующего Объединенного флота с легким сердцем, — что в программу материального снабжения внесены изменения, чтобы компенсировать возникающие несоответствия.

Ойкава вообще не ответил напрямую, просто повторив то, что уже сказал:

— Каждый из вас, уверен, имеет собственное мнение, но ситуация такова, какой я ее уже описал, и я прошу вас оказать поддержку Трехстороннему пакту.

В этот момент старший военный советник адмирал Осуми Минео вторит ему:

— Я согласен. За столом шум одобрения. Ямамото взбешен. В письме своему современнику Симаде Сигетаро, тогда главнокомандующему флота в Китае, он сердито жалуется:

А вот еще один пассаж из того же письма:

Эта встреча произошла в ходе поездки Ямамото в Токио на только что упоминавшуюся морскую конференцию. Он заехал к Коноэ в его частную резиденцию и ответил на вопросы премьер-министра, касающиеся перспектив флота в случае войны с Америкой.

— Если мы получим такой приказ на это, — заявил Ямамото, — то я гарантирую тяжелые сражения в течение первых шести месяцев, но абсолютно не уверен, что произойдет, если все затянется на два или три года. Сейчас уже слишком поздно что-либо делать с Трехсторонним пактом, но я по крайней мере надеюсь, что вы сделаете все возможное, чтобы избежать войны с Америкой.

В отношении Трехстороннего пакта Коноэ сказал Ямамото: он считает странным, что флот согласился на него после столь слабого сопротивления; однако заместитель министра впоследствии объяснил, что перспективы материального снабжения весьма мрачны, сам флот к войне не готов и, хотя политически согласился с договором, ситуация в плане национальной обороны выглядит плачевно. Это, отвечал Коноэ, серьезно его расстроило. Флоту следовало занять позицию в полном соответствии с его взглядами; внутренняя политическая ситуация — это его собственное дело как премьер-министра, и ему самому решать, что следует предпринять.

В письме к Симаде Ямамото пишет: «Если судить по тому, как он мне жалуется, он, должно быть, принимает меня за дурака. И неудивительно, — если принц Коноэ всегда рассуждает в таком же тоне. В реальности для флота исключительно опасно исполнять то, что соизволят изречь министр иностранных дел Мацуока и ему подобные. Я ощущаю глубокое чувство вины перед его величеством». Ямамото не симпатизировал и Симаде, — не доверял ему и описывал как типичного «льстивого купца». Конечно, он не мог знать, что впоследствии Симада войдет в правительство Тодзио в качестве морского министра и настолько приблизится к своему боссу, что заслужит прозвище «лакей Тодзио», и все же в письмах Ямамото к Симаде, в отличие от тех, что он писал другому однокласснику, Хори, всегда содержится некое завуалированное предупреждение.

Таким образом, возвратившись на «Нагато» в Хасирадзиму, Ямамото все еще залечивал свои обиды. Тем не менее, являясь главнокомандующим, он уже не мог отстраняться от возможной войны между Японией и Америкой. Если позволить себе увлечься гипотезами, то, конечно, найдется много «если бы», которые можно здесь обсудить, анализируя, кто и что сказал в период, предшествовавший началу войны. Например, хотя пост Ямамото, как таковой, не позволял ему таких действий, он ставил под угрозу свою должность главнокомандующего Объединенного флота, потому что продолжал возражать против Трехстороннего пакта. Будь он заместителем министра или министром — почти наверняка рисковал бы своей работой — не говоря о жизни — по причине такой оппозиции. Похоже, он неохотно уходил из опасения навредить доброй старой морской традиции (в укрепление которой сам внес немалый вклад): только морской министр может вмешиваться в политику, и все остальные должны подчиняться его власти.

«Левое крыло» флота, таким образом, вело себя с почти излишней корректностью. В этом смысле она похожа на корректность поведения императора в политике — вопрос трудный, но тот, кто немало пострадал из-за этого, не может с легкостью от него отмахнуться. При формировании правительства Йонаи ушел в отставку. Через шесть месяцев после своей отставки, говорят, он полностью прекратил делать публичные заявления как адмирал, даже бывая в морском министерстве. Он поделился с Харадой Кумао:

— Жизнь, которую я сейчас веду, почти полностью отключена от мировых событий.

«В обычное время это выглядело бы естественно, — замечает Такеи Даисуке, — но в этот конкретный момент хочется, чтобы Йонаи высказывался почаще…»

Что случилось бы, если бы Ямамото проигнорировал морские традиции и позволил себе небольшое нарушение субординации, выступив против намерений вышестоящих, как это делали его коллеги в армии, но в другом направлении? Когда Йонаи, живя почти затворником, услышал о подписании Трехстороннего пакта, он описал период своего пребывания на посту морского министра: «Оглядываясь назад, считаю, что наша оппозиция Трехстороннему пакту оказалась тратой времени, как если бы грести против течения в ста ярдах от Ниагарского водопада». Услышав это, Огатд спросил его, стали бы они сопротивляться до самого конца, если бы Ямамото продолжал возглавлять флот.

— Конечно, — ответил Йонаи; потом после паузы добавил с явным волнением: — Но я полагаю, нас бы обоих убили.

Понятно, не только флот и не только Йонаи с Ямамото осмеливались противостоять Трехстороннему пакту. Узнав о подписании пакта, старый государственный деятель Саондзи, находясь у себя дома, сказал своим служанкам:

— Теперь даже вы, возможно, не умрете в своих постелях!

Несколько раньше, когда вопрос альянса рассматривался на пленарном заседании Совета при императоре, советник Исии Кикудзиро выступил со следующим предупреждением: «Поразительно, что страны, которые вступали в союз с Германией или ее предшественницей Пруссией, никогда не извлекали никакой пользы из этого. Напротив, были такие, которых в результате постигли катастрофы и они потеряли свой суверенитет. Германский канцлер Бисмарк когда-то сказал, что любой союз между нациями требует рыцаря на коне и рыцаря на осле и Германия должна себе гарантировать, что будет рыцарем на коне». Но в конце концов ни у кого не нашлось силы управлять событиями или раскрыть глаза тупому ослу.

Примерно через две недели после подписания пакта за обедом с Харадой Кумао Ямамото поделился тем, как он решил теперь настроить себя раз и навсегда:

— Происходит что-то немыслимое. Флот сейчас должен следить за тем, чтобы получать все, что нами считается необходимым для подготовки. Лично я думаю, что если мы собираемся воевать с Америкой, то должны смириться с тем, что вступаем в войну почти со всем остальным миром. Даже если мы подпишем с Советским Союзом пакт о ненападении, это не так много — на Советский Союз полагаться нельзя; где гарантия, что такой договор помешает им ударить нас в спину, пока мы будем воевать с Америкой? Сейчас, когда дела приняли такой оборот, я отдам борьбе все силы. Хочу умереть в бою на борту «Нагато». К тому времени, думаю, в Токио по крайней мере трижды будут полыхать пожары, а Япония окажется низведенной до жалкого состояния. Не удивился бы, если бы Коноэ и остальных — мне неприятно это произносить — толпа разорвала на куски. Мне все это не по душе, но пути назад нет.

Под пактом о ненападении с Советским Союзом он, конечно, имел в виду советско-японский договор о нейтралитете, — он в то время готовился, и его подписал министр иностранных дел Мацуока в Москве в апреле следующего, 1941 года. Именно этот договор Советский Союз нарушил, вступив в войну на Тихом океане как раз перед ее концом.

Если бы Ямамото продолжал противиться Трехстороннему пакту, не останавливаясь перед угрозой ухода с поста главкома, результатом мог бы быть внутренний мятеж, даже более серьезный, чем знаменитый «инцидент 26 февраля». Ямамото часто высказывал мнение, что внутренняя революция сама по себе не разрушит страну и лучше, чем война с Америкой. Но его вполне могли бы убить. Или его угрозу отставки отдельные круги приветствовали бы и приняли без колебаний, а в этом случае его отправили бы в отставку и ему пришлось бы вести пассивный образ жизни, в то время как шторм бушует над его головой. В любом случае эти вопросы так и останутся в области догадок.

На практике Ямамото остался на посту главнокомандующего Объединенного флота и тем самым взял на себя обязанность решить, каким образом флоту вести войну с Америкой — войну, которая отныне так быстро становилась реальной угрозой. Если эта война начнется и если не принять какие-то экстраординарные меры, на победу надежды мало, даже на почетный и скорый мир.

Всегда следует помнить, что из подобных рассуждений в мозгу Ямамото постепенно сформировалась идея внезапного нападения на Гавайские острова в самом начале военных действий.

Нельзя точно сказать, когда Ямамото начал прорабатывать идею атаки на Гавайи. Кое-что известно о времени предварительного плана Гавайской операции — времени, когда флот направил его ответственным лицам и морской генеральный штаб после долгих колебаний и многих возражений наконец дал свое официальное согласие. Но вовсе не ясно, когда эта идея впервые возникла в мозгу самого Ямамото. Фукудоме Сигеру относит эту дату к апрелю или маю 1940 года, то есть к периоду перед подписанием Трехстороннего пакта, когда правительство Йонаи все еще находилось у власти.

Однако значительно раньше, еще в 1927–1928 годах, Кусака Рьюносуке взялся за написание плана атаки Пёрл-Харбора с воздуха. В то время Кусака — капитан 2-го ранга, только что окончивший колледж морского штаба, и одновременно работает инструктором в авиакорпусе Касумигаура и в самом колледже. Его сфера — воздушная тактика, но, не имея ясного представления, о чем читать лекции, он использовал свое время для изложения всевозможных личных теорий; студенты иногда шутили, что его лекции не «по воздушной тактике, а по воздушной философии».

Короткое время спустя решили, что группа из десяти важных лиц, включая Нагано Осами, Терасиму Такеси и других, куда более высоких по статусу, чем Кусака, проведет неделю в Касумигауре для прохождения на месте краткого курса по авиации, и Кусака, которому поручили вести этот курс, стал раздумывать, о чем бы им рассказать. В результате появился вышеупомянутый документ.

Суть его в следующем. Еще с окончания Первой мировой войны приближалось время, когда самолеты станут играть главную роль в военных арсеналах. Начнись война, Японии пришлось бы использовать авиацию в искусном сочетании со своими владениями в южной части Тихого океана. Основа американской стратегии императорского флота состояла в том, чтобы выманить флот США из Сан-Диего на западном побережье в западную часть Тихого океана и завязать бои, подобные сражению в Японском море. Но что делать, если враг откажется от выхода в открытое море? В этом случае Японии потребовалось бы взять инициативу в свои руки и нанести удар в самую уязвимую точку Америки — Гавайи. А ударить по морской базе в Пёрл-Харборе можно, только используя авиацию.

Напечатали тридцать копий этого документа и после исключения прямых ссылок на Америку разослали командному составу флота.

По возвращении из поездки в Америку Ямамото, возможно, увидел документ Кусаки. Конечно, это не план предупреждающей атаки на Пёрл-Харбор, но весьма вероятно, что Ямамото в самом деле видел его и где-то в уголке мозга эта идея угнездилась как интересный шанс, чтобы потом расцвести примерно через десяток лет.

Тем не менее, когда план Ямамото о налете на Пёрл-Харбор принял более конкретные очертания и был впервые показан штабным офицерам Объединенного флота, их смутила его необычная стратегия и почти все высказались против. Но перед обсуждением этого плана нам, возможно, следует взглянуть на традиционные японские морские планы боевых операций против Соединенных Штатов.

В морском генеральном штабе уже вошло в обычай к 1 апреля каждого года в кооперации с генеральным штабом сухопутных войск представлять «План операций на предстоящий год», на период до 31 марта следующего года. Его посылали на утверждение императору, а затем направляли как секретный военный документ министру и главнокомандующему. План носил черты проекта, обрисовывая то, как флот должен действовать в случае, если война начнется в этот период.

Задача составления плана возлагалась на десяток офицеров 1-го отдела 1-го управления морского генерального штаба. Несмотря на связанную с этим большую ответственность, стало привычным каждый год разрабатывать план на основе прошлогоднего, с несколькими новыми деталями. Существовало три гипотетических врага — Соединенные Штаты Америки, Советский Союз и Республика Китай. Что касалось Китая, план операций каждый год занимал чуть меньше страницы. Дело в том, что в этом случае флоту отводилась незначительная роль, да и Китаю придавалось такое малое стратегическое значение, поскольку он рассматривался скорее как конгломерат соперничающих главарей военных группировок, чем как современное государство; считалось, что в случае войны Японии достаточно пошевелить мизинцем — и Китай падет (на практике морскому генеральному штабу после начала «китайского инцидента» пришлось изменить это мнение).

В отношении Советского Союза война для Японии, несомненно, была бы серьезной, но основной упор делался на сухопутные силы, а роль флота не столь велика. Таким образом, вопрос разрешался в операциях против Соединенных Штатов. Если изложить кратко, ортодоксальный план операций требовал от флота нанести удар по Филиппинам. Затем, когда флот США придет на помощь и начнет неизбежную контратаку, Маршалловы, Марианские, Каролинские острова и Палау вместе с другими японскими подмандатными территориями использовать как базы для рассеяния атакующих сил американцев с помощью подводных лодок и авиации, а когда они сравняются с японскими силами или даже станут меньше, втянуть их в решающее сражение в морях вблизи Японии и уничтожить. Эта концепция во многом походила на ту, что применялась в битве в Японском море: в 1905 году Япония напала у Цусимы на российский Балтийский флот и уничтожила его.

Каждый год в план вносились некоторые изменения, но название «Гавайи» никогда не появлялось: немыслимо, чтобы японский флот по своей воле отправился в атаку так далеко — на Гавайи. Не уделялось внимания и вопросу, а что произойдет, если война окажется затяжной или потребует вовлечения ресурсов всей нации. Правда, существовал институт, называвшийся Научно-исследовательским институтом тотальной войны, но с функциями чисто академическими.

Еще хуже, что даже острова внутренних Южных морей — их значение как «непотопляемых авианосцев» или «непотопляемых подводных посыльных» при любых операциях с целью сравнять японский и вражеский флоты официально признано — в действительности оказались крайне недостаточно оснащены как морские базы. Примерно в начале 1937 года американский морской атташе в Токио запросил разрешение посетить японские подмандатные острова в южной части Тихого океана, но руководство японского флота после долгих колебаний отказало. Причина, как говорят, не в том, что оно не хотело показывать ему сооружения, построенные в этом районе, — просто боялось — он поймет, что это вовсе не приличные военные установки; пусть у американца создастся впечатление, что какие-то установки все же есть.

План операций против Америки, разработанный в морском генеральном штабе, явно полон благих мыслей, текстуально убедителен; но никто не верил, что, если война начнется, события станут — если Японии крупно повезет — развиваться, как изложено в плане. Сам Ямамото имел весьма скептическое мнение о формальном подходе к тактике действий против Америки, который превалировал в морском генеральном штабе и колледже морского штаба. До сих пор не опубликованный труд, озаглавленный «Гохороку. Воспоминания об Исороку и Тинеичи» (название составлено из двух иероглифов, одного из каждого имени, данных в общем чтении, плюс слово «року» — «воспоминания»), здесь уместен. Сборник в двух частях из писем, написанных самим Ямамото, заметок, писем от Коги Минеичи к Хори Тейкичи и прочих подобных документов, подготовлен Хори через семь лет после окончания войны с мыслью, что пришло время дать общественности доступ ко всем этим материалам. Хори намеревался рассказать людям, кем был на самом деле его закадычный друг Ямамото; но есть места, где и Ямамото, и Кога изъясняются весьма решительным тоном, и Хори боялся двух вещей: что публикация без предупреждения оскорбит тех, кто жив, и что книгу могут использовать (дело происходило в 1952 году) в целях совершенно противоположных его собственным. А поэтому он, не показав никому, оставил ее на попечение двух лично им выбранных доверенных лиц.

«Гохороку» сопутствовал комментарий, написанный самим Хори. Как видно из него, маневры по картам и план операций против Америки, составленные в Морском колледже и в морском генеральном штабе, в какой-то мере плод самообмана — что враг будет действовать согласно предопределенным договоренностям. Это своего рода интеллектуальная игра, основанная на уже упомянутых допущениях: 1) Япония будет атаковать Филиппины; 2) флот США отправится на помощь Филиппинам; 3) Япония начнет войну на истощение на Марианском фронте; 4) произойдет колоссальная битва между двумя флотами, в которой американский флот подлежит уничтожению.

«Эта разновидность ползучего формализма распространяется до тех пор, пока не становится частью ортодоксальной стратегии, — пишет Хори, — и флот в конце концов становится самодовольным, инертным маленьким обществом, которое настаивает, что все идеи стратегии должны соответствовать этой ортодоксальности, — всякий, кто пытается взять новый, отличный от старого курс, моментально получает кличку еретика и невежды, не имеющего понятия о тактике».

«Тип милитаристского мышления, выпестованный в таких условиях, — продолжает он, — в конечном итоге обрел политическую окраску… В обществе становилось все более привычным делать вынужденные и преувеличенные заявления перед другими и препятствовать любым попыткам спокойно обдумать ситуацию».

Хори приводит три примера этого тренда, участником которых ему самому пришлось быть. Кратко опишу два из них. Как-то во время учений на штабных картах, моделировавших войну против Америки, какой-то офицер встал и произнес примерно следующее:

— Поскольку вполне возможно, что противник не бросится на помощь Филиппинам, а возьмет и атакует непосредственно Японские острова, я задаюсь вопросом, мудро ли тратить столько энергии лишь на этот вариант, разрабатывая операции только против Филиппин. Наверняка нам следует изучить и другие сценарии.

Офицер из морского генерального штаба, присутствовавший на маневрах как инспектор, ответил:

— Кампания против Филиппин уже утверждена в рамках оперативной политики императорского флота и как таковая разрабатывается в сотрудничестве с армией. Весьма жаль, что приходится слышать аргументы против. Не надо забывать, что координация стратегических идей — одна из целей наших учений.

Во время штабных учений в другом году одно подразделение осторожно продвигалось вперед, следя за уровнем остававшегося горючего и расчетным временем контакта с противником. Однако его критиковали за «отсутствие живости»: чрезмерная забота о горючем делает «настоящие» (так удобно для властей предержащих) учения невозможными. Результаты этих маневров обсуждались со ссылкой на навигационные карты различных подразделений «синих» и «красных»; вычисления случайно показали: флот, о котором идет речь, практически остановился из-за нехватки горючего. В таких случаях возникала гипотеза: дозаправить флот в море — и он плавает дольше. Ситуация становится особенно неловкой — ответственные лица обычно не усложняют ее, а объявляют об отмене учений. (Из письма, написанного Ямамото на борту «Мусаси» в Труаке: «Проблема не в противнике, а в нас самих»; учитывая вышесказанное, такое его неприятие вполне естественно.)

«Прежде всего, разговоры о войне с Америкой должны восприниматься всерьез, — пишет Хори в своем комментарии. — Кое-кто говорит о том, чтобы „поставить на карту судьбы нации“ в такой войне, если понадобится, но неверно начинать с этой фразы; отсюда вытекает готовность играть благосостоянием народа или его гибелью и при этом считать последнее вполне законной возможностью… Когда вникаешь в реальный смысл слов, видишь идеи, которые никогда не рассматривались. Нетерпимо, когда туманные концепции, вроде „нового порядка на Дальнем Востоке“ или „строительства сферы совместного процветания“, требуют от народа положить судьбу целой нации на весы истории».

Это, конечно, не значит, что все в морском генеральном штабе — самоуверенные формалисты; совсем не каждый желал «поставить на карту судьбы нации» в войне против Америки. Более того, планы обсуждаемой операции, будь гипотетическим противником Советский Союз, Китай или Америка, все равно предусматривали войну против только одной страны. С началом «китайского инцидента» ответственные лица обязаны были внести изменения в стратегию, приняв во внимание уже двух противников — Америку и Китай или Советский Союз и Китай. В последнем варианте схема, разработанная 1-м отделом 1-го управления морского генерального штаба, предусматривала перевод всех авиационных подразделений флота в Маньчжурию.

Однако в 1938 году ситуация в стране и за рубежом привела к выводу, что в случае операций против Британии надо также принимать во внимание «План операций на предстоящий год». Так, начались обсуждение атаки Малайского полуострова для поддержки наземных операций в Сигоре и Кота-Бару, а также дискуссии о том, как уничтожить британский Дальневосточный флот; но эти планы не шли дальше, чем операции против одной Британии или против Британии и Китая.

К 1939 году стала вероятной возможность, что, начнись война с США или Британией, операции придется вести против трех стран — США, Британии и Китая — одновременно. Разработать сколько-нибудь убедительный план битвы с одной Америкой трудно, — отсюда очевидность того, что Японии с самого начала следует избегать таких операций. Как четко заявлял Йонаи, пребывая на посту министра, японский флот строился без учета такой идеи, и у него нет шансов на победу.

Тем не менее все еще существовала вероятность, что войну начнет другая сторона; Япония вряд ли могла действовать исходя из посылки немедленной капитуляции в случае нападения, потому какие-то планы, хотя бы на бумаге, для операций против этих трех держав необходимо разработать. В этот момент, однако, возникла вероятность, что к противникам присоединится и Голландия, — не говоря уже о Советском Союзе. Что предпринять тогда? Основной вопрос — как разделить японские силы — уже причинял достаточно головной боли; а перевод авиационных сил в Маньчжурию, очевидно, не подлежал обсуждению.

Короче, идея операций одновременно против пяти стран — то, что должно и еще может не учитываться. Чем больше над этим размышляешь, тем больше затягивает в заколдованный круг, и все яснее становится вывод: Япония ни при каких обстоятельствах не может позволить себе воевать с Америкой.

Обычно утверждают, что моряки, связанные с морским генеральным штабом, отличались большей воинственностью, чем административный состав. Это, конечно, верно в некотором смысле, и все-таки для лиц, непосредственно отвечающих за разработку планов операций, практически невозможно вести разговоры вне определенных пределов. Ни министр Ойкава, ни заместитель министра Тойода, хотя и поддерживали Трехсторонний пакт, не имели уверенности, что Японии следует вступить в войну против Америки. Возможно, они просто из опасения политических трений дома по недостатку мужества позволили конформистскому мышлению увлечь себя.

Как только кончилась серия учений и флот встал на якорь, настало время разбирать маневры. На корме флагмана растянули навес и собралась масса людей — главнокомандующий, офицеры штаба, капитаны и все, кого это касалось, с других кораблей и подразделений. По обеим сторонам «Нагато» пришвартовалось множество катеров — обычный признак, что идет оперативная конференция в открытом море. Для таких разборов привычная картина — присутствующие ввязываются в ожесточенные споры, невзирая на ранги. Артиллеристы, например, настаивали, что сбили все самолеты; авиаторы так же горячо утверждали: обеспечен такой зенитный огонь, что ни единый самолет не сбит. Ямамото молча сидел в центре, время от времени комментируя происходящее.

Споры о том, сбит ли самолет, не приводили ни к какому результату; в учебных атаках торпедоносцев на крупные корабли использовались, однако, настоящие торпеды, хотя, конечно, без взрывчатки. Индикатор глубины устанавливался так, что торпеда проходила ниже киля цели, но определить, произошло ли попадание, не представляло проблемы.

Во время военных игр 1940 года участвовавшие в них самолеты сумели выследить и поразить линейные корабли, несмотря на тактику ускользания, которую при меняли их цели (точно как в уже упоминавшейся «операции 123»); Ямамото, который наблюдал за этим и оценивал, заметил потом, в ходе разбора:

— Меня удивляет, почему бы им не взять Пёрл-Харбор. После еще одного разбора он сказал Фукудоме и контр-адмиралу Озаве, который в то время командовал 1-й эскадрой авианосцев:

— Вы не думаете, что идея морского генерального штаба об операциях на изматывание, на пятьдесят процентов зависящая от подлодок, несколько рискованна? Не могу всерьез поверить, что выманивание их в открытый бой сработает.

Поэтому возможно, что примерно в 1940 году у Ямамото постепенно обретала очертания мысль (если начнется война) нанести дальний предупреждающий удар по американскому флоту на Гавайях.

1940 год в Японии отмечался как 2600-я годовщина восхождения на престол императора Дзимму, первого национального императора. Среди многих ритуалов, отмечающих это событие, — императорский смотр 11 октября, — ему суждено стать последним случаем официального появления Объединенного флота на публике.

В то утро Ямамото, который отвечал за смотр, приветствовал императора на борту «Хиеи», — его величество намеревался произвести отсюда смотр своего флота. Потом он давал императору разъяснения, пока императорский корабль (впереди шел «Такао», а крейсеры «Како» и «Фурутака» сопровождали его) проходил сквозь строй судов Объединенного флота, вытянутого в пять линий вдоль Токийского залива во главе с «Нагато», — команды выстроились на палубах.

Присутствовали кронпринц и другие принцы крови; смотр отчетливо был виден с таких удобных точек Иокогамы, как парк Ногейямд, крыши высоких зданий и окна иностранных дипломатических миссий и магазинов. Общее водоизмещение морских кораблей составляло 596 060 тонн; участвовали 527 самолетов; этот Объединенный флот, третий в мире по величине, тем не менее был почти полностью уничтожен в войне, начавшейся спустя год и два месяца. В то время как «Хиеи» — покачивая крыльями в приветствии императорскому кораблю — величественно проплывал мимо выстроившихся боевых кораблей, над флотом одна за другой пролетали эскадрильи истребителей, бомбардировщиков, самолетов-разведчиков и гидропланов морского авиакорпуса под командованием контр-адмирала Озавы, а затем улетали на запад, в небеса над Токио, и исчезали из виду. Никто из наблюдавших этот смотр не мог и подумать, что через четыре года и одиннадцать месяцев почти в том же месте Токийского залива, на борту американского линкора «Миссури» будет подписываться акт о безоговорочной капитуляции Японии.

В ту ночь Ямамото нанес один из своих редких визитов домой, в Токио. Существует легенда, что, поскольку семья его не ждала, ворота заперли и в конечном итоге человеку, только что командовавшему особым императорским смотром, пришлось перелезть через забор собственного сада, как заурядному жулику.

Месяц спустя, 11 ноября, на площади перед Нидзубаси, входом в Императорский дворец, состоялась другая церемония — праздновали восхождение Дзимму на престол. На этом зрелище, одном из самых впечатляющих за век, присутствовали император и императрица вместе с военными и гражданскими лидерами нации и представителями всех слоев населения, — не говоря уже о четырехстах студентах и студентках Токийской академии музыки, которые под аккомпанемент армейского и флотского оркестров исполнили сочиненную по торжественному случаю оду. Ямамото, хотя и приглашенный, не появился. Когда кто-то спросил его почему, он ответил:

— Япония воюет с Китаем. Если бы я был Чан Кайши, то использовал бы все свои самолеты для налета на площадь Императорского дворца и одним ударом смел бы с лица земли руководящую элиту Японии. Поэтому я отклонил императорское приглашение и вместо этого провел два дня в море — следил за небом.

Главнокомандующий Объединенного флота не посещает столь важную церемонию по такому знаменательному для всей страны случаю, — это выглядит, как минимум, оскорбительно. Представленное объяснение имеет смысл; представим, что Ямамото жив, и спросим его, был ли он тогда искренен. Непохоже, что он как-то особо неприязненно относился к мифам о создании нации или празднованию 2600-й годовщины как таковой; точно одно — он не любил вмешивать богов в чисто мирские дела. Вот что говорил один бывший контр-адмирал, хотя это не имеет прямого отношения к Ямамото:

Тот же человек (он просил не раскрывать его имени, — прекратил все связи с общественной жизнью после поражения в знак признания собственной ответственности за войну) высказал и следующую мысль: «То же и в отношении гонки вооружений на море и в вопросе военных действий против США и Британии. Если прибегнуть к цифрам (например, количество мужчин в общем населении; процент людей, способных работать в промышленности, максимальное число мужчин, подлежащих призыву на флот, необходимых для управления боевым кораблем и т. д.), станет совершенно ясно, что строить военные корабли значило для Японии заниматься самоубийством, — ведь пришлось держать их на привязи в гаванях, без горючего, чтобы привести их в движение, без людей, нужных для обслуживания. Вооружаться в таких условиях — верх безумия; но, осмелься вы сказать в те дни подобные вещи, вас окрестили бы „прозападным“. Люди, которые несли невероятнейшую чепуху, добивались успеха, — действовали во имя „пути богов“. Я часто задумываюсь о том, что, должно быть, очень трудно преподавать в школах страны историю. На флоте люди, обладающие здравым смыслом, что не вязалось со всей этой „божественной“ чепухой, избегали шумного выражения взглядов и стремились вести себя тихо».

У Ямамото уже бывали трудные времена, связанные с правой шумихой, и ему наверняка не пришлось по душе направление, в котором увлекла страну эта идея с годовщиной. Но для его отказа, возможно, существовали и более личные мотивы.

Один из лозунгов лиц, стремившихся сбросить правительство Йонаи: «Мы не можем допустить празднование 2600-летнего юбилея под эгидой премьер-министра из флота!» 11 февраля того же года Ямамото был обязан привести Объединенный флот в залив Осака, чтобы все сорок тысяч офицеров и матросов под его командованием в течение четырех дней посетили такие святые места, как Великая гробница в Касиваре и императорские мавзолеи в Унеби и Момойяме. По этому случаю штабной администратор Ватанабе, которого заранее отправили в Осаку для подготовки визита, сообщил Ямамото, что флот на удивление непопулярен в этом городе, — в бытность Ямамото заместителем министра там состоялся митинг, где раздавались требования его отставки. Раздраженный Ямамото стал угрожать отвести флот в район Нисиномии вместо залива Осака (Нисиномия хотя и неподалеку, но в другой префектуре). Услышав об этой угрозе, чиновники города и префектуры Осака наполовину встревожились, наполовину напугались и принялись возражать, ссылаясь на то, что среди прочего уже приготовлены и подарки для моряков. Но Ямамото остался непреклонен: «Если хотят сделать подарки, пусть привезут их в Нисиномию!» На деле нет доказательств, что власти города и префектуры имели какое-то отношение к указанному митингу, а этот случай хорошо иллюстрирует властность характера Ямамото. Возникает невольное подозрение, что в причине отсутствия Ямамото на церемонии празднования 2600-летия перед Императорским дворцом замешано что-то столь же тривиальное

15 ноября 1940 года, спустя несколько дней после церемонии, Ямамото получил повышение в звании до адмирала. В тот же день стали адмиралами еще двое Йосида Зенго и Симада Сигетаро, оба бывшие его одноклассники.

Были или нет, как предполагал Инуэ Сигейоси, адмиралы «первого ранга» и «второго ранга», факт, что для моряка это звание — кульминация карьеры. Высокое назначение, естественно, радовало самого Ямамото, но была и женщина, втайне ожидавшая этого дня тридцать лет.

Там, где речь идет о взаимоотношениях Ямамото с женщинами, пока упоминались лишь его жена и Каваи Чийоко; существовала между тем в Кюсю еще одна женщина, — хоть она и играла менее заметную роль в его жизни, но знала его дольше, чем две другие, и, возможно, была самой искренней в своей привязанности к нему.

Все письма к ней от Ямамото (а их достаточно, чтобы наполнить чемодан) уничтожены во время воздушных налетов. После окончания войны она жила в болезнях и бедности, в Кюсю, заботясь лишь об отсутствии шумихи по поводу ее связи с Ямамото и надеясь, что умрет в один с ним день года. И в самом деле скончалась 11 ноября 1968 года; смерть ее осталась не замеченной всеми бывшими моряками, знавшими Ямамото.

Согласно ее воле до ее кончины ничто подтверждающее ее связь с Ямамото не стало достоянием общественности. В труде, озаглавленном «Орел Тихого океана: Ямамото Исороку», Мацусима Кейзо, бывший начальник Управления информации флота, кратко описывает женщин, которые могли соответствовать ей, но (то ли потому, что недостаточно знал, то ли хотел уберечь ее) девяносто процентов фактов неверны.

Звали ее Цурусима Цуру, но обычно ее знали как Цурусима Масако. Родилась в Исахайе, префектура Нагасаки, и среди маленькой группы людей, близких к Ямамото, долго была известна как «первая любовь Ямамото Исороку».

Первая их встреча состоялась вскоре после того, как она стала работать в ресторане «Такарайя» в городе Сасебо под именем Котаро вместе со своей сестрой, которую звали Умечийо. Это, вероятно, произошло через короткое время после назначения Ямамото (1 декабря 1912 года) штабным офицером при резервной эскадре базы Сасебо.

Уже четвертый год он носил звание лейтенанта, ему двадцать восемь лет, до сих пор холост. Масако двенадцать лет — на шестнадцать лет моложе. Ямамото уже весьма взрослый для «первой любви», а Масако буквально «только что оперившаяся» гейша — еще дитя. Но она обладала зрелыми для ее возраста манерами, а миловидность и живость снискали ей популярность среди морских офицеров.

Впервые они встретились на официальном вечере, — Котаро-Масако заработала нагоняй от дочери хозяина ресторана за то, что, надевая перчатку на руку Ямамото, на которой недоставало двух пальцев, с шутливым испугом воскликнула, обращаясь к своей сестре:

— О боже, не надевается!

Скоро они с Ямамото стали друзьями и у него появилась привычка приглашать ее вместе с подругами в большие чайные дома в Сасебо, — там они танцевали для него, пока он возлежал на татами, наблюдая за ними. Со своей стороны, Масако часто уговаривала его посадить ее к себе на плечи и отправиться покупать конфеты и фрукты.

Живая, веселая, интеллигентная маленькая девушка все больше привязывалась к Ямамото и, вероятно, чувствуя что-то отличавшее его от коллег-моряков, жила в убеждении, что когда-нибудь он станет адмиралом. Но ее возраст, если не что-нибудь другое, препятствовал дальнейшему развитию их отношений.

В конечном итоге дочь хозяина «Такарайи» привезла ее в Токио, чтобы она обучилась профессии гейши. При этом хотела, чтобы Масако оставалась в ее доме в столице, но та предпочла провинцию и меньше чем через год вернулась одна в Сасебо. Вскоре она стала вполне сформировавшейся гейшей, оставив за собой профессиональное имя Котаро.

Ребенок, который очаровывал молодых моряков, превратился в привлекательную молодую женщину, фотография ее в середине 1910-х годов появилась на обложке популярного журнала. Общедоступные журналы тех дней часто помещали на обложках и в разделах фотоочерков фотографии гейш, — так сегодня в еженедельниках можно увидеть фотографии кинозвезд и популярных певцов и певиц. Над фотографией Масако — заголовок: «Цветок Кюсю».

Однажды (возможно, незадолго до женитьбы Ямамото, в 1918 году) Масако покупала что-то в лавке на улице Сасебо, когда рядом с ней остановился автобус и из него вышел мужчина; это был Ямамото. Оторопевшая, она окликнула его. Так происходило вначале, а скоро их встречи развились в интимные отношения. Увидев фотографию в журнале, он часто потом шутливо называл ее Цветок Кюсю. Видеться старались, как только позволяли обстоятельства; оставались вместе на курорте у горячих источников перед его отъездом в Америку. Слова «Тоскую по тебе…» в уже приводившемся стихотворении («В Америке, февраль 1920»), вероятно, относятся к Масако.

В последующие годы они иногда не видели друг друга по три-четыре года, а однажды — почти десять лет, но продолжали переписываться. Хотя Масако была гейшей, она не выходила замуж, и за тридцать лет с тех пор, как Ямамото прошел путь от лейтенанта до адмирала, ее чувства к нему не изменилась. Как она говорила сама, — не обладая никакими другими талантами, рождена исключительно чтобы любить его.

Ямамото, со своей стороны, неизменно писал ей письма из своих путешествий и посылал подарки из портов, где пришвартовывался его корабль; кажется, он не отказывал ей ни в одной просьбе. Даже будучи заместителем министра, когда жизнь его оказалась в опасности из-за его оппозиции Трехстороннему пакту, он все равно иногда заходил в магазины в сопровождении телохранителя и покупал ей что-нибудь. Однако верно и то, что, по крайней мере в свои последние годы, он был больше привязан к Чийоко. Масако, из породы «преданных», возможно, казалась менее возбуждающей, чем Чийоко, по сути настолько «сука», что вынудила Хори заявить — он не поймет, что в ней так привлекало Ямамото: «В конце концов, ведь она же не из тех, кого он подбирал в увольнении на берег».

В конце 1940 года, вскоре после того, как исполнилась мечта Масако и Ямамото стал адмиралом, корабль «Нагато» вошел в гавань Беппу. Масако — ей к тому времени сорок и у нее небольшая чайная «Того» в Сасебо — приехала в Беппу повидаться с ним.

В начале того вечера он разговаривал и шутил с офицерами штаба, сопровождавшими его, но телефонный звонок из Саеки, возможно связанный с самолетами, погрузил его в мрачное молчание. Масако, проснувшись на следующее утро — уже светло, — спросила, который час; последовал угрюмый ответ:

— Не знаю, я не часы.

Это происходило на базе морской авиации в Саеки, а по времени можно предполагать, что мысли его заняты Пёрл-Харбором.

После этого Масако встретила Ямамото в феврале следующего, 1941 года, когда Объединенный флот входил в гавань Сасебо. На этот раз он в хорошем настроении; однажды ночью, после того как поужинали угрями в каком-то ресторанчике, настоял на том, чтобы вернуться в «Того» пешком (расстояние четыреста—пятьсот метров) кривоногой походкой Чарли Чаплина. В то время в Сасебо в увольнениях полным-полно младших офицеров и матросов; Масако приходится подавлять свое восхищение, смешанное со своеобразным удовлетворением собственника, когда слышит, как на углу улицы один матрос бормочет другому:

— Смотри — это же главнокомандующий!

— Да брось ты, — отвечает другой, — думаешь, он может так идти, а?

«Того» — неказистое здание на задворках главной улицы, там две или три официантки в течение четырех-пяти дней, пока флот стоял в порту, Масако не позволяла никому ухаживать за Ямамото. Короткое время, которое она провела, прислуживая человеку, которого любила с двенадцати лет, стало самым счастливым в ее жизни.

В начале 1941 года, примерно в то время, когда концепция налета на Пёрл-Харбор стала принимать окончательные очертания в мыслях Ямамото, он стал еще раз анализировать идею отставки. В августе исполнилось бы два года его пребывания в должности главнокомандующего. Не многие со времени реставрации Мэйдзи в 1968 году удержались на таком посту дольше, чем он. От Того Хеихачиро (героя Русско-японской войны) до Йосиды Зенго они уступали свой пост другим через периоды от нескольких месяцев до двух лет трех месяцев.

Вполне естественно, что с началом нового года Ямамото начал подумывать об освобождении от этих обязанностей. Но видимо, понимал, что в такое время нелегко добиться отставки. Письмо, написанное им 23 января 1941 года Коге Минеичи, командующему 2-м флотом, на борту «Такао», можно отнести к самым важным из всех его письменных документов, — оно касается кадровых назначений как способа избежать войны, а также вопроса о его собственном будущем.

Два Тойоды, о которых идет речь, — это Тойода Тейдзиро и Тойода Соему. Ссылка на возможность, что принц Фусими «станет более благоприятно относиться к этой идее с Йонаи», связана с тем, что принц, который на посту начальника морского генерального штаба находился девять лет, еще с 1932 года, сам предложит Йонаи занять его место.

Это письмо, хотя и частного назначения, возымело огромную важность. Запрос о Фукудоме направил Накахара Йосимаса, начальник отдела кадров, который лично приезжал на флот, чтобы встретиться с Ямамото. Тот, кажется, открыто спрашивал его о значении этого: «Действительно ли министр твердо убежден, что мы не будем воевать, и хочет укрепить свой порядок в министерстве как способ это обеспечить? А может, он хочет Фукудоме исходя из туманной идеи, что его нынешний штат не отвечает требованиям? Говорил ли он вам что-нибудь об этом?»

«Видимо, министр озабочен всякими международными последствиями, — ответил Накахара, — но он мне ничего не сказал, поэтому я не знаю, насколько уверенно он себя чувствует в этом вопросе».

Ямамото поручил Накахарё донести до морского министра Ойкавы следующее:

В общении с Когой вполне достаточно мягкого тона, чтобы достичь понимания, но вот в отношении Ойкавы Ямамото определенно считал необходимым применить более убедительный стиль.

Хотя в письме к Коге он полуофициально заявляет, что, если обстоятельства потребуют, не возражает против трех лет службы на море, на самом деле все-таки больше склонялся к отставке. Вот что он сказал Соримачи Эйичи во время поездки в Токио:

— В этом году исполнится тридцать шесть лет, как я служу на флоте. Из порядка двухсот человек, которые поступили в Морскую академию в одно время со мной, только четверо — Сиозава, Йосида, Симада и я — все еще продолжают служить. Я подумываю этой осенью тоже передать дела более молодым и уйти в отставку. Если это осуществится, очень хочу вернуться домой, в Нагаоку; в оставшееся мне время — читать книги, написанные моим отцом и моими предками, бродить по полям, присматривать за каштанами и финиковыми сливами и поддерживать дружбу с молодежью в городе.

В письме от 14 апреля, адресованном его другу, владельцу бани в Нагаоке, он пишет:

Одна из причин, почему Ямамото так писал и говорил, несомненно, его ностальгия по дому в деревне, где он бывал так давно, А еще было неписаное правило на флоте, что главнокомандующие Объединенного флота обычно находились на посту не дольше двух лет. Скорее всего, его не миновало бы это правило; пусть он и покинул бы флот той осенью, после двух лет командования, — все равно не мог сразу вернуться в Нагаоку, — иными словами, его ожидал бы пост морского министра. Если учитывать идею укрепления тесных связей между старшим и младшим командным составом (традиция флота) и признанное нежелание моряков ввязываться в войну, — что более естественно, чем назначение Инуэ заместителем министра, а Ямамото — министром? Но даже в этих письмах к Коге Ямамото не намекает на такую возможность.

На одном этапе, видимо в Токио, начались действия, инициированные Хори и поддержанные Окадой Кейсуке, Йонаи Мицумасой и Яманаси Кацуносином, в пользу возвращения Ямамото в министерство. Эти акции к осени того года стали явно заметными, когда третье правительство Коноэ уступило дорогу правительству Тодзио; но Симада Сигетаро, который стал морским министром при Тодзио, настаивал, возможно заботясь о себе самом, что Ямамото — единственный, кто достоин поста главнокомандующего Объединенного флота.

И снова Ямамото не выказал никакой жажды обладать постом в правительстве, будь то пост министра или любая иная важная должность. Хотя это, несомненно, прекрасный пример традиционного безразличия к продвижению по службе, на практике его скромность заслуживает сожаления. Как сказал Такеи Даисуке, если б Ямамото вернулся в офис к осени 1941 года, объявление войны было бы, как минимум, отложено. Конечно, Ямамото со всех сторон стали бы называть трусом и пешкой США и Британии; но пока все это происходило, постепенно становилось очевидным, что мощь Германии идет на убыль, а Япония может воспользоваться всеобщим замешательством, следуя выгодным для себя курсом.

После ухода в отставку принца Фусими его преемником на посту начальника морского генерального штаба стал не отозванный из отставки Йонаи, как надеялся Ямамото, а Нагано Осами. И по этому случаю Ямамото сказал:

— Ожидаю, что Нагано скоро падет, — он из тех, кто считают себя гениями, хотя на самом деле таковыми не являются.

Похоже, немногие на флоте сожалели об исчезновении принца Фусими, который первоначально был назначен начальником генерального штаба для того, чтобы сбалансировать назначение принца Канъина начальником генерального штаба сухопутных войск. Все равно сомнительно, что с Нагано пришло какое-то улучшение. «Меморандум Сугиямы», опубликованный как часть многотомной «Истории ста лет со времен Реставрации», содержит суть дискуссии между императором и Нагано, состоявшейся 3 ноября, за месяц до начала военных действий, когда начальник генерального штаба сухопутных войск Сугияма Хадзиме пришел вместе с Нагано, чтобы доложить императору о соответствующих оперативных планах:

Нет необходимости подчеркивать, что международная линия перемены дат проходит между Токио и Гавайями и понедельник 8 декабря, намеченный для начала военных действий, на Гавайях, конечно, воскресенье 7 декабря. Следует добавить, что том Гавайская операция в «Истории войны» (документы Агентства обороны) содержит текст другого рапорта императору, представленного Нагано 2 декабря, сразу после начала войны на Тихом океане. На этот раз ббльшая часть его отличается здравым смыслом:

«Мы считаем лучшим временем, чтобы сделать первые атаки армии, флота и авиации наиболее легкими и эффективными, лунную ночь на двадцатый день после новолуния, между полуночью и рассветом.

Мы также думаем, целесообразнее совершить налет на Гавайи силами морского оперативного соединения в воскресенье, их выходной день, когда число кораблей на якоре в Пёрл-Харборе относительно большое. Поэтому мы выбрали 8 декабря, девятнадцатый день месяца, — на Гавайях воскресенье.

Восьмое на Дальнем Востоке, конечно, понедельник, но мы отдали приоритетное значение налету оперативного соединения в выбранный нами день».

Последние две строчки все равно бессмысленны, а использование слова «конечно» выдает огромное смущение Нагано из-за ошибки, допущенной месяцем раньше. Весь эпизод — хорошая иллюстрация небрежности некоторых лиц, находившихся на ключевых позициях в управлении армейскими и флотскими операциями.

До этого, как мы видели из письма Ямамото к Коге, Ямамото всерьез подумывал, имея в виду опасность войны, об укреплении флота, для чего сам хотел перейти на пост главнокомандующего 1-го флота, а Йонаи восстановить на службе в качестве главнокомандующего Объединенного флота.

Друг Ямамото из Нагаоки при посещении его на борту «Нагато» спросил, нельзя ли в случае войны с Америкой как-то искусно устроить повторение битвы в Японском море; Ямамото ответил, что это возможно, если противник введет в бой все силы сразу, но на практике такое уже никогда не произойдет. Примерно в это же время он сказал Огуме Синьичиро:

— Если будет война, корабли уже не смогут не спеша прогуливаться, как в прошлом; самое правильное для главнокомандующего Объединенного флота, думаю, находиться где-то во Внутреннем море, наблюдая за событиями в целом. Но мне неохота самому заниматься такими скучными вещами, и я хотел бы, чтобы управление принял на себя Йонаи, чтобы в случае нужды я играл более активную роль…

В феврале 1941 года, когда Инуэ Сигейоси, глава департамента аэронавтики, прибыл на «Нагато», чтобы наблюдать за морскими учениями, Ямамото еще раз озвучил свою идею поставить Йонаи во главе Объединенного флота, а самого себя — во главе 1-го флота. Однако Инуэ возражал против этой идеи.

— Я сомневаюсь, — говорил он, — потому что это дискредитирует всю дюжину адмиралов, еще находящихся на действительной службе. Будь я министром, никогда не сделал бы таких шагов.

— Да, некоторые в самом деле могут увидеть происходящее в этом свете. — Ямамото явно расстроился.

План его оказался бесплодным, а желание уйти в отставку, которое он тайно лелеял, осталось неосуществленным: время упорно двигалось к моменту, когда пришла война и нашла его на посту в Объединенном флоте.

17 апреля того же года дюжина ученых знакомились с гаванью Йокосука, морским авиакорпусом и «Нагато», который в то время находился в порту. Их сопровождал капитан 3-го ранга вместе с членами своей команды, а также профессор Эномото Сигехару. За исключением одного-двух человек, группа состояла из университетских профессоров, настроенных либерально, пацифистски, и олицетворяла попытки флота использовать министерский научный сектор для поддержания контактов с либеральными интеллектуалами. На флоте был создан ряд групп для изучения политических идей, международной политики и т. д. Эти группы, по сути комитеты советников при научном секторе, формально имели разные цели, но в действительности посвятили себя тому, чтобы искать пути предотвращения войны с Соединенными Штатами или достижения быстрого мира, если эта война начнется.

С самого начала флот при создании этого «мозгового треста», видимо, не преследовал определенной цели. Однако моряки имели компактное хозяйство, сравнимое с армейским, но, как обычно, никакого политического влияния; потребовалось бы оказать сдерживающее воздействие на армию — он не мог бы позволить себе оставаться в изоляции, и ему пришлось бы объединиться с широким спектром общественных сил; но японская специфика такова, что единственно возможный путь достичь этого — использовать крупные газеты или привлечь деятелей из мира бизнеса или интеллектуальных сфер. Поэтому флот устраивал встречи бизнесменов, на которых Икета Сейхин и Го Сейносуке выступали в роли посредников в озвучивании его идей.

Там, где дело касалось интеллектуального мира, флот выступал спонсором происходивших иногда встреч между тридцатью—сорока учеными из различных отраслей знаний с целью ознакомить их участников с тем, каков строй мыслей на флоте, с какими конкретными трудностями здесь сталкиваются и какого вида поддержка от общества требуется. Однако ко времени, когда решалась задача создания этого «мозгового треста», война уже оказалась неизбежной. Когда она вспыхнула по-настоящему, взгляды вовлеченных в процесс ученых преимущественно сфокусировались на идее: если быстро не достичь определенных договоренностей, Япония скоро окажется в тяжелом положении. Один из них, по имени Нисида Китаро, говорят, воскликнул:

— Они что, всерьез думают, что Япония может воевать со странами Запада при нынешнем уровне модернизации?!

Вполне естественно, что на такие группы возлагались надежды — они помогут найти какие-нибудь способы скорого урегулирования; двенадцать интеллектуалов, приезжавших посетить «Нагато», в той или иной форме были связаны с этими группами.

В тот день объявили, что главнокомандующий Ямамото оставит на некоторое время флот. Он действительно отсутствовал, когда гости поднялись на борт «Нагато»; но, когда ученые вернулись на корму, потратив около часа на осмотр корабля внутри, им сообщили, что главнокомандующий уже вернулся. Такаги бросился благодарить Ямамото и представил тех, кого привел с собой. Ямамото, однако, выглядел недовольным и упрекнул Такаги — почему не предупредил заранее.

— Какая потерянная возможность! — сетовал он. Капитан 3-го ранга Такаги ответил, что их пригласил на обед в Морском клубе Йокосуки адмирал Сиозава, командующий базой; Ямамото несколько успокоился. В результате группа покинула «Нагато», всего лишь обменявшись с Ямамото несколькими незначительными репликами. В военном мире, где ценятся только материальная мощь и мужество, даже в Управлении информации флота интеллектуалов пренебрежительно отвергали как болтливых трусов, но Ямамото, если верить Такаги, составлял исключение.

Главнокомандующий Ямамото предстал перед Такаги впервые после долгого перерыва загоревшим и крепким; на этот раз он выглядел пополневшим по сравнеию с периодом работы заместителем министра, у него появился животик. Даже когда вовсю полыхала война, на камбузе у командующего Объединенным флотом водилось много вкусных вещей. Собственная пекарня «Нагато» выдавала такие изделия, как торты в западном стиле, хлеб, сладкие кремы и тому подобное; все это — вместе с местными продуктами, которые регулярно присылались на корабль, когда бы он ни входил в гавань, — гарантия, что сладкоежка Ямамото будет доволен. На встрече с принцем Коноэ, ожидавшим от Ямамото совета в политике, тот вдруг попросил премьер-министра предпринять что-нибудь для улучшения поставок предметов первой необходимости.

— Я не особенно разбираюсь в политике, — сказал он, — но был несколько удивлен, услышав о всеобщей нехватке продовольствия от моих офицеров и матросов, возвращавшихся из увольнения на берег.

Это происходило в 1941 году, когда нехватка продовольствия уже стала ежедневной темой для обсуждения в домах по всей Японии; как тут не подумать, что из-за увлечения радостями жизни в период командования Объединенным флотом Ямамото потерял связь со временем, потому и «был несколько удивлен».

И все-таки не только «сладкая жизнь» приводила Ямамото к излишней полноте. Еще одна явная причина — отсутствие физических упражнений. Он всегда утверждал, что «мужчина, который не может оставаться здоровым без упражнений, недостоин быть морским офицером», — ведь команда подводной лодки или экипаж миноносца вряд ли имели нормальные условия для необходимых физических упражнений. Из теории Ямамото вытекало также, что время от времени важно менять образ жизни, чтобы и поддерживать физическое здоровье, и сохранять гибкость тела и ума. В действительности это попытка самооправдания, — Ямамото много времени проводил за картами. (Старший ординарец Оми вспоминает, что Ямамото часто требовал принести доску для игры в шоги, даже когда корабль стоял в порту.)

Само собой разумеется, что стойки на руках, некоторые упражнения или даже прогулки по палубе большого корабля «Нагато», тем более такая «перемена образа жизни», как игра в шоги, не предотвращали опасности прибавить в весе, и не верится, что растущая полнота Ямамото отражала его великолепное физическое состояние.

С 1937-го по 1939 год Ямамото Чикао (первый адъютант Ямамото Исороку в бытность его морским атташе в Соединенных Штатах) находился в 1-м секторе 1-го управления морского генерального штаба, где приложил руку к написанию «Плана операций на предстоящий год»; но в начале лета 1941 года он оказался на посыльном судне морской авиации «Читосе». Однажды в июне он прибыл на борт «Нагато», чтобы принять участие в штабных учениях по картам против американцев, проводившихся командованием Объединенного флота. Однако выяснил, что в атаке на Филиппины командование не предусматривает никакого использования обычных авианосцев, кроме небольшого учебного корабля «Хосо». Это весьма отличалось от его идеи с самого начала бросить все силы в атаку на Филиппины — это он всегда держал на уме, когда речь шла об операциях в морском генеральном штабе.

Озадаченный и встревоженный, он подозвал офицера штаба авиации Сасаки Акиру и потребовал объяснить причины столь опасной аномалии. Сасаки смутился:

— Одну минуту, — и отвел Ямамото в другую каюту; там, понизив голос, он продолжил: — Это не имеет значения; я полагаю, вы знаете — авианосцы «Акаги», «Кага» и другие — их целая куча — послать на Филиппины невозможно: как только начнутся военные действия, им предназначено направиться на Гавайи.

Шанс, о каком командир «Читосе» не мог и мечтать.

— Мне кажется, это чертовски рискованно! — произнес он в удивлении. — И чья же это идея?

— Главнокомандующего, конечно!

— И вы с этим согласились?!

— Нет. Поначалу почти все офицеры штаба были против, но главнокомандующий настоял.

«Да, игра, достойная Ямамото Исороку», — подумал другой Ямамото. Продолжая расспрашивать Сасаки, он узнал, что, поскольку оперативный диапазон истребителей «Зеро» увеличился, теперь, если потребуется, они могут достичь Филиппин, стартуя с южной оконечности Тайваня. Начальник штаба 11-го воздушного флота Ониси Такидзиро занялся выяснением, можно ли, если потребуется, направить весь авианосный флот на Гавайи.

— Но помните, — сказал ему Сасаки, — что это секрет высшей степени.

Ямамото возвратился на «Читосе» в смятенных чувствах.

И все же, как уверяет Чихайя Масатака, после войны написавший «Проклятие Ава-мару», в середине 1941 года совсем немногие как на флоте, так и вне его были посвящены в план главнокомандующего. Чихайя также заявляет, что члены морского генерального штаба и отдела кадров отличались неразговорчивостью и доля людей, не имевших понятия о том, что происходит, была, вероятно, наивысшей среди персонала самого морского генерального штаба. Чихайя служил на «Нагато» с конца 1940-го по сентябрь 1941 года. Старший шифровальщик лейтенант Такахаси Йосио, его бывший одноклассник, вспоминает, как он сложил эти «два плюс два», когда как-то заглянул в кают-компанию и обнаружил, что его друг занят изучением карт северной части Тихого океана.

И среди американцев полным-полно тех, кто предупреждает о возможности внезапной японской атаки на Пёрл-Харбор. Видимо, эти предупреждения основывались не просто на воображении; еще в начале 1941 года американский посол Джозеф Гру послал в Государственный департамент секретную депешу следующего содержания: «Перуанский министр сообщил одному из работников нашего посольства: он слышал из многих источников, включая японские, что в случае неприятностей между США и Японией японцы намереваются осуществить внезапное нападение на Пёрл-Харбор всей имеющейся мощью и используя всю свою технику. Перуанский министр счел эти слухи фантастическими, но придал им достаточную важность и сообщил все это нам». Это сообщение, по некоторым данным, датировано 28 января 1941 года.

7 января того же года Ямамото составил документ, озаглавленный «Взгляды на подготовку к войне» (на девяти страницах корабельного блокнота для записей), и направил морскому министру Ойкаве. В этом документе впервые официально излагается идея нападения на Гавайи.

«Никто не может точно предсказать, какова будет международная обстановка, — начинает он, — но представляется очевидным, что наступило время для флота, и Объединенного флота в частности, приступить к вооружению и тренировкам и, возможно, составить план операций исходя из предпосылки, что война с Америкой и Англией неизбежна.

Поэтому я позволяю себе направить на Ваше рассмотрение обзор моих личных рассуждений о том, что следует сделать (в большой степени это соответствует устным рекомендациям, данным мною в конце ноября прошлого года)».

Пока в ноябре прошлого года корабль стоял на якоре в Йокосуке, Ямамото несколько раз посетил морское министерство для встреч с министром Ойкавой, в ходе которых изложил в общих чертах свои взгляды. На полях документа красными чернилами написано предупреждение: «Только министру: сжечь, не показывая никому». Однако у офицера связи штаба Фудзии оказалась копия, которая пережила конец войны. Докладная делится на четыре части: «подготовка к войне», «тренировки», «оперативная политика» и четвертая часть, в которой Ямамото в деталях представляет «план операций после начала военных действий». Согласно этой четвертой части, вся мощь авиации 1-й и 2-й авианосных эскадр участвует в рейде; налет на американский флот в Пёрл-Харборе производится в лунную ночь или на рассвете с целью его «уничтожения». Выделяется эскадра эсминцев — спасать членов экипажей японских авианосцев, если их потопит противник. При возможности подводные лодки топят у входа в гавань корабли противника, которые попытаются покинуть бухту, и тем самым блокируют вход в гавань.

Этот план, с его явным лейтмотивом «победить или умереть», строился из расчета — «результат определится в первый же день». Предусматривалось, что на посту главнокомандующего Объединенного флота Ямамото заменит кто-то другой, а сам он «искренне желал, чтобы его назначили командующим воздушным флотом и он получил прямой контроль над атакующими авиачастями». А вот еще одна выдержка из того же документа: «Оценивая, что произойдет, если Япония вступит в войну с Америкой и Англией, надо признать вполне возможным, что в течение всей войны не будет практических возможностей для эффектных операций, когда весь наш флот и вражеский вступят полными составами в открытое сражение, со всеми пушками и торпедами».

После того как война началась — рейд на Пёрл-Харбор уже успешно осуществлен и «Принц Уэльский» и «Рипалс» потоплены у берегов Малайи, принц Такамацу, как говорят, заметил в беседе с Фукудой Сигеру, начальником 1-го управления морского генерального штаба:

— События на Гавайях и у Малайи развивались именно так, как предсказывал главнокомандующий Ямамото…

Анализ последующего хода военных действий показывает, что Ямамото и тут оказался прав.

Одновременно с отправкой своего официального заявления Ямамото изложил на трех страницах краткое содержание своей идеи атаки на Пёрл-Харбор и вручил начальнику штаба 11-го воздушного флота Ониси Такидзиро, попросив его изучить идею и составить план.

Если сопоставить даты этих событий, станет очевидно, что американское посольство в Токио по крайней мере слышало о плане рейда на Пёрл-Харбор через три недели после того, как Ямамото доверил свои идеи официальной бумаге. И все-таки руководители правительства США и флота проявили мало интереса к предупреждению посла Гру. В телеграмме от 1 февраля 1941 года, посланной командующему Тихоокеанским флотом, начальник морских операций США Старк заявил, что морская разведка США считает этот слух не заслуживающим доверия. И по сей день загадка, почему в США остались безразличны к такой важной информации.

Лично Ониси Такидзиро имел возражения по поводу операции, которая ему представлялась исключительно нестандартной. Тем не менее показал план старшему офицеру штаба Маеде из 11-го воздушного флота, а потом, пригласив капитана 1-го ранга, офицера штаба авиации 1-й авианосной эскадры Генду Минори в Канойе, познакомил его с письмом Ямамото и попросил заняться этим вопросом. 11-й воздушный флот, в котором служил Ониси, базировался на побережье в Канойе. Первая авианосная эскадра — морское подразделение, куда входили «Акаги» и «Кага», и в то время Генда находился на борту «Каги». Не так давно он возвратился из Англии и в Морском штабном колледже заслужил прозвище Сумасшедший Генда за свою рьяную защиту приоритета авиации. Именно он от имени Ониси, а следовательно, от имени Ямамото составил первый детальный проект нападения на Гавайи.

Среди идей, содержащихся в проекте: все основные авианосцы 1-й и 2-й авианосных эскадр включены в рейд на Гавайи; для достижения определенных и полных результатов проводить повторные налеты; корабли стартуют либо из Чичидзимы в Огасаварас, либо из Ацукеси на Хоккайдо.

Рапорт Ониси, базировавшийся на этом проекте, направлен Ямамото в начале апреля. Ямамото внес в него небольшие изменения и приказал Ониси доставить в морской генеральный штаб. На данной стадии он, скорее всего, разработан в общих чертах.

Тем временем Объединенный флот параллельно с Гендой и Ониси занимался своим собственным анализом предстоящей Гавайской операции. В ходе беседы между главнокомандующим и его офицерами штаба Ямамото поинтересовался, имеет ли смысл провести на Гавайях высадку десанта одновременно с воздушным налетом. Если удастся взять в плен одним ударом всех морских офицеров США на Гавайях, Америке трудно будет оправиться от потери квалифицированных кадров — морского офицера по сокращенной программе не подготовить.

В командовании Объединенного флота создали четыре группы предварительного анализа, а одному из ведущих штабных офицеров, Куросиме Камето, поручили разработать план операции. Куросима чуть ли не самый эксцентричный из штабистов объединенного флота. Как только на него находило вдохновение, он запирался в своей каюте, задраивал иллюминаторы, усаживался совершенно голым за рабочий стол (на «Нагато» нет системы кондиционирования воздуха) и работал день и ночь как ненормальный. Жег ладан и непрерывно курил, тушил одну сигарету и тут же закуривал следующую. О нем ходили всякие легенды: вдруг его куда-то вызывают, а он неторопливо шествует по кораблю, даже не вспотеет; никогда не обедает вместе с главнокомандующим; как бы много документов ни накопилось у него на столе, никогда и не глядит на них. И всетаки «план операций на первом этапе войны, включая рейд на Гавайи, невозможен, —- говорит один офицер, — при должном внимании только к цифрам. Все это извлечено из сумасшедшего рассудка Куросимы и облечено в форму плана против всякого здравого смысла».

В конце апреля по приказу Ямамото он поехал в Токио с целью разъяснить стратегию Объединенного флота в рейде на Пёрл-Харбор, поскольку сам составлял этот проект. Первым управлением морского генерального штаба руководил контр-адмирал Фукудоме; глава 1-го сектора — капитан 1-го ранга Томиока Садатоси, а офицер авиации в штабе — капитан 3-го ранга Мийо Тацукичи. Все трое — противники плана.

7 августа капитан 1-го ранга Куросима вновь прибыл в Токио для обсуждения вопроса, на этот раз захватив с собой штабиста — специалиста по торпедам. Управление по разработке операций упорствовало в своем неприятии плана, — разгорелся ожесточенный спор между Куросимой и Томиокой. Как рассказывал Томиока, все в морском генеральном штабе держали его сторону, потому что хотели обеспечить за управлением по разработке операций контроль над Объединенным флотом. Именно генеральному штабу предстояло установить разумный баланс между претензиями армии выделять средства на конкретные операции и организацией поставок необходимых материалов и вооружений. Однако начнись война сейчас, им пришлось бы добывать сырье аж с далекой Явы и установить контроль над нефтяными месторождениями южной части Тихого океана. Поэтому не могли там, в отличие от Куросимы или Ямамото, думать только о Пёрл-Харборе.

Но одна из главных причин, почему им так не хотелось принимать план Объединенного флота, — эта операция слишком походила на игру. Даже если рейд окажется удачным, где гарантии, что американский флот окажется в Пёрл-Харборе в намеченный день и час? Куросима страстно подчеркивал необходимость атаки на Гавайи, подкрепляя пессимистическое мнение Ямамото: если война неизбежна, единственно возможная тактика — уничтожение главных сил противника в самом начале войны, что нарушает баланс сил и ставит Америку в невыгодное положение. Удар по Пёрл-Харбору — существенный элемент в операциях против США: нет удара — нет операции.

«Взгляды на подготовку к войне» содержат следующую фразу:

8 любом случае Куросима просил перенести на сентябрь штабные учения, обычно устраивавшиеся каждый год в ноябре или декабре в колледже морского штаба, а для изучения плана выделить специальное помещение; начальник 1-го сектора Томиока пообещал рассмотреть это предложение.

Несколько раньше описываемых событий, в июле 1941 года, Ямамото сам поехал в Токио. Япония решила послать свои войска в южную часть Французского Индокитая, и морской министр Ойкава пригласил Ямамото и Когу Минеичи, командующего 2-м флотом, чтобы ввести их в курс событий.

Встреча состоялась в здании министерства, и на ней также присутствовали начальник морского генерального штаба Нагано Осами и глава департамента аэронавтики Инуэ Сигейоси. Втягивание Японии в войну со времени «инцидента 26 февраля» отмечено рядом эпизодов, в которых постепенное сползание прерывалось внезапным вертикальным погружением. Отправка японских войск в Южный Индокитай — одно из таких самых значительных «погружений».

В самом начале Ямамото задал вопрос:

— Каково состояние наших воздушных сил? — Точно таково, как при заместителе министра Ямамото, — ответил Инуэ. — Более того, много квалифицированных специалистов призваны в армию вследствие индокитайской затеи.

Как противник войны с Соединенными Штатами, Инуэ еще больший догматик, чем сам Ямамото. На Новый год проект плана вооружений на предстоящий год, представленный ему морским генеральным штабом, создал у него впечатление, что это — «план вооружений на 1940 год, зародившийся в умах девятнадцатого столетия»; он написал пространный меморандум, озаглавленный «Новая теория плана вооружений», и официально направил его 30 января морскому министру. В нем содержится серьезное осуждение: «К очевидному прискорбию, если Япония продолжит соревноваться с Англией и США в строительстве боевых кораблей, ей неизбежно придется признать себя побежденной». И далее подробно:

Смысл «новой теории» Инуэ в том, что, если Япония не желает проиграть войну с Америкой, ей следует серьезно увеличить свою воздушную мощь; начни она войну против Америки в своем нынешнем состоянии, императорские армия и флот окажутся уничтоженными, а вся территория Японии — оккупированной. После окончания войны и исполнения всех предсказаний Инуэ вопросы, на которых он ставил акценты, стали ослепляюще очевидны; чтобы делать такие заявления в атмосфере милитаризма того времени, требовались поистине необычные проницательность и мужество.

Упомянутый меморандум в обобщенном виде включен в том «Гавайская операция», (входящий в «Историю войны»), из которого также видно, что идеи Инуэ по тактике настолько далеки персоналу морского генерального штаба, что никто не хотел иметь с ними ничего общего. Говорят также, что отправка его в море командующим 4-м флотом за четыре месяца до начала война, по сути, понижение в должности за этот меморандум.

На июльском совещании, после того как выступил Инуэ, встал Кога и взялся за министра.

— Почему такое важное решение принято единолично, даже без консультаций с главнокомандующим флота? — спросил он. — Неужели вы думаете, что, если начнется война, мы будем сражаться за них вот так?

Кога задал также Нагано вопрос, касающийся отношения руководства морского генерального штаба к правительственному соглашению с Францией.

— Ну, полагаю, нам необходимо его придерживаться, — уклончиво ответил Нагано, — видя, что правительство уже приняло решение.

И в этих беседах, и во время подписания Трехстороннего пакта метод Ойкавы, вероятно, состоял в том, чтобы избавляться от людей, способных задавать вопросы, а потом приглашать их в Токио и выбивать из них согласие, когда результат уже более или менее обеспечен и все стало совершившимся фактом.

После угощения в министерстве разговор прервался; Ямамото появился в кабинете Инуэ в мрачном настроении и объявил:

— Нагано — это сплошная потеря. Мы уже ничего не можем сделать. Так, — продолжал он, — у тебя есть что-нибудь сладкое пожевать?

Инуэ достал шоколад; Ямамото откусил кусочек и раздраженно осведомился:

— Это что, лучшее, что у тебя есть?

26 июля объявили, что между японским и французским правительствами достигнуто полное согласие по поводу «совместной обороны Французского Индокитая». Япония, воспользовавшись слабыми позициями Франции в Европе, в прошлом году уже ввела войска в Северный Индокитай; 29 июля франко-японский документ, ратифицирующий это соглашение о совместной обороне, подписан в Виши; в тот же день Япония начала отправку армейских и флотских частей в южную часть Французского Индокитая (впоследствии Южный Вьетнам).

На это последовала быстрая реакция американского правительства, которое стало нервничать при виде японского продвижения на юг. В виде ответа оно заморозило японские активы в Штатах, а 1 августа ввело запрет на широкий перечень экспортных товаров в Японию. Этот запрет доходил до отказа отгружать в Японию какие бы то ни было грузы, включая нефть и исключая хлопок и пищевые продукты.

Существовало общее, хотя и открыто не выражавшееся мнение: учитывая величины запасов, производства и потребления жидких видов горючего, Япония, если прекратятся поставки нефти из Америки, будет вынуждена в течение четырех месяцев либо двигаться в Южную Азию, чтобы обеспечить поставки, либо капитулировать.

Пришлось флоту примириться с войной как с неизбежностью. В начале августа глава 1-го сектора 1-го управления морского генерального штаба Томийока Садатоши поручил своим подчиненным начать подготовку к войне. Когда капитан 3-го ранга Мийо выразил недовольство — он не уверен в шансах Японии в войне с Америкой, — Томийока вспыхнул от гнева.

— Чушь! — воскликнул он. — Воюют не потому, что кто-то уверен или не уверен! Решение об этом принимает правительство. Что это за флот, если на объявление правительства: «Война!» — мы ответим: «Извините, но у нас нет уверенности, поэтому мы никак не готовились»?! На флоте вовсю шли учения в условиях, приближенных к боевым. Там, где дело касалось планировавшейся атаки на Гавайи, «условия, приближенные к боевым» приобретали еще более конкретное значение. Воздушное подразделение авианосца «Акаги», который тогда стоял в Иокосуке, улетело на юг, в Кагосиму, для тренировок. Истинная причина этого (известная в то время немногим избранным) —- топография гавани Кагосима с вулканическим островом Сакурадзима, возвышавшимся как раз посреди залива, очень напоминала рельеф Пёрл-Харбора.

Капитана 2-го ранга Фучиду, до весны этого года командира эскадрильи на «Акаги», перевели в состав 3-й авианосной эскадры, но в августе без всякого предупреждения пришел загадочный приказ вернуть его на прежний пост на «Акаги». Скоро Фучиде полагалось повышение в звании, однако такое назначение командиром эскадрильи совершенно беспрецедентно. Этот перевод выглядел как понижение в должности, и при этом он понятия не имел, за какую оплошность; в смятенных чувствах вылетел он на своем самолете в Кагосиму, чтобы приступить к исполнению обязанностей. Однако вскоре после этого его вызвали к начальнику штаба Кусаке и в общих чертах ознакомили с планом налета на Пёрл-Харбор. Проинформировали также: главнокомандующий Яма-мото спросил, кто возглавит атакующие подразделения, и с одобрением улыбнулся, услышав, что Фучида.

Сам Фучида, говорят, вначале возражал против идеи внезапного налета, но, согласился он в принципе или нет, план придал ему, всегда готовому к бою, заряд энтузиазма. Правда, особенно трудно готовить атакующие силы, не сообщая им, что за цель им предстоит атаковать. Налет на Пёрл-Харбор, несомненно, нацелен на корабли, стоящие на якоре; обычно, когда в программу тренировок включали атаки на такие суда, экипажи — все в них ветераны — ворчали, что их «принимают за детей».

Фучиде поручили тренировать экипажи не только на «Акаги», но и на всех остальных авианосцах 1-го воздушного флота, только что созданного в апреле. С этого момента под его командой начались нескончаемые учения, в которых залив Кагосима играл роль Пёрл-Харбора.

В то время главные силы Тихоокеанского флота США уже приводились в движение, а флот в Пёрл-Харборе был в большей готовности к отплытию в бой, чем Объединенный флот. Это обстоятельство, вероятно, укрепило решимость Ямамото в случае войны атаковать прежде всего Гавайи.

— Тот факт, что другая сторона перевела в Гавайи огромный флот, чтобы показать нам, что она находится на ударной дистанции от Японии, — заявил он, — означает, что и мы, в свою очередь, находимся на расстоянии, достаточном для нанесения удара. Пытаясь запугать нас, Америка поставила саму себя в уязвимое положение. Если вы меня спросите — они слишком самоуверенны.

Ямамото сознавал, как сильна оппозиция его взглядам как в морском генеральном штабе, так и внутри флота под его командованием. Иногда, раздраженный этим противодействием, он говорил своему штабному администратору Ватанабе:

— Если они будут выдвигать так много возражений, я спокойно брошу все эти дела.

Бросить все дела — это относилось не к Гавайской операции, а к его посту главнокомандующего.

Благодаря уступкам со стороны морского генерального штаба штабные учения в колледже морского штаба велись в течение десяти дней, начиная с 11 сентября, — именно как просил Куросима. (Старший адъютант Оми поехал в Токио обслуживать Ямамото. Помощник командующего уже предупредил его, что он единственный из вольноопределяющихся, кто знает о плане, — пусть не смеет сообщать о нем никому. В конце августа Ямамото предоставили отпуск, и после поездки домой в Акиту — он посетил семейную могилу и безмолвно попрощался со своей ничего не подозревающей матерью, которая была нездорова, — он вернулся в часть, готовый к бою.) Из десяти дней, отведенных на военные игры, два — 16-е и 17 сентября — были посвящены тренировкам, имитирующим Гавайскую операцию; для этой цели отвели особую комнату, отличающуюся от тех, что обычно используются для занятий и семинаров. Вход разрешен только примерно тридцати тщательно отобранным лицам. Их разделили на «синих» (японцы) и «красных» (американцы) — две команды, вступившие в сражение за столом.

Битва происходила предположительно 16 ноября, результат следующий: четыре крупных корабля противника потоплены, один серьезно поврежден, два авианосца потоплены и один поврежден, сбито 180 самолетов, шесть крейсеров потоплены или повреждены. С японской стороны потери также велики: в первый день потоплены два авианосца и два легко повреждены, 127 самолетов сбиты. Каков бы ни был результат, командование Объединенного флота упорствовало в своих убеждениях, морской генеральный штаб вел себя осторожно, а руководители боевой группы, посланной на Гавайи, оценивали план негативно. Немногие среди оппонентов плану осмеливались заявить Ямамото в лицо о своем неприятии идеи, но Кусака Рьюносуке и Ониси Такидзиро, начальники штабов 1-го и 11-го воздушных флотов, составили исключение. Кусака уважал Ямамото, но был человеком несгибаемых принципов.

— Терпеть не могу игры, где все зависит от удачи, типа маджонга и покера, — заявил он позже. — Никогда не играл в карты, и меня не приглашали. Многие обращались к Ямамото с просьбой написать что-нибудь для них (показать образцы каллиграфии), но я в этом не нуждаюсь — это здорово смахивает на лизоблюдство.

Он «категорически против плана с Пёрл-Харбором, — это все равно что положить голову в пасть льву. Ошибка ввязываться в такую игру в первом сражении огромной войны, от которой зависит будущее нации».

Часто вовлекал в споры Ониси, постепенно делая его сторонником своей точки зрения. В результате Ониси перешел на сторону оппозиции — к тому времени, когда штабные учения в колледже морского штаба завершились. В дискуссии на базе в Канойе между командирами 1-го и 11-го воздушных флотов в конце сентября он сказал: «В любой войне с США Япония не в состоянии поставить противника на колени. Вступить в войну, не имея этой способности, означает, что мы обязаны отыскать возможность короткой войны, что, в свою очередь, диктует нам необходимость в какой-то момент достичь компромисса. По этой причине, высадим мы десант на Филиппинах либо где-нибудь еще, нам следует избегать таких предприятий, как Гавайская операция, — она здорово разозлит Америку».

В рядах оппозиции находился и главнокомандующий Нагумо, почти все остальные — тоже, но никто не сумел представить такое ясное обоснование своей позиции, как Ониси. В итоге решили послать письменную просьбу отказаться от рейда на Гавайи. Этот документ подписали командующие обоих воздушных флотов, и 3 октября Кусака и Ониси посетили Ямамото на борту «Мутсу» (командование Объединенного флота временно перенесло свой флаг с «Нагато» на этот корабль). Ямамото выслушал их в молчании, потом заговорил:

— А что вы бы делали, если бы, пока мы вели военные действия на юге Тихого океана, флот США произвел воздушные налеты на Японию с востока? Вы полагаете, что с Токио и Осакой все будет в порядке, даже если их сожгут дотла, пока мы цепляемся за нефть? Вот факт: пока я главнокомандующий, я намерен осуществить рейд на Гавайи. Уверен, вас ждут еще немало всяких трудностей, многое будет делаться против вашего желания, но прошу вас продолжать подготовку исходя из положительного допущения — налет идет. — И добавил мягким, шутливым тоном: — Я обожаю бридж и покер, но прекратите, к чертям собачьим, называть это игрой!

Постепенно Ониси оказался на стороне Ямамото; в итоге он помогал перетянуть и Кусаку, но тот отказался иметь что-либо общее с этим планом. Однако когда оба они покидали флагман, Ямамото — он нарушил обычай и подошел к сходням их проводить — положил руку на плечо Кусаке и произнес совершенно искренне:

— Кусака, я хорошо понимаю ваши чувства. Но налет на Пёрл-Харбор стал для меня символом веры. Что, если мы убавим громкую оппозицию и попытаемся помочь мне воплотить этот символ веры в реальность? Что касается самой операции, — гарантирую: сделаю все, что в моих силах, чтобы удовлетворить все ваши пожелания.

Сопротивление Кусаки было окончательно сломлено.

— Очень хорошо, сэр. Больше я не произнесу ни слова против этого плана, — пообещал он. — Сделаю все, что смогу, чтобы помочь вам в его осуществлении.

Этот эпизод неумолимо напоминает (на более серьезном уровне) то время в авиакорпусе Касумигаура, когда юный лейтенант Мива, поклявшийся никогда не служить палубным офицером, моментально оказывался перед очами Ямамото и обещал сделать «все возможное».

Оппозиция, выраженная Ониси и Кусакой (хотя они, несомненно, твердолобы и упрямы), до сих пор представляется вполне разумной, хотя и не было гарантии, что, если Япония вступит в войну и не станет атаковать Пёрл-Харбор в начальный период, это дает возможность раннего и почетного мирного соглашения. То, что их сопротивление так быстро растаяло при словах о «символе веры», подкрепленных неожиданно теплыми проводами у трапа, указывает не только на особенность японского военного, но и на своеобразное обаяние Ямамото, которое воздействовало на людей.

С 9 октября прошло пять дней штабных учений на борту «Нагато», — он снова стал флагманом Объединенного флота. Теперь, когда флот под командованием Ямамото закончил подготовку к войне и сосредоточился в западной части Внутреннего моря, стало целью собрать вместе командный состав разных уровней и тщательно ознакомить его с планом операций; были и такие, кто слышал о планируемом нападении на Гавайи впервые.

— Некоторые из вас могут иметь возражения, — заявил Ямамото, — но, пока я главнокомандующий, я намерен осуществить налет на Гавайи. И поскольку мы собираемся это реализовать, я сделаю все, что смогу, чтобы части, выполняющие эту задачу, имели те авианосные силы, которые потребуют в свое распоряжение.

Когда штабные учения завершились и Куросима уезжал в Токио, Ямамото передал с ним депешу в морской генеральный штаб: он, как обычно, решительно настроен выполнить Гавайскую операцию, используя все имеющиеся авианосцы, и поставил на карту свою работу — она зависит от успеха операции. В этот момент начальник морского генерального штаба Нагано стал высказываться в таком духе: коль Ямамото столь уверен, надо дать ему попытаться. Заместитель начальника Ито, глава 1-го управления Фукудоме и другие, рангом пониже, последовали за ним, и с того момента почти никто в морском генеральном штабе открыто не возражал против Гавайской операции.

Можно предположить, что к этому времени Ямамото, оказавшись адмиралом, у которого сражение на носу, вовсю рвался в драку. Но вот письмо, почти наверняка доказывающее противоположное, — адресовано оно Хори Тейкичи, написано 11 октября, во время штабных учений, в ходе которых Ямамото объявил на борту «Нагато», перед лицом более чем пятидесяти командиров, о своей решимости осуществить гавайский план:

Ямамото ни при каких обстоятельствах не применял бы такие выражения, как «прямо противоположен моим личным воззрениям», кроме как в общении с Хори. Нет сомнения, что он был «сыт по горло»: ведь человек, который больше всех не хотел идти на Гавайи, — сам Ямамото Исороку.

12 сентября у Ямамото состоялось еще одно, секретное совещание в Токио с премьер-министром Коноэ. Основная тема дискуссии — план (которому суждено никогда не осуществиться) американо-японской конференции в Гонолулу: Рузвельт и Коноэ должны встретиться для прямых переговоров, с тем чтобы искать пути выхода из тупика в отношениях между двумя странами; Ямамото — посетить конференцию в составе делегации Коноэ. В ходе беседы Коноэ задал Ямамото тот же вопрос, что и ранее:

— Как отреагирует флот, если переговоры ни к чему не приведут?

Ямамото тоже ответил как прежде:

— Если вы настаиваете, чтобы я продолжал свое дело, обещаю устроить им пекло на год-полтора, но ничего не могу гарантировать после. Если начнется война, — добавил он, — я действительно готов рисковать жизнью в бою — летать на самолетах, плавать на подлодках, летать туда и обратно через Тихий океан… Надеюсь, у вас такой же подход — не относитесь к переговорам легкомысленно, а смотрите на них так, как будто ваша жизнь зависит от их исхода. Даже если переговоры прервутся, не ведите себя вызывающе, а оставляйте место для маневра. Вы знаете — говорят, в дипломатии нет последнего слова.

Примерно в 1939 году Такеи Даисуке, глава бюро статистики в морском министерстве, прочел данные анализа военного потенциала Японии, подготовленные на английском языке, — кто-то добыл их в Шанхае. Они так его удивили, что он показал документ Ямамото. Книга «Когда Япония воюет», написанная военным комментатором русского происхождения и опубликованная в 1937 году в Нью-Йорке, в деталях описывает местонахождение военных заводов в Японии, их размеры, названия, количество работников и содержит многие факты, неизвестные даже бюро статистики. Если Япония вступит в войну с Америкой, говорится в книге, ресурсов страны хватит максимум на восемнадцать месяцев, притом шесть последних месяцев Япония окажется в том же состоянии, что Германия на заключительных этапах Первой мировой войны. Когда Такеи передал содержание книги Ямамото, последний комментировал так:

— То же показывает и мой анализ — Япония протянет полтора года. Ямамото продолжал получать журнал «Лайф» практически до начала войны. Обычно он обводил красным карандашом заслуживающие внимания статьи, а потом оставлял журнал в офицерской кают-компании. Вот на этих «анализах» и основывался его ответ Коноэ. Инуэ Сигейоси, несмотря на свое восхищение личностью Ямамото, считает, что этот ответ — темное пятно на его облике. «Очевидно, — свидетельствует Инуэ, — разговор в таком стиле привел бы к тому, что человек вроде принца Коноэ, новичок в военных делах и нерешительный по натуре, получил бы туманное, но ободряющее впечатление — Япония продержится в войне полтора года. Почему бы Ямамото не выступить и не признать, что флот не в состоянии воевать с Америкой, потерпит поражение, если решится на войну, а если такое мнение обесценивает его как главнокомандующего, он просто оставит свой пост. Нет сомнения, ему трудно встать и заявить, что он не может воевать, перед сорока тысячами моряков, служащих под его командованием; но ему следует преодолеть эти колебания и открыто заявить то, что думает».

В своей книге «Последние дни Объединенного флота» Ито Масанори, хотя и не обвиняя Ямамото открыто, излагает похожие мысли — в своем весьма цветистом стиле:

В том, почему Ямамото следовало сказать Коноэ, что он «устроит им пекло на год-полтора», Инуэ видит награду своим подчиненным; нельзя, однако, не заподозрить, что Ямамото находился до некоторой степени под влиянием типичной для военных людей психологии — стремления проверить в бою результаты учений. Можно подозревать здесь и налет некой обиды за то, что его столь долго называют «слабым в коленках», да и желание произвести впечатление на широкие массы дома и на женщин; даже допустить, что в нем проявилась какая-то детская черта: дам им то, чего они хотят от меня. Не по всем ли этим причинам он стал всерьез искать войны? Но возможно, мы слишком далеко заходим.

В письме Хори Тейкичи от 11 октября (оно приводилось выше) Ямамото писал: «…остается единственная возможность — чтобы император лично принял решение…» Две недели спустя, когда ушло в отставку третье правительство Коноэ, чтобы уступить место правительству Тодзио, с Симадой Сигетаро в качестве морского министра, он написал длинное письмо Симаде, в котором говорит: «Если рассматривать ситуацию в целом, становится очевидно, что столкновение между Японией и Америкой не неизбежно, — если применить все возможное; в данный момент важно проявить терпение, осмотрительность и стремиться покончить со всеми недоразумениями во имя конечной цели; но это требует огромного мужества, а сейчас, когда Япония втянута в такую ситуацию, остается только задать вопросом — мыслима ли такая перемена. Единственный курс (хотя я и произношу это с крайним трепетом) — ожидать милостивого решения его императорского величества». Отсюда возникает предположение, что Ямамото втайне надеялся на беспрецедентное решение такое, которое императору пришлось принять позднее, в конце войны.

После Тойоды Тейдзиро, которого в апрельской перетасовке кабинета перевели в министерство торговли и промышленности, упомянем и Савамото Иорио, — он работал заместителем морского министра во втором и третьем кабинетах Коноэ и после них в правительстве Тодзио. Примерно в это же время Савамото заехал к Йонаи Мицумасе и Окаде Кейсуке в надежде получить совет относительно кризисной ситуации от старших коллег, связанных с флотом.

Тогда среди сторонников войны преобладала теория, что, если все продолжится в том же духе, силы Японии постепенно иссякнут до нуля. В своих записях Савамото говорит, что Йонаи с этим не соглашался, заявлял: ошибка — приходить к решениям, опираясь на эту теорию; надо принимать во внимание ситуацию в Европе, а время, несомненно, само решит некоторые проблемы.

«Сейчас много говорят об истощении сил Японии, — сказал Окада, — но лучше медленное подтачивание сил, чем мгновенное уничтожение… Есть опасность, что армия пользуется этими разговорами о нефти, тянущимися уже год, как предлогом предъявления каких-то требований флоту. Японии следует быть очень осторожной, принимая в данный момент решение о войне. С внутренними проблемами можно как-нибудь разобраться, если проявить твердость. Промах в международной политике принесет народу несказанные страдания, и надолго». Но к этому времени на самом флоте существовало распространенное мнение, особенно среди молодых офицеров, в поддержку начала военных действий.

Кстати, интересно отметить, что годовая потребность Японии в нефти в мирное время составляла 3500 тысяч тонн, из которых 2 миллиона уходило на нужды флота, 500 тысяч тонн — армии, а 1 миллион тонн — на гражданскую экономику. Таким образом, вопрос, вступать ли Японии в войну с Америкой, напрямую зависел от количества горючего, эквивалентного 1/35 от 120 миллионов тонн сырой нефти, которые Япония ежегодно импортировала и потребляла, например, в 1969 году.

«Флот не может воевать без нефти, — говорил Томийока Садатоси после войны. — Императорский флот лихорадочно создавал запасы и перед началом войны имел в наличии 5500 тысяч тонн. Без этого мы не могли бы начать войну; нравится это или нет, нам следовало согласиться с тем, что говорила Америка. В известном смысле эти тщательно накопленные резервы оказались проклятием Японии».

В длинном письме к Симаде Сигетаро, написанном в конце октября, Ямамото говорит:

Однако тогда не нашлось никого, кто позволил бы Ямамото уйти с радостью. За пять дней до того, как написано это письмо, морской генеральный штаб формально утвердил план Гавайской операции в более или менее точной форме, как того желал Объединенный флот.

Тем временем подготовка всего флота продолжалась по плану. Как-то Фучида поинтересовался у штабного офицера авиации Объединенного флота Сасаки, доволен ли главнокомандующий результатами тренировок в заливе Кагосима и других местах.

— Нет, — ответил Сасаки. — Судя по тому, что говорит, он все еще беспокоится. Однажды отметил, что удары наносятся издалека, и поручил мне передать летчикам, чтобы подлетали ближе.

— Это плохо, — отреагировал Фучида. — Если главнокомандующий недоволен, и морякам нечему радоваться. Отправлюсь на «Нагато» и сам поговорю с главнокомандующим.

На флоте принято, особенно среди офицеров морской авиации, весьма свободно высказывать свое мнение — независимо от ранга собеседника. Прибыв на борт «Нагато», Фучида попросил приема у Ямамото.

— Я слышал, что вы не совсем довольны состоянием сил атаки, сэр. Если это так, хотел бы попросить вас издать другой приказ о построении кораблей для маневров. Пожалуйста, введите в действие все шесть авианосцев. Мы представим, что перед нами Пёрл-Харбор, а не залив Саеки и мы вступаем в контакт с противником где-то в районе мыса Асизури, а закончим, отбомбившись в самом Саеки.

Уже недалек день отплытия, флот невероятно занят, но Ямамото соглашается. После полуночи 3 ноября вышел приказ о финальных специальных учениях, а наутро четвертого, за полчаса до восхода солнца (как и должно было произойти в реальности) самолеты первой атакующей волны взлетели с авианосцев. Четыре группы — горизонтальные бомбардировщики, пикирующие бомбардировщики, торпедоносцы и истребители сопровождения — сошлись над заливом Саеки, выполнили предписанные действия и вернулись на авианосцы. Учения, занявшие три дня, по большей части оказались успешными.

— Ну, сэр, сейчас вы довольны? — спросил Фучида, когда все кончилось.

— Да, уверен, что вы можете делать свое дело, — ободряюще ответил Ямамото.

Теперь война стала практически неизбежной; начало военных действий назначили на 8 декабря. В дневнике, который вел контр-адмирал Угаки Матоме, начальник штаба Объединенного флота (позднее опубликован под названием «Сенсороку»), запись от 3 ноября содержит следующее хайку:[2] «Приходит ли он, чтобы рассмотреть / флот в полном одеянии, / Этот косяк макрели?» — вместе с замечанием:

5 ноября, на второй день специальных учений Объединенного флота, начальник морского генерального штаба Нагано Осами издал «Приказ № 1 генерального штаба императорского флота» — от имени императора:

В соответствии с этим длинный, детальный «Секретный оперативный приказ № 1 по Объединенному флоту», с той же датой, издан Ямамото. Он начинается так: «Операции Объединенного флота в войне против Соединенных Штатов, Британии и Голландии будут вестись, как предусмотрено в сопроводительной брошюре». Дата и происхождение документа указаны письменно: «5 ноября 1941 г. на борту флагмана „Нагато“, залив Саеки»; однако уже 8 ноября в Токио делались последние добавления и принимались меры для рассылки в части, которым предназначалось выполнить эти директивы.

6 ноября Ямамото в сопровождении начальника штаба Угаки и других штабных офицеров вылетел на самолете в Токио для обсуждений, а после обеда 11 ноября, закончив дела в столице (издав приказ номер 1, а за ним приказ номер 2) и подписав соглашение об операциях с армией в колледже военного штаба, он на транспортном самолете вылетел в Ивакуни, а оттуда вернулся на «Нагато». Спустя два дня, 13 ноября, он вызвал на морскую базу Ивакуни командующих, начальников штабов и старших офицеров штаба всех флотов, кроме флота, направляющегося на Гавайи, для объяснения и обсуждения оперативного приказа. В ходе этого совещания он проинформировал собравшихся о том, что дата начала военных действий установлена примерно на 8 декабря и что основная ударная сила соберется в заливе Хитокаппу, возле Эторофу[3] на Курилах, а оттуда отплывет в конце ноября курсом на север, к Гавайям.

— Однако, — добавил Ямамото, — при условии, что идущие сейчас в Вашингтоне переговоры окажутся успешными, мы прикажем нашим войскам остановиться. Получив такой приказ, вы развернетесь и вернетесь на базу, даже если ударные группы уже взлетели с авианосцев. Это последнее заявление вызвало возражения. Вначале поднялся командующий ударной группой вице-адмирал Нагумо:

— Вернуться после того, как мы уже начали? Этого не следовало бы делать. Это повредит морали, да и просто непрактично.

Его поддержали другие командиры, причем кое-кто стал утверждать, что вернуться означает что-то вроде физиологической неспособности.

Ямамото встал с мрачным выражением лица:

— Как вы считаете, почему мы затратили столько времени на тренировку боевого состава? Если здесь есть хотя бы один командир, считающий, что не может повернуть назад, даже получив приказ, я таким запрещаю уходить в поход.

Больше, похоже, возражений не было. Это совещание стало первым случаем, когда контр-адмирал Инуэ, которого перевели из командования департаментом аэронавтики на должность командующего 4-м флотом, появился на оперативном совещании Объединенного флота. Работа завершилась провозглашением тостов и фотографированием на память; Инуэ зашел в кабинет командира базы Ивакуни и увидел Ямамото, одиноко сидевшего на диване.

— Ямамото, — обратился к нему Инуэ, оторвав от размышлений, — ведь это же черт знает что, а? Хасегава (Кийоси. — X. А.) говорит, что нам не поздоровится — ведь их промышленные мощности в десять раз больше наших. Ну а министр — не могу его понять. Захожу к нему попрощаться и сказать, что еду в Ивакуни, так он вовсю улыбался, как будто все идет прекрасно.

— Да, ты прав, — хмуро ответил Ямамото. — Симада живет в раю для дураков.

Тем не менее, насколько известно Инуэ, это было в последний раз, когда Ямамото высказался против войны. «Императорское решение» принято (хотя Ямамото хорошо знал истинное отношение императора к войне), и с этого дня он воздерживался, по крайней мере публично, от всяких подобных заявлений.

В полдень следующего дня, 14 ноября, лайнер «Татсута-мару», обслуживавший Североамериканскую линию, доставил в Иокогаму множество японских репатриантов из разных стран, включая семьсот — восемьсот человек, уезжавших в Калифорнию как иммигранты. Среди них и контр-адмирал Кондо Ясуйчиро, до этого военно-морской атташе в Англии. Тот самый Кондо, старший советник в морском министерстве, когда Ямамото работал заместителем министра, выделенный Ямамото за то, что наделал слишком много шума в связи с прибытием принца Такамацу. Он пережил много налетов на Лондон и знал, как Англия переносит несчастья, лучше, чем вообще это понимали в Японии. Не мог поверить, что воздушные налеты когда-нибудь поставят Англию на колени, — только вторжение заставит ее капитулировать; Кандо, однако, сомневался, что у Германии найдутся для этого силы. Более того, темпы потерь британских судов от германских субмарин, кажется, снижались. Если японская политика базируется на эмоциях — на идее, что Британия уже на грани коллапса, — то страна будет за это наказана. Кондо часто посылал в министерство телеграммы об этом из Лондона, но сообщения от его коллеги из Берлина были совершенно другого содержания.

Руководство морского министерства и морского генерального штаба, совершенно очевидно, должно было придавать одинаковый вес этим двум пакетам информации. Но лидеры отдавали восемьдесят процентов доверия атташе из Берлина и только двадцать — своему человеку в Лондоне, даже отправили Кондо инструкцию (возмутив Кондо и военного атташе, придерживавшегося тех же взглядов) — пусть прекратит слать столько телеграмм одинакового содержания.

В итоге ему отправили распоряжение возвратиться домой. Пережидая неделю в Лиссабоне на пути домой через Америку, он обратился к морским атташе в других европейских странах с призывом соединиться с ним для обмена информацией и обсуждения ситуации в мире. По этому случаю Йокои Тадао, атташе в Берлине, и Мицунобу Мотохиро, атташе в Риме, высказали взгляды, очень отличавшиеся от его собственных.

Он приехал в Японию с намерением по крайней мере дать людям знать, что он думает. Но даже это оказалось труднее, чем он ожидал. Возвращение военно-морского атташе, прожившего за рубежом около трех лет и дослужившегося до контр-адмирала, обычно отмечают шикарной вечеринкой с гейшами в хорошем ресторане; оперативно организуется прием в министерстве, чтобы дать ему возможность сделать доклад и ответить на вопросы. Но в случае с Кондо вначале не предпринималось никаких попыток что-либо устроить.

После четырех-пяти дней, когда приличия уже не позволяли откладывать дальше, у министра организовали совещание, чтобы Кондо доложил о себе. Примерно час он выступал перед собравшимися (среди них — министр Симада, заместитель министра Савамото, начальник генерального штаба Нагано и его заместитель Ито) — рассказывал о своем опыте, накопленном во время налетов на Лондон, о повседневной жизни лондонцев и (с цифрами и множеством деталей) о военных аспектах. Сделал заключение, что Англия — крепкий орешек, и попросил всех учесть это при выработке военно-морской стратегии. Его выслушали в гробовом молчании, вопросов не зада: вали.

После совещания Кондо зашел в кабинет Ито, — тот молча сидел на диване, обхватив голову руками. Через короткое время он произнес с совершенно подавленным видом:

— Я тебя слышал. Это все правда?

Тем временем корабли, намеченные для участия в атаке на Гавайи, уже закончили выгрузку на берег воспламеняющихся веществ, личных предметов и всяких прочих ненужных принадлежностей и загружали оружие, снаряжение и продукты. Авиаэскадрильи, так напряженно тренировавшиеся на береговых базах, уже находились на борту кораблей. Поскольку им предстояло плыть на север, все дверцы, рули смазали антифризной смазкой.

Теоретически никто имевший звание ниже заместителя командира не знал точно, куда направляется флот. Матросы, которых снабдили и зимней шерстяной одеждой, и тропическим комплектом, только чесали затылки в недоумении.

В конце концов предназначенные для операции корабли отплыли, каждый отдельно и втайне, для встречи в заливе Хитокаппу. 17 ноября, за день до отплытия, «Нагато», с главнокомандующим на борту, завернул в Саеки, и Ямамото принял участие в прощальном вечере в честь командующего Нагумо и его команды на борту «Акаги», флагмана ударной группы. Этот эпизод описан в книге Угаки «Сенсороку»:

Подняв чашку саке для тоста, Ямамото был очень краток:

— Желаю вам удачи и молюсь за ваш успех!

Как вспоминают присутствовавшие, он имел печальный, чуть ли не подавленный вид.

Утром 18 ноября, в 9.00, «Акаги» покинул залив Саеки. Как только корабли выходили из гавани, они тут же прекращали радиосвязь. Для получения информации и приказов с этого момента они полагались на станцию связи номер 1 в Токио; даже «Акаги» прекратил со своей стороны все контакты с командованием Объединенного флота и с материком.

В полдень девятнадцатого «Акаги» отошел далеко к югу от Токио, а спустя три дня, утром двадцать второго, вошел в залив Хитокаппу. Длинный узкий остров Эторофу лежит рядом с Кунаширом, в Южных Курилах, а залив Хитокаппу (Танкан) расположен на его южной стороне, в самом центре острова. В западной части залива виднелась гора Танкан, сверху донизу покрытая снегом.

Некоторые корабли прибыли раньше «Акаги», а другие — позже. С прибытием «Каги», который появился в гавани день спустя, нагруженный множеством малоглубинных торпед, основные элементы ударной группы оказались в сборе, на якоре на своих предписанных позициях. Несколько позже все перевозки и связь между маленькими деревнями на Эторофу и внешним миром прекратились.

Масуда Шого, командир эскадрильи на «Акаги», писал в своем дневнике, что воды залива были черными и холодный дождь перемежался со снежными зарядами; сам себя он представлял одним из сорока семи свободных самураев из знаменитой истории «Чусингура», собравшихся на втором этаже лавочки, торгующей лапшой, перед тем как отправиться с мщением.

Вечером двадцать пятого на Токийском вокзале Каваи Чийоко села на экспресс в Симоносеки по пути в Мийядзиму, где ей предстояло встретиться с Ямамото — договорились заранее. Устроилась в купе спального вагона — не такая уж редкость в те времена. Ямамото, в цивильной одежде, — поблизости, на вокзале Мийядзима-гучи, — встречал ее. Вдвоем пересели на паром до Ицукусимы, острова неподалеку от Ивакуни, возле юго-западного побережья основной части Японии; там зарегистрировались в старой, элегантной гостинице. Им предложили приятную, без претензий комнату рядом с маленьким красным мостиком через ручей; здесь они провели ночь вдвоем.

Ямамото записался в регистрационной книге под чужим именем — отчасти, возможно, потому, что он с женщиной, но и из соображений безопасности. За несколько лет до того на курорте горячих источников в префектуре Ниигата он проставил в регистрационной книге отеля адрес города Нагаока псевдоним: «Ямамото Чорьо, 52 года, моряк». Возможно, и на этот раз он использовал то же вымышленное имя — Чорьо, — написанное с двумя китайскими иероглифами: его можно прочесть и как «Нагаока», и к тому же он любил им пользоваться, когда писал стихи.

Никто в гостинице какое-то время не обращал особого внимания на позднего гостя. Даже когда хозяин и еще один-два человека догадались, кто это, — согласились: может быть, есть какая-то особая причина, что главнокомандующий Объединенного флота в такое время приехал на их остров инкогнито, — и решили держать язык за зубами. Кто-то, зайдя к нему в номер, чтобы приветствовать, обнаружил его сидящим в молчании перед Чийоко за игрой в цветочные карты.

А утром 26 ноября ударная группа под командованием Нагумо подняла якоря и отчалила от сборного пункта в Эторофу. Когда носы кораблей стали медленно разрезать волны и показались якоря, покрытые илом со дна бухты Хитокаппу, офицеры и матросы на кораблях наверняка с волнением думали, что, возможно, в последний раз видят японскую землю.

Ударная группа, состоявшая из тридцати одного корабля, выстроилась в «кольцо», растянувшись так, что в итоге дистанция между передним и задним судами составила около 50 миль. 1 декабря, на шестой день после отплытия из бухты Хитокапту, на пути к Гавайям, ударная группа пересекла Международную линию. В два часа в тот же день в Императорском дворце в Токио состоялась заключительная конференция; на ней присутствовали весь кабинет Тодзио, президент Тайного совета Хара, начальник морского генерального штаба Нагано и начальник генерального штаба сухопутных войск Сугийяма. Тодзио Хидеки руководил церемонией и изложил свое видение проблемы как премьер-министр. Нагано Осами, представляющий оперативный персонал армии и флота, сделал обзор плана операций. Президент Тайного совета Хара задал ряд вопросов, на которые отвечали правительство и генеральный штаб. Таким образом было принято официальное решение объявить войну Соединенным Штатам, Британии и Голландии. Сам император во время заседания хранил молчание.

В тот же день Ямамото получил телеграмму из морского министерства с вызовом в Токио и, оставив свой флагман на якоре в Хасидзимаво, во Внутреннем море, сел на поезд, идущий в Токио через Ивакуни. На следующий день он зашел в морское министерство для обсуждения некоторых вопросов. Закончив дела, заглянул к начальнику бюро статистики Такеи Даисуке. Такеи несколько раз слышал, как Ямамото заявлял, что начинать войну, которую невозможно выиграть, — безумие; сам он держался того же мнения и спросил Ямамото:

— Ну и что вы собираетесь сейчас делать?

— Закрой дверь! — попросил Ямамото и, когда они остались одни, продолжал: — Учитывая, насколько я против этой войны, я, честно говоря, должен подать в отставку, но это просто невозможно. Единственное, что мы сейчас можем предпринять, — это рассеять на юге Тихого океана как можно больше субмарин: пусть противник окажется внутри роя шершней. Когда шершни сильно жужжат, даже такие крупные животные, как лошади и коровы, начинают тревожиться. Американское общественное мнение, всегда отличалось способностью быстро меняться, так что остается одна надежда — заставить их как можно скорее почувствовать, что бесполезно бороться с роем смертельных жал.

Дальнейшие события наглядно показали, что эта «шершневая» теория Ямамото основывалась на неправомерной переоценке боевых возможностей японского подводного флота. Еще он добавил тогда, чем, по его мнению, является налет на Пёрл-Харбор:

— И кроме того, нам следует избегать риска, чтобы не потерять в самом начале половину наших боевых сил.

В 17.30 того же дня различные подразделения Объединенного флота получили приказ от имени Ямамото:

Сейчас многие знают, что это означало: «Операции начнутся 8 декабря, в 0 часов»; но это послание не было, как многие полагают, отправлено азбукой Морзе, буква за буквой. В целях удвоения мер безопасности на флоте обычно имелись книги кодовых фраз, покрывающих все аспекты боевых действий, и фраза «Ниитака-йяма ноборе», которая означала начало военных действий, во многом похожая на телеграфные сокращения, была отправлена слог за слогом, используя пятизначный код случайных чисел. Каким бы совершенным ни был код, все равно методом азимутальных засечек можно установить местонахождение корабля, регистрируя посланный им сигнал. Даже если пользоваться кодовыми обозначениями кораблей, то, несмотря на любые попытки замаскироваться, всегда существует вероятность, что противник догадается об их содержании. А даже если не разгадает кодовые обозначения или не сумеет расколоть код, то, пока ловит радиосигналы и определяет местонахождение корабля, их излучающего, ему остается лишь пропустить эту информацию через осциллограф, чтобы выявить различие между, скажем, «Нагато» и «Акаги» по характерной форме волн, излучаемых передатчиками.

Короче, одного слова достаточно, чтобы выдать ударную группу; потому на всех кораблях под командованием Нагумо ключи на радиопередатчиках были опечатаны или сняты, чтобы сделать корабли немыми (но не глухими), пока они следуют к Гавайям. Оставалось полагаться на станцию связи номер 1 в Токио, — из-за этого все испытывали тревожное состояние.

Во избежание каких-либо недоразумений в приеме сигнала по техническим или «человеческим» причинам эта станция излучала одновременно одно и то же закодированное сообщение на четырех различных длинах волн — три на коротких волнах, на частотах 10 тысяч, 8 тысяч и 4 тысячи килогерц, и одно на сверхдлинной волне, которое улавливалось подводной лодкой при поднятом над водой перископе.

Ночью 8 декабря ударная группа получила из Токио короткую цифровую радиограмму, озаглавленную «Срочное оперативное сообщение». Шифровальщик раскодировал его, зарегистрировал сообщение «Ниитака-йяма ноборе» на обычном бланке и доставил старшему шифровальщику, а тот передал в группу связи, Так главнокомандующий Нагумо и его группа узнали, что жребий брошен.

Запись в дневнике Масуды, командира звена на «Акаги», гласит:

Примерно в то время, как ударная группа получила и переваривала его приказ, Ямамото отправился на секретную встречу с Чийоко в Уменодзиму. Умерью — под этим именем ее там знали — не было на месте; одна гейша ему сказала, что та уехала домой к господину Ямасите в компании с господином Хори. В доме влиятельного бизнесмена, где среди гостей были маркиз Кидо, Хара Йосимичи и Хори Тейкичи, а Чийоко и еще одна гейша из Симбаси развлекали гостей, вечеринка была в разгаре. Днем раньше Хори получил назначение на новый пост — президента верфи Урага, так что эта компания, возможно, собралась, чтобы отметить его назначение.

Ямамото позвонил домой Ямасите, попросил Чийоко к телефону и сказал ей, что приехал в Токио под большим секретом и хотел бы встретить Хори этим вечером. Примерно в восемь Хори, которому Чийоко тут же обо всем сообщила, отправился в Накамурайю. Ямамото он застал (как вспоминал потом) лежащим на татами, явно в подавленном настроении.

— Что случилось? — спросил Хори.

— Принято окончательное решение. Он вылетает, вероятно, двадцать шестого. («Он» — это генерал Тераучи Хисаичи, верховный главнокомандующий сухопутных войск. — X. А.) — Кажется, хотел высказать многое, но…

— Бесполезно. Теперь ведь быть беде?

— Да, быть беде. Полагаю, приняты меры, чтобы остановить флот, если на переговорах что-нибудь получится, но…

— Когда ты встречаешься с императором?

— Завтра. Послезавтра утром улетаю.

— Я тебя провожу.

— Помни, что официально я отъезжаю от здания министерства.

На следующий день, 3 декабря, Ямамото прибыл во дворец на аудиенцию у императора, от которого получил следующее предписание:

В распоряжение, позднее отправленное Ямамото по радио всему флоту, включен и его ответ: он «благоговейно принял приказ императора и заверил его императорское величество, что все офицеры и матросы Объединенного флота целиком посвятят себя выполнению возложенной на них миссии, чтобы осуществить пожелания его императорского величества».

Можно только догадываться о сложных чувствах этих двоих — правителя, который не любил войн, и его подданного, который лучше чем кто-либо понимал нежелательность этой войны, — когда они совершали ритуальный обмен фразами. Ответ Ямамото подготовлен начальником штаба Угаки. Днем раньше Ямамото послал его Такеи Даисуке, главе бюро статистики, чтобы узнать его мнение.

— Сам бы я так не написал, — высказался Такеи.

— Я тоже, — ответил Ямамото.

У Такеи сложилось впечатление, что, громко прочитав императору ответ, Ямамото хотелось что-то добавить о своих истинных чувствах.

В тот вечер впервые за много месяцев Ямамото неожиданно появился у себя дома в Токио. Его жена Рей- ко и четверо детей все удивились этому визиту. Несмотря на полную, внушительную фигуру, Рейко не отличалась хорошим здоровьем, — в тот день она оставалась в постели, однако тут же поднялась. Вшестером они поужинали, и — редкое событие — Ямамото провел ночь под одной крышей с женой.

В девять часов утра 4 декабря в морском министерстве были устроены секретные проводы Ямамото. Среди присутствовавших советник императора вице-адмирал Са- медзйма Томосиге, принц Такамацу, капитан 1-го ранга Хосойя (помощник адмирала флота принца Фусими), министр, начальник морского генерального штаба и чиновники из министерства, а также Хори Тейкичи — со стороны личных друзей Ямамото. Своим присутствием Хори обязан согласию заместителя министра, но флотские обычно недолюбливали офицеров, ушедших в отставку, так что при его появлении у некоторых поднялись брови.

Разлили вино, специально присланное императором, и подняли бокалы после тоста, провозглашенного министром:

— За успех миссии главнокомандующего Ямамото!

Ямамото вначале намеревался вылететь самолетом, но потом решил уехать спецпоездом в 15.00, так что после церемонии поехал в Уменодзиму повидаться с Чийоко. В тот день ее подруга Тосико собиралась купить китайской писчей бумаги, которую Ямамото попросил ее достать, поэтому удивилась, застав в Уменодзиме самого Ямамото за поздним обедом вместе с Чийоко. Ваза полна роз, которые он принес ей.

Через некоторое время Тосико поручила служанке вызвать такси и ушла с Ямамото. На нем марлевая маска — из тех, что иногда надевают при простуде, — чтобы его не узнали, — в руке обернутый темно-красным крепом рулон. Судя по бережности, с которой он обращался с рулоном, не доверяя ей нести, она догадалась — там либо послание императора, либо еще что-то в этом роде.

Расстались они в районе Гинза, — Ямамото уехал в такси на Токийский вокзал.

В то время действовали строгие ограничения на проводы людей на вокзалах, поэтому Хори поехал на вокзал Иокогама, где заставил начальника станции продать ему билет на перрон, и уже ожидал на платформе «Фудзи», поезда Ямамото до Симоносеки, — тот подошел в 15.26. Ямамото уже на смотровой площадке; при стоянке в одну минуту можно обменяться лишь несколькими фразами. Не успел поезд прибыть на станцию, как зазвучал колокол отправления. Хори взял Ямамото за руку:

— Ладно… Береги себя.

— Спасибо, — ответил Ямамото. — Не думаю, что вернусь. А когда поезд начал отходить, крикнул с площадки:

— Береги Чийоко!

В этом случае «Чийоко» относилось к жене Хори, — она заболела.

По сравнению с тем, как два года и четыре месяца назад Ямамото уезжал с назначением на пост главнокомандующего Объединенного флота, сейчас происходило грустное короткое прощание. Так Хори в последний раз увидел друга всей своей жизни Исороку.

Младший брат друга Ямамото, хозяина бани в Нагаоке, оказался в том же поезде. Армейский доктор по службе, он направлялся в Пекин, чтобы руководить армейским медицинским корпусом в Северном Китае. Как только проехали Ханамацу, Ямамото зашел в его купе и болтал с ним более часа о Нагаоке и прочих подобных вещах в своей обычной манере. Конечно, в тот момент средства массовой информации еще ничего не знали о Пёрл-Харборе или о том, что вот-вот разразится война; и, только приехав в Пекин и услышав эту новость, он понял, что происходило в тот момент.

«Фудзи» прибыл в Миядзима-гучи на следующее утро, в 6.09. В книге Угаки «Сенсороку» есть такие слова:

Услышав от Ямамото о его аудиенции у императора, Угаки записал в своем журнале: «Его величество, как мне конфиденциально сказано, в очень хорошем настроении с того момента, как он определил для себя, что война неизбежна, и на заключительном совещании при императоре первого числа этого месяца он немедленно дал согласие на такое решение. При мудром правителе нет трусливых воинов». Тем не менее сомнительно, чтобы император и в самом деле был в таком «жизнерадостном настроении». В книге «Гавайская операция», подготовленной отделом военной истории Агентства обороны, утверждается, что в конце дня, предшествовавшего этому последнему императорскому совещанию, во дворец неожиданно вызвали Нагано и морского министра Симада и задали им ряд вопросов о положении дел на флоте.

— Похоже, стрела будет окончательно пущена, — сказал император. — Если это произойдет, я уверен — это означает затяжную войну. Сможете ли вы управлять ходом событий согласно плану?

Спросил еще, чего можно ожидать, если Германия выйдет из войны. Отсюда можно сделать вывод — он все еще глубоко озабочен, тот ли курс избрала Япония.

— Всё и все готовы, — ответил Симада, — и ждут приказа императора… Верю, что мы выиграем эту войну, какие бы трудности ни пришлось преодолеть. Что касается Германии, мы не возлагаем на эту нацию больших надежд. Уверен, что как-нибудь справимся, даже если она выйдет из конфликта.

Этот ответ Симада объяснял тем, что не хотел нарушать образ мыслей императора за день до того, как тому принимать окончательное решение. Однако странно тогда, зачем — если на Германию нельзя положиться — так необходимо прежде всего заключить Трехсторонний пакт. И наверное, куда более непочтительно говорить императору полуправду, если боишься «нарушать образ мыслей». Так что можно понять, почему Ямамото называл своего одноклассника «льстивым купцом».

Существует и заметный раскол между мнением Угаки: «При мудром правителе нет трусливых воинов» — и Ямамото: «…остается единственная возможность — чтобы император принял личное решение…»; Ямамото (об этом свидетельствует его приказ: самолеты, которым приказано атаковать Пёрл-Харбор, должны вернуться, если вдруг будет достигнут прогресс на переговорах в Вашингтоне) до самого конца питал слабую надежду, что войны удастся избежать.

В письме Хори Тейкичи от 6 февраля 1941 года Ямамото выразил несогласие с назначением Угаки начальником штаба Объединенного флота; изложил свои взгляды на назначения в ряде других случаев. И все-таки судьба распорядилась так, что в решающие моменты рядом с ним оказывалось немного людей, даже среди доверенных подчиненных, которые действительно понимали, как он воспринимает происходящее. По сути, он чувствовал себя покинутым. Вернувшись на «Нагато» из Токио, он в тот же день пишет Чийоко:

Последние несколько строк более подобают страдающему от несчастной любви школьнику, чем адмиралу; они просто показывают его сильное стремление поделиться своим одиночеством, не заботясь о внешней форме, с женщиной, которую так давно знал.

Покинув гавань на Курилах, флот Нагумо взял курс 97° и двинулся в восточном направлении; в точке 165° западной долготы и 43° северной широты он изменил курс до 145° и теперь приближался к Гавайям с севера, образуя, если смотреть на карту, стрелу, направленную вниз. Команды промерзли до костей от непрекращающихся плотных туманов, без каких-либо проблесков солнца, но 5 декабря корабли покинули холодные, мрачные воды севера Тихого океана и вошли в более спокойные и постепенно теплеющие просторы. Один из неисчислимых источников беспокойств в этом рейде, влиявших на работу ударной группы, для штаба Объединенного флота во Внутреннем море и морского генерального штаба — погода. Статистика за предыдущие десять лет показывала, что в северной части Тихого океана, где должна плыть группа, на декабрь приходится семь спокойных и двадцать четыре штормовых дня. Возможности спокойной дозаправки в открытом море Тимиока, начальник Оперативного отдела морского генерального штаба, оценивал как пятьдесят на пятьдесят. К счастью, флот сопровождался в продвижении на восток фронтом высокого давления, вторгшимся в океан из Сибири, и море оставалось спокойным до 3 декабря. «Фронт высокого давления с небес!» — не раз отмечал Ямамото, просматривая погодные условия.

6 декабря «Тохо-мару», «Тоеи-мару» и «Ниппон-мару» 2-го отряда снабжения по завершении своей миссии просигналили: «Мы молимся за ваш успех!» — и, эскортируемые эсминцем «Касуми», развернулись на запад и отправились домой.

Другая проблема — возможность встречи судов третьих стран. Одной из причин, почему, несмотря на трудности дозаправки в море, выбран северный маршрут, стало то, что американские патрульные самолеты не совершали полетов над северной частью острова, что, само собой, создало удобное отверстие в сети. В начале года, когда казалось, что о Гавайской операции прознали американцы, их патрули стали следить за всей периферией Оаху, но в апреле или мае по необъяснимым причинам они ослабили наблюдение за северной половиной. (Крайне циничный наблюдатель мог бы сделать поспешный вывод, что это специальная ловушка, устроенная Америкой, чтобы заманить японский флот; но это абсурд.)

Еще одна причина — этот маршрут самый удаленный от путей, которыми следовали торговые суда в Тихом океане. И все равно морской генеральный штаб по-прежнему считал, что вероятность обнаружения пятьдесят на пятьдесят. Произойди такое — и смысл налета утерян; существовала даже возможность, что беспорядочная схватка в открытом море произойдет до «дня икс» и при этом ударной группе придется обороняться.

Приказы Ямамото на такой случай предельно строги: контратаковать имеет право только подразделение, подвергшееся нападению; другие части не позволяют втянуть себя в военные действия. В действительности 6 декабря силы Нагумо заметили проходивший мимо корабль третьей страны. Командование ударной группы следило за движением этого торгового судна с высшей степенью напряженности. Покажи оно какие-нибудь признаки того, что передает кому-то по радио информацию о передвижении ударной группы, — очутилось бы на дне морском. Корабль, однако, вероятно, посчитал, что флот Нагумо занят учениями (а может, и догадался о его цели и боялся просигналить о своей находке), потому что скоро исчез из виду, и ничего не произошло.

Беспокоил и вопрос, будут ли основные силы американского флота на якоре в Пёрл-Харборе в «день икс» — 8 декабря. Единственная гарантия — для американского флота обычно находиться в гавани с субботы до воскресенья для отдыха и ремонта. Здесь все зависело от противной стороны. Вот почему основные критики операции окрестили ее аферой. Сведения об американском флоте представляли исключительную важность, а доклады информаторов из японского консульства в Гонолулу через Токио поступали на флот Нагумо каждый день.

Среди японских шпионов в Гонолулу ведущая фигура — чиновник министерства иностранных дел, по имени Моримура Тадаси. Моримура (настоящее имя Йосикава Такео), вольноопределяющийся на флоте, покинул службу по болезни и наслаждался жизнью у себя дома в Мацуяме, когда его вызвали в Токио: он стал служить в 3-м управлении (разведка) при морском генеральном штабе неполный рабочий день. В марте того же года ему поменяли имя на Моримура Тадаси и отправили в консульство на Гавайи.

Иосикава опубликовал детальный отчет о своей шпионской деятельности. Ему пришлось среди прочего мыть посуду в офицерских клубах, выдавая себя за безработного филиппинца; прихватив с собой гейшу, он совершил обзорную экскурсию на самолете, чтобы рассмотреть Пёрл-Харбор сверху; прятался на плантациях сахарного тростника. В результате его информация, в высшей степени аккуратная, содержала сведения о точном положении и методах стоянки на якоре в гавани американских кораблей. Помимо этих докладов Моримуры, которые поступали через станцию связи номер 1 в Токио, командование ударной группы постоянно получало прямые сообщения от частных коммерческих станций в Гонолулу.

Частные объявления, которые передавались по радио, нередко содержали такие внешне безобидные фразы, как «пропала немецкая овчарка, по имени Майер…» или «китайский ковер, почти новый…». Под немецкими овчарками, китайскими коврами и т. д. подразумевались авианосцы и другие боевые корабли в Пёрл-Харборе; радиовещание организовал и финансировал генеральный консул в Гонолулу.

7 декабря корабли «Киокуто-мару», «Тенио-мару» и «Сикоку-мару» 1-го отряда снабжения покинули флот, выполнив свою миссию. Другие суда ударной группы, которым приходилось подстраиваться под медленный ход танкеров, сумели поднять скорость. Они сменили курс, двинувшись строго на юг, и перешли в состояние «готовность номер один» и на боевой паек, когда Гавайи через Токио передали сообщение, которое начиналось словами: «Невада, Пенсильвания, Аризона, Калифорния, Теннесси». Отсюда с большей или меньшей степенью уверенности следовало, что в «день икс» все линкоры Тихоокеанского флота США будут находиться в Пёрл-Харборе.

Отплытие «Лексингтона» к тому же подтвердило факт, что на якоре в гавани не останется ни одного авианосцу к очевидному огорчению тех экипажей, которые отвечали за атаки на авианосцы. Конечно, более важным было возникшее подозрение: простое ли совпадение, что оба американских авианосца, «Лексингтон» и «Энтерпрайз», покинули порт в одно и то же время, — это противоречило уже сложившемуся на выходные дни порядку.

Тем не менее эти тревоги рассеялись одна за другой и уступили место разговорам о «божественной помощи». Помощь это небес или нет, тут требуется более тщательный анализ, но фактом остается, что (как Ямамото, со своей любовью к риску, сформулировал) Японию «ожидала удача» во всех отношениях. Радиограмма главнокомандующего послана с флагмана Объединенного флота. «Судьба империи зависит от исхода этой операции, — говорилось в ней. — Каждый моряк должен целиком отдать себя выполнению порученной задачи». Это обращение очень напоминает то, что выпущено от имени адмирала Того перед битвой в Японском море. Как вспоминал административный офицер Ватанабе, идея пришла в голову начальнику штаба Угаки, пока он сидел в туалете; Угаки настаивал, что его предшественник уже сказал все, что возможно в таких случаях.

Тут же на мачте флагмана ударной группы подняли сигнальный флаг «DG». Он имел тот же смысл, что и флаг «Z», который развевался на «Микасе» тридцать шесть лет назад, а послание вице-адмирала Нагумо было совершенно идентично тому, которое прозвучало в битве в Японском море: «От этого сражения зависит будущее империи. Все моряки обязаны сделать все возможное».

Нагумо окончил Морскую академию на четыре года позже Ямамото. Первоначально у него, специалиста по торпедам, было мало опыта в области авиации. В этой связи, возможно, от него ждали слишком многого, когда его, командующего 1-м воздушным флотом, назначили командиром ударной группы для налета на Гавайи. Будучи начальником отдела в морском генеральном штабе, он часто конфликтовал с Инуэ Сигейоси по поводу пересмотра приказов морского штаба. Как мы видели ранее, он называл Инуэ дураком и как-то угрожал пропороть ему живот ножом. Однако весь этот шум оказался бравадой, — Нагумо по натуре был весьма слаб.

Всего лишь в апреле этого года его поставили на должность командующего 1-м воздушным флотом; а через каких-то восемь месяцев он оказался вовлеченным в Гавайскую операцию с возложением на него невероятной ответственности. Из-за охватившего его напряжения он просыпался по ночам и часто вызывал подчиненных в свою каюту еще до рассвета, чтобы узнать их мнение о каком-нибудь пустяке, который его в данный момент занимал.

Одним из пострадавших от нервозности Нагумо стал Фучида, которого посреди ночи разбудил вестовой — главнокомандующий хочет его видеть. Как только он вошел в едва освещенную каюту, Нагумо в состоянии крайней тревоги сообщил ему, что похоже, что эсминец в хвосте колонны преследует американская субмарина. Что, по его мнению, следует делать?

— Если это правда, — раздраженно объяснял потом Фучида, — ему следовало принять соответствующие меры. Можно понять, если бы он стал советоваться с начальником штаба, но для главнокомандующего вызывать командира эскадрильи и спрашивать его о таких вещах просто глупо…

Как рассказывает начальник штаба Кусака в своей книге «Объединенный флот», Нагумо сказал ему:

— Как вы думаете, Кусака, правильно я сделал, согласившись взяться за эту работу? Мне бы тут же встать и отказаться. Ну а так я здесь, но черт его знает, сумею ли справиться. Как вы думаете? Это уже потом Нагумо стал самоуверенным; а в описываемый период все еще, по рассказам, шел в бой с неохотой и опаской, как тот, кто «идет по пятам за тигром».

Тем не менее в ночь на 7 декабря Нагумо и другие офицеры ударной группы обрели то особое состояние спокойствия, которое часто предшествует великим предприятиям. Небо было облачным, дул сильный северо-восточный ветер. Пока флот двигался на юг при свете луны, изредка выглядывавшей сквозь облака, авианосцы повернули на пятнадцать градусов. Каждый раз, когда полетная палуба кренилась, шины самолетов с полными баками и превышенной бомбовой нагрузкой вздувались, готовые лопнуть. На одной из бомб, уже погруженной в самолет, кто-то написал мелом: «Первая бомба в войне с Америкой».

Последние разведданные, поступившие из Токио, содержали следующие новости:

Последнее предложение добавил Томиока Садатоси — чтобы поднять дух офицеров и матросов в самый канун войны.

8 декабря в 12.40 (японское время) первая атакующая группа заняла позиции на «Акаги». В течение всего времени плавания ударная группа жила по токийскому времени, не переводя часов, и постепенно дневная жизнь экипажей оказалась расфазированной. Поэтому по часам была все еще глубокая ночь, когда экипажи позавтракали красным рисом с окасиратсуки (морской карп, приготовленный с головой и хвостом) и с умиротворяющим чувством завершенности вышли на палубу.

В водах к северу от Гавайских островов близился рассвет, когда поступил приказ на взлет всем самолетам — пропеллеры завертелись в унисон. Приказ пришел в 1.30. Шесть авианосцев встали против ветра. Как только регулировщики взлета взмахнули своими зелеными лампами, первый самолет на каждом авианосце сбросил тормозные кольца и оторвался от полетной палубы, оставляя за собой струю пламени, которая сбивала с ног уставших механиков.

Первым покинул «Акаги» «Зеро», пилотируемый командиром первой волны Итайей Сигеру. Все самолеты были так перегружены при взлете, что, покидая полетную палубу, заметно устремлялись вниз, будто собирались нырнуть в море перед тем, как взмыть в небо. Остававшиеся на кораблях провожали их взглядами — машут кепками, на глазах слезы. Первая атакующая волна, состоявшая из 183 самолетов (шесть из 189 не смогли взлететь из-за аварий или поломок двигателей), взлетела с шести авианосцев в течение 15 минут. На хвосте у ведущего — самолета Фучиды — отличительные желтые и красные отметки. Через тридцать минут после взлета и после того, как 183 самолета выключили свои габаритные огни, на востоке появилось огромное солнце. Самолеты летели к Пёрл-Харбору, который где-то в двухстах милях отсюда.

После интенсивных тренировок, которые с лета проводились в заливе Кагосима, у Фучиды осталось немного забот в отношении технической готовности его команды. Что его больше беспокоило, так это время атаки: дело в том, что первая бомба должна быть сброшена ровно в 3.30, через тридцать минут после того, как японский ультиматум вручен американскому правительству в Вашингтоне. Первым над Пёрл-Харбором появился морской самолет-разведчик с «Чикумы», крейсера, посланного впереди ударной группы. Примерно через полтора часа после взлета, пока Фучида вглядывался в поисках первых признаков острова Оаху, его радист принял доклад разведчика с «Чикумы».

Перечисляя корабли на якоре в Пёрл-Харборе и их расположение, он также передал детали о погоде: «Направление ветра 80°, скорость 43 фута, облачность 70 процентов, высота облаков 5500 футов». Вскоре после этого через разрывы в облаках Фучида увидел прямо под собой длинную линию волнорезов — Кахуку-Пойнт на северной оконечности Оаху — и сделал правый поворот.

Одна из наиболее важных обязанностей командира атакующей группы — сделать выбор: предпринять внезапную атаку или вести фронтальное наступление. Если противник все еще ничего не подозревает и внезапная атака возможна, первыми вниз ринутся торпедоносцы до высоты тридцать футов и выпустят торпеды на стоящий на якоре американский флот. Если враг уже приготовился и ждет их, так что необходима фронтальная атака, — пикирующие бомбардировщики капитана 2-го ранга Такахаси выйдут вперед и выведут из строя авиацию противника на земле и зенитные батареи, перед тем как в дело вступят другие части ударной группы.

При фронтальной атаке дым от бомбежки закроет корабли на рейде, усложняя условия для действий торпедоносцев и горизонтальных бомбардировщиков. Поэтому предпочтительнее внезапная атака, — если она вообще возможна.

Фучида должен был подать сигнал выстрелом из пистолета «верей»: один выстрел означает внезапную атаку, два — фронтальное нападение. Пока он летел, возглавляя всю группу, к западному побережью острова, он поручил через переговорную трубу своему пилоту лейтенанту Мацузаки, сидевшему на переднем сиденье:

— Мацузаки, внимательно следи за небом над Пёрл-Харбором слева — могут появиться истребители противника.

Над Пёрл-Харбором небо ясное, гавань покрыта легкой дымкой — мирное воскресное утро. Фучида в бинокль рассматривал картину с высоты более трех тысяч метров, но увидел лишь мачты вначале одного, затем другого, третьего американского боевого корабля; нигде ни на судах, ни на берегу незаметно никаких признаков тревоги. Фучида улыбнулся: все — внезапная атака! Взял в правую руку пистолет, поднял над головой и одним выстрелом отдал приказ. Часы показывали три минуты четвертого.

В этот момент различные эскадрильи должны рассыпать обычный строй, в котором летели, и образовать боевой строй, чтобы начать атаку. Эскадрилья торпедоносцев капитана 2-го ранга Мураты приняла сигнал и начала снижаться. Группа пикирующих бомбардировщиков Такахаси тоже увидела сигнал и стала набирать высоту. Предстояло подняться до четырех тысяч метров и быть готовыми к резкому снижению. Однако истребители сопровождения капитана 2-го ранга Итайи не увидели сигнала; быстроходным истребителям «Зеро» трудно держать скорость 230 километров в час, с которой летели другие группы, поэтому, а также, чтобы вести наблюдение, они прочесывали небеса справа налево и облетали колонну с головы до хвоста.

Так получилось, что в момент подачи сигнала истребители находились в трех-четырех километрах и почти на семьсот метров выше самолета Фучиды. «Какого черта они там делают?» — подумал Фучида. Произвел еще один выстрел, уже специально для истребителей. Заметив в небе черный дымный хвост, эскадрилья Итайи наконец-то догадалась, что надо занять свое место в боевом распорядке.

Однако, к сожалению, эскадрилья пикирующих бомбардировщиков Такахаси (как говорит Фучида, «этот дурак Такахаси, у него в голове не все в порядке»), увидев это, приняла сигнал за приказ приступить к фронтальной атаке. Считая, что его тем самым назначили возглавлять атаку, Такахаси, не поднимаясь до намеченной высоты, резко бросил все пятьдесят бомбардировщиков под своей командой в пике. Видя это, заволновался Мурата из эскадрильи торпедоносцев. Решив не дожидаться, пока пикирующие бомбардировщики нанесут удар, он также поспешно повел самолеты под своей командой резко вниз до малых высот. Видя, как они уходят, Фучиде пришлось в 3.19 — за пять минут до положенного времени — обернувшись к радисту на заднем сиденье, дать приказ «то-ренсо!».

«То-ренсо» означает повтор одного слога, «то», — сигнал для всех самолетов начать атаку. Схватившись за ключ на панели радиопередатчика, радист начал беспрерывно отстукивать один и тот же слог: «то», «то», «то», «то», «то»…

Так в 3.25 утра 8 декабря по японскому времени с первой 250-килограммовой бомбой, сброшенной пикирующими бомбардировщиками Такахаси на Уилер-Филд, началось Гавайское сражение, которое вела лишь атакующая сторона.

Вечером 7 декабря Ямамото, как обычно, играл в шоги с офицером штаба Ватанабе на борту флагмана «Нагато», стоявшего на якоре в Хасирадзиме. Обычно их игра заканчивалась после того, как Ямамото выигрывал четыре раза подряд, но очень редко Ватанабе удавалось выиграть несколько партий подряд. Это, как правило, случалось, когда приближался фронт низкого давления; возможно, Ямамото относился к людям такого типа, которые реагируют на изменение погоды. В тот самый вечер, однако, игра кончилась раньше, чем обычно, потом Ямамото и штабные офицеры приняли душ и разошлись по своим каютам.

Некоторым удалось поспать два-три часа, другие вообще не могли заснуть, но вскоре после полуночи почти все вновь собрались небольшими группами в оперативной комнате. Вахтенным офицером в то время был Сасаки Акира.

Все четыре стены оперативной комнаты увешаны огромными картами Тихого океана и отдельных зон в водах Юго-Восточной Азии. На столе большой глобус и ряд других карт, на маленьком столе — папки с оперативными приказами и данными радиообмена.

Ямамото сидел неподвижно, с закрытыми глазами, в складном кресле перед большим столом в глубине комнаты.

Пришла новость о высадке на Кота-Бару, потом об успешном десанте в Батаане на Филиппинах. Затем наступил долгий, мучительный период ожидания; время тянулось бесконечно. Тяжелая тишина воцарилась в оперативной комнате; все молчали; слышался только шелест — кто-то перебирал сообщения в папках — да иногда скрип карандаша.

Через проход — радиорубка, кабель шел к приемнику на столе в оперативной комнате, так что все слышали напрямую поступавшие сообщения. Наконец старший штабной офицер Куросима негромко сказал:

— Вот-вот начнется — в любой момент, — и взглянул на часы на переборке.

Волнение пробежало по комнате. В этот момент вбежал радист и крикнул вахтенному офицеру:

— Сэр, многократный сигнал «держи к ветру»! Сасаки обернулся к главнокомандующему.

— Как вы слышали, сэр, — доложил он, — сообщение отправлено в три девятнадцать.

Ямамото открыл глаза и кивнул; рот его тронула грустная улыбка.

— Вы приняли это сообщение напрямую с самолета? — спросил он радиста.

Радиорубка «Нагато» действительно принимала сигналы «то» напрямую с небес над Оаху.

— Прямой прием? — переспросил Угаки. — Отличная работа!

Молодой радист покраснел от похвалы, отдал честь и умчался из комнаты.

И тут стали поступать донесения от атакующих подразделений: «Внезапная атака принесла успех!», «Корабли противника торпедированы: отличные результаты!», «Хикам-Филд атакован: отличные результаты!».

В то же самое время радио в оперативной комнате улавливало напрямую огромное количество незакодированных радиограмм с американской стороны. Как вспоминает Угаки в своей книге «Сенсороку», это отрывистые короткие радиограммы: «SOS! Атакован бомбардировщиками джапов…»; «Оаху атакован пикирующими бомбардировщиками джапов с авианосца…». Когда Ямамото услышал одну из них: «Джап — это действительно вещь», — короткая усмешка была его реакцией.

Ровно через час после первой волны вторая атакующая группа, ведомая капитаном 2-го ранга Симазаки Сигеказу, состоявшая из 170 самолетов, вторглась в небо над Пёрл-Харбором и достигла значительных результатов, перед тем как удалиться. К тому времени, когда рассвет забрезжил над заливом Хиросима, количество докладов, поступавших в оперативную комнату «Нагато», стало неуклонно уменьшаться.

С любой точки зрения рейд имел огромный успех, и штабисты не могли скрыть ликования; один Ямамото оставался погруженным в явную депрессию. Погода чудесная, день спокойный и теплый. В то утро главнокомандующий и его офицеры сидели вместе за завтраком. Среди штабистов слышался смех, все необычно разговорчивы. Покидая стол в конце завтрака, Ямамото подозвал к себе Фудзии Сигеру.

— Как вы знаете, — заговорил он, — правительство уверяет, что сократило время между вручением ультиматума и началом атаки до тридцати минут. Полагаю, министерство иностранных дел сделало все, что подобает в таком случае. Из телеграмм, которые поступили на данный момент, явствует, что атакующая сторона соблюдает условия сделки. Но есть опасность, что кто-то ошибся, и потом станут говорить — это подлая атака. Не торопитесь, но держите в памяти и проведите тщательную проверку.

— Уверен, что все в порядке, — ответил Фудзии, — но я тщательно проверю.

В 8.30 утра командиры и начальники штабов частей, остававшихся в Хасирадзиме, прибыли на борт «Нагато» для анализа ситуации и оценки достигнутых результатов. Собранные вместе, полученные до сих пор сообщения позволяли предположить, что все боевые корабли на якоре в Пёрл-Харборе выведены из строя. Однако, допуская, что одни и те же повреждения зафиксированы несколькими самолетами, офицеры штаба снизили это число до величины, представлявшейся наиболее разумной, и обратились к Ямамото, желая узнать его мнение. Ямамото посоветовал им дать еще более осторожную оценку нанесенного противнику ущерба. Тогда они уменьшили цифру на 60 процентов; в результате в 20.45 появилось объявление морского отдела императорского генерального штаба:

В действительности потоплены четыре американских линкора и три серьезно повреждены, еще один получил средние повреждения; главные силы Тихоокеанского флота в Пёрл-Харборе уничтожены. 18 декабря, десятью днями позже, императорский генеральный штаб сделал дополнительное объявление по поводу ущерба, нанесенного в результате Гавайской операции. На этой стадии сообщениям морского отдела императорского генерального штаба верила даже американская сторона.

8 декабря станция номер 1 начала радиовещание с выпуска специального бюллетеня новостей в 6.00 утра. Снова и снова зачитывалось совместное коммюнике морской и сухопутной групп императорского генерального штаба:

В 11.45 передан императорский рескрипт об объявлении войны, а в 13.00 поступило первое сообщение о военных действиях флота. Объявление из четырех пунктов начиналось так:

В тот день подготовкой утренних новостей к эфиру занимался Татено Морио, чье имя стало хорошо известно впоследствии, когда он взял на себя императорское радиовещание, объявившее 15 августа 1945 года о конце войны. Насколько он помнит, в новостях того дня имя главнокомандующего Объединенного флота не упоминалось. Не найти имени Ямамото и в объявлении императорского генерального штаба. И все-таки даже не делалось попыток скрыть тот факт, что он — главнокомандующий, и большинство японцев об этом знали. Не стоит сомневаться в том, что и императорский флот, и само имя Ямамото в тот день обрели новое значение в умах общества.

Широкая общественность слушала эти новости с крайним возбуждением и душевным волнением. То же относится и к большинству интеллектуалов; такие писатели, как Токуда Сусеи, Такамура Котаро, Мусанокодзи Санеацу, Нагайо Йосиро, Муро Сайсей, Ито Сизуо и Ито Сеи, — личности, считавшиеся более всего отдаленными от «ура-патриотов», — также выражали свои чувства словами, которые вовсе не обязательно диктуются приспособленчеством. Некоторые, правда, своим поведением свидетельствовали более или менее полное безразличие, и среди них Нагаи Кафу, который в своей «Данчотеи Ничийо» писал:

Запись от 11 декабря здесь же содержит следующий пассаж:

В музыкальной записи 8 декабря коротковолновая радиостанция NHK передавала Пятую симфонию Бетховена, все время прерывавшуюся объявлениями: «Императорский флот наконец вступил в действие!» Такого рода объявления, должно быть, особенно неприятны людям типа Кафу; все же подбор музыки и выражение «наконец» позволяют предположить, что кто-то на радиостанции NHK имел по крайней мере реальное представление о внутреннем мучении, с каким флот вступил в войну с Соединенными Штатами.

Видя, что война идет почти так, как запланировано, основная часть флота во Внутреннем море прервала телефонную связь с Токио через Куре и в полдень восьмого числа снялась с якорей в Хасирадзиме.

После наступления темноты флот в составе тридцати судов — за флагманом «Нагато» следовали линкоры «Мутсу», «Фусо», «Ямасиро», «Исе» и «Хуига», авианосец «Хосо» и отряд эсминцев 4-й эскадры эсминцев — прошел через свободный от мин восточный фарватер канала Бумго и поплыл на юг с официальной целью встретить и прикрыть ударную группу.

В действительности получилось весьма странное путешествие. Огромный флот израсходовал немало драгоценного топлива, дойдя до линии Бонин, и при этом «Хосо» и три эсминца временно отстали от основной группы и чуть не наскочили на американскую подводную лодку. В конце концов, не достигнув ничего существенного, флот на утро пятого дня, 13 декабря, вернулся на свою стоянку во Внутреннем море.

Видимо, разговоры о встрече и прикрытии ударной группы просто предлог; что в самом деле поставлено на карту, так это, мягко говоря, мораль медали. Ямамото и его офицерам штаба простое стояние в Хасирадзиме принесло бы медаль «За выдающиеся заслуги», а простым матросам прогулка вокруг Внутреннего моря без участия в боевых действиях — ничего. Кто бы ни предложил эту идею, очевидно, тут еще один случай, когда сердце Ямамото — его беспокойство о своих подчиненных — сыграло свою роль.

Примерно тогда же, когда основные силы отплыли из Хасирадзимы, ударная группа Нагумо завершила свою атаку на Гавайи и находилась уже на пути домой. Фучиде поручили сделать так, чтобы Тихоокеанский флот США оказался неспособен покинуть Пёрл-Харбор в течение шести месяцев, — к этому времени Япония надеялась обеспечить себя нефтью в Юго-Восточной Азии; Фучиде следовало своими глазами убедиться в итоговых результатах, достигнутых этой атакой. Даже после того, как большинство самолетов первой и второй волн вернулись на свои авианосцы, он оставался в небе над Оаху, скользя взад и вперед за облаками на своем одиноком самолете и наблюдая, что происходит внизу.

Пелена черного дыма закрывала все объекты — трудно получить четкую картину, но наверняка потонул один линкор класса «Аризона»; остальные внешне, как минимум, оставались на плаву, хотя, поскольку гавань мелкая, трудно понять, на плаву конкретный корабль или нет.

Фучиду не покидало опасение встретить американские истребители — для него это означало бы конец, но никто не появился. В хвостовой части фюзеляжа у него большая пробоина от шрапнели зенитной артиллерии, а две трети кабелей управления повреждено, но он провисел в небе над Пёрл-Харбором около трех часов, придя к заключению, что фактически четыре линкора потоплены и четыре серьезно повреждены. Затем вместе с остававшимися при нем истребителями второй волны атаки он вернулся на авианосец «Акаги».

Когда он вернулся, офицер штаба авиации Генда и те подчиненные Фучиды, которые прибыли до него, бросились к нему и стали наперебой докладывать и расспрашивать его, но на ответы у него не оказалось времени — его тут же вызвали на командный мостик. Там его с нетерпением ожидал главнокомандующий Нагумо и на него обрушился град вопросов: как идут дела; встретились ли вражеские истребители; как он считает, может ли авиация противника контратаковать?

Фучида, командир эскадрильи на «Акаги», полагал, что прежде всего он обязан доложить командиру корабля, но капитан показал глазами на Нагумо; Фучида повернулся к нему и доложил следующее. По крайней мере четыре линкора потоплены и четыре серьезно повреждены; можно считать, что эти восемь кораблей выведены из строя, как, минимум, на шесть месяцев. Авианосцев в гавани нет, возможности контратаки противника не следует исключать, но сухопутные аэродромы на Оаху — правда, бушующее над ангарами пламя усложняет оценку, — как видно, в основном потеряли боеспособность: за три часа, пока кружил над районом налета, он не встретил ни одного истребителя.

Нагумо так приятно было это слышать, что ко всему дальнейшему он проявил мало интереса.

— Предположим, мы проведем еще одну атаку, — обратился к Фучиде начальник штаба Кусака. — Какие, по вашему мнению, цели следует поразить?

— Может быть, линкоры противника потоплены, но они покоятся на мелком дне залива, и я уверен — американцы немедленно начнут спасательные работы. Думаю, нашей следующей целью должны стать арсеналы, ремонтные сооружения американских войск и цистерны с горючим.

Этот ход мыслей близок к тому, как размышлял один американский моряк, приехавший в Японию после войны:

— Не понимаю, почему Япония не воспользовалась возможностью уничтожить военные заводы и цистерны с горючим на Гавайях. База в Пёрл-Харборе, на отдаленном острове, всегда переживала трудности со снабжением — горючим и другими материалами. Но эти сооружения остались нетронутыми, и Америке удалось исключительно быстро оправиться от удара.

Ямамото, штаб Объединенного флота, да и сам флот Нагумо с самого начала смирились с мыслью, что в ходе Гавайской операции придется потерять не менее половины авианосцев. Но фактически потеряли двадцать девять самолетов с пятьюдесятью пятью членами экипажей на борту; сам флот, можно сказать, только поцарапало. Подойди авианосцы к Оаху насколько возможно ближе (но так, чтобы не сесть на мель) и предприми новую атаку — истребители одновременно защищали бы и атакующие части, и авианосцы, а Тихоокеанский флот практически был бы выведен из строя.

Фучида сам выдвинул это предложение, но ни главнокомандующий, ни начальник штаба не дали однозначного ответа. Его поблагодарили за хорошую работу, попросили отдохнуть, и он покинул мостик.

Контр-адмирал Ямагучи, командир 2-й эскадры авианосцев, находившийся на борту «Хирую», поднял сигнал «Готов к второй атаке!». Это явилось косвенным приглашением к действию, и Фучида автоматически посчитал, что будет дан приказ к второй атаке. Он принял необходимые меры и ел в корабельной офицерской столовой, когда по внутренней связи пришел приказ: «Все самолеты, кроме истребителей, убрать в ангары!» Посчитав это странным, он поднялся на палубу и взглянул на флаг: флот уже плыл на север. И снова ему подумалось, как он потом вспоминал: «Какой чертовщиной они там занимаются?!»

Чтобы понять непосредственную причину этой неспособности действовать, возможно, следует рассмотреть сами личности Нагумо и Кусаки. Если, однако, посмотреть глубже, станет понятно, что причина, скорее, просто в натуре японских моряков. Среди бывалых моряков, особенно служивших на флоте, существовала тенденция — возможно, это относится не только к Японии — испытывать неприязнь, может быть подсознательную, к боевым действиям на суше и против баз горючего. А еще — аллергию на приближение к берегу, кроме тех случаев, когда корабль входит в порт. Боевой дух флота, даже в повышенной степени, был устремлен против вражеского флота в целом. Как в своем обращении к флоту Угаки не мог избавиться от воздействия слов адмирала Того, так и призрак человека, уничтожившего русский флот в битве в Японском море, вечно стоял перед ним, застилая путь. И даже Ямамото, вероятно, не исключение из этого правила, поскольку и он в конце концов отверг предложение командования Объединенного флота провести вторую атаку.

На борту «Нагато» разгорелся ожесточенный спор между штабными офицерами: новость — флот Нагумо уже возвращается домой. Неожиданно достигнуты великолепные результаты, враг — в замешательстве. Операция нацелена на «уничтожение» и достижение результата «в первый же день», — значит, логично повторить атаку, чтобы получить еще более определяющие результаты. Почти все офицеры штаба, кроме офицера штаба авиации Сасаки, единодушны в мнении — вторая атака необходима. Говорят, однако, что возразил Ямамото:

— Нет, постойте! Здорово, безусловно, если она окажется успешной. Но даже взломщик колеблется, стоит ли возвращаться в ограбленный дом. Я оставил бы это на усмотрение командира ударной группы. Если уж человек намерен что-то сделать, — продолжал он, — он это сделает без подсказки. Нагумо не хочет этого делать, потому что его подгоняют издалека. Думаю, у Нагумо просто нет желания.

Короче, предложение второй атаки не принято. Одно объяснение, конечно, состоит в том, что Ямамото (об этом позже с глубоким почтением часто вспоминали штабные офицеры) очень внимателен к психологии своих подчиненных, которые в данный момент в бою. Для второй атаки есть два объекта: наземные сооружения на Гавайях и авианосцы, которые избежали уничтожения, потому что их местонахождение неизвестно. Последние, несомненно, представляли опасность, но для Ямамото, размышлявшего категориями «уничтожения», в высшей степени нетипично бояться их на этом этапе. Что касается первой цели (сюда входят и боевые действия против цистерн с горючим), можно подозревать, что он об этом не так беспокоился, как мог бы. Таким образом, приказ Объединенного флота, посланный по радио, гласил: «На обратном пути ударной группе, если позволят условия, нанести удар по Мидуэю и вывести его из строя раз и навсегда».

Флот Нагумо проигнорировал этот приказ под предлогом плохой погоды. Отдельный отряд, имевший задачу вывести из строя Мидуэй и состоявший из эсминцев «Усимо» и «Сазанами», вышел из Татейямы 28 ноября совершенно независимо от ударной группы и направлялся к месту атаки; да и не было в то время какого-либо объекта, требовавшего применения силы большей, чем уже посланная, если распорядиться ею разумно. Как говорит Йосида Тосио, бывший офицер разведки морского генерального штаба, Нагумо оскорбило это задание.

— Все равно что попросить юного борца-сумоиста, который только что победил великого чемпиона, по дороге домой купить немного овощей на ужин, — так отреагировал Нагумо.

Помимо ударной группы Нагумо, в Гавайской операции принимал участие отряд подводных лодок, посланный вперед, чтобы занять секретные позиции вблизи Оаху, вечером 7 декабря. В отряд входили пять «подводных лодок-москитов», которые запускались с «И-16», и четыре подобные субмарины — они должны были привлечь внимание по обе стороны фронта. Девять человек в них погибли; они награждены особым продвижением — на два звания, их имена официально объявлены в приказе по морскому министерству 6 марта следующего года.

Эти карликовые субмарины особо рассматривались в литературном труде, озаглавленном «Морской флот» и составленном Иватой Тойоо (опубликован во время войны) и в военных мемуарах Сакамаки Казуо, чья москитная подлодка из-за погрешностей гироскопа оказалась на берегу Оаху, — этот человек стал первым японским военнопленным. Вначале Ямамото не разрешал использовать эти субмарины на Гавайях по причине их неизвлекаемости. Однако, по искренней просьбе самих членов экипажей, их переделали, увеличили диапазон действия, сделав тем самым их спасение возможным, по крайней мере теоретически, и тогда решили использовать. Однако в действительности ни одна из пяти не вернулась на подлодки-матки, а их миссия не дала почти никаких практических результатов. Когда Ямамото услышал, что никто из экипажей подлодок не вернулся, он, как свидетельствуют, помрачнел и произнес:

— Никогда бы не послал, зная, что одной авиацией мы достигнем столь многого.

9 декабря на борту «Нагато», плывшего к югу от побережья Сикоку, Ямамото узнал, что Британия и Америка объявили войну Японии. В полдень того же дня командование «Нагато» получило сообщение: подводная лодка обнаружила два британских боевых корабля, направлявшихся на север со скоростью четырнадцать узлов, в Южно-Китайском море, в точке посредине между островами Поуло-Кондор и Анамбас.

Снова атмосфера в оперативной комнате накалилась. Ранее было известно, что два линкора, которые Британия послала на Дальний Восток, базировались в Сингапуре, но морской генеральный штаб и сам флот все еще придерживались традиционного представления — в открытом море воевать с линкорами можно, лишь противопоставив им свои линкоры. Ямамото, однако, уверился, что (заимствуя метафору из шахмат) не стоит делать ходы своей королевой только на том основании, что противник играет своей; вступив в войну с Америкой и Англией, Япония не могла себе позволить подобной экстравагантности, — напротив, ей следовало научиться играть пешками. И он решил напасть на два вражеских корабля, используя лишь авиацию с наземных баз.

Таким образом, бой с этими двумя кораблями давал шанс проверить на практике теорию Ямамото — громадные линкоры устарели, а приоритет отдается авиации. Эскадрилья из тридцати бомбардировщиков типа 96 и типа 1 наземного базирования взлетела с аэродрома возле Сайгона, загруженная 500-килограммовыми бомбами (торпед в наличии не оказалось), но не смогла отыскать противника, и с наступлением ночи атаки отменили. Утром следующего дня, 10 декабря, когда «Нагато» и другие суда проходили между Хахадзимой и Кита-Иводзимой в Бонинах, с баз на юге Индокитая поднялась вторая атакующая группа — из восьмидесяти четырех самолетов. Для обнаружения врага и начала атаки требовалось некоторое время; офицеры штаба в оперативной комнате «Нагато» занимались гаданием, каков будет результат; тут Ямамото повернулся к офицеру штаба авиации «А» Миве Йоситаке (много лет с ним служившему и старому авиатору):

— Ну и как, сможем мы потопить и «Ринаун», и «Короля Георга Пятого»? Лично я думаю, «Ринаун» — сможем, а вот что касается «Короля Георга Пятого», — хорошо, если удастся серьезно повредить.

На самом деле эти два линкора британского Дальневосточного флота были «Рипалс» и «Принц Уэльский», но в тот момент японцы все еще считали, что перед ними «Ринаун» и «Король Георг Пятый».

— Нет, сэр, — возразил Мива. — Уверен, что мы сможем потопить и тот и другой.

— Ладно! — Ямамото сразу разгорелся. — Давай заключим пари!

Договорились, что если Ямамото проиграет, то угощает Миву десятью дюжинами бутылок пива, а проиграет Мива — расплачивается дюжиной бутылок.

В отличие от самолетов, базировавшихся на авианосцах, в самолетах типа 96 и типа 1 наземного базирования на борту достаточно места; капитан 2-го ранга Мияучи Сичизо и его люди, отправляясь в атаку, подкрепились консервированным красным рисом, горячим супом из свинины и овощей и другими деликатесами. Заметив справа под собой острова Анамбас, они продолжали лететь на юг и прибыли в точку, в которой — если в течение тридцати минут не будет никаких сообщений об обнаружении противника — их ресурс активности на сегодня исчерпан; в это время летевший впереди самолет-разведчик сообщил по радио эскадрилье бомбардировщиков:

Указанная точка находилась возле Куантана, у полуострова Малайзия; в 13.40 самолеты прибыли на место. Как сообщал пилот первой группы торпедоносцев, два линкора, сопровождавшиеся тремя эсминцами, имели удивительно скучный, серый, грязный цвет, возможно из-за камуфляжа. Пролетая над «Рипалсом» при пуске торпеды, он успел разглядеть краснолицего англичанина в шлеме — тот бешено вращал пулемет, стоявший на палубе.

Взметнулось несколько водяных столбов, обозначив места, где торпеды вошли в воду. Самолет вновь устремился вверх, а корабли уже стали уменьшаться в размерах, когда совершенно неожиданно «Рипалс» изверг столб черного дыма и тут же исчез под волнами.

Штабные офицеры в оперативной комнате «Нагато» были вне себя от радости — получили сообщение о потоплении «Рипалса»; спустя тридцать—сорок минут по внутренней связи услышали голос лейтенанта Сингу, звеневший от волнения: «Второй линкор потоплен!» «Принц Уэльский», самый современный линкор и гордость британского флота, тоже нашел свою гибель.

Если во время атаки на Пёрл-Харбор Ямамото, казалось, был в состоянии почти депрессивном, то на этот раз (вспоминают те, кто находился рядом с ним) радостно улыбался, его щеки пылали от возбуждения. И все же он испытывал противоречивые чувства: ведь если линкоры и правда устарели, как он утверждал, то нет особенной причины для ликования, если два потоплены; во всяком случае, в Пёрл-Харборе, где потоплены четыре, было больше поводов для радости. В любом случае Ямамото испытывал неловкость: застал врага врасплох на Гавайях, а сейчас наземные бомбардировщики — их развитие он сам продвигал — предприняли фронтальную атаку в открытом море, подтвердив тем самым его давно вынашиваемую теорию о превосходстве военно-воздушных сил. И все-таки даже он, несмотря на все свои теории о линкорах и авиации, не избавился полностью от ощущения, что линкоры каким-то образом символизируют мощь страны, которой принадлежат.

— Надеюсь, вы не забыли о десяти дюжинах бутылок, сэр, — напомнил ему Мива.

— Конечно, конечно, — если хотите, пятьдесят дюжин! Пошлите адъютанта, пусть проследит!

— Не удивился бы, если за это вас произвели в бароны или адмиралы флота, — продолжал Мива.

— Только не меня, благодарю вас. А уж захотели бы наградить — попросил бы купить для меня участок в Сингапуре или где-нибудь еще и дать мне заняться моим собственным казино. Заработал бы чертову кучу денег для Японии!

Как упоминалось выше, Ямамото питал безмерную страсть к карточной игре. Это увлечение не всегда способствовало хорошей репутации; говорят, среди тем, которые морское министерство во время войны запрещало упоминать, — тот «факт, что главнокомандующий Объединенного флота весьма искусен в карточной игре».

В полдень 21 декабря, вскоре после того, как японский флот дважды столь решительно продемонстрировал миру превосходство авиации над линкорами, впервые на якоре в Хасирадзиме появился линкор «Ямато», — против строительства его Ямамото энергично возражал.

Детали держались тогда в секрете; «Ямато» был самым крупным линкором в мире: при полной загрузке водоизмещение 72800 тонн; три башни, с тремя пушками каждая; максимальная скорость двадцать семь узлов. Поставить его рядом с «Нагато» и «Мутсу»— те выглядели бы как крейсеры. (И в самом деле: позднее американский патрульный самолет, обнаруживший плывшие рядом «Ямато» и «Мутсу», радировал: «Вижу вражеские линкор и крейсер!»)

Спустя два месяца командованию Объединенного флота пришлось переместить свой флаг на «Ямато»; а через два дня после того, как «Ямато» встал на якорь в Хасирадзиме, через канал Бунго прошел флот Нагумо, вернувшийся в Японию после месячного плавания. Уже было темно, когда флагман бросил якорь в Хасирадзима-Саунд, но Угаки и другие офицеры штаба Объединенного флота отплыли с «Акаги», чтобы выразить свою благодарность и передать поздравления. Ответный доклад, сделанный Нагумо, полон уверенности; а касаясь приказа зайти по пути в Мидуэй, он почти не скрывает своего презрения. Был бы признателен (так он, по существу, заявил), если бы люди, сидящие дома и незнакомые с ситуацией на месте, не вмешивались. Нагумо заявил, что этот приказ вызвал у него серьезное раздражение.

При входе в канал Бунго решили большинство самолетов отправить с авианосцев на наземные аэродромы. Командир эскадрильи Фучида скоро полетел назад на восточное побережье Кюсю, а после полудня уже был дома — на базе Камоике в Кагосиме. Ту ночь он посвятил выпивке и развлечениям с товарищами; утром, когда веселье еще не утихло, пришел приказ с «Нагато»: Ямамото хочет его видеть; ему надлежит, оставив свой самолет, лететь в Ивакуми, а до «Акаги» добраться на катере.

Утром 24 декабря коллега летчик доставил Фучиду в Ивакуни, — у командира еще шумело в голове после бессонной ночи. На борту «Акаги» его ожидал Ямамото вместе с начальником морского генерального штаба Нагано, который прибыл с визитом из Токио.

Ямамото пожал ему руку и сказал, что он сделал хорошую работу. После этого, однако, зачитал свое официальное обращение в качестве главнокомандующего ко всему командному составу ударной группы, по содержанию совершенно противоположное тому настрою, который только что показал по отношению к Фучиде. Вот суть того, что там говорилось: «Настоящая война еще впереди. Успех внезапного нападения не должен приводить к расслабленности. Пословица „побеждая, туже затяни шнурки на каске“ сейчас уместна, как никогда. Вы еще далеко не победили. Вы вернулись домой на время, чтобы приготовиться к следующей битве; с этого момента вы должны делать все, что в ваших силах, и еще больше».

Мива Йоситаке, присутствовавший там в этот момент, чувствовал себя почти так же, как офицеры, на которых обрушился этот выговор. Когда он попытался негромко подсказать Ямамото: может, стоит их немного похвалить (например, во время тостов, которые предстоят), тот проворчал что-то про себя и не ответил. Такие эмоциональные натуры, как Ямамото, с особой интенсивностью проявляют свои симпатии и антипатии. Командир ударной группы Нагумо, которому в основном и адресовалось это обращение, принадлежал «флотской» фракции; именно он, например, старался, чтобы Хори Тейкичи отправили в отставку. Нельзя не задаться вопросом: а что, если это «ворчание» — результат накапливавшегося долгие годы скрытого недовольства вице-адмиралом Нагумо?

После обращения Ямамото произнес речь начальник морского генерального штаба Нагано. Затем сфотографировались на память и в столовой подняли рюмки с холодным саке, сопровождавшимся «каштанами победы» и сушеными моллюсками.

Ямамото поинтересовался у Фучиды, каково точное время атаки; Фучида рассказал, как получилось, что она началась раньше на пять минут.

— Думаю, не стоит сетовать на какие-то пять минут, — утешил Ямамото.

Но Америка успела охарактеризовать налет как «предательское, трусливое нападение», и уже стала знаменитой фраза «Помни Пёрл-Харбор!» — кажется, это беспокоило Ямамото всю оставшуюся жизнь.

Если изучить обстоятельства, приведшие к «трусливому нападению», которое не давало покоя Ямамото, станет очевидно, по крайней мере на поверхностный взгляд — японская сторона проделала грубую работу. Но посмотреть глубже — столкнешься с кучей загадок; ответы на них неясны до сих пор, и невольно задумываешься: неужели успех Гавайской операции достигнут благодаря «божественной помощи»?

5 ноября того же года специальный посланник в США Кюрюсю Сабуро в большой спешке покинул Токио, — отправление «Чайна клиппер» из Гонконга задержали на два дня, чтобы дать ему возможность собраться. Одна версия, почему послали Кюрюсю, гласит: чтобы не допустить успешного завершения переговоров с США, а также ограничить в действиях посла Номуру Кичисабуро, который вел эти переговоры с вполне добрыми намерениями. Однако, читая собственные дипломатические мемуары Кю- рюсю, к такому выводу никак не придешь. Сам Кюрюсю, по крайней мере, такого желания не имел.

По приезде в Вашингтон Кюрюсю примкнул к Ному- ре в искренних попытках достичь какого-нибудь урегулирования. И президент Рузвельт, и государственный секретарь Халл поначалу были настроены весьма дружески и даже весело. Однако, несмотря на дружескую атмосферу, американцы в ходе переговоров поставили ряд важных вопросов. Основным камнем преткновения стал Трехсторонний пакт с Германией и Италией; факт, что Япония ищет соглашения с США, сохраняя при этом нетронутым Трехсторонний пакт, государственному секретарю, возможно, понятен, но для общественного мнения Америки неприемлем. Нацисты ненасытны; в конце концов, они все равно обратят свой хищный взор в сторону Америки. Затем, если Гитлер продолжает одерживать победы, он вполне естественным образом двинется в Юго-Восточную Азию и нажмет на Японию; трудно понять, почему Япония этого не осознала. Для Америки огромным шоком стала оккупация южной части Французского Индокитая японскими войсками после открытия переговоров между Японией и США; более того, из самых последних донесений разведки вытекает, что для Америки есть опасность пережить еще один шок. Однако «между друзьями не бывает последнего слова» (эту фразу использовал сам Рузвельт); Америка наконец согласилась с предложением Кюрюсю, что войны можно избежать, в случае если президент пошлет его величеству императору личную телеграмму.

Это предложение реализовано. На пути телеграмму задерживали самые разные лица, и она дошла до императора только в 3.00 8 декабря, за девятнадцать минут до того, как Фучида дал многократный сигнал «то» для захода на атаку над островом Оаху. Говорят, прямой причиной обструкции явился подполковник по имени Томура в дивизионе связи генерального штаба, который в тот день дал указание автоматически задерживать на десять часов все зарубежные телеграммы, даже личные телеграммы президента Соединенных Штатов.

Итак, намерения Кюрюсю расстроены, но интерсно отметить, что вопросы, поднятые Рузвельтом и Халлом, почти полностью совпадают с теми взглядами, которые Ямамото вместе с Йонаи постоянно отстаивал с тех времен, когда был заместителем министра.

Поначалу Халл был очень любезен с Кюрюсю. Однако с началом переговоров 22 ноября его манеры вдруг стали холоднее, а поведение ужесточилось. Когда 26 ноября Номура и Кюрюсю получили от Халла ноту, их, как пишет Кюрюсю, охватили ужас и отчаяние. Единственно возможное объяснение — Халл, что-то узнавший, соответственно себя настроил. Нота Халла, ставшая впоследствии знаменитой, включала требования (среди них полный вывод японских войск из Китая и Французского Индокитая; непризнание режима Ван Чингвея; расторжение Трехстороннего пакта), едва ли приемлемые для Японии, а еще менее — для японской армии.

В журналах Генри Стимсона, тогдашнего министра обороны, есть запись о том, что Стимсон говорил с Халлом по телефону рано утром 27 ноября и Халл заявил:

— Я умываю руки, теперь решать вам с Ноксом — армии и флоту.

Длинная кодированная телеграмма, содержавшая японский ультиматум США, разбитая на четырнадцать отдельных разделов, доставлялась в японское посольство в Вашингтоне в течение ночи 6 декабря и раннего утра 7 декабря. Помимо упомянутых четырнадцати телеграмм, примерно в то же время поступило вводное сообщение, объявляющее неизбежным предъявление ультиматума, и телеграмма, уточняющая время его вручения.

7 декабря было воскресенье; персонал посольства работал даже по выходным, но обычно люди появлялись в своих кабинетах позже, чем в рабочие дни. Доставленные телеграммы просто так лежали в почтовом ящике посольства. Немного позже девяти, когда помощник военно- морского атташе в Вашингтоне дошел до дверей своего офиса, он заметил на верхних ступеньках несколько бутылок молока и объемистую пачку воскресных газет; никого еще нет, но почтовый ящик переполнен телеграммами и письмами. Пробормотав про себя что-то о расхлябанности посольского персонала, он рассортировал бутылки, газеты и телеграммы на те, что предназначались для посольства и для офиса военно-морского атташе. Даже он не знал, что в тот день начнется война.

Если в офисе атташе не возникало каких-то особых дел, то после обеда чиновники обычно играли в гольф. Помощник быстро просмотрел газеты, не найдя ничего особо интересного или стоящего, чтобы сообщить в Токио. Вышел из офиса, наскоро поел, а когда вернулся, застал совершенно другую атмосферу. Прибыли работники посольства и начали дешифровку вводного сообщения; в нем говорилось: окончательное сообщение будет вручено около 13.00 7 декабря по вашингтонскому времени, или в 3.00 8 декабря по токийскому времени. Вводное сообщение содержало только одну фразу от министра иностранных дел Того для посла Номуры:

К сожалению, однако, почти никто из руководства посольства не умел печатать. Личный секретарь Окумура оказался одним из немногих, кто умел, но далеко не профессионально. Пока он работал, возле его стола стоял над душой коллега, — но, сколько ни дави на Окумуру, он только сделает больше ошибок или, еще того хуже, пропустит строчки. Наконец перевод последней части длинной кодированной телеграммы завершен — время уже приблизилось к назначенному часу дня.

Государственному секретарю Халлу позвонили по телефону с просьбой перенести встречу на 13.45, поскольку документ еще не готов. Все же вот она, чистовая копия, — Номура с Кюрюсю помчались на максимальной скорости, но прибыли в госдепартамент уже в пять минут второго. Их заставили ждать встречи с Халлом до 14.20. Секретарь Халл взглянул на большие часы в своем кабинете, вслух произнес время и, не пригласив двух посланцев сесть в кресла, начал читать меморандум, который они ему только что вручили. Вскоре у него стали трястись руки, и, закончив читать последнюю страницу, дрожащим от подавляемого волнения голосом он заявил, что за пятьдесят лет службы обществу еще «никогда не видел документа, столь наполненного бесстыдной ложью и искажениями».

Не сказав ни слова, Номура и Кюрюсю обменялись с Халлом холодными рукопожатиями и покинули госдепартамент. Пятьюдесятью пятью минутами ранее началась японская атака на Пёрл-Харбор.

Трудно поверить, что реакция Халла, описанная и в дипломатических мемуарах Кюрюсю, и в биографии Номуры, наигранная. Тем не менее позднее стало очевидно, что Халл в то время уже знал целиком содержание конечного извещения, которое ему доставили японские посланники. Еще со времен «Черной камеры» Америка имела долгую и характерную традицию в расшифровке кодов других стран. Конечно, японские коды были не столь совершенны, как во времена Вашингтонской конференции в начале 20-х годов. Более того, министерство иностранных дел, подозревая, что используемые им коды известны другой стороне, решило, поскольку отношения с Соединенными Штатами становились все более напряженными, установить новую кодировальную машину, известную под названием «тип 97 индзики», в японских посольствах в ведущих странах и в самом министерстве иностранных дел.

Здесь использовался более совершенный код, чем прежние механические или такие, как морской «ро»-код и «ха»-код. На флоте использовали машину, называвшуюся «тип 97 хобун индзики», а код был известен как «морской дзи», в то время как министерство иностранных дел применяло машину «тип 97 обун индзики». Первая использовала японскую систему слогов катакана, а вторая — латинский алфавит.

Вначале составлялся закодированный текст с использованием двухтомной кодовой книги, составленной в алфавитном порядке, — такое слово, как «Япония», превращалось, скажем, в «KXLL». Затем он пропускался через машину, откуда в соответствии с характером расположения электрических вилок автоматически выходил в виде совершенно случайных, дважды закодированных цепочек латинских букв. Сама машина занимала места примерно столько же, сколько стоящие рядом два старомодных «Ундервуда».

Машина сконструирована так, что, попробуй кто-нибудь силой вскрыть ее и заглянуть внутрь — электрические вилки тут же выскочили бы из гнезд и рассеялись. В обычных кодах, если в оригинальном тексте пять раз используется, например, слово «Япония», те же буквы «KXLL» в кодированном тексте появятся тоже пять раз. Такой тип повторения (если оставить все как есть) неизбежно позволит дешифровать код. А в сообщении, закодированном машиной «тип 97 индзики», возможность подобного повторения — один случай примерно на двести миллионов.

Среди экспертов того времени общепринято, что этот тип кода невозможно расшифровать (сейчас, конечно, другое дело, при использовании современных компьютеров), но американские криптологи все же его раскололи.

Еще долго после войны не многое было известно о том, как это достигнуто, не считая каких-то слухов, — мол, несколько сот специалистов по дешифровке вместе с первыми ламповыми компьютерами мобилизованы на решение этой задачи, а тот, кто отвечал за проект, пережил, закончив эту работу, нервный срыв и впоследствии премирован за свои старания суммой 100 тысяч долларов. Однако в 1967 году нью-йоркское издательство «Макмиллан» опубликовало книгу Дэвида Кана «Взломщики кодов», которая приподняла завесу над большинством оставшихся секретов.

Согласно этой книге, наибольшая заслуга в разгадке японского дипломатического кода, основанного на «типе 97 обун индзики», принадлежит Вильяму Фридману. В 1929 году, при государственном секретаре Стимсоне, распущена «Черная камера», — Стимсон убежден, что «джентльмен не читает чужую личную почту». Однако вскоре она возродилась под названием СИС (SIS: Signal Intelligence Service), и именно Фридман — он служил в новой организации с самого начала — стал вторым Гербертом Ярдли.

Американцы присвоили данному коду название «Пурпурный». Последние достижения современной математики брошены на его дешифровку, в игру включены все эффективные средства, имевшиеся в арсенале криптоаналитиков. В результате примерно через полтора года «кровавого пота», в августе 1940 года, их усилия увенчались успехом, при этом для получения первой копии «типа 97 обун индзики» использовались только бумага и карандаш, воображение и дедукция.

Вскоре после этого Фридман заболевает, направлен в психиатрическое отделение армейского госпиталя, но через три с половиной месяца выписан и возвращается в СИС. Через год после завершения первой модели (летом того года, когда разразилась война) Америка уже читала все важные японские дипломатические депеши, закодированные на этой машине. Как видно из книги Дэвида Кана, Вильям Фридман и другие эксперты СИС разгадали код «Пурпурный» исключительно благодаря мозговой атаке. Возможно, и так, но возникают некоторые сомнения.

Во-первых, возможно ли (какие бы супермозги ни задействованы для решения задачи) действительно произвести копию «типа 97 обун индзики» всего через полтора года, располагая лишь карандашом и бумагой? «Хотя американцы никогда не видели машины „типа 97 обун индзики“, — уверяет Фридман, — их изобретательность породила удивительное физическое сходство с ней и, конечно, дублировала ее криптографически точно». Удивительно, но не опровергает ли он собственными словами свои же аргументы?

Во-вторых, как говорят, переплет основной кодовой книги, содержавшей японские дипломатические коды, пурпурного цвета. Если американцы раскололи код лишь с помощью дедукции и вычислений, то есть наверняка не видели самой книги, — почему они выбрали то же название для кода?

В-третьих, факт, что при публикации своей книги Кан столкнулся с проблемами, связанными с защитой государственных секретов, подверглась цензуре со стороны государственного департамента. Говорят, это цензура коснулась лишь тех частей, где идет речь о шпионской деятельности (включая радиосредства), направленной против Советского Союза и Китая; но все ли это так на самом деле?

На практике самый быстрый способ научиться читать код чужой страны — это просто выкрасть его. Естественно, украсть сам объект— значит просто выдать себя; другая сторона немедленно заменит код. Но незаметно создать копию кодировальной машины — кодовой книги, как в нашем случае, — нормальная практика в международной разведке; никто, кажется, и не думает утверждать, что ни Япония, ни США в то время не имели даже подобных намерений. Разослать по посольствам и дипломатическим миссиям машину «типа 97 обун индзики» и кодовые книги возможно только через курьеров, обладающих дипломатическим иммунитетом; откуда же уверенность, что за ними не следили, не воспользовались каким-то моментом в ходе долгого путешествия? Не исключено и то, что шпион добыл чертежи машины в Токио и доставил их в Шанхай, а оттуда они ушли в Америку.

Полученную через дешифровку кода «Пурпурный» информацию американцы называли «волшебной» («Magic»). Доступ к ней разрешили менее чем дюжине лиц, включая президента, министра обороны, министра военно-морского флота, государственного секретаря, начальника морских операций и его армейского коллегу. Этот факт дает пищу для всякого рода предположений.

В книге «Последний секрет Пёрл-Харбора», изданной в Америке после войны, утверждается, что американская группа дешифровальщиков получила в свое распоряжение ультиматум утром 6 декабря, и все четырнадцать частей основного текста расшифрованы между 4.00 и 6.00 утра 7 декабря восточного стандартного времени США. Автор книги — контр-адмирал Теобальд, в годы войны командовавший эсминцами Тихоокеанского флота.

Америка, готовая к войне разведок, разместила подслушивающие устройства в различных местах; японские дипломатические депеши, касающиеся американо-японских отношений, перехватывались флотской радиостанцией на Бейнбридж-Айленд, напротив Сиэтла. Японский ультиматум, напрямую перехваченный этой станцией, немедленно передан по телетайпу в Вашингтон; телеграмма, которую получило японское посольство (в отличие от современной практики), доставлена частной телеграфной компанией. Потому и вполне естественно различие в скорости, с какой они прибыли, и все-таки создается впечатление, что американцы слишком быстро получили текст, расшифровали его и перевели, а японское посольство проделало те же операции чересчур медленно.

Сообщение по ходу расшифровки доставлялось президенту, так что Рузвельт и Халл уже знали содержание японской последней ноты и что Япония собирается начать войну за несколько часов (возможно, более чем за десять) до начала атаки на Пёрл-Харбор.

Американцы расшифровали и сигнал «ветер восточный, дождь», который зарубежная коротковолновая станция NHK систематически передавала перед самым началом военных действий. Это «ветровое сообщение» упоминается в книге Кана; подобная же радиограмма, приказывающая дипломатическим агентствам на британской территории сжечь кодовые книги (также передавалась NHK: «Мы прерываем передачу сегодняшних новостей для сообщения специальной сводки погоды: ветер западный, ясно; ветер западный, ясно…»), упоминается в «Последнем секрете Пёрл-Харбора» со ссылкой на американские правительственные документы.

Неоспоримый факт, конечно, что передача коммуникации (чисто дипломатический процесс) имела место после начала военных действий и Япония не может избежать обвинений в совершении трусливого и предательского акта. Тем не менее, если американцы намерены и впредь считать Пёрл-Харбор «трусливым нападением», найдется ряд неловких серьезных вопросов, на которые следовало бы ответить.

Например, такой: если эта страна сумела расшифровать кодированные телеграммы японского министерства иностранных дел, пользуясь машиной «типа 97 обун индзики», то почему она не смогла раскодировать флотские коды, — короче говоря, действительно ли она не знала о надвигающейся японской атаке на Пёрл-Харбор?

Что касается хождения японских авианосцев, морская оперативная разведка США пришла к выводу, что на 1 декабря «Акаги» и «Кага» находились на юге Кюсю, а «Соруи», «Хирую», «Зуикаку» и «Сокаку» — в западной части Внутреннего моря.- Возможно, это результат ложных приказов, которые командование Объединенного флота рассылало с конца ноября, чтобы прикрыть перемещения ударной группы; отсюда видно — японские флотские коды в момент начала войны фактически не расшифрованы.

Никакая атака на Гавайи была бы невозможна, если бы шесть авианосцев, образующих основную ударную силу, находились у японского побережья. Пусть оперативная разведка пришла к ложному выводу, и допустим даже, японские морские коды не расколоты, — все равно на каком-то более высоком уровне вполне возможно догадаться, что Пёрл-Харбор в опасности.

Не только посол Крю предупреждал о возможности внезапной атаки Японии на Гавайи, — это и морской министр Нокс, и адмирал Ричардсон, и начальник морских операций Старк. Более того, ФБР уже какое-то время следило за шпионской активностью работника посольства Моримуры (Йосикавы Такео) в Гонолулу; дешифрованы его ранние шпионские донесения в Токио; кроме того, в Вашингтоне известно, что Япония проявляет необычный интерес к количеству и местоположению военных кораблей, стоящих на якоре в Пёрл-Харборе.

Любой анализ и синтез различных сообщений разведки, поступавших в Белый дом, должен был привести к объявлению тревоги на Гавайях. Несмотря на это, когда начальник морских операций Старк в ответ на возрастающую серьезность ситуации 27 ноября объявил наконец о введении повышенной боеготовности, он никак не упомянул о возможном нападении японцев на Пёрл-Харбор.

В ночь перед началом войны президент Рузвельт беседовал с политическим советником Гарри Хопкинсом в своем кабинете в Белом доме. Расшифрованная версия последнего японского извещения уже поступала; когда пришла тринадцатая часть и Рузвельт закончил ее читать, он взглянул на собеседника и сказал:

— Это означает войну.

Но ничего не сделал, чтобы предупредить Тихоокеанский флот на Гавайях. На следующее утро Старк, просмотрев четырнадцатую часть, как говорят, дважды, не позволил своим подчиненным передать эту информацию на Гавайи.

И адмирал Старк, и Хэлси утверждают в своих мемуарах, что президент по какой-то причине придержал это сообщение. Таким образом, утром седьмого местный командующий адмирал Киммель оказался в неведении относительно того, что Рузвельт, Старк и Халл уже знали, а Тихоокеанский флот в это время беспечно спал в Пёрл-Харборе.

Вероятно, просто по совпадению в порту оказались одновременно корабли старой постройки; два авианосца находились вне гавани, и есть свидетельства, что один «Энтерпрайз» в конце ноября уже нес службу в боевом режиме. Пункты 1, 2 и 3 «Боевого приказа № 1», изданного 28 ноября 1941 года в плавании, от имени Г. Д. Мюррея, командира «Энтерпрайза», гласили:

Может быть, это еще одно совпадение, что линия патрулирования в северной оконечности Оаху осталась неприкрытой, как бы приглашая противника к атаке. В этой связи вспомним один случай о странном походе американской канонерки «Ланикаи».

Пожалуй, название «канонерка» — преувеличение; «Ланикаи» — двухмачтовое 85-тонное парусное судно, управляемое шестью офицерами и матросами американского флота вместе с двенадцатью наемными филиппинцами, переодетыми в матросов. В обязанности этой странной канонерки, которая только называлась «американским военным судном», входило наблюдение за передвижениями японского флота в Южно-Китайском море. На закате 12 ноября корабль покинул гавань Манилы и отправился прочесывать указанный район моря между островом Хайнань и Да-Нангом (ныне Южный Вьетнам).

Двум другим парусникам под звездно-полосатым флагом предназначалось отправиться в другие районы Южно-Китайского моря по личному секретному приказу президента, но, как только дошли новости о японском нападении на Пёрл-Харбор, «Ланикаи» приказали немедленно вернуться в Манилу. Если задача «Ланикаи» в самом деле состояла в том, чтобы шпионить за передвижениями японского флота, тогда его роль с началом военных действий еще более возрастала. На деле же получается, что корабль выполнял функции приманки: кажется, его цель — каким-то образом спровоцировать Японию на атаку «американского военного корабля», дав тем самым Америке предлог для действий в порядке «самозащиты».

Командир «Ланикаи» — после войны он в звании контр-адмирала какое-то время командовал базой Йокосука в Японии — рассказал всю историю в американском военно-морском журнале в сентябре 1962 года. В своей статье он пишет о приказе вернуться в Манилу:

Согласно свидетельству министра обороны Стимсона, предмет совещания руководителей американского правительства, состоявшегося в Белом доме 25 ноября, за день до того, как нота Халла была вручена Японии, — найти способ «завлечь их в такую ситуацию, чтобы они произвели первый выстрел, но не допуская большой опасности для нас самих».

В работе Омае Тосиказу, служившего в начале войны в бюро по морским делам, приводятся слова Оливера Литтлтона, британского министра производства, — он много работал вместе с Америкой: в 1944 году он сказал, что Япония спровоцирована на атаку Америки в Пёрл-Харборе.

Американское общественное мнение против вступления в войну в Европе, в конгрессе сильны изоляционистские настроения, но президент Рузвельт, несомненно, понимает, что Америка не может стоять и пассивно наблюдать, как Гитлер захватывает все на своем пути. Правда, Америка чувствует, что, имея предлог, надо оказать помощь Англии; несмотря на умышленные нарушения нейтралитета и частые насмешки над дипломатической конвенцией, Германия отказывается попадаться на удочку. Она не произвела ни одного выстрела в сторону Америки, но все еще оставался очень удобный предлог — существование Трехстороннего пакта. Если спровоцировать Японию на первый выстрел, Германия автоматически вступит в войну против Америки и президент пошлет войска в Европу при официальной поддержке американского общественного мнения.

Тут сам по себе возникает вопрос: а действительно ли Америка не знала, что Япония намеревается напасть на Пёрл-Харбор? По результатам работы Комиссии по расследованию событий в Пёрл-Харборе (собиралась несколько раз во время войны), а также послевоенного совместного Комитета обеих палат по расследованию установлено, что ответственность за Пёрл-Харбор несут командующий Тихоокеанским флотом адмирал Киммель, командующий войсками в Гавайском районе генерал Шорт и начальник морских операций Старк по причине небрежного исполнения своих обязанностей. Однако этот приговор встретил много возражений и до сих пор является источником противоречий даже в самой Америке.

Одно представляется несомненным: даже зная заранее о надвигающейся атаке, Америка не ожидала, что понесет столь опустошительные потери; причина в грубой недооценке японской воздушной мощи. Сходным образом, как говорит Инуэ Сигейоси, «японские политики и армейская верхушка недооценили природную мощь Америки и духовную силу ее народа, особенно женщин. Существовало детское убеждение, что, поскольку женщины в этой стране имеют большой вес и силу, они через короткое время станут выступать против войны…». Точно так же большинство американцев в то время вполне серьезно воспринимали японцев как карикатурных персонажей: этакие маленькие смешные человечки, с клыками, очки в роговой оправе и непроницаемая улыбка на лицах; не могут быть хорошими летчиками в силу необычного строения. Что можно утверждать наверняка, так это существование взаимного невежества и презрения, что сыграло не на пользу обеим сторонам.

Фучида Мицуо пережил войну, насовсем приземлившись из-за ноги, сломанной в битве при Мидуэе; после войны он стал католическим священником и сейчас большую часть года проводит в Америке. Из собственного опыта он заключает: многие американские интеллектуалы склонны считать, что руководство США знало о внезапной атаке японцев на Пёрл-Харбор заранее. С подобной позиции написана книга контр-адмирала Теобальда. В предисловии Уильям Ф. Хэлси говорит, что Киммель и Шорт оказались «нашими выдающимися военными жертвами», брошенными на съедение волкам ради чего-то, с чем они сами ничего не могли поделать.

Но, отмечает Накано Горо в послесловии к японскому переводу, в Америке существуют и сильные возражения против теории Теобальда; немногие в Японии выражают противоположную точку зрения. Томиока Садатоси считает:

Такаги Сокичи убежден, что Америка ничего не знала, а Кусака Рюносуке заявляет:

Особого доверия заслуживает мнение Тимоды Чжуна, который занимается изучением современной истории в Национальной парламентской библиотеке. Как считает доктор Тимода, по этому вопросу еще не пришли ни к какому заключению. Версия, что Америка заранее знала о готовящемся событии, выдвигается главным образом историками из Чикагского и других университетов, которые считаются в Америке пристанищем ревизионистского меньшинства. Наиболее детально факты, относящиеся к Пёрл-Харбору, обобщены в книге Роберты Уолстеттер «Пёрл-Харбор: Предупреждение и решение», вышедшей в издательстве «Стэнфорд юнивесити пресс». В этой книге также нет ничего, что поддерживает версию о сознательном завлечении Японии в Пёрл-Харбор.

Сегодня большинство исследователей, говорит Тимода, склонны отрицать такое знание априори, и он сам согласен с этим. Проблема, считает он, вот в чем: те, кто нес ответственность за Пёрл-Харбор, до сих пор возмущены, что от них скрыли информацию, которой правительство располагало, и негодуют — их использовали как приманку; так что взгляды эти не обязательно односторонним. Однако подобные заявления, вместе с другими — мол, Америка знала заранее, — точно так же не обязательно неприятны для японских ушей; Тимода полагает, что мнение меньшинства в Америке — это в Японии мнение большинства и постепенно оно становится преобладающим. Предупреждает: японскому обществу следует опасаться такого подхода.

Сегодня, более чем через тридцать лет после нападения Японии на Пёрл-Харбор, этот вопрос переходит в руки тех, кого касается напрямую, и историков. Вероятно, мнение, что Америка не знала о нападении заранее, постепенно станет общепринятым. Если до сих пор не опубликованные правительственные документы, что лежат сейчас в самых темных нишах какого-нибудь хранилища госдепартамента или министерства обороны, по какой-то причине вдруг увидят свет и опрокинут убеждение большинства историков, — несомненно, дух Ямамото Исороку печально оскалит зубы при мысли о своей наивности: ведь он до самой смерти нес в себе чувство вины по поводу «трусливого нападения». Но, несмотря на ряд все еще неясных моментов, сейчас представляется невероятным, что этот день когда-нибудь придет.

Когда началась война, на борт «Ямато» каждый день стало поступать в адрес Ямамото множество писем со всех концов страны. Сам он писал: «…безмерно смущен — боевые подвиги подчиненных и молодых матросов за ночь превратили меня в звезду».

Старший вестовой Оми говорит: даже после того, как возбуждение, поднятое в стране Пёрл-Харбором, стало спадать, пачки писем толщиной сантиметров двадцать продолжали приходить к Ямамото каждый день. От старых генералов и правых, которые когда-то его так ненавидели; от семей моряков, служивших у него, и даже от учеников начальных классов; по стилю варьировали от простых панегириков до весьма нахальных просьб, — скажем, директора деревенской школы прислать образец его каллиграфии, чтобы использовать как приз лучшей школе в префектуре. Ямамото, с его наивным чувством обязательности, лично писал ответы кисточкой и тушью на каждое послание. Потому и нет ничего необычного, что тут и там все еще хранятся письма, написанные рукой Ямамото, всякая коллекция его писем почти наверняка огромна. Однако ббльшая их часть, скорее всего, вежливые отписки и выражения благодарности, а ценность их лишь в том, что они написаны рукой Ямамото; если письма представляли собой нечто большее, чем вежливая отписка, они чаще всего не сохранялись.

Общее количество писем, будь то официальных или личных, по которым можно судить о подлинных мыслях Ямамото, не так велико; отберем два-три, написанных в первые дни войны, из тех, что цитировались в разных документах, или мною собственноручно скопированных.

В начале 1942 года, 9 января, Ямамото послал ответ на благодарственное письмо от Огаты Такеторы; вот отрывок из него:

Пассаж из письма Харады Кумао от 19 декабря 1941 года:

Всякий, кто внимательно прочтет эти строки, остановится на таких фразах, как «Госпожа Удача все еще благосклонна к Японии», или «по крайней мере, внешне достичь какой-то основы для затяжной войны…». В те времена такие письма не публиковали.

Из письма к сестре Казуко 18 декабря:

А вот письмо, адресованное главнокомандующему флота китайского района Коге Минеичи, который находился в Шанхае:

Ямамото не мог себе позволить присоединиться к этой национальной эйфории, — очевидно, старался держаться в рамках и не позволить себя увлечь. Нельзя сказать, что в своих письмах к выдающимся лицам он искренен в выражении чувств; за исключением немногих друзей, таких, как Хори Тейкичи и Эномото Сигехару, только с Чийоко и еще одной-двумя женщинами мог он поделиться тяжестью на сердце.

Вестовые главнокомандующего в курсе личных дел Ямамото. Когда Оми разбирал его почту, то, перед тем как нести ему пачку, всегда клал любую весточку от Чийоко на самый верх. В те дни, когда приходило письмо, на котором адрес написан ее рукой, Ямамото выходил поблагодарить Оми; в другие дни не произносил ни слова. В письме к Чийоко, написанном Ямамото 28 декабря, есть такие строки:

Письма от семьи приходили сравнительно нечасто, и вестовые про себя обвиняли его жену в безразличии. Но тут нет ничего нового, и это вовсе не свидетельство, какая из сторон «безразлична». По мнению Ямамото Чикао, Исороку неутомим в эпистолярном искусстве еще с тех времен, когда работал в офисе военно-морского атташе в Америке, но «не для семьи». Среди персонала атташе существовала традиция пользоваться дипломатической почтой, регулярно отправлявшейся из посольства в Вашингтоне в Японию, — в мешок вкладывали небольшие подарки, личные письма семьям. Как-то Ямамото Чикао предложил Ямамото послать что-нибудь жене и детям — последовал резкий ответ: «Нет. Не вижу необходимости». Не исключено, конечно, что причиной было его обычное смущение, когда перед другими вдруг затрагивались его личные проблемы и чувства, но факт, что внешне он мягок с женщинами и детьми из чужих семей и крайне сух по отношению к своим близким.

Эта черта характерна для Ямамото и во многих других ситуациях. Как-то решили обратиться к известному художнику Ясуде Якихико, работавшему в традиционном японском стиле, с предложением написать портрет Ямамото; один из друзей, прослышавший об этом, сообщил Ямамото в письме. В ответе говорилось:

В конце концов Ясуде не удавалось нарисовать портрет Ямамото при жизни, — пришлось пользоваться фотографиями, когда он писал портрет «Адмирал флота Ямамото Исороку 8 декабря», выставленный в 1944 году на Специальной выставке искусства военного времени под эгидой министерства образования. Эта картина, считавшаяся одной из лучших, принадлежащих кисти Ясуды, после войны исчезла; предполагалось, что ее вывезли в Вашингтон американские моряки; местонахождения ее никто не мог установить, пока в 1966 году не выяснилось, что она находится в частной коллекции в Японии.

Видимо, Ямамото недолюбливал стиль сообщений императорского генерального штаба по радио, с музыкальным сопровождением в виде возбуждающей военной музыки, вроде хорошо известного «Марша линкора». Однажды в начале 1942 года, когда разговор в кают-компании офицеров штаба зашел об этих радиосообщениях, Ямамото с видимым отвращением произнес:

— Что им в самом деле нужно — это спокойно говорить правду народу. Вовсе ни к чему бить в большие барабаны. Официальные сообщения должны содержать абсолютную правду, — как только начинаешь лгать, считай — война проиграна. Точка зрения дивизиона информации совершенно ошибочна. Все эти разговоры о том, что надо направлять общественное мнение, поддерживать мораль нации, пустая болтовня.

Когда приняли решение установить в Хибия-парк, в центре Токио, камень с выгравированными на нем словами «Марша линкора», попросили Ямамото написать — у него каллиграфический почерк — оригинал, с тем чтобы по нему гравировать текст. Он посоветовался с офицером штаба Фудзии, попросил ночь на размышления — и написал письмо с отказом.

Японский флот — традиция и его, и тогдашнего его лидера — долгое время известен как «молчаливый флот»; начиная с Пёрл-Харбора все заметнее становилась тенденция к хвастовству. Нельзя сказать, что общественное мнение выступало против, — в то время флот исключительно популярен: в большой мере благодаря его вкладу военные действия развиваются благоприятно (если не сказать — односторонне). 14 января впервые в истории японского флота десантные соединения высадились на острове Целебес. Манила пала 4 января, а Сингапур — 15 февраля.

27 февраля, в 13.00, возле побережья Явы четыре крейсера — «Начи», «Нагуро», «Дзинтсу», «Нака» — и четырнадцать эсминцев, входящих в состав 5-го флота под командованием контр-адмирала Такаги Такео, встретились с вражеским флотом примерно той же мощи — пять крейсеров и девять эсминцев. Флот союзников состоял из кораблей США, Британии, Голландии и Австралии; командовал им контр-адмирал Доорман (Голландия). В подзорную трубу были хорошо видны флаги Голландии, Британии и США, развевавшиеся соответственно над первым, вторым и третьим кораблями.

В отличие от мрачных просторов севера Тихого океана море здесь слепило глаза — избыток солнца; да еще на скорости тридцать два узла ветер дул в лицо — прямо тайфун.

Орудия «Начи» и других кораблей 5-го флота завязали долгую перестрелку с судами противника, в ходе которой силы союзников потеряли два эсминца и стали в беспорядке покидать поле боя. С наступлением ночи японский флот прекратил преследование и отошел на север; сражение возобновилось на следующее утро, японские торпеды самого последнего образца оказались эффективными: вскоре пошел ко дну лидер союзников, голландский крейсер «Де Рейтер»; за ним последовал четвертый корабль — еще один нидерландский крейсер, «Дзава». Оставшиеся корабли были настигнуты на следующий день крейсерами «Асигара» и «Майя» и другими кораблями 3-го флота, под командованием вице-адмирала Такахаси Ибо. Эти корабли закрепили японскую победу, потопив британский крейсер «Эксетер» и два эсминца.

Голландский адмирал на борту «Де Рейтера» отказался от спасения и, как и сэр Томас Филипс на «Принце Уэльском», пошел на дно вместе со своим кораблем. С японской стороны потерь не было. В историю это событие вошло под названием «сражение в Яванском море». Примерно через неделю войска союзников на Яве сдались. Этот бой, вместе со сражением в проливе Сунда, где потоплены крейсер США «Хоустон» и британский крейсер «Перс», рассматриваются как конец эры «досовременного морского боя».

Как мы уже видели, Хори Тейкичи ненавидел выражение «непобедимый флот», тогда весьма популярное на флоте, но, когда за Пёрл-Харбором последовала серия убедительных побед вблизи Малайи, Сурабайи и Батавии, молодые офицеры стали игнорировать морскую традицию «молчания» и предупреждения старших командиров и вовсю применять это определение. Общественное мнение, как мы знаем, охотно с этим соглашалось.

Ямамото, как обычно, такое безмерное благодушие было неприятно. «Первая стадия военных действий прошла так гладко, — сообщает офицер связи Фудзии Сигеру, — что породила явное чувство разочарования. Примерно в это время у главнокомандующего стали иногда проявляться признаки нетерпения, — и это у него, человека, который внешне походил на спокойный водный простор, скрывающий неожиданные глубины… Временами он давал волю раздражению из-за того, что власти не принимают нужных мер… Чтобы закончить войну, которая пока благоприятно развивается для одной из сторон, надо предпринимать особые усилия. Даже Русско-японскую войну с большим трудом удалось закончить выгодно для Японии». Большинство офицеров штаба, находившихся под влиянием личности Ямамото, испытывали те же чувства.

Даже начальник штаба Угаки в книге «Сенсороку» пишет:

Тот Угаки, который открылся в «Сенсороку», заставляет сомневаться в глубине его мышления. И в хорошем, и в плохом смысле он более порывист, чем Ямамото, и иногда создается впечатление, что один сдерживает другого.

Следует отметить такой интересный факт: из всех сорока тысяч офицеров и матросов, служивших в то время на Объединенном флоте, Ямамото единственный, кто имел боевой опыт еще со времен Русско-японской войны.

12 февраля того же года командование Объединенного флота перемещено на только что построенный «Ямато». Он значительно комфортабельнее «Нагато», спущенного на воду двадцать три года назад; офицерский состав в восторге от новых бытовых условий. Через три дня после этого пал Сингапур. «Ограниченная» война предусматривает в какой-то момент начало шагов к достижению компромисса, который принесет мир. «Неограниченная» война означает массовую резню населения страны-противника и боевые действия до тех пор, пока враг не капитулирует. В своем случае Япония оказалась так или иначе обязанной вести неограниченную войну, но — как бы там ни было с армией, — вероятно, не нашлось бы ни одного профессионального моряка, который верил бы, что Япония успешно завершит такую войну с Америкой.

За десять с половиной месяцев до начала войны Ямамото написал знаменитое письмо своему «правому» знакомому Сасакаве Риойчи. Вот полный текст письма:

Письмо стало ответом на весть от Сасакавы, который на гидросамолете совершил поездку по островам южной части Тихого океана. Оно приобрело известность благодаря тому, что опубликовано во время войны, — убрано название гидросамолета и опущено предложение, начинающееся словами «хотелось бы знать, обладают ли…» — для «поднятия духа нации».

Это письмо дошло через агентство новостей «Домеи» до Америки, и в результате американцы стали рассматривать Ямамото как фанатичного поджигателя войны, желающего лично вести японские войска на Вашингтон, — вражеского лидера, достойного таких же проклятий, как и сам Тодзио. В реальности это письмо — косвенное выражение глубокого разочарования, которое Ямамото испытал в отношении Коноэ и морского министра Ойкавы, которые, как видно, не имели ясного представления, в какого рода войну и в какие переговоры им следует вступать с США, даже зная, что неограниченная война против этого противника невозможна.

Как только началась война, постоянной заботой Ямамото стал вопрос раннего мира и как создать благоприятную ситуацию для достижения такого мира. В период сразу после падения Сингапура такая ситуация как будто возникла. Как мы видели выше, Сасакава единственный из «правых» в Японии, кто выступал в защиту «трусливого, проанглийского, проамериканского» Ямамото. Привлекала Ямамото в Сасакаве определенная решительность во взглядах и готовность высказать любому то, что думает, а еще интерес к авиации. Однажды в сентябре, за три месяца до начала войны, находясь в поездке в Токио из Хасирадзимы, он пригласил Сасакаву в Морской клуб в Сибу, где высказал ему свое мнение: ситуация дошла до той точки, когда война становится неизбежной. «Какое-то время, — говорил он, — мы будем захватывать все на своем пути, протягивая щупальца, как осьминог. Но это продлится максимум года полтора. К тому времени мы просто должны обеспечить мирный договор. Подходящим моментом может быть взятие Сингапура. Падет он — нарушится спокойствие в Бирме и Индии. Начнутся беспорядки в Индии — Британии с этим труднее всего смириться: потеряв ее, Британия станет похожей на старика, лишившегося грелки для ног. Но есть ли политики, способные видеть это и действовать соответствующе? Полагаю, Сингапур будет взят в течение шести месяцев, и, когда это случится, рассчитываю на тебя…»

На какой вид мирного соглашения Ямамото надеется? Хотя оно не могло зайти так далеко, как Потсдамская декларация, позднее выработанная союзниками, его идеи достаточно решительны, учитывая, что в тот момент Япония в зените своих военных успехов.

Кувабара Торао, который познакомил Ямамото с Мизуно, экспертом по физиогномике, сейчас уже контр-адмирал, командует 4-й авианосной эскадрой. Однажды он заехал к Ямамото по пути на место новой службы и в ходе разговора рискнул спросить, что тот думает о возможных условиях мира.

На момент Ямамото задумался.

— Сейчас у правительства есть, я бы сказал, единственный — и идеальный — шанс заключить мир. Если от него потребуется предложить мирные условия, пусть оно подчеркнет, что не интересуется территориальными завоеваниями и вернет земли, оккупированные на данный момент; конечно, это нелегко, но это возможность перемирия. Но сейчас, когда правительство на седьмом небе…

Так оно и случилось: момент быстро упущен, шанс не использован.

Неизвестно, насколько Ямамото оценивал способности Сасакавы-политика действовать разумно; сам Сасакава — он выдвинул свою кандидатуру (без официальной рекомендации) на выборах при «Поддержке имперскому правлению» Тодзио и стал депутатом нижней палаты парламента — впоследствии, встречаясь с армейскими лидерами, разъяснял взгляды Ямамото, — правда, не вызвал никакой реакции.

Поскольку не оставалось надежд на достижение мирного урегулирования, главнокомандующему Объединенного флота по роду занятий надлежало заняться подготовкой новой операции. В конце декабря предыдущего года он пишет племяннику:

Лишь 5 января 1942 года офицеры штаба Ямамото получили приказ начать подготовку второй стадии операций. В книге «Сенсороку» Угаки, пометив: «Воскресенье, 5 января; ясно и холодно», пишет:

Правда, опять разговор о возможных вариантах неконкретный; хотя, вероятно, эти строки написаны до падения Сингапура и уже поздно начинать такое изучение. Конечно, Ямамото составил тщательный, детальный план Гавайской операции, с которой началась война; придерживаясь идеи поставить все на карту уже первым ходом и готовый даже отказаться от всех последующих операций в случае неудачи на Гавайях, он с большой неохотой думал о второй стадии, пока не увидел, как развиваются события на практике. В ответ на новогоднюю почтовую открытку от Хори Тейкичи он пишет:

Из четырех возможных планов операций, перечисленных в журнале Угаки, идею нападения на Советский Союз можно отложить в сторону; из остальных первую, то есть нападение на Австралию, с наибольшим энтузиазмом поддерживало оперативное управление морского генерального штаба. Как им представлялось, Австралия станет базой при контрнаступлении союзников. Оно начнется не ранее весны 1943 года, а до этого Японии надо продвинуться от Соломоновых островов до Новой Каледонии, Фиджи и Самоа, препятствуя врагу в размещении военно-воздушных сил в Австралии, и, если возможно, так изолировать Австралию, чтобы она вышла из войны. 324 Короче, идея морского генерального штаба состояла в том, чтобы отрезать Австралию и Америку друг от друга.

Второй вариант операций — нанести удар в Индийском океане — впервые предложен командованием Объединенного флота; идея состояла в том, что Япония наносит удар по Англии и Индии, атакуя Цейлон силами примерно пяти армейских дивизий, заманивает и уничтожает британский Дальневосточный флот, а затем соединяется с германскими войсками, в то время как они продвигаются с Кавказа на Ближний Восток.

Однако сама армия энергично возражала против этого плана. Говорилось, что тихоокеанская война начата теми, кто не знает моря, и ведется теми, кто не знает неба; армия в основном проявляла тут слабый энтузиазм и не занималась анализом прыжков с острова на остров в Юго-Восточной Азии. Враг, в отношении которого она наиболее воинственно настроена и которого больше всего боится, — Советский Союз; вряд ли генеральный штаб сухопутных войск согласился бы отдать пять дивизий для операций в Индийском океане в то самое время, когда по завершении первой стадии завоеваний в Юго-Восточной Азии планировалось забрать оттуда большинство войск и передислоцировать в Маньчжурию и Китай.

Отказавшись от этого плана из-за армейской оппозиции, командование Объединенного флота решило принять третий план, а именно наступление в центральной части Тихого океана. В то время единственно кто был способен совершить воздушный рейд на Токио — так это американские ударные силы. Идея налета на императорскую столицу имела такое психологическое значение, которое трудно вообразить в ретроспективе, после того как большая часть крупных городов Японии лежала в руинах; тут затрагивалась честь императорского флота и всей нации.

Таким образом, план — величайший из всех — состоял в наступлении с Мидуэя, при возможности вновь нанеся удар по Гавайям и в то же время оккупируя жизненно важные пункты на Алеутских островах; тем самым морские и воздушные оборонительные рубежи Японии переносятся на две тысячи морских миль к востоку и параллельно Тихоокеанский флот США заманивается в океанские просторы и уничтожается.

Другой фактор, влиявший на выбор стратегии: флот, в отличие от врожденной армейской жажды изнурительных пеших кампаний, испытывал, как мы уже видели, ностальгию по старомодному впечатляющему противоборству флотов в открытом море.

Так почти непобедимый до сих пор японский флот избрал курс, прямиком ведущий к мидуэйской катастрофе. В то же время армия уже несла ответственность за множество постыдных эпизодов в оккупированных районах Юго-Восточной Азии. В последней части письма Ямамото к Коге Минеичи от 7 марта есть такие строки: «Я слышал, сейчас, когда первая стадия боев близится к концу, армия, — он пользуется наиболее презрительным на флоте термином, — показывает или старается показать себя в истинном свете в Гонконге, а также во Французском Индокитае, Сингапуре и т. д. Есть реальная опасность, что это в конце концов приведет к беспорядкам в тылу». Слова «в истинном свете», вероятно, относятся к актам изнасилований и грабежей, совершавшимся армией, и к резне китайцев в Сингапуре, которые стали известны уже после войны.

Ватанабе Ясудзи прибыл 2 апреля в Токио, доставив более или менее завершенный план Объединенного флота для операций МИ («Мидуэй») и АО («Алеутские острова»). И опять морской генеральный штаб показал свое крайнее неприятие плана. Оппозиция группировалась вокруг капитана 2-го ранга начальника 1-го отдела 1-го управления Томиоки Садатоси и капитана 3-го ранга Мийо Тацукичи, работавшего в этом отделе.

После войны Мийо, под псевдонимом Казунари, написал личный отчет, озаглавленный «Противоречивость операции МИ». Как явствует из текста, он и Ватанабе, с которым они вместе учились в Морской академии и Морском штабном колледже, оказались в этом случае по разные стороны баррикады и начали ожесточенный спор. Здесь не место входить в его детали, но Мийо пишет:

Томиока высказывал подобное же мнение: там, где дело касается Мидуэя, Ямамото, он чувствует, незнаком с крупными элементами стратегии. Даже сейчас все еще верит, что на второй стадии операций приоритет следовало отдать отсечению Австралии от Америки.

Если сравнивать с Томиокой и Мийо, оппозиция остальной части морского генерального штаба, например в лице заместителя начальника Ито и начальника 1-го управления Фукудоме, оказалась весьма неэффективной. Это вполне объяснимо, поскольку Томиока и Мийо редко лично встречались с Ямамото; Фукудоме командовал «Нагато», когда Ямамото принял (в 1939 году) командование Объединенным флотом, потом служил начальником штаба Объединенного флота, опять же у Ямамото. Ито также жил в Америке, когда Ямамото работал там военно- морским атташе, и пользовался всякого рода советами Ямамото, в том числе и личного характера. К тому же он, хотя и короткий период, после Фукудоме и до Угаки, служил начальником штаба Объединенного флота. Как Мива Йоситаке или Ватанабе Ясудзи, которые полностью находились в плену личного обаяния Ямамото, Ито и Фукудоме, скорее всего, руководствовались своими личными контактами с ним и одобряли почти все, что предлагал Ямамото.

Оппозиция 1-го отдела не просто упряма, но и логически хорошо организована. Ватанабе, хотя и колеблясь, заявляет, что их возражений недостаточно, чтобы оправдать отмену плана, — за него стоит главнокомандующий и не может от него отказаться, не учитывая мнения руководства. Соответственно, спор доведен до Фукудоме в офисе начальника 1-го управления. Фукудоме слушал Ватанабе до конца, но контраргументы Мийо прервал на середине.

— Послушай, послушай, — мягко произнес он, — успокойся! Объединенный флот так рьяно поддерживает план, — почему бы нам его не изучить и не посмотреть, — может быть, примем?

5 апреля в оперативной комнате морского генерального штаба результаты анализа дали почву для другого жаркого спора — в присутствии заместителя начальника Ито. В середине заседания Ватанабе Ясудзи вышел из комнаты и по телефону рассказал Ямамото о настроениях в морском генеральном штабе и о своей собственной реакции. Вернувшись, проинформировал присутствовавших о том, что главнокомандующий тверд в своем мнении и взгляды его не изменились.

Контр-адмирал Фукудоме повернулся к Ито.

— Если главнокомандующий так настроен, не оставить ли все это на него? — спросил он. Ито молча кивнул. Мийо, говорят, просто опустил голову, сдерживая слезы. У начальника морского генерального штаба Нагано возражений не было.

Кстати, за день до совещания, 4 апреля, был пятьдесят восьмой день рождения Ямамото; представитель отдела кадров морского министерства посетил «Ямато» в Хасирадзиме и привез с собой две награды для главнокомандующего. Ямамото сомневался, принять ли их.

— Я их никогда не стану носить, — сказал он. — Мне просто стыдно надевать их.

Дело не в его предполагаемой скромности; факт, что с начала военных действий он еще не видел собственными глазами ни вражеского корабля, ни вражеского самолета. В тот же день он пишет Хори Тейкичи в Токио следующее письмо:

Такеи Даисуке, глава бюро статистики, приезжал по делам в Куре, но жуткий холод помешал ему побывать на «Ямато», так что конверт для Ямамото, дошедший до Куре, вернулся назад в Токио, где его поместили в сейф морского министерства. Первая часть письма при всей ее кажущейся небрежности похожа на что-то вроде завещания, — «если потребуется» относится, конечно, к возможности собственной смерти. Что до содержимого конверта, некоторые вещи уже упоминались ранее; оставляю обсуждение остальных предметов до того момента, когда после смерти Ямамото заместитель министра Савамото Йорио откроет сейф, а Хори осмотрит его содержимое.

Два или три дня спустя Ватанабе возвратился на «Ямато» из Токио. В полдень 18 апреля 1942 года, через две недели после дня рождения Ямамото, американские бомбардировщики совершили внезапный налет на Токио. В письме Ямамото Ниве Мичи, в ее дом гейш в Симбаси, говорится:

То, что его «слегка волнует», уже случилось. Атака проведена американской ударной группой под командованием вице-адмирала Уильяма Ф. Хэлси в составе двух авианосцев, «Энтерпрайза» и «Хорнета», четырех крейсеров и восьми эсминцев. В налете участвовали шестнадцать бомбардировщиков «Б-25» с «Хорнета» под командой Джеймса Дулитла.

Двухмоторные среднего радиуса действия бомбардировщики «Б-25» американской армии могли взлетать с палуб авианосцев, но не приземляться там же, поэтому после бомбежки самолетам предстояло лететь до континентального Китая и садиться на аэродроме, находящемся на территории под контролем войск Чан Кайши. Идея использования армейского персонала и больших армейских бомбардировщиков на авианосце для осуществления налета еще никому не приходила в голову, по крайней мере в Японии. Для самой американской ударной группы это военная хитрость, вызванная крайней необходимостью: на данном этапе ничто не происходит безнаказанно, в отличие от последних этапов войны, и таким способом можно запускать самолеты над морем на удалении достаточном, чтобы гарантировать безопасность флота.

В 6.30 утра «Нитто-мару», патрульное судно номер 23, находившееся к востоку от острова Хонсю, сообщило по радио, что встретилось с двумя американскими авианосцами в 650 морских милях к востоку от Ирозаки. Однако обычно считалось немыслимым, чтобы самолеты морского базирования совершали рейд на Японские острова с такого удаления, и Япония формально продолжала «вести наблюдение» за противником, когда произошло совершенно неожиданное: «Нитто-мару», номер 23, случайно потоплен американским крейсером «Нэшвилл».

Эскадрилья бомбардировщиков Дулитла после взлета в 668 морских милях от Токио разделилась на несколько групп, которые атаковали не только Токио, но и Кавасаки, Йокосуку, Нагойю и Кобе. «Энтерпрайзу» поручили охранять саму ударную группу, и ни один из его самолетов не полетел на Японию. Как только шестнадцать «Б-25» взлетели, флот начал уходить на восток. Налет Дулитла нанес не особенно большой материальный ущерб, и японцы сочинили каламбур: этот рейд был скорее «do-nothing» («ничего не делать»), чем «do-little» («сделать немного»); но психологическим эффектом нельзя вовсе пренебречь. В письме от 29 апреля — после налета — к той же Ниве Мичи (она получила и приводившееся выше письмо) Ямамото пишет: «Мне причинила страдания весть, что на Токио все-таки произведен налет. Конечно, это трудно назвать настоящим налетом, но думаю, этого как раз достаточно, чтобы население Токио поняло, что нужно менять нынешнее настроение».

В действительности сам Ямамото тоже, видимо, в шоке. В письме Коге Минеичи от 2 мая он признается:

Даже после того, как морской генеральный штаб дал согласие на операцию «Мидуэй», дата и время ее начала все еще официально рассматривались, но после налета дату перенесли вперед, — по крайней мере аргументов в пользу откладывания операции уже не слышно.

Утром того дня, когда состоялся налет Дулитла, японская ударная группа под командой Нагумо Чуичи завершила операцию в Индийском океане и на пути домой достигла точки, где, проходя через канал Баши, скоро можно увидеть берег Тайваня. Три месяца прошло с тех пор, как офицеры и матросы ступали по родной земле. Что бы ни думали о способностях самого командующего, но флот Нагумо в течение четырех с половиной месяцев после Пёрл-Харбора вел боевые действия с бесспорной и поразительной смелостью. Он проплыл в общей сложности пятьдесят тысяч морских миль. При этом вначале направился на юг, где совершил воздушный налет на Рабаул и Порт-Дарвин; затем двинулся в центральную часть Тихого океана для преследования ударной группы врага, совершившей перед этим нападение на Маршалловы острова; наконец, проник далеко на запад, в Индийский океан, где произвел налет на Коломбо и Тринкомали на Цейлоне.

Как бы там ни было, в этих победах противник сопротивления почти не оказывал. Например, британский авианосец «Гермес» вне пределов гавани Тринкомали потоплен 9 апреля в течение пятнадцати минут с того момента, как лейтенант Егуса Такасиге, командир атакующей группы, объявил боевую тревогу; не только «Гермес», но и эсминец и крупное торговое судно исчезли под волнами.

И однако, Фучида Мицуо утверждал, что во время всех этих операций он часто с беспокойством задавался вопросом: а идет ли дело так, как нужно? Его не покидала мысль, что, пока они воюют с менее значимыми врагами, самый сильный и наиболее важный противник — американский флот — предоставлен самому себе.

Не нравилось ему и как осуществляется руководство Объединенным флотом. Если необходимо, координируя операции на основе широкого обзора военной ситуации, поддерживать тесную связь с морским генеральным штабом, почему бы тогда не оставаться на берегу, как командующий и штаб Тихоокеанского флота США? Если есть идея, что главнокомандующий должен вести свои корабли в сражение, пусть Ямамото и его офицеры разделят судьбу с ударной группой. Ничего толком не делать, но находиться на борту самого большого в мире линкора «Ямато» на якоре в Хасирадзиме — просто пустая трата японских сил. Многие из авиаторов и правда весьма презрительно называли «Ямато» и другие линкоры «хасирадзимским флотом».

Так или иначе, факт: цель операции в Пёрл-Харборе состояла в том, чтобы задержать американский флот в этой гавани на шесть месяцев, однако главные японские силы, включая «Ямато» и «Нагато», едва ли снимались с якоря в течение полных шести месяцев до начала операции «Мидуэй». Единственная разница между двумя сторонами — одна понесла потери, а другая нет; но обе схожи в своей неподвижности и бесполезности.

«Да, ежедневно проводились артиллерийские стрельбы из пушек главного калибра в Хасирадзиме, — продолжает Фучида, — но, черт возьми, думали ли они, в кого собираются стрелять?»

Флот Нагумо по пути домой через канал Ваши после налетов на Коломбо и Тринкомали получил сообщение о появлении авианосца США к востоку от Хонсю и о рейде на Токио. По приказу на всех парах устремился в атаку, но оказался слишком далеко, чтобы нагнать противника. Группа Хэлси резко изменила курс и исчезла на востоке, поэтому на кораблях Нагумо отменили повышенную боеготовность и суда вернулись в свои порты.

Флот устал и нуждался в срочной смене экипажей, основательном отдыхе и ремонте, но оказалось, что он вернулся в Японию после трех месяцев плавания только для того, чтобы узнать о плане операции «Мидуэй» и скором отплытии — опять на восток. Из южных морей вернулись также тяжелый крейсер «Атаго» и другие корабли под командованием вице-адмирала Нобутаке, — вернулись и тоже впервые услышали об операции «Мидуэй».

Время начала операции уже установлено, не остается почти никаких шансов потребовать либо переноса начала, либо изучения плана, чтобы подвергнуть сомнению его целесообразность. Ударная группа, которая уже участвовала в настоящей войне, наверняка испытывала глубокое разочарование и тяжелые предчувствия. К достоинствам планируемой операции принадлежало, однако, то, что она предполагала серьезную возможность артиллерийской дуэли в открытом море с заклятым врагом — американским флотом. В каком-то смысле этому придавалось даже большее значение, чем захвату самих островов Мидуэй; это наиболее желанный вид сражения, и никто в непобедимом пока флоте Нагумо, кажется, ни на момент не сомневался, что они без труда разобьют противника.

Апологеты командования Объединенного флота утверждают, что на этот раз вице-адмирал Нагумо и другие офицеры его ударной группы страдали головокружением от успехов, в то время как другие, связанные с самой группой Нагумо, настаивают, что произвол и высокомерие командования Объединенного флота уже перешли все границы. Начиная с 1 мая на «Ямато» в течение четырех дней проходили штабные маневры. Весь корабль сверкал мундирами высших офицеров; во время еды кругом было не протолкнуться от высших чинов; самые младшие среди вице-адмиралов изгонялись из столовой главнокомандующего — их обязывали питаться в обычной столовой, в то время как контр-адмиралы отправлялись к артиллеристам, а просто капитанам и им подобным приходилось есть стоя на палубе.

Главный наблюдатель и судья маневров — начальник штаба Объединенного флота Угаки Матоме. Как говорится в книге «Мидуэй», написанной Окумийой совместно с Фучидой, когда группа воображаемых американских самолетов наземного базирования нанесла бомбовый удар по группе японских авианосцев, один из судей, капитан 2-го ранга Окумийа Масатаке, бросил жребий — сколько попаданий получили корабли — и согласно правилам проведения маневров объявил: отмечено девять прямых попаданий. Но тут вмешался Угаки:

— Подожди-ка, давай уменьшим число попаданий до трех!

В результате «Акаги», которому полагалось потонуть, отделался легкими повреждениями. «Кага» все равно считался потопленным, но очень быстро чудесным образом «восстановил плавучесть» и продолжал плыть вперед — в следующую стадию операций. «Такое вмешательство, — утверждает Фучида, — вызвало отвращение даже у самых бывалых летчиков».

Такая же небрежность наблюдалась и в фактической ударной группе, ив десантных войсках. Одна эскадрилья гидросамолетов как-то отправила крайне легкомысленную телеграмму с просьбой начиная с середины июня переадресовывать почту эскадрильи на Мидуэй — будто и мысли не допускалась, что операция может быть не только успешной; между тем доклад главнокомандующего Нагумо, обобщающий ситуацию в канун операции, содержал следующую фразу: «Боевой дух противника низок, но представляется возможным, что, когда мы приступим к захвату его позиций, он предпримет контратаку». Интересно, на каком основании он пришел к выводу, что «боевой дух противника низок»? В действительности Америка лишь затаилась, страстно желая вступить в бой, — можно заключить, что Нагумо слишком вознесся от успехов, чтобы трезво оценивать вещи.

Я ни от кого не слышал и не нашел никаких фактов, позволяющих предположить, что Ямамото проявлял самоуверенность. Тем не менее несомненно, что к этому периоду его стали рассматривать как геройского моряка наравне с Того и как непогрешимого стратега. Весь флот, включая оперативный дивизион, как видно, смирился с мыслью: если Ямамото вознамерился что-то сделать, — это неизбежно и все пройдет удачно.

Есть версия, что на самом деле Ямамото не соглашался с операцией «Мидуэй». После его гибели торпедный специалист штаба Объединенного флота Арима Такаясу говорил Чинайе Масатаке:

— Хочу напомнить — главнокомандующий в действительности был против Мидуэя. Это штабные офицеры уверяли, что план операции «Мидуэй», с которым они выступили после такой кропотливой работы, представлял личные взгляды главнокомандующего.

Это заявление Аримы весьма загадочно. Предположим, Ямамото, который во время Пёрл-Харбора отверг возражения своих офицеров штаба и насильно проталкивал свои идеи, и впрямь был не согласен с планом операции «Мидуэй», — почему он не высказался четко? Столь ли он склонен к сентиментальному уважению своих подчиненных? А может быть, Арима пытается защитить Ямамото и переложить ответственность за фиаско «Мидуэя» на плечи свои и остальных штабистов? Выяснить истину уже невозможно — Арима умер вскоре после войны.

После того как битва за Мидуэй кончилась, Ямамото не произнес ни слова в защиту своей роли в операции; вот что сказал один репортер, Кокучокаи, для газеты «Асахи симбун»: «Будь кто-то другой на его месте… и он виновен в разгроме на Мидуэе — Ямамото высказался бы».

5 мая 1942 года, в день праздника Мальчиков, на флоте оглашен следующий приказ императорского генерального штаба:

Вначале армия заявляла, что в этой операции не участвует, но потом согласилась — один полк (примерно три тысячи военнослужащих, входивших в отряд Ичики) выделен для оккупации Мидуэя. Побережье и острова Внутреннего моря только покрывались новой зеленью; вот строки из книги Угаки «Сенсороку»:

В вечерних сумерках того же дня во время тренировочных стрельб в заливе Ийо взорвалась орудийная башня на линкоре «Хуига», при этом погиб пятьдесят один матрос, а одиннадцать серьезно ранены — происшествие, казалось предвещавшее недоброе операции «Мидуэй».

Спустя два дня, 7 мая, авианосец «Сохо», сопровождавший караван транспортных судов и шедший из Рабаула к подлежащему захвату Порт-Морсби, атакован и потоплен самолетами морской авиации американской ударной группы. Этот легкий авианосец водоизмещением 11 тысяч тонн, до реконструкции «Тоуругизаки», корабль-матка для субмарин, оказался теперь первым в войне авианосцем, потопленным американским флотом.

Из шести регулярных авианосцев флота Нагумо два, «Зуикаку» и «Сокаку», — были откомандированы в моря этого района и находились под командованием главнокомандующего 4-го флота вице-адмирала Инуэ Сигейоси. На следующий день, 8 мая, эти два корабля встретились с двумя американскими авианосцами, «Лексингтоном» и «Иорктауном»; они отправили на дно «Лексингтон» и нанесли тяжелые повреждения «Йорктауну»; и «Сокаку» был примерно так же поврежден, как «Иорктаун», и был выведен из строя. Зато «Зуикаку» остался цел. Ямамото и его штаб, следившие за происходившим из Хасирадзимы, страстно желали, чтобы главнокомандующий Инуэ организовал преследование остатков вражеской группы. Но вскоре после того, как был изуродован «Сокаку», Инуэ отказался и от атаки на Порт-Морсби, и от преследования врага. Если прежний бой, в Яванском море, ознаменовал конец досовременного морского боя, то этот бой, в Коралловом море, можно назвать началом морского боя современного типа, — две ударные группы сталкиваются в открытом море. Вероятно, многие члены командования Объединенного флота, весьма недовольные тем, как Инуэ вел бой, обвиняли его в отсутствии боевого духа и даже в трусости; очень возможно и что против Инуэ существовало заметное личное предубеждение среди многих «ястребов», которые прежде воевали против его идей разоружения. В действительности история знает очень мало случаев, когда Япония до конца стремилась к победе на море. Она не делала этого после Пёрл-Харбора и, конечно, в бою в Яванском море. Тут дело скорее не в отдельных командующих, а в несклонности японцев как нации (мягко выражаясь) упорно настаивать на чем-то или, попросту, доводить что-либо до логического конца.

По приказу императорского генерального штаба различные подразделения начали серьезную подготовку к походу на Мидуэй и Алеутские острова. В это время Ямамото самому предстояло отплыть на «Ямато» вместе с силами поддержки. Однако по сравнению с периодом, предшествовавшим Пёрл-Харбору, меры безопасности на этот раз куда менее строгие. Гавань в Куре походила на поле боя, куда постоянно заходили и откуда уходили корабли, в то время как катера с авианосцев «Юнъё» и «Риуйё», которым предстояло отправиться на северо-запад, сновали между пирсами и авианосцами, доставляя на борт огромное количество зимней одежды и почти не стараясь это скрыть. Говорят, даже парикмахеры в Куре, подстригая офицеров, бросали реплики вроде: «Слышал, в этот раз отправляетесь на большое дело».

На американской стороне, в Гонолулу, в середине мая тоже вовсю ходили слухи, что японский флот идет на Мидуэй. Тем не менее различие между излишней гордостью и глубокой самоуверенностью очень незаметное, — полуправда утверждать, что самоуверенность со стороны японского флота стала причиной провала операции «Мидуэй». С американской точки зрения, их успех на Мидуэе достигнут благодаря опять-таки расшифровке кодов — ошеломляющая победа в сборе и синтезе информации.

В штабе американского Тихоокеанского флота на Гавайях адмирал Честер Нимиц и его подчиненные с некоторым опережением прознали о японской операции «МИ-АИ». Как утверждает Дэйвид Кан, Америка готовила мощное «секретное оружие», с помощью которого она надеялась беспощадным ударом вернуть контроль над Тихим океаном, — оно находилось в длинном, узком подвальном помещении без окон в морском арсенале в Пёрл-Харборе. «Секретное оружие» — это группа специалистов американского флота по раскрытию кодов; возглавлял ее капитан 2-го ранга Джозеф Рошфор.

Японские материалы показывают, что начиная с 1 мая морской генеральный штаб изменил все правила пользования кодом «ро» и все таблицы случайных чисел. Обычно считалось невозможным немедленно расшифровать код неограниченных случайных чисел, — только если шпион не выкрадет копию таблиц. Однако, рассуждая, обратим внимание на один интересный факт: в январе того же года потеряна связь с подводной лодкой «И-124», занимавшейся минированием у побережья Австралии. Командование 6-го флота (подводных лодок) и Объединенного флота оба примерно через месяц зачислили субмарину в разряд пропавших и вообще перестали о ней вспоминать, однако на самом деле подлодка «И-124» замечена и потоплена возле Порт-Дарвина, в сумерках, 20 января американским эсминцем и тремя австралийскими корветами. На месте потопления глубина составляла всего двенадцать метров при хорошей видимости, так как здесь отсутствовали сильные течения, и поэтому американцы немедленно отправили водолазов с корабля-матки подлодок, чтобы вскрыть корпус «И-124» и поднять любые важные документы, которые находятся внутри. Среди извлеченных таким образом документов — ряд морских кодовых книг, в том числе кодовая книга торгового судна.

Нет ничего легче, чем расшифровать код, когда в вашем распоряжении оригинальные кодовые книги, а противник этого не ведает. Вероятно, с этого времени добрая часть закодированных морских сообщений разгадана американцами; не исключено и то, что находка дала американцам важную подсказку при дешифровке кодов, введенных после ревизии 1 мая.

Однако, как говорится в книге Кана, первая стадия японских операций развивалась так стремительно, что было невозможно вовремя разослать кодовые книги, а потому пересмотр кодов перенесли с 1 мая на 1 июня. Утверждается также, что союзное подразделение дешифровальщиков, ядро которого — группа Рошфора, расшифровало девяносто процентов кодированных сообщений, при этом пользуясь почти исключительно ортодоксальными методами.

Неясно, какая из двух версий правдива; в любом случае почти наверняка к началу мая расшифровка кодовых посланий дала врагу информацию: атака Японией центральной части Тихого океана неминуема. Тем не менее, даже узнав об общей идее всего плана операции, все еще не могли установить, относятся буквы «АФ» в тексте сообщений к Мидуэю или нет. Поэтому Рошфор предложил отправить незакодированную радиограмму: «Запасы пресной воды на Мидуэе кончаются из-за поломки опресняющей установки». Радиогруппа в Японии, отвечающая за перехват вражеских радиограмм по японскому флоту, быстро заглотала наживку; частям, предназначенным для участия в операции, отправили закодированное сообщение: вероятно, на АФ испытывают нехватку питьевой воды. Японцы даже добавили к атакующим частям корабли для снабжения водой, убедив таким образом американцев, что АФ и есть Мидуэй.

Исикава Синго — принимал участие в экспериментах по получению «нефти из воды» при заместителе министра Ямамото, а сейчас он уже начальник 2-го отдела бюро по морским делам — встретился с командиром «Хирую» капитаном 1-го ранга Каку; поинтересовался мнением Каку о предложенной операции «Мидуэй».

— Если мы достигнем цели, — предупредил Синго, — появимся на первых страницах газет, не более; а постигнет неудача — окажемся в супе. Все в Токио против этой операции. А ты?

Каку казался угнетенным всеми этими перипетиями. — Считаю операцию невозможной и бессмысленной, — ответил он. — Но Ямамото стоит за нее — тут уж ничего не скажешь.

— Почему ты с ним не поговоришь? — удивился Исикава. — Наверняка командир авианосца имеет право четко высказать ему, что думает.

— Нет, не могу, — возразил Каку. — Да если бы и мог, он не стал бы меня слушать. На следующий день Исикава встретился с главнокомандующим Нагумо и спросил его, почему он не попробует отговорить Ямамото от проведения операции «Мидуэй».

— Понимаю тебя, — откликнулся Нагумо, — но помни: я не довел до конца атаку на Пёрл-Харбор. Ямамото раскритиковал меня перед своими штабными: «Посмотрите на Нагумо — при всей своей браваде крадучись возвращается домой, не проверив результаты своей атаки. Ни на что не годен!» Выступлю сейчас против Мидуэя — меня почти наверняка окрестят трусом. Лучше уж я отправлюсь и погибну на Мидуэе, просто чтобы показать ему!

«Даже допуская, что Ямамото давным-давно имел зуб на Нагумо за то, что тот отправил в отставку вице-адмирала Хори, — писал Исикава после войны, — все равно — почему он оказался таким мстительным по отношению к Нагумо?» Исикава несправедлив к Ямамото и в других аспектах. Он цитирует мнение некоторых американцев, уверяющих, что атака на Пёрл-Харбор стала пощечиной, только взбесившей их, и утверждает, что Ямамото, хотя и выдающийся организатор флота, очень слаб как стратег и потерпел неудачи и на Гавайях, и на Мидуэе по причине излишней заботы о своих штабных офицерах, под влиянием которых находился.

Утверждения Исикавы, вероятно, следует принимать с поправкой, помня, что он член «флотской» фракции, один из тех, кто, подобно Нагумо, под руководством Като Кандзи оказал такое вдохновенное сопротивление договору о разоружении. И еще, когда речь идет об отношениях между Ямамото и Нагумо, кое-кто отрицает, что Ямамото столь мелочен, и заявляет, что по крайней мере после начала войны он старался, если требовалось, защитить Нагумо. Хотя факт, что после смерти Ямамото все штабные офицеры, которых он любил, смещены с центральных ответственных постов там, где дело касалось операций.

Утром 13 мая, за две недели до планировавшейся даты начала операции, «Ямато» отплыл из Хасирадзимы и после полудня вошел в порт Куре для ремонта и дозаправки. В течение шести дней пребывания в Куре все штабные офицеры и офицерский состав «Ямато» могли, если желали, вызвать своих жен в Куре на несколько последних совместных ночей. Это обычная практика, пока флот стоит в порту, но в самый канун атаки на Пёрл-Харбор не разрешено. Сам Ямамото в тот день несколько раз, вероятно, звонил Чийоко в Токио — просил ее приехать к нему. Чийоко с середины марта болела плевритом. Приступ оказался серьезным, и однажды (во время налета Дулитла) доктора сдались — случай безнадежный. Она по-прежнему нуждалась в полном покое, но в конце концов решила поехать, что бы там ни случилось, — в тот же вечер ее посадили в ночной поезд на Симоносеки. Она отчаянно кашляла, сопровождавший ее доктор неоднократно делал ей уколы. На следующий день после полудня в Куре, на платформе, ее встречал Ямамото — в гражданской одежде, в очках и марлевой маске, скрывающей лицо. Он сам отнес ее на спине в машину, ожидавшую перед вокзалом.

Поехали в гостиницу в японском стиле в Куре, где провели вместе четыре ночи; Чийоко по-прежнему делали инъекции, когда дыхание становилось затрудненным. В эту их последнюю встречу, похоже, Ямамото не волновало, что думали люди об их отношениях. Он брал Чийоко на руки — болезнь совершенно ее изнурила, — помогал ей принимать ванну, оказывал любую помощь. 27 мая, после того как она уехала обратно в Токио, а «Ямато» вернулся в Хасирадзиму, Ямамото написал ей письмо:

Неясно, что означает «наступает решающий час». Возможно, покажется странным, что Ямамото, который чуть раньше, во время боя в Коралловом море, написал жизнерадостное письмо Фурукаве Тосико, теперь, в этом письме Чийоко от 27 мая, использовал такие странные, зловеще звучащие фразы, как несчастья, «которые приняла на себя» и «не то чтобы я ждал от этого очень многого».

Вообще-то действительно в воздухе витали признаки, которые могли испугать суеверного человека. Хори Тейкичи, в то время президент «Урага шипъярдз», рассказывал: за ночь до того, как флот отплыл для проведения атаки на Мидуэй, ему приснился нехороший сон — ка- кой-то корабль затонул сразу после спуска со стапелей. Кроме того, 25 мая, в день последних штабных маневров, на борту «Ямато» кок подал морского карпа, жаренного в мисо (дрожжевом соевом тесте). По-японски «мисо о тсукери» («подавать с дрожжевым соевым тестом») означает и «напортить». Старший вестовой Оми, который отвечал за меню, говорил, что очень удивился, увидев, как изменилось (возможно, это и плод его воображения) выражение лица Ямамото. Моряки в основном люди очень суеверные, и помощник выругал Оми — в такое время подать это блюдо! «Ни я, ни кок не придавали этому значения, — вспоминал Оми, — но главнокомандующий, человек куда более горячий, запросто мог надеть блюдо мне на голову!»

Утром 27 мая, в день, когда Ямамото писал это письмо, основная часть флота Нагумо покинула залив Хасирадзима и направилась к месту планируемых боевых действий. Двенадцать эсминцев 10-й эскадры эсминцев, ведомые легким крейсером «Нагара», который возглавил походную колонну; за ними — тяжелые крейсеры «Тоне» и «Сикума» 8-го дивизиона крейсеров и линкоры «Харуна» и «Кирисима» 3-го дивизиона линкоров. Арьегард позади «Кирисимы» формировали четыре больших крейсера — «Акаги», «Кага», «Хирую» и «Сориу» — 4-го и 2-го дивизионов авианосцев.

Покинув канал Бунго, флот немедленно перестроился в круг с четырьмя авианосцами в центре. Авианосцы «Риуйё» и «Дзунъё» 4-го дивизиона авианосцев вместе с тяжелыми крейсерами «Такао» и «Майя» и тремя эсминцами — группа, посылавшаяся к Алеутским островам, — покинули Оминато днем раньше, 26 мая, под командованием контр-адмирала Какуты Какудзи.

Двенадцать транспортов с войсками, которым предстояло взять Мидуэй, — два батальона специальной морской пехоты и три тысячи солдат армейского подразделения Ичики — вышли с Сайпана 28 мая под эскортом легкого крейсера — «Дзинтсу» и одиннадцати эсминцев 2-й эскадры эсминцев, которой командовал контр-адмирал Танака Райзо.

Два эсминца и четыре крейсера — «Сузуйя», «Кимано», «Могами» и «Микута» — 7-го дивизиона крейсеров вице-адмирала Куриты Такео, которые в тот же день отплыли с Гуама, получили приказ обеспечить прямое прикрытие атакующих сил.

Вице-адмирал Хосогайя Воширо, главнокомандующий 5-го флота, на котором лежало общее руководство северной операцией, также отплыл из Оминато в тот же день на тяжелом крейсере «Начи». Еще шестнадцать кораблей 4-го и 5-го дивизионов крейсеров, включая тяжелые крейсеры «Атаго», «Чокай», «Миоко» и «Хагуро», линкоры «Хиеи» и «Конго», легкий крейсер «Зуихо» и еще один эсминец, все под командованием вице-адмирала Кондо Нобутаке, главнокомандующего 2-го флота, покинули залив Хиросима 29 мая, двумя днями позже флота Нагумо. Этой группе предстояло соединиться с основными силами в атаке на атолл Мидуэй.

Три линкора, «Нагато», «Ямато» и «Мутсу», под прямым командованием адмирала Ямамото; легкий крейсер «Сендаи» и восемь эсминцев, образующих их прямой эскорт; авианосец «Хосо» вместе с одним эсминцем, четыре линкора, «Исе», «Хиуга», «Фусо» и «Ямасиро», под началом вице-адмирала Такасу Сиро, главнокомандующего 1-го флота, и легкие крейсеры «Китаками» и «Ои» 9-го дивизиона с двенадцатью эсминцами — все следили за отплытием эскадры Кондо с якорной стоянки в Хасирадзиме двадцать девятого числа. Из них отряду под командой Такасу предстояло составить им компанию по пути для оказания поддержки в проведении Алеутской операции.

Эти отряды представляли почти все наличные силы Объединенного флота; они далеко превосходили по мощи флот, который уходил шесть месяцев назад на Гавайи, и значительно превосходили общую мощь Тихоокеанского флота США. Почти наверняка никому не приходило в голову, что такая армада может быть разбита. Тем не менее — даже принимая во внимание, что сон Хори со спуском судна и эпизод с морским карпом вспомнились только из-за того, что произошло впоследствии, — представляется, что в сравнении с Пёрл-Харбором, когда удача была на стороне императорского флота, на этот раз везде где можно все шло наперекос.

Фучида Мицуо, командир эскадрильи на «Акаги», заболел аппендицитом (боли в брюшной полости начались у него еще до отплытия флота); его оперировали на борту корабля, в ходе плавания, и в конце концов он не смог принять участия в боях. Офицер штаба авиации Генда Минору (в этом году окончил Морскую академию) заглянул к нему в лазарет, чтобы поддержать дух разговорами о рейдах на Сидней в ходе развития операции. Вскоре после этого он сам подхватил горячку; какое-то время подозревали, что у него пневмония; ко времени, когда флот подошел к Мидуэю, он уже вставал, но с высокой температурой. Даже сам Ямамото в разгар сражения ощущал острую боль. Неясно, что заставило его написать Чийоко, что он не ждет «очень многого» от операции, но возможно одно легкое объяснение — это инстинкт игрока, который подсказывал, что его удача наконец ускользает.

Гидросамолеты типа 2 с базы на востоке Маршалловых островов получили задачу провести поздно вечером 31 мая воздушную разведку над Пёрл-Харбором. В то время эти гидросамолеты — последнее слово техники, но даже они не могли возвратиться из полета без дозаправки, и им предстояло с этой целью встретиться с японской подводной лодкой у необитаемого рифа под названием отмель Французского Фрегата, между Гавайями и Мидуэем, и потом лететь на Пёрл-Харбор. Однако когда с подводной лодки через перископ решили осмотреть эту отмель, обнаружили два американских корабля, а два гидросамолета уже заметили опасность. Очевидно, что японские летающие лодки не могли сесть на воду, — разведывательный полет пришлось отменить. Первоначальная причина этого полета — уверенность Объединенного командования, что враг совершенно не в курсе грозящей Мидуэю атаки; допуская, что любая американская контратака будет вестись с Пёрл-Харбора, оно просто хотело убедиться, что корабли там стоят на якоре. В действительности флот США уже перевел из Пёрл-Харбора все, что имел, на Мидуэй и его окрестности, чтобы быть готовым к любому повороту событий. Так что, если бы разведка удалась, летчики увидели бы пустой Пёрл-Харбор — это по крайней мере вызвало бы у японцев подозрения. Но и тут удача отвернулась от японского флота.

Кроме того (хотя это может показаться мелочью), 1 июня, когда погода помешала танкеру «Наруто» встретиться с «Ямато», тот еще и допустил грубую ошибку, послав сигнал, которым выдал свое местонахождение; «Акаги» также послал 3 июня слабый сигнал, приказывая подчиненным ему кораблям изменить курс. Такое во время Пёрл-Харбора никогда бы не произошло.

Нет необходимости описывать битву за Мидуэй в деталях. Книга Фучиды и Окумийи «Мидуэй», на японском языке, содержит более или менее подробное описание событий; есть еще труды Генды Минору и Ито Масанори. Есть и объемистая «Невероятная победа» Уолтера Лорда — на английском языке. Атаку на Мидуэй назначили на 7 июня, а ударной группе, поддерживающей силы вторжения, предписано начать воздушные налеты на атолл двумя днями раньше. Первая задача операции — захватить Мидуэй, а затем уже выманить флот США (предположительно находившийся в Пёрл-Харборе) для решающей битвы в открытом море; в любом случае вторая цель самая важная, но по времени сначала следовало оккупировать атолл; оставалось неясным, какой из задач отдать предпочтение, если события станут разворачиваться не по плану. Этот факт, возможно, одна из причин неудачи операции.

В 1.30 утра по токийскому времени 5 июня и, как всегда, за тридцать минут до восхода солнца флот Нагумо достиг точки на удалении 240 морских миль к северо-западу от Мидуэя и запустил первую волну атакующих самолетов с четырех авианосцев. Видимость была прекрасная, вспоминают очевидцы, когда загорелись красные и зеленые фонари на крыльях самолетов и смешались на полетной палубе. Поскольку Фучида болен, командование возложили на лейтенанта Томонагу Джоичи, командира эскадрильи на «Хирую». Группа состояла из 108 самолетов, поровну разделенных на горизонтальные бомбардировщики, пикирующие бомбрдировщики и истребители сопровождения.

Но на хвост первой атакующей группе сразу после взлета сел вражеский гидросамолет. Пролетая над Мидуэем, он дал осветительную ракету, чтобы обозначить позиции, и истребители-перехватчики США вихрем взлетели с аэродрома. Истребители прикрытия «Зеро», ведомые лейтенантом Суганами Масахару, совершили почти невероятный подвиг: сбили более сорока истребителей «Грумман», потеряли лишь два своих и не допустили противника до своих бомбардировщиков. Но взлетное поле на острове было абсолютно пустым — самолеты заблаговременно удалены в безопасное место, — и бомбежка дала ничтожные результаты. Перед тем как повернуть назад, лейтенант Томонага послал Нагумо радиограмму:

В этот момент группа пикирующих бомбардировщиков под командой капитана 2-го ранга Егусы Такасиге, группа торпедоносцев капитана 2-го ранга Мураты Сигехару и группа истребителей прикрытия капитана 2-го ранга Итайи Сигеру стояли на борту четырех авианосцев, ожидая появления американской ударной группы. Однако, получив рапорт Томонаги, спешно решили заменить уже подвешенные торпеды обычными бомбами для атаки авианосцев противника. В докладе Нагумо, содержавшем его оценку ситуации, говорилось: «Мы полагали, что в морях вокруг Мидуэя нет активных авианосцев противника». Это всего лишь допущение; чтобы проверить его, флот рано утром того дня отправил семь разведсамолетов — один с линкора «Харуна», по два с крейсеров «Чикума» и «Тоне», и по одному с «Акаги» и «Каги» — в форме веера с атоллом Мидуэй в центре. Однако снова ждала неудача, а гидросамолет с «Тоне», летевший по курсу, который наверняка привел бы к обнаружению американских авианосцев, из-за неисправности катапульты взлетел с опозданием на тридцать минут. К тому же его пилот, по имени Амари Хироси, еще и ошибся в определении курса и слегка отклонился от заданного направления, — просто какое-то дурацкое везение позволило ему обнаружить американский флот. Другие разведсамолеты, летевшие своими правильными курсами, либо не приблизились, либо не увидели противника; именно самолет, опоздавший со взлетом на тридцать минут и летевший неверным курсом, радировал: «Вижу десять предположительно вражеских кораблей. Азимут 10°, 240 морских миль от Мидуэя, курс 150°, скорость двадцать узлов»; в это время вторая волна атаки на «Акаги», «Кагу», «Сориу» и «Хирую» — уже начали устанавливать обычные бомбы для второго налета на атолл.

Командование 1-го флота моментально оказалось застигнутым врасплох, но все равно, настроенное предвзято, с трудом принимало это сообщение всерьез. Тем не менее Амари дан приказ продолжать наблюдение за противником. Пятьдесят две минуты спустя Амари прислал еще одно сообщение:

Это сообщение оказалось решающим: если появился авианосец, значит, что-то здесь не так. На палубах японских авианосцев разразился пандемониум. Самолеты атаки, уже выстроившиеся на палубе, оснащенные обычными бомбами, срочно отправлялись вниз, в ангары, где их опять перевооружали торпедами. Провести такую операцию под таким давлением — нелегкая задача. Элеваторы работали на спуск и подъем, перемещая самолеты, от их предупреждающих звонков стоял непрерывный шум, а в это время трюмные команды, истекая потом, беспрекословно загружали самолеты во второй раз. Но у них уже не было времени сложить снятые бомбы в нужном порядке, и они бросали их в углах ангаров, где позднее они стали взрывать друг друга по очереди. Даже в этом случае перед каждым авианосцем стояла задача принять на борт самолеты первой волны и самому приготовиться к бою с американскими самолетами, которые были на подходе со своих наземных баз. Фучида Мицуо — он поднялся на палубу, несмотря на физическую слабость после операции — спросил у Масуды Шого, командира эскадрильи на «Акаги», который час.

— Семь пятнадцать, — со вздохом ответил Масуда, взглянув на наручные часы. — Боже, какой длинный день!

Через пять минут поступил приказ второй волне по мере готовности немедленно взлетать.

Авианосцы развернулись против ветра, пропеллеры бомбардировщиков — наконец-то оснащенных торпедами начали вращаться, и через пять минут все они уже летели атаковать американскую ударную группу, когда вдруг с небес на «Акаги» ринулись черные контуры трех пикирующих бомбардировщиков противника.

Три бомбы поразили цель, и вскоре «Акаги» потрясли страшные взрывы своих собственных бомб. К этому времени «Кага» и «Сориу», которые были видны с «Акаги», оба стали извергать черный дым и быстро разделили ту же участь.

Примерно тогда же линкор «Ямато» с Ямамото на борту плыл на восток, к пункту в 800 морских милях к северо-западу от Мидуэя, в сопровождении «Мутсу» и других кораблей главных сил. От флота Нагумо их отделяло примерно 500 морских миль, и командование «Ямато» не имело представления, что там тратят время, неистово стараясь поменять боеприпасы на своих самолетах. Так что, когда пришло сообщение от разведсамолета с «Тоне» об обнаружении флота противника, поначалу это приняли за хорошую новость. Если вторая атакующая волна Нагумо, стоящая в готовности и в ожидании появления авианосцев противника, взлетит сейчас, не теряя времени, — успех, все думали, обеспечен; приятная волна оптимизма ощущалась под внешним напряжением, которое испытывали офицеры штаба Ямамото.

Сам Ямамото, правда, едва ли произнес хоть слово — он стоял на боевом мостике, бледный от недавних болей в желудке.

Вскоре после этого Ямамото получил сообщение:

Он сжал губы и что-то проворчал, но офицеры вокруг ужаснулись. Тот факт, что радиограмма пришла с второго по рангу корабля на флоте Нагумо, «Тоне», наводил на мысль, что «Акаги» уже не в состоянии посылать радиограммы и, возможно, сам Нагумо в опасности.

Один офицер штаба командования Объединенного флота взволнованно предположил, что, если японские самолеты взлетят с торпедами, можно по крайней мере надеяться, что и противник тоже пойдет на дно. Но платформы на полетных палубах трех авианосцев уже искорежены от высокой температуры, а пламя вырывалось взрывами из чрева кораблей; взлететь с них уже невозможно.

Единственное, что «Ямато» вместе с другими линкорами могли сделать, — это увеличить скорость до двадцати узлов и сразу же направиться на помощь группе Нагумо на Мидуэй. Авианосцы «Риуйё» и «Юнъио» группы Какуты на севере получили приказ немедленно повернуть на юг и соединиться с главными силами. Примерно в это время главнокомандующий Нагумо и начальник штаба Кусака спаслись через окно на мостике «Акаги», уже охваченного пламенем, и, оставив свой горящий корабль, переносили командный пункт на легкий крейсер «Нагара». И вот здесь Фучида Мицуо, прыгнув с мостика, сломал ногу.

Единственный боеспособный в этот момент авианосец в водах вокруг Мидуэя — «Хирую», флагман командующего 2-м дивизионом авианосцев контр-адмирала Ямагучи, с капитаном Каку Томео на мостике.

В общей сложности в атаке на авианосец участвовало около ста пятидесяти американских самолетов, но «Хирую» был все еще на плаву, после того как его поразили двадцать шесть торпед и семьдесят бомб. Ямагучи, человек с даром глубокого видения и боевого духа, в то время имел весьма высокую репутацию на флоте; многие моряки впоследствии заявляли, что хотели бы, чтобы он возглавил ударную группу. Хотя он был моложе Ямамото и окончил Морскую академию на восемь лет позже, они старые друзья и именно Ямамото устроил вторую женитьбу Ямагучи после смерти его первой жены. Лучший из представителей морского офицерства старой закалки, он часто заявлял, что за все свои годы на флоте никогда не сожалел о своем выборе; отправляясь на Мидуэй, сказал жене:

— Мы идем туда, где нас ожидает враг: на этот раз я могу не вернуться.

После потери трех однотипных с «Хирую» кораблей контр-адмирал Ямагучи взял на себя командование воздушным боем. Подтвердив, что американская ударная группа состоит из кораблей «Энтерпрайз», «Хорнет» и «Йорктаун», он послал Томонагу Джоичи, вернувшегося из первой атаки и ожидавшего дальнейших приказов, во главе группы из десяти торпедоносцев и шести истребителей, приказав ему атаковать противника.

Самолет с авианосца, на котором летел Томонага, — из ремонта, левый топливный бак пробит и поврежден в утренней атаке — не мог заправиться нужным количеством топлива. Однако Томонага распорядился заправить полностью правый бак и, отказавшись от предложений своих подчиненных лететь на их самолетах, взлетел с «Хирую» с запасом горючего только в один конец, с тем чтобы никогда не возвратиться.

Атакующие самолеты нанесли тяжелый урон «Йорктауну», который потом добила японская подводная лодка «И-168». Появление «Йорктауна» вызвало шок у японского флота. Японский авианосец «Сокаку», получивший повреждения в битве в Коралловом море в мае, не участвовал в этой операции и находился в Куре в ремонте, которому предстояло продлиться еще три месяца. Считалось, что «Йорктаун», получивший повреждения примерно того же характера в той же битве, также останется в ремонте около трех месяцев. На самом деле флоту США удалось залатать его за три дня интенсивной работы в Пёрл-Харборе, а затем отправить на Мидуэй. К возвращению эскадрильи Томонаги на корабль без командира на «Хирую» оставались только шесть истребителей, пять бомбардировщиков и четыре торпедоносца. Поскольку днем мощная атака уже невозможна, Ямагучи решил перенести ее на вечер и на ночь и стал готовиться. Долгий, изнурительный день близился к концу, и команды доедали свой боевой рацион, когда раздался звонкий крик дежурного наблюдателя:

— Над головой самолеты противника! Начинают пикирование!

«Хирую» отчаянно маневрировал, сумев уйти от первой, второй и третьей атак, но пикирующие бомбардировщики все-таки добились прямых попаданий в ходе следующих трех волн атак. Полетная палуба немедленно была выведена из строя, а вскоре начали взрываться собственные бомбы и торпеды корабля. Борьба с пожаром продолжалась и после наступления темноты. Наконец прекратилось электроснабжение и руль стал бесполезен; все еще пылая, корабль стал постепенно переворачиваться. Машинное отделение продолжало отзываться на команды, хотя и очень слабо, через интерком, и крик отчаяния достиг мостика: потолок машинного отделения накалился докрасна, а матросы начали падать как мухи. Каку попросил разрешения Ямагучи приказать всем покинуть машинное отделение, и тот неохотно согласился.

Два корабля 10-й эскадры эсминцев, «Макигумо» и «Казагумо», подошли близко к «Хирую». Эскадрой командовал Абе Тосио, позднее ставший капитаном авианосца «Синано». Пользуясь световой сигнализацией эсминцам, «Хирую» послал главнокомандующему Нагумо сообщение: им необходимо оставить корабль. Оставшиеся в живых собрались на полетной палубе, а второй по рангу, капитан 3-го ранга Каное, сделал перекличку. Капитан Каку взобрался на пустую бочку из-под бисквитов и произнес прощальную речь:

— Вы все славно сражались до конца! У меня нет возможности вас до конца отблагодарить. Очень жаль, что все так получилось, — хотя такого можно ожидать в сражении, — но война еще далеко не кончена. Надеюсь, все вы останетесь в живых и используете этот опыт для строительства еще более мощного флота.

Потом контр-адмирал Ямагучи взобрался на ту же бочку из-под бисквитов на кренящейся палубе. — Капитан уже все сказал за меня, — произнес он — Давайте обратимся лицом к Японинл трижды поприветствуем императора.

Все повернулись лицами на запад, прокричали три раза «банзай!», и единственный оставшийся в живых сигнальщик сыграл «отбой», пока спускался флаг корабля.

Ямагучи и Каку стали спорить, уговаривая друг друга покинуть корабль, но в конце концов оба решили остаться на борту.

Второй по чину Каное и старшие офицеры просили разрешения тоже остаться с ними, но получили отказ. Обменялись по традиции прощальными тостами, используя воду из бочонков. Операция «Мидуэй» планировалась в расчете на полнолуние, и, хотя лампы не горели, лунный свет и отблески пожара освещали полетную палубу.

Ямагучи и Каку поднялись на мостик, до которого еще не дошло пламя. В сейфе под мостиком находились некоторые важные документы и значительная сумма денег. Пока все это можно было извлечь, и главный казначей Асакава спросил капитана, что делать.

— Лучше оставьте! — ответил Каку. — Нам потребуются деньги заплатить за переправу через Стикс.

Старший штабной офицер Ито Сеироку обратился к Ямагучи:

— Господин адмирал, пожалуйста, что-нибудь на память о вас!

Ямагучи поколебался и бросил ему свою фуражку, отмеченную флуоресцентной краской, чтобы главнокомандующего можно было узнать в темноте. Сейчас эта фуражка находится у его вдовы.

Дали команду покинуть судно, и они начали уходить — сначала раненые, потом моряки, спасшиеся с других кораблей, командование флота. А затем члены экипажа корабля. Уже слабый свет замерцал на востоке. Всю ночь вражеские самолеты «Б-52» кружили над «Хирую», время от времени сбрасывая бомбы, но ни одна из них не попала в корабль.

После того как оставшихся в живых взяли на борт «Макигумо» и «Казагумо», командир эсминцев послал лодку забрать главнокомандующего и капитана «Хирую». Но те просигналили лодке, чтобы уходила и оставила их; матросы на палубе «Казагумо» отчетливо видели, как им махали руками с тонущего корабля.

Перед тем как покинуть место, «Макигумо» согласно распоряжению Ямагучи выстрелил двумя торпедами по «Хирую». Одна прошла прямо сквозь днище корабля, вторая тоже попала в него, но «Хирую» все еще оставался на плаву.

Услышав, что «Хирую» вышел из строя, Ямамото на борту «Ямато», мчавшегося к Мидуэю, наконец решил отменить операцию и приказал штабу подготовить приказ об отходе. Но поначалу его офицеры были слишком взбудоражены, чтобы легко согласиться.

— Если из орудий «Ямато» и других кораблей обстрелять и разрушить аэродром на Мидуэе, а потом высадить десант, мы все-таки захватили бы остров! — говорил Ватанабе. — Давайте попробуем!

— Вы должны знать, — отвечал Ямамото, — что из всех приемов тактики морского боя орудийный обстрел островов считается самым глупым. Вы слишком много играли в шоги!

Старший офицер штаба Куросима в слезах обратился к Ямамото:

— «Акаги» еще на плаву, господин адмирал. А если его отбуксируют в Америку и выставят напоказ? Мы не можем его потопить своими же торпедами! Другие спрашивали, как они будут оправдываться перед императором за то, что покинули поле боя на этом этапе.

«Кага» ушел на дно в 16.25 того же дня; «Сориу» — в 16.30, но «Акаги» и «Хирую» все еще горели, оставаясь на плаву.

— Я сам попрошу прощения у императора, — произнес Ямамото.

Потом под собственную ответственность заставил эсминец «Новаке» потопить «Акаги» — авианосец, с которым лично был столь долго связан. Получилось так, что это первая торпеда, которую «Новаке» когда-либо выпустил по настоящему боевому кораблю.

В 23.55 отдан приказ прекратить операцию «Мидуэй» и начать отход.

Таким образом, подавляюще превосходивший по силам флот, который намеревался провести такую смелую атаку, вдруг заковылял с поля боя, разбитый. Даже признавая абсолютное превосходство американцев в области разведки, собственная победа представилась им (так даже озаглавлена книга Уолтера Лорда), буквально «невероятной». Когда новость о результате боя дошла до американских газет, они выплеснули ее на первые страницы, а народ обезумел от радости. Санемацу Июзуру в то время находился в Нью-Йорке, готовясь отплыть в Японию в рамках обмена японскими и американскими дипломатами. Заметив, что американские офицеры и матросы что-то взволнованно обсуждают, читая свежие газеты, он купил одну и увидел сообщение о великой победе на Мидуэе вместе с фотографией охваченного пламенем «Акаги».

Рассвет наступил в 1.40 по токийскому времени. Еще какое-то время после этого «Ямато» продолжал плыть на восток в надежде подобрать кого-нибудь из выживших моряков ударной группы, но в конце концов изменил курс на 310°. Пока плыли вперед на полной скорости, ветер свирепо свистел в мачтах, но, как только курс изменили на северо-западный, а скорость снизили до четырнадцати узлов, на корабль пала неожиданная тишина.

Ямамото, с покрытым потом лицом (он все еще боролся с острой болью в брюшной полости), удалился в свою кабину, заявив, «что все лежит на его ответственности и нечего критиковать группу Нагумо». Он не появлялся несколько дней. Главный морской врач поставил диагноз глисты; доза глистогонного средства избавила от болей. 10 июня, когда подошла «Нагара» и на борт «Ямато» взяли Нагумо, Кусаку, Генду и других, Ямамото снова появился на людях. И все же он бездействовал значительно дольше, чем того обычно требовал курс лечения от глистов.

Победой в результате операции «Мидуэй» Ямамото надеялся получить второй шанс на скорое мирное урегулирование, а потому шок от неудачи оказался для него неописуемо велик.

Нагумо и Кусака пытались покончить самоубийством, но их разубедили коллеги-офицеры, и они вернулись домой живыми. Кусака, раненного, перенесли с «Нагары» на «Ямато» в спасательном снаряде. Оба, в изношенной одежде, изможденные, представляли жалкое зрелище для вестовых, их обслуживавших.

Операция на севере прошла более или менее согласно плану, и острова Киска и Атту захвачены 7 июня. Но группа с Мидуэя вернулась в Хасирадзиму 14 июня, потеряв четыре стандартных авианосца и крейсер «Микума». 10 июня императорский генеральный штаб обнародовал свою версию результата операции «Мидуэй»: потоплено два авианосца США, потонул один японский авианосец, а один тяжело поврежден. Так начиналось ложное освещение войны под фанфары, чего так боялся Ямамото.

Чтобы предотвратить распространение вестей о поражении, спасшихся офицеров и матросов ударной группы рассеяли по различным базам на Кюсю, где держали под контролем. Других моряков вскоре перевели на юг Тихого океана без каких-либо шансов снова встретиться с семьями.

Какое-то время после этих событий в обстановке происходили незначительные изменения. Снова «Ямато» и другие линкоры обосновались в Хасирадзиме. Короткий сезон дождей уступил место лету. В том году стояла исключительная жара, а с начала июля во Внутреннем море почти не выпало дождей.

На Тихоокеанском фронте, вдали в Южном полушарии, флот закрепился на линии от островов Бисмарка до Новой Гвинеи, затем продолжал продвигаться на юг, нанося удары из Бука, Бугенвиля и Шортленда по Тулаги и Гуадалканалу, а теперь занимался строительством в различных пунктах новых передовых баз для своей авиации.

Благодаря самоотверженным усилиям строительных войск одна из таких баз, аэродром в районе Лунга, Гуадалканал, была почти завершена за какие-то два месяца после операции «Мидуэй». Но 7 августа, как раз за неделю до того, как истребителям предстояло начать им пользоваться, американский морской дивизион при поддержке морской ударной группы неожиданно высадился на острове Тулаги и на Гуадалканале, который лежит к югу от Тулаги.

На следующий день, 8 августа, 8-й флот в Рабауле — флагман «Чокай» с четырьмя другими тяжелыми крейсерами и одним эсминцем — поспешно вышел под командой вице-адмирала Микавы Гунъичи, чтобы нанести удар по якорной стоянке противника. Артиллерийскую и торпедную атаки произвели ночью — к этому виду боя японцы интенсивно готовились многие годы. За каких-то тридцать минут большинство из пяти крейсеров союзников и шести эсминцев были потоплены, в то время как отряд Микавы ускользнул от Тулаги почти без царапин. Атака стала известной как первое сражение на Соломоновых островах. Но американский десант не столь уж мал по численности и не настолько пробный, как сверхоптимистично считали японцы; да и не такой уж неожиданный, по крайней мере в глазах американцев. На самом деле это только начало настоящей контратаки союзников.

Вообще говоря, вначале японская армия глубоко презирала американскую пехоту. Она всерьез верила, например, легенде, что когда американцы попали под неожиданную атаку на пляжах, то удирали, вопя во весь голос. Особенно якобы это касалось американских морских пехотинцев, — армия о них практически ничего не знала. Мацунага Кейсуке, служивший помощником и секретарем еще заместителя министра Ямамото, в то время на фронте, в районе Рабаула. Однажды некий армейский штабной офицер специально приехал, чтобы задать ему вопрос об американских моряках.

— Понятно, — сказал офицер, когда Мацунага умолк. — Значит, это вроде морской сухопутной части? — И ушел, вполне удовлетворенный.

Но другие армейцы, прознав, вероятно, о его рассказе, переменили веру, по словам Мацунаги, «даже не тявкнув».

Через несколько дней после американской контратаки командир 8-й базовой части Каназава Macao приказал Мацунаге облететь морские посты наблюдения и сбросить им приказ продержаться подольше, пока подходит помощь. Он взял три бомбардировщика и облетел Тулаги и Гуадалканал, сбросив подготовленные депеши. Но сражение развивалось не так, как надеялся Каназава. Поняв, что обстановка стала серьезной, командование Объединенного флота приказало 2-му флоту и большей части 3-го флота следовать на Рабаул. Штаб 11-го воздушного флота из Тиниана перенесли в Рабаул, а само командование решило переехать в Трук.

В полдень 17 августа «Ямато» вместе с сопровождающим эскортом эсминцев и лайнером «Касуга-мару» (позднее перестроенным в авианосец «Тайио») подняли якоря в Хасирадзиме, прошли через канал Кудако, мимо мыса Сато на портовой стороне, а затем направились по фарватеру к востоку от Окиносимы в открытое море и двинулись на юг — в черные как смоль безлунные воды, ведя непрерывную тщательную разведку на предмет наличия вражеских субмарин. К рассвету 18 августа Японские острова исчезли из виду. Ямамото не суждено увидеть их вновь.

20 августа, через три дня после отплытия «Ямато» из Хасирадзимы, два корабля, использовавшихся для обмена японскими и американскими дипломатами, — «Асамамару» с капитаном 3-го ранга Санемацу Йюзуру и «Конте Верди» — вернулись в Иокогаму. Для обмена наметили порт Лоренсу-Маркиш в Португальском Мозамбике. Вскоре после поражения на Мидуэе шведское судно с 1400 японскими репатриантами, включая посланников Номуру и Курусу, отплыло из Нью-Йорка в Мозамбик через Рио-де-Жанейро. Там оно встретилось с «Асамамару» и «Конте Верди», которые пришли из Японии с послом Крю и другими иностранцами, возвращавшимися в Штаты; пассажиров обменяли, и корабли разошлись по своим странам. Для Санемацу (работая помощником и секретарем у заместителя министра Ямамото, он привык слышать угрозы правых «наказать Ямамото от имени Неба») Япония и японский флот выглядели теперь по-странному другими.

Он получил назначение в морской генеральный штаб, и вскоре ему поручили читать лекции по американским военным вопросам в колледже морского штаба. Надо сказать, персонал морского генерального штаба не только не верил, но и не обращал внимания на его доклады об американском кораблестроении или на его предсказания, что активность германских субмарин в ближайшем будущем пойдет на убыль. Студенты первого курса штабного колледжа открыто заявляли, что он занимается «восхвалением Америки», а про себя отвергали все это как совершенную чепуху. Однако со следующего года стали прислушиваться к тому, что говорил Санемацу, а студентам третьего курса, возвратившимся в Японию после унизительных поражений, приходилось признаваться:

— В самом деле, сэр, а я думал, вы переоцениваете Америку.

Капитан 2-го ранга Йосии Мичинори, вернувшись в Японию из Англии, столкнулся с тем же. Он тоже работал помощником и секретарем Ямамото в бытность его заместителем министра. С начала 1939 года он находился в Лондоне. В ноябре года начала войны на Тихом океане выехал из Ливерпуля в Японию, куда добрался 28 декабря, уже после начала военных действий и на месяц позже Кондо Ясуичиро. Уже дома его поразил легковесный оптимизм, охвативший страну после первых баталий. Японские журналисты, с которыми он познакомился, работая в Лондоне, жаловались, что к их работе потерян интерес, — токийские газеты интересуются лишь рассказами о том, как Лондон горел три или четыре дня после германских воздушных налетов, и совершенно не нуждаются в комментариях своих корреспондентов.

В присутствии министра Симады и начальника морского генерального штаба Нагано он сделал часовой доклад о своей работе в Лондоне, в котором изложил следующее мнение:

— Пресса, утверждая, что Англия стоит на коленях, насколько я могу судить, пользуется неверными стандартами измерений. Да, на определенной стадии какая-то часть лондонского метро оказалась выведенной из строя в результате бомбежек, но ее восстановили через месяц. На платформах установлены прочные двухъярусные койки, и можно заранее купить билеты на нужное число коек, что для всех удобно. Поезда ходят всю ночь, женщинам и детям подают в них пирожные и чай. Как вам известно, лондонское метро очень глубокое и представляет собой абсолютно надежное убежище; там нет паники, нет пораженческих разговоров и почти нет толкучки. В отелях можно видеть военных и гражданских, вместе танцующих где-нибудь в подвале, как если бы ничего не происходило. Я считаю чрезвычайно опасным делать такой упор на упадок сил Британии.

Некоторые слушатели не скрывали скепсиса, будто говоря: «Вот еще один заглядевшийся на Запад», в то время как Нагано удобно дремал в своем кресле. И в последующие месяцы даже Йосии настолько свыкся с атмосферой, установившейся в Японии, что она перестала его тревожить.

26 августа «Ямато» подошел к второй якорной стоянке в Труке. За время его похода произошло второе сражение на Соломоновых островах на юго-востоке и потонул авианосец «Риуйё», а специальная группа, которую армия высадила на Гуадалканал как встречный десант для захвата аэродрома, уничтожена. Эта группа — подразделение Ичики, которое отбыло с Сайпана три месяца назад для оккупации Мидуэя. Бои за Гуадалканал обретали все более четкий вид, а для Японии крайне опасный — сражались на истощение. Спустя две недели Угаки пришлось посетовать в своем дневнике:

«Это просто возмутительно — мы их сбиваем и сбиваем, а их становится только больше». Однако, как только «Ямато» обосновался на стоянке в Труке, жизнь Ямамото на его борту стала удивительно спокойной. Ранним утром и вечером, когда не руководил операциями, он занимался каллиграфией, выполняя просьбы отдельных людей, и отвечал на почту. Из дому, хоть и с задержкой, регулярно приходили письма и даже посылки. В письме Ниве Мичи, датированном «одним сентябрьским днем», он пишет:

В августе 1939 года, когда Ямамото назначен на Объединенный флот, Такахаси — начальник штаба. Ниве Мичи из дома гейш в Симбаси (для ее бизнеса наступали все более суровые времена) в голову пришла беспечная идея: собрать вещи и отправиться искать счастья где-нибудь на юге Тихого океана, — тогда она увиделась бы с Ямамото. В конце концов она показала письмо Ямамото их общему другу Эномото Сигехару и открыла ему свой план; однако пришлось ей отказаться от своей мечты о юге, когда он трезво ответил:

— Ты всерьез думаешь, что Япония победит в войне?

24 сентября штабной офицер императорского генерального штаба Цудзи Масанобу, который был назначен в 17-ю армию и руководил операциями на Гуадалканале, посетил Ямамото на борту «Ямато». Между ними огромная разница в званиях — один майор, а другой адмирал, — но Цудзи (его нелегко смутить) намеревался напрямую обратиться к Ямамото с призывом — флот должен оказывать больше помощи армии. И все-таки первая встреча с могучим «Ямато» его поразила. В своей книге «Гуадалканал» он пишет:

После того как Цудзи изложил свои задачи старшему офицеру штаба Куросиме и начальнику штаба Угаки, его провели в каюту главнокомандующего, где он встретился с Ямамото. Он обратился к флоту с просьбой оказать армии помощь в попытке вернуть Гуадалканал: нужно сопровождать транспортные конвои; к настоящему времени, говорил он Ямамото, офицеры и солдаты, удерживающие свои позиции, стали «тоньше, чем сам Ганди».

«Если армия голодает из-за отсутствия снабжения, флоту должно быть стыдно, — сказал Ямамото, как вспоминает Цудзи. — Хорошо, я дам вам прикрытие, даже если мне придется самому вести „Ямато“ до Гуадалканала». В глазах у него стояли слезы, и сам Цудзи их еле сдерживал.

Неизвестно, насколько правдива эта история. Ямамото, по натуре эмоциональный, не проливал слез, когда, например, искалеченный «Акаги» тонул, пораженный торпедами «Новаке». В тот день Угаки в своей «Сенсороку» просто написал: «После полудня прибыли штабист из 17-й армии и два члена генерального штаба по пути на юг».

В конце концов «Ямато» так и не побывал на Гуадалкнале, как обещал Ямамото. Говорят, это произошло не оттого, что Ямамото не верил Цудзи (хотя, возможно, это так), а потому, что операция отменена морским генеральным штабом, точнее, приказом императора. Другая гипотеза утверждает: поскольку ежедневный расход горючего на флоте превышает 10 тысяч тонн, из-за чего запасы горючего в Куре упали до 62 тысяч тонн, просто необходимо, чтобы такой огромный и относительно бесполезный корабль, как «Ямато», как можно дольше воздерживался от каких-либо действий. И все же странно видеть, как главнокомандующий Объединенного флота остается взаперти на таком громадном линкоре, готовый к бою, но ничего не делающий.

Во время поражения на Мидуэе офицеры штаба не разрешали размещать раненых на линкоре «Ямато» под предлогом, что вид крови помешает объективному суждению главнокомандующего. Поэтому Нагумо, Кусаку и других моряков, поступивших с «Нагары», быстро перевели в другие места. Все же, видимо, было достаточно, чтобы главнокомандующий просто воздержался от появления в тех местах, где можно видеть какое-либо кровопролитие; похоже, старое представление, что линкор — это святая святых, главная сила и фокальная точка флота, оставалось сдерживающим началом в действиях Ямамото. Даже флот США вряд ли здорово отличался в этой отношении; правда, разница в том, что в Пёрл-Харборе он одним махом потерял много линкоров, но в результате американцы очень быстро переключили свое внимание на ударные группы.

Несмотря на перебои с горючим, в продуктах питания на «Ямато» нехватки не ощущалось. Цудзи Масанобу, ужиная на борту после встречи с Ямамото, немало удивился, когда ему предложили сырого морского карпа, жареного морского карпа и холодное пиво, и все это подавалось на черных лакированных индивидуальных столиках. В разговоре с адъютантом Фукузаки он с некоторым сарказмом заметил, что на флоте, кажется, «любят высокие жизненные стандарты». Фукузаки, вероятно, улыбнулся и негромко ответил:

— Главнокомандующий сказал, чтобы мы вам предложили нечто достойное.

Возможно, это просто ложь, чтобы скрыть неловкость; скорее всего, то, чем кормили Цудзи, для команды «Ямато» стандартное питание. Как только в Трук приходили с продовольствием суда «Мамииа» и «Ирако», вестовым командования позволялось выбирать первыми, и, пока Оми Хийодзиро служил старшим вестовым, меню командования Объединенного флота не претерпевало изменений. Хорошая пища в кают-компаниях считалась традицией на флоте, — она также часть странно аристократической, снобистской тенденции. Однажды, когда «Ямато» все еще стоял в Хасирадзиме, с Сайпана пришел «Ирако» с 80 тоннами сахара. Офицеру снабжения флота долженствовало распределить весь груз между кораблями и морскими установками, но начальник штаба Угаки, говорят, приказал вместо этого отправить сахар детям в городе. Эта история, несомненно разошедшаяся повсюду из-за возвышенных мотивов, свидетельствует тем не менее о пристрастии на флоте к красивой жизни, к своеобразному закрытому обществу, где офицеры накрепко привязаны к скотчу, английским сигаретам и белоснежным воротничкам. Позднее, когда флагман отправлялся в Рабаул, командованию Объединенного флота пришлось взять все это с собой на фронт на какие-то две недели, включая западного производства тарелки, блюда, ножи и вилки.

Ямамото, хотя и вырос в семье обнищавшего бывшего самурая, испытывал антипатию ко всем проявлениям чмокающей посредственности или крестьянской «аккуратности» по отношению к собственности. Он не одобрял даже, когда человек, с которым он шел вместе, вдруг начинал мчаться, чтобы избежать неожиданного ливня. Похожая история произошла в конце 20-х годов: дыни в Японии ценились на вес золота, а он бесконечно потчевал какого-то гостя дынными дольками. Бедняга потом жаловался, что ему впоследствии становилось плохо от одного запаха дынь.

Оба вестовых, Кобори и Фудзии, обслуживавшие Ямамото на «Ямато» в Труке, уже ушли в мир иной, а кроме Оми, единственный оставшийся в живых вестовой, которого удалось найти, — Мацуяма Сигео, тогда он служил матросом. Мацуяму призвали на флот в Куре в 1942 году и немедленно послали служить на «Ямато». Тут он скоро узнал личные особенности своих хозяев. Среди офицеров штаба были такие, что застирывали свои трусы до желтизны, но Ямамото никогда не стирал свое нижнее белье и не позволял ординарцам заниматься этим, а просто каждый день выбрасывал их через иллюминатор.

В то время Мацуяма был привлекательным юношей, с приятным цветом кожи. Однажды, вспоминает он, когда он чистил ботинки в каюте одного офицера из командного состава, его кто-то неожиданно обнял сзади и поцеловал. Он сбросил чьи-то руки, и на этом инцидент завершился, но его настрого предупредили никому ничего не рассказывать. Естественно, такие ненормальности случаются, когда так много мужчин живут так близко, вместе в тесных, жарких помещениях. В отношении того, что сам Ямамото имел такие наклонности, данных нет, — говорят, «он примечателен в другом роде». В Труке помещался филиал одного японского заведения из Йокосуки; именовался он «морским рестораном», а на самом деле это не что иное, как бордель. Если верить тому, что рассказывают его ординарцы, Ямамото иногда отправлялся на берег для посещения этого заведения, хотя в ту пору ему уже около шестидесяти.

Раз в неделю по всему флоту, начиная с флагмана Объединенного флота, крутили популярные на данный момент фильмы. На Соломоновых островах шла отчаянная борьба за продукты первой необходимости, но на «Ямато» жизнь текла сравнительно нормально. И вот в таком окружении 7 октября Ямамото впервые за многие месяцы встретился с Инуэ Сигейоси, который прибыл для участия в оперативном совещании. В тот же день вице-адмирал Кусака Дзинъичи, кузен Кусаки Рьюносуке и глава Морской академии, заехал в Трук из Сайпана по пути в Рабаул, где ему надлежало вступить на должность главнокомандующего флота Юго-Восточного района, и тоже оказался на борту «Ямато».

После совещания все прибывшие и высшие офицеры различных флотов были на ужине у Ямамото. Во время еды Ямамото сообщил новость — Инуэ выбрали для замены Кусаки в качестве начальника академии. Инуэ удивился и обрадовался, решили обсудить эту перемену. После ужина Кусака и Инуэ пришли в каюту Ямамото, где втроем угощались виски и беседовали. В ходе разговора, вероятно, Кусака спросил Ямамото, что тот собирается делать, когда кончится война.

— Думаю, — ответил Ямамото с совершенно серьезным видом, — мне надо готовиться либо к гильотине, либо к Святой Елене.

Назначение Инуэ вступило в силу 26 октября, и его перевели в Этадзиму, где он выяснил, что образование дается, на его вкус, слишком узко и серьезно. У курсантов, как он жаловался, какое-то хитрое выражение глаз — их чуть не принимаешь за закоренелых преступников; академия слишком упорно старается произвести гениев и уделяет чересчур много внимания образованию как средству дальнейшего продвижения по службе. Инуэ запретил лекторам, вернувшимся с фронта, рассказывать своим студентам истории о войне; отказался даже прекратить преподавание английского языка. Однажды он поделился с Такаги Сокичи:

— Английский язык — такое же средство международного общения, как азбука Морзе. Вести разговоры о прекращении преподавания английского — все равно что отказаться от кода, который используется для общения с другими народами…

Смелые решения Инуэ завоевали уважение двух директоров, которые его поддержали. Студентам-новичкам регулярно вручали экземпляр «Краткого английского словаря», и, как ни странно, Морская академия — одно из немногих учебных заведений Японии, где, несмотря на войну, преподавание английского языка продолжалось до конца. Возможно также, что при Инуэ Морская академия оставалась единственным учебным заведением, где преподавателям запрещалось вести разговоры о войне.

За семидесятилетнюю историю Этадзимы в период Китайско-японской и Русско-японской войн, вместе с Первой мировой войной и «китайским инцидентом», погибло пять процентов выпускников академии, но во Второй мировой войне этот уровень взлетел до девяноста пяти процентов. Частично это связано с установкой, что командир или капитан обязан разделить судьбу корабля, за который отвечает, — эта идея, конечно, проистекала из британской традиции. И все же это бессмысленная потеря для нации — достойные люди погибают в такое время. Как говорил Такаги Сокичи, «даже такие корабли, как „Ямато“ и „Мусаси“, можно построить за четыре-пять лет, но, чтобы подготовить командира в ранге капитана или контрадмирала, требуется двадцать лет». Ямамото трогала такая гибель людей, но он вовсе не одобрял этого; как пишет в «Сенсороку» начальник штаба Угаки, который присутствовал за ужином 7 октября в честь Кусаки и Инуэ, Ямамото намекнул, что предпочел бы, чтобы его капитаны вернулись живыми:

— Пока общество не привыкнет радоваться, что капитан потонувшего в бою корабля возвращается живым, не будет возможности успешно вести такую тяжелую и, возможно, затяжную войну. Пилоту самолета для спасения дается парашют, — почему же к командиру боевого корабля другой подход?

Правда, эти взгляды, без всякого сомнения, не находили отражения в газетных статьях, радиопередачах или коммюнике императорского генерального штаба; в армии и обществе считалось, что лучше умереть.

Между этим временем и неофициальным решением покинуть Гуадалканал в декабре 1942 года произошел ряд ожесточенных морских и воздушных сражений на юге Тихого океана, включая сражение на острове Саво, бой за юг Тихого океана и третье сражение за Соломоновы острова. Некоторые сражения кончились без явных победителей,- другие — в пользу одной из сторон. Америка потеряла авианосец «Хорнет», принимавший участие в налете Дулитла, а Япония лишилась линкоров «Хиеи» и «Кирисима». Но еще более важным стало, что радары американских войск, чью угрозу Япония ощутила во время операции «Мидуэй», позволяли совершать прямые попадания с первого удара темной ночью, без всякого освещения.

В записи в «Сенсороку» от 22 июня Угаки отмечает: «Главнокомандующий погружен в раздумья и выглядит подавленным». За время пребывания в Труке его голова заметно поседела. Наверняка он переживал огромное горе оттого, что 16-й пехотный полк — в нем служило много выходцев из Нагаоки — подвергался постепенному уничтожению на Гуадалканале. Угаки в письме Соримачи Эйичи пишет:

В другом письме, датированном 2 октября и адресованном Хори Тейкичи, он говорит:

8 декабря, к первой годовщине начала военных действий, в боях погибли 14802 японских военных моряка.

12 декабря император посетил великие гробницы Исе — отдать дань уважения. Невозможно установить, каковы его истинные чувства, но кажется правдоподобным: он пришел исповедаться в том, что не сумел предотвратить войну и избежать жертв, которые повлекла неудача. В одном из многих писем, отправляемых по традиции в конце года, Ямамото пишет:

Письма его женщинам, однако, несколько отличаются по тону. Одно из них, Ниве Мичи, в том же декабре, содержит следующий пассаж:

В то время премьер-министром был Тодзио Хидеки, министром финансов — Кайа Окинори, министром финансов — Симада Сигетаро, а министром торговли и промышленности — Киси Нобусуке.

Новый, 1943 год Ямамото встречал на борту «Ямато», утирая пот, пока вылавливал залежавшиеся рисовые лепешки из своего озони (новогоднего супа). В этот день то ли по ошибке кока, то ли по недосмотру вестовых окасира-тсуки (рыба с нетронутыми головой и хвостом), часть новогоднего угощения, оказалась на столе с головами, повернутыми в неправильном направлении, — бросающаяся в глаза дурная примета. Сам Ямамото подавил себя, заметив с мягким сарказмом, что, похоже, и рыба переменила направление вместе со сменой года. Старший вестовой Оми Хийодзиро чувствовал себя виноватым в этом происшествии, как и в случае с «соевым тестом» во время Мидуэя.

Прошло уже три года и четыре месяца с того момента, как Ямамото стал главнокомандующим Объединенного флота. Необычно длинный срок, если сравнить с его тридцатью семью предшественниками, занимавшими этот пост, установленный еще до Русско-японской войны, когда он именовался «главнокомандующий регулярной регулярной эскадры». Но незаметно и намеков, что он передаст управление кому-то другому.

Ямамото, хотя никогда не делился этим со своим штабом, начал понемногу ощущать усталость. Мысли его, казалось, раздваивались между тем, чтобы с легкостью принять смерть, с одной стороны, а мечтами об окружающем мире, в особенности о Токио, где живет Чийоко. Многие письма это подтверждают. В одном, от 28 января 1943 года, к Хори Тейкичи, он говорит:

Другое письмо написано 6 января, Коге Минеичи, тогда командиру базы в Йокосуке:

Конечно, «выбирать себе друзей» относится к Трехстороннему пакту с Германией и Италией. В февральском письме отставному контр-адмиралу, который находился в Нью-Йорке, когда Ямамото работал морским атташе в японском посольстве в США, есть такие строки:

Уже цитировался отрывок из письма, которое Ямамото написал Хори Тейкичи ранее, 23 ноября 1942 года. Еще он пишет там:

Из другого письма к тому же Хори, написанного 30 ноября 1942 года:

Из письма к Уемацу Сигеру, сентябрь 1942 года:

Из письма к Учиде Синье, октябрь 1942 года:

Получатель этого письма, бывший министр железных дорог, в то время служил губернатором префектуры Мияги. Хасегава и Харада — Хасегава Кийоси и Харада Кумао. В письме к Хараде, написанном в конце декабря 1942 года, Ямамото говорит:

В этом «Боже мой!» редкий для его писем способ выражения чувств — одновременно улавливается и насмешка над собой, и тоска по тому, что оставил позади.

В еще более раннем письме, к Мацумото Кентаро, он пишет:

Ниве Мичи, последняя новость от которой — она учится езде на велосипеде, он писал в начале февраля 1943 года:

Ниже в этом же письме он продолжает:

Он плачется Эномото Сигехару, что сто лет не играл в маджонг. Похоже, его начало немного беспокоить состояние здоровья. Как и прежде, он силен в игре в шоги, так что еще немного протянет, но с августа стали опухать ноги и неметь руки. Если жаловался Фурукаве Тосико: пальцы слегка онемели и руки трясутся, когда держит кисточку для письма.

Неизвестно, правда ли это или нет, но Моримура Исаму, однокашник по Гарварду, утверждает, что однажды кто-то предложил доставить самолетом Чийоко в Трук, чтобы подбодрить Ямамото. Чийоко построила у себя в доме маленький погреб, чтобы прятаться во время воздушных налетов самой или укрывать Ямамото, если такое когда-нибудь потребуется. Она все еще вела дела в своем заведении в Уменодзиме, оставляя кого-нибудь у себя дома на время отсутствия. Однако в конце 1942 года она решила закрыть свой бизнес; перестала платить по долговым обязательствам всем гейшам, которых наняла, а в начале нового года обосновалась в Камийячо, взяв с собой для компании лишь одну молодую девушку.

С тех пор как Ямамото отбыл в Трук, он уже никогда не возвращался в Японию, но некоторые штабные офицеры, например Мива и Ватанабе, иногда бывали в Токио по делам. В этих случаях Чийоко развлекала их у себя дома в Камийячо и иногда устраивала для них за свой счет вечеринки с гейшами в Цукидзи и других местах. Вполне вероятно, что в ходе этих приездов и отъездов или через письма Ямамото прослышал о планах привезти Чийоко в Трук. В пространном письме к Фурукаве Тосико в конце января 1943 года он пишет:

На практике — частично, возможно, из опасения, что скажут другие — план отправить «господина Каваи» в Трук так ничем и кончился, и 11 февраля 1943 года, как раз через год после переезда на «Ямато» штаб Объединенного флота был перенесен на «Мусаси», стоявший в Труке на якоре.

Вывод войск с Гуадалканала начался 1 февраля, вскоре после переезда командования на «Мусаси». После третьей операции эвакуации в ночь на 7 февраля отвод тринадцати тысяч оставшихся в живых солдат, матросов и офицеров армии и флота завершился, остров был окончательно покинут.

Страна об этом еще не знала, но японские войска на Гуадалканале в течение шести месяцев после американского десанта в августе находились в неописуемо бедственном положении. Гуадалканал стали называть «островом голодной смерти» (игра слов: «Ga-to» означает по-японски «остров»; «gato» пишется иероглифами, означающими «истощение от голода» и «остров»). Спасенные в конце концов солдаты были настолько истощены, что бороды, ногти и волосы у них перестали расти, а суставы казались невероятно большими. Ягодицы так похудели, что обнажилось анальное отверстие; на подобравших их эсминцах эвакуированные защитники Гуадалканала страдали от непрестанной и неконтролируемой диареи.

Но все страдания оказались впустую, — контроль над морем и воздухом к югу от Соломоновых островов полностью перешел в руки американцев. С некоторым приближением сбылось пророчество Ямамото, когда он говорил Коноэ про «год или полтора». С этого времени Япония оказалась однозначно в положении обороняющейся стороны.

Заслуживает упоминания одно маленькое достижение, которое помогло успешно провести эвакуацию: группа разведки и связи послала ложное сообщение. Воспользовавшись привычкой американцев посылать в чрезвычайных случаях незакодированные радиограммы, объединенное подразделение связи номер 1 на базе в Вунаканау на Рабауле использовало шанс, который появился из-за плохой связи между американскими патрульными самолетами «Каталина» и их базой на Гуадалканале, и послало от имени какой-то «Каталины» радиограмму на американскую базу на Гуадалканале. Когда американцы ответили, японцы отправили поддельную радиограмму:

Эту радиограмму быстро переслали в Нумеа и Гонолулу, а спустя двадцать минут радист США из Гонолулу отправил распоряжение всему американскому Тихоокеанскому флоту. Всем бомбардировщикам США на базах на Гуадалканале приказано оставаться на земле; когда они догадались об обмане, эвакуация японских войск уже завершилась. Офицеры командования 3-й эскадры эсминцев и 10-го дивизиона, участвовавшие в эвакуации, вернулись в Трук; Ямамото поблагодарил их за то, что они сделали, и признался, что смирился заранее с потерей половины эсминцев. Правда, нет сведений, поздравил ли он с успешной операцией по дезинформации противника. Напротив, штабной офицер связи Ито Харуки, который осуществил эту операцию, получил выговор за раскрытие перед противником японских методов работы. Неясно, насколько силен Ямамото в оценке проблем, касающихся кодов и радиоразведки, — что впоследствии стало причиной его собственной гибели, — но, очевидно, он не придавал им особого значения.

Примерно два месяца спустя решили, что Ямамото приблизительно на неделю переведет свой штаб с «Мусаси», стоявшего на якоре в Труке, в Рабаул.

Большая часть ударных воздушных частей морского аивиакорпуса — за которым он следил напрямую или косвенно и чье развитие поддерживал еще со времени службы вторым по рангу в Касумигауре, — включая как самолеты наземного базирования, так и морскую авиацию, вынуждены перейти на наземные базы в Рабауле из-за усложняющейся ситуации в районе Соломоновых островов и из-за потери авианосцев. Официально предстоящий визит Ямамото планировался для поднятия духа соединений морской авиации в Рабауле. Правда, скорее всего, это была идея не его, а он позволил офицерам фронта уговорить себя.

Вечером 2 апреля, за день до отлета, Ямамото предложил штабному офицеру связи Фудзии, которому предстояло замещать его на «Мусаси» во время отсутствия:

— Я вас не увижу какое-то время, так не сыграть ли нам в шоги?

Ямамото выиграл две игры из трех. После игры Фудзии произнес:

— Так вы наконец собираетесь прямо на фронт, сэр.

— Да, — ответил Ямамото, — сейчас в стране много говорят о командирах, ведущих свои войска в сражение, но, сказать по правде, мне не очень хочется лететь в Рабаул. Был бы куда более рад, если бы меня отправили назад в Хасирадзиму. В конце концов, как вы считаете, желательно ли, учитывая общую ситуацию, чтобы наш штаб позволял постепенно подтягивать себя все ближе к вражеским позициям? С точки зрения поднятия морали это, может быть, и здорово…

В тот же день Ямамото пишет Чийоко, — как оказалось, свое последнее письмо:

Вместе с письмом в конверте небольшой локон и стихи, написанные на отдельном листе бумаги. Каноока, упомянутый в письме, — капитан 2-го ранга Каноока Эмпеи, тогда служивший офицером по информации и секретарем премьер-министра. Санаги — капитан 2-го ранга Санаги Такеси, бывший офицер штаба авиации при Ямамото, а тогда работал в дивизионе операций морского генерального штаба. Умекома — гейша с Симбаси и подруга Чийоко, которая вела хозяйство в Уменодзиме.

На следующее утро, 3 апреля, Ямамото в сопровождении своих штабных офицеров, помощников, флотских врача, казначея, шифровальщика и метеоролога спустился по трапу на катер и покинул «Мусаси», провожаемый остающимися членами командования и экипажем корабля. По прибытии на базу гидросамолетов Нацусима группа разделилась и пересела на два гидросамолета. После взлета самолеты совершили прощальный круг над «Мусаси» и устремились на юг, а в 13.40 прилетели в Рабаул.

Ямамото приветствовали флотские командиры Кусака Дзинъичи, Одзава Дзисабуро и Микава Гунъичи; устроили его в здании штаба флота Юго-Восточного района.

Вскоре генерал-лейтенант Имамура Хитоси, командующий 8-й полевой армией, также приехал приветствовать Ямамото. Еще с конца 20-х годов они с Ямамото партнеры в бридж и вели между собой дружеское соперничество. Весьма возможно, что Ямамото с ним чувствовал себя свободнее, чем с любым иным армейским профессиональным офицером. 21 ноября прошлого года, когда он побывал у Ямамото на борту «Ямато» в Труке, по пути к месту назначения в Рабауле, он хорошо запомнил слова Ямамото:

— В этом состоянии нет смысла быть неискренними друг с другом. На флоте обычно говорили, что один истребитель «Зеро» может сразиться с пятью, а то и десятью американскими самолетами, но это в начале войны. После потери стольких хороших пилотов на Мидуэе нам трудно обеспечить им замену. Даже сейчас все еще говорят, что «Зеро» способен драться с двумя, но противник восполняет свои потери в самолетах в три раза быстрее, чем мы; пропасть между нашими силами увеличивается с каждым днем, и, честно говоря, сейчас наше положение выглядит в черном цвете.

Кусака Дзинъичи, встретивший Ямамото впервые за шесть месяцев, обратил внимание на мутный цвет его глаз, — первое впечатление, что адмирал исчерпал свои силы. Неподалеку от штаба Кусаки возвышался холм высотой около трехсот метров, общеизвестный как холм Резиденции, поскольку во времена германского контроля над островом там жил германский губернатор. Ямамото поместили в коттедже на этом холме, где ночами довольно холодно.

Ha следующий день после приезда Ямамото воздушные части в Рабауле должны приступить к операции «I» — тотальному наступлению на Гуадалканал. Но 4 апреля (день рождения Ямамото) принесло жестокий шторм, и полеты задержали на три дня. Наконец 7 апреля начата крупномасштабная атака объединенными силами истребителей и бомбардировщиков на остров Гуадалканал и корабли союзников вблизи него. Атаки велись четыре дня с перерывами — седьмого, одиннадцатого, двенадцатого и четырнадцатого, — и в них приняли участие в общей сложности 486 истребителей, 11 бомбардировщиков морской авиации и самолетов наземного базирования, включая некоторые, летавшие с передовых баз в районе Бугенвиля.

Каждый раз, когда взлетали самолеты, Ямамото появлялся на палубе, в белой форме, и махал фуражкой, прощаясь с ними. Затем возвращался в комнату Кусаки в штабе флота Юго-Восточного района, где садился на диван и проводил время за обсуждением операций, может быть, с Кусакой, Одзавой и Угаки, или просто беседуя, или играя в шоги. В остальное время он посещал больных и раненых в госпитале; он явно не любил бездеятельности — его энергичность говорила о том, что его затуманенные глаза — временное явление. Ел с обычным аппетитом. Уже значительно позже Рабаулу пришлось подумать о самообеспечении продовольствием; а на тот момент полным-полно фруктов и всяких продуктов, доставленных из Японии. Пробовали даже готовить сукияки из мяса морских черепах.

Кусака, почти беспрерывно страдавший от жестокой тропической дизентерии, практически ничего не ел.

— Постарайся съесть хоть что-нибудь! — уговаривал его Ямамото.

Как-то утром, когда Кусака на лошади подъехал к коттеджу на холме Резиденции, Ямамото сорвал с грядки огурец и попробовал заставить Кусаку откусить его. Между этими двумя отношения были вполне близкие и доверительные. Как говорил Кусака, флот, хотя и не без своих классовых различий, в отличие от армии, традиционно избегал многих излишних формальностей в языке и обращении. «Позднее, — вспоминал Кусака, — моряки стали копировать армию и использовать „ваше превосходительство“ и т. п., но я не вижу ничего плохого в обращении на „ты“!»

Как-то Кусака с Одзавой решили устроить маленькую встречу выпускников Морской академии 1937 года, которым довелось в этот момент оказаться в Рабауле. Когда Ямамото узнал об этом, он сказал:

— Не думаю, что народ станет возражать против моего присутствия, — и появился на встрече с бутылкой «Джонни Уокер. Блэк лэйбл».

Дело в том, что в 1909 году, когда класс оканчивал Морскую академию и отправлялся в тренировочное плавание в дальние моря, Ямамото, тогда еще лейтенант, служил дивизионным офицером на учебном судне «Сойя» — корабле, на котором класс уходил в океанский круиз после завершения учебы. Когда вечеринка была в полном разгаре, кто-то предложил отметить событие сбором йосегаки (коллекции подписей присутствовавших), и Ямамото предложил, в свою очередь, послать по одной копии адмиралам Судзуки и Коге. Тридцать четыре года назад, во время этого учебного плавания, Судзуки — капитан «Сойи», а Кога — вольноопределяющийся на судне. Сам Ямамото начал колекцию для Судзуки, написав кисточкой свое имя и должность в то время и на данный момент: «Ямамото Исороку, дивизионный офицер на „Сойе“, ныне главнокомандующий Объединенного флота». Остальные последовали его примеру. Ямамото не мог знать, что эти две колекции подписей будут доставлены немедленно после его собственной смерти.

Играя в шоги с Ватанабе Ясудзи в комнате отдыха штаба, Ямамото не переставал прислушиваться к вещанию американских радиостанций на коротких волнах. Так он узнал, что объявление о начале войны по времени сделано уже после нападения на Пёрл-Харбор и что американские правительство и народ глубоко возмущены этим фактом. «Так что все равно мы поспешили, — сказал он Ватанабе. — Это плохо. Не знаю, кого из нас убьют первым, но, если я умру до тебя, хотел бы, чтобы ты сказал императору, что Объединенный флот определенно не планировал того, что произошло. Мы думали, что проводим операцию согласно графику».

Проходили дни. Операция «I» завершилась более или менее успешно, и предусмотренное пребывание Ямамото в Рабауле близилось к концу, когда он захотел провести однодневный облет баз в районе Шортленда — ближайшем к линии фронта на Гуадалканале, чтобы поднять дух солдат.

Решение о поездке Ямамото принял лично 13 апреля, а после полудня в подразделения на базах, воздушные флотилии и гарнизоны послана радиограмма, в которой, в частности, говорилось:

Приблизительно в 180 милях к юго-востоку от Рабаула, остров Новая Британия, лежит остров Бугенвиль, а на его южной оконечности находится база Буин. В каких-то пяти-шести минутах лёта к югу от Буйна расположен остров Шортленд, а прямо на восток от него — крошечный островок Баллале, на котором нет ничего, кроме взлетной полосы. К юго-востоку от Бугенвиля лежат острова Шуасель, Санта-Исабель и Гуадалканал; вместе они образуют Соломонов архипелаг.

Совсем немногие из сотрудников Ямамото были против планируемой поездки. Первым выдвинул возражения главнокомандующий 3-го флота Одзава Дзисабуро. Когда Ямамото не поддался на уговоры, тот обратился к офицеру штаба Куросиме:

— Если он все-таки настаивает на поездке, то шесть истребителей совершенно недостаточно. Скажите начальнику штаба, что он может взять у меня столько самолетов, сколько посчитает нужным.

Но начальник штаба Угаки находился в постели с лихорадкой денге, предложение Одзавы так его и не достигло.

Двумя месяцами ранее, 10 февраля, генерал-лейтенант Имамура, точно так же как собирался Ямамото, на гидросамолете отправился посетить своих офицеров и солдат на Буине, которые долгое время сражались, отрезанные от источников продовольствия. За десять минут до того, как им предстояло приземлиться в Буине, буквально ниоткуда возникла эскадрилья из тридцати американских истребителей. Младший офицер, пилотировавший самолет, сказал сидевшему на заднем сиденье Имамуре, что попробует увернуться от противника. Влетел прямо в облака, после виражей и поворотов в облачности объявил, что хочет осмотреться, — и с восхитительным хладнокровием вылетел из облачности. Вражеские истребители их проворонили, и самолет приземлился, побывав на волоске от смерти.

Имамура рассказал Ямамото о том, что ему пришлось пережить, втайне надеясь предупредить его о подстерегающих опасностях, но Ямамото всего лишь высказал радость по поводу спасения Имамуры и искусства, проявленного младшим офицером, но остался верен принятому решению.

Когда главнокомандующий 11-й воздушной флотилии на Шортленде контр-адмирал Дзосима увидел радиограмму от 13 апреля, он сказал своим штабистам:

— Что за глупость отправлять такие длинные и детальные радиограммы о деятельности главнокомандующего в такой близости от фронта! Такие вещи надо прекратить!

Семнадцатого, за день до вылета Ямамото, он прилетел в Рабаул и лично предупредил Ямамото, что нужно отменить план, он слишком опасен, но Ямамото его не послушал:

— Я должен лететь. Я дал им знать, и они готовятся к моему приезду. Полечу завтра утром и вернусь к закату. Не поужинать ли нам вместе?

Находясь в Труке и Рабауле, Ямамото каждый день надевал белую униформу, но утром 18 апреля он появился из своего домика одетый в новую, темно-зеленую упрощенную форму. Куросима и Ватанабе оставались в Рабауле; начальник штаба Угаки и другие семь офицеров, летевшие вместе с Ямамото, проследовали за Ямамото на машине до аэродрома на востоке Рабаула вместе с вице-адмиралом Одзавой и другими лицами, провожавшими их.

Два самолета-бомбардировщика типа 1 705-й эскадрильи уже ожидали их. Четыре пассажира — Ямамото, флотский врач Такада, офицер штаба авиации «А» Тоибана, который принял должность от Мивы, и помощник Фукузаки — сели в первый самолет; второй взял на борт начальника штаба Угаки, флотского казначея Китамуру, метеоролога флота Томоно, штабного офицера связи Иманаку и офицера штаба авиации «В» Мурой.

Командир и старший пилот первого самолета — старший вольноопределяющийся Котани. Второй самолет вели младший офицер первого класса Танимото и старший пилот, младший офицер второго класса Хаяси. Эти многоопытные, надежные люди участвовали во многих сражениях.

Два самолета взлетели в шесть часов, точно по плану, с восточного аэродрома. Вслед за ними в облаке пыли поднялись шесть истребителей «Зеро» 204-й эскадрильи и немедленно разделились на две группы по три, чтобы прикрывать с обеих сторон самолеты, в которых летели Ямамото и другие офицеры.

Спустя полтора часа самолеты летели вдоль западного берега Бугенвиля на высоте около 2200 метров над плотными зарослями джунглей. Уже близки Буин и Баллале, а капитан только что передал назад клочок бумаги со словами: «Ожидаемое время прибытия в Буин 7.45», когда один из истребителей вдруг набрал скорость и обогнал их самолет; накренился на крыло — можно видеть пилота, он на что-то показывал.

Посмотрев вправо вниз, увидели дюжину или более американских истребителей «П-38», летевших в южном направлении на высоте примерно на 500 метров ниже их самих. Примерно в той же точке Инамура встретил самолеты противника два месяца назад.

Заметив японские самолеты, эскадрилья «П-38» немедленно избавилась от дополнительных баков с горючим и с очевидным намерением завязать бой разделилась на две группы: одна круто устремилась вверх, а другая сделала маневр, чтобы оказаться впереди и перехватить два самолета типа 1. Первый из японских самолетов попытался уйти от них, ринувшись вниз, чтобы лететь на малой высоте над джунглями, и резко свернув влево в направлении базы в Буине, прямо впереди по курсу.

Не делая никаких попыток уйти от контратакующих «Зеро», истребители «П-38» воспользовались возможностью спикировать на две цели сверху и сзади.

О том, что произошло после этого, существуют самые разные истории. С японской стороны еще живы два свидетеля: Янагийа Кендзи, один из уцелевших, летчик эскадрильи эскорта «Зеро», и Хайяси Хироси, старший пилот второго самолета. Хайяси — единственный, кто способен описать, что происходило на борту самолета с членами командования Объединенного флота, и потому его свидетельство представляется особенно ценным. Остававшиеся в живых двадцать один человек из штаба и экипажей самолетов к настоящему времени скончались.

Хайяси, здоровый и веселый, держит рыбный магазин на острове Якусима в префектуре Кагосима, где к тому же возглавляет местную бригаду пожарников. На острове его хорошо знают. Он хранит свою летную книжку тех лет, но вполне возможно, что за прошедшие двадцать шесть лет в его воспоминания о тех днях вкрались неточности.

В своей «Сенсороку» Угаки дает детальный отчет; тяжело раненный при падении самолета, он изложил свои впечатления лишь 18 апреля 1944 года, спустя целый год. Поэтому и от него не следует ожидать абсолютной точности во всех аспектах. Действительно, существуют несовпадения между «Сенсороку» и рассказом Хайяси; вернемся поэтому на место событий и сопоставим оба свидетельства там, где они разнятся.

Впервые Хайяси узнал о своем предстоящем 18 апреля полете из приказов, объявленных вечером 17 апреля. Вначале подумал, что это обычный полет на Буин, но подошел командир подразделения и сообщил, что завтра ему следует одеться согласно уставу. Хайяси, привыкший для удобства в полете надевать только куртку поверх своей теплозащитной одежды, поинтересовался почему и узнал, что с ним летят главнокомандующий Ямамото и другие высокопоставленные офицеры штаба Объединенного флота.

Бомбардировщики типа 1 705-й эскадрильи располагались на базе Вунаканау на холмах, поэтому самолеты номер 323 и 326, отобранные для этой миссии, взлетели на рассвете из Вунаканау и прибыли на восточный аэродром у моря. В ожидании пассажиров летчики заглушили моторы, и вскоре подъехал Ямамото со своей группой. Такада и Китамура в белой форме, главнокомандующий и остальные — в темно-зеленой. За день раньше по предложению начальника штаба решили, что все наденут полевую форму, поскольку неуместно офицерам штаба появляться перед офицерами и солдатами-фронтовиками в чем-то ином; но вероятно, это решение не дошло до Такады и Китамуры. Ямамото это привело в раздражение, но поздно было что-либо предпринимать, поэтому группа разделилась на две части, и все тут же сели в самолеты. Вначале по расписанию взлетел самолет с Ямамото, затем второй, а потом истребители эскорта. Погода стояла отличная, при хорошей видимости, — приятный для полетов день. Вскоре начальник штаба Угаки, сидевший позади, за старшим пилотом Хайяси, начал дремать. Когда командир самолета младший офицер Танимото, сидевший в кресле второго пилота, хотел доложить, что через пятнадцать минут они прибудут в Баллале, Угаки все еще дремал. Вероятно, в креплении радиоантенны самолета отвинтился винт или что-то в этом роде — она стала шататься. Обернувшись, Хайяси доложил об этом и сказал, что это их слегка задержит, но Угаки лишь что-то сонно пробормотал.

Почти сразу после этого обнаружилось, что один из «Зеро» эскорта стал приближаться к первому самолету, который начал быстро пикировать. Приборы показывали, что он увеличил скорость до 240 узлов. Хайяси вспоминает: ему подумалось — опасно терять высоту с такой скоростью.

В «Сенсороку» говорится:

Потом — Угаки все дремал — самолет номер 2, отстававший из-за неисправности радиоантенны, стал по той же причине еще более отдаляться.

Должно быть, дурное предчувствие заставило Угаки очнуться. Потом он писал в «Сенсороку»:

Этот ответ — сам по себе огромная ошибка и нетерпимая расхлябанность.

Вдруг Хайяси, сидевший за штурвалом в кресле старшего пилота, увидел, как прямо над его головой пролетела красная трассирующая пуля. Одновременно командир самолета, младший офицер Танимото, хлопнул его по плечу с криком:

— Вражеские самолеты!

Ошеломленный, он огляделся и сквозь крышу кабины увидел «П-38». С этого момента у него едва ли было время разобраться в том, что происходит, — его уже не волновала вибрация радиоантенны. Резкое пике, поворот на высокой скорости более чем на 90 градусов — и вот самолет уже летит над верхушками деревьев (внизу расстилаются джунгли) в отчаянной попытке избежать атаки.

К этому времени самолет номер 1 летел в двух с половиной милях справа от самолета номер 2, на небольшой высоте, теряя скорость, и уже извергал черный дым и пламя.

Угаки приказал офицеру штаба авиации Мурой, стоявшему в проходе, следить за самолетом главнокомандующего, потом обернулся к пилоту и прокричал:

— Следуй за номером один! Следуй за номером один!

Хайяси совершал отчаянные маневры в стремлении уйти от нападавших, иногда пользовался одной ногой, а иногда только руками, пока направлял самолет в крен и делал крутые повороты, — этот приказ поверг его в шок, он, как признается, оказался в замешательстве. Пока вражеские самолеты не обращали на них особого внимания, оставался шанс хотя бы самим спастись. Но приказ отдал начальник штаба Объединенного флота; он решил, как ему приказано, держаться как можно ближе к самолету номер 1. Однако после нескольких быстрых поворотов они потеряли второй самолет из виду.

Вновь набрали нужную высоту, самолета главнокомандующего нигде не видно, высокий столб черного дыма поднимается из густой зелени джунглей…

Истребители «П-38», разделавшись с первым самолетом, немедленно переключились на второй. Младший офицер Хайяси направил самолет в сторону моря, остерегаясь, что над джунглями с ними быстро расправятся. Моторы работали на всю мощь. Он держал самолет примерно в пятидесяти метрах от берега и снижался до высоты, когда казалось, пропеллеры касаются воды. Правда, почти тут же, должно быть, снарядом пробило элероны, — самолет внезапно потерял управление и рухнул прямо в море. Вероятно, он вошел в воду под острым углом: пилот увидел, как один из двигателей отлетел в сторону.

Хайяси мгновенно потерял сознание, а когда пришел в себя, оказался в воде, у основания левого крыла самолета, — охваченный пламенем, он лежал наполовину на боку, а хвост и правое крыло высоко выступали из воды.

Географически они находились чуть к северу от Мойла-Пойнт, на юго-западной оконечности острова Бугенвиль. Хайяси поплыл к берегу. Угаки чуть позже поплыл тоже; заметив в самолете несколько пробоин от прямых попаданий «П-38», он решил: все, конец. Когда самолет ударился о воду, Угаки выбросило наружу через проход, все вокруг потемнело… Но вот он вновь различает мир, — огляделся в удивлении и понял, что поднялся на поверхность воды.

Как видно, обоих, Угаки и Хайяси, выбросило при контакте с морем из самолета через навес над кабиной. Самолет яростно пылал, никаких признаков, что где-то рядом другие офицеры штаба и члены экипажа. Рядом плавало множество деревянных ящиков. Угаки схватился за один, самый крупный, серый ящик для инструментов, и стал грести к берегу, пользуясь лишь ногами. Заметил члена экипажа в летном шлеме, плывущего немного впереди, окликнул.

С берега послышались звуки артиллерийской стрельбы; армейские посты наблюдения обстреливали их, посчитав за американцев.

— Дай сигнал! Дай им сигнал! — неистово кричал Угаки Хайяси.

Тот услышал и стал осматриваться, но пули свистели у него над головой, — он продолжал плыть к берегу, стараясь как можно дольше оставаться под водой. Течение быстрое; Угаки понял, что его несет параллельно берегу, не приближая к нему; но скоро один солдат (Хайяси рассказал, кого сейчас уносит течением) разделся и поплыл в направлении Угаки. Проплыв примерно десяток метров и приблизившись к Угаки, вдруг воскликнул:

— Да это же офицер штаба!

Так Угаки добрался до берега. Воспоминания Хайяси и рассказ Угаки не совпадают в том, являлось ли это место Мойла-Пойнт, где находилось подразделение морской пехоты, или это другое, далее на север, но оба сходятся в том, что первая помощь им оказана армейским ординарцем.

Угаки был тяжело ранен, но младший офицер Хайяси отделался царапинами и слегка порезал рот. Несмотря на это, ординарец вдруг стал ни с того ни с сего как-то странно на него посматривать. После того как Хайяси сам задал ординарцу несколько вопросов, ему показалось, что они где-то раньше встречались. И действительно, по невероятному совпадению этот человек, до того как Хайяси ушел на флот, работал вместе с ним трамвайным кондуктором в Яхате на Кюсю.

Как припоминает Хайяси, бывший коллега оказал Угаки первую помощь, а потом их обоих отправили в Мойла-Пойнт на грузовике.

Контр-адмирала Курасиму нашел и спас гидросамолет, пока он, раненный, плыл в одиночестве, и доставил прямо в Мойла-Пойнт. У него была рана в горле, и на слова поддержки, которыми ему старался помочь Угаки, он мог отвечать лишь нечленораздельными звуками.

Фактически только эти трое и уцелели из всех, кто находился на борту самолета номер 2. Примерно через час на морском охотнике прибыл старший морской врач 1-го подразделения базы в Буине капитан 2-го ранга Табучи и оказал всем первую помощь, а потом их отправили в лазарет на базе. Было решено Хайяси, как младшего офицера и легко раненного, отправить назад в Рабаул в тот же день. Когда он вернулся на восточный аэродром к концу дня, его быстро изолировали в 8-м морском госпитале. Конечно, целью было не лечение, а желание предотвратить любую утечку информации. И все же, говорит он, как только его подвергли обычному допросу, он уже не испытывал каких-либо ограничений.

В его полетной книжке есть запись о двухчасовом полете в воскресенье 18 апреля 1943 года в один конец на самолете номер 326 из RRF (Рабаул) в RWP (Буин); после этого она остается чистой вплоть до тех пор, пока он снова начал летать 15 июня. В этом интервале Хайяси уплатили сумму в двадцать иен от имени главнокомандующего флота Юго-Восточного района вице-адмирала Кусаки.

Примерно в полдень того же дня Куросима и Ватанабе, два штабных офицера, остававшихся в Рабауле вместе с Кусакой и Одзавой, узнали о гибели самолета Ямамото из сообщения из Буйна и докладов возвратившихся истребителей эскорта. Еще не было известно, жив ли главнокомандующий.

В 14.30 морскому министру и начальнику морского генерального штаба отправлена следующая радиограмма:

Радиограмма отправлена в 14.30; ее номер содержит дату и время. Принята Токийским подразделением связи, находящимся в здании морского министерства, в 17.08; расшифровка завершена в 19.20. Рассматривалась как «военный секрет». Слово «Мойга» в тексте, вероятно, ошибка чиновника, — должно быть «Мойла».

В соответствии с рапортом, составленным членом департамента аэронавтики Сагарой Тацуо, служившим адъютантом в морском генеральном штабе, капитан 3-го ранга Асада, член бюро по морским делам, пришел в секретариат министра (в тот вечер почти пустой); с чрезвычайно озабоченным выражением лица он вручил копию сообщения капитану 1-го ранга Янагисаве, старшему адъютанту, который задержался допоздна. Тот стал читать — и лицо его делалось все более торжественным. Скоро в министерстве закипела бурная деятельность; поздно ночью, стараясь оставаться незамеченными для посторонних, один за другим прибывали руководители флота, среди них — морской министр Симада, его заместитель Савамото, начальник морского генерального штаба Нагано, его заместитель Ито и Фукудоме, глава 1-го управления.

В Рабауле штабной офицер-администратор Ватанабе, организовав отправку своего первого рапорта в Токио, хотел немедленно лететь на место события, но самолет не подготовили вовремя, к тому же разыгрался сильный шторм; отлет перенесли на следующий день. Прибыв на Буин около восьми часов утра 18 апреля вместе со старшим медиком флота Юго-Восточного района капитаном 1-го ранга Окубо, Ватанабе поспешил прямо в лазарет, разместившийся в пальмовой роще.

Угаки был серьезно ранен — разрыв радиальной артерии и сложный перелом правой руки; но он сильный человек, — даже когда ему делали уже неизвестно какую по счету противоинфекционную инъекцию, нашел силы пошутить: может быть, это «излечит его R». «R» означало гонорею (rimbyo по-японски) и входило в морской жаргон, так как многие морские офицеры в то или иное время знакомились с этой болезнью. И все же, увидев Ватанабе, он не удержался от слез и, глядя из-под бинтов вверх, со своей низкой кровати на колесах, лишь повторял:

— Главнокомандующий в четырех с половиной милях к северо-востоку от Пойнт-Камау. Быстро отправляйтесь туда, быстро!

Пойнт-Камау — место на южной оконечности Индокитайского полуострова; на Бугенвиле пункта с таким названием нет. Если память Ватанабе не подводит, возможно, Угаки в лихорадочном состоянии просто оговорился, желая сказать «Пойнт-Мойла».

Ватанабе взял разведочный гидросамолет типа 94 и отправился искать пропавший самолет с воздуха. Место, где самолет номер 1 упал в джунгли, легко обнаружили по выжженным в окрестностях деревьям. С собой Ватанабе захватил несколько резиновых шаров; разрезал их, вставлял в каждый записку: «Это Ватанабе. Пожалуйста, помашите платками», вкладывал каждый шар в длинную сумку из сетки и таким образом сбросил пятнадцать или шестнадцать таких посылок на место аварии.

С земли ответа не последовало. И все равно он заставил гидросамолет совершать низкие круги над джунглями: может быть, сигнала не видно из-за густой листвы. В конце концов сдался и приказал лететь к морю; там самолет сел на воду рядом с ожидавшим тральщиком. Как запланировали заранее, около шестидесяти человек из обеих вахт наметили для участия в поисках. Ватанабе взял на себя руководство; отправились на лодке к широкому устью небольшой речки. К полудню группа углубилась уже достаточно далеко.

Извилистое течение реки вело в глубь джунглей Бугенвиля. Поисковая партия хотела продвигаться вверх по течению на лодке вместе с запасами продовольствия, одежды и медикаментов, но ручей был мелкий и местами перегорожен упавшими стволами деревьев; пришлось на полдороге бросить лодку и разделиться на две группы, которые стали пробиваться по левому и правому берегам. Но и это, как выяснилось, невозможно; снова объединились и побрели вверх по середине ручья. Никто не запомнил названия ручья, — много речушек берут начало высоко наверху горы Табаго, что маячит позади базы Буин, а потом мчатся к морю к северо-западу от Мойла-Пойнт. Если сегодня обратиться к большой карте на стене в местном офисе австралийского правительства, — похоже, Ватанабе и его партия шли по речке Вамаи. Расстояние по Вамаи от берега до места, где упал самолет Ямамото, по прямой линии не такое большое, но джунгли здесь очень густые (так и просится клише «темно даже в полдень» и «не тронутые топором с начала истории человечества»), а сама река вовсю петляет. Ватанабе прикинул с воздуха, что место аварии находится в стольких-то милях к востоку от речки, а по течению столько-то изгибов, но, скорее всего, выбрал неверное направление: группа брела до поздней ночи, все время под атаками москитов, но так до места и не дошла. Где-то после полуночи все были настолько измотаны, что растянулись на земле и уснули тут же на месте.

Вторая поисковая партия отправилась по суше прямо из Буйна. 6-е подразделение морской пехоты Сасебо, расквартированное в Буине, организовало поисковую группу, состоявшую в основном из медиков; она вышла около 11.00 18 апреля под командой лейтенанта спецслужбы Фурукавы. Вели поиски весь этот день и следующий, но тоже не отыскали самолета главнокомандующего. Наконец именно армейская поисковая партия нашла его. Командование 17-й армии располагалось в Бугенвиле, а различные ее части разбросаны по острову. Группой, обнаружившей самолет Ямамото, руководил 2-й лейтенант Хамасуна. Его призвали в армию сразу после начала «китайского инцидента», так что он провел на действительной службе в разных местах уже шесть лет, поднявшись по службе до офицерского звания. Во время аварии он и его люди располагались лагерем вблизи от деревни аборигенов, называвшейся Аку, в 18 милях к западу от Буйна, занимаясь строительством военной дороги.

18 апреля, в воскресенье, они не работали, а отдыхали или проверяли свое оружие и оборудование. Где-то до 8 часов утра вдруг разгорелась ожесточенная схватка на очень низких высотах прямо над их головами. Над джунглями раздавались взрывы и пулеметная стрельба, несколько американских «П-38» и японских морских «Зеро» гонялись друг за другом взад и вперед над верхушками деревьев. Хамасуна и его команда тут же вскочили на ноги и стали кричать, подбадривая японских пилотов. Увидев в отдалении большой столб черного дыма, поднявшийся над джунглями, бросились танцевать от радости, считая, что какой-то «Зеро» сбил один из американских самолетов. Несколько часов спустя из штаба полка, находящегося в 500 метрах, пришел приказ, переданный устно, 2-му лейтенанту Хамасуне:

Размышляя, что это за «высшее морское командование», Хамасуна отобрал сержанта и девять вольноопределяющихся и рядовых из своего взвода, и группа из одиннадцати человек углубилась в джунгли, имея с собой только один компас.

Джунгли являли собой плотную массу бананов, пальм, лиан и прочих незнакомых по названию растений и деревьев; под кронами деревьев темно, никаких холмов, берегов или прочих примет, которые помогли бы ориентироваться. Никогда не нашли бы обратную дорогу, если бы не оставляли засечек на коре деревьев или не подвешивали на ветках различные предметы.

Прочесывали джунгли весь день в том месте, откуда виден черный дым, но самолета не нашли и вернулись в свою часть в деревне Аку перед закатом. По пути в штаб полка с рапортом Хамасуна узнал, что поисковая партия моряков тоже потерпела неудачу и ему приказали продолжать поиски на следующий день.

В этот день, девятнадцатого, Ватанабе и другие добрались до Буйна. Около 11 часов утра свой самолет появился в небе над партией Хамасуны, когда она уже добралась до расчистки, и солдаты стали размахивать флагами с Восходящим Солнцем, захваченными с собой, а самолет сбросил трубку с посланием. Надеялись, что это поможет найти место падения самолета, но в трубке оказалось лишь следующая записка: «Нашли ли вы обломки? Если есть выжившие, дайте нам знать круговыми движениями куском белой ткани или флагом». Возможно, это был разведочный гидросамолет типа 94 с Ватанабе на борту.

Партия Хамасуны пробивалась сквозь джунгли. Близился вечер, стали уже подумывать, не хватит ли на сегодня, когда один из солдат заявил, что чувствует запах бензина. Все стали принюхиваться: похоже, он прав. Уже проделан утомительный путь через джунгли (в то время на Бугенвиле неистовствовала малярия, и никто из группы ее не избежал), но они снова двинулись вперед в направлении, откуда предположительно исходил запах.

Вскоре увидели перед собой что-то наподобие насыпи, — правда, в таком месте вряд ли появится насыпь; подошли поближе и поняли: это большая хвостовая часть изуродованного бомбардировщика типа 1 наземного базирования. Крылья и пропеллер сохранились, а массивный фюзеляж раскололся как раз перед символом Восходящего Солнца; часть отсюда до кабины экипажа представляла собой выжженный остов. Среди обломков лежали трупы. Среди них — какой-то офицер высокого ранга. Сидел как будто с отсутствующим видом, все еще пристегнутый к креслу, посреди деревьев. На груди орденские ленты, а на руках — белые перчатки. Левая рука сжимает рукоятку меча, правая слегка касается его. Голова наклонена вперед, будто он погружен в раздумья; но он мертв. Этот офицер оказался единственным, кого выбросило из самолета в кресле.

На перчатке левой руки, державшей меч, указательный и средний пальцы сшиты нитками. На позолоченных погонах по три вишневых цветка. Адмирал, у которого на одной руке только три пальца… Хамасуна припомнил — где-то читал, что адмирал Ямамото Исороку, главнокомандующий Объединенного флота, потерял два пальца во время Русско-японской войны и он первый кавалер японского эквивалента Пурпурного сердца. И тут впервые понял: «высшее морское командование» должно включать Ямамото.

Засунув руку в нагрудный карман кителя погибшего, он вытащил дорогой на вид дневник, в котором наконец отыскал подпись «Ямамото Исороку» — вместе с множеством копий стихов императора Мэйдзи и вдовствующей императрицы Шокен. Весьма странно, вспоминает он: когда установили, что это тело адмирала Ямамото, никто не проявил большого удивления. Кажется, больше всего Хамасуну и его людей поразили толстая пачка настоящей белой туалетной бумаги и чистый белый платок, которые выглядывали из карманов Ямамото. Низшие чины в то время страдали от крайнего дефицита, помимо всего прочего, туалетной бумаги. Как сказал один из искателей, «когда станешь главнокомандующим, сможешь пользоваться хорошей бумагой».

На Ямамото все еще были его черные летные сапоги, но фуражка исчезла. Слегка прикрытые глаза, наполовину седые коротко остриженные волосы, — он напомнил Хамасуне (так он говорил) портрет регента сёгуната Камакуры, который он видел еще ребенком в хрестоматии для начальной школы. Тело Ямамото находилось в левой части фюзеляжа, а близко от него, на земле, лицом вверх, распростерлось тело пожилого офицера-медика в белой форме. Рядом с ним — еще одно тело, офицера штаба, тоже лицом вверх, в мундире, застегнутом на все пуговицы. Кроме них, несколько обгоревших трупов, наваленных один на другой, и среди них останки старшего пилота, младшего офицера Котани.

Никого из погибших еще не тронули трупные черви, но у всех лица распухли, стали одутловатыми, кроме Ямамото — он все еще оставался сравнительно презентабельным. Это может показаться странным, но это правда; впоследствии отсюда пошли всякие легенды: что Ямамото выглядел как живой; что на самом деле был живой, но, выбравшись из самолета, покончил жизнь самоубийством; что глаза его были широко открыты и глядели; что он был в такой-то позе… Это распространялось и после войны приняло еще более детальные формы. Некоторые американские писатели предполагали, что, напротив, человек в сбитом самолете едва ли столь достойно выглядел и японцы сфабриковали эту историю, чтобы обожествить Ямамото.

К сожалению, единственные люди, которые видели самолет номер 1 сразу после того, как он врезался в землю, — это Хамасуна и десять человек его группы; они быстро срубили деревья вокруг и установили временный навес над местом, которое расчистил сам самолет, перенесли туда тела Ямамото и остальных десяти. Трупы покрыли листьями баньяна, а рядом поставили подношения из воды — ее набрали в морские кружки из соседнего источника. (Внутренность заднего отсека фюзеляжа, который выдержал пожар, была пуста, только на полу разбросало морскую эмалевую посуду.)

Почти все члены партии Хамасуны, видимо, к концу войну погибли или пропали из виду, но самому Хамасуне после этого приказали вернуться служить на родину на четыре месяца. Он благополучно возвратился в Японию и так дожил до конца войны. Не исключено, перевод домой сделан в знак признания его заслуг в обнаружении самолета Ямамото. Сегодня он держит небольшой магазин в Сайто-Сити, префектура Миядзаки. Его сегодняшние рассказы в основном совпадают с тем докладом, что он в свое время направил через штаб полка командованию Объединенного флота, и можно прийти к выводу, что они наиболее близки к истине из всего, что имеется на сегодня.

На трупе Ямамото не обнаружено никаких признаков самоубийства. Если кто и мог остаться в живых в самолете номер 1 после аварии и пожара, то это, возможно, флотский врач контр-адмирал Такада. Его нашли лежащим рядом с Ямамото, и ка его теле почти полностью отсутствовали видимые ранения. Чувство обязанности, налагаемое должностью, могло привести к тому, что он решил привести останки главнокомандующего в насколько возможно приличное состояние, — возможно, сделал это в последние мгновения, пока не потерял сознание. Это удовлетворительное объяснение, почему Ямамото выглядел так прилично после смерти; но оно навсегда останется не более чем гипотезой.

Меч, который Ямамото сжимал в руке, изготовлен оружейником по имени Амада Садайоси из Сибата, префектура Ниигата; его дал Ямамото его старший брат Кихачи. Кроме этого, у Ямамото было еще семь или восемь мечей, в том числе некоторые с куда более достойной родословной. Уходя на фронт, он взял с собой этот новый меч потому, что это подарок умершего брата, а еще оружейника звали так же, как и его давно умершего отца; поэтому ему как-то казалось, что эти двое всегда с ним.

При некоторых из штабных офицеров были маленькие, изящные пистолеты, на которые Хамасуна и другие жадно поглядывали, но на Ямамото не было ничего, кроме меча, дневника, платка и бумаги. Он рассчитывал вернуться с наступлением темноты.

Ко времени, когда группа Хамасуны в основном убрала трупы, надо было возвращаться назад, если они не желали оставаться на ночь в джунглях. Оставив разбитый самолет, останки Ямамото и других, большую часть их личных вещей, вышли на главную тропу, ведущую в Аку, где встретили остановившуюся на отдых невероятно измотанную морскую группу. Это, вероятно, была группа, посланная 6-м подразделением морской пехоты Сасебо в Буине. Почувствовав облегчение при новости об обнаружении самолета Ямамото, моряки объявили, что останутся ночевать на этом самом месте и отправятся на место крушения завтра на рассвете; попросили партию Хамасуны захватить их с собой.

Утром 20 апреля Хамасуна и его люди объединились с морской группой и углубились в джунгли в третий раз. Примерно в это же время Ватанабе и его люди, проснувшись на берегу реки, вновь отправились на поиски самолета Ямамото, но снова не дошли до него. Они все еще брели, с руками и лицами, распухшими от комариных укусов, когда над ними пролетел самолет, круто помахавший крыльями, что по договоренности означало: «Самолет обнаружен, трупы извлечены».

Группа Ватанабе решила возвращаться к пункту сбора в устье реки. Там встретили поисковую партию моряков из Буйна, ожидавшую с носилками. Партия Хамасуны довела их до места, помогла освободить трупы, а затем вернулась на свою базу в Аку. По просьбе командира подразделения Хамасуна составил детальный отчет, указав места и время своих трехдневных поисков, и прислал все вместе с диаграммами. Эти документы передали командованию Объединенного флота, и несколько позже Хамасуна получил от Ватанабе письмо с благодарностями, написанное тушью и кисточкой: он благодарил его и его группу за помощь «на такой труднодоступной территории и под палящим солнцем». Однако письмо заканчивалось тем, что его предупреждали об обязанности хранить секрет об аварии, до тех пор пока это не будет объявлено императорским генеральным штабом. В письме ни разу не упоминалось имя Ямамото.

Кстати, название местности Аку среди японских войск известно как Ако. Существует популярная теория, что партию Хамасуны к месту гибели самолета привели местные жители, но, как говорит сам Хамасуна, это неправда. Во время поисков ни один абориген не попался им на глаза, а само место — болотистая территория без каких-либо тропинок, где вода сочилась сквозь толстый слой тропической растительности, — из тех, куда не ходили даже местные жители. Извлекли все тела, но самолет оставили нетронутым. Сегодня, почти тридцать лет спустя, бомбардировщик типа 1 наземного базирования уже невидим глазу; пропеллеры покрыты мхом, красная отметка Восходящего Солнца на фюзеляже почти полностью выцвела, и он покрыт тропической растительностью. Если вы прилетите обычным рейсом в Буин через Порт-Морсби и Рабаул и попросите молодежь из Аку или соседней деревни, вас проведут на это место — его хорошо знают, — по пути радостно распевая японские песни. Здесь уже меньше москитов, чем тогда, и нет ядовитых змей или хищных животных, но много исторических реликвий, которые можно обозревать уже с большим удовольствием.

В 16.00 20 апреля поисковая группа моряков из Буйна передала останки Ямамото и остальных погибших Ватанабе в устье реки Вамаи. На передней палубе пришедшего за ними тральщика соорудили тент, в тени его поместили тела. На пути через Мойла-Пойнт к причалу в Буине Ватанабе и старший флотский медик находились под тентом, производя предварительный осмотр.

Увидев следы пули, которая вошла в нижнюю челюсть Ямамото и вышла у виска, Окубо произнес:

— Одного этого хватило бы, чтобы убить его наповал.

Часы Ямамото остановились в 7.45. Совершенно очевидно, что он убит до того, как самолет врезался в джунгли.

Обнаружилось, что отсутствует одна из адмиральских нашивок на воротнике формы Ямамото. Ватанабе вначале заподозрил, что украли местные жители (когда ему, только что прибывшему из роскоши штаба Объединенного флота, впервые попались на глаза меланезийцы, его охватило такое чувство, что «они почти наверняка с хвостами»), но, как мы уже видели, пока еще никто из аборигенов в глаза не видел тела Ямамото. Если при обнаружении самолета обе нашивки присутствовали, то, скорее всего, кто-то из группы Хамасуны или морской партии тайком взял ее как сувенир.

Одиннадцать тел положили в гробы и поставили под тент, сооруженный перед офисом 1-го подразделения базы в Буине. На следующий день их кремировали на ферме 6-го подразделения морской пехоты Сасебо, примерно в пятнадцати минутах езды на автомашине. Старший военный врач 1-го подразделения базы капитан 2-го ранга Табучи провел аутопсию тела Ямамото и составил официальный отчет о вскрытии.

Утром 18 апреля, узнав о прилете главнокомандующего в Буин и о том, что тот намерен сразу посетить больных и раненых в госпитале, Табучи сам поехал в госпиталь, чтобы убедиться, что везде чисто и все в порядке. Он все еще находился в госпитале, когда от старшего офицера штаба Томиты Сутезо с базы пришло распоряжение немедленно прибыть в штаб с необходимыми медикаментами для лечения раненых и заболевших пациентов. Вернувшись в штаб базы, он встретил Томиту, который в ужасе сооощил ему, что самолет главнокомандующего сбит, а второй самолет, с начальником штаба и другими офицерами, упал в море возле Мойла-Пойнт. Вероятно, Угаки спасли. Табучи следовало немедленно поехать туда. И он отправился в Мойла-Пойнт на «морском охотнике», взяв с собой молодого военного врача и нескольких солдат из 6-го подразделения морской пехоты.

В это же время лейтенант Синкава, старший казначей 6-го подразделения морской пехоты Сасебо, предложил привлечь местных жителей как проводников поисковой партии до места аварии, но это предложение отклонили. Дело в том, что он исполнял обязанности офицера по общественным связям и в этом качестве хорошо был знаком с местными вождями племен. Как ему представлялось, чтобы быстрее отыскать самолет, надо использовать местных жителей, но эту идею отвергли из соображений высшей секретности.

Прибыв в Мойла-Пойнт, Табучи оказал Угаки и Китамуре первую помощь, а потом отправил обоих в Буин. Сам, однако, остался, полагая, что, может, кто-нибудь жив из самолета номер 1 и, если их доставят к побережью, он понадобится для оказания помощи. Он прождал всю ночь, безутешно глядя на танцующих над костром мотыльков, но, узнав, что поисковая группа не добралась до места и, скорее всего, в живых не осталось никого, на следующий день, девятнадцатого, вернулся в Буин. Из одиннадцати трупов, доставленных в 1-е подразделение базы к закату солнца 20 апреля, Табучи исследовал только пять — Ямамото, флотского врача Такаду, офицера штаба авиации «А» Тоибану, адъютанта Фукузаки и старшего пилота Котани; неизвестно, кто осматривал остальные тела. Присутствовали четыре офицера: контр-адмирал Итагаки, командир 1-го подразделения базы и младший брат Итагаки Сейсиро, старший флотский врач флота Юго-Восточного района капитан 1-го ранга Окубо, старший офицер-медик 8-го флота капитан 1-го ранга Учино и капитан 3-го ранга Ватанабе из Объединенного флота.

Осматривая трупы, капитан 2-го ранга Табучи вслух описывал свои наблюдения, которые записывал офицер-медик Фукухара, приданный 1-му подразделению базы. Затем рукой младшего офицера Икеды сделана точная копия, и на ее основе изготовлено по пять копий доклада о вскрытии и протокола вскрытия. Согласно этим документам, на теле Ямамото обнаружены раны размером с кончик мизинца там, где пуля вошла под углом в левую нижнюю челюсть и вышла с правой стороны, и входное отверстие размером с кончик указательного пальца в центре левой лопатки. Это отверстие идет вверх и вправо, но выходное отверстие не найдено. Ватанабе сам вставлял палец в рану, но пулю не нащупал. Левая сторона нижней одежды запятнана кровью. Китель слегка обгорел и имеет в двух-трех местах L-образные разрывы. Один летный сапог слегка поврежден, но нога не поранена. По лицу уже ползали трупные черви, но оно все еще удивительно сохранилось, и по нему можно опознать того самого адмирала Ямамото, которого Табучи видел на фотографиях в газетах.

Доктор Табучи, который в настоящее время руководит хирургической клиникой в Сайдайдзи, префектура Окайяма, тщательно хранил копии обоих документов. Официальные по сути, они содержат информацию, которая преподносится в значительно более лаконичной форме и использует более специальную терминологию, отчего возникает впечатление, что это весьма детальные и достоверные отчеты о событиях. Однако, если прочесть повнимательнее, обнаруживаются отличия от фактов, которые здесь приводились. Странно, однако, что неверен официальный протокол, чему сам Табучи свидетель.

В протоколе есть фраза: «Осмотр проведен на борту тральщика номер 15», но в то время старший офицер-медик Табучи не был на борту тральщика номер 15 — ждал, когда тела привезут в Буин. Кроме того, в протоколе есть слова «с момента смерти прошло примерно шестьдесят часов». Первоначальное число — «семьдесят часов», но затем оно изменено на «шестьдесят часов» и приложена официальная печать рядом с пометкой: «Одна цифра исправлена». В действительности протокол вскрытия составлен через семьдесят два часа после смерти Ямамото, так что неисправленная версия на самом деле верна. Короче, протокол изменен по приказу сверху, чтобы придать всему более благообразный вид. Примечательная иллюстрация того, что имеет в виду Такаги Сокичи, когда пишет: «Крайне опасно принимать на веру все официальные материалы, касающиеся войны».

Нет нужды обсуждать в деталях протоколы вскрытия остальных погибших. У Тоибаны перелом основания черепа, тело-сильно разложилось. Адъютант Фукузаки и старший пилот Котани получили ожоги четвертой степени всего тела, а тела обуглены до такой степени, что в них трудно признать человеческие останки, — идентификация проведена по именам, написанным на летных сапогах.

Самое странное то, что написал флотский офицер-медик Такада в своем протоколе вскрытия:

Это описание еще более вымышлено, чем то, которое относится к Ямамото. «На нем не было абсолютно никаких видимых повреждений, — говорит Табучи, — поэтому просто удивительно, как он мог умереть».

Лейтенант Фукухара, который вел запись со слов Табучи, прилетел в Рабаул вместе с младшим офицером Икедой за четыре-пять дней до этого, частично чтобы заняться лечением раненных в операции «I» и серьезно больных пациентов в госпитале 1-го подразделения базы, а также немного отдохнуть, о чем получил приказ старшего врача. Его работа в Рабауле кончилась, он отдохнул два-три дня и уже готовился улетать завтра утром, чтобы вернуться к прежним обязанностям. Однако прошел слух, что большая группа высокопоставленных офицеров прилетит 18 апреля, поэтому им с Икедой пришлось продлить свое пребывание на один день. Вернувшись утром девятнадцатого в Буин, он впервые услышал о том, что случилось с самолетом главнокомандующего, и понял, что чудом ускользнул от гибели.

Фукухара часто посещал Морскую академию в Этадзиме в свои школьные годы и позже, и вид залитой кровью форменной одежды героев Русско-японской войны глубоко врезался ему в память. Он подсознательно чувствовал, что военную форму и нижнюю одежду Ямамото никак нельзя просто сжечь вместе с трупом, а надо, если возможно, сохранить как историческую реликвию. До того как состоялась кремация на ферме подразделения, он наклонился над трупом с намерением снять одежду. И тут кто-то заорал:

— Отставить!

Оглядевшись, он увидел Ватанабе, угрожающе нависшего над ним. В итоге дали разрешение только на нашивку с воротника Ямамото, но потом все ее следы затерялись.

В последние дни капитан 3-го ранга Ватанабе постоянно на ногах; форма сделалась соленой от пота, и ему казалось, что, когда он погружает ноги в соседний ручей, слышно, как шипят гвозди в сапогах. В тот вечер, припоминает он, командир базы угостил его пивом. Оно показалось невероятно чудесным на вкус, но сразу после этого у него начались боли в суставах. Вскоре даже сидение на стуле стало причинять боль, но до ужина он каким-то образом продержался, а затем вдруг стало сильно знобить. В джунглях его покусали комары и заразили лихорадкой денге.

Начальник штаба Угаки на кремации не присутствовал, поскольку все еще находился на госпитальной койке, весь в гипсе, но не переставал повторять, что это его вина и ему следовало быть осторожнее. Ватанабе пришла мысль, что Угаки в состоянии покончить жизнь самоубийством. Хорошо известна история о том, как два года и четыре месяца спустя — 15 августа 1945 года, в день капитуляции Японии, — Угаки, в то время главнокомандующий 5-го воздушного флота, повел одиннадцать морских бомбардировщиков «Суисей» на Окинаве в последнюю гибельную атаку, из которой не вернулся. Сбоку он носил короткий меч, который ему вручил Ямамото.

На следующий день, хотя лихорадка еще не спала, Ватанабе доставил в Рабаул самолетом останки одиннадцати человек в одной группе с Угаки, флотским казначеем Китамурой и капитаном 1-го ранга Окубо.

Капитану 1-го ранга Хонде — он в звании лейтенанта служил дивизионным офицером в авиакорпусе Касумигаура в дни Ямамото — второго там по старшинству, и Ямамото оказывал ему поддержку в поисках методов продления срока службы самолетов — случилось находиться в Рабауле, где он служил морским инженером во флоте Юго-Восточного района и 11-м воздушном флоте. Он хорошо запомнил прибытие урн с пеплом в Рабаул после полудня двадцать второго числа.

Останки одиннадцати погибших находились в деревянных коробках, завернутых в белую ткань и отличавшихся лишь написанными на них условными буквами. Смерть Ямамото держалась в строжайшем секрете даже от войск в Рабауле, и церемония отпевания прошла в блиндаже прямо напротив штаба в присутствии немногих членов штаба. При тусклом свете электрических ламп зажгли две свечи перед урнами, а рядом с ними в бутылках из-под лимонада поставили два красивых тропических цветка.

На следующий день Кусака, Одзава, Хонда и многие другие проводили останки Ямамото в следующий этап путешествия — на флагман «Мусаси», который ожидал их, стоя на якоре в Труке.

Урну с пеплом установили в каюте главнокомандующего. Вскоре после этого Ватанабе лишился сил и находился в прострации пятнадцать дней.

После того как прошел шок, вызванный гибелью Ямамото, и у командования флота Юго-Восточного района в Рабауле, и у командования Объединенного флота возникли подозрения, что сверхсекретные морские коды разгаданы противником. Еще до случая с Ямамото у главнокомандующего флота Юго-Восточного района Кусаки Дзинъичи в двух-трех случаях, включая происшествие с наземным бомбардировщиком с Имамурой Хитоси, возникало тревожное чувство, что происходит утечка информации к врагу через расшифровку японских кодов, и он послал радиограмму в 4-е управление морского генерального штаба, отвечающее за морские коды, с призывом обратить на это особое внимание. Но в ответе — то ли из-за гордыни со стороны ответственных лиц, то ли из-за бюрократической корпоративности — утверждалось, что это совершенно невозможно. Говорят, сам начальник штаба Угаки еще до отлета в Буин с Ямамото заявил:

— Как можно вообще разгадать японские коды?

И вновь, несмотря на то что сохранялись серьезные сомнения, все отнесли на счет простого совпадения; только после войны американцы признались, что самолет Ямамото сбит благодаря подготовленной засаде. А засаду организовали, зная японские коды.

Группа, реализовавшая засаду, состояла из военнослужащих американской армии, флота и подразделения морской авиации на Гендерсон-Филд, Гуадалканал, и ею командовал контр-адмирал Марк Митчер. Эскадрильей «П-38» командовал майор Джон Митчел, а из шестнадцати «П-38» именно самолет, ведомый капитаном 1-го ранга Томасом Ланфьером-младшим, совершил прямые попадания в самолет Ямамото и сбил его.

Во время рейда Дулитла на Токио Марк Митчер командовал авианосцем «Хорнет» и стал знаменит после присвоения ему звания контр-адмирала за выдающуюся роль в воздушной битве над Соломоновыми островами.

В полдень 17 апреля контр-адмирал Митчер на базе в Гуадалканале получил сверхсекретное сообщение от Нимица через Хэлси. В нем утверждалось, что японский адмирал Ямамото должен отправиться из Рабаула в Баллале утром следующего дня, 18 апреля, а затем проследовать на «морском охотнике» до Кахили (Кахили — название прибрежного района, включающего Буин; японцы пользовались названием Буин для всего района в целом). Его прибытие в Баллале ожидается в 9.45 (7.45 по японскому времени). Поскольку Ямамото любит пунктуальность, скорее всего, он будет придерживаться графика. Это сообщение содержало детальную информацию о том, на самолете какого типа будет лететь Ямамото, и даже количество истребителей сопровождения. За подписью министра морского флота Фрэнка Нокса приказывалось применить все имеющиеся средства, чтобы сбить этот самолет.

Есть версия, что адмиралу Нимицу на Гавайях претила идея убить вражеского адмирала с помощью сведений, полученных путем расшифровки кода, и вначале он уступил Вашингтону ответственность за принятие решения. Нимиц резко отличался от Хэлси по темпераменту; если Уильям Хэлси — американский Ониси Такидзиро, то Честер Нимиц — Йонаи. Разница в характерах, возможно, породила подобную легенду; но на деле даже умеренные, интеллектуально мыслящие военные вряд ли позволят себе быть джентльменами в разгар смертельной битвы. Чего Нимиц действительно опасался, так это что операция раскроет японцам истину — американцы раскололи их коды. Поэтому вначале он колебался между «за» и «против», но, когда его убедили, что есть средство ослабить японские подозрения и, даже если Япония заменит коды, Америка все равно справится с ними, дал «добро».

К тому же он не знал Ямамото так хорошо, чтобы ощущать реальное нежелание его убивать. Только после окончания войны Нимиц узнал, что Ямамото рисковал жизнью, выступая против Трехстороннего пакта, и был стойким противником войны с Америкой и Британией, — и тут Нимиц признал истинную цену этого человека.

Получив его приказы, контр-адмирал Митчер быстро набросал план операции и приступил к подготовке. Однако оставался вопрос, какая конкретно кодированная радиограмма с расписанием инспекционной поездки Ямамото расшифрована и как. Как и в случаях с Пёрл-Харбором и Мидуэем, этот вопрос долгое время оставался окутанным тайной. Даже книга Поттера и Нимица «Великая морская война» говорит всего лишь, что информация получена благодаря расшифровке японских кодов и самолет Ямамото сбит в точном соответствии с планом. В начале дня, следующего за тем, когда Ямамото был сбит, самолеты «П-38» на Гендерсон-Филд — как и утром 18 апреля — совершили много групповых вылетов вблизи от Бугенвиля, хотя и не сделали ничего особенного, но пытались создать впечатление, что перехват восемнадцатого числа — чистой воды случайность и абсолютно не связан с кодами или тому подобным. Командование флота Юго-Восточного района в Рабауле со своей стороны посылало ложные кодированные радиограммы: командующий Кусака Дзинъинчи собирается отправиться на фронт; американцы, однако, полностью игнорировали эти сообщения.

Бывшие моряки, занимавшиеся этим вопросом после войны, сделали следующее заключение. Существовало фактически шесть разных радиограмм, содержащих подробности посещения Ямамото Буйна и Шортленда. В одной из них, от армейского наблюдательного пункта в Баллале, где самолету Ямамото предстояло приземлиться, эта информация переправлялась назад командованию 17-й армии на Бугенвиль.

Руководителям флота, конечно, по душе, если разгадан любой армейский код, но не их собственный. После войны, когда кто-то надавил на одного американского морского офицера, работавшего в разведке, с просьбой рассказать наконец, какой код раскрыт, армейский или флотский, этот офицер, не говоря ни слова, написал на своем столе единственную букву — «Ф». Так что радиограмма с армейского наблюдательного поста свободна от подозрений.

Следующее сообщение отправлено в 6.05 утра в день полета командиром базы из восточного аэродрома Рабаула; оно информировало командира базы в Баллале о вылете двух наземных бомбардировщиков вместе с шестью истребителями «Зеро».

В тот же день, в 6.05, отправлено еще одно сообщение, командиром базы в Баллале, — о вылете двух наземных бомбардировщиков и шести истребителей «Зеро».

Еще одна радиограмма отправлена после взлета старшим пилотом самолета Ямамото, информировавшим базу в Баллале, что они «должны прилететь в 7.45». Эти две радиограммы, зашифрованные простым лётным кодом, возможно, и расшифрованы тем, кто имел такое намерение, но они не давали нужного запаса времени для подготовки атаки.

Четвертая депеша — длинное и очень детальное сообщение от 13 апреля, которое, как мы уже видели, так взбесило контр-адмирала Дзосиму, когда он его увидел. Здесь применялся код «ха», точно так же использовавший случайные пятизначные числа, как и код «ро». Как уже отмечено, обычно считалось невозможным (если не выкрасть кодовую книгу) расшифровать за десять дней или за две недели только что измененный код случайных чисел, и 4-е управление морского генерального штаба не так уж не право, настаивая, что это совершенно немыслимо.

Пятая телеграмма, с описанием операции «I», отправлена 16 апреля от имени главнокомандующего Объединенного флота ряду лиц, включая начальника генерального штаба в Токио. В самом конце ее есть фраза: «После осмотра района Шортленда 18 апреля перенесу свой флаг на „Мусаси“ 19 апреля». Неясно, какой код использовался в этой радиограмме, но обычно для тех докладов о боях, которые отсылались от имени главнокомандующего Объединенного флота, применялись коды наиболее совершенные из имеющихся.

Мысль о том, что коды расшифрованы, позволяет предположить, что любая из зашифрованных радиограмм императорского флота немедленно становилась открытой книгой для американцев (конечно, нельзя с определенностью утверждать, что это именно так), но есть ряд свидетельств, что противник не всегда столь успешен. Одно из наиболее убедительных доказательств этого — бескровная эвакуация с острова Киска, проведенная три месяца спустя. 29 июля 1943 года морские части на острове Киска под прикрытием тумана успешно эвакуировали весь свой персонал. Когда полмесяца спустя американские войска бросили в атаку сотню боевых кораблей и после ожесточенной бомбардировки высадили морской десант, в котором много собственных солдат погибли и ранены по ошибке, они не нашли там ничего живого, за исключением нескольких собак. Этого никогда не произошло бы, будь американцы способны расшифровать все японские морские коды.

Если допустить, что код «ха» с его недавно введенными новыми случайными числами и другие ему подобные совершенные коды не расколоты, тогда наиболее вероятным кандидатом становится еще одна радиограмма. Примерно в 200 милях далее на юго-восток от острова Шортленд, на острове Санта-Исабель, находилась база гидросамолетов под названием Реката. Сразу на юг от нее Гуадалканал, так что в то время этот участок на самом переднем крае линии фронта. На Рекате размещалась часть войсковой группы с Шортленда, но связь между ними весьма ограничена — срочные документы сбрасываются с самолета, а продовольствие доставляется подводной лодкой, — Ямамото, очевидно, не мог включить Рекату в список объектов для инспекции.

Получив 13 апреля из штаба флота Юго-Восточного района в Рабауле кодированное сообщение с графиком поездки Ямамото, кто-то на базе в Шортленде предложил сообщить об этом и персоналу, находящемуся в Рекате; там переживали трудные времена, и сообщение, что так близко от них появится главнокомандующий, подняло бы боевой дух солдат. Кто-то еще поинтересовался, а безопасно ли отправлять радиограмму — единственное имеющееся средство срочной связи, — поскольку в наличии лишь кодовые книги, используемые в авиации. Но в конце концов радиограмму отправили. Если ее послали на самом деле, то для американцев этот код не представлял большой трудности и они могли его расшифровать почти немедленно.

Более того, на Соломоновы острова, оккупированные японскими войсками, американцы внедрили более двухсот пятидесяти групп агентов, известных как «береговые наблюдатели», которые в сборе информации пользовались поддержкой местных жителей. Японскому флоту известно, что подозрительные слабые радиосигналы постоянно посылаются из различных частей островов. В Киете, на восточном побережье Бугенвиля, находилась группа 6-го подразделения морской пехоты Сасебо. Ее командир, младший офицер, для сбора информации использовал двух китайских слуг-иммигрантов и поддерживал контакты с местными деревенскими вождями. Как ни анекдотично это выглядит, он сам впервые услышал о предстоящем прибытии «номера один» японского флота от местного вождя.

До сравнительно недавнего времени единственная версия того, что случилось на самом деле, казавшаяся возможной в Японии, — гибель Ямамото произошла в результате шпионской деятельности «береговых наблюдателей», с использованием местных жителей, приезжих китайцев и миссионеров, и из-за шестой японской радиограммы, посланной с Шортленда на Рекату. В позапрошлом году, однако, публикация книги Дэвида Кана «Взломщики кодов» нанесла серьезный ущерб этой версии. Как говорится в книге, подразделение радиоразведки командования Тихоокеанского флота США не полагалось на береговых наблюдателей и не обращало никакого внимания на радиограммы, посылаемые местными частями, а шло напролом и сумело расшифровать сверхсекретное послание флота Юго-Восточного района за номером 131755 (отправленное в 17.55 тринадцатого числа). Это длинная радиограмма, начинавшаяся так:

Кан просто сообщает, что радиослужба флота сумела расшифровать большую часть кода случайных чисел, измененного лишь недавно, 1 апреля, пользуясь таблицами случайных чисел, пробитыми на перфокартах IBM, и детали процесса не раскрывает. Тем не менее в его книге есть четкая, на всю страницу фотография японской книги морских пятизначных кодов (возможно, скопированная с основной кодовой книги, применявшейся для посылок в коде «ха»), так что не остается почти никаких сомнений — американцы на самом деле прочли эту радиограмму.

В таком случае не исключено, что Дзосима Такадзи, который так возмущен «сверхсекретным посланием номер 131 755», когда увидел его на Шортленде, единственный, кто правильно оценил связанные с этим опасности.

Эта книга проясняет еще один момент — в отношении «подходящего средства, чтобы усыпить подозрения японцев», которое, как говорилось выше, изобретено Нимицем. Практически оно состояло в намеренном распространении слухов о предстоящем визите Ямамото в районы, оккупированные японскими войсками, чтобы у японцев возникло впечатление, что первыми об этом прознали береговые наблюдатели. Местный вождь, который сообщил командиру подразделения в Киете, что приезжает «номер один» японского флота, возможно, марионетка, подставленная закулисными деятелями.

Тем не менее в истории вооруженного противоборства Японии и Америки остается еще много неясностей. Хотя прошло всего тридцать лет — или в зависимости от того, как посмотреть, именно потому, что прошли эти годы, — есть ряд загадок, которые, похоже, так никогда и не будут решены. Оставшиеся в живых участники событий уходят из жизни так быстро, а безотчетно доверять имеющимся документам, как мы уже видели, нельзя, потому что они имеют счастье быть «официальными».

Одной из наиболее интригующих загадок остается вопрос, кто же действительно сбил наземный бомбардировщик 323 с Ямамото на борту. Многие годы считалось, что это сделал капитан 1-го ранга Томас Ланфьер-младший армейского авиакорпуса США, и никто как в Японии, так и в Америке не подвергал сомнению этот факт. Более того, Ланфьер принял участие и победил в устроенном журналом «Ридерз дайджест» состязании на лучший очерк, содержащий личные воспоминания о войне. Этот очерк, дающий более или менее полный рассказ о бое в тот день, как он виделся с американской стороны, опубликован в январском (1967) выпуске японского издания журнала под названием «Я сбил Ямамото Исороку».

Как в нем сообщается, в действительности самолет Ямамото атаковали шестнадцать самолетов — не двадцать четыре или восемнадцать, как утверждалось ранее. На задание вылетели восемнадцать самолетов, но вскоре два вернулись назад из-за неисправностей в двигателях.

Однако, как говорит Ланфьер, сразу, в начале атаки, американские самолеты сбили один истребитель «Зеро», а потом в течение воздушного боя — еще несколько. Это неверно. Из шести истребителей эскорта 204-й эскадрильи в действительности не сбит ни один. История окажется другой, если включить в нее бой с истребителями «Зеро», которые вылетели, но уже слишком поздно, с базы в Буине с целью спасения, но в рассказе Ланфьера нет ни слова о том, другом сражении. Хорошо известны имена и звания летчиков-истребителей. Пять из шести погибли до конца войны, но один — Янагийя Кендзи, который пилотировал самолет номер 3, — остался в живых благодаря тому, что в последующих боях потерял руку, а потому был отправлен на госпитальное судно в Куре. Спонсор журнала «Магу» Такаги Хадзиме отыскал Янагийю, который жил в Токио, и в 1968 году издал книгу под названием «Шесть истребителей сопровождения», в которой подтверждается факт, что японская эскадрилья прикрытия не понесла никаких потерь.

Сохранился и боевой журнал эскортных «Зеро». В нем читаем:

К сожалению, этот документ, кроме слов «потерь нет», содержит массу дезинформации. Время вылета из Рабаула и начала боя кажется слишком ранним; неверно количество истребителей «П-38», а объем вражеских потерь вообще невпопад.

Сами американцы не скрывают понесенных потерь. Из шестнадцати «П-38» сбит только один — самолет, пилотируемый вторым лейтенантом Раймондом Хайном. В официальных документах американской армии говорится:

В тот день в составе эскадрильи истребителей «П-38»: группа атаки — капитан 1-го ранга Томас Г. Ланфьер-младший, второй лейтенант Рекс Т. Барбер, второй лейтенант Бесби Ф. Холмс, второй лейтенант Раймонд К. Хайн; группа прикрытия — майор Джон В. Митчел (командир), второй Дуглас С. Каннинг и еще десять самолетов.

Несмотря на кажущуюся весомость таких официальных документов, вероятно, на практике особенно трудно дать точный отчет о том, что произошло в бою, и о победах и потерях. Мне кажется, большего доверия заслуживают не различные документы, сохранившиеся в Японии и Америке, а то, что говорят сегодня местные жители Буйна и окрестностей, — что в джунглях остались лишь один крупный японский самолет и один небольшой американский.

Вероятно, это неизбежно: в разгар сражения японцы убеждают самих себя, что сбили шесть самолетов, а в действительности сбит один; американцы считают, что уничтожили несколько «Зеро», хотя по правде не сбили ни одного. Правда, недавно один американец подверг сомнению не только количество истребителей, сбитых каждой стороной, но и саму личность человека, который сбил бомбардировщик наземного базирования типа 1, где летел Ямамото. Вскоре после того, как рассказ Ланфьера о его подвиге вышел победителем в конкурсе «Ридерз дайджест», некий американский журнал, под названием «Попьюла эйвиэйшн», напечатал весной 1967 года ряд коротких статей подполковника американских ВВС Бесби Холмса под общим заголовком «Кто действительно сбил Ямамото?».

Холмс, в то время, как уже говорилось, второй лейтенант, находился в одном из «П-38» «Лайтнинг», которые принимали участие в прямой атаке на самолет Ямамото над островом Бугенвиль. Он подтверждает, что сам послал одну «Бетти» (так американцы называли бомбардировщик типа 1) в море, а затем повернул на базу, но его самолет подбили, кончалось горючее, и ему пришлось совершить вынужденную посадку на остров Рассела. Таким образом, он вернулся на Гендерсон-Филд на Гуадалканале через несколько дней после своих товарищей и узнал, что Томас Ланфьер-младший и Рекс Барбер уже отмечены за боевую доблесть, поскольку сбили по две «Бетти».

Холмс утверждает, что он лично видел эту «Бетти», которую сам отправил в море, но тогда это означало, что были три «Бетти». Поскольку на самом деле их было только две, неизбежен вывод, что один из трех пилотов — Ланфьер, Барбер или Холмс — лжет или заблуждается.

Похоже, Холмс крайне возбужден, — он вступил в ожесточенный спор с коллегами. После окончания войны он выяснил из японских документов, что сбил самолет Ямамото не он, поскольку в море упал самолет, где летел начальник штаба Угаки. Возникает вопрос, кто же действительно сбил Ямамото. В течение более чем двадцати послевоенных лет он хранил молчание, следуя принципу «не трогай — не пахнет», но возобновившийся интерес к обстоятельствам гибели Ямамото вместе с серьезными погрешностями, которые он обнаружил даже в отчетах историков, окончательно убедили его, говорит сам Холмс, высказаться на эту тему.

Короче, проблема еще не решена до конца. Для меня на сегодня даже неясно, жив ли третий человек, Рекс Барбер, и писал ли он что-нибудь по этому поводу. Однако мой личный опыт можно добавить в качестве приложения. В марте 1967 года на пути назад в Японию из Европы через Соединенные Штаты мне захотелось встретиться с Томасом Ланфьером-младшим и послушать его историю из первых уст. Отыскав человека, готового меня представить, я написал Ланфьеру письмо с просьбой назначить встречу. Это происходило, полагаю, как раз в то время, когда на полках американских книжных магазинов появился выпуск «Попьюла эйвиэйшн» со статьей Бесби Холмса, но тогда я об этом не знал.

Ланфьер стал бизнесменом, жил в городе Ла-Джолла, возле Сан-Диего, Калифорния, но по долгу службы часто уезжал на Восточное побережье. Приехав в Лос-Анджелес, я нашел ответ от него с приглашением встретиться у стойки «Японских воздушных линий» в аэропорту. В письме, очень дружеском по содержанию, говорилось: он рад встретитьсясо мной и, поскольку во вторник снова улетает в Нью-Йорк через Лос-Анджелес, удобно, чтобы я позвонил ему домой в понедельник вечером и мы назначим встречу. В тот день (как раз нужный понедельник) я позвонил в Ла-Джоллу из своего отеля и мы договорились, что он позвонит мне сюда завтра, в 18.00. Он собирался лететь из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк ночным рейсом, и вечером у него выдавалось свободное для встречи время.

На следующий день, в шесть вечера, он мне позвонил, но из своего дома в Ла-Джолла — просил извинить, что срочные дела не позволяют ему уехать и он не сможет со мной встретиться. Я вернулся в Японию расстроенный — услышал его голос, и ничего больше. Вскоре после этого я увидел статью Бесби Холмса в «Попьюла эйвиэйшн» и задался вопросом: может, быть, Ланфьер по какой-то причине просто не хотел встречаться со мной? Некоторое время спустя я рассказал об этом случае Мизоте Суичи, другу и переводчику Ямамото, и тот сообщил, что у него случилось нечто подобное.

Во время поездки в Америку за четыре-пять лет до этого у него зародилось желание встретиться с человеком, убившим Ямамото. Запланировали, что он и один его американский друг, бывший однокашник по Стэнфорду, отправятся в Ла-Джоллу для игры в гольф с Томасом Ланфьером-младшим; Ланфьер, член клуба гольфа Ла-Джоллы, искренне пообещал быть на месте, но они прождали его без пользы.

Короче говоря, возникает впечатление, что Ланфьер избегал встречи как с Мизотой, так и со мной; тем не менее, даже если так, это не говорит о том, что его рассказ о сбитом самолете Ямамото — выдумка. Потом Мизота получил письмо, в котором Ланфьер приносил глубокие извинения, объясняя, что поехал не по той трассе гольфа. Упоминал и мое имя и писал, что надеется вскоре встретить нас обоих в Японии.

Если бы нам удалось встретиться с ним и поговорить, появились бы догадки, действительно ли он избегал нас (и если да, почему), а также об истине про сбитый самолет Ямамото. Однако при нынешнем состоянии вещей я могу зафиксировать лишь совпадение — если это совпадение — этих двух эпизодов.

После полудня 25 апреля 1943 года адмирал Кога Минеичи поднялся на борт «Мусаси» в Труке, чтобы заменить Ямамото на посту главнокомандующего. Строгая секретность вокруг смерти Ямамото соблюдалась даже на флоте. Отъезд Коги был обставлен так, как будто он отправляется в инспекционную поездку по южным морям в качестве командующего базой в Йокосуке; даже на прощальной церемонии на карточке, обозначающей его место, написано: «Командир базы в Йокосуке»

Когда Кога перед отбытием на Объединенный флот нанес Судзуки Кантаро визит вежливости, он увидел йосегаки, написанный в Рабауле, помещенным на семейном синтоистском алтаре. Подобный йосегаки недавно прибыл и в дом самого Коги. В «Гохороку» есть и этот текст:

Все шестеро расписались, стояла дата — 13 апреля, вечер того дня, когда подробности запланированной поездки Ямамото переданы по радио из Рабаула. Несколько ранее, 4 апреля, в день рождения Ямамото, Фурукава Тосико уехала в Йокосуку по приглашению Коги. В саду на морской базе были в полном цвету камелии и вишня, и у Тосико возникла мысль засушить несколько вишневых цветков и переслать их Ямамото.

— Ты бы лучше замариновала их, а потом отправила, — заметил Кога, — тогда Ямамото их съел бы.

Тосико вспомнила о письмах от Ямамото, где тот жаловался — дрожат руки, пухнут ноги, и сказала ему. Кога уже слышал об этом и ответил: — Я говорил министру, что это можно использовать как предлог вернуть Ямамото в Японию. Но министр такой медлительный — пока ничего не сделано.

Спустя неделю пришел йосегаки с Ямамото и бывшими кадетами; Кога и представить себе не мог, что смерть так близка.

Сообщение, подтверждающее факт гибели Ямамото в бою, достигло морского министерства 20 апреля, но эта новость хранилась в очень узком кругу лиц, включая Когу и Хори. Даже члены его семьи еще какое-то время оставались в неведении.

В тот день Эномото Сигехару работал у себя в офисе в министерстве; вошел Хори и, вцепившись двумя пальцами левой руки в правую, негромко произнес:

— Ты знаешь кто.

— Неужели что-то случилось с Ямамото?! — воскликнул ошеломленный Эномото.

Хори прикрыл глаза и откинул назад голову; затем покинул комнату, не прибавив ни слова.

Примерно через месяц, 18 мая, заместитель министра Савамото достал из своего сейфа и вручил Хори пакет, который ему предназначался, «если потребуется». В нем были 1600 иен в новеньких купюрах по сто иен; завещание Ямамото, которое он написал, будучи еще заместителем министра; копия записки о Гавайской операции и замене главнокомандующего Объединенного флота, датированная январем 1941 года, и еще одно завещание, написанное 8 декабря того же года, в день, когда разразилась война.

В ящике стола в каюте главнокомандующего на «Мусаси» в Труке найдено то, что можно официально считать «посмертной запиской». Она написана в стиле японской поэзии, чередующимися пяти- и семисложными строчками; вот ее смысл:

Можно понять, что его офицеры штаба были тронуты до слез, читая эти строки, и догадываться о настроении Ямамото, когда он это писал, но текст здорово смахивает на популярные патриотические народные мотивы, которые он мурлыкал про себя за игрой в маджонг или шоги. Чувствуется, в конце концов, что Ямамото далеко до настоящего поэта. В этом отношении Угаки Матоме, чья книга «Сенсороку» содержит так много хайку, был значительно выше классом.

В каюте главнокомандующего нашли также письмо от Хори Тейкичи:

Упомянутый здесь Кога, конечно, Кога Минеичи. Под «чинодониа» (обычно группа из двух-трех бродячих музыкантов, которых нанимают на церемонию открытия нового магазина и т. п.), возможно, подразумевается отдел информации императорского генерального штаба. «Заход в Токийский залив»: в июне прошлого года, если бы операция «Мидуэй» завершилась успешно, флот зашел бы в Йокосуку, — Хори и Ямамото с нетерпением ждали встречи друг с другом. Ссылка на цветущую вишню, хотя и наверняка написана безотносительно к чему-либо, не исключено, навеяна предчувствием смерти Ямамото.

И дата на письме, и упоминание о предстоящем отъезде Ватанабе предполагают, что именно это письмо Ватанабе привез назад на «Мусаси» 1 апреля, вместе с письмом от Чийоко. Но (хотя и кажется невозможным, что Ямамото был настолько занят письмом от женщины, что забыл о письме от друга) конверт так и остался нераспечатанным. Позднее он вернулся, так и не тронутый, к Хори вместе с личными вещами Ямамото.

7 мая,[4] в 10.00 утра, «Мусаси» отплыл со стоянки Харусима в Труке — с пеплом Ямамото и других погибших и их личными вещами на борту. 21 мая вошел в Токийский залив и бросил якорь на рейде Кисаразу.

Старший вестовой Оми вспоминает, что за всю свою долгую карьеру моряка ни одно плавание так глубоко его не тронуло, как эти четыре дня, которые он стоял на карауле возле останков Ямамото. Вольноопределяющийся Тайюи Тамоцу, единственный сын Тайюи Юзуру, также вахтенный офицер на борту «Мусаси» (потом погиб на тяжелом крейсере «Чикума» в бою в заливе Лейте), рассказывал своим родным: он видел — рядом с урной с пеплом Ямамото стояла доска для игры в шоги.

Большая часть команды даже после отплытия из Трука не знала о смерти Ямамото. Но, как отмечается в книге Йосимуры Акиры «Линкор „Мусаси“», на борту корабля росли подозрения о сути происходящего. Некоторым членам команды показалось странным, что перекрыты проходы вблизи каюты главнокомандующего; многие матросы видели начальника штаба Угаки в бинтах, а также белые урны с пеплом; другие рассказывали, что вроде из каюты главнокомандующего исходит аромат ладана. Наконец командир корабля Арима Каору получил разрешение Коги второму по должности капитану 1-го ранга Като Кенкичи в ходе плавания собрать команду и объявить новость о гибели главнокомандующего.

Только 18 мая морское министерство сообщило о гибели Ямамото его семье. Днем раньше Хори Тейкичи как представитель семьи покойного был приглашен к морскому министру Симаде Сигетаро, который ему сообщил, что на следующий день намечается послать к семье вестника, а потому просил позаботиться о достойном поведении всех членов семьи.

— Полагаю, я могу сообщить и в Камийячо? — спросил Хори.

— Думаю, что да, — ответил министр.

19 мая Хори приехал в Накамурайю. По его срочной просьбе позвать Умерью и взволнованному виду Тосико немедленно почувствовала — произошло что-то очень плохое.

— Что-нибудь случилось, господин Хори? — стала она расспрашивать. — Наверное, что-то с адмиралом Ямамото?.. Что случилось, он болен… или мертв?…

— Он умер, — ответил Хори. — Но ни при каких обстоятельствах не говори об этом Умерью, пока я не сделаю этого сам.

Чийоко не было в ее доме на Камийячо: она отправилась в Риогоку на восьмой день летршго турнира по сумо. Когда она вернулась, служанка сообщила, что звонил Хори и обещал зайти к ней завтра, в девять утра. Он появился, очень бледный, и сразу заговорил с напряженным выражением лица:

— Хочу, чтобы ты приготовилась к тому, что я сообщу, — потом просто закончил: — Ямамото погиб в бою.

Чийоко почти потеряла сознание, но как-то сумела взять себя в руки.

На следующий день, 21 мая, когда «Мусаси» вошел в Токийский залив, последовало сообщение императорского генерального штаба от имени всей нации. Вот его полный текст:

В тот же день в сообщении бюро информации говорилось, что Ямамото посмертно награжден Великим орденом хризантемы 1-го класса, посмертно возведен в звание адмирала флота и будет торжественно похоронен. Флот запросил дополнительно присвоить ему посмертно титул барона, но в этой просьбе отказали.

Рано утром 23 мая «Мусаси», стоявший на рейде Кисаразу, стали чистить и убирать, готовясь к церемонии прощания на корабле. В 11.30 урна с прахом Ямамото перенесена на эсминец «Югумо», который пришел за ней. Затем «Югумо» в сопровождении однотипного «Акигумо» отплыл в Йокосуку, а вся команда флагмана Объединенного флота «Мусаси» выстроилась на палубах для прощания с адмиралом.

Урну с прахом нес Ватанабе Ясудзи. На причале в Йокосуке его ждал сын и наследник Ямамото, Йосимаса, вместе с Хори Тейкичи и другими лицами; с урной на руках он сел в специальный поезд на станции Йокосука. В поезде капитан 1-го ранга Исобе Таро, офицер штаба, представлявший корабельных адъютантов, вручил Хори и бумажный сверток. Развернув его, Хори увидел локон волос Ямамото вместе с листком бумаги, на котором были стихи, написанные Ямамото 3 апреля.

Многие, узнав о том, что проследует специальный траурный поезд, выстраивались вдоль полотна дороги, чтобы наблюдать его прохождение. Пока его могли видеть люди, Ватанабе был обязан сидеть у окна и держать урну с пеплом; когда поезд вошел в туннель, Хори произнес с нетерпением:

— Ладно, дай и нам ненадолго подержать!

Так Хори и Йосимаса смогли какое-то время подержать урну в своих руках.

В 14.43 поезд подошел к Токийскому вокзалу, где его ожидали примерно двести человек, включая представителя императора Дзо Эйичиро (военный советник императора), представителей разных имперских принцев, вдову Ямамото, Рейко, и других членов его семьи, а также представителей правительства и военных кругов. На платформе стояли Тодзио, Симада и Нагано, там же был и Коноэ Фумимаро. Как только урну с пеплом отца вынесли из вагона, вторая дочь Ямамото, Масако, уткнулась лицом в носовой платок.

Урну вначале установили в особой комнате, где присутствующие отдали последний долг погибшему, а затем с автомобильной процессией, возглавлявшейся капитаном 1-го ранта Янагисавой, старшим адъютантом морского министерства, она проследовала мимо ворот Сакурадамон Императорского дворца и здания морского министерства до Морского клуба в Сибе. В пристройке, так хорошо знакомой Ямамото, немедленно воздвигли буддийский алтарь.

В том году с февраля до апреля хозяйка чайного дома Того в Сасебо госпожа Цурусима Масако, серьезно больная, была прикована к постели. Однако, почувствовав себя лучше в мае, двадцать первого числа она написала Ямамото письмо, впервые после долгого перерыва. Немного погодя, после того как отправила его, она узнала от кого-то, что было по радио сообщение императорского генерального штаба о том, что он погиб в бою. Тут же решила поехать в Токио. Вечером двадцать третьего, приехав в столицу, посетила дом Катаямы Нобору, отставного адмирала и бывшего одноклассника Ямамото, над которым тот всегда любил подшучивать. В доме адмирала висела большая фотография Ямамото, стоявшего на палубе своего флагмана с биноклем на груди. Обернувшись к фотографии, Катаяма произнес, обращаясь к ней:

— Смотри! Она добралась сюда аж из Сасебо! Положил перед фото коробку с японскими пирожными, которые Масако привезла с собой — эти деликатесы в то время были почти никому не доступны, кроме лиц ее профессии, — и ласково сказал ей:

— Ну, ну, полно, видишь — он улыбается!

Хотя Масако знала Ямамото дольше, чем Чийоко, и даже дольше, чем его жена, Рейко, он не показывал ее в обществе больше, чем других, и ей пришлось поклониться его останкам и в Морском клубе, и в доме Ямамото в Аойяме, не выдавая себя.

Среди других приношений на алтарь в Морском клубе — дорого выглядевшая коробка сигар. Ее принес министр императорского двора Мацудайра Цунео, с которым Ямамото работал в Лондоне, где Мацудайра был послом. Это как раз те сигары, которые Мацудайра хотел подарить Ямамото в момент начала «китайского инцидента». Ямамото попросил его сохранить их для него, поскольку решил не курить до тех пор, пока не разрешится инцидент. Несколько лет спустя Мацудайра напомнил ему, что сигары могут заплесневеть, но Ямамото попросил подержать их еще немного. Так что в конце концов они остались с нетронутыми печатями; Ямамото так и не получил шанса «накуриться так, чтобы из задницы дым пошел».

Охару, дочь хозяина Такарая в Сасебо, в то время жила недалеко от дома Ямамото в Аойяме и, пока Рейко оставалась в Морском клубе (со дня прибытия урны), вместе с сестрой помогала по дому семье Ямамото. Однажды, когда Хори Тейкичи случилось заглянуть по делам в Аой- яму, появился курьер генерального штаба с приношением для почившего. Охару уже собралась положить при- ношение перед алтарем, как вдруг Хори категорически запретил ей это.

— Ямамото это пришлось бы не по душе, — объяснил он.

Масако, «старшая сестра» Томи и Охару в мире гейш, воспользовалась своим знакомством с ними, чтобы попасть в дом Аойяма и отдать почести покойному. Однако уже в доме к ней подошел какой-то мужчина, вероятно с родины Ямамото — Нагаоки, и громким, обвиняющим голосом стал расспрашивать ее, каковы были ее отношения с усопшим.

— Никаких отношений вообще-то, — ответила она. — Моей сестре пришлось присматривать за этим домом, поэтому я только… — И убежала из дому.

Хори просил ее собрать письма Ямамото в одну пачку и отправить в Токио, но она заколебалась, а вернувшись в Сасебо, заперла их на замок в чемодане, чтобы флотские не смогли их получить. Однако два года спустя американские «Б-29С» сожгли их все до одного.

Государственные похороны наметили через пятнадцать дней после извещения о смерти Ямамото. До этого пепел Ямамото поделили на две части в Морском клубе. Когда урну вскрыли, листья папайи на дне были все еще зелеными. Одну часть похоронили на кладбище Тама, а другую отвезли домой, в Нагаоку. Чийоко хотела получить свою толику, но она надеялась на слишком многое. Однако локон его волос вернулся в дом в Камийячо — вместе со стеганым одеялом, подушкой, бумажником и игольницей, которую она изготовила для него из остатков ткани своего повседневного кимоно. Как только 24 мая разрешили свободный доступ в Морской клуб к праху покойного, она пошла туда сама. Нескончаемый людской поток, причем не видно, чтобы кто-то тут имел личные связи с Ямамото; многие плакали, оставляя ладан перед фотографией, помещенной на алтаре.

В тот вечер капитан 3-го ранга Ватанабе пришел к ней домой в Камийячо принести свои соболезнования.

— Не знаю, как извиниться, что вернулся домой один, — сказал он ей. — Еле нашел силы переступить порог этого дома. Он был настолько убит, что, скорее, Чийоко было надо его жалеть. В Камийячо хранились часы, принадлежавшие Ямамото, — подарок императора. Хори их забрал, заявив, что это единственная вещь, которую невозможно ей оставить. Еще раз он появился 1 июня, объявив, что действует по инструкции морского министерства, и унес все письма Ямамото, включая последнее, написанное на «Мусаси» в Труке 2 апреля. Какое-то время письма находились в сейфе в морском министерстве, но позднее их вернули Чийоко: у нее они и остаются. Перед торжественными похоронами Фурукава Тосико, Сано Наокичи, Шираи Куни (хозяйка Ямагучи) и другие, многие их них — женщины из Симбаси, хорошо знавшие Ямамото, собрались в доме на Камийячо на неофициальные поминки.

— Именно здесь его дух, — говорили они друг другу. — Хори достал хрустящие банкноты по сто иен, которые обнаружились среди личных вещей Ямамото (он всегда любил хрустящие купюры, о которые можно чуть ли не порезаться), завернул каждую в листок бумаги, на котором написал «Хори: для Ямамото», и раздал женщинам, которых знал Ямамото, со словами:

— Вряд ли это подарок на память, — сказал он им, — считайте, что это как платеж Ямамото, чтобы вас не волновали его ошибки…

Как говорит Чийоко, некий майор армии после этого посещал ее несколько раз, от имени Тодзио призывая совершить самоубийство. После этого всякую ночь она робко смотрела на дверные и оконные косяки, выискивая место, где можно привязать веревку, и даже просила доктора Ои Сеийчи, который сопровождал ее в поездке в Куре, дать ей таблетки. Сам Ои, если позволительно добавить, признается — она просила таблетки, и он отказался их дать, но никогда не слышал ни о каком постороннем посетителе, призывавшем ее покончить с собой.

Примерно за две недели до похорон Рейко с детьми и другими родственниками по очереди оставались в Морском клубе. Никогда раньше дети Ямамото не проводили столько времени рядом с отцом, как в дни после прибытия его останков в Японию. Самый старший сын, Иосимаса, в то время учился во втором классе средней школы Сейкей. Старшая дочь, Сумико, посещала женскую школу Ямаваки, а Масако? вторая дочь,— Женский научный колледж. Самый младший ребенок, Тадао, ходил в пятый класс национальной начальной школы Сейнан.

— Вряд ли мы что-то знали об отце, — вновь и вновь повторял Иосимаса сослуживцам отца и их женам. — Надеюсь, вы нам все о нем расскажете…

Как для моряков, так и для общественности смерть Ямамото стала предметом не только глубокой печали, но и тревоги за будущий ход войны. В тот момент, когда Йонаи Мицумаса получал доклад морского министерства, подтверждающий факт гибели Ямамото в бою, он беседовал с политиком Айабе Кентаро (позднее станет помощником государственного секретаря по морским делам в правительстве Коисо — Йонаи).

— Сам Ямамото, возможно, был бы удовлетворен тем, как и где он умер, — сказал Йонаи Айабе. — Но он человек, которого очень будет не хватать и Японии, и флоту. — И прикрыл глаза, даже не пытаясь скрыть слезы.

Помощники Ямамото в период его работы заместителем министра соглашаются вместе с другими лицами, имеющими отношение к флоту, что смерть Ямамото ознаменовала для Японии начало конца. Такаги Сокичи, в то время служивший начальником штаба на базе Маизуру, узнал о гибели Ямамото в автомашине в Киото, куда ездил на встречу с преподавателями императорского университета Киото. Он был потрясен до глубины души; его первая мысль: «Это конец войны для Японии». Следующая мысль более конкретна: «Единственные, кто мог бы заменить Ямамото на посту главнокомандующего Объединенного флота, — это Ямагучи Тамон и Одзава Дзисабуро; но Ямагучи погиб на Мидуэе, а, чтобы согласиться с назначением Одзавы, флот слишком привержен к системе старшинства».

Тайюи Юзуру находился в Шанхае, на посту начальника штаба флота Китайского района. Он вспоминает, как Йосида Зенго, который после излечения сменил Когу Минеичи на посту главнокомандующего флота Китайского района, однажды сказал ему: он уверен, Ямамото желал смерти, — в недавнем письме говорил такие вещи, что их можно однозначно интерпретировать. Вскоре после этого он узнал, что Ямамото погиб в бою.

Как говорит Мацунага Кейсуке, хорошо знавший, как быстро улавливал Ямамото развитие событий, его первая мысль: хотя смерть Ямамото не результат самоубийства, но он сам сознательно установил себе срок жизни.

«Мне кажется, он вылетел если не с намерением умереть, то по крайней мере с готовностью это сделать, — свидетельствует Кондо Ясуичиро. — В конечном итоге он сознательно бросился, как считается в армии, под град неприятельских снарядов».

Фудзита Мотошиге командовал воздушным подразделением в Татейяме, префектура Чиба. Он был глубоко подавлен, ощущая это как личную потерю, гибелью человека, которого обожал, а ранее — самой мыслью, что главнокомандующий Объединенного флота может быть убит в бою. С тех пор, как Ямамото не стало, он также почувствовал, что для Японии все кончено.

С американской точки зрения самый важный результат уничтожения самолета с Ямамото — психологический шок, который пережил японский народ, особенно высшие эшелоны императорского флота.

В деловых кругах многие втайне надеялись, что Ямамото сумел бы привести войну к концу; среди них разочарование также было велико. Спустя некоторое время после государственных похорон Мацумото Санкичи посетил Исибаси Танзан (впоследствии премьер-министр) в редакции журнала «Тоио кейзай симпо».

— Невероятно жаль Ямамото, — сказал Исибаси с убедительным спокойствием. — Я лично никогда с ним не встречался, но, сказать по правде, у нас была туманная идея, что он мог бы взять дела в свои руки после войны. Видите ли, если к власти приходит человек с таким блестящим военным прошлым, общество вынуждено примириться со своим разочарованием — очень просто: возникает мысль — ведь это адмирал Ямамото, и он во всем виноват. Сам факт, что его окрестили пробританским и проамериканским еще до войны, сработал бы в его пользу, так нам представлялось, в попытке выковать единый настрой общества в послевоенный период.

Траурная церемония похорон Ямамото состоялась в парке Хибия, в центре Токио, 5 июня 1943 года — в тот же день и месяц, что и похороны адмирала Того Хейхачиро девять лет назад. Председателем комиссии по похоронам назначили Йонаи Мицумасу, главным распорядителем Сиозаву Коичи; и он, и Йосимаса, главный плакальщик, были в синтоистских одеждах и шляпах, а вдова Ямамото, Рейко, в строгой одежде, вроде той, что носят придворные дамы.

В 8.50 утра члены команды «Мусаси» выносят гроб Ямамото, задрапированный белой тканью, из помещения в Морском клубе, где он был выставлен для прощания, и устанавливают на черном орудийном лафете, стоявшем перед главным входом.

Возглавляемая морским оркестром, под «Похоронный марш» Шопена процессия спускается по склону от Морского клуба, поворачивает направо, проходя прямо перед домом Чийоко в Камийячо, и медленно движется через перекресток Тораномон и район Учисайвай. Людей на трибуне, построенной на обочине для особых знакомых покойного, раздражала назойливость фоторепортеров: догадываясь, что где-то и Чийоко, они всё старались ее сфотографировать.

Повернув за угол у здания морского министерства, процессия прибыла на место проведения церемонии похорон в парке Хибия в 9.50. Ватанабе Ясудзи нес меч, полагавшийся Ямамото согласно его посмертному рангу адмирала флота; Великий орден хризантемы нес Мива Йоситаке. Мива лежал в госпитале с лихорадкой денге, которую подхватил на Рабауле, но, невероятно изможденный, настоял на своем участии в похоронах. Положил коробку с наградами на алтарь — и тут же потерял сознание и упал. Алтарь и другие сооружения, присущие церемонии японских похорон, построены из дерева, не покрытого лаком, с черно-белыми полосатыми шторами — сочетание цветов, порожденное букетом роз, присланных Муссолини. Военным персоналом, присутствовавшим на похоронах, распоряжался генерал Доихара Кендзи, а среди примерно полутора тысяч присутствовавших — премьер-министр Тодзио и многие другие, кого сам Ямамото вряд ли желал бы видеть.

Представители императора, императрицы и вдовствующей императрицы отдали дань уважения; за ними следовали другие члены императорской семьи или их представители. Затем двадцатидвухлетний главный плакальщик, в очках, вышел вперед в своих соломенных сандалиях и принес веточку священного дерева Синто; как только он проделал это, военный оркестр в энергичном темпе сыграл первые восемь строк флотского церемониального марша «Жертвуя своей жизнью» и прозвучал пушечный салют из трех залпов.

В тот день десятки тысяч простых граждан пришли отдать покойному свой последний долг. Когда все закончилось, половину пепла Ямамото увезли на автомашине на кладбище Тама, на самой окраине Токио, и похоронили рядом с могилой адмирала Того.

Другая половина его пепла прибыла домой 7 июня. Старшей сестре Ямамото, Такахаси Казуко, уже семьдесят восемь лет, и она ходила с сильно согбенной спиной. За четыре дня до государственных похорон, 1 июня, она доехала до Токио с помощью близких родственников и привезла два матерчатых свертка с пирожными и другими деревенскими деликатесами — брат всегда так любил поесть, обожал сладости. Спустя неделю, когда кончилась официальная церемония и она вернулась домой вместе с Рейко и своими племянниками и племянницами, — там, казалось, успокоилась и, прижимая к себе урну с прахом брата, произнесла:

— Не волнуйся, Исо, теперь я буду присматривать за тобой!

Могила Ямамото в Нагаоке находится на территории дзен-буддистского храма Чокодзи. Там лежит камень с выгравированным на нем посмертным буддийским именем Ямамото, которое выбрал его старый друг Хасимото Зенган, и словами: «Погиб в бою на юге Тихого океана. Апрель 1943 года». Участок покрыт галечником, площадь его 12 квадратных футов; здесь же лежат его приемный отец Ямамото Татеваки и другие фамильные предки Ямамото. Могильная плита Татеваки (воздвигнута после Бошинской войны эры Мэйдзи, в то время, когда клан Нагаока считался врагом императора) весьма проста по виду; потому и надгробие Ямамото сделано столь же незамысловатым и — по предложению Йонаи и других товарищей — на один дюйм короче и на полдюйма уже. Стоимостью всего лишь семьдесят иен (по тем деньгам), это, вероятно, самый дешевый памятник, воздвигнутый японскому адмиралу или генералу, погибшему в сражении.

3 июня в токийском районе Маруноучи группа людей, включая бывшего министра юстиции Обару Сунао, губернатора префектуры Ниигата Дои Акихиру, мэра Нагаоки Мацуду Кохеи и Соримачи Эйпчи, встретилась в Японском клубе, чтобы обсудить возможность как-то увековечить память Ямамото. Одно из предложений — построить гробницу Ямамото в Нагаока-Сити; после официальных похорон начались переговоры с различными соответствующими властями. В то время общество не нашло бы ничего особенного в сооружении гробницы Ямамото; есть прецеденты в истории — с гробницами Ноги и Того в Токио; но Йонаи Мицумаса и Хори Тейкичи решительно выступили против этого плана. Уж им ли не знать, что думал об этом Ямамото: «Как ни славны достижения, абсурдно сотворять бога из военного человека» (слова Инуэ Сигейоси). В этом вопросе Йонаи непреклонен:

— Ямамото ненавидел подобные вещи. Если его обожествить, это ему неудобнее, чем кому-либо.

Так вопрос постепенно опал, а на месте рождения Ямамото, в Нагаоке, где намечалось создание гробницы, сейчас небольшой мемориальный парк для детей и взрослых, живущих в этих местах.