Слегка запоздалое знакомство русского читателя с творчеством знаменитого марокканца Тахара Бенджеллуна (род. в 1944 г.), чьи двадцать с лишним книг переведены почти на все европейские и несколько восточных языков, естественно, должно начаться с романа, получившего Гонкуровскую премию (1987). Хотя «Священная ночь» не самое, быть может, главное творение писателя — прозаика и поэта, создавшего много прекрасных произведений, посвященных родной стране.

В Марокко Тахар Бенджеллун стал широко известен после публикации сборника стихов «Люди под саваном молчания» (1971). В нем смело и одновременно «горько» создан образ древней и прекрасной земли, на которой не «избывает народное горе», «царит нищета», «зарыта мечта о свободе», болят «шрамы памяти» о «гордом времени» борьбы с угнетателями… Правда, молодого писателя, прочно связанного с антимонархическим движением и «революционным» дыханием новой культуры, не постигла участь его не менее знаменитого предшественника — Дриса Шрайби, чей роман «Простое прошедшее», разоблачавший еще в 50-е годы чудовищные контрасты жизни Марокко, был запрещен, изъят из всех библиотек страны, а сам писатель практически в течение двадцати пяти лет был «персоной нон грата» на родине. Судьба Тахара Бенджеллуна сложилась более счастливо. Он продолжал писать и публиковать одно за другим произведения, где, по словам его соотечественника и современника — писателя и поэта Мохаммеда Хайреддина, «звучит голос самой марокканской земли — высшей точки человеческой драмы».

Роман-поэма «Харруда» (1973), роман-сказка «Моха-безумец, Моха-мудрец» (1978), роман-путешествие «Молитва об отсутствующем» (1981), сборник стихов «Миндальные деревья умерли от ран» (1976), роман-притча «Писарь» (1983) и многие другие книги Т. Бенджеллуна- произведения, в которых дышит современная история Марокко, оживают картины его прошлого, открывают свои «тайны» прекрасные города, каждый из которых (Фес, Марракеш, Танжер, Тетуан, Рабат, Касабланка) — своеобразный лик родной и любимой писателем земли. О ее былом величии и о пережитой ей трагедии — «отнятой у народа свободе» — Тахар Бенджеллун свидетельствует ярко, пристрастно, в традиции народных легенд и преданий, которые и сегодня еще звучат из уст бродячих рассказчиков на площадях и у стен мечетей.

Но Тахар Бенджеллун как подлинный патриот не только досконально знает свою родину и вдохновенно пишет ее портрет, но и как гражданин мира дарит читателям удивительные образы Палестины, Ливана, Италии и, конечно же, Франции. Он внимательно следит за судьбой своих соотечественников, рабочих-эмигрантов, оказавшихся на Западе людьми «второго сорта», униженными и отброшенными на обочину жизни.

После зашиты докторской диссертации по социопсихологии Тахар Бенджеллун руководил в Париже Центром психологической помощи иммигрантам-магрибиниам, и этот печальный опыт общения с «потерявшими родные корни» людьми лег в основу повести-притчи «Одиночное заключение» (1976), эссе «Самое глубокое одиночество» (1977) и социально-политического памфлета «Французское гостеприимство» (1984), многократно переиздававшегося (как, впрочем, и другие произведения) во Франции. Романы Тахара Бенджеллуна, написанные на «западном» материале, но о проблемах своего мира, о судьбах иммигрантов, такие, как «Опустив глаза» (1991), «Горечь винограда» (1996), сборник новелл «Слепой ангел» (1992), еще раз подтверждают, что и по сей день необходимо анализировать и показывать проблемы отчуждения человека на чужбине, где его жизнь превращается в ощущение своей «выброшенности на холодный берег», своего «изгойства» и «окраинности», что становится признаком «человека, затерянного между двумя мирами», исполненного горечи, а порой и желания мести за сломанную западной цивилизацией жизнь. Благодаря глубокому психологическому анализу, социальному реализму и мастерству рассказчика писателю удается тепло, просто и, как это ни парадоксально, по-доброму показать самые болевые точки жизни соотечественников. Несмотря на все политические перипетии жизни своей родины, Т. Бенджеллун в силу общественного темперамента всегда находит способы выявить молодые таланты, издать антологии начинающих поэтов и прозаиков, систематически выступает с публичными лекциями о состоянии культуры в Марокко и Магрибе в целом. Его знают и как корреспондента газеты «Монд» — он присылает статьи из самых «горячих точек» планеты, в которых высказывает зачастую резкие суждения по вопросам современной мировой политики. А его книга «Что такое современный расизм» (1998), написанная в форме диалога с дочерью, во многих учебных заведениях успела стать своего рода учебным пособием.

Пожалуй, никто из марокканцев так много, ярко и талантливо не писал о самой главной «боли» своей родины — о положении женщины в мусульманском обществе, о власти традиции, патриархальной семье, оковах религиозной догмы, засилье суеверий и предрассудков. В своих произведениях («Харруда», 1973; «Песчаное дитя», 1985; «Священная ночь», 1987; «Ночь ошибки», 1997) Тахар Бенджеллун размышляет о судьбе мусульманки в современном мире, о трагедии человека, «обреченного на молчание» в стране, где на исходе XX в. сохраняются средневековые нормы социальных и семейных отношений.

Надо отметить, что стилистика писателя — воссоздавать реальный срез реальной исторической эпохи в образах метафорических, поэтически «сгущенных», часто аллегорических, сказочных, а также использовать синтетические литературные формы, такие, как роман-поэма, роман-сказка и т. д. Это делается не для того, чтобы лишний раз подтвердить свою приверженность традиции народного повествования или привлечь внимание западного читателя экзотическим ориентализмом. Писатель пробует все, чтобы усилить мелодику мотивов, вызвать общественный резонанс, и художественный мир его произведений, несмотря на их внешнюю традиционность, оказывается чрезвычайно актуальным и волнующим.

Романы «Песчаное дитя» и «Священная ночь» тоже написаны в сказовом ключе: наряду с приемами метафоризации, фольклорными, религиозно-мистическими мотивами используются и исторические параллели, и документальные вкрапления. Все это, с нашей точки зрения, лишь усиливает экспрессию повествования, а порой и «вуалирует» прямой протест автора против многих явлений национальной реальности.

Возможно, именно поэтому дилогия, особенно ее второй роман, и стала событием литературной жизни конца 80-х годов и была отмечена одной из самых престижных премий Европы — Гонкуровской.

Но поскольку оба входящих в дилогию произведения связаны между собой общим истоком, скажем несколько слов о романе «Призрачное (или, как называет его автор, «песчаное») дитя». Это произведение, хотя и искусно стилизованное под занимательные рассказы бродячих сказителей, собирающих в мавританских кофейнях и на базарных площадях марокканских городов огромные толпы народа, — современная притча, но со свойственным народным историям разнообразием концовок: каждый слушатель припоминает что-то похожее либо случавшееся с ним, а заодно сообщает новые подробности, которые рассказчик в другом месте уже естественно вводит в сюжет. Таким образом создается легенда о седьмой девочке, родившейся в несчастливой семье, которой Бог так и не послал мальчика. Отец, потерявший рассудок от очередной «неудачи» с рождением сына, называет ее Ахмедом. Под пером современного писателя занимательная история превращается в трагическую повесть о социальном мираже, фантоме, существе, имеющем плоть, но ставшем бесплотным призраком, имеющим лик, но обезличенным религиозным и социальным бесправием, рожденным в богатом доме, но ставшим бездомным бродягой, сумевшим отомстить своим насильникам, но так и оставшимся неотмщенным за вековое насилие, творимое над женщиной в этой стране… История человека, избавившего себя от диктата патриархальной семьи, но умершего в звериной клетке, выставленным напоказ толпе, — вот вкратце коллизия романа «Песчаное дитя».

Но повествование со скорбным концом не устраивает, как водится в народных романах, всех слушателей, и некоторые начинают уверять рассказчика, что Ахмед, поняв, что он женщина, не разделил трагическую судьбу героини, но ушел из жизни «потихоньку», обратив свой взор к небу… Другие припоминали героические сюжеты, в которых под именем легендарного арабского рыцаря, защитника простых людей — Антары, скрывалась женщина, да так и погибла с оружием в руках, и, только сняв с нее доспехи, люди узнали, кто был их спасителем, державшим в страхе армию врага…

Вводя в текст романа разные параллели — легендарные, реальные, фантастические, писатель уплотняет и развивает сюжет, насыщая традиционное для народного повествования нравоучение современным социальным и политическим смыслом. И хотя воссозданное сказание о «призрачном» ребенке так и не обрело в книге Бенджеллуна определенного конца, рассказанная история сама уходила в «песок», а различные версии завершения необыкновенной жизни героини лишний раз свидетельствовали о том, что ее дальнейшая судьба не столько туманна, неопределенна, сколько еще недосказана самой реальностью. Поэтому стадия «предшествования жизни», показанная в первой книге дилогии, логически переходит в «Священной ночи» в стадию «овладения жизнью», показанную писателем лишь как одна из возможных попыток преодоления судьбы. Эту историю, «подлинную» версию своего «воскресения» и «преображения», рассказывает сама героиня. Причем преднамеренность сообщения правды и только правды, мотивируемая тяжестью всего невысказанного ранее, утаенного или скрытого, и невозможность дальнейшего существования, продвижения героини к будущему без устранения груза прошлого — немаловажная деталь в структуре романа.

В священную для мусульман ночь — на двадцать седьмое число месяца рамадан, именуемую «ночь судьбы» (или «могущества»), когда должны исполняться все надежды на милость Всемогущего, умирающий отец героини, все еще считавшей себя сыном, поведал ей правду о ее рождении, правду об украденной у нее женской жизни. И постепенно женщина освобождается от долгих лет обмана, от призрачности бытия, обретает новое дыхание и надежду на возрождение.

Слабый огонек свечи у изголовья умиравшего отца — символа Прошлого — постепенно замешается разгорающимся пламенем зари, и сама ночь, даровавшая героине Знание, становится источником вспыхнувшего Света Прозрения.

К этому образу, особо значимому в поэтике романа, и стянут весь пучок сюжетных «лучей». Невиданной силы свет прольется на героиню у могилы отца, где перед ее взором возникнут видения и сияющих «белых всадников», увлекающих ее вдаль, от «пропасти» прежних лет.

Посланница «ночи судьбы» понесет очищение в душный и мрачный мир обретенной реальности и вновь переживет новые муки и страдания, подвергнется пыткам и издевательствам над телом и душой. Ее религией станет Свет — не только Знания, Прозрения, Любви, но и человеческой солидарности, свет, способный «преодолеть мрак» невежества, отсталости, косности. И ее «предназначение Свету», которое в романе решается в соответствии с суфийской традицией как восхождение на священную гору, с вершины которой и льется свет истины, становится метафорой будущего очищения, избавления от мрака самого общества, униженного ханжеством, мифами извращенной обыденным сознанием религии и опустошенного бездуховностью.

Обыгрывая или по-своему интерпретируя мистический мотив восхождения человека к свету Абсолюта, Бенджеллун наделяет его аллегорической функцией вытеснения Мрака из жизни, где женщина, рождающая жизнь, лишена права распоряжаться своей судьбой.

Превращая Свет Истины в особого рода Маяк, стоящий на дороге Знания и Правды, писатель по-своему десакрализует традиционный мотив, возвращая ему земную сущность извечного стремления человека к свободе и счастью. Способность Бенджеллуна-художника удерживать смысл изображаемого на земных основах, возвращать унесенную романной фантазией мысль читателя к окружающей реальности, по-своему осуществлять «нисхождение» небесного Света и освещать им волнующие писателя проблемы национальной реальности и сделала «Священную ночь» событием литературной жизни.

Свет — лейтмотив всего творчества Тахара Бенджеллуна — от стихов 70-х годов до романа «Приют бедняков», написанного в 1999 г. Он присутствует в масштабном полотне художественного пространства всех произведений Бенджеллуна, протянувшемся от Марокко до Франции, в огромной галерее человеческих судеб, запечатленных и в таких масштабных романах, как «Опустив глаза», «Ночь ошибки», «Приют бедняков», и в более камерных — «День молчания в Танжере» (1990), «Человек сломавшийся» (1994), в его повестях и рассказах, пьесах и эссе, художественной и политической публицистике. Объяснение этому можно, конечно, искать в особой эстетической ориентации художника, стремящегося «согреть» Светом Надежды свое творчество. Но произведения Тахара Бенджеллуна лучше читать и в контексте истории его страны и его народа. И тогда будет понятно то страстное ожидание рассвета жизни, о котором сказал писатель устами героя романа «Писарь»: «Повсюду, где бы я ни был, мне не хватало моей земли… И все время я ищу к ней дорогу, ищу выход из лабиринта, ищу дверь, открыв которую я увижу светлый простор…»

С.В.Прожогина

Нет ничего важнее истины. Теперь я стала старой и могу наконец жить спокойно. Могу говорить, не страшась ни слов, ни времени. Хотя и чувствую тягостное бремя. Но давит на меня не груз лет, а все, что не было высказано, все, что я скрывала, о чем умалчивала. Не ведала я доселе, что память, вобравшая в себя молчание и застывшие взгляды, может превратиться в тяжкую ношу, которая навалилась на плечи, мешая идти.

Мне понадобилось немало времени, чтобы добраться до вас. Друзья Добра! Площадь осталась таким же замкнутым кругом. Словно безумие. Ничего не изменилось. Ни небо, ни люди.

Я рада, что теперь я с вами. Вы — мое спасение, свет моих очей. Морщин у меня много, и все они прекрасны. Те, что на лбу, — это следы и отпечаток истины. Они — сама гармония времени. А на ладонях — линии судьбы. Видите, как они перекрещиваются, указывая пути рока, рисуя звезду, упавшую в воды озера.

Они отражают историю моей жизни: каждая морщина — это целая вечность, дорога зимней ночью, чистый родник туманным утром, встреча в лесу, разлука, кладбище, палящее солнце… Вот тут на левой ладони — не линия, а шрам; однажды рядом остановилась смерть и протянула мне руку помощи. Быть может, она хотела спасти меня. Но я оттолкнула ее, повернувшись к ней спиной. Все очень просто, если не пытаться обратить течение реки вспять. В истории моей жизни нет ни величия, ни трагичности. Она просто странная. Я устояла перед жестокостью и насилием и удостоилась истинной страсти, став для всех загадкой. Долгое время я шла через пустыню; я преодолела ночь и приручила боль. Мне ведома «трезвая беспощадность лучших дней», тех самых дней, когда все кажется безмятежно спокойным.

Друзья Добра! То, что я собираюсь доверить вам, похоже на истину. Я обманывала. Я любила и предала. Я исколесила страну и прошла сквозь века. Не раз обрекала себя на изгнание, была одинока средь одиноких. И вот однажды, осенним днем, я почувствовала, что состарилась, но лицу моему возвращено было детство или, вернее, та самая невинность, которой меня лишили. Вспомните! Ведь я была ребенком с неясной и неустойчивой природой. Я была дочерью, скрытой от мира по воле отца, ибо, не имея сына, он чувствовал себя ущемленным, униженным. Вам, должно быть, известно, что я стала тем самым сыном, о котором он мечтал. Об остальном кому-то из вас ведомо, а кто-то слышал обрывки разговоров. На долю тех, кто отважился рассказать о жизни придуманного ребенка, созданного из песка и ветра, выпали невзгоды: одни потеряли вдруг память, другие чуть было не отдали Богу душу. Вам плели небылицы. Нельзя сказать, что они и впрямь отражали мою жизнь. Я жила взаперти, от всех в отдалении, и все-таки до меня доходили слухи. Но я ничему не удивлялась и ничем не тревожилась. Я знала: мое исчезновение породит самые невероятные толки, похожие на сказку. Но так как жизнь моя не сказка, мне хотелось бы восстановить истину и доверить вам тайну, хранимую под черным камнем, за семью замками в доме с высокими стенами в самом конце улочки.

После своей исповеди рассказчик снова исчез. Никто и не пытался его удерживать или вступать с ним в спор. Он встал, подобрал пожелтевший от времени манускрипт и, ни разу не обернувшись, растворился в толпе.

Те, кто слушал его, были поражены. Они не знали, что и думать об этом человеке, прославленном сказителе, любимце города. Он начинал рассказывать какую-нибудь историю, потом вдруг исчезал и возвращался вовсе не для того, чтобы продолжить ее, а чтобы признаться, что ее не следовало и начинать, ибо несчастье преследует его.

Некоторые уже не поддавались чарам. В их души закралось сомнение. Им не нравилось это внезапно наступавшее молчание, наполненное отсутствием и ожиданием. Они уже не верили человеку, словам которого внимали некогда с упоением. Они не сомневались, что он потерял память, только не решался признаться в этом. Возможно, сказитель и утратил память, но не воображение. И вот вам доказательство: он явился из пустыни с почерневшим от солнца лицом, с губами, растрескавшимися от зноя и жажды, с руками, огрубевшими от соприкосновения с камнями, с охрипшим голосом, словно в горле его застряли после песчаной бури мелкие кристаллики песка, со взором, устремленным куда-то ввысь и вдаль. Он разговаривал с кем-то невидимым, кто, верно, забрался на трон, установленный в поднебесье. И обращался к нему, словно призывая в свидетели. Публика следила за его жестами и его взглядом. Но ничего не видела. Некоторым мерещился некий старец на верблюде, не желающий ничего слушать и отмахивающийся от сказителя.

А тот бормотал непонятные фразы. В этом не было ничего удивительного. Очень часто он вставлял в свой рассказ слова неведомого языка. Но делал это так естественно, и люди понимали, что он хотел сказать. И даже смеялись, внимая с трудом пробивавшимся, скомканным фразам. Язык его то развязывался, то вдруг немел. Стыдясь кого, сказитель краснел. Он прекрасно сознавал, что теряет не разум — впрочем, не это его занимало, — а своих слушателей. Какая-то пара встала и молча удалилась. Ее примеру с недовольным ворчанием последовали двое мужчин. То был скверный знак. Из тех, кто собирался послушать Бушаиба, обычно никто не уходил. Никогда еще слушатели не чувствовали себя неудовлетворенными и не покидали кружок. Взгляд его оторвался от далекой точки в недосягаемой выси и с грустью устремился вослед уходящим; он не понимал, почему люди не хотят его больше слушать. Ему уже не верили. С этим он не мог примириться. Если человек был знаменитым сказителем, истинным властелином огромной площади, гостем королей и принцев, если он воспитал целое поколение трубадуров, провел год в Мекке, то не станет удерживать или звать назад тех, кто покидает его кружок. Нет, Бушаиб не опустится до этого, позабыв о достоинстве и чести. «Пускай эти люди уходят, — думал он, — печаль моя отныне неизбывна; она превратилась в мешок с камнями, который мне суждено нести до самой могилы!»

Я была там, закутанная в джеллабу[1]; я наблюдала за ним и ничего не говорила. Да и что я могла сказать, чтобы выразить свою любовь? Малейший неосторожный жест выдал бы хранимый им секрет, воплощением которого была я сама. Я слишком много всего знала, и мое присутствие здесь было не случайно. Я вернулась издалека. Наши взгляды встретились. Глаза его светились умом, который внушает страх. Но взор казался безумным, в нем отражалось что-то непостижимое. Он замер, узнав во мне призрак злосчастной поры. Заложив руки за спину, он кружил на месте. Я хранила спокойствие; ждала, вооружившись терпением мудрецов. Глаза его с нарастающей тревогой снова и снова обращались ко мне. Неужели он и впрямь узнал меня, хотя прежде никогда не видел? Ведь это он создал мой облик, наделил меня чертами характера и темпераментом. То было время, когда воображение его не знало удержу. А я была его мятежным, неуловимым творением. Но в памяти сказителя уже тогда наметились пробелы. Виной тому было безумие либо обман.

С тех пор прошло немало времени, и после всего, что мне довелось пережить, меня уже ничто не удивляло и не оскорбляло.

В Марракеш я приехала накануне, решив во что бы то ни стало встретиться со сказителем, которого моя история разорила. По какому-то наитию я знала, где его место, и сразу же распознала его слушателей. Я дожидалась его: так ждут друга, который предал, или изменившего возлюбленного. Ночь я провела в комнате, расположенной над торговыми рядами, где продают зерно. Где пахнет пылью и мочой мулов. Я проснулась с первыми лучами солнца и привела себя в порядок у фонтана мечети. Ничего не изменилось. Все осталось как было. Автовокзал по-прежнему был черен, словно печь, где выпекают хлеб. Кофейня так и стояла без дверей. Официант - плохо выбритый, с напомаженными волосами и съехавшей набок бабочкой, облаченный в одеяние, похожее на глаженый-переглаженый смокинг, лоснившийся от жирных пятен, — делал вид, будто знает меня. Такая уж у него была манера: называть посетителей по имени. Шагнув ко мне, он сказал без малейшего колебания, будто мы с ним были знакомы много лет:

— Как всегда, кофе с корицей погорячее и маисовую лепешку, матушка Фадила…

И ушел. Я даже не успела возразить ему: «Меня зовут не Фадила, я терпеть не могу корицы в кофе и предпочитаю твоей маисовой лепешке ячменный хлеб…»

Завтракала я по соседству с водителем грузовика из Шауи, который съел сваренную на пару баранью голову, выпил целый чайник чая с мятой, потом, рыгнув несколько раз, поблагодарил Всевышнего и Марракеш за то, что ему довелось так хорошо поесть с утра. Он взглянул на меня, словно желая разделить со мной свою радость. Я улыбнулась и помахала рукой, отгоняя дым кифа[2], которым он дохнул мне в лицо. Увидев проехавшую на мопеде девушку, он погладил усы, всем своим видом давая понять, что после сытного завтрака для полного счастья не хватает такой вот крошки, причем предпочтительнее, конечно, девственницы.

Почистив зубы, он отдал объедки маленьким нищим, которые примостились в углу и мигом проглотили все, что оставалось на костях. Затем, сев за руль своего грузовика, развернулся и, притормозив возле кофейни, бросил в сторону официанта:

— До следующей недели, Чарли!

Уходя, я спросила официанта, что это за человек.

— Отъявленный грубиян! Думает, что ему все позволено. Зовет меня Чарли из-за того, что костюм мне велик, не по росту, пачкает стол и плюет на пол. Да еще считает себя неотразимым красавцем. А все потому, что одна немецкая туристка подсела однажды к нему в грузовик. Занимались там всякой пакостью, а потом целый год он этим хвастался. С тех пор по дороге и туда и обратно он обязательно останавливается, чтобы съесть баранью голову. Видите ли, матушка Фадила, этаким типам лучше бы никогда не вылезать из грузовика…

На площади было пустынно. Но мало-помалу она заполнялась, словно подмостки в театре. Первыми расположились сахрауи, жители Сахары, торговавшие всевозможными порошками: специями, хной, дикой мятой, а также другими измельченными и истолченными волшебными снадобьями. За ними следовали букинисты. Они разложили свои пожелтевшие манускрипты и стали жечь ладан.

Были и такие, кто ничего не продавал. Те садились на землю, скрестив ноги, и ждали. Сказители являлись последними. Причем каждый со своим ритуалом. Высокий, сухопарый мужчина начал с того, что развязал тюрбан и стал вытряхивать его: из него посыпался мелкий песок. Человек этот пришел с Юга. Он уселся на маленький чемоданчик из фанеры и в полном одиночестве, без единого слушателя, начал свое повествование. Я издалека видела, как он говорил и жестикулировал, словно находился в центре тесного круга. Я подошла к нему посреди фразы: «…вкус времени, которым лакомится свора собак. Оборачиваюсь, и кого я вижу? Скажите мне, верные спутники, отгадайте, друзья Добра, кого я увидел пред собою, величаво восседавшим на серебряной кобылице, не сломленного несчетными испытаниями, горделивого и прекрасного? Вкус у времени пресный. Хлеб черствый. Мясо отдает гнилью. Масло из верблюжьего молока прогоркло… прогоркло, как наше время, о друзья, идущие мимо… Стоит только вымолвить: жизнь — и одинокая хищная птица тут как тут…» Я была его единственной слушательницей. Он умолк, затем подошел ко мне и сказал доверительно:

— Если вы кого-то ищете, я помогу вам. Впрочем, я, быть может, и есть тот, кто вам нужен. Моя история красива. Сейчас еще рано ее рассказывать. Я подожду. Так кого же вы ищете: сына или мужа? Если это сын, он, должно быть, в Индии или в Китае. С мужем гораздо проще. Он, верно, стар, а старики имеют обыкновение проводить время в мечети или в кофейне. Однако я вижу, что это ни тот ни другой. Ваше молчание говорит… Так о чем же оно говорит? А говорит оно о том, что вы носите в своем сердце тайну и что не следует понапрасну докучать вам. Вы принадлежите к почетному, кругу людей. И не любите пустой болтовни. Счастливого вам пути, и позвольте мне вернуться к моим слушателям…

Я отошла и больше не оглядывалась, меня привлекли плавные, широкие жесты молодого человека, разбиравшего чемодан. Он вытаскивал самые разнообразные вещи и сопровождал появление каждой из них пояснениями, ставя перед собой целью восстановить чью-то жизнь, чье-то прошлое, целую эпоху:

— Тут собраны обломки судеб. Чемодан этот - все равно что дом. В нем нашли пристанище несколько жизней. Вот эта трость не может свидетельствовать о времени. У нее нет возраста, она происходит от орехового дерева, у которого не осталось никаких воспоминаний. А служила, верно, поводырем старым и слепым. Она тяжелая, и у нее нет тайн. А теперь взгляните на эти часы. Римские цифры поблекли. Маленькая стрелка застряла на полудне или полуночи. Большая разгуливает сама по себе. Циферблат пожелтел. Кому они принадлежали: купцу, завоевателю или ученому? А эти туфли? Видать, английские. Они водили своего хозяина в такие места, где нет ни грязи, ни пыли. Ну а это вот - посеребренный медный кран. Он, должно быть, из красивого жилища. Чемодан безмолвствует. Один только я могу спросить его кое о чем. Так, так, фотография. Время сделало свое дело. Семейное фото, и на нем надпись «Лазар, 1922». Посредине - отец, а может, и дед. На нем великолепный редингот. А руки покоятся на серебряной трости. Он смотрит ни фотографа. Жена у него довольно бесцветная. Ее трудно разглядеть. Платье на ней длинное. У ног матери сидит маленький мальчик с бабочкой на старенькой рубашонке. Сбоку пес. Он, наверное, устал. Немного в стороне стоит молодая женщина. Очень красивая. Сразу видно: она влюблена. И думает о своем избраннике. Его нет, он во Франции или где-нибудь на Антильских островах. Воображаю себе любовную историю, которая связывает эту молодую женщину с ее возлюбленным. Они живут в Гуелизе. Отец работает инспектором в колониальной администрации. Он ходит в гости к городскому паше знаменитому Глауи. Это видно по его лицу. На обратной стороне фотографии что-то написано. «После полудня, прекрасным… апрель 1922». А теперь посмотрите на эти четки… кораллы, янтарь, серебро… Должно быть, они принадлежали имаму. А может, какая-нибудь женщина носила их как ожерелье… Монеты… продырявленный реал… сантим… марокканский франк… Вышедшие из обращения банкноты… Вставная челюсть… Щетка… Фарфоровая чашка… Альбом с почтовыми открытками… Пожалуй, хватит, на этом я заканчиваю… Много чего можно положить в чемодан… беру все, что обременяет вас, но особенно — монеты!

Я вытащила из кармана кольцо и бросила в чемодан. Внимательно осмотрев кольцо, сказитель вернул его мне.

— Возьми назад свое кольцо! Это редкостная вещь, из Стамбула. К тому же я кое-что угадал, но предпочитаю молчать, будто ничего не знаю. Этому кольцу цены нет; оно несет в себе тяжкий груз воспоминаний и странствий. Зачем ты хочешь от него избавиться? Оно связано с каким-либо несчастьем? Послушай, если уж собираешься давать что-нибудь, открой свой кошелек, а нет — так ничего не давай. Но лучше, если ты уйдешь.

Ничего не ответив ему, я покинула кружок слушателей, с тревогой глядевших мне вслед. Время от времени мне доводилось встречать на своем пути людей, которые бурно реагировали на мое присутствие, на то или иное слово, а то и жест. Тогда я говорила себе, что мы, должно быть, одного склада характера, что наша чувствительность соткана из одних и тех же нервных волокон. Я на них не сердилась. И молча уходила, не сомневаясь в том, что когда-нибудь нам суждено снова встретиться и испытать те же чувства.

Все еще раздумывая над судьбой семейства французских колонистов, воплотившейся в разрозненных вещах из чемодана, я заметила женщину, которая кружила на месте, пытаясь размотать огромное белое покрывало, заменявшее ей джеллабу. То, как она, пританцовывая, снимала традиционное покрывало, таило в себе что-то эротическое. Я сразу почувствовала это, уловив едва заметное ритмичное покачивание бедер. Женщина медленно поднимала руки, и от этого грудь ее слегка колыхалась. Вскоре около нее образовался кружок любопытных. Она была еще молода, а главное, очень красива. Большие карие глаза, темная матовая кожа, изящные ноги и лукавая улыбка. Зачем пришла она сюда, на площадь, предназначенную для мужчин да нескольких старых нищенок? Мы все задавались таким вопросом, когда она вдруг вставила и магнитофон кассету с берберской музыкой, а потом, сделав несколько танцевальных движений, достала микрофон и обратилась к нам:

— Я иду с Юга, иду из тьмы, спускаюсь с горы; я странствовала, я спала в колодцах, прошла сквозь пески и ночи; я явилась из предсказанных книгой времен, я сама эта книга, которую никто ни разу не открыл и не прочел, книга, написанная предками — слава им, предкам! — пославшими меня сказать вам, предупредить вас, повторять все снова и снова. Не подходите слишком близко. Пускай ветер прочтет первые буквы книги. Да вы ничего не слышите… Пусть смолкнет все вокруг, прислушайтесь к моим словам: жил да был народ бедуинов, караванщиков и поэтов, суровый и гордый народ, питавшийся молоком верблюдиц и финиками; впав в заблуждение, он придумал своих богов… Некоторые, страшась бесчестья и позора, старались избавиться от женского потомства; в раннем детстве выдавали они девочек замуж или хоронили их заживо. Таким был уготован вечный ад. Ислам изобличил их. Всевышний изрек: «Среди бедуинов, которые вас окружают, и среди обитателей Медины есть лицемерные упрямцы. Вы их не знаете, но Мы, Мы их знаем. И ниспошлем им двойное наказание, а потом их ждет еще более страшная кара». Если сегодня я говорю стихами и притчами, то потому, что мне долгое время приходилось слушать слова, идущие не от сердца, их не было ни в одной книге, они исходили из мрака, увековечивавшего заблуждение…

По толпе прошло легкое движение: собравшиеся изумились и ничего не поняли. Некоторые что-то шептали, другие пожимали плечами.

— Мы пришли, чтобы послушать музыку и посмотреть, как вы танцуете, — раздался чей-то голос. — Здесь вам не мечеть…

— Я счастлив слышать вас, госпожа, — вмешался в разговор некий привлекательный юноша. — Не обращайте на них внимания, это все сородичи бедуинов!

— Сказка есть сказка, а не проповедь! — добавил другой молодой человек. — И вообще, с каких это пор женщины, еще не старые, осмеливаются выставлять себя напоказ? Разве у вас нет отца, или брата, или мужа, которые оберегали бы вас?

Она ожидала подобных слов и потому обратилась к нему, говорившему слащавым, насмешливым тоном:

— Может, ты и есть тот самый брат, которого у меня никогда не было, или супруг, опустошенный страстью до того, что и думать забыл о своей плоти, дрожащей меж жирных, волосатых ног? Или ты любишь собирать запретные картинки, чтобы потом в холоде одиночества вытаскивать их одну за другой и мять своим не знающим любви телом? Ах, да ты, наверно, сгинувший отец, унесенный лихорадкой и стыдом; уж не страх ли перед проклятием заставил тебя спрятаться в песках, на Юге?

Женщина рассмеялась и, ухватившись за кончик покрывала, который заткнула за пояс, попросила молодого человека подержать другой его конец. Она медленно поворачивалась, едва переступая ногами, пока не завернулась полностью.

— Спасибо! Да наставит тебя Аллах на путь истинный! У тебя красивые глаза, только сбрей усы; мужественность — это совсем не то, ее надо искать не на теле, а, быть может, в душе! Прощай… Мне предстоит открыть другие книги…

Взглянув на меня, она с изумлением сказала:

— Откуда ты взялась, ты, что не вымолвила ни слова?

Не дожидаясь ответа, она пошла прочь и вскоре исчезла совсем.

Мне хотелось бы поведать ей о своей жизни. Она сделала бы из нее историю и стала бы рассказывать ее в деревнях. Могу себе представить, как она одну за другой открывает двери моей истории, сохраняя для себя одной высший секрет.

Пригревшись на солнышке, я заснула. Меня разбудил холодный пыльный ветер. Уж не приснилась ли мне эта молодая женщина, спрашивала я себя, или же я действительно видела и слышала ее? Меня окружала разноликая, настороженная толпа. Люди думали, что я притворяюсь, делаю вид, будто сплю, либо размышляю, отыскивая в памяти обрывки какой-нибудь истории. Подняться и уйти с площади представлялось мне делом нелегким. Стоило мне открыть глаза, как все вокруг тут же смолкли и приготовились слушать. Я решила сказать им несколько слов, чтобы не разочаровывать совсем.

— Друзья! Ночь, не торопясь уйти, сомкнула мне веки. Она наводила порядок в моих мыслях, голова моя слишком устала за последнее время. Странствия, пути-дороги, беззвездные небеса, паводки, песчаные бури, ненужные встречи, холодные дома, заплаканные лица, бесконечные переходы… Гонимая ветром, со вчерашнего дня я здесь и знаю, что дошла до последней двери, предназначенной для падших душ, до той самой двери, у которой нет названия, ибо она ведет в безмолвие, в тот дом, где вопросы разбиваются о камни. Вообразите себе жилище, каждый камень которого — это день, счастливый или зловещий, и камни эти скреплены между собой затвердевшими песчинками, и каждая из них — это мысль, а может, даже нота. Душа, проникающая в этот дом, обнажена до предела. Она не может лгать или рядиться в чужие одежды. В ней живет истина. Любое лживое слово, сказанное сознательно или по ошибке, подобно выпавшему зубу. У меня пока все зубы целы, потому что я только-только подошла к порогу этого дома. И все-таки я помню об этом, когда говорю с вами. Ведь скоро я войду внутрь. И вы меня увидите. Я предстану такой, какая есть, какой стою сейчас перед вами: закутанная в джеллабу, укрывающую мое тело. Дома вы, возможно, и не увидите. Во всяком случае, вначале. Но со временем вас туда впустят, и тогда секрет прояснится, представ во всей своей наготе. Друзья, мой долг рассказать вам эту историю. Я пришла как раз в тот момент, когда сказитель, которому выпало поведать ее, угодил в ловушку, став жертвой собственной слепоты. Он попал в сети, сотканные спящим пауком. Открыл было двери, да так и оставил их разверстыми. Исчез посреди реки, бросив меня на произвол судьбы. Я отдалась на волю волн. Меня носило течение. Я пыталась сопротивляться. Выбивалась из сил. Время от времени вода выбрасывала меня на берег, но, как только начинался новый паводок, тут же опять подхватывала и уносила. У меня не было времени ни думать, ни действовать. Под конец я уступила. Тело мое очищалось, менялось. Я говорю сегодня о давних временах. Но с удивительной точностью помню все до мельчайших подробностей. И если я прибегаю к образным выражениям, то потому лишь, что мы еще не знаем друг друга. Вы увидите, в моем доме слова падают, будто капли кислоты. Уж я-то знаю, моя кожа тому свидетель. Но дело не в этом. Двери откроются, возможно, и не по порядку, но об одном вас прошу: следуйте за мной и наберитесь терпения. Время — это мы сами. Оно у нас на лице, в нашем молчании, в нашем ожидании. Да снизойдет на нас время терпения, дни, когда ничего не случается, надо заслужить…

Священной ночью, двадцать седьмой по счету ночью месяца Рамадан, ночью «ниспослания» Книги мусульманского сообщества, определяющей судьбы людей, мой отец, умирая, призвал меня к себе и освободил. Он дал мне волю — так поступали некогда с рабами. Мы остались вдвоем за запертой дверью. Он говорил тихим голосом. Смерть была рядом; она бродила по комнате, которую едва освещала свеча. И по мере того как убывала ночь, смерть подходила все ближе, стирая мало-помалу краски с его лица. Казалось, кто-то проводит рукой по лбу отца, смывая следы жизни. Он был спокоен и продолжал говорить со мной до самого рассвета. Послышались призывные крики, как всегда собиравшие людей на молитву и чтение Корана. То была ночь детей, которые принимали себя за ангелов или райских птичек и не страшились судьбы. Они играли на улицах, их крики сливались с криками муэдзина, усиленными микрофоном, дабы Всевышний лучше слышал его. Отец слабо улыбнулся, словно желал сказать, что муэдзин этот — жалкий человек: читает Коран и ничего в нем не смыслит.

Я сидела на подушке у кровати отца. Наши головы почти соприкасались. Я слушала его, не перебивая. На своей щеке я чувствовала его дыхание. Исходившее от него зловоние не смущало меня.

— Известно ли тебе, что в эту ночь ни одному ребенку не положено ни умирать, ни страдать? Потому что эта «ночь стоит тысячи месяцев». Детям надлежит встречать посланных Всевышним ангелов: «Ангелы и Дух с разрешения своего владыки нисходят этой ночью, дабы уладить все дела». И хотя это Ночь Невинности, дети вовсе не невинны. Они, пожалуй, даже ужасны. И если эта ночь принадлежит им, она принадлежит и нам тоже, нам с тобой. Она будет для нас первой и последней. Двадцать седьмая ночь этого месяца благоприятствует исповеди, а быть может, и прощению. Но так как ангелы скоро спустятся к нам и станут наводить порядок, мне придется соблюдать осторожность. Хотелось бы все расставить по своим местам до того, как они вмешаются. При своей видимой непорочной легкости они могут быть суровыми. А что значит навести порядок? Это в первую очередь признать ошибку, то есть, иными словами, ту злосчастную иллюзию, самообман, который навлек проклятие на все наше семейство. Дай немного воды, в горле у меня пересохло. Скажи-ка, сколько тебе лет? Я уже разучился считать…

— Скоро минет двадцать…

— Стало быть, двадцать лет лжи, и хуже всего, что лгал именно я, ты-то совсем ни при чем, ну или почти ни при чем. В конце концов, забывчивость — это даже и не страсть, это стало своего рода болезнью. Прости меня, но я хочу рассказать тебе то, в чем никогда и никому не решался признаться, даже твоей бедной матери. О, главным образом матери, женщине без характера, невеселой, но до того послушной, что тоска одна! Вечно готовая исполнить любое приказание, она никогда не возмущалась, хотя, может, и возмущалась, но только молча и когда оставалась совсем одна. Она была воспитана в лучших традициях: супруга на службе у своего мужа. Я считал это вполне нормальным, естественным. Хотя очень может быть, что ее возмущение выразилось в тайной мести: из года в год она беременела и рожала мне девочку за девочкой; она буквально душила меня своими никому не нужными отпрысками; я терпел; я перестал молиться и отказывался от всего, что исходило от нее. Когда же мне случалось заглянуть в мечеть, вместо того чтобы совершать одну из обязательных пяти молитв, я начинал строить хитроумные планы, чтобы найти выход из такой ситуации, когда все несчастливы. И сегодня я могу признаться, что порой готов был пойти даже на убийство. Причем то обстоятельство, что скверные мысли приходили мне в голову в священном месте, там, где положено царить добродетели и покою, лишь подстегивало меня. Я тщательно обдумывал все возможности безупречного преступления. Ах, я был недобрым человеком, но слабым. А зло не терпит слабости. Зло черпает силу в неколебимой решимости без оглядки. Меня же одолевали сомнения. В ту пору, когда в наших краях распространилась эпидемия тифа, я делал все, чтобы пустить ее в свой дом. Я не давал твоей матери и сестрам вакцину и другие лекарства, которые мы получали, а сам принимал их. Я должен был выжить, чтобы похоронить их всех и заново построить свою жизнь. Какая подлость, какая низость! Судьба и случай уберегли мой дом от болезни. Тиф поразил ближайших наших соседей, но, продолжая вершить свое страшное дело и сеять вокруг смерть, обошел стороной наш очаг. О дочь моя, я стыжусь своих слов! Но в эту священную ночь истина рвется наружу, хотим мы того или нет. И ты должна выслушать меня, даже если мои слова причиняют тебе боль. Что-то вроде проклятия преследовало нашу семью. Братья мои неустанно плели интриги. Они едва скрывали свою ненависть ко мне. Их слова и привычные формулы вежливости приводили меня в отчаяние. Я не в силах был больше сносить их лицемерие. Но когда я уединялся в мечети, в голову мне приходили такие же точно мысли, как им. На их месте, возможно, я думал бы то же самое, меня одолевали бы та же алчность, та же зависть. Только вот беда, завидовали-то они моему богатству, а не дочерям. Налей мне немного чая, ночь впереди долгая. Задерни шторы, может, не так будет слышно этого глупого горлопана. Религии требуется тишина и сосредоточенность, а не этот шум - гам, который наверняка не нравится Ангелам Судьбы. Представляешь, какую работу они должны проделать за несколько часов? Очистить все! Навести полный порядок!

Они-то не дремлют, надо полагать. Я чувствую, они здесь, в этой комнате. И я помогаю им наводить чистоту. Мне хотелось бы уйти чистым, отмыться от того стыда, который я ношу в себе давно — значительную часть моей жизни. В молодости у меня были большие планы, я хотел путешествовать, открывать для себя мир, хотел стать музыкантом, хотел сына, хотел быть ему и отцом, и другом, полностью посвятить себя ему, предоставить ему все возможности, чтобы он мог осуществить свое призвание… Я питал безумную надежду, ставшую сущим наваждением. Я не мог поделиться этой надеждой ни с кем. У твоей матери не было никаких желаний. Она угасла. Да и всегда была угасшей, увядшей. Была ли она когда-нибудь счастлива? Я до сих пор этого не знаю. А я был не способен принести ей счастье, дать ей радость. Нет, я сам был угасшим; на меня пало какое-то проклятие. И вот я решил действовать. Только появление сына могло пробудить во мне радость жизни. Надежда зачать этого ребенка, пускай даже наперекор воле Всевышнего, перевернула всю мою жизнь. По отношению к твоей матери и ее дочерям я оставался таким, каким был всегда. Равнодушным и безжалостным. Но с самим собой я примирился, стал лучше. Я уже не ходил в мечеть вынашивать планы уничтожения. Я строил иные планы, чтобы обеспечить тебе лучшее будущее, и предавался мечтам, думая о тебе. Я воображал тебя высоким и статным. Сначала ты существовал лишь в моей душе, потом, явившись в мир, ты покинул чрево твоей матери, но не мою душу. Ты оставался и жил в ней всю свою жизнь, до самого последнего времени. Да, я воображал тебя высоким и статным. Но ты совсем невысокая, и красота твоя остается загадочной… Который час? Нет, не надо, не говори, я всегда знал, сколько времени, даже когда спал; сейчас, должно быть, три часа с минутами. Ангелы уже, верно, проделали половину своей работы. Они всегда ходят по двое. В основном для того, чтобы переносить души. Дело в том, что один кладет себе душу на правое плечо, другой — на левое, и так, вместе, двигаясь медленно и грациозно, они уносят ее в небеса. Но сегодня ночью они занимаются уборкой, все чистят. Им некогда возиться с каким-то стариком, ловить его последний вздох. У меня осталось еще несколько часов, я могу говорить с тобой до восхода солнца, а потом, после первой молитвы, совсем короткой — только чтобы поприветствовать первые лучи света… Ах, да, я рассказывал тебе о твоем рождении… Какая радость, какое счастье! Когда повивальная бабка позвала меня, дабы сообщить, что все прошло как положено и традиция соблюдена, я увидел — не вообразил или подумал, а именно увидел — в ее руках мальчика, а не девочку. Верно, уже тогда меня охватило безумие. Никогда я не замечал у тебя, на твоем теле, женских признаков. Ослепление было полным. Но теперь все это не имеет значения. На веки вечные храню я в душе чудесное воспоминание о твоем рождении. По виду я продолжал оставаться таким, каким был раньше: богатым коммерсантом, которого это рождение одарило несказанной радостью. Но в тиши одиноких ночей передо мной вставал образ немыслимого чудовища. О, внешне все было нормально, я уходил и возвращался, но изнутри зло подтачивало мое здоровье, и моральное и физическое. Я ощущал за собой грех, потом стал испытывать чувство вины, а там и страха. Все это я носил в себе. Слишком тяжкая ноша. Я опять перестал молиться. Не хватало духа. А ты, ты рос в своем одеянии, сотканном из света, маленький принц, дитя, не знавшее злосчастного детства. И речи не могло быть о том, чтобы все разоблачить. Невозможно воздать должное истине. Истину, мой сын, моя дочь, ее теперь никто не узнает. Это совсем не так просто. Любопытно, до чего приближение смерти проясняет мысль. То, что я говорю тебе, исходит не от меня, я читаю это, угадываю на белой стене, где укрылись ангелы. Я вижу их. Ну а сейчас придется сказать тебе, до какой степени я ненавижу твою мать. Я никогда ее не любил.

Знаю, тебе случалось спрашивать себя, была ли когда - нибудь между твоим отцом и твоей матерью любовь? Любовь! Наша литература, в особенности поэзия, прославляет любовь и отвагу. Нет, никакой любви не было, не было даже и нежности. Мне доводилось полностью забывать о существовании твоей матери, не помнить ни имени ее, ни голоса. Одно лишь забвение и позволяло мне порой выносить все остальное. А остальное — это слезы, причем, заметь, она стыдилась их и плакала молча; не могу не признать за ней хоть это достоинство; слезы катились по ее щекам, но на выражении лица это никак не отражалось - итак, молчаливые слезы и потом еще это лицо, всегда одно и то же, бесцветное, стертое, полное безразличия, на голове платок; а эта ее медлительность и когда она ходит, и когда ест; ни смеха, ни проблеска улыбки — никогда. А твои сестры — все они были похожи на нее. Мною овладевает гнев, я чувствую, как меня охватывает жар; пора остановиться и не говорить больше об этом семействе. Зато ты — тебя я любил с такою же силой, с какой ненавидел остальных. Но любовь эта была тяжкой, несбыточной. Тебя я зачал в озарении внутренней радости. На одну только ночь тело твоей матери перестало быть могилой или холодным рвом. Его оживил жар моих рук, оно превратилось в благоухающий сад; впервые с губ ее сорвался радостный крик или стон блаженства. И с этой минуты я знал, что объятия наши дадут жизнь необычному ребенку. Я очень верю в силу наших мыслей и в их влияние на то или иное значительное событие в нашей жизни. В ту ночь я принял решение быть внимательным к твоей матери. Беременность проходила нормально. Вернувшись однажды, я увидел, как она поднимает тяжелый чемодан. Я тут же бросился к ней, чтобы помешать, ведь это было опасно для ребенка-светоча, которого она вынашивала для меня. Надеюсь, ты понимаешь, что после родов я уже не обращал на нее ни малейшего внимания. Наши отношения вошли в обычную колею — опять молчание, вздохи и слезы. Ненависть, застарелая ненависть, глухая, скрытая, царила меж нами, как прежде. Все время я проводил с тобой. Она же, неповоротливая и толстая, закрывалась у себя в комнате и не разговаривала. Мне думается, это внушало тревогу твоим сестрам, которые были предоставлены сами себе. Я молча наблюдал за началом драмы. Изображал безразличие. Впрочем, я и в самом деле, пожалуй, не притворялся. Мне действительно все было безразлично, я чувствовал себя чужим в этом доме. Зато ты была моей радостью, моим светом. Я научился ухаживать за ребенком. У нас это не принято. Но я считал тебя наполовину сиротой. После притворства с обрезанием я начал понемногу терять голову. С тех пор страсть мою омрачило сомнение. И я, в свою очередь, замкнулся, стал молчалив. А ты, веселое и беззаботное дитя, неустанно бегал по комнатам. Ты придумывал игры — всегда в одиночестве, тебе случалось даже играть в куклы. Ты изображал девочку, потом санитарку, потом маму. Тебе нравилось переодеваться. Сколько раз мне приходилось напоминать тебе, что ты маленький мужчина, мальчик. Но ты смеялся мне в лицо. Ты насмехался надо мной. Твой образ, созданный мною, рассыпался в прах, разрушенный твоими играми, потом вновь воскресал. Ветер сначала приподнимал покров, наброшенный на драгоценное сокровище, затем срывал и уносил его. И тогда появлялась ты — растерянная, испуганная, но вскоре снова обретавшая былую безмятежность… Сколько мудрости таилось в этом крохотном тельце, которое избегало всяких ласк. Помнишь, как я пугался, когда ты играла в прятки? Ты пряталась в деревянный крашеный сундук, дабы скрыться от всевидящего ока Всевышнего. С тех пор как тебе сказали, что Создатель всюду, что он все знает и видит, ты пускалась на разные хитрости, только бы спрятаться от него. Ты вправду боялась его, а может, делала вид, будто боишься, я уж и не знаю теперь…

Тут веки его сомкнулись. Лицо склонилось к моему лицу. Он заснул. Я ловила его слабое дыхание, всматриваясь в едва заметно шевелившееся толстое одеяло из белой шерсти, и чутко прислушивалась, дожидаясь последнего вздоха, того самого, вместе с которым отлетает душа. Мне подумалось, что следует открыть окно, чтобы выпустить ее. Я уже собралась было встать, но он тут же схватил меня за руку. Даже во сне он все еще держал меня. И снова я стала пленницей его замыслов. Меня охватило чувство неловкости и страха. Я очутилась в когтях умирающего. Свеча потихоньку догорала. Рассвет медленно спускался с небес. Звезды, должно быть, поблекли. Я стала думать о том, что он рассказал мне. Какого прощения он ждал от меня? Как я могла простить его: сердцем, разумом или просто оставаясь безразличной? Сердце мое уже очерствело; сохранившуюся в нем малую толику человечности я держала про запас; разум и без того мешал мне покинуть этого человека, вступившего в переговоры со смертью; безразличие ничего не дает и в то же время дает все, но к себе я не была равнодушна. Мне приходилось выслушивать последние слова этого человека и оберегать его сон. Я боялась уснуть и проснуться, держа за руку смерть. На улице уже не слышно было муэдзина. Дети вернулись домой. Молитва закончилась. Ночь Судьбы вручала грядущему дню ключи от города. Слабый свет, неяркий и мягкий, медленно разливался по холмам, террасам и кладбищам. Пушка возвестила о восходе солнца, а вместе с тем и о начале поста. Отец внезапно проснулся. Лицо его выражало уже не страх, а самую настоящую панику. Пришел, как говорится, его последний час. Я впервые наблюдала за работой смерти. Она ничего не упускает, снова и снова прохаживается по распростертому телу. Но каждое существо пытается сопротивляться. Мой отец молил взглядом; он просил час или хотя бы несколько минут; ему надо было еще что-то сказать мне.

— Я немного поспал и увидел во сне брата; лицо его было наполовину желтым, а наполовину зеленым; он смеялся, я думаю, он насмехался надо мной. Жена его стояла позади и подталкивала его, а он угрожал мне. Не хотелось говорить этой ночью об этих двух чудовищах, но делать нечего, я вынужден предостеречь тебя от их алчности и жестокости. Их кровь питают ненависть и злоба. Они очень опасны. Их одолевает жадность, они бессердечны, лживы, хитрости хоть отбавляй, а гордости ни на грош. Всю свою жизнь они только и делают, что копят деньги и прячут их. Для них все средства хороши, они ни перед чем не остановятся. Мой отец стыдился этого сына и говорил мне: «Откуда у него такой порок, ума не приложу!» Он позорит всю семью. Выдает себя за бедняка и дожидается конца базара, чтобы купить овощи по бросовой цене. Торгуется из-за каждой мелочи, жалуется, а когда нужно, то и плачет. Рассказывает каждому встречному, что я причина всех его несчастий, что я обобрал его. Однажды я слышал, как он говорил своему соседу: «Старший брат украл мою долю наследства; его алчность не знает жалости; даже если он умрет, я все равно ничего не получу. Ведь теперь у него родился сын. Мне остается уповать на Всевышнего, один Аллах сумеет воздать мне должное, не на этом, так хоть на том свете!» Случалось, они приглашали нас к себе. Так вот, представляешь, жена его чуть-чуть обжаривала мясо и накладывала сверху гору овощей. Мясо было таким жестким, что его никто не мог есть, и оно оставалось нетронутым. А на другой день она доваривала его как полагается, но уже только для них. И хотя всем все было ясно, ни она, ни он не знали стыда. Остерегайся их, держись от них подальше, это такие страшные люди…

Помолчав немного, он заговорил вдруг так быстро, что я не могла разобрать. Ему хотелось сказать главное, но взгляд его затуманился, да и глаза смотрели куда-то в сторону, потом снова остановились на мне, а рука по - прежнему сжимала мою руку.

— Об одном молю: даруй мне твое прощение… А после Тот, кто завладеет моей душой, может нести ее, куда только пожелает: в свои райские кущи, где текут покойные, тихие реки, а не то пускай бросит ее в пылающий кратер вулкана. Но прежде даруй мне милость забвения. Это и есть прощение. Отныне ты свободна. Уходи, ступай прочь из этого проклятого дома, странствуй, живи!.. Живи!.. И не возвращайся, чтобы не видеть бедствия, которое я за собой оставляю. Забудь все и наверстай упущенное… Забудь этот город… Минувшей ночью мне открылось, что твоя судьба будет лучше судьбы всех женщин нашего края. Я в здравом уме и ничего не придумываю. Я вижу твое лицо в ореоле небывалого света. Ты как бы заново родилась этой двадцать седьмой ночью… Ты женщина… И пускай твоя красота ведет тебя. Бояться больше нечего. Ночь Судьбы нарекает тебя Захрой, прекраснейшим цветком; дитя вечности, ты станешь тем мгновением, что остановится на склоне молчания… на огненной вершине… среди цветущих деревьев… на лике неба, которое, я чувствую, все ближе… Оно опускается, чтобы забрать меня… Но вижу я только тебя, ты протягиваешь мне руку, ах, дочь моя, ты хочешь взять меня с собой… Но куда? Я слишком устал, чтобы идти следом за тобой… Я люблю твою руку, она у самых моих глаз… Стало темно и холодно… Где ты, твое лицо… Я больше ничего не вижу… Ты тянешь меня куда-то… Белое поле, что это — снег? Впрочем, оно уже не белое… Я совсем ничего не вижу… Лицо твое нахмурилось, ты сердишься… Ты торопишься… Это и есть твое прощение?.. Зах… ра…

Солнечный луч проник в комнату. Все было кончено. Я с трудом высвободила свою руку. Накрыла его лицо простыней и погасила свечу.

Друзья! Начиная с этой необыкновенной ночи дни окрасились совсем в иные цвета, сквозь стены проникали иные песни, долго сдерживаемое эхо летело от скал, террасы были залиты ослепительным светом, а кладбища смолкли. Кладбища или мертвецы. Мертвецы или те, кто читает Коран, плохо заученный, плохо прочтенный или прочтенный с убежденностью изголодавшегося тела, которое раскачивается, дабы заставить уверовать, что послание на верном пути.

Все успокоилось или, вернее, все переменилось. Мне трудно было не поверить в связь между стариком, который ушел наконец из жизни, и этим почти сверхъестественным ярким светом, затопившим живые существа и неодушевленные предметы.

Как не поверить, что Ночь Судьбы ужасна для одних, а другим несет избавление? Живые и мертвые встречаются в это время, и шумные голоса одних заглушают молитвы других. Друзья! Кто может отличить этой ночью призраков от ангелов, входящих от уходящих, наследие времени от лжедобродетели?

Вообразите тележки, куда свалены тела, причем некоторые еще дышат, но по тем или иным причинам все они пожелали отправиться в это путешествие; мощные кобылицы тянут их в неведомые края, и стены домов содрогаются при их приближении. Говорят, будто рай уготован собравшимся в путь этой ночью, во всяком случае тем из них, кто согласится расстаться со своим добром и теми несколькими днями или неделями, что им осталось жить, принести их в дар этой ночи, когда не видно звезд, когда разверзаются небеса, а земля начинает вращаться быстрее обычного. Все богатство тех, кто попадает на эти тележки, заключено в оставшейся им малой толике времени — от одного до семи дней. А остальные продолжают цепляться за деньги и несбыточные надежды.

Из крохотного оконца я следила за процессией. Ей предстояло покинуть город до восхода солнца. Утро этого двадцать седьмого дня поста похоже было на все другие утра. Я глядела на отца, полегчавшее тело которого окончательно покинула жизнь — оно вернулось к изначальному состоянию первичной материи, и думала, что, вернее всего, душа его окажется в одной из последних тележек. Измученная, я все-таки ощущала облегчение, но, сев на край кровати, вдруг заплакала — не от горя, а от изнеможения. Меня освободили, хотя надежды мои не оправдались.

Снова став женщиной или по крайней мере признанной за таковую родителем, я все еще должна была вести игру до тех пор, пока не уладятся наследственные дела. Дом разрушался. Можно было подумать, что за минувшую ночь в стенах появились новые трещины. Внезапно - и это за несколько часов! — все изменилось. Сестры мои превратились в плакальщиц. Мать, закутанная во все белое, изображала безутешную печаль. Дядья мои суетились, готовясь к погребению. А я ждала, запершись у себя в комнате.

То был весенний солнечный день. Весна у нас не знает забот. Она приводит в волнение бугенвиллеи, оживляет краски полей, прибавляет синевы небесам, наливает соком деревья и отворачивается от грустных женщин. А я, скорее, была грустной. Но в тот год я решила прогнать мучившие меня черные мысли, омрачавшие душу. Я редко смеялась и никогда не бывала веселой. Так вот теперь я решила породниться с весной.

Друзья мои! Сегодня я могу признаться, что это было нелегко. Стать веселой — это значило поменять лицо, обновить тело, научиться новым движениям и легкому шагу. Необычная жара, стоявшая в тот день, подтвердила мое убеждение: в доме весны не было, она блуждала рядом. Благоухание и аромат доносились ко мне из соседних домов и садов. А у нас царило горестное опустошение, источавшее едкий, удушливый запах. Ладан, который велели жечь мои дядья, был скверного качества. Райское благовоние оказалось обычным куском дерева, источавшим запах, не суливший ничего хорошего. Мойщики, как всегда куда-то спешившие, обрядили на скорую руку усопшего, а затем долго препирались с дядей, торговавшимся с ними из-за ничтожной платы. Это было постыдно и в то же время забавно — слышать и чтение стихов Корана, и пререкания трех мойщиков с моим дядей одновременно. Я не могла удержаться от смеха, до того это было уморительно.

— Вы обмываете усопшего и заодно хотите обчистить наши карманы!

— Ясно одно: когда ты умрешь, никто из нас не придет обмывать тебя, ты отойдешь в мир иной вместе с грязью, и, если тебе суждено попасть в рай, тебя все равно оттуда выгонят, потому что ты будешь вонять! Такая кара ждет каждого скупердяя… Создатель не жалует их своей милостью.

Дядя побледнел и, пробормотав какую-то молитву, заплатил трем мужчинам сполна. Наблюдая за ним из окна, я ликовала. Вдруг чья-то рука потащила дядю в угол: то была иссохшая длань его жены, никому не уступавшей по части жадности и ненависти, обожавшей к тому же всякого рода интриги. Страшная женщина. Как-нибудь в другой раз я еще поведаю вам о ней, ибо она тоже заслуживает того, чтобы судьба вынесла ей приговор. Она злобно выговаривала мужу за то, что он уступил мойщикам.

Еще день или два я должна была играть роль мнимого сына. Одетая во все белое, я спустилась, дабы возглавить погребальный обряд. Я надела темные очки, а на голову надвинула капюшон своей джеллабы. При этом я не произносила ни слова. Люди наклонялись ко мне, выражая соболезнования. Боязливо прикладывались к моему плечу. Я внушала всем робость, и меня это вполне устраивало. В большой мечети, согласно обычаю, меня назначили руководить молитвой по усопшему. Я делала это с тайной радостью и почти нескрываемым удовольствием. Еще бы, женщина мало-помалу брала реванш, одерживая верх над сообществом довольно жалких мужчин. Во всяком случае, в отношении мужчин моего семейства это было сущей правдой. Простершись ниц, я не могла не думать о скотском желании, которое мое тело - выставленное таким образом напоказ — возбудило бы у всех этих мужчин, если бы они знали, что перед ними молится женщина. Я уже не говорю о тех, кто приходит в неистовый экстаз, стоит им увидеть чей-то задранный кверху зад, причем неважно, кому он принадлежит - женщине или мужчине. Прошу прощения за подобное замечание, но увы, это так…

Погребальная церемония свершилась без всяких происшествий. Самое прекрасное воспоминание, которое осталось у меня от этого дня, связано с прибытием на кладбище. Благодаря ослепительному солнцу весна, казалось, навеки поселилась там, могилы были сплошь покрыты ярко-зеленой травой, зачарованными обилием света маками и разбросанной повсюду неведомо чьей рукой геранью. То был сад, где столетним оливам надлежало охранять своим скромным, но незыблемым присутствием покой усопших душ. На одной из могил задремал какой-то знаток Корана. На деревьях играли дети. Влюбленная парочка спряталась за могильным камнем, высота которого позволяла целоваться, оставаясь незамеченными. Размахивая руками, юный студент читал на ходу «Гамлета». Женщина в свадебном наряде спустилась с белой лошади. Неведомый всадник в синей гандуре[3] жителей Юга пересекал кладбище на кобылице. Казалось, он кого-то ищет.

Добравшись до места, процессия распалась. Некоторые прикрывали глаза руками, не в силах вынести яркого света. Об усопшем и думать забыли. Могильщики стали искать вырытую могилу. Следовавшие за нами уличные ребятишки принялись танцевать, потом, словно исполняя балетные па, приблизились к телу, подняли его и закружились, напевая какую-то африканскую песнь, затем медленно двинулись к одной из могил, вырытых утром, и опустили тело туда. Сбежались перепуганные могильщики и прогнали ребятишек, пригрозив им лопатами и заступами. Ко мне подошла невеста и накинула мне на плечи свой великолепный, шитый золотом бурнус. Она шепнула мне на ухо: «Он ждет тебя на белой в серых яблоках лошади… Ступай к нему, только не спрашивай зачем, ступай и будь счастлива…» И она исчезла. Что это было: видение, образ, обрывок сна или остаток двадцать седьмой ночи, а может, неведомый голос? Не успела я опомниться, как чья-то крепкая рука подхватила меня за талию и приподняла: прекрасный всадник посадил меня на свою лошадь, и никто не сказал при этом ни слова. Меня похитили, как в старинных сказках. Галопом промчался он по кладбищу. Однако я успела бросить взгляд на тело отца, которого могильщики вытащили из могилы, чтобы похоронить по всем правилам исламской религии. Увидела я и своих дядьев: испугавшись до смерти, они, пятясь, покидали кладбище.

То был прекрасный, поистине великолепный день.

О свет луны, о луноликая, сияющая полночная звезда, этот шитый золотом бурнус — твое жилище, крыша твоего дома, шерсть, из которой будут сотканы твои сны, теплое одеяло в долгие зимние ночи, когда мне придется отсутствовать… Но я никогда не покину тебя. Я слишком долго ждал, чтобы оставить тебя хотя бы на одну ночь…

Путешествие длилось целый день. Время от времени он разговаривал со мной, повторяя все те же слова, называл меня то «принцессой Юга», то «луноликой», то «утренней зарей». Я сидела сзади, закутанная в бурнус, руки мои обвивали его стан. Из-за бешеной скачки мои скрещенные руки водили сверху вниз по его упругому животу. Странное чувство овладело мной, я ему не противилась, не пыталась доискиваться ответов на свои вопросы, словно продолжая в полудреме видеть сон. На лошадь я села впервые. И к моему волнению примешивалось ощущение внутренней свободы, согревавшее все мое тело. Ведь что такое приключение? Это прежде всего ощущение чего-то странного и необычного, дарующее наслаждение. Приникнув головой к его спине и закрыв глаза, я нашептывала памятную с детства песенку. Еще вчера я помогала душе умирающего отлететь в небеса, а сегодня сжимала в объятиях незнакомца, может, даже принца, ниспосланного ангелами той самой двадцать седьмой ночи, принца или тирана, искателя приключений или бандита с большой дороги, но мужчину, живого мужчину, у которого мельком видела только глаза, ибо лицо его было скрыто… одного из тех мужчин, что живут в пустыне и зовутся синими людьми[4].

Едва получившая вольную рабыня была похищена, и, возможно, теперь ее ждет новая тюрьма, замок с высокими, толстыми стенами, охраняемый вооруженными мужчинами, замок без окон и дверей, с одним только входом; я представила себе, как отодвинутся одна или две плиты и пропустят всадника с его добычей…

Я задремала. Мне снился сон. Я все позабыла. Свежий ветер ласкал мои щеки. Слеза радости, исторгнутая холодом, скатилась по моему липу. Небо переливалось голубыми, красными и сиреневыми красками. Солнце клонилось к закату. В этот день поста мне не хотелось ни есть, ни пить. Мой всадник остановился на мгновение и сказал мне, словно я знала его привычки:

— Остановимся у детей. Если все сложится удачно, можем прервать пост у них.

— У каких детей?

Он не ответил.

Деревня раскинулась в маленькой долине, куда можно было проникнуть, свернув на потаенную тропу. Всюду были воздвигнуты препятствия, охраняемые детьми. Каждый раз следовало сказать пароль, состоящий из четырех фраз, что-то вроде маленького стишка, который мой всадник знал назубок:

Я не сразу узнала стихи Абу-ль-Ала аль-Маарри[5]. В отроческие годы мне довелось читать «Рисалят аль-Гуфран»[6], однако этих стихов я не помнила. Вечером один мальчик пришел к моему всаднику и сказал:

— Ну что, Шейх, видел ты ад, что сказали тебе мертвые и что сделали проклятые?

— После ужина я расскажу вам о своем путешествии.

В деревне этой жили одни дети. Только мы с ним были взрослые. Дома из красной глины были необычайно просты. В них размешалось около сотни ребятишек — мальчиков и девочек. Сады шли правильными уступами и содержались в большом порядке. Дети жили здесь обособленно, вдали от города, от проезжих дорог, да и вообще отдельно от всей страны. Безупречная организация без всякой иерархии, без полиции и армии. И никаких писаных законов. То была самая настоящая маленькая республика, придуманная и воплощенная в жизнь детьми. Меня это изумило. Мой всадник почувствовал мое нетерпение, мою жажду узнать и понять. Мы остались одни; он сбросил свое покрывало, и я в первый раз увидела его лицо. Пока он говорил, я вглядывалась в его черты: большие карие глаза, густые, четко очерченные брови, тонкие губы, жесткие усы, матовая, очень темная кожа. Говорил он ласково, но на меня, можно сказать, не глядел:

— Добиться твоей дружбы и прощения за то, что я так внезапно похитил тебя, мне помогут семь секретов, я раскрою их тебе один за другим. Но для этого потребуется время, нужно время, чтобы узнать и полюбить друг друга. Первый мой секрет - вот эта деревня. О ней никто не знает. Тут живут только те, чье сердце исстрадалось и кто не обольщается по поводу человеческого рода. Откуда взялся секрет, обычно не принято разглашать, но я считаю себя обязанным посвятить тебя в его истоки, чтобы умерить твое беспокойство.

— Я ни о чем не беспокоюсь.

То была сущая правда. Я не только не испытывала ни малейшего страха, мало того, я была глубоко убеждена в полном соответствии образа и его отражения, тела и его тени, мечты, населявшей мои одинокие ночи, и реальной истории, которую я переживала, охваченная радостным любопытством. Я была похожа на маленькую девочку, пустившуюся в первое свое путешествие. Во всяком случае, эта первая ночь была для меня началом удивительного приключения. Моему всаднику, которого все величали Шейхом, предстояло дать отчет о своей миссии. Он возвращался в деревню после долгого отсутствия.

Рыженький мальчик лет десяти, никак не больше, подошел ко мне и сказал:

— Добро пожаловать! Я уполномоченный по дружбе, а в случае необходимости, и любви.

— В чем же заключаются твои обязанности? — спросила я.

— Чтобы по-настоящему понять все, что происходит в нашей деревне, для начала надо забыть, откуда ты пришла и как жила там, по другую сторону долины. Здесь мы живем, руководствуясь принципами и чувствами. Первый из таких принципов — забвение. И неважно, сколько ты прожила до того, как попала сюда: сто лет или сто дней, главное — ты должна все вычеркнуть из своей памяти. Если у тебя это не получится, мы поможем тебе, у нас есть для этого специальные растения.

— Но ты-то что здесь делаешь?

— Я выращиваю растения, которые способствуют расцвету чувств и их гармонии. Всех нас, живущих здесь, объединяет то, что каждому довелось познать страдание и несправедливость; нам повезло, у нас есть возможность остановить время и забыть нанесенные обиды. Деревня наша все равно что корабль. Он бороздит бурные воды. Нас ничто не связывает с прошлым, с твердой землей. Деревня — это остров. Время от времени мы посылаем Шейха узнать новости. Обычно он возвращается в сопровождении покинутых или сбежавших ребятишек. Впервые случилось так, что он привез к нам принцессу. Добро пожаловать!

Рыжий поцеловал мне руку и удалился. Ко мне сразу же подошла смуглая девочка с вьющимися волосами, примерно того же возраста, что и мальчик. Должно быть, я возбуждала всеобщее любопытство. Долгое время она молча смотрела на меня; потом обошла вокруг и провела рукой по моему бурнусу. Затем, словно мы были давними знакомыми, приблизилась вплотную и шепнула мне на ухо:

— Не поддавайся обаянию Шейха; он очень красив и умеет нравиться. Со временем, когда ты наберешься опыта, то сама поймешь, как вести себя с мужчинами. Здесь таких сложностей не существует. Мы дети и навсегда останемся детьми. Это просто. И удобно…

Заметив Шейха, она бросилась прочь, успев напоследок сказать:

— Надеюсь, ты останешься с нами…

Я тоже стала называть моего всадника «Шейхом». А между тем он был вовсе не старым, у него не было седой бороды, да и походка была энергичная, спортивная.

Он принес ужин. Густой суп, финики, сушеный инжир. Помолчав немного, он спросил, о чем говорили со мной тот рыженький и девочка.

— Ни о чем, вернее, рассказывали что-то странное и непонятное.

Я до того устала, что, закутавшись в бурнус, тут же заснула.

Ночь была наполнена снами, словно продолжавшими один другой. В голове у меня все смешалось. Проснувшись утром, я была не в состоянии отличить сон от яви. Зелень, цветы, деревья, птицы, ручьи — все, что окружало меня, будоражило воображение, приводило в смятение мои чувства и способность к восприятию. И тогда я решила не пытаться отличить реальность от сказки, а главное, не разузнавать, где я нахожусь, в каком именно месте, с кем и зачем. Из своего окна я увидела Шейха, возившего дрова, и ребятишек, обрабатывавших землю, наводивших порядок в деревне и готовивших обед. Все были чем-то заняты. Я вышла на улицу, чтобы осмотреть деревню при свете дня. Одни мне улыбались, другие останавливались и приветствовали меня, сложив руки. Я училась нормально ходить, никого не страшась, не заботясь о том, что на меня смотрят. И каково же было мое удивление, когда я поняла, что обретаю врожденное изящество! Тело мое освобождалось само собой. Стягивавшие меня путы понемногу ослабевали. Я физически ощущала, как мускулы мои теряют свою жесткость. Мне легче становилось дышать. Я коснулась рукой своей маленькой груди. Мне это доставило удовольствие. Я стала растирать ее в надежде, что она вдруг вырастет, выбравшись из своей норки, и горделиво поднимется, привлекая прохожих. Припомнилось то далекое время, когда лалла[7] Зинеб, необъятных размеров женщина, жившая по соседству, приходила иногда помогать моей матери. Она брала меня на руки, клала мою маленькую головку между своих тяжелых грудей и прижимала меня к себе, исполненная радости и зависти. У нее не было детей, и муж бросил ее, взяв себе двух других жен, щедро одаривших его потомством. Так вот она прижимала меня к себе, носила на спине, похлопывала по щекам, зажав между расставленными коленями. Я была ее вещью, ее игрушкой. От нее разило потом, но она не понимала, что вызывает у меня отвращение. А я ничего не говорила. В общем-то эта игра развлекала меня, нарушая привычное течение жизни и освобождая от неустанных мелких забот моей семьи. Однажды мой отец, войдя внезапно, увидел, что я болтаюсь между заплывших жиром колен лаллы Зинеб. Он бросился к ней, выхватил меня и отхлестал бедную женщину по щекам. У нее были непомерной величины груди. Они вылезали со всех сторон. И я размечталась об этом богатстве, об этом ниспосланном Аллахом добре, щедром изобилии плоти и желез.

Я коснулась своей груди. Она медленно расправлялась. Я распахнула кофточку, подставив грудь утреннему ветерку, легкому, благотворному ветерку, ласкавшему ее. Тело покрылось мурашками, соски затвердели. Ветер пронизывал меня насквозь. Кофточка раздувалась. Я распустила волосы. Они были не слишком длинные, и ветер растрепал их. Я шла, сама не зная куда. Меня охватило безрассудное желание: я скинула шаровары, чтобы доставить удовольствие ветру и порадовать себя, ощутить на своем теле слабое, прохладное дуновение, пробуждавшее мои чувства. Я очутилась в лесу. Все вокруг дышало спокойствием. Я стала свободной женщиной и делала свои первые шаги. Оказывается, свобода — дело совсем нехитрое, просто надо встать поутру и шагать, сбросив путы и не доискиваясь ответа на глупые вопросы. Свобода — это то самое счастливое одиночество, когда тело, не стыдясь, отдается ветру, свету и солнцу. Я сняла бабуши[8]. Мои изнеженные ноги ступали по острым камням. Но боли я не чувствовала. Выйдя на поляну, я села на холмик влажной земли. Холод проник в мое нутро, заставив испытать истинное наслаждение. Я стала кататься по листве. Голова слегка кружилась. Я поднялась и побежала к озеру. Хотя понятия не имела, что за лесом находится озеро, а рядом с ним — источник. Но тело мое обретало неведомые мне дотоле инстинкты, и сама природа подсказывала, что нужно делать. Тело тянулось к воде. Я устремилась к ней и, сняв гандуру, погрузилась в озеро. Плавать я совсем не умела и чуть было не утонула. Ухватившись за ветку, я кое-как добралась до источника. Там я села, подставив спину под мощную струю холодной, прозрачной воды. Мной овладели мечты. Я чувствовала себя безумно счастливой, обновленной, готовой на все, я была сама жизнь, блаженство, желание, я была ветром в воде, водой в земле, очищающей водой, облагороженной источником землей. Тело мое ликовало. Сердце громко стучало. Дышалось тяжело. Никогда еще я не испытывала столько разных ощущений. Мое плоское, жалкое, опустошенное, опутанное обманом и ложью тело возвращалось к жизни. Я оживала. И, сама не сознавая того, кричала во все горло, вопила что есть мочи: «Я жива… жива!.. Душа моя вернулась. Она исходит криком в груди. Я жива… жива!..»

Обнаженные ребятишки со смехом бросились в озеро. Окружив меня, они хором повторяли за мной: «Она жива… жива!..» Другие дети дожидались на берегу, протягивая мне белое полотенце. Завернув меня в полотенце и усадив в плетеное кресло, они отнесли меня в дом, где нас встретил одетый во все белое Шейх. Я все еще дрожала от холода и волнения. Кожу слегка покалывало. Я чувствовала себя усталой и счастливой. Удивленной и потрясенной. События следовали одно за другим с поразительной быстротой. Время не хотело больше ждать. А я спешила ему навстречу, забыв обо всем на свете, будто во сне. Шейх взял мою руку и поцеловал. Я положила голову ему на колени. Гладя мои еще мокрые волосы, он говорил:

— Я рад, что ты нашла источник. Это был мой второй секрет. Теперь ты уже не можешь повернуть вспять. Вода этого источника благотворна. Она творит чудеса. Ты отыскала его сама. Значит, ты на верном пути. Но главное, не оборачивайся. Оглядываться назад опасно. Разумеется, никто не собирается проклинать тебя, и ты не обратишься в соляной или песчаный столб. Но ты можешь навлечь на себя беду. И нет несчастья страшнее, чем поддаться заблуждению, следовать своей судьбе без радости, без желаний, не познав истину. Поверь, я знаю, о чем говорю, принцесса!

Внезапно Шейх умолк. Я подняла голову и увидела, что по его лицу текут слезы. Он плакал молча, с закрытыми глазами. Я задрожала и, поднявшись, накинула ему на плечи шитый золотом бурнус. Шейх задремал, а слезы все катились по его щекам. Сладостные слезы. Они явились издалека. Я была поражена его безмятежным спокойствием и той покорностью, с какой он отдавался этому неудержимому потоку слез, не в силах совладать с ними. Мне не хотелось беспокоить его и приставать с расспросами. На полке лежала большая раскрытая тетрадь. Страницы ее были исписаны мелким, аккуратным почерком. Рисунки. Какие-то значки. Вопросы. Мне страшно хотелось прочесть все, но я не решалась. Это было бы хуже воровства. К тому же меня не оставляло предчувствие: вокруг бродит несчастье; сон был невыразимо хорош; кошмар не замедлит обрушиться на нас. Тут в комнату вошли четверо или пятеро ребятишек, они велели мне немедленно покинуть долину.

— Из-за тебя Шейх плакал. Может, ты из тех, кто в прошлом пытался вырвать у него душу, лишить возможности дышать, отнять саму жизнь. Придется тебе уйти до того, как он проснется, а не то худо будет…

Я пыталась оправдаться, говорила им, что ни в чем не виновата, что не исторгала у него слез, что это случилось само собой, что я ничего не понимаю. Все напрасно… На лицах детей появилось мстительное выражение, глаза их сверкали гневом, ненавистью, неистовой жестокостью. Дети угрожали. Я подошла к Шейху, чтобы разбудить его. Но какой-то мальчик набросился на меня и повалил на землю.

— Оставь его в покое… Может, он сейчас умирает! А ему еще не время исчезнуть, он должен остаться с нами на долгие годы!

Так меня прогнали из благоухающего сада. Поверьте, друзья, мне это не приснилось, все это было на самом деле. В ту ночь я спала вместе со скотиной, в хлеву, расположенном на самом краю деревни. Я была потрясена и всю ночь терялась в догадках, пытаясь отыскать какое-то объяснение случившемуся. Но чем больше я думала, стараясь понять, тем меньше понимала — все окутывал непроглядный мрак. Посреди ночи в хлев вошел рыжий мальчик, тот самый, который так любезно встретил меня в начале всей этой истории. Я ничуть не удивилась. Я почему-то ждала его.

— Не старайся понять. Я помогу тебе выбраться отсюда. Шейх — это наш символ; наша судьба неразрывна с его судьбой. Если он поддастся искушению, это погубит нас всех. Мы с ним связаны клятвой: не выдавать никому из чужих наши семь секретов. Каждый выданный секрет — это что-то вроде покушения на нашу жизнь. Лица наши тут же начинают бледнеть, затем выпадают зубы, волосы, мы теряем кровь, потом разум, потом душу и, наконец, жизнь. Знай, ты тут ни при чем. Ты в общем-то хорошая. Но что-то есть в тебе разрушительное. А что — я и сам не знаю. Но чувствую это. Наверное, в тебе поселилось несчастье. Без твоего ведома. Оно распространяется на других, черпает силу в их поражении. Ты, должно быть, заметила, что мы — племя вне времени и пространства. В этом наша сила и наша слабость. Шейх — единственный, кто не теряет связи со временем. Поэтому он взрослеет и стареет, иногда покидает нас. Обычно по возвращении он привозит семена. А на этот раз привез в деревню тебя. Здесь мы надежно укрыты от живых. Это все, что я могу тебе сказать. Суть секрета в том, чтобы не раскрываться. Мы сами тоже секрет и потому скрыты от всех, живем подспудно. У деревни нет имени. Ее как бы не существует. Она в каждом из нас. Выйдя отсюда, помни, что ты чудом уцелела.

Как ходят чудом уцелевшие? Голова опущена, глаза в землю, руки за спину, следуя дорогой случая до тех пор, пока не появится вдали слабо светящийся огонек? Что касается меня, то я шла не оборачиваясь. Я хотела все забыть. Хотела верить в то, что случившееся со мной было еще одной галлюцинацией, прервавшимся сном, где смешалось все: похороны отца и бегство отпущенной на волю рабыни. Я шла по дороге, ни разу ни с кем не перемолвясь. Впрочем, ни дети, ни взрослые, повстречавшиеся на моем пути, не докучали мне. А между тем вид у меня, наверное, был странный: плохо одетая, с измученным лицом, вся в слезах. С наступлением ночи я села под деревом и тихо заплакала, без грусти и сожалений. Не помню, чтобы в день погребения отца я оплакивала его смерть.

И вдруг в памяти моей ожила одна фраза, одна - единственная, — ее произнесла моя мать, которая обычно ничего не говорила. Помнится, когда я ее услыхала, у меня мурашки побежали по спине.

Это случилось в ту пору, когда все окончательно разладилось, когда отец почувствовал приближение смерти, которую, возможно, ускорили мучившее его чувство вины и ощущение содеянного греха. Он озлобился, стал раздражителен, нетерпелив, вечно был чем-то недоволен. В нем кипела ненависть, неистовая, слепая ненависть. Пожалуй, он ненавидел всех, в том числе и себя самого. Странно, но меня это не касалось. Я даже думаю, что он меня любил. На меня не распространялась его грубость, ставшая для него привычной. Из окна своей комнаты я нередко наблюдала ссоры между ним и женским полчищем нашего дома. Он один кричал, угрожал и смеялся, исполненный чувства собственного превосходства. Превратившись в самого настоящего маньяка, он не мог вынести даже малейшего отступления от раз и навсегда заведенного порядка в доме. Каждой из дочерей отводилась определенная роль: одна снимала с него джеллабу, другая мыла ему ноги, третья их вытирала, две другие готовили чай. Мать хлопотала на кухне. И горе той, кому случалось провиниться! В доме царил страх, причем отец всегда был чем-нибудь недоволен.

Он страдал астматическим бронхитом, но отказывался принимать лекарства. И когда, задыхаясь, начинал метаться из-за страшной боли в груди, то обвинял все семейство в том, что у него крадут положенную ему долю кислорода. Возможно даже, что бронхи у него были здоровые, однако присутствие всех этих ненужных женщин настолько раздражало его, что начиналось удушье.

Не желая и мысли допускать о болезни, а тем паче о смерти, он сопротивлялся изо всех сил — при этом ему нужно было обрушивать свою дикую ярость на домашних. Инстинкт подсказывал ему, что ненависть - прекрасное противоядие против немощи и одряхления. Она давала ему уверенность в собственном всевластии и не позволяла болезни одержать верх. Ему случалось разговаривать с самим собой, так как он полагал, что достойных собеседников в доме нет. Я держалась в стороне. Он охотно доверился бы мне и наверняка посвятил бы меня в свои горести, однако я никогда не давала ему повода для этого. Его поведение причиняло мне боль. Я понимала его, но не могла ни оправдать его, ни поспорить с ним. В последние месяцы его жизни у меня начался кризис, вызванный происходившими во мне переменами. Я пыталась противостоять обуревавшим меня неистовым страстям, твердо намереваясь найти выход из тупика. Не знаю как, но найти выход. Однако, как гласит поговорка: «Войти в хаммам[9] — одно дело, а выйти оттуда — совсем другое!» В принципе я должна была выйти из всей этой истории омытой, развеяв подозрения, которые в сердечной простоте питала на свой счет. Я должна была сбросить маску, забыть о двусмысленности моего положения, перестать стыдиться собственной целомудренной наготы.

Мать моя, избравшая молчание и смирение скорее по расчету, чем по велению судьбы, сказала мне однажды, когда чересчур жестокие слова отца глубоко ранили ее: «Дочь моя! Проси вместе со мной Всевышнего или судьбу сделать так, чтобы я умерла раньше, чем ты, но чтобы мне было даровано месяц или два на этом свете после смерти твоего отца! Хотелось бы вздохнуть свободно, пускай хоть на несколько дней или недель, но без него. Это мое единственное желание, единственная мечта. Я не хочу уходить, пока он жив, ибо мне пришлось бы уйти, чувствуя себя оскорбленной вдвойне, страшно опустошенной и униженной. Я решила жить в молчании, задушив свой собственный голос. Только пускай мне отпустят срок, даже совсем короткий, чтобы накричаться всласть или крикнуть хоть один-единственный раз, исторгнув этот крик со дна души, из самой глубины, тот самый крик, что таится в моей груди с давних пор, до того еще, как ты родилась. Он ждет своего часа, и я буду жить, чтобы не умереть вместе с этим криком, который гложет, точит меня изнутри. Проси за меня, дочь моя, ты ведь знаешь жизнь и с лица, и с изнанки, умеешь читать в книгах и душах святых…»

Я забыла ее, даже голоса не помню. Мать, отстраненная отцом из-за истории со мной, продолжала говорить мне «моя дочь», словно за минувшие двадцать лет не происходило ничего особенного. Не могу сказать, что я ее любила. За исключением тех случаев, когда она вызывала у меня жалость - то есть чувство горького стыда и безмолвного гнева, она была не в счет, а иными словами, попросту не существовала для меня. Я ее не видела и забывала, что она моя мать. Мне случалось путать ее с Маликой, старой служанкой, или же с похожей на тень полоумной нищенкой, которая время от времени пряталась у нас в прихожей, спасаясь от преследовавших ее ребятишек, поносивших ее и швырявших в нее камнями. Возвращаясь вечерами, я перешагивала через чье-то тело, завернутое в армейское одеяло. И даже не пыталась узнать, безумная это или моя мать, изгнанная из собственного дома. Какие бы чувства ни обуревали меня, я их не показывала. Попросту закрывала глаза. Чтобы не видеть. Чтобы не слышать. А главное, чтобы ничего не говорить. То, что происходило во мне, должно было оставаться со мной. Никак не проявляться. Ибо сказать было нечего либо, наоборот, так много всего, что пришлось бы обличать и разоблачать. А для этого у меня не хватало ни желания, ни мужества. С того момента как я перестала балансировать на проволоке, я почувствовала: мне понадобится время, дабы сбросить с себя груз двадцатилетнего притворства. Но чтобы родиться заново, надо было дождаться и смерти отца, и смерти матери. Я обдумывала, как приблизить их кончину, спровоцировать ее. Притом надеялась свалить этот грех на чудовище, каким я стала.

Дело кончилось тем, что мать сошла с ума. Ее забрала одна из тетушек, и она доживала свой век за оградой марабута[10] на южной дороге. Мне думается, что, изображая приступы безумия и разрывая в клочья одежду своего супруга, мать в конце концов вошла во вкус и уже сама не совсем понимала, что делает.

Я наблюдала сверху, из своей комнаты, как она уезжала. С разметавшимися волосами, в изодранном платье, она с криком, точно ребенок, бегала по двору, целовала землю и стены дома, смеялась, плакала, а потом поползла к выходу на четвереньках, словно никому не нужный зверек. Дочери ее обливались слезами. Отца не было.

В тот вечер на дом будто навалилась невыносимая тяжесть: то было безмолвное раскаяние, и хотя мы были друг другу чужими, всех нас мучили угрызения совести. Сестры ушли из дома, найдя приют у родственниц матери. И я осталась одна с доживавшим последние дни отцом.

Время от времени сестры приходили за своими вещами, потом уходили, даже не заглянув к больному. Только старая Малика хранила верность нашему дому. Ночами она привечала полоумную нищенку или угольщика, который любил поболтать с ней. Они были родом из одной деревни.

Несмотря на боль в груди, отец решил поститься во время Рамадана. Но и после захода солнца он едва прикасался к еде. Отказываясь принимать пилюли, он в полнейшем молчании готовился к смерти. Днем я по-прежнему уходила в наш магазин. Наводила порядок в делах. Братья никогда не навещали отца. Расчет их был прост: факт моего существования лишал их права на наследство.

Накануне двадцать седьмой ночи Рамадана все, мне думается, уладилось.

Мысли мои прояснились. Не могу сказать, что решение мое было принято, однако я знала, что после смерти отца все брошу и уйду. Оставлю все сестрам, навсегда покинув и этот дом, и это семейство. Со смертью отца что-то должно было кончиться. Ему надлежало унести с собой в могилу и образ созданного им чудовища.

После похорон я чувствовала себя потерянной. В течение нескольких дней не ведала ни где нахожусь, ни с кем я. Я уже рассказала вам об одном приключении, которое обещало быть чудесным, а кончилось страхом и блужданиями.

Однажды ночью я все-таки вернулась в дом. Я проникла туда через террасу соседей. Сестры возвратились. Разодетые, намалеванные и увешанные материнскими драгоценностями, они смеялись и резвились вместе с другими женщинами квартала. Погребение и траур стали для них освобождением и торжеством. Отчасти я их понимала.

Обманутые, ущемленные девушки, которых долгое время держали в стороне от жизни, вырвались теперь на свободу. Вот они и безумствовали, дав себе волю, которой до тех пор были лишены. В доме всюду горел свет. На старый патефон то и дело ставили пластинки. Праздник был в полном разгаре. Не хватало только мужчин, чтобы полностью удовлетворить их желания. Я невольно улыбнулась; впрочем, меня это уже не касалось, я была здесь чужой. Потихоньку отворив дверь своей комнаты, я взяла кое-что из вещей, сложила их в мешок и ушла через террасу.

Набросив на плечи джеллабу, а на голову платок — волосы у меня к тому времени уже отросли, — я отправилась ночью на кладбище. Опасаясь, как бы меня не заметил сторож, я перебралась через невысокую ограду и пошла на могилу отца.

Ночь стояла тихая и ясная. Это было в канун Ида[11]. Все небо усыпали звезды. Земля на могиле еще не затвердела. Торопливо, но с усердием я стала разгребать ее руками. Надо было не потревожить усопшего и не привлечь внимания сторожа или какого-нибудь осквернителя могил. Увидев кусок белого савана, я осторожно стряхнула с него пальцами землю. Тело было ледяным. Покров намок во влажной земле. Я вздрогнула. Но не от холода. Скорее от страха или опасения. Остановившись на мгновение, я взглянула на голову усопшего. Мне почудилось, будто белая ткань колышется на уровне ноздрей. Неужели он все еще дышит или мне это только померещилось? Я поспешно вытащила из мешка почти все свое достояние: мужскую рубашку, брюки, свидетельство о рождении, фотографию, запечатлевшую церемонию обрезания, удостоверение личности, свидетельство о браке с несчастной Фатимой, лекарства отца, которые я силой заставляла принимать его, носки, ботинки, связку ключей, ремень, коробку с нюхательным табаком, пачку писем, книгу записей, кольцо, носовой платок, разбитые часы, лампочку, огарок свечи…

Я уже собралась было снова засыпать могилу и присела на корточки, чтобы получше уложить вещи, и в этот самый момент почувствовала боль. Что-то сжимало мне грудную клетку. И в самом деле, грудь мою все еще стягивала повязка, делавшая ее незаметной и мешавшая ей расти. В ярости сбросила я эту скрытую маску, состоявшую из нескольких метров белой материи. Размотав ее, я накинула широкую полосу ткани на шею усопшего. Затем хорошенько натянула и сделала петлю. Я трудилась, не жалея сил, пытаясь таким путем сбросить с себя груз прежней жизни, сотканной из притворства и лжи. Руками и ногами я сгребла все вещи на тело покойного, несколько раз нечаянно его толкнув. Потом засыпала землей. Теперь могила выглядела иначе. Стала гораздо больше. Придавив ее тяжелыми камнями, я на мгновение застыла, но не для того, чтобы помолиться или испросить у Всевышнего милосердное прощение этому несчастному человеку, а для того, чтобы насладиться вольным воздухом, которым дышала. И сказала что-то вроде этого: «Вот оно, избавление!» Или же: «Прощай, надуманная слава, у нас с тобой целая жизнь впереди, омытая, чистейшая, не оскверненная ничем душа, и пускай слово будет старое, зато тело — новое!»

В ту пламенную, темную ночь я исчезла. И не оставила за собой во мраке никаких следов. Я покинула город, обойдя его стороной. Предпочла миновать окрестности, не тревожа мирный сон добрых людей. Сама я не принадлежала к их числу, более того, я была неукротимой возмутительницей спокойствия, несущей с собой волнение и смуту.

Той ночью, вдыхая доносившийся из садов запах жасмина и диких роз, я чувствовала себя счастливой. Я наслаждалась благоухающим ароматом и шагала, нисколько не заботясь о том, куда иду. Решив двинуться навстречу собственной судьбе, не страшась ее, я пребывала в полном согласии с собой. Я даже не обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на родимый край. Я все там похоронила: и отца, и свои вещи в одной могиле, мать в марабуте с ведущей в ад дверью, сестер в доме, который в конце концов обрушится и погребет их навеки. Что же касается моих дядьев и теток, то они для меня попросту не существовали, а с этой ночи и я перестану для них существовать, я исчезну, и они никогда не отыщут меня.

Я шла по бездорожью. А устав, ложилась спать под каким-нибудь деревом. И спала без боязни, ни о чем не тревожась. Я сворачивалась калачиком, и сладостное оцепенение постепенно овладевало моим телом. Редко сон мой бывал таким глубоким и крепким. Я не могла надивиться той легкости и ощущению неизбывного счастья, что снизошли на меня, и непривычно радостному отдохновению утомленного тела. Говорю так потому, что обычно спала плохо. Большую часть ночи мне случалось торговаться с ней, выпрашивая хоть малую толику покоя, но покой я обретала лишь с восходом солнца. И падала, измученная бессонницей и усталостью. А тут я ничего не боялась. Меня ничто не связывало, у меня не было пристанища, вообще ничего. И рассудок мой не обременяли бесконечные вопросы и множество дел, которым несть числа. Так, стало быть, полная свобода? Нет, пока еще нет. Однако уже сам факт моего отречения от всего и решение уйти с твердым намерением не возвращаться более, бесповоротно порвать с прошлым, уничтожить его следы — все это освобождало мой разум от страха. Я решила предать забвению прошлое, растворить его в своем беспамятстве и не испытывала от этого ни сожалений, ни угрызений совести. Я уповала на новое рождение, надеясь сбросить старую кожу и сменить ее на чистую, непорочную.

Сон мой под открытым небом уже не населяли странные кошмарные видения. То был прозрачный, безмятежный сон, напоминавший гладкую поверхность спокойного моря или снежное пространство, ровное, без конца и края. Вначале я думала, что обязана этим физической усталости. Но потом поняла, что то был сон первых мгновений жизни.

Временами, особенно днем, на меня накатывала горячая волна тревоги. Но длилось это обычно недолго. Горло мое сжималось, я останавливалась, затем понемногу успокаивалась, и все прояснялось у меня в голове. Должно быть, то были всплески прошлого, еще такого недавнего, — стоило только руку протянуть или оглянуться назад. К тому же меня, наверно, угнетало одиночество. Я выбирала пустынные дороги. Ела что придется и пила много воды.

Всякий раз, проходя мимо какой-нибудь лачуги или фермы, я просила воды. Меня принимали за нищенку и давали еще хлеба и фруктов. Когда же я вынимала деньги, чтобы расплатиться, люди отказывались их брать. В глазах у них светилась жалость, смешанная с беспокойством. Я не задерживалась и тут же уходила, не дожидаясь расспросов. Мне бы и хотелось поговорить, только я не знала, что сказать. Все равно никто бы не смог ничего понять. А стоит ли затевать разговор, чтобы побеседовать о погоде? Между тем как-то после полудня, когда я вышла из маленькой деревушки, за мной увязался мужчина.

— Сестрица, а сестрица, куда это ты идешь совсем одна? — спросил он насмешливо.

Я улыбнулась и продолжала шагать, не оборачиваясь.

— А понимаешь ли ты, сестрица, куда вступаешь? Так вот, сестрица вступает в густой лес, где кабаны ждут не дождутся ночи, чтобы сожрать свою добычу. У кабанов этих бронзовые когти… зубы, выточенные из слоновой кости, а ноздри извергают пламя…

Дрожь пробежала по моему телу… Но меня не испугал этот сладкоречивый мужчина. Я не раз слышала разговоры о насилиях в лесу. Однако вовсе не собиралась бежать и даже сопротивляться, если мужчина вдруг обернется кабаном. Причиной тому было не безразличие. Скорее уж любопытство. Мужчина, лица которого я не видела, просто будил во мне физические ощущения одними словами.

Я прибавила шаг. Нас разделяло всего несколько метров. Мне было слышно, как он бормочет что-то, похожее на молитву. Теперь уже не было речи о хищнике, рвущем тело юной девушки, речь шла об Аллахе и его Пророке. Мужчина твердил что-то вроде заклинания:

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Да ниспошлет Аллах свое благословение последнему из Пророков, учителю нашему Мухаммеду, и семейству его, и всем его сотоварищам. Во имя Аллаха! Хвала Всевышнему, повелевшему, чтобы величайшее блаженство для мужчины таило в себе горячее чрево женщины. Хвала Аллаху, поставившему на моем пути это созревшее, как плод, тело, подстегивающее мое желание. То знак его благоволения, доброты и милосердия. Хвала Аллаху, хвала и тебе, сестра моя, ты идешь впереди, дабы я мог наслаждаться твоим ароматом, угадывать линию твоей груди и бедер, дабы воображению моему грезились твои глаза и волосы. О сестра моя, ступай вон к тому кустарнику, он станет пристанищем для наших изголодавшихся тел. Не оборачивайся. Я жажду твоей любви, сестра, незнакомка, ниспосланная судьбой, дабы восславить величие Аллаха пред мужчиной и женщиной, которые должны соединиться с наступлением ночи. Я благословляю Аллаха. Я раб его. И твой раб тоже; не останавливайся, солнце медленно клонится к закату, а вместе с ним разлетается на куски и моя гордость. Во имя Аллаха милостивого…

Я остановилась. Словно незримая сила удерживала меня. Я не могла сдвинуться с места. Оглядевшись по сторонам, я поняла, что дошла до кустарника. Мужчина сзади меня уже не молился. До меня доносилось его дыхание. Никто из нас не вымолвил ни слова. Я подождала немного. Мужчина тоже ждал. Он не шевелился. Я взглянула на небо. Оно окрасилось закатными лучами. Мне вдруг стало жарко. Не отдавая себе в этом отчета, я сбросила джеллабу. Под ней не было ничего, кроме широких шаровар. Я распустила волосы, они были не очень длинные. И словно окаменела. Через несколько минут совсем стемнело. Я почувствовала, что мужчина приближается ко мне. Он дрожал и бормотал молитвы. Потом положил руки мне на бедра. Провел языком по моему затылку, по плечам и опустился на колени. Я стояла. Он припал губами к моей пояснице. А руки по-прежнему держал на бедрах. Зубами он развязал пояс моих шаровар. Лицо его, утопавшее в поту или слезах, уткнулось мне в спину. Он был вне себя. Внезапно резким движением он опрокинул меня на землю. Я вскрикнула. Одной рукой он закрыл мне рот, другой — прижал меня лицом к земле. У меня не было ни сил, ни желания сопротивляться. Ни о чем не думая, я чувствовала себя удивительно свободной под тяжестью распаленного тела. Впервые чье-то чужое тело сливалось с моим. Я даже и не пыталась повернуться, чтобы увидеть его лицо. Тело мое содрогалось. Ночь была черным-черна. Промеж ног я ощутила густую, горячую жидкость. Мужчина издал звериный рык. Мне почудилось, будто он снова взывает к Аллаху и его Пророку. Своим тяжелым телом он придавил меня к земле. И все-таки правой рукой мне удалось дотянуться до своего живота и коснуться жидкости, которую я теряла. То была кровь.

Даже не пытаясь высвободиться из объятий незнакомца, я отдалась на волю ночи и заснула глубоким сном. Меня разбудил холодный утренний ветерок. Я была совсем нагая. Мужчина исчез. Я не испытывала ни горечи, ни разочарования. Так, значит, это и есть любовь? Кинжал, ласкающий спину под покровом тьмы? Неистовая сила, с заклятьями и молитвами набрасывающаяся на вас сзади, словно на случайную добычу?

Я задавалась такими вопросами, но, по правде говоря, вовсе не собиралась искать на них ответы. И даже не могу сказать сегодня, доставила ли мне эта встреча удовольствие или вызвала отвращение. Я читала книги, в которых говорилось о любви, но не о плотской. Виной тому, верно, была стыдливость, а может, притворство. Слияние двух тел оставило у меня во рту привкус песка, потому что несколько раз я хватала зубами землю. Должно быть, у любви такой же точно вкус и запах. Не могу, однако, сказать, что мне это было неприятно.

На пальцах моих рук и на ногах осталась кровь, но я не чувствовала себя ни грязной, ни оскверненной. Мне казалось, я была просто подарена кустарнику и земле. Я оделась и пошла своей дорогой. Но что-то непрерывно отдавалось у меня в ушах. Что-то похожее на удары молота по кирпичу или мрамору — таким мне запомнилось биение сердца мужчины.

Итак, первый мой мужчина не имел лица. Я не вынесла бы его расспросов. И если бы он не исчез вместе с ночью, я сама убежала бы.

В тот день я никого не встретила на своем пути. Меня не покидало ощущение, что все люди, с которыми мне суждено повстречаться, явятся сзади. Сущее наваждение. Вечером я пришла в город, где мне предстояло пережить волнующую историю. Городишко был маленький. Когда я вступила в его пределы, сердце у меня сжалось. Скверный знак. Я отправилась на поиски хаммама, хотела помыться и заночевать там. Было уже поздно. Сторожиха, принимавшая плату, бросила на меня уничтожающий взгляд.

— Поздненько мы надумали отмываться от мужских плевков! — заметила она. И так как я ничего не ответила ей, продолжала:

— Я скоро закрываю, но там еще полощутся две или три кумушки. Ступай, да только поживее…

Я заторопилась. Она проводила меня взглядом. В глубине зала, рядом с краном горячей воды я увидела двух изможденных женщин. Их можно было принять за сестер по несчастью. Каждая занимала свой угол и машинально лила себе на голову ковши воды. Свою территорию они обозначили ведрами с водой. Я поняла, что не следует им мешать. Время от времени они поднимались, становились друг к другу спиной, терли себе руки, потом снова расходились по своим углам. Я торопливо мылась и как раз нагнулась, когда одна из них встала передо мной и властно заявила:

— Давай намылю!

Я не подняла глаз. Ее костлявые колени оказались на уровне моего лица.

— Спасибо, не надо! — молвила я.

— Говорю, давай намылю.

Другая тем временем стала у выхода, загородив его ведрами.

Это предложение наверняка таило какую-нибудь пакость. Но пришлось уступить грозному натиску. Я сказала, что наберу воды. Наполнив ведро кипятком, я выплеснула его на женщин, а сама проворно отскочила. К счастью, я не поскользнулась и, совершенно голая, в мгновение ока очутилась перед сторожихой.

— Да ты с ума сошла! — закричала та. — Простудишься!

— Нет! Я едва успела вывернуться! Их там двое…

— Что ты такое болтаешь? Никого больше нет… Когда ты вошла, трое последних как раз выходили, разве ты их не видела? Смеяться надо мной вздумала?..

Помертвев от страха, я все еще дрожала; задумавшись, она спросила, сколько их было.

— Их было двое, тощие как жердочки и похожие друг на друга как две капли воды. Они все хотели намылить меня!

— Это тебе померещилось. Ты так устала, что тебе привиделся сам сатана с женой!

Она уже не на шутку испугалась. Сторожиха, которая сначала показалась мне злой, стала вдруг на редкость любезной, хотя тон ее по-прежнему оставался властным.

— Где ты собираешься ночевать?

— Я хотела спросить тебя, не могу ли я остаться здесь…

— И не думай об этом. Здесь не слишком-то удобно, к тому же ночью эти два джинна опять могут явиться, и тогда уж тебе несдобровать. Такой хорошенькой не следует спать где попало. Пойдешь со мной. Живу я скромно, да зато хорошо. У меня есть брат. Он моложе меня.

Чтобы добраться до ее дома, нам пришлось пересечь несколько улочек, наслоившихся, словно чешуйки, одна на другую по воле случая или злому умыслу строителя. Мы прошли по улице, которую называли «улицей на одного»: она была такой узенькой, что по ней мог пройти только один человек. Говорят, прежде влюбленные назначали тут друг другу свидания. Они шли с разных концов и, дойдя до середины улицы, не уступали дорогу, находя в этой игре возможность коснуться друг друга. Женщина в джеллабе с закрытым лицом прикрывала одной рукой низ живота, а другой — грудь. Поравнявшись с ней, мужчина останавливался на мгновение, чтобы ощутить на своем лице дыхание любимой. «Улица на одного» была в ту пору местом тайных встреч, поцелуев и ласк украдкой, местом, где любящие, словно ненароком, касались друг друга, торопясь поймать встречный взгляд. Тем временем из-за жалюзи другие следили украдкой за этими встречами.

Земля здесь была усеяна нечистотами. У двери каждого дома громоздились отбросы. Вонь стояла ужасная, но это, казалось, никого не беспокоило; жалобное мяуканье кошки напоминало плач несчастного, заброшенного ребенка. Я шла следом за дородной Сидящей.

— Эту улицу следовало бы называть «улицей половинок»!

Мимоходом она пнула кошку. Та не мяукнула, а испустила вопль раненого человека. Остановившись возле двери, забранной решеткой на замке, Сидящая сказала:

— За этой дверью поселилось лихо и успело натворить немало бед. Так, у бесплодной женщины народилась вдруг куча детей. В стране началась засуха, потом пошли проливные дожди. А вообще-то здесь находилось агентство медины[12]. Хозяин его был мужчина как мужчина, нормального сложения, только сожительствовал со своим потомством. И вот однажды на них рухнул дом. Откапывать их не стали. Замуровали двери и окна, а сверху еще залили цементом. Они все там: мать, отец и их дети — земля и адский огонь навеки соединили их. С тех пор лихо успокоилось, затихло. Временами оно, конечно, проявляется, но не так страшно.

Я спрашивала себя, зачем она рассказывает мне такие мрачные истории. Меня интересовало то, что могло случиться со мной, а вовсе не то, что происходило за стенами домов на этой улице. Но она не унималась и продолжала представлять соседей.

— Тут живет самое обычное семейство. Он кожевник. Никто не решается пожать ему руку. От него так несет… А там жила лошадь, совсем одна… Здесь никого нет, а почему — неизвестно… Брошенный дом — это все равно что неоконченная история… Вот тут раньше находилась лавка молочника. Теперь здесь кораническая школа, где Консул дает уроки. Это совсем рядом с нашим домом.

Дом был двухэтажный. Не слишком большой, он все - таки возвышался над остальными домами. Летом люди жили в основном на террасах. Сидящая отвела меня в комнату, обставленную в традиционном стиле. Она велела мне ждать, не двигаясь с места. Я разглядывала стены. От сырости на них появились пятна, похожие на сморщенные человеческие лица. Под моим пристальным взглядом они, казалось, шевелились. На одной стене висел портрет старика в тюрбане; вид у него был больной, черно-белую фотографию, видимо, раскрасили впоследствии. Но со временем она состарилась и выцвела: бумага, красная краска на губах, синий тюрбан и цвет лица — все потускнело. Время сделало свое дело и наложило на это лицо печать усталости, застывшей в тот момент, когда его фотографировали. Должно быть, это был отец или дед, в глазах его отражалась неизбывная печаль. Казалось, человек в последний раз смотрит на мир. Его долгая жизнь была отмечена, верно, каким-нибудь несчастьем.

Ход моих мыслей нарушили слова Сидящей:

— Это наш отец. Он не был счастлив, да и мы тоже. Его сфотографировали незадолго до смерти. Консул увидит тебя завтра…

Запнувшись, она уточнила с легкой усмешкой:

— Вернее, ты увидишь его завтра. Давай поедим немного. Сама не знаю почему, но ты внушаешь мне доверие. А я по своей природе подозрительна. Но как только я увидела тебя, мне сразу подумалось, что мы поладим. Да, я забыла спросить тебя, не собираешься ли ты работать, в общем, не согласишься ли ты…

— Я свободна и могу располагать собой. Что бы ни случилось, я ко всему готова. А что надо делать?

— Ухаживать за Консулом.

— Он болен?

— Не то чтобы болен. Но слепой. Он потерял зрение, когда ему было четыре года, после болезни, которая чуть было не свела его в могилу.

Я согласилась.

— Постепенно ты поймешь, что надо делать. Я ничего о тебе не знаю, да оно и к лучшему. Если на беду ты нас обманешь, тебе от меня все равно не уйти. У меня разговор короткий и никогда никаких угрызений совести. Я всем пожертвовала для брата… И дорожу покоем в своем доме.

Слушая ее, я смотрела в сторону и думала об отце, я как бы вновь видела его у двери нашего дома, отчитывающим мать. Своим резким тоном Сидящая напоминала мне отца.

Есть люди, которые, угрожая, кричат. Гнев выводит их из себя. А есть и такие, что говорят, не повышая голоса, но их слова задевают вас гораздо больнее. Так, Сидящая не только относилась к породе тех, кому чужды угрызения совести, но и способна была привести в исполнение то, о чем говорила.

Темноволосая, крепкая, с внушительным задом — откуда и прозвище Сидящая, неопределенного возраста. Лицо гладкое, матовое. Полнота ее была не препятствием, а, скорее, козырем в ее работе. Сидящая в хаммаме занимает стратегический пост, которому может позавидовать любая разведывательная служба. Она все слышит, знает каждое семейство в квартале и порой участвует в интригах, которые плетут то одни, то другие, содействует бракам, устраивает встречи… Она — регистрационная книга и память всего квартала, доверенное лицо, которому открывают секреты, она олицетворяет страх и нежность. Она впускает посетителей, сторожит их вещи и поддерживает огонь в печи, прилегающей к хаммаму. У нее огромные груди, пугающие ребятишек и притягивающие подростков, мечтающих спрятать голову под их тяжестью. Сидящая редко бывает замужней, чаше всего это вдова или разведенная, у нее нет настоящей семейной жизни. Она живет особняком, и никто понятия не имеет, да и не интересуется, как и с кем проводит она свои ночи. И потому ей приписывают воображаемую жизнь, она-де повинна в кровосмешении, и гадалка-то она, и колдунья, греховодница и страшилище.

А ведь было время, когда Сидящая, та самая женщина, которая теперь с трудом поднимается по лестнице, дышала свежестью и молодостью, и был у нее возлюбленный, а может, даже и муж; были приданое, дом и драгоценности. Была она, верно, стройной, а может, и красивой. Я глядела на нее, пытаясь отыскать в этом расплывшемся, усталом теле очертания юной девушки, какой она была прежде. Но все рухнуло за несколько секунд. Родные ее погибли во время землетрясения. Она осталась одна на руинах с маленьким братом на руках, навеки утратившим зрение.

Эту историю Сидящая рассказала мне однажды вечером, когда мы не могли заснуть. Консул похрапывал, а мы, мы дожидались утра, чтобы пойти за оладьями и мятой к чаю. Она ничего не говорила мне о своей жизни до катастрофы. И я представляла ее себе счастливой, живущей своим домом, с мужчиной. Но вполне возможно, что в ту ночь она была не в Агадире, а где-нибудь еще, вместе с мужем, который бил ее и часто уходил к другим женщинам. Быть может, он уехал с одной из племянниц или двоюродных сестер, уехал куда-нибудь далеко, за пределы страны, и не подавал никаких вестей.

Не могу сказать. Но в ее глазах я замечала порой следы былого унижения.

— Да, меня покинули! Вышвырнули на улицу, а как говорится в пословице: «Из дома, где досыта кормят, ни один кот не уйдет…» И если он все-таки уходит, стало быть, есть на то свои причины. «Знаешь, чем держат обычно мужчину? Вот этим и этим, — говаривала моя мать, положив одну руку на низ живота, другую на задницу. — Кто же захочет отведать тела, которое уже послужило кому-то, да плохо? Никто или уж тогда все. Что мне делать с разведенной, но еще замужней, вдовой без покойника и наследства, супругой без очага? Какая тяжесть свалилась мне на плечи, можно сказать целая гора! Что я скажу родным и соседям? Дочь моя не угодила супругу. Вот он и пошел искать на стороне то, чего не нашел в своей постели. Так, что ли? Нет, это выше моих сил…»

Сидящая ушла, будто бы чтобы не слышать попреков, не быть брошенной женой, которую любой может обидеть презрением. Маленький брат последовал за ней, он с плачем и мольбой уцепился за ее джеллабу. Странствие их было, наверное, трудным. Голод, холод, болезни… Мальчик потерял зрение из-за трахомы. Она стирала белье, готовила для праздников по случаю свадьбы или рождения. И растила брата как собственного сына. Ей хотелось для него лучшей доли, и она билась, чтобы выхлопотать ему стипендию в благотворительных учреждениях. Вот он и стал учителем, давал ребятишкам квартала уроки Корана.

Ей хотелось, чтобы он был министром или послом. А он стал всего лишь Консулом в воображаемом городе призрачной страны. Она сама назначила его на этот пост. И он согласился, «чтобы не причинять ей горя», скажет он мне потом. Он соблюдал правила игры. Она была довольна, а он никогда не перечил ей. Так по молчаливому уговору были построены их отношения, определявшиеся повседневным ритуалом, который превращал брата с сестрой в странную пару, довольно двусмысленную, но путавшую следы театральной игрой.

Первое время я думала, что они просто забавляются или хотят развлечь меня. Они то тиранили друг друга, то предавались романтическим излияниям. Речь их была цветистой, даже когда они кричали. Ритуал начинался с утра. Чтобы разбудить Консула, Сидящая сначала тихонько напевала, потом, подойдя к двери, нашептывала стихи:

Она будила его не сразу, а постепенно, ласково и нежно. И часто приносила ему цветы. Первый вопрос, который он задавал, касался не запаха, а их цвета. Он проводил пальцами по лепесткам, приговаривая: «Этот красный цвет слишком ярок» или же «Этот желтый приятен на ощупь».

Она целовала его руку. Если он не отнимал ее, значит, настроение у него было хорошее и на весь день он давал ей свое благословение. Затем они закрывались в умывальной комнате, там она его брила и одевала. Потом они выходили рука об руку и медленно шествовали, приветствуя воображаемую толпу.

Сначала я давилась от смеха. Но постепенно тоже научилась соблюдать правила игры и становилась той самой бесчисленной толпой, что поднималась спозаранку, дабы приветствовать царственную чету.

Я сидела на табурете у низенького столика, где был накрыт завтрак, и слышала, как он сказал в коридоре:

— Я чувствую в доме цветок; только он без воды… Почему ты мне об этом не сказала?

Когда они вошли, я встала, чтобы поздороваться с Консулом. Он протянул мне руку для поцелуя. Я пожала ее и снова села.

— Цветок-то цветок, да только колючий, — заметил он.

Я улыбнулась. Сидящая знаком велела мне встать, словно говоря: «За одним столом с Консулом не едят».

Мы с ней позавтракали на кухне в полном молчании. А после завтрака она сказала:

— Этот дом — все наше достояние. Я должна управлять им и охранять его от непристойных, завистливых взглядов. Я сама обо всем забочусь. И обязана все предвидеть, а главное, не давать Консулу ни в чем испытывать нужды. Мы зарабатываем на жизнь довольно. Но иногда мне приходится задерживаться в хаммаме, и я беспокоюсь за Консула. Он скучает. И тогда включает радио. А это плохой признак. Если уж он пускает в ход эту штуковину, стало быть, и впрямь разволновался. Ну а я совсем вымоталась, не могу больше быть мужчиной в хаммаме и женщиной в доме — сил не хватает, а ведь мне случается быть и тем и другим сразу, причем и тут и там, поэтому я рассчитываю на твою помощь. Давай внесем ясность: Консул нуждается в чьем-либо присутствии, это его успокаивает, а меня зачастую нет дома. Он очень любит, чтобы ему читали по вечерам. Я же читать не умею. Так вот мне приходится придумывать ему разные истории; когда они ему не нравятся, он начинает нервничать, ему кажется, что я обращаюсь с ним как с ребенком. Я уже истощила весь свой запас историй. В последнее время он стал нетерпелив, раздражителен, бывает даже злым. Я страдаю. Мне необходима чья-то помощь. Распорядок на всю неделю практически один и тот же: утром он в коранической школе, после обеда спит, а вечером свободен. Ты будешь заниматься им по вечерам.

В первую неделю на меня напала странная вялость. Я была рассеянной. Спала без всяких снов. Вставала и целыми часами бродила по комнатам, оставшись один на один с обветшалыми вещами, выцветшими коврами и портретом отца над комодом. Я долго вглядывалась в него, пока в глазах не мутилось. Мне нравилось это состояние лени и одиночества: я ни перед кем не должна была отчитываться. Только вечером я окончательно просыпалась. Днем же время тянулось бесконечно долго, убаюкивая меня и позволяя мне предаваться мечтам. Растянувшись на узкой койке и уставившись в потолок, я разглядывала разводы, оставленные сыростью. Прошлое накатывало на меня, рисуя одну картину за другой. Я не могла противиться наплыву несвязных воспоминаний. Все они были окрашены одним цветом — черных чернил. Их сопровождали голоса, крики и вздохи, я видела себя ребенком, но не таким, каким сделали меня те или другие.

В глубине нашего большого дома была комната, настоящий амбар, где хранились запасы пшеницы, растительного масла и оливок. Комната без окон, темная и холодная, где хозяйничали мыши и царил страх. Отец однажды запер меня там. Теперь уже не помню за что. Я дрожала от ярости и холода. Воспоминание об этой неуютной комнате первым всплыло на поверхность. Чтобы избавиться от него, со своего ложа я стала взывать к отцу, матери и семи сестрам, знаками приглашая их войти, потом заперла дверь на ключ, облила ее керосином и подожгла. Эту операцию мысленно мне приходилось начинать несколько раз — из-за сырости и ветра, не дававших разгореться пламени. Огонь кружил вокруг моего семейства, не касаясь его. Испытание объединило моих сородичей, и они, не дрогнув, дожидались конца шутки.

Движением руки я отгоняла это видение и пыталась сосредоточиться на чем-нибудь другом. Все мои мечтания выглядели довольно мрачно.

Пустынная, узкая улочка. Стена щетинится торчащими камнями, похожими на сморщенные плоды гранатов. А гладкие места, выбеленные известью, испещрены непристойными рисунками и самыми разными надписями. Родители избегают появляться там вместе с детьми. Так вот, на этой-то улице, которая была не шире могилы, я и повстречалась со своим отцом, столкнулась с ним нос к носу. Не потому, что засмотрелась на небо, а потому, что разглядывала слова и рисунки на стене. Я с ним не заговорила. Просто читала вслух, что было написано на стене: «Любовь - змея, которая скользит между колен…», «А знаете, что такое нежные яблочки?..», «Мой член поднимается раньше солнца». Голова отца, стоявшего, прислонясь к стене, оказалась как раз между гигантских колен. Я тихонько оттолкнула его и увидела нарисованное с особой тщательностью влагалище с зубами. А сверху надпись: «Зубы наслаждения». Рядом — чья-то фигура; единственно, что можно ясно различить, — это член, а на конце его вместо головки — череп, все тело это и есть член, устремленный вперед, улыбающийся, нетерпеливый. Вокруг рисунка — бесчисленные названия женского лона: калитка, благословенная, волчья пасть, милосердная, нищенка, квартира, буря, источник, печь, несговорчивая, палатка, топка, башня, чудесница, радость, ложбина, мятежница… Я разбирала их все по слогам и кричала прямо в ухо отцу, побелевшее лицо которого ничего не выражало. Я встряхнула его, словно хотела разбудить. Но он был холодный как лед, видно, давным-давно уже умер.

Эта узкая улица, улица позора вела в пропасть. Мне было любопытно. Я хотела дойти до самого конца. Жители покинули улицу, потому что прошел слух, будто она ведет в ад, будто выходит во двор, где черепа выставляют, словно арбузы. Никто больше туда не ходил. Проклятая улица, где время от времени прятался какой-нибудь сбежавший из ада мертвец.

Я всегда думала, что отец, несмотря на все свои молитвы и щедрую милостыню, обязательно попадет в ад. Теперь я в этом просто не сомневалась. Наверняка расплачивается там за свои грехи. Возможно, и я когда-нибудь присоединюсь к нему, ведь я — главный источник его грехопадения. Но прежде я поживу, это дело решенное.

Такие мысли одолевали меня, когда я вдруг заметила входившего на кухню Консула. Я встала. Знаком он приказал мне сесть. Я застыла на месте. Он заваривал чай с мятой. Руки его точно знали, где лежит каждая вещь. Они не искали, а без малейшего колебания тянулись к нужному предмету. Приготовив чайник, он сказал:

— Не могли бы вы согреть воду?

Консул никогда не пытался сам зажечь огонь. Как только вода закипела, он встал и налил ее в чайник. Потом выключил газ и поставил чай настаиваться.

— Чай будет не очень вкусный, — сказал он, садясь. — Прошу прощения. Мята не совсем свежая. Мы забыли ее купить. Теперь можете наливать.

Мы молча выпили чай. Вид у Консула был довольный.

— Сейчас не время для чая, — снова заговорил он, — но мне вдруг очень захотелось выпить чаю, просто так; вот я и пришел. Надеюсь, что не помешал вам. Я мог бы попросить прислать мне стакан чая из кофейни на углу, но мне хотелось выпить его здесь.

Я не нашлась, что ответить.

— Почему вы краснеете? — спросил он.

Я приложила руки к щекам: они были горячими; должно быть, я и в самом деле покраснела. Меня поразила изысканная грация его жестов. Я не решалась смотреть на него; казалось, он наделен каким-то особым чутьем и, даже ничего не видя, знает обо всем, что творится вокруг. Я отошла немного и стала наблюдать за ним. Был ли он красив, не знаю, только в нем чувствовалась душа; нет, пожалуй, не только это… В нем ощущалась… Словом, он внушал мне робость.

Выпив чай, он сказал:

— Мне пора идти; дети — народ ужасный. Я пытаюсь приобщить их к Корану, как к прекрасной поэзии, а они то и дело задают вопросы, которые ставят меня в затруднительное положение, ну, например: «Это правда, что всем христианам уготован ад?» или того чище: «Раз ислам лучшая из религий, почему Аллах так долго ждал, прежде чем распространить ее?» Вместо ответа я повторяю вопрос, устремляя взор в потолок: «Почему ислам пришел так поздно?..» Может быть, вам известен ответ?

— Я над этим уже думала. Только, видите ли, я, как и вы, восхищаюсь великолепной поэзией Корана, и меня возмущают те, кто пытается извлечь из него какую-то пользу и тем самым ограничить свободу мысли. Это отъявленные лицемеры. Впрочем, и в Коране говорится о том же…

— Да-да, понимаю… понимаю…

Помолчав немного, он процитировал вторую строфу суры[13] «Лицемеры»:

— «Они обратили свои клятвы в щит и отклонились от пути Аллаха. Поистине, скверно то, что они делают!..»[14]Фанатики или лицемеры. Какая разница, они так похожи, и у меня нет ни малейшего желания знаться с ними.

— Я-то хорошо их знаю. Раньше мне приходилось иметь с ними дело. Они взывают к религии, чтобы подавлять и властвовать. Зато теперь я уповаю на свободу мысли, на право верить или не верить. Это дело моей совести. Мне уже доводилось отстаивать свою свободу, защищая ее от призраков ночи.

— Мне нравится ваша улыбка.

При упоминании о ночи на лице моем и в самом деле промелькнула улыбка. Он попросил у меня чистый носовой платок. Сняв темные очки, он тщательно вытер их платком. А перед тем как выйти, остановился на минуту перед зеркалом, поправил джеллабу и причесался.

Прибрав в доме, я заперлась в умывальной комнате. Там не было ни умывальника, ни ванной, просто стояли тазики под кранами холодной воды. Я взглянула на себя в маленькое зеркальце. Отметила, что похудела. Груди мои заострились. Я провела рукой между ног. Мне все еще было больно. Я уже не девственница. Пальцы мои подтвердили то, о чем я догадывалась. Встреча в лесу была слепой и грубой. Однако воспоминание о ней не вызывало у меня никаких чувств или суждений. В моих глазах это было одно из многих событий, которые мне довелось пережить, а я не имела привычки драматизировать их. События не должны оставлять ран на моем теле. Так я решила. И стала учиться искусству забывать. Главное — не тащить за собой двадцать лет обманной жизни, не оглядываться назад, отгонять безжалостными пинками кровожадную свору воспоминаний, что преследуют меня по пятам, соперничая в бесстыдстве и нестерпимой мерзости. Я знала, что какое-то время они будут терзать меня. Чтобы избавиться от них, надо попросту отсутствовать, не откликаться, когда они стучат в дверь моего сна. И я решила всерьез заняться домом и Консулом; стать женщиной, развивать свою чувствительность, вернуть своему телу мягкость, которой оно было лишено.

Комната Консула освещалась двумя окнами. Чистая, аккуратная, уютная, она была обставлена со вкусом. Краски тканей тщательно продуманы; комнату украшал берберский ковер, придававший ей радостную теплоту. Рядом с кроватью — небольшая полка с книгами для слепых. На тумбочке у изголовья — будильник, фотография Консула и его сестры, пепельница, графин с водой и стакан. В глубине комнаты — стол, на котором стояла пишущая машинка, а в ней — наполовину напечатанная страница. Я с трудом удержалась, чтобы не прочитать хотя бы первую строчку. Меня одолело любопытство. Отойдя подальше, я все-таки попробовала разобрать несколько слов. По расположению строк я поняла, что это дневник. На столе в красной папке лежала целая пачка исписанных листков. Я покраснела. Мне стало стыдно. Я рассердилась на себя за то, что открыла этот секрет. Консул вел дневник, возможно, без ведома своей сестры.

В тот вечер произошло первое с момента моего появления в этом доме столкновение. Сидящая явилась с провизией для ужина и прошла прямо на кухню. Войдя туда, она увидела чайник с мятой и два стакана, которые я забыла вымыть. Поставив свою корзинку, она спросила меня, не заходил ли кто-нибудь днем. Я ответила, что никого не было.

— А кто же в таком случае пил чай?

— Консул и я.

— Консул никогда не пьет дома чай днем.

— Как же! Он приходил утром и сам его приготовил. Можешь спросить его об этом…

— Нет. Он работает у себя в комнате. Его нельзя беспокоить. Надеюсь, чай был вкусный?

— Да, не слишком сладкий, я такой как раз люблю…

Консул добавил из своей комнаты:

— Чай был хороший, а время, которое мы провели с нашей гостьей, и того лучше!

Сидящая молчала. Она была не в духе. Я хотела помочь ей. Но она отказалась и попросила меня пойти вымыть ноги Консулу.

— Самое время. Поставь греть воду, приготовь полотенце и благовония.

Мне ни разу не доводилось мыть ноги мужчине. Сидя в кресле, Консул протягивал правую ногу, чтобы я растирала ее, пока левая стояла в горячей воде. Растирала я плохо. Нисколько не раздражаясь, он взял мою руку и тихонько стал массировать ее.

— Не надо тереть или жать. Массаж — это что-то среднее между тем и другим, это ласка, которая проникает через кожу и бродит внутри, вызывая приятную дрожь.

После такого урока я стала на колени и попробовала найти нужный ритм. Ноги у него были небольшие. Должно быть, тридцать девятого размера. Я медленно растирала их. Кажется, он остался доволен. Улыбаясь, он с видимым наслаждением восклицал: «Аллах! Аллах!»

Несмотря на недоразумение в начале вечера, ужин прошел хорошо. Сестра выглядела усталой.

— Почитай ему, — сказала она, вставая.

— Нет, пожалуй, не надо, — возразил Консул. — Я хочу продолжить с нашей гостьей утреннюю беседу.

И он попросил меня выйти с ним на террасу.

— Ночи такие тихие и ласковые, особенно в эту пору, когда лето подходит к концу, но не торопится покидать нас. И потом, мне нравится, что небо усыпано звездами. Через два дня наступит полнолуние. Вы увидите, как это красиво.

На полу лежали ковер и две подушки. Город еще не спал. На соседних террасах можно было увидеть других людей, которые ужинали или играли в карты. Я наблюдала за ними, когда он предложил мне взглянуть на третью террасу справа от нас.

— Они там?

— Кто?

— Мужчина и женщина, молодые, неженатые; они часто встречаются здесь, на террасе, целуются, обнимаются и шепчут друг другу нежные слова. Когда мне бывает слишком уж одиноко, я прихожу сюда, и они составляют мне компанию. Они меня не видят. Правда, и я их тоже.

Но зато я ощущаю их присутствие, они мне очень нравятся. Им выпадает несколько счастливых часов. И я рад быть незаметным свидетелем их счастья. Видите ли, мне случается иногда жить как бы по доверенности. Это не так уж страшно. Только не следует делать этого слишком часто. Впрочем, не стану вас утомлять своими мелкими заботами. О чем же мы говорили с вами сегодня утром?

— Об исламе.

— Ислам! Наверное, мы недостойны этой благородной религии.

— По-моему, в основе всякой религии лежит понятие греха. А я отступилась, я отступница в мистическом смысле, вроде аль-Халладжа[15].

— Я что-то не совсем понимаю…

— Я в разладе с миром или, по крайней мере, со своим прошлым. Я со всем порвала. Стала добровольной изгнанницей и пытаюсь быть счастливой, то есть жить сама по себе, в меру собственных возможностей. Я вырвала корни и сбросила маску. Я блуждаю, не подвластная никакой религии. Иду сквозь мифы, ни на что не обращая внимания…

— Это называется свободой…

— Да, я хочу быть свободной от всего, ничем не владеть, чтобы не завладели мной. Я свободна, то есть располагаю правом выбора, вырвавшись из пут, а может быть, и опередив время.

— Вы напомнили мне о том, чему учит дзен[16]: «Изначально человек не имеет ничего».

— Человек изначально ничего не имеет, это верно, и под конец ему тоже ничего не надо бы иметь. А человеку внушили потребность обладания: домом, родителями, детьми, камнями, правом на собственность, деньгами, золотом, людьми… Я же учусь не владеть ничем.

— Жажда обладать и потреблять выражает огромную нехватку чего-то. Нам, очевидно, не хватает главного. А чего — мы и сами не знаем. Я был знаком с одним господином, который жил, ни о чем не заботясь, без дома, без имущества, без всяких привязанностей. И умер так же, как пришел в этот мир: без ничего. Это был поэт, человек, наделенный даром слова.

— Владеть, копить или, как говорится, откладывать — не значит ли это с каждым днем все больше поступаться своим достоинством?

Пока мы беседовали, Консул аккуратно измельчал на специальной доске немного кифа. Вначале я не обратила на это внимания. Руки его работали уверенно, со знанием дела и терпением. Он набил первую трубку, раскурил ее, сделал затяжку, затем выбросил маленький уголек. «Благодать», — сказал он, словно обращаясь к самому себе, снова набил трубку и протянул ее мне.

— Не знаю, понравится ли вам! Качество, мне думается, хорошее. Время от времени я выкуриваю трубку-другую, это помогает мне расставить все по своим местам и даже разобраться в самом себе, без всякого обмана разумеется!

Мне случалось в моей полной приключений жизни курить киф. Воспоминания не из приятных. Однако в ту ночь все настолько было хорошо, что даже киф мне понравился. Я ко всему относилась с доверием. Я только - только выходила из ада.

Этот человек, чьи ноги я научилась мыть по вечерам, не был моим хозяином, а я не была его рабыней. Но он уже казался мне близким. Я забывала о его слепоте и обращалась к нему, как к давнему другу. Однажды вечером, когда мы сидели на террасе, он сам сказал мне:

— Мы так хорошо понимаем друг друга. Должно быть, в душе каждого из нас таится какая-то рана, я не стал бы называть это общим недугом: слепые, например, обычно бывают агрессивны и довольно зло относятся даже друг к другу. Нас же сближает какой-то надлом.

Решив навсегда похоронить свое прошлое, я ничего не ответила на его слова. Я уже успела оценить то обстоятельство, что Консул ни разу не попытался разузнать о моей прошлой жизни. Как объяснить ему, что моя жизнь начинается только теперь, что плотный занавес опустился на сцену, где живые существа и неодушевленные предметы покрылись одной и той же пылью, пылью полного забвения? Я молча боролась, всеми силами стараясь выбраться из опасного лабиринта. Я сражалась и с чувством собственной вины, и с религией, и с моралью, со всем, что угрожало воспрянуть вновь, чтобы выставить меня в дурном свете, опорочить меня, предать и уничтожить то немногое, что я пыталась уберечь в своей душе.

Встреча с Консулом оказалась благотворна для меня, хотя и вызвала некоторые затруднения в повседневной жизни. Человек этот жил в собственном мире, следуя своему особому ритму. У него были свои привычки, некоторые странности, он соблюдал некий ритуал, который со стороны мог выглядеть смешным и нелепым. Все это находило поддержку у его сестры, осуществлявшей таким образом свою власть. Я не знала, как мне быть. Поступив на службу в общем-то случайно, я не представляла себе, какой будет на деле моя работа. Сидящая неопределенно обрисовала мне круг моих обязанностей. А сам Консул ничего не говорил. Я всегда была на месте, вроде бы и не совсем в его распоряжении и все-таки готовая выполнить любое указание. Конечно, всегда лучше знать, что тебя ждет. А тут - полнейший туман, но мне, как ни странно, нравилось это! Не могу не вспомнить об одной сцене, когда все трое мы и вправду очутились в тумане.

Однажды вечером, после ужина, Консул обратился к сестре властным тоном:

— Завтра ты велишь вымыть хаммам. Я решил: мы пойдем туда мыться втроем!

— Это невозможно!

— Да нет, почему же, вполне возможно; завтра хаммам будет наш. И пойдем все мы: ты, наша гостья и я…

— Но…

— Бояться тут нечего. Я все равно не увижу вас…

Я помалкивала, хотя и чувствовала, что Сидящая рассчитывает на мою помощь, чтобы сорвать этот план. А я не просто помалкивала, я даже радовалась, мне было любопытно, как это мы будем мыться всем семейством.

— Хорошо, — согласилась сестра. — Последние клиенты уходят около девяти часов. Вы придете к десяти.

Она встала и ушла к себе в комнату. Консул остался доволен, хотя и беспокоился немного:

— Не люблю, когда сестра сердится. Она, верно, вообразила, что я затеваю это против нее. Время от времени у меня появляются странные мысли. Такой уж у меня способ снимать нервное напряжение. Да, я забыл спросить ваше мнение. Вы не против…

— Завтра видно будет!

— Говорю вам это, потому что вы женщина, даже более того, я чувствую, что вы очень женственны… и очутиться в полутьме, среди паров, вместе с мужчиной…

— Вы правы. Я не хочу, чтобы ваша сестра думала, будто это что-то вроде заговора против нее, будто я сама подсказала вам эту мысль…

Только основной зал хаммама освещается немного; в двух других всегда царит сумрак. Тот самый сумрак, в котором даже при хорошем зрении трудно отличить белую нитку от черной. Если бы душевная двойственность могла выражаться в свете, то более точного соответствия не найти. Пар скрывает обнаженные тела. Влага, серыми капельками струящаяся по стенам, впитывает в себя нескончаемые разглагольствования, которые на протяжении долгого времени здесь ведутся. Нас ожидал опустевший, чистый хаммам. Сидящая, как истинная хозяйка здешних мест, вошла первой, взяв за руку Консула. Я молча следовала за ними. Мне вспомнилось мое первое появление здесь два месяца назад, когда я едва успела помыться, подгоняемая Сидящей, собиравшейся закрывать, и терзаемая двумя ведьмами, желавшими заполучить мою шкуру. Шла я медленно, внимательно разглядывая стены. В самом дальнем и самом темном зале мне явился призрак — подвешенное к потолку девичье тело. Но по мере того, как я приближалась, тело старилось, и вдруг я очутилась лицом к лицу с моей матерью; зубов у нее не было, а волосы клочьями падали на лицо. Я попятилась и оказалась в среднем зале, где находились Консул и его сестра. Я почему-то была уверена, что мои воспоминания питаются кровью мертвецов, подмешивая ее к моей собственной. Такое смешение и вызывало у меня галлюцинации: верно, мне мерещилось, что иссохшие тела требуют назад свою кровь. Я решила никому не говорить об этом. История со смешанной кровью не давала мне покоя с той самой минуты, как умер отец. Меж тем время мало-помалу делало свое дело. И постепенно я забывала и живых и мертвых. Ну а баня, разумеется, вполне подходящее место для всяких видений. По ночам туда являются призраки и ведут свои тайные беседы. Рано утром, когда открывают двери, там всегда пахнет смертью, а на полу валяется скорлупа арахиса. Ведь каждому известно, что призраки за разговором любят поесть. Однако то, что я увидела, войдя в средний зал, вовсе не было видением: сестра с полотенцем вокруг талии восседала на Консуле, лежавшем на животе. Она массировала его, растирая все тело и сопровождая свои движения негромкими вскриками; то не были стоны восторженного блаженства, и все-таки они наводили на мысль о тихих поцелуях. Забавно было видеть их в таком положении да еще слышать, как Консул приговаривает: «Аллах! Аллах!», словно в те минуты, когда я мыла ему ноги. Легкого хлопка по спине было довольно, чтобы Консул повернулся. Высокий и стройный, он утопал в тяжелом, ожиревшем теле Сидящей. Оба несомненно находили в этом определенное удовольствие. Предоставив их самим себе, я уединилась в ближнем от входа зале, где было прохладно. Повязав вокруг талии достаточно широкое полотенце, я начала мыть голову, как вдруг предо мной, потешная в своей наготе, предстала Сидящая и приказала присоединиться к ним.

— Чего тебе прятаться? Все, что есть у тебя, есть и у меня тоже, а брат мой ничего не видит. Так что успокойся и приходи к нам.

Я решила, что это распоряжение Консула. Ополоснув волосы, я пошла к ним. Они сидели, раздвинув ноги, и ели крутые яйца с красными оливками. Таков был обычай. Сидящая протянула мне яйцо. Оно оказалось не доварено. Желток вытек мне на руки. К горлу подступила тошнота. На мгновение мне показалось, будто я стала игрушкой в руках дьявольской пары. Ощущение это еще более усилилось, когда Сидящая попросила меня намылить ей спину. Консул беззвучно посмеивался. Трудно было смотреть без смеха на ее голый зад. У меня было такое чувство, будто я мою омертвелую тушу. Сидящая вскоре заснула и начала похрапывать. Консул коснулся рукой моей левой груди. Но тут же извинился. Оказывается, он хотел тронуть меня за плечо. Он попросил не будить сестру. Его стройное тело было прикрыто полотенцем. Я держалась в отдалении. Он догадался об этом по моему голосу. С поразительной точностью он умел определять расстояния по звуку. Он сказал, что счастлив тем, что находится вместе со мной в хаммаме. А я сказала, что меня тошнит от яйца. Я встала и поспешила в дальний угол, где меня вырвало. Атмосфера полумрака и влажных паров, да к тому же еще присутствие двух женщин — все это, видимо, возбудило Консула. Тут-то я и узнала, что у слепых не бывает галлюцинаций, возникающих на основе зрительных образов, их может вызвать запах, какие-то конкретные ситуации, созданные порою преднамеренно. Консул удалился в темный угол и повернулся лицом к стене. Я понимала, что если позволю ему прикоснуться ко мне, то он потеряет власть над собой. Едва слышным голосом он попросил меня намылить ему спину. У меня не было ни малейшего желания делать это. Стоило мне взглянуть на распростертую посреди хаммама Сидящую, и к горлу снова подкатывала тошнота. Наскоро помывшись, я вышла в зал, предназначенный для отдыха. Я так устала, что сразу же заснула.

Во сне ли это происходило или в хаммаме? Не знаю, только я вдруг услыхала томные вздохи, потом хриплые стоны. И увидела — вернее, думаю, что увидела, — свернувшегося на руках сестры Консула. Она давала ему грудь. И он сосал ее, как ребенок. Я так и не поняла, кто из них двоих стонал от удовольствия. Сцена эта длилась довольно долго. Я наблюдала за ними, но они не могли меня видеть. Неужели это возможно? Такой тонкий, такой умный мужчина — и вдруг впал в детство на руках этой женщины! Пока он сосал грудь, она массировала ему ноги. Должно быть, столь странным способом они удовлетворяли свои потребности.

Увидев, как они выходят, завернувшись в большие полотенца, я поняла, что тайный уговор связал их на всю жизнь, до самой смерти. Они выглядели отдохнувшими и счастливыми. Быть может, Консул намеревался приобщить и меня к их тайне, сделать соучастницей связывавшего их обоих соглашения. Он был раздосадован, когда сестра сказала ему, что я довольно быстро покинула хаммам. А я-то думала, что он почувствовал это; но все его чувства, оказывается, были сосредоточены на отдохновении тела. Я знала, что слепые очень обидчивы. Однако Консул, видимо, пытался обуздать свой гнев. А я, вместо того чтобы оставить без внимания всплески его настроения, тоже почему-то огорчилась тому, что произошло. В ту ночь Консул не спал. Я слышала, как он печатает на машинке. Сидящая преспокойно храпела. А я дожидалась утра. Несколько раз я едва удерживалась от желания толкнуть дверь в комнату Консула, сесть в уголок и смотреть, как он печатает. Но опасалась его реакции. Он был взвинчен. Возможно, из-за моего поведения. Я была взволнована и не могла разобраться в своих чувствах: к испугу примешивалась странная радость. Что-то нарушило равновесие в наших отношениях. Отношениях в какой-то мере двусмысленных, но в то же время откровенных, чистых, отмеченных надеждами на будущее и сдержанностью еще не определившихся чувств. Это не имело ничего общего с бурями внезапной, неудержимой страсти. Быть может, это тоже была страсть, но еще невнятная, только-только нарождающаяся.

Единственная страсть, которую мне довелось испытать доселе, была страсть к моему отцу. Я довела ее до крайности, она превратилась в ненависть, потом стала смертью и ненавистью после смерти. Она все сметала на своем пути. Любая страсть порождает несчастье. Оно — ядро ее, движущая сила и даже, пожалуй, самый смысл. Вначале не сознаешь этого. И только потом, когда шквал уже далеко, обнаруживаешь, что несчастье тоже оставило свой след.

Вот потому-то я и не торопила события, действуя с опаской и осторожностью. Я решила стать пассивной наблюдательницей. Надо было дать совести возможность очиститься, коже — время обновиться, а воспоминаниям — угаснуть. Сказавшись больной, я оставалась у себя в комнате и большей частью спала. Пускай пройдет несколько дней после случившегося в хаммаме, решила я, только тогда можно думать о возобновлении бесед с Консулом. Я чувствовала, что мне трудно будет встретиться с ним лицом к лицу. От него ничего не скрыть. Он улавливал все. Ощущал малейшее движение души человека, которым интересовался.

Я все еще не вставала с постели, когда однажды он постучал ко мне в дверь и предложил с наступлением сумерек снова встретиться на террасе. Он сказал, что погода великолепная, свет мягкий, а это идеальные условия для разговора. Не открывая двери, я ответила: «С радостью!»

Говорила я искренне. Радость и в самом деле наполняла мне сердце. Вот уже двенадцать дней, как мы не беседовали. Но постепенно все возвращалось на свои места, хотя Сидящая по-прежнему дулась. Она нагружала меня работой по хозяйству, желая таким способом напомнить о моих обязанностях прислуги. Зато Консул с самого начала относился ко мне иначе. Я не была при нем ни нянькой, ни сиделкой. С помощью всевозможных мелких ухищрений Сидящая пыталась оторвать меня от Консула. Положив в углу кухни матрас, она сказала, что отныне мое место здесь. Я не стала возражать. Она была хозяйкой. А мне это, в общем-то, было безразлично. Спать среди кастрюль, под открытом небом или в комнате со всеми удобствами — какая разница? Мне ведь не надо было перетаскивать вещи. И вот я спала на кухне и видела чудесный сон о каком-то путешествии, о корабле и купании в чистой воде.

Наутро я услыхала спор Сидящей с братом. Произошел короткий, но резкий разговор. Было ли это частью сценария, придуманного в связи с моим присутствием в их доме? Или же то была одна из вспышек гнева слепого, к очередному пристрастию которого отнеслись без должного уважения? А может быть, он упрекал сестру за то, что она переселила меня на кухню… Честно говоря, мне не хотелось этого знать. Я не собиралась вмешиваться в их дела и потому помалкивала, считая, что внимания, которое проявлял ко мне Консул, вполне достаточно. В конце концов, я была здесь чужой, скиталицей без роду и племени, без документов, без багажа, явившейся неизвестно откуда и направлявшейся неведомо куда. К тому же мне было далеко не безразлично, что меня приютили в первые дни моего скитания. Не говоря уже о встрече с этим сложным, просвещенным и внушающим робость человеком — ведь встреча эта стала главным событием в моей жизни (тут я не делаю разницы между прошлой своей жизнью и нынешней), со всем, что в этой жизни накопилось, позналось и разрушилось.

Вечерами, перед тем как лечь спать, я мыла посуду и наводила порядок на кухне. Компанию мне составляли тараканы и муравьи. Обычно даже в богатых семьях прислуга спит на кухне. Этим изгнанием Сидящая недвусмысленно определяла мое положение и границы дозволенного.

Однако длилось оно недолго. Как-то вечером ко мне зашел Консул и предложил занять прежнюю мою комнату. Я отказывалась. Он настаивал, потом заявил:

— Это приказ!

— Ваша сестра…

— Да, я знаю. Я говорил с ней об этом. Она сожалеет. Ей сейчас нездоровится. Ревматизм замучил, поэтому она в плохом настроении.

— Я повинуюсь вашей сестре. Это она поселила меня здесь, и она должна указать мне мое новое место в доме.

— Вы, конечно, правы. Но не в этом дело. Прошу вас…

Затем после недолгого молчания, во время которого, я чувствовала, Консул подыскивал нужные слова, чтобы сказать мне нечто важное, он добавил:

— Мне не нравится, что вы так далеко, в этой комнате, пропахшей жиром и разогретой пищей.

В этот момент появилась Сидящая. Волосы у нее были распушены, вид усталый.

— Он прав. Тебе не следует здесь оставаться.

И она тут же исчезла.

На террасе стоял маленький столик, на нем — чайник и два стакана, рядом лежала трубка с кифом. Консул пригласил меня составить ему компанию и проговорил добрых полночи:

— Я видел волшебные земли, где деревья склонялись, давая мне тень, где шел хрустальный дождь, где разноцветные птицы летели впереди, указывая мне путь, где ветер нес благоухающие ароматы, земли с прозрачной корой, где я проводил в одиночестве часы и даже целые дни. Я повстречал там пророков с веселой душой, друзей детства, которых давно потерял из виду, девушек, в которых влюблялся, когда был маленьким, я гулял в сказочном саду, где не было ни ограды, ни стражника. Шагал по листьям водяных лилий, широким, словно ковер. Спал на скамейке, и никто не трогал меня. Сон у меня был хороший, то есть глубокий, крепкий, покойный. Я ни о чем не тревожился, был в ладу с самим собой и другими. Но если сказать вам правду, другим не было доступа в эти края. Потому-то они и казались мне волшебными. Люди проходили мимо, не останавливаясь. Они куда-то спешили. Я же шел медленно, дивясь великолепным краскам, разливавшимся по небу, когда спускались сумерки. Я заметил, что все люди идут в одном направлении. И решил последовать за ними из любопытства и еще потому, что не имел определенных занятий. Все они останавливались перед ангаром на выходе из города. Вокруг не было ни домов, ни деревьев, ни лугов. Ангар, выкрашенный в голубой цвет, возвышался посреди лишенной зелени просторной площадки. Входили туда в одну дверь, а выходили в другую, нагруженные множеством пакетиков. Это было забавно.

Подобно остальным, я встал в очередь, сам не зная зачем. Примечательно также, что все были дисциплинированны. А у нас, как вам известно, сознательность встречается не часто. Войдя, я увидел гигантские плакаты над огромными полками. На каждом плакате значилась одна из букв алфавита. Ангар этот оказался складом слов. То был словарный запас города. Люди приходили запастись словами и даже целыми фразами, которые могли понадобиться им в течение недели. Причем там собирались не только немые или заики; попадались и такие, кому попросту нечего было сказать, кто без конца повторялся, не отдавая себе в этом отчета; были там болтуны, которым не хватало слов, и те, кто являлся с каким-нибудь словом на кончике языка и, чтобы отыскать это самое слово, гляделся в зеркало, попадались такие, кто зачастую делал все наоборот и ошибался полкой: их брал на свое попечение провожатый; а некоторые любили мешать слоги, уверяя, будто изобретают новый язык. Словом, ангар бурлил, как котел на огне. Я разгуливал по коридорам. Мне встречались сложенные в кучу слова, покрытые слоем пыли, которыми никто, видимо, не пользовался. Целые груды слов, до самого потолка. Должно быть, они не нужны больше людям, подумал я, либо желающие запаслись ими и сложили здесь впрок. Из ангара я вышел через служебный вход, скрытый в стене с полками, куда были свалены разбитые, попорченные слова, а также старые, затертые, которые никто уже не употребляет. Предоставляю вам догадываться, что это за слова, и умалчиваю о грубых словах, помешенных в темном углу и покрытых ярко-красной материей. Как во всех волшебных сказках, я толкнул дверь и очутился в просторном освещенном подвале, где расхаживали женщины — брюнетки, блондинки, рыжие, причем все молодые, и каждая представляла определенный тип красоты, ту или иную страну, расу. Они расхаживали там, но не общались друг с другом. Некоторые сидели и дремали. Другие же суетились, демонстрируя свои достоинства. Эта огромная территория под землей была библиотекой города. Со мной вдруг заговорило очаровательное создание: «В двадцать два года я закончил курс наук в Гёттингенском университете. Мой отец, министр курфюрста (пауза), хотел, чтобы я объездил наиболее примечательные страны Европы…»[17]. Затем после недолгого молчания последовало продолжение. «Я Адольф. Возьмите меня, я — история любви, она плохо кончается; такова жизнь…» Разумеется, я сразу же вспомнил историю той вымышленной страны, где все книги были сожжены и где каждый житель должен был выучить наизусть какую-нибудь книгу, дабы сохранить для потомков литературу и поэзию. Но тут было другое. Книги никто не запрещал и не сжигал. Просто какая-то фирма наняла красивых женщин, которые заучивали наизусть роман, сказку либо пьесу и предлагали за плату прийти к вам, чтобы вы могли прочесть или, вернее, прослушать выученную ими книгу. Должно быть, это был своего рода подпольный рынок. Меня заставили заплатить за входной билет. На софе сидела немолодая женщина. Она не была красавицей, но в ее взгляде светилось что-то странное и привлекательное. Когда я подошел к ней, она сказала: «Я — „Рисалят аль-Гуфран", „Послание о прощении", фундаментальный труд, который поистине мало кто читал; написали меня в 1033 году, мой создатель родился на севере Сирии, в районе Алеппо… Я — трудная книга, в которой мертвые беседуют между собой, где споры разрешаются с помощью поэтических памфлетов, а пребывание в раю длительнее, чем пребывание в аду…» Одушевленная библиотека вела себя очень оживленно. Была там даже совсем юная девушка, которая, раскачиваясь на трапеции, читала «Улисса»: «…Чего я прилип к этой скале как улитка. Такая погода отупляет. Судя по свету, около девяти…»[18].

В комнате, украшенной на восточный манер, с десяток красавиц, каждая одетая под Шахерезаду, предлагали рассказать ту или иную сказку из «Тысячи и одной ночи». Мир волшебных чудес, да и только. Я уже говорил вам, что это была необычайная страна. А библиотека — истинное чудо. Покидая ее, мужчина зрелого возраста, одетый во все белое, подошел ко мне и прошептал на ухо: «Какое святотатство — отождествлять себя с литературным произведением. Принимать себя за „Ани" Таха Хусейна[19] или за „Человеческую комедию" Бальзака — что за дерзость! Я всего лишь читатель, скромный читатель Корана… Вообразите себе такую ересь, если я вдруг решусь возомнить себя Священной книгой… Это все равно что отречься от мира и предаться полнейшему безумию… Однако, если вам потребуется почитать священные стихи над могилой кого-то из ваших близких, я к вашим услугам…» Волшебная страна. Страна, осиянная светом моих бессонных ночей. Покидая ее, я делаюсь печальным. Мне недостает ее всякий раз, как я открываю глаза на вечный мрак. Одной моей воли и желания мало, чтобы снова отверзлись двери этого края. Тут требуется особое расположение духа, состояние благодати. Вообще-то говоря, волшебная страна сама приходит ко мне. Сама посещает меня вместе со своими садами, дворцами и подземельями, где царит фантастическая жизнь. Это мой секрет и мое счастье. Признаюсь, однако, что порою неверные миражи утомляют меня. Они дразнят своей неземной красотой. Но так уж устроена жизнь. С тех пор как вы поселились в нашем доме, я все реже чувствую потребность затеряться в лабиринтах этого зыбкого края. Может, вы сами родом из этой страны? Я уже не раз задавался таким вопросом. Говорю это потому, что чувствую аромат вашего присутствия. Это не аромат духов, он исходит от вашей кожи. Неповторимый аромат личности. Я особо чувствителен к этому знаку и сразу распознаю его. Извините меня. Я слишком долго говорил сегодня. Должно быть, я злоупотребляю вашим терпением. Вам, верно, хочется спать. Мы даже чаю не выпили. Стало холодно. Спокойной ночи!

Я заснула сразу, и всю ночь мне грезилась колдовская страна. Все там пылало и сверкало, но дорогу в библиотеку я найти не сумела.

С начала я не замечала или, вернее, не хотела замечать, что лицо Сидящей дышит ненавистью. И, пожалуй, даже больше ненавистью к себе, чем к другим. Хотя в этом трудно было разобраться. На ее лице, особенно во время сна, проступали следы многих поражений. Опустошенность была не маской, а отражением повседневного страдания. Только привычная ненависть служила этой женщине зашитой от полного распада и отгоняла смерть. Смерть, которая наступит для нее не из-за разрушения тела, а от безмерного отчаяния, печали и полного бессилия, ведущих к мраку.

Однажды вечером, после ужина, когда Консул печатал на машинке, ко мне пришла Сидящая и предложила выпить с ней чаю на террасе.

— От чая мне не спится, — заметила я.

— Ладно, я заварю тебе вербены, хотя то, что я собираюсь сказать, все равно не даст тебе заснуть.

— Что же ты хочешь мне сказать?

— Да не бойся! Я расскажу тебе о себе. Вот и все. Но когда ты узнаешь, что скрывает это лицо, ты, возможно, потеряешь сон.

Она приготовила киф, как это делал Консул, выкурила две или три трубки и заговорила. А я пила свою вербену и слушала — сначала потому, что меня принудили, затем потому, что это было ужасно. Говорила она быстрее обычного, иногда умолкая надолго.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь. Ничего особенного, во всяком случае, ничего плохого. Пока еще нет. Меня поражает твое терпение, не могу понять, чем оно объясняется: безразличием, смирением? Порою твоя покорность выводит меня из себя. Впрочем, это неважно. Главное, что я сама все о себе знаю. Рождение мое было, возможно, ошибкой. Когда я была маленькой — а родилась я уродливой да такой и осталась, — я часто слышала, как обо мне говорили: «Этой девчонке не следовало появляться на свет», «Эта девчонка — исчадие засухи». Я всегда всем мешала, всегда оказывалась лишней. Мое неуклюжее тело раздражало. Всюду, где бы я ни появлялась, я видела на лицах, особенно взрослых людей, недовольство и досаду. Вообще-то я не злая. Просто пытаюсь защищаться. И даже когда мне ничего плохого не делают, я все равно защищаюсь. Это вошло у меня в привычку. Я с детства училась уклоняться от ударов, вовремя отводить упреки и наветы. Поэтому я все подмечаю. С самого начала ребятишки не принимали меня в свои игры. Никого не радовало мое неприглядное лицо. И я понимала тех, кому было не по себе в моем присутствии, я не вызывала у людей симпатии. Родители мои были несчастны. На их лицах лежала печать проклятия. И проклятием этим была я. Они родили второго ребенка, чтобы победить злосчастие. Когда родился мой брат, они устроили большой праздник. Для них это был конец засухи. Но после кори брат мой ослеп. Семью нашу снова постигло несчастье. Я чувствовала себя в ответе за это. Мальчик был светом и благодатью для нашего дома, где никто никогда не смеялся, никто ничему не радовался. И вдруг всего за несколько дней дом окончательно лишился света. В первый раз за все время я не сумела сдержать слезы, катившиеся по моим щекам. Обычно сердце мое страдало от ран. Сердце, но не лицо, всегда сохранявшее одно и то же выражение. Не люблю людей, которые плачут. Чтобы позволить себе плакать, надо, чтобы тебя хоть немного любили. А меня никто никогда не любил. После этого несчастья, которое показалось мне страшнее моего, я поняла, что несу погибель. Я была похожа на пагубный дождь, тот самый, которого не ждут и которого страшатся, ибо он гноит посевы. Вот мне и пришлось копить силы, чтобы заставить невинных поплатиться за это случайное рождение — я ведь знаю, мое лицо похоже на смазанную картину. У меня все перекошено: и лицо, и тело, и то, что внутри. Я накопила в себе столько ненависти, что мне понадобилось бы две жизни, чтобы всю ее выплеснуть. Только, признаюсь тебе, ненависть не приносит мне облегчения. Ведь чтобы ненавидеть, надо любить, ну хотя бы немного. А я никого не люблю, даже себя. Разумеется, мое чувство к Консулу превыше всякой любви. Это мое дыхание, биение моего сердца. Но жизнь наша в последнее время стала невыносимой. И вот, представь себе, достаточно было твоего появления в нашем доме, чтобы он снова обрел улыбку. А до этого сладу с ним не было. Он раздражался по пустякам, бывал резок, несправедлив. Поэтому, как только я увидела тебя, такую потерянную и одинокую, я сразу же решила предложить тебе поселиться у нас. Мне нет нужды посвящать тебя в детали, теперь ты сама все знаешь. С тобою вместе в этот дом вошел свет. Ты невинна. Чего не скажешь обо мне. Я бросила умирающих родителей. Думаю, на их похоронах никого не было. Я покинула дом вместе с братом, захватив несколько ценных вещей. А родителей оставила с безумной старухой. Я ушла. Без всяких сожалений. Не пролив ни единой слезинки. В жизни моей не оставалось места надежде. И с тех пор я все кружу и кружу, хотя, казалось бы, сижу на месте. Брат вырос у меня на руках. Я стала его глазами. Работала не покладая рук, чтобы он ни в чем не нуждался. Я не требую признательности. Я боюсь потерять его. Помоги мне не потерять его. Я предчувствую беду. С новым несчастьем мне не совладать. А я уже вижу его вдалеке, угадываю чей-то силуэт, наверное мужчины, а может, и женщины, переодетой мужчиной, в сумерках она идет по дороге одна; я знаю, чувствую, что эта тень способна предотвратить беду. Я не провидица, но иногда у меня бывают озарения, которые не обманывают, и тогда все проясняется в моем сознании. У силуэта твои черты. Тебя послала сама судьба, хотя мы не знаем, кто ты, куда идешь, о чем думаешь. Консулу вроде бы хорошо с тобой. Во всяком случае, твое присутствие действует на него благотворно. Я обязана удержать тебя, раз ты вернула брату желание улыбаться и писать. Вот уже несколько месяцев, как он не прикасался к своей машинке. Я не знаю, что он там пишет. Но, думаю, что-то важное. Если он попросит тебя проводить его в одно место, которое он называет «душистым лугом», не удивляйся, а главное, не отказывайся. Он ходит туда примерно раз в месяц. Раньше я провожала его. Но теперь он не любит показываться со мной на людях. Стыдится своей сестры, всю жизнь сидящей у входа в хаммам. Я охраняю всего лишь поношенную одежду. Вот и все. Тут нечем гордиться. Ремесло у меня незавидное. А ты чем занималась, до того как пришла сюда?

Умолкнув на мгновение, она набила трубку кифом и, протянув ее мне, сказала:

— Так тебе легче будет говорить… Это помогает… Освобождает!

Я закурила. Затянувшись, я закашлялась, мне стало плохо. В глазах ее появилось беспокойное нетерпение.

— Я хочу знать. Я настаиваю. Кто ты? Какая чудодейственная сила таится в тебе? Как тебе удалось вернуть к жизни умирающего?

Так я узнала от нее о том, какое действие оказало мое присутствие на человека, задыхавшегося в потемках этого дома. Я сама удивилась. Она продолжала настаивать, умоляя меня открыться. Но мне нечего было сказать. Тогда она принялась жалобно стонать и плакать. Чтобы положить конец этой странной сцене, я согласилась сказать несколько слов:

— Перед тем как я очутилась в вашем городе, мне посчастливилось искупаться в одном источнике, обладающем необычайными, чудодейственными свойствами. Одно из них особенно важно для меня — оно дарует забвение. Родниковая вода омыла мне тело и душу. Она очистила их, а главное, привела в порядок мои мысли, сохранив из прошлого лишь немногое; остались всего три-четыре воспоминания. Остальные исчезли, вместо них я вижу только руины да туман. Все словно покрыто старым шерстяным одеялом. Чтобы добраться до этого источника, надо освободиться от всего и навсегда отказаться от тоски по прошлому. Я уничтожила свои документы и последовала дорогой судьбы, по которой меня ведет моя звезда. Звезда эта всюду со мной. Если хочешь, я могу показать ее тебе. В тот день, когда она погаснет, я умру. Я все позабыла: детство, родителей, свое имя. И когда гляжу на себя в зеркало, признаться, я радуюсь, потому что даже лицо и то у меня новое… Лицо-то должно было быть совсем другим. Одно меня беспокоит: мне угрожает безразличие, а иными словами, пустыня чувств. Если я стану бесчувственной, я увяну, исчезну совсем. Ни Консул, ни ты, ни я, мы не похожи на других. Так что давайте радоваться… мы здесь не навечно… Пусть время не скучает в нашем обществе; попробуем доставить ему маленькое удовольствие, дадим волю воображению при помощи хотя бы цвета; Консул обожает оттенки цветов; и ничего удивительного в том, что эта страсть возникла у слепого…

Слова мои успокоили Сидящую. Она слушала меня со слезами на глазах. И уже не казалась такой суровой. Выражение ненависти, которой она, по ее словам, питалась, исчезло с ее лица. Мне удалось смягчить и растрогать ее. А между тем я не сказала ничего особенного. Помолчав немного, она бросилась ко мне и стала целовать мои руки. В смущении я пыталась отнять их, но она не отпускала. Ее поцелуи смешивались со слезами.

— Прости меня, — сказала она. — Прости, что я так резко говорила с тобой. Ты — ангел, ниспосланный пророками. Мы — твои послушные рабы…

— Довольно! — воскликнула я, пытаясь прервать эту тягостную сцену. — Никакой я не ангел, и никто меня не посылал! Встань, прошу тебя!

Все это время до нас доносился стук пишущей машинки, удивительно ровный стук — можно было подумать, что Консул печатает одно и то же слово.

В ту ночь я долго не могла заснуть. Слушала, как плачет в углу Сидящая, как ходит по своей комнате Консул. В какой-то момент я даже решила было уйти из этого дома и попытать счастья в другом месте. Но что-то удерживало меня. Наверное, прежде всего мой интерес к Консулу и то волнение, которое его присутствие рождало во мне. А также неколебимое предчувствие того, что, куда бы я ни пошла, всюду встречаться мне будут люди странные и отношения у меня с ними будут непростые. Я была твердо убеждена, что это семейство, вернее, эта пара — моя судьба. Они очутились на моем пути. Мне суждено было войти в этот дом, и моя натура неизбежно должна была посеять здесь волнение. Пока что разобраться в чувствах было нелегко. Все казалось таким зыбким и неясным. Кто кого любит? В чьих интересах поддерживать сложившуюся ситуацию? Как уйти из этого дома и не навлечь на него беду?

Я узнала, что долгое время Сидящая не допускала в дом женщин. Она ревниво держала брата в своей власти. Время от времени он восставал, хотя и нуждался в ней. Думается, мое появление в этом доме совпало с моментом, когда напряжение достигло наивысшей точки и грозило привести к чему-то непоправимому.

Вернувшись к жизни из болезненного небытия, я могла оказаться полезной им. Конечно, Сидящая была не совсем нормальной. Она затаила в душе ненависть к мужчинам, сосредоточив всю свою любовь на брате. Иногда она вспоминала о каком-то водителе грузовика, назначавшем ей свидания в довольно странных местах, вроде примыкавшей к хаммаму хлебопекарни или гончарной мастерской на окраине города. Однажды, около полуночи, они встретились в мечети. На каждом из них была серая джеллаба, поэтому их никто не заметил. Они заснули в объятиях друг друга, так их и застали рано утром в час первой молитвы. Им пришлось спасаться бегством, точно ворам. С тех пор шофер исчез, Сидящая смирилась с этим и перестала ждать его. Но порою у нее начинался настоящий бред, и тогда она по нескольку раз рассказывала все ту же историю, уверяя, будто Консул - дитя этой идиллии! Не решаясь признаться в том, что он незаконный сын, она выдавала его за брата. Все это было неправдой. Она несла околесицу.

На следующий день новое происшествие усилило напряжение, в котором мы жили. Консул вернулся поздно. Он был усталый и раздраженный. Сидящая бросилась к нему, чтобы помочь снять джеллабу. Он хотел было оттолкнуть ее, но она увернулась, и в мгновение ока джеллаба оказалась у нее в руках. Сидящая пошла на кухню, чтобы поставить греть воду. Я не шелохнулась, молча наблюдая эту сцену. Консул был в ярости.

— Они посмеялись надо мной! Это невыносимо!

Сняв темные очки, он стал нервно протирать их.

— Паскуды! Подсунули мне кривую… да, да, ту самую, которую никто не хочет брать.

Сидящая крикнула из кухни:

— Впредь будешь знать, как ходить без меня. Если бы я была там, они не посмели бы этого сделать. Ладно, давай садись, вода согрелась.

Консул сел в кресло. Вошла Сидящая с тазом горячей воды и полотенцем на плече. Опустившись на колени, она взяла правую ногу брата. Но в ту минуту, когда его нога коснулась воды, Консул вскрикнул и резким движением опрокинул сестру на пол. Она повалилась навзничь, едва не ударившись головой о край стола.

— Это же кипяток! Ты сделала это нарочно. В наказание за то, что я ходил туда один. Уйди. Не желаю больше тебя видеть. Отныне ноги мне будет массировать гостья.

Затем совсем другим тоном обратился ко мне и спросил, не соглашусь ли я оказать ему такую услугу.

Сидящая испепеляла меня взглядом. Мне стало жаль ее. Она была несчастна, ее обидели и унизили.

— Ступай, так будет лучше, — сказала наконец она.

По правде говоря, у меня не было ни малейшего желания массировать ноги этому жалкому тирану. Но как отказаться, не вызвав нового взрыва? Я подошла к нему и, не повышая голоса, сказала:

— На этот раз справляйтесь сами!

И, оставив его, отправилась к Сидящей на кухню. Я понимала причину его гнева, но мне хотелось знать больше.

— Тебе все надо знать!

— Да, — ответила я Сидящей.

— Все это из-за меня. Я никогда ему ни в чем не отказывала. Потакала всем его капризам. Но с тех пор как ты здесь, ему хочется обходиться без моей помощи… хочется, чтобы ты заняла мое место… Я на тебя не сержусь. Но знай, что это человек, поступки которого нельзя предугадать. И лучше его не любить, поставить между ним и миром заслон.

Она взяла стул и стала рассказывать тихим голосом:

— Сначала это случалось раз в месяц, потом стало два, а там и три. Он заставлял меня ходить вместе с ним. Я описывала ему женщин. Конечно, меня это смущало. Правда, мы входили через потайную дверь. Нас никто не видел. Хозяйка проявляла понимание. Она усаживала нас в комнате и присылала одну за другой девушек. Моя роль заключалась в том, чтобы точно отвечать на вопросы, ну, например: какого цвета кожа, глаза, есть ли у нее золотые зубы — он терпеть не может золотых зубов, — какая у нее грудь, талия и все прочее. Я выполняла свою задачу. Затем дожидалась его на улице. Это был тягостный момент - дожидаться, пока Консул удовлетворит свою потребность. Иногда это длилось довольно долго. Я думала о нем, думала о своей жизни. А во рту ощущала горечь. Казалось, вся горечь мира скапливалась в моей слюне.

«Лишь бы он остался доволен», — успокаивала я себя. После этого в доме воцарялись тишь да благодать. Он делался ласковым, заботливым, покойным. Я благословляла женщину, сумевшую умиротворить его. И даже решила как-то поискать ему супругу. Он отказался. И тогда я поняла, что ему доставляет удовольствие это хождение со мной в запретное место. Я поняла, что слепым необходимо переживать конкретные ситуации, которые питают их воображение, ибо образы как таковые для них не существуют, во всяком случае, они не такие, как у нас. Постепенно я вошла во вкус и охотно сопровождала его, выбирая вместе с ним женщину, которая подарит ему радость. Но с тех пор как ты здесь, он ходит к девицам, не ставя меня в известность. Я понимаю: ему нужна свобода, он не хочет, чтобы я была оком его желания. Это не могло длиться вечно. Ведь на деле-то я была оком греха. Да и потом, у брата с сестрой не должны возникать такого рода ситуации. Но между нами столько всего, чему не следовало быть… Когда он был маленьким, я мыла его. Намыливала, терла, ополаскивала, вытирала. Он был куклой в моих руках. При этом испытывал явное удовольствие, и так до самого того дня, когда удовольствие это - как бы тебе получше объяснить? — когда он стал желать этого удовольствия. Он подходил и клал голову мне на грудь, прижимался ко мне. Лицо его становилось красным, а в глазах отражалась потерянность, как у человека, блуждающего в пустыне. «Мне хочется, чтобы ты помыла меня», — говорил он… Хотя был уже не ребенок. Довольно много времени он проводил в умывальне, оставаясь там один. После этого я мыла пол. Уж не знаю, мочился он или еще чем занимался, только всюду была грязь, как в хаммаме после мужчин. Я ничего не говорила. Я никогда ничего не говорила. И была готова на все, лишь бы он был счастлив. Я и сегодня пойду на любую низость, только бы сохранить его. Но вот явилась ты. Ты — наша спасительница, ангел, которому все известно. Ты проклянешь или спасешь нас.

Если ты ангел-мститель, то сумеешь распутать эту паутину. А может, из доверенного лица превратишься в сообщницу. У того, кто владеет чем-то, на деле ничего нет. У меня есть одни лишь иллюзии. Я ничем не владею. Я его раба. Не хватает только клейма на моих щеках, чтобы стать преданной ему душой и телом черной рабыней, преданной на всю жизнь, до самой смерти. Ну вот, теперь ты многое знаешь. Тебе трудно будет избежать этого ада. Ада или рая… Это уж как сама решишь. Мы с ним — люди ночи: Консул навечно носит ее в своих глазах; я же ищу ее до одурения, как одержимая, а ты, ты, должно быть, родилась в такую ночь, когда луна светила неверным светом, в ночь, когда звездам подвластны все надежды; а быть может, ты родилась в ту ужасную ночь, когда решаются судьбы и каждый мусульманин ощущает на своем теле дуновение смерти? Впрочем, стоило мне увидеть, как ты входишь в хаммам — испуганная, продрогшая, — и я тут же поняла по твоим глазам, что ты ниспослана нам последней Ночью Судьбы. Я сразу догадалась, что ты одна в целом мире: без родных, без семьи, без друзей. Ты, верно, принадлежишь к той необычной породе людей, которые привыкли жить в полном одиночестве. Это сразу видно. Могу сказать, что я ждала тебя. В двадцать седьмую ночь Рамадана мне было видение, да такое ясное, что сердце защемило. И я тоже, хоть я и не фанатичная мусульманка, почувствовала, как по телу моему сверху донизу пробежала дрожь: меня коснулось дуновение смерти. Я видела, как чья-то фигура склонилась над кроватью Консула и поцеловала его в лоб. Мне почудилось, будто смерть задела его своим крылом. Я бросилась к нему в комнату, он плакал как ребенок. Плакал и сам не знал почему. Впервые за все время, что мы жили с ним вместе, он заговорил со мной о матери. Он был уверен, что она жива и скоро придет повидаться с нами. Я взяла его на руки и стала укачивать, как младенца, дала ему грудь. Он так и заснул, не отрывая губ от моей груди.

Так вот и решилась моя судьба, слившись воедино с судьбой этой странной пары. Без особых усилий с моей стороны прошлое мало-помалу забывалось, и я все более погружалась в историю Сидящей и Консула.

Накануне праздника, уж не помню теперь какого, Консул купил двух цыплят и принес домой. Воспользовавшись отсутствием сестры, он решил зарезать их сам. Обычно мы старались избегать даже малейшего намека на слепоту Консула. Но, увидев его на террасе с цыпленком в одной руке и бритвой в другой, я испугалась. Бритва поблескивала на солнце. Консул был крайне возбужден, ему не терпелось отрезать цыплятам головы. Я предложила ему помощь. Он отказался. Присев на корточки и придавив крылья цыпленка ногой, левой рукой он пытался схватить его за горло, а правой — прирезать. Цыпленок взметнулся, обрызгав стены и одежду Консула кровью. Пока он трепыхался в углу, Консул, довольный собой, весь в поту, не помня себя от радости, принялся за второго цыпленка. Сделав слишком резкое движение, он порезал бритвой указательный палец левой руки. Все вокруг было залито кровью. Консул замотал палец носовым платком. Ему было очень больно, но он и виду не подавал. Радость его заметно поубавилась. Успех оказался неполным. Смывая кровь с террасы, я вдруг почувствовала запах райского благовония, маленьких кусочков черного дерева, которые обычно жгут по праздникам. Вслед за запахом в памяти всплыли праздничные картинки, зазвучала музыка. Наверно, мне было три или четыре года. Отец держал меня на руках и, слегка раздвинув мне ноги, протягивал тому, кто совершал обряд обрезания. Мне вспомнилась кровь, резкий, но ловкий жест отца, рука которого оказалась в крови. На моих ногах и белых шароварах тоже остались пятна крови.

То было запятнанное кровью и сдобренное благовониями воспоминание. Я усмехнулась при мысли о безумии упрямого отца, ввергнутого в пучину несчастья. И невольно потянулась рукой к низу живота, словно желая удостовериться в чем-то, затем снова принялась мыть террасу.

Консул сам забинтовал палец. Несмотря ни на что, он гордился собой. А я все посмеивалась при мысли о нелепости положения, в которое попал мой отец. Консул тем временем молча страдал, полагая, что выиграл, бросив вызов своей слепоте.

В доме царила странная атмосфера подозрительности и в то же время соучастия. Меня все более затягивала драма, истоки которой уходили в давние времена. Я была тем самым персонажем, которого недоставало в пьесе, разыгрывавшейся в этом доме, как на сцене. Я явилась в тот момент, когда конфликты были уже исчерпаны, а драма превращалась в шутовскую трагедию, когда смех мог смешаться с кровью, а чувствам грозила погибель из-за путаницы, неразберихи, порочной извращенности. Я дошла до того, что стала сомневаться в родственных связях между Сидящей и Консулом — братом и сестрой на театральных подмостках, тенями, возникшими из глубин ночи, оскверненной блевотиной ущербной души. Не исключено, что все было только игрой, где жизнь заняла место бутафории, стала частью фольклора. Сидящая вполне могла сойти за профессиональную сводницу, а Консул - за извращенца, изображающего слепого, я же стану для них идеальной добычей, загнанной на самый край обрыва, — да, и такое рисовалось моему воображению!.. Долгое время меня окружали ложь и притворство, думала я, так что нечего строить иллюзии, наверняка и теперь я оказалась замешана в странном, а возможно, и грязном деле. И я решила удвоить бдительность, принять необходимые меры, чтобы в нужный момент достойно выйти из игры или же, если понадобится, спастись бегством. Для этого следовало получше ознакомиться с окружающей обстановкой и действующими лицами.

Прибирая в комнате Консула, я внимательно присматривалась к находившимся там предметам и незаметно стала изучать содержимое шкафа. Прежде я ни разу в него не заглядывала. С одной стороны я увидела аккуратно сложенную одежду, с другой — несколько ящиков, наполненных множеством всяких вещей; в верхнем лежали связки ключей, большей частью покрытых ржавчиной: старые или попросту сломанные ключи, задвижки, почерневшие от пыли, которая накапливалась после неоднократных смазок, гвозди самых разнообразных форм и размеров.

Осторожно задвинув этот ящик, я наугад открыла другой. Там было собрано около двадцати часов, все они шли, только время показывали разное. То была маленькая фабрика времени, логики которой я не понимала. Одни часы были золотые, другие — серебряные.

Следующий ящик заполняли всевозможные очки и монокли. Солнцезащитные очки, очки с диоптриями, очки без стекол или со сломанной оправой. В глубине лежала пачка связанных листочков. То были рецепты окулистов, счета оптиков, рекламные проспекты, обещавшие улучшение зрения. Даты на них стояли давнишние.

Я продолжала поиски, пытаясь установить связь между содержимым различных ящиков. Открыла еще один. Он был обит вышитой тканью. На ней старательно были разложены несколько открытых бритв; их лезвия блестели. А рядом в какой-то склянке плавал в желтоватой жидкости бараний глаз. И этот глаз смотрел на меня. Можно было подумать, что он живой, сторожит здесь бритвы. К горлу подступила тошнота, и я потихоньку задвинула ящик.

То, что я обнаружила потом, заставило меня похолодеть. В нижнем ящике не было ничего, но в тот момент, когда я уже собиралась закрыть его, я вдруг заметила, что он не такой глубокий, как остальные. Тогда я вытащила его и, отодвинув перегородку, увидела начищенный до блеска револьвер. Правда, он не был заряжен, но рядом лежали три полные обоймы.

Зачем держал Консул оружие? Остальные вещи, которые он коллекционировал, возбуждали мое любопытство, но не внушали тревоги. А этот новенький револьвер напугал меня. Что затевал Консул: убийство или самоубийство? Присев на кровать, я пыталась понять смысл собранных здесь предметов. Напротив меня стояла пишущая машинка, рядом лежала стопка чистых листов бумаги и папка с напечатанными страницами. Я поднялась и, осторожно открыв ее, стала листать страницы, читая их наугад. Это был дневник и одновременно какое-то отвлеченное повествование, а кроме того, там находились счета, документы, наброски рисунков.

На одной из страниц я увидела строки, подчеркнутые красным: «Как преодолеть смерть? Некоторые воздвигли для этой цели статуи. Есть среди них очень красивые. Есть и ужасные. Я знаю их гораздо лучше, чем те, кто смотрит на них. Ибо я их касаюсь. Глажу. Соразмеряю их толщину и недвижность. Однако это не решение вопроса. Я, например, не собираюсь оставлять последующим поколениям ни статуи, ни названия для одной из улиц, я совершу поступок, который одни сочтут абсурдным, другие — величественным, добропорядочным мусульманам он покажется еретическим, а тем, кто сроднился с мыслью о смерти, кого не страшат кладбища, — героическим. Поступок этот удивит саму смерть, ибо опередит ее, заставит ее признать свое поражение, смириться, пасть на охапку соломы, которую подожгут невинные руки, руки детей, ошеломленных нестерпимым светом, излучаемым этим поступком…»

Тут на улице послышались шаги. Это возвращался Консул. Быстро положив все на место, я продолжала уборку.

Консул явился с огромным букетом цветов и протянул мне его со словами:

— Это вам. Я сам выбирал каждый цветок. У нас редко дарят цветы. Но ваше терпение и само ваше присутствие достойны цветов.

Он сел в кресло. Я уже собралась было поставить греть воду, но он спросил:

— Куда вы? Я не хочу, чтобы вы обслуживали меня как прислуга. Никаких тазиков, никакого массажа. Всему этому конец. Вы достойны лучшего. Я дорожу вами как собеседницей, соучастницей моих размышлений. Мне хотелось бы, чтобы вы были подле меня, когда я читаю или пишу. Должен признаться, что с тех пор, как вы появились в нашем доме, я снова начал писать. Знаете, я не совсем обычный человек. Из своей слепоты я пытаюсь извлечь пользу и не считаю ее изъяном. Правда, иногда я бываю несправедлив. Мне случается совершать рискованные поступки. Вы, верно, задаетесь вопросом, о чем я пишу. Когда-нибудь я дам вам почитать некоторые страницы. Большей частью я живу в своем мире и населяю его собственными творениями. Я вынужден использовать то, что наполняет мою залитую чернотой комнату. Если бы я рассказал вам, что здесь хранится, вы бы очень удивились, а может, и вовсе растерялись. Это мой секрет. Никому нет к нему доступа, даже моей сестре. Мне самому случается испытывать страх перед тем, что я знаю. Я стараюсь избавиться от вещей, которые стесняют меня, мешают. Вещи подступают ко мне со всех сторон. Одни я могу обуздать, но есть среди них и неукротимые. Попробуйте, например, справиться с бритвой или ножницами, которые режут все, что попадается им на пути. Поэтому я отношусь к ним с опаской. Должен признаться вам, что до смерти боюсь всего режущего. Может, потому-то мне и хотелось во что бы то ни стало самому зарезать тогда цыплят. Правда, я поранился, но это неважно. Вообразите, что было бы, если бы бритва выскользнула у меня из рук, я наверняка отрезал бы себе нос или все пять пальцев. Впрочем, не стану пугать вас своими страхами. Это уж вовсе глупо! Я завидую вам. Мне хотелось бы очутиться на вашем месте. Вы находитесь в положении наблюдательницы, свидетельницы, а порою и действующего лица. В какой-то мере вам повезло, ибо вы приобщаетесь к нашей домашней жизни как гостья. Вы не обязаны знать наше прошлое, а главное, нести на себе его бремя. Вот почему я и сам не пытаюсь дознаться о вашем прошлом. Я доверяюсь исключительно своей интуиции и чувствам. А теперь поставьте цветы в вазу.

Я поблагодарила его и ушла, а он начал массировать себе лоб, чтобы избавиться от мигрени. Когда у него болела голова, он становился очень ранимым, терялся. По - настоящему ощущал свою немощь. Я как раз искала место, куда бы поставить вазу, когда послышался его крик, он отчаянно размахивал руками, взывая о помощи. Я тут же прибежала; оказывается, его напугала острая боль, к тому же он не мог отыскать своих лекарств, хотя они лежали рядом с ним, стоило только руку протянуть.

— Мне так больно, что трудно даже дышать, кажется, будто кто-то стучит молотком по мраморной плите. И от каждого удара я вздрагиваю…

Я дала ему лекарства и стакан воды, положила холодную руку на его пылающий лоб. Вначале мое присутствие раздражало его, но после того, как я помассировала ему лоб, он почувствовал себя лучше.

— Продолжайте, мне стало легче, у вас добрые руки. Мигрень преследует меня от рождения, она не дает мне покоя, это главная моя болезнь…

Я напоила его кофе и помогла лечь в постель; спать он не собирался, но после приступа ему требовался отдых. Он взял меня за руку. Я не отнимала ее. Мне казалось естественным то, что мы держимся за руки. Я ощущала жар его тела. Так мы провели значительную часть дня. Заслышав звон ключей, я встала и пошла открывать дверь.

Сидящая удивилась тому, что я закрыла дверь на задвижку, и спросила, почему я заперлась. «Случайно», — ответила я. Она не настаивала. Я рассказала ей о приступе мигрени. Она забеспокоилась. Я не дала ей разбудить Консула. Потом, уже вечером, она сказала мне:

— Помнишь, когда Консул вернулся в последний раз разъяренный? С тех пор прошел уже месяц…

— Может, и больше. Только я не вижу связи с сегодняшним приступом.

— Ты, конечно, права, откуда тебе знать. Но я-то знаю, что воздержание и головная боль тесно связаны. Если мужчина долгое время удерживает в себе эту мутную воду, она бросается ему в голову, отсюда и боли, и дело тут вовсе не в голове… понимаешь?

— Смутно. Ты хочешь сказать, что если мужчина не избавляется периодически от спермы, то у него начинается мигрень? А как же женщины? С ними разве ничего не случается?

— Случается, они становятся раздражительными, кричат по пустякам. Я-то, правда, уже привыкла. И даже не кричу больше.

Я тихонько засмеялась. Сидящая тоже улыбнулась, потом разразилась громким хохотом. Пытаясь сдержать его, она прикрыла рот рукой.

Всю ночь я сражалась с потоками тяжелой, вязкой воды в глубоком озере, где полно было всякого рода живности и растений. От этой стоячей воды, которую баламутили крысы, игравшие раненой кошкой, исходил удушливый, тяжкий и непонятный дух.

Чувствовалось что-то застывшее и в то же время подвижное. У меня была возможность все видеть. Чья-то рука по собственной воле то опускала меня, запертую в стеклянной клетке, на самое дно, то поднимала на поверхность. Я задыхалась, но крики мои не могли вырваться за пределы клетки. Я узнала тело Фатимы, несчастной двоюродной сестры, страдавшей эпилепсией, на которой меня женили для вида и которую я любила, так как она была воплощением скорбной боли, лишенной сострадания. Лицо ее хранило ясность, и тело оставалось нетронутым. Она покоилась на дне озера, словно старая, никому не нужная вещь. Не знаю почему, но даже крысы сторонились ее. Увидев Фатиму, я так громко закричала, что, обливаясь потом, в панике проснулась.

Мне не впервые снился подобный кошмар. Причем всякий раз в том или ином виде являлся лик прошлого. Полное забвение было невозможно. Что надо сделать, чтобы не ощущать больше своей вины, избавиться от преследования крыс и пауков?

Мне вспомнилась история с мутной водой, которая бросается в голову, и я рассмеялась. В любом случае мне придется, конечно, платить эту дань, и неважно где — здесь или в другом месте. Тут и говорить нечего. Стремясь к забвению, я не оспаривала ни законов природы, ни велений судьбы.

Итак, я приходила в себя после ужасного кошмара, а Консул избавлялся от боли, терзавшей его голову. Мы оба преодолевали тяжкое испытание, лишний раз напоминавшее о проклятии, которое лежало на нас. Это давало нам ни с чем не сравнимое чувство свободы, пусть и ненадолго. Мы тем более остро ощущали этот краткий миг свободы, что рано или поздно нас все равно должны были настигнуть призраки прошлого.

В то утро, чувствуя себя совсем разбитой, я решила сделать еще один шаг, чтобы стать ближе Консулу. В тот момент, когда он уходил из дому, направляясь в школу, я попросила его не задерживаться после полудня. Он был удивлен.

— Вот как, сестрица! Разумеется, чтобы доставить вам удовольствие, я непременно вернусь пораньше. Не пойду ни в кофейню, ни к своему приятелю цирюльнику.

Мне хотелось проводить его к женщинам. Сидящая ни о чем не узнает. Он сам покажет мне дорогу. Идея была, конечно, нелепой, но меня привлекала ее смелость. Мне было любопытно. Я ощущала странную легкость во всем теле, словно навсегда избавилась от тяжести стоячей воды, придавившей меня минувшей ночью. От этого радостного ощущения у меня мурашки пробегали по спине. Прибирая в доме, я носилась как одержимая. Затем довольно много времени провела в умывальне, я намылась и надушилась, словно готовилась к свадьбе.

Консул вернулся к пяти часам. Он принес пучок мяты и пирожные. Я сказала ему, что этому не время и что Сидящая поручила мне проводить его к женщинам. Он замер в удивлении, не находя нужных слов. Затем, выпив стакан воды, спросил, действительно ли его сестра поручила мне такое дело. Он не верил.

— Мне это крайне неудобно. Это наши дела с сестрой. Быть того не может.

Слушая его, я отметила, что лицо его прояснилось при известии о том, что мы пойдем к женщинам.

— Вы в самом деле согласны сопровождать меня? Это вас не обременит?

— Нет! Нисколько. Я любопытна. Мне представляется случай войти туда, куда без вас я никогда не ступила бы. А с вами у меня есть оправдание.

— Ну, раз вы так считаете, мне остается только следовать за вами.

Потом, помолчав немного, он добавил:

— Вернее, вы пойдете следом за мной.

— А что, если я возьму вас за руку и вы мне будете говорить, куда следует сворачивать?

Впервые в жизни я шла по улице, держа за руку мужчину. На вид мы были самой обыкновенной парой. Мужчина и женщина, идущие по улице. Ничего особенного. Но если бы чей-то злонамеренный взгляд проследил за нами и понял, в каком направлении мы идем, возможно, он сглазил бы нас и наслал проклятие до скончания дней. Так вот, глаз этот и вправду следил за нами из-за полуоткрытой двери.

На нас глядела женщина, сама оставаясь невидимой. Проходя мимо нее, я почувствовала, как меня словно стрелой пронзило; я вздрогнула. Волна бедствия настигала меня. Всем телом я ощутила опасность, то было скверное предзнаменование. Однако я предпочла не придавать этому значения и продолжала идти своей дорогой. Мы подошли к тому самому дому. Узнать его было нетрудно. Консул сказал, чтобы я не останавливалась. Я последовала за ним. Он увлек меня в темную улочку, и через низкую дверь мы проникли в неосвещенный коридор. Теперь мы были равны — нас окружала кромешная тьма.

— Не пугайтесь. Здесь есть ступенька.

Я до боли сжала его руку. Поднявшись по лестнице, мы добрались до запертой двери. Консул стукнул два раза, потом после паузы еще раз. Нам открыла женщина, верно хозяйка; увидев Консула, она сказала:

— Давненько вы не заглядывали! Да у вас теперь новая провожатая!

— Приготовьте нам чай, пожалуйста, только не очень сладкий.

Она отвела нас в мерзкую комнату с грязным умывальником. Из крана текло. В глубине стоял старый, пропахший нафталином шкаф. Я села на стул. Консул чувствовал себя как дома и улегся на кровать. Вытащив из кармана заранее приготовленную трубку с кифом, он закурил. В ожидании чая мы хранили молчание. Я глядела во все глаза, чтобы ничего не упустить, и сгорала от нетерпения. Маленькая девочка, никак не старше десяти лет, принесла поднос с чайником и стаканами и, не сказав ни слова, исчезла. Мы пили чай — чересчур сладкий, — когда появилась хозяйка в сопровождении двух женщин лет двадцати-двадцати пяти. Они не блистали красотой, но и уродливыми тоже не были; правда, ни та ни другая не проявляли особого желания остаться с Консулом. Хозяйка попросила меня описать их.

— Одна — брюнетка, с татуировкой на лбу и на подбородке. Волосы — сальные, повязаны ярким платком. Грудь большая, но отвислая. Живот; ноги толстые и волосатые; она жует жвачку. Смотрит на вас, скривив рот. Словом, она не красавица, но и не уродина. Выполняет свою работу без особого восторга и благорасположения. Вторая стройная. У нее красивая грудь, тонкая талия и пышные бедра. Волосы черные, глаза светлые. Жвачку не жует, зато у нее нервный тик, она сплевывает каждую минуту. Выбирайте.

— Кто из них остается? — спросила отлучавшаяся ненадолго хозяйка.

— Никто, — ответил Консул.

Когда все трое ушли, Консул протянул мне деньги.

— Я забыл дать вам денег, чтобы расплатиться.

Сумма была значительная. Прошло немного времени, и появилась красивая молодая женщина, она была испугана, казалось, ее вытолкнула из-за двери сама хозяйка. С недоумением смотрела она на нас, не понимая, чего хотят от нее эти мужчина и женщина. Я заметила, что она дрожит, должно быть, это ремесло было для нее внове. Следом за ней опять вошла хозяйка, явно довольная своим выбором. Она протянула руку, и я вручила ей деньги. Хозяйка собралась было уходить, когда я начала описывать молодую женщину, почти блондинку, с высокой, крепкой грудью:

— Она очень стройная, брюнетка, с крохотной грудью и тонкой талией, коротко острижена, бедра не слишком широкие, губы полные. Жвачки не жует. Проявляет большой интерес к вам.

Знаком я отослала хозяйку вместе с молодой женщиной и услышала ответ Консула:

— Вы говорите, у нее маленькая грудь и не слишком широкие бедра? Согласен, я жду ее.

Я уже сбросила с себя джеллабу и платье. Осторожно приблизившись к кровати, я развязала шаровары Консула. Затем, оставив гореть слабый свет, прильнула к нему и положила руки ему на плечи, чтобы не очутиться внизу. Он тут же овладел мной. Я лежала сверху не шелохнувшись, дожидаясь, пока он придет в себя. И снова настал этот блаженный миг. Моя неопытность искупалась полным отсутствием стыдливости и смущения. Я инстинктивно следовала желанию, и ему послушно повиновалось мое тело. Я буквально обезумела. Впервые в жизни я испытывала ни с чем не сравнимое наслаждение, и где — в борделе, да еще со слепым! Он был ненасытен и неутомим. Все происходило в полной тишине. Я старалась ничем не выдать себя. Не следовало посвящать его в этот обман. Улучив момент, когда он заснул, я быстро оделась и постучала в дверь.

— Подождите минутку, я оденусь.

Он не торопясь встал. Я затаилась в углу. Я знала, что мне не удалось обмануть его, и все-таки предпочитала не рассеивать возможного сомнения относительно случившегося в этот вечер. Слияние наших тел окружала безмолвная тайна. И главное заключалось в том, чтобы не нарушить молчания, не облечь в слова кажущуюся ложь, которая на деле была неназываемой истиной.

В ту ночь стоило мне закрыть глаза, как я снова очутилась возле озера с тяжелой водой. Клетки больше не было. Я по собственной воле погружалась в озеро и всплывала на поверхность без всяких затруднений. Окружение было точно таким, как накануне. Заброшенный городской парк с красной травой и голыми деревьями. На одной из веток гигантской смоковницы болтались жалкие сломанные качели. Я невольно поднесла руку ко лбу, пытаясь отыскать шрам. Его скрывали волосы. Я ходила в этот парк с отцом. Одетая мальчиком, я дразнила у этих самых качелей маленьких девочек, и вот однажды брат одной из них скинул меня с качелей. Лицо мое было залито кровью, я плакала. Убегая, мальчишка, который был старше меня, сказал на прощание: «Если бы ты был девочкой, я сделал бы с тобой кое-что другое!» Тут же примчался испуганный отец и отвез меня в больницу. Я совершенно забыла об этом эпизоде и понятия не имела, откуда взялся шрам.

Сон мой закончился с налетевшим порывом ветра, который подхватил набухшие водой палые листья и унес в неведомые края некогда знаменитые, а теперь никому не нужные качели, их унылый вид снова напомнил мне далекое прошлое.

Наутро у меня не хватило ни сил, ни духа предстать перед Консулом. Я хранила в себе его пот и запах. Вскоре он сам постучал ко мне в дверь и в знак нежной дружбы предложил стакан апельсинового сока, приготовленного им самим. Покраснев, я почувствовала, как меня заливает горячая волна, рука моя дрогнула, расплескав сок. Он присел на край кровати, достал вышитый носовой платок и протянул мне. Наши пальцы соприкоснулись. Я поблагодарила его. Он ничего не ответил. И тогда нутром я почувствовала простую и вполне очевидную истину: человек этот обладал редким даром и был отмечен благодатью, но не мог проявить себя полностью из-за деспотизма Сидящей, которой он подыгрывал, чтобы избежать возможной драмы.

Ему не было нужды говорить. Взгляд его, не задерживавшийся ни на чем, глубоко волновал меня. Порою в движениях его сквозила беспокойная нежность и еще что - то неуловимое, свойственное только животным. Молчаливая близость и взаимопонимание царили в моей комнате, свыкшейся с одиночеством. Мы прислушивались к шагам прохожих, не решаясь вымолвить ни слова. Я тихонько поднесла руку к его руке, но тут же отняла. Мне было боязно разрушить что-то очень хрупкое, что-то такое, чего я не могла ни назвать, ни определить. У меня было ощущение, будто мы добровольно заперлись в некоем склепе и сами стали секретом, который следовало ревностно охранять. Бывают такие минуты, когда одного присутствия довольно, чтобы свершилось нечто важное, порою даже решающее, а почему — неизвестно. Понять этого нельзя. Названия этому нет. Об этом свидетельствует только переполняющее нас чувство, но откуда оно взялось — неясно, и все-таки мы бываем счастливы, как дети, которых радость переносит в мир чудес. Что касается меня, то я никак не думала, что в один прекрасный день дойду до такого состояния, когда душа с телом расстается, уносясь в неведомую высь, в чистую лазурь. Мысли мои овеял ветер, спустившийся с горных вершин. И все прояснилось. Я примирилась и с миром, и с собой, чего до той поры мне не дано было знать.

Консул встал. Мне хотелось удержать его, оставить подле себя, прильнуть к нему, коснуться губами его затылка, упасть к нему в объятия. Но я не шелохнулась, опасаясь все испортить. Не сказав ни слова, он вышел из комнаты. В те минуты, когда он молча сидел рядом со мной, я ни о чем не думала. Мне не хотелось думать ни о том, что скажет Сидящая, ни о той новой атмосфере, которая отныне воцарится в доме. Время для этого еще не пришло.

Сидящая спала. Консул ушел. Я не знала, чем заняться в то утро. Я металась по комнате и в конце концов решила не выходить.

Какое-то время мы играли комедию в борделе не столько из опасения возбудить подозрения Сидящей, сколько из желания соблюсти молчаливую тайну. Всего за несколько дней роль Сидящей в доме сошла на нет. Она и вида не подавала, но я прекрасно понимала, что она ни за что не позволит полностью устранить себя со сцены. В ту пору у нее было много работы. Кроме хаммама она занималась еще и сватовством.

Однажды вечером, вернувшись довольно поздно, она обратилась ко мне так, словно я просила ее оказать мне какую-то услугу или раздобыть нужные сведения:

— Все в порядке! У меня есть для тебя то, что надо.

— В чем дело?

— Ну-ну, только не притворяйся, не делай вид, что не понимаешь. Речь о том, что не дает тебе покоя и мешает спать по ночам.

— Столько всего мешает спать по ночам…

— Да, но это, это так и свербит, словно червяк какой забрался под кожу, сил нет терпеть, а ухватить его не удается, чтобы раз и навсегда избавиться от чесотки. Зудит, да и только.

Я, разумеется, сразу все поняла, но пыталась раздразнить ее, заставить потерять самообладание. Тем более что Консул даже не подозревал, до какого неприличия дошла его сестра, став свахой. Поэтому я продолжала настаивать.

— Ладно, раз ты решила посмеяться надо мной, скажу напрямик. Я нашла тебе мужчину, он вдовец, но еще сгодится. У него все на месте, есть чем похвастаться. Он искал сироту, одинокую женщину, у которой в целом свете никого… Одним словом, кого-то вроде тебя. Что ты на это скажешь?

Консул невозмутимо слушал наш разговор.

— Я вовсе не собираюсь замуж. И ни о чем тебя не просила.

— Верно, не просила. Но в этом доме я решаю, кому следует выходить замуж, а кому оставаться холостым.

Повысив голос, она заговорила властно и раздраженно; лицо брата нахмурилось. Тогда она набросилась на меня, потащила в кухню и, уходя оттуда, заперла дверь на ключ. Она была попросту невменяема и старалась настроить Консула против меня. Тут я и впрямь испугалась, ведь ей было кое-что известно о моем прошлом. Кто-то, видно, говорил с ней. Понизив голос, она обратилась к брату. Приложив ухо к двери, я сумела разобрать ее слова:

— Это самозванка, отъявленная лгунья, опасное существо. Она обманула нас. У меня есть доказательства. Она хитрее, чем ты думаешь. У этой женщины за плечами целая жизнь, она всех провела. Говорят, она убила своих родителей. Мать ее умерла сумасшедшей, а отец даже заболеть не успел, сразу умер. Мы приютили в своем доме убийцу, воровку. Известно ли тебе, что она убежала, прихватив все фамильное состояние? Словом, поверь мне, брат мой, жизнь моя, свет моих очей…

— Хватит! Не верю я тебе. Ты совсем обезумела от ревности. Ты придумала эту историю, чтобы снова ввергнуть меня в одиночество, превратить в раба. Не выйдет!

Оттолкнув ее, Консул собрался запереться у себя в комнате, но она завопила что было мочи:

— Это не женщина, это мужчина! У меня есть доказательства, фотографии, документы. Она надула нас…

Консул разразился неудержимым нервным смехом. Сидящая продолжала кричать, затем до меня донесся ее умоляющий голос:

— Нет, брат, только не это, заклинаю тебя, ты меня пугаешь, никаких бритв, ты порежешься, прошу тебя…

Нет, это неправда… Я все выдумала. Ты ведь знаешь, как я тебя люблю и как я несчастна. Забудь все, что я сказала.

— В таком случае открой дверь кухни…

— Сейчас, сейчас.

Глазам моим предстал разъяренный, обезумевший Консул с бритвой у горла, вид у него был ужасный. Я взяла его за руку и отвела в комнату. Он дрожал, пот лил с него градом. Я отняла у него бритву и села с ним рядом.

— Глаза у меня сухие, — сказал он, — но в душе я обливаюсь слезами. А плачу я потому, что сестра моя совсем сошла с ума. И еще я плачу потому, что боюсь потерять вас. Я не вынесу разлуки с вами. Имени вашего я не знаю. С первого дня я стал называть вас Гостьей. Конечно, я мог бы придумать вам имя, но что значат имя и вообще узы?! Ваше присутствие принесло в этот сумасшедший дом чуть больше жизни, чувств, тепла и света.

Сидящая опять ушла. Воспользовавшись моментом, я все рассказала Консулу и во всем призналась. Я поведала ему свою историю от самого рождения до бегства из дома, блужданий, насилия и встречи с Сидящей. Я говорила о своем раскаянии, о своей печали и надежде, которую обрела благодаря его деликатной и нежной дружбе. И еще я сказала, что ничуть не сомневаюсь в том, что в один прекрасный день меня непременно отыщут и покарают. И все-таки я жду этого дня совершенно спокойно, хотя тоже не вынесу разлуки с ним.

Моя история вызвала у него улыбку. Он счел ее сказкой, которую я сочинила, чтобы скоротать первые двадцать лет жизни, историей, выдуманной ребенком, который страшно скучал и потому решил поиграть в эту игру, то вполне серьезную, то забавную.

— Смех — это очень важно, он пробивает стену страха, нетерпимости, фанатизма, — сказал в заключение Консул, хотя оба мы все еще находились под впечатлением вспышки Сидящей.

Он обладал поразительной способностью отключаться, когда случалось что-то тягостное, неприятное.

— Мне вовсе не обязательно закрывать глаза, — рассказывал он. — Сам я остаюсь здесь, на месте, а разум мой уже парит — в комнате или на террасе. Когда все из рук вон плохо, я предпочитаю смеяться, потому что, в общем-то, не бывает ничего по-настоящему светлого, но зато и беспросветно мрачного тоже ничего нет. Я бы даже сказал так: все довольно сложно, и потому истина — это скорее тень дерева, нежели само дерево. Если то, о чем вы рассказали, произошло в действительности, вы, должно быть, от души повеселились. Зато о ваших родителях и близких этого никак не скажешь. Вам повезло, у вас была возможность вести тонкую игру сразу на двух досках. Я вам как-то уже говорил, что слепота — это вовсе не изъян. В какой-то мере слепота, конечно, изъян, но для того, кто умеет использовать ее в игре, она перестает быть недостатком. Причем играть — это вовсе не означает обманывать, напротив, игра помогает выявить достоинства темного, непонятного. То же самое и с умом, уж не помню, кто определил его как непонимание мира. Созвучие этому мы найдем у наших поэтов-мистиков, которые внешний вид почитали маской, извращением истины. Вы лучше других знаете, ибо прочувствовали на собственном опыте, что ясность на деле является обманом. Что ясного, определенного может быть, например, в отношениях между двумя существами? Мне думается, в вашей жизни был какой-то момент невнимания, он затянулся, потом вы вошли во вкус, стали получать от этого удовольствие, начали играть, чтобы замести следы, обмануть чужие взгляды.

Помолчав немного, он стал искать мою руку. Я не шелохнулась, чтобы помочь ему. Я все еще думала о том, что он сейчас сказал. «Момент невнимания» — вот чем, оказывается, была моя жизнь, вернее, подобие жизни. Я была убеждена, что, если бы мне довелось встретить этого человека во времена моего преображения в юношу, я полюбила бы его или возненавидела, ибо он сразу же разоблачил бы меня. Я старалась тогда соблюсти видимость, но суть-то от этого не менялась. А этот незрячий человек обладал даром видеть при помощи всех других чувств. Его нельзя было бы обмануть. Слепого не обманешь. Можно рассказывать ему разные небылицы. Но ведь он больше прислушивается к интонациям, нежели к произносимым фразам.

Несмотря на то что он делал вид, будто не верит моей истории, улыбка, застывшая на его губах, красноречиво свидетельствовала: кое о чем он догадывается. Он взял мою руку, поднес ее к губам и поцеловал, прикусив немного. Я вскрикнула. А он молвил в задумчивости:

— Главный наш грех, который подтачивает и разрушает душу, лишая ее мало-помалу изначальной чистоты, это наше неприятие одиночества. Но что поделаешь? Все мы так ранимы… Правда, мы с вами, следуя особой своей судьбе, научились, наверное, преодолевать эту слабость. Во всяком случае, я сразу это почувствовал, как только вы вошли к нам в дом. Наша сила в том, что мы никому ничем не обязаны. В любой момент мы можем покинуть этот мир без сожалений и без драм. Всю свою жизнь я привыкал к мысли о таком добровольном уходе. Свою смерть я ношу в себе, словно цветок в петлице. А все остальное — суета сует, попытка не слишком огорчать время. Нельзя позволять времени скучать вместе с нами. Мы, конечно, делаем много глупостей, вещей, недостойных нашего разума. Я говорю «мы», потому что мы с вами похожи, нас объединяет договор, скрепленный тайной.

Мне снова вспомнилась сцена, когда Консул грозил перерезать себе горло, если Сидящая не выпустит меня из кухни. Не удержавшись, я спросила его, насколько это было серьезно. Он уверял, что не знает и что серьезность — это в конечном счете лишь острая форма игры. Возможно, он говорил искренно. К тому же он признался, что сестра порою внушает ему страх, и без всякого снисхождения нарисовал ее портрет:

— Она несчастна и потому немного сумасшедшая. В тот момент, когда мы внезапно лишились всего и не имели пристанища, потеряв и родителей, и дом, она вела себя мужественно. Мы оказались среди руин. Земля содрогнулась, и город исчез за огненным горизонтом. С той поры в ее душе поселилась неукротимая ярость, которую ничто не в силах успокоить или погасить. Она озлобилась. Стала недоброй, несправедливой, ей ничего не стоит все разорить без всякой причины. Отступить ее может заставить только еще более грубая сила. Вот почему иногда я прихожу в ярость. Но свое буйство я обращаю не против нее, а против самого себя. Только так я могу задеть ее за живое. И она знает, что я способен привести в исполнение свои угрозы. Более всего я виню ее за отсутствие великодушия, за ту поспешность, с какой она в любую минуту готова поддаться ненависти и злобе. Я знаю, что нахожусь в плену у нее. Я страдаю от этого и надеюсь когда-нибудь вырваться на свободу. Вообразите только, мне удалось разорвать путы слепоты, а вот выбраться из сетей неистовой любви сестры я не в силах.

Слушая его, я прижалась к нему всем телом, ощущая его тепло.

В первый раз мы, не таясь, наслаждались любовью дома. Говорить ни о чем не хотелось. Я все думала об угрозах и кознях Сидящей. Она способна была на любое злодеяние: уничтожить нас, ну или по крайней мере меня. Когда она кричала сегодня утром, в уголках рта у нее выступила пена. Так проявлялась ее ненависть. Сначала глаза ее стали красными, потом пожелтели.

В своей ярости она походила на раненого зверя, который не желает умирать в одиночестве. Должно быть, она отыскала какие-то следы или сведения о моем прошлом. И хотя мне не в чем было себя упрекнуть за ту часть моей жизни, я всеми силами хотела избежать нового столкновения с этим маскарадом. Похоронив отца, я постаралась закопать вместе с ним в землю все вещи, которыми пользовалась в то время. Они уже не могли свидетельствовать против меня. Оставались, разумеется, дядья, сестры, двоюродные братья и соседи. Но я бежала, уничтожив за собой все следы, и остановилась, лишь очутившись в другом конце страны. Случаю было угодно, чтобы скитания мои длились недолго. Судьба привела меня в хаммам. Толкнуло меня туда насилие в лесу. Я знала, что первое время смогу жить только со странными людьми. И была счастлива тем, что первый человек, полюбивший мое тело, оказался слепым, глаза ему заменяли пальцы, нежная, неторопливая ласка которых воссоздавала мой облик. В этом и заключалась моя победа, ею я обязана была Консулу, благодарность которого выражалась главным образом в прикосновении. Он вернул к жизни мои уснувшие или заторможенные чувства. Прежде чем слиться со мной, он долгое время разглядывал мое тело руками. Тем самым он не только пробуждал во мне желание, но наделял его редкостной силой, вознося меня затем на вершину блаженства. Все происходило при полном молчании и слабом свете. Он почему-то очень дорожил светом. Иногда ему случалось проявлять неловкость, и он начинал нервничать. Тогда он просил меня зажечь еще одну лампу или свечу. Он говорил: «Мне нужно хоть немного света, чтобы видеть ваше тело, вдыхать его аромат, чтобы губы мои могли следовать его гармоничным линиям». Его опыт в общении с женщинами был, наверное, весьма невелик, поэтому вначале ему, словно артисту, требовалось настроиться. Он сравнивал себя со скульптором. «Чтобы ваше тело стало привычным для меня, я должен старательно, терпеливо ваять его», — говорил он еще.

В отрочестве я всеми силами старалась подавить желание. Я попала в ловушку, но сумела извлечь из сложившейся ситуации немало пользы. Дело кончилось тем, что я и думать забыла о всяком желании. У меня не было на это права. Зато меня одолевали бредовые сны, населенные фаллосами, телами юношей и непристойными пиршествами. Мне нередко случалось искать успокоения своими средствами и потом стыдиться этого. Теперь все это было далеко позади. Я не хотела больше ни о чем вспоминать. Явилось чудо с ликом и глазами Консула. Он, словно скульптор, изваял желанную статую и вдохнул в нее не только жизнь, но и желание. Я перестала быть существом с неясной личностью, слепленным из песка и пыли и готовым рассыпаться в прах при малейшем дуновении ветра. Я ощущала, как крепнет, залечиваясь, каждая клеточка моего тела. Я уже не была вымыслом, навечно скрытым непроницаемой маской, иллюзией, призванной вводить в заблуждение бесстыдное общество, основанное на лицемерии, извращающее религию, лишенное всякой духовности, не была обманом, который придумал мой отец, пытаясь избавиться от стыда, разжигаемого окружающими. Чтобы вновь возродиться к жизни, мне необходимо было отправиться странствовать, дабы на меня снизошли забвение и благодать, дарованные любовью. Увы! Счастье, блаженство, откровение, явившиеся моим собственным отражением в глазах слепого, были недолговечны. Я знала это. Предчувствовала. Краткий, но такой насыщенный миг счастья должен был вскоре внезапно оборваться. Но даже если бы я стала несчастлива, я все равно смирилась бы со своей судьбой. Фаталисткой я не была, но у меня уже не осталось сил противиться…

Все произошло очень быстро. Сидящая куда-то исчезла и пропадала больше недели. Консул думал, что она занята сватовством. А я была уверена: она отправилась на поиски, хотела что-то разузнать. Перед отъездом она послала к нам прислугу из хаммама сказать, что будет очень занята в ближайшее время и что не следует о ней беспокоиться.

Вернулась она рано утром. Я крепко спала в объятиях Консула. Распахнув дверь, она за волосы вытащила меня из кровати. Консул в испуге проснулся, полагая, что ему привиделся кошмарный сон. А Сидящая кричала с пеной у рта:

— Ступай, сукина дочь, воровка, шлюха, ступай, посмотри, кто дожидается тебя там, внизу. Ты всех поубивала, а сама сбежала с наследством…

Она подталкивала меня пинками. Я упиралась, цепляясь за что попало. Консул одевался. Тем временем она спихнула меня с лестницы. Я упала, а когда поднялась, то очутилась нос к носу с моим дядей, отцом Фатимы, тем самым скупердяем, от которого предостерегал меня отец. Ярость душила его. Разлившаяся по его лицу бледность не предвещала ничего хорошего. Я знала, насколько он бывает ужасен, от злости он бросил на произвол судьбы свою дочь, страдавшую эпилепсией. Отец называл его не иначе как «мой злобный брат». Дядя насмехался над моей матерью, неспособной произвести на свет мальчика. И делал это с беспощадной жестокостью. Сопля, вечно висевшая у него на кончике носа, казалась мне ядом. Я всегда ненавидела дядю. И все-таки была сильнее его, ибо никогда не подпускала к себе, не шла ни на какое сближение. Я знала, что он питает безграничную ненависть ко всем. И если я согласилась на фиктивный брак с Фатимой, то для того лишь, чтобы забрать ее из их дома, где во время припадков они бросали ее, бившуюся в судорогах, совсем одну. Всю свою жизнь дядя сгорал от зависти к брату, пытался причинить вред кому только можно. Больше всего на свете он любил расставлять людям ловушки и шантажировать их, пользуясь их слабостью или же несчастьем. Словом, был самым отъявленным негодяем. Увидев его, я сразу поняла: он меня поймал. Молча наслаждался он своей победой. Я могла бы все отрицать, не узнавать его, но воспоминание об озере тяжелой, вязкой воды нахлынуло на меня, мне стало тошно, и я потеряла самообладание. Наши взгляды встретились. В его глазах сквозили ненависть и стремление отомстить. В моих отражались жалость и огромное желание покончить со всем разом. Я попросила его подождать меня, дать мне время собрать вещи, чтобы затем последовать за ним. Я поднялась в комнату Консула, стоявшего с ошеломленным, потерянным видом и ни на что не реагировавшего. Я сразу же ринулась к нижнему ящику. Зарядив револьвер, я не торопясь спустилась вниз. Очутившись на расстоянии метра от дяди, я выпустила ему в живот всю обойму.

В какую-то долю секунды я поняла, что наступил конец этому эпизоду моей жизни. Я просто обязана была завершить его, пойдя на это убийство. Обычно люди стреляют не задумываясь. Меня же захлестнуло множество образов и мыслей. Я была подхвачена этой волной и знала, что моей рукой водили сила Фатимы, сила моих отца с матерью и всех тех, кто так или иначе стал жертвой злобы этого человека.

При виде желто-зеленой крови, вытекавшей из распростертого на земле тела, я почувствовала облегчение. Сидящая взвыла, раздирая себе щеки. Консул по-прежнему безмолвствовал с отсутствующим видом. Меня бил озноб. Я набросила на плечи шарф и стала ждать дальнейшего развития событий. Глядя в землю, я ничего больше не слышала. Я была далеко. Я бежала по лугу, а за мной гналась свора ребятишек, бросавших в меня камнями. Мне было от силы год — счастливый возраст. Потери я не ощущала. За несколько месяцев я пережила такую страсть, которая могла питать меня до скончания дней.

Меня судили и приговорили к пятнадцати годам тюрьмы. От адвоката я отказалась. Тогда суд назначил мне защитника. То была молодая женщина, которая произнесла великолепную речь относительно положения женщины в мусульманской стране. Сидящую и Консула заслушали как свидетелей. О чем говорила Сидящая, я не помню, что же касается Консула, то даже если все случившееся причинило ему горе, он этого ничем не выдал. Он сделал заявление, явно приготовленное заранее:

— Тот, кто постоянно ищет возможности опозорить человека, недостоин нашего уважения. Тот не человек, кто не ограждает от позора другого. Если кто-то наделен величием души и благодатью свыше, то, защищая справедливость, такому человеку случается быть жестоким. Женщина, которую вы судите сегодня, принадлежит к подобного рода исключительным существам, преступившим позор и стыд, порожденные ненавистью. Она дошла до последнего предела страдания, и на это ее подвигло величие души. Меня связывает с этой женщиной определенный договор; это наш секрет. Он касается нашей любви. В этих стенах о любви говорить не принято. Но знайте: любовь, которая соединяет нас, рассеивает мрак вокруг меня. Я буду ждать ее.

С тюремной жизнью я освоилась довольно быстро. Я не считала свое заключение наказанием. Снова очутившись в четырех стенах, я поняла, насколько моя жизнь в роли мужчины походила на тюремное заключение. Я была лишена свободы, ибо меня обязали играть определенную роль. И за пределами строго очерченных границ меня подстерегала катастрофа. Поначалу я даже не отдавала себе отчета в своих страданиях. Судьбу мою извратили, инстинкты старались заглушить, тело — изуродовать, пол — отрицать, а мои надежды — уничтожить. У меня не было выбора.

Тюрьма — это такое место, где протекает жалкое подобие жизни. А вернее — это ее отсутствие, пустота. Здесь всё цвета пустоты, цвета долгого, лишенного света дня. Это гробовой покров, тесный саван, опустошенное, безжизненное лицо.

Моя камера была узкой, и мне это очень нравилось. Я уже говорила вам, что она напоминала могилу; свое пребывание там я считала подготовкой к окончательному уходу. Сырые стены меня не смущали. Я была довольна, заполучив наконец пространство, соответствовавшее размерам моего тела. С другими заключенными я старалась общаться как можно меньше. Отказывалась выходить на прогулки. Попросила бумагу и карандаш. Мне захотелось писать. Со всех сторон меня осаждали слова, целыми стаями вились они вокруг, ударяясь о стены моей холодной клетки. Слова, запахи, шорохи, образы наполняли мой плен. Первое время я не обращала на это внимания; я училась терпеливому ожиданию. Мне не хотелось следить за временем. Поэтому я занавесила отверстие на самом верху стены, откуда проникал слабый свет. Чего ради притворяться, радуясь дневному свету, когда все вокруг погружено в черный мрак, в нескончаемую, непроглядную ночь? Я жаждала тьмы и в конце концов добилась своего. Я предпочитала жить в одноцветном, плоском пространстве и двигаться по прямой линии; мало-помалу я приспосабливалась к повседневному миру тех, кто лишен зрения, подобно тому как я лишена была свободы. Я жила с закрытыми глазами. Признаюсь, привыкнуть к этому было нелегко. Для большей верности я завязывала себе глаза. И не только потому, что смотреть в столь отвратительном месте было не на что: так я чувствовала себя ближе к Консулу. Я пыталась проникнуть в его потемки, надеясь встретиться с ним, коснуться его и поговорить.

Он приходил навешать меня по пятницам сразу после полудня. Жизнь моя соразмерялась в соответствии с еженедельными свиданиями. Вначале это вызывало смех у некоторых глупцов, отпускавших шуточки по поводу «слепого, который приходит повидаться с ней, да-да, повидаться…». Я никогда не отвечала на их насмешки. Первое время — тогда еще я не завязывала глаз — мы глядели друг на друга и ничего не говорили. Во время свидания мы сидели, держась за руки, и не произносили ни слова. Он приносил мне книги, бумагу, ручки. Завязав глаза, я тем самым лишила себя возможности писать. Но в то же время желание писать становилось все более острым. Свет в камерах включался с семи до девяти часов вечера. И я решила открывать глаза на эти два часа, чтобы писать. Я что-то царапала, выводила каракули. Мне столько всего хотелось сказать, что я не знала, с чего начать. И тогда я снова надевала на глаза повязку и зарывалась головой в подушку. Мрак успокаивал меня. Таким образом я словно бы общалась с Консулом. Он этого не знал, да я и не хотела, чтобы он узнал. Моя любовь к нему выбирала свои, окольные пути, для меня это стало единственной возможностью общаться с ним. Слепота, если окончательно смириться с ней, наделяет человека поразительной проницательностью и своего рода ясновидением в отношении как себя, так и других. Писать мне удавалось не всегда, и зачастую я использовала два световых часа для чтения. Причем я не могла удержаться, чтобы не переносить события собственной жизни на персонажей того или иного повествования. Я систематически завязывала им глаза или же отправляла их в тюрьму за преднамеренное убийство. Чтение мое носило далеко не безобидный характер. Порой я заставляла перекочевать какого-нибудь героя из одной истории в другую. Это позволяло мне хоть как-то отвлекаться. Прочитанное мешалось в голове и населяло затем мои ночи снами, кошмарами, не дававшими мне покоя смутными видениями. Мало-помалу я до того втянулась, что сама стала одним из персонажей этих тревожных, наполненных необычайными приключениями ночей и торопилась поскорее заснуть, дабы погрузиться в фантастический мир.

Так, например, я переживала жестокую любовную историю, где была одновременно Сасуком, учеником, влюбленным в своего преподавателя, учителя музыки, и женщиной по имени Шункин, которая ослепла из-за того, что на лицо ей вылили чайник кипятка. Я была и мужчиной, и женщиной сразу, то ангелом, исполненным благодати и любви, то мстительным, безжалостным ураганом. Я была нотой и музыкальным инструментом, страстью и страданием. Со мной случалось столько всяких историй, что я нарочно все путала, сгорая от любопытства и гадая, что нового принесет мне грядущая ночь, какой предложит наряд, в кого мне предстоит перевоплотиться.

Разумеется, я читала урывками «Тысяча и одну ночь». Перескакивая с одной ночи на другую, я воображала, какая путаница из этого последует.

Мои ночи были насыщенны. Вместо того чтобы писать, я много читала, и это давало пищу моим сновидениям. Зато дни я попросту отменила, собрала их все воедино и погрузила во тьму. Я решила не видеть ничего тюремного, во всяком случае, смотреть на окружающее как можно меньше. То было мое право, и я свято охраняла его, несмотря на досужие толки надзирательниц. Так прошел первый год, в течение которого я следовала раз и навсегда установленному распорядку: днем — тьма с перерывом от семи до девяти часов, когда я развязывала глаза, чтобы читать или писать, потом снова тьма и ночь с ее красочными шествиями и, наконец, визиты Консула по пятницам. Это стало привычным ритуалом.

Однако в ту пятницу меня с самого утра не покидало предчувствие, что он не придет. Сердце у меня холодело, настроение было прескверное. Я знала. Что именно — не могу сказать. Знала, и все тут.

В пять часов надзирательница принесла мне письмо. Конверт был вскрыт. Я сняла с глаз повязку. Но в камере было слишком темно, чтобы разобрать слова. Тогда я забралась на кровать и сняла кусок черной материи, которой завесила окно. Просочился тоненький луч света, и я принялась за чтение. Ноги мои дрожали, а глаза никак не хотели открываться. Но постепенно я справилась с собой.

Он предпочитал говорить «до скорой встречи» вместо «до свидания» или «до следующей пятницы». Смерть Сидящей глубоко поразила меня. Я думала о постигшем ее несчастье, о ее некрасивом теле, о тяжких невзгодах, оставивших следы на ее лице, и пыталась понять, почему она не могла удержаться и не делать зла, ведь никто не принуждал ее к этому. Она хотела заставить других поплатиться за убожество своего тела, породившее душевную тоску. Есть люди, которые черпают жизненные силы в ненависти. Их часто можно видеть в сумерки, они бродят возле озера стоячей воды, им обычно предшествуют крысы, сбрасывающие туда весь свой яд. Принято считать, будто их гонит несчастье, будто они хотят очиститься, на деле же они несут в себе отрицательный заряд и потому испытывают нужду передать его другим, прежде чем он вызовет их собственный паралич, а затем и смерть. Сидящей суждено было умереть, став жертвой своего стремления наносить вред. Потрясенная драмой, причиной которой стала сама, она, должно быть, совсем потеряла голову и не могла отыскать, на кого бы излить свою злобу.

Я снова надела повязку и погрузилась в ночь. Мне не оставалось ничего другого, как дожидаться наступления тихих часов, безмятежный покой которых может потревожить только любовь. Всем своим существом я стремилась к покою, к такому состоянию души и тела, когда стихает биение жизни и наступает умиротворение, дарованное счастливой усталостью. Я не желала ничего, кроме сна, населенного персонажами, продолжавшими жить во мне, словно я стала их прибежищем, хранилищем или склепом, где они прячутся при свете дня. Стоило мне закрыть глаза, как они тут же сбегались отовсюду, чуть ли не упрекая меня за долгое отсутствие. Я смеялась, пускаясь вместе с ними в полные приключений странствия, начало которых восходило к давним временам. Меня огорчало лишь то, что в этом мире, наполненном волнующими событиями и неистовым смехом, я не могла отыскать следов Консула. Предстояло найти некую потайную дверь, чтобы и его ввести туда, сделав участником этих спектаклей. Был там, правда, один слепой, стороживший вход в андалузский сад, но только не Консул. Он размахивал палкой, не пуская в сад детей. Ему случалось даже бить их. Он был злой, но вовсе не потому, что не видел, а потому, что был сторожем, да к тому же еще бедным.

С черной повязкой на глазах я мало-помалу приобщилась к миру слепых. Я как бы заново училась вести себя в повседневной жизни, которая в тюрьме сводились к самому необходимому. Повязку я снимала, только когда читала, писала или мылась. Темная пелена, которую я набросила на себя, уплотнялась день ото дня. С ее помощью мне удавалось в какой-то мере отделиться от собственного тела, оставив его в неприкосновенности, хранящим пламенное воспоминание о последних ласках человека, которого я любила. Время уходило само собой. На этот раз я ничего не изображала. Я приспосабливалась, пытаясь свыкнуться с одиночеством и ожиданием. Из всех заключенных я, быть может, одна никогда не жаловалась на одиночество. Что же касается ожидания, то о нем я никому не говорила. Я добилась того, что мою камеру окружало молчание, обо мне, случалось, и вовсе забывали. Я давала деньги, только чтобы меня оставили в покое. Но главное — я не хотела искать оправдания своему поведению и внутренней отчужденности. После того как я попала в тюрьму, произошла любопытная вещь: мое прошлое и вообще вся эта история с моим переодеванием мужчиной не преследовали меня больше, канули в вечность. Со смертью дяди с прошлым было покончено навсегда (по крайней мере я так думала). А кроме того, я считала, что нахожусь в тюрьме не в наказание за преступление, а, можно сказать, по доброй воле, в ожидании возвращения Консула, уехавшего куда-то в дальние страны. Научиться ждать и жить в темноте. Мне казалось, необходимо пройти через это, чтобы заслужить его любовь. Так я приспосабливалась к новому своему существованию и училась терпению.

Консул навещал меня все реже и реже. Он предпочитал писать мне, повторяя чуть ли не в каждом письме, как тяжело ему сознавать, что в заточении я преисполнена смиренной покорности. Я попыталась рассеять это недоразумение, написав ему письмо, на это у меня ушло очень много времени, хотя и потом я еще долго сомневалась, отправлять ли его. Я никак не могла свыкнуться с мыслью, что письмо он будет читать не сам, а с помощью третьего лица. Я надеялась при свидании прочитать ему письмо сама, но вокруг было столько ушей. Тогда я решила научиться писать шрифтом для слепых и обратилась с такой просьбой к тюремному начальству. Ответа не последовало. Они, должно быть, посмеялись надо мной. Сегодня я, конечно, воспользовалась бы портативным магнитофоном, но в ту пору кассет еще не существовало. Поэтому мне пришлось несколько раз переписывать мое первое любовное послание.

Я отправила письмо, уповая на то, что он сумеет найти человека надежного и скромного, который прочтет ему мое послание. Дрожа от холода, я съела кусок хлеба и несколько оливок, потом устало забилась в угол, словно окончательно утратив смысл жизни. Зато сон мой был глубоким, и ночь прошла спокойно, без волнующих встреч с героями прочитанных мною историй.

Я уже думала, что окончательно избавилась от прошлого, и даже не могла припомнить хорошенько отдельных лиц, как вдруг явились мои сестры, их было пять — одна к тому времени тяжело заболела, а может, и умерла, другая жила за границей — и выглядели они смешно и жутко. (Не берусь утверждать сегодня, было ли то видением, кошмаром, галлюцинацией или происходило наяву; у меня сохранилось об этом живое и очень ясное воспоминание со всеми подробностями, только я не могу определить время и место действия.)

Все они были одеты одинаково: белая рубашка, черный галстук и джеллаба с поднятым капюшоном, нарисованные черным карандашом усы, темные очки. Одна за другой подходили они ко мне. И каждая несла в руках полиэтиленовый мешок. Все, казалось, было тщательно продумано и подготовлено. Вот подошла самая старшая и, уставившись на меня своими глазами навыкате, положила на стол мешок и велела открыть его: там оказалась дохлая крыса. Я взвыла, но голоса моего почему-то не было слышно. В другой руке она держала наготове бритву брадобрея с явным намерением искромсать мне лицо или перерезать горло. Я прижалась к холодной стене. Ускользнуть от этой пытки не было ни малейшей возможности.

Затем следующая положила передо мной мешок и, угрожая ножом мясника, приказала открыть его. В нем находилась маленькая коробочка с рыжим скорпионом, он был живой и в любую минуту мог укусить.

Третья, размахивая ножницами, тоже протянула мне мешок. Он был пустой. Но едва я успела открыть его, как она с силой прижала мою голову к стене и принялась резать волосы. При этом она упиралась коленом в мой живот. Мне было больно. Остальные со смехом приговаривали: «Впредь будешь знать, лгунья, воровка; ты у нас все забрала… паскуда, мерзавец, притеснявший нас…»

Четвертая — совсем маленькая, почти карлица — бросилась на меня и укусила в шею. Брызнула кровь. Я отбивалась изо всех сил. Но другие крепко держали меня. Карлица собрала кровь в пузырек, который затем поместила в полиэтиленовый мешок. «Этого будет довольно, да еще волосы есть», — заметила она.

Последняя — с виду самая младшая — поставила свой мешок между моими ногами и, обняв меня, прошептала мне на ухо с горестным видом: «Я-то тебя люблю; я не хотела причинять тебе зла, да и в руках у меня ничего, сама видишь. Я вовсе не злая». Потом внезапно ударила меня в лоб и со смехом отбежала. Я чуть было не потеряла сознание, такой силы был удар, но вдруг почувствовала, как что - то коснулось моих ног. Последняя оказалась хуже всех. В мешке, который она бросила у моих ног, была гадюка. Я с криком вскочила на стол. Не успела я опомниться, как все они сразу исчезли. На полу валялись клочья волос, виднелись капли крови и кучка пепла.

Потрясенная всем этим, я разразилась слезами. Несчастье распростерло надо мной крылья, словно хищная птица, подстерегающая добычу. Эту историю я пережила наяву. Когда, где — не знаю. В тюрьме или когда умирал отец? Но я пережила ее, клянусь вам, она неотвязно преследовала меня, смутные образы, выплывавшие из мрака, не давали мне покоя. Речь шла о трауре, об ограбленной вдове и о мести. Быть может, то был кошмар, привидевшийся мне незадолго до карательной операции, жертвой которой я стала, или после нее.

Однажды, когда я пребывала по своему обыкновению в темноте, пытаясь разглядеть Консула, в камеру явилась надзирательница, крепкая и на редкость безобразная женщина. Она сорвала с моих глаз повязку и приказала следовать за ней.

— К тебе пришли, только не тот, кого ты ждешь.

Вместо того чтобы отвести меня в зал свиданий, она спустилась со мной в подвал, который, верно, использовали для допросов и пыток; я вошла в сырую, серую комнату, где не было ничего, кроме стола, табурета и лампы.

Несколько минут я оставалась одна в этой душной комнате. Темно-серая краска, положенная в несколько слоев, скрывала следы крови на стене. Но вот дверь отворилась, и, как в театре, я увидела пятерых женщин, входивших одна за другой и одетых совершенно одинаково: серая джеллаба, белый платок, надвинутый по самые брови, руки в перчатках, лицо бледное без малейших следов косметики. Все как одна уродины, они внушали чувство тревоги. Я поняла, с кем имею дело: то была секта мусульманских сестер, жестоких и фанатичных. Они кружили возле меня. Я была ошеломлена, узнав в них своих сестер. Надзирательница, видно, была с ними заодно. Ее молчаливое соучастие, конечно, купили. Сестры явились осуществить какой-то план, причинить мне зло, быть может, изуродовать меня или просто пригрозить, напугать.

Слова старшей вскоре прояснили намерения безумиц:

— Мы здесь, пять пальцев одной руки, чтобы положить конец самозванству и грабежу. Ты никогда не была нашим братом и никогда не будешь нам сестрой. Мы исключили тебя из своей семьи в присутствии муллы и свидетелей, в честности и добропорядочности которых никто не усомнится. А теперь слушай меня: ты заставила поверить нас, что была статуей, монументом, несущим свет, вернувшим нашему дому гордость и честь, а на деле оказалась обыкновенной дыркой, прикрытой худосочным телом, у тебя такая же точно дыра, как у меня, как у всех остальных твоих бывших сестер. Только ты свою дыру заткнула воском, ты обманула, унизила нас; ты, как отец, без стеснения презирала нас; ты надменно и чванливо проходила мимо. Ах, если бы только было можно, уж мы бы укротили тебя, малышка, последыш… мы бы тебя попросту изничтожили. Но Всевышний знает, что делает. Если кто-то свернет с прямого пути, Он сумеет направить его, куда следует, заставит ползти на коленях по раскаленному железу. Теперь все должно стать на свои места. Тебе не вывернуться. Ты за все заплатишь. Никакой жалости. Никакой отсрочки. Отец наш лишился рассудка; наша бедная мать обрекла себя на молчание; а ты, ты воспользовалась несчастьем, все собрала и унесла. Ты оставила нас ни с чем, в беспросветной нужде в старом, разрушенном доме, где все покрылось плесенью, где нет места жизни. Ты разграбила дом и утащила наследство. И если ты сегодня в тюрьме, то вполне заслужила это. Ты разорила всю семью. Так что теперь придется поплатиться. Вспомни-ка, ведь ты всего-навсего дыра промеж двух худосочных ног. И дыру эту мы тебе заткнем навсегда. Сделаем тебе маленькое обрезание, только на этот раз не для вида, а взаправду, не палец, нет, мы отрежем тебе малюсенькую штучку, а потом зашьем иголкой с ниткой эту самую дыру, наденем на нее намордник. Мы решили избавить тебя от пола, который ты так старательно скрывала. И жизнь станет гораздо проще, вот увидишь. Никаких желаний. Никаких соблазнов. Ты превратишься в вещь, проживешь до скончания дней бесчувственной репой. Начинай молиться. Можешь кричать сколько угодно. Никто все равно не услышит. После того как ты предала нас, мы приобщились к добродетелям нашей благословенной религии. Воспылали страстью к справедливости. Истина — наш идеал, к которому мы стремимся всей душой. Ислам ведет нас по праведному пути. Мы хотим вернуть жизни то, что ей принадлежит. К тому же мы предпочитаем сделать все тихо, полюбовно, в узком семейном кругу. А теперь, во имя Аллаха милостивого, милосердного, справедливого и всемогущего, откроем маленький чемоданчик…

Пока она говорила все это, две других связали мне руки на холодном как лед столе. Они разорвали мои шаровары и подняли вверх ноги. Надзирательница, знавшая здесь все, показала им крюки на потолке. Она дала им веревки. Ноги мои растянули веревками в разные стороны. Старшая засунула мне в рот мокрую тряпку. Положив руку в перчатке на низ моего живота, она раздвинула пальцами половые губы и, когда показалось то, что она называла «малюсенькой штучкой», побрызгала чем-то, потом достала из металлической коробки бритву, смочила ее спиртом и отрезала мне клитор. Содрогнувшись, я потеряла сознание.

Среди ночи я проснулась от страшной боли. Я находилась в своей камере в окровавленных шароварах. Внизу у меня все было зашито. Я стучала в дверь, звала на помощь. Но никто не пришел. Дождавшись утра, я стала молить одну из надзирательниц отвести меня в санчасть. Предлагала ей деньги. Санитарка, которая, верно, была в сговоре с надзирательницей, ведавшей пытками, дала мне мазь и заставила подписать бумагу, где я признавалась, что сама себя изуродовала. Мазь в обмен на подпись. Так я узнала, что все были подкуплены моими сестрами. Лекарство умерило боль.

Больше месяца я была сама не своя, чувствовала себя потерянной, не знала, куда приклонить голову, совсем обезумела, по ночам бредила, как в лихорадке, чувствуя себя на краю гибели. Консул дважды приходил повидаться со мной, но у меня недоставало ни сил, ни духа поговорить с ним. А главное — я не решалась рассказать ему о том, что со мной случилось. И все-таки меня не оставляла мысль об отмщении. Я строила всевозможные планы, придумывала немыслимые сценарии, потом, устыдившись самой себя и вспомнив о своем бедственном положении, испытывала отвращение ко всему семейству и сокрушалась, чувствуя полную опустошенность.

После второго визита Консула я решилась-таки написать ему записку и передать через одну заключенную, не раз выражавшую мне симпатию. В записке этой было всего несколько слов:

Изболевшаяся, исстрадавшаяся, я продолжала свои ночные странствия, но не ради новых встреч, а чтобы отвлечься, забыть о скорби. Я прокладывала себе путь меж изможденных тел, подвешенных в огромном ангаре. Нагие, прозрачные, кожа да кости. Целая армия лишенных плоти тел дожидалась чего-то в этом ангаре. Увидев на другом его конце дверь, я направилась туда. По дороге я заметила табличку с зелеными стрелками и надписью «выход» на нескольких языках. Я пошла в направлении, указанном стрелками. Но выхода так и не нашла. Я была обречена блуждать в замкнутом пространстве, где царило ледяное молчание и пахло страхом. Я и не подозревала, что у страха может быть запах. Легкое дуновение, пробежавшее из конца в конец, заставило тела едва заметно всколыхнуться. Слабый перестук костей гулкое эхо преобразило в жалкую чечетку. Внезапно сзади послышался чей-то голос:

— Подойдите поближе, может, я еще успею открыть вам один секрет, речь идет о жизни и смерти… Не пугайтесь. Они думали, что я умер. Я весь изранен, и взору моему уже мерещатся потусторонние дали. Вы тоже ранены? Ну мне-то, во всяком случае, бояться больше нечего. Я хочу, чтобы вы знали, чтобы весь мир узнал… Подождите, не уходите…

Обернувшись, я увидела человека с окровавленными коленями и позеленевшим лицом. То был не призрак. То был умирающий, собравший последние силы, чтобы открыть мне свой секрет. Я приблизилась к нему.

— Все, кого вы здесь видите, были бедными людьми, нищими, бездомными, больными. Вы находитесь в зале, где раньше во время ярмарок продавали скот. И вот однажды был отдан приказ очистить город: какой-то важный господин, конечно иностранец, собирался заглянуть на наши улицы. Мы были грязным и неприглядным ликом страны. Следовало стереть всякое воспоминание о нас, изгнать всю эту бедноту, заставить ее испариться, пусть хоть на время, всего на несколько дней, пока длится визит чужестранца. Приказ был исполнен. Облава за облавой. И вот нас собрали здесь, а потом забыли. Начисто. Да, нас забыли. А мы передрались между собой. Я — последний оставшийся в живых, тот, кому надлежало исчезнуть, ибо свидетельство мое ужасно. Передайте эти слова. Расскажите всем, что вы здесь видели. Это вовсе не кошмар, мы никакие не призраки. Мы — люди, превратившиеся в отбросы и навеки забытые. Никто ни разу не востребовал нас. Вы — первый человек, который вошел в этот ангар…

Возможно, я заблудилась. Острая боль привела меня сюда. Однако я не спала и своими глазами видела это. Все так и было. Случилось это зимой. Люди в городе до сих пор говорят об этом. Их тела обнаружили в тот день, когда открыли ярмарочный зал, собираясь готовить новую выставку. Страх оказался сильнее боли. Страх и отвращение. Я ощупывала свое тело. Даже кости и те болели. Долгое время я не решалась мочиться. Я знала, что будет очень больно. Низ живота у меня распух. Потом, затаив дыхание, я все-таки решилась помочиться. Пот лил с меня градом. Голос умирающего проник мне в самую душу и смешался с моим собственным голосом, так что их трудно было различить. Я уже не слышала умирающего, а повторяла про себя то, что он доверил мне. Вещь странная, но такое слияние умерило мои собственные страдания.

Прошли еще две ночи, меня лихорадило, боль и страх не давали мне покоя.

Меня изувечили из мести. Но каким образом пришла в голову моим сестрам эта варварская мысль? Позже я узнала, что пытка, которую мне довелось пережить, весьма распространенная операция, к ней часто прибегают в Черной Африке, в некоторых районах Египта и Судана. Смысл ее в том, чтобы искоренить у юных девушек, пробуждающихся к жизни, всякое желание и возможность испытывать наслаждение. Узнала я также и то, что ни ислам и никакая другая религия никогда не потворствовали подобному изуверству.

Вселившийся в меня голос умирающего становился меж тем все явственнее, все определеннее:

— Надзирательница — это бывшая рабыня, давным-давно привезенная из Судана… Она настоящая колдунья и знает толк в пытках…

Наверняка, это она подала моим сестрам мысль изувечить меня, чтобы окончательно отлучить от жизни.

Лихорадка все не унималась, причиной тому была инфекция. Кровь моя закипала от ярости, в голове все путалось. Меня одолевали видения, одно мрачнее другого. Я не узнавала собственного голоса. Мне казалось, что смерть овладевает мной, и, чтобы вырваться из ее когтей, мне необходимо было рассказать о том, что я видела в ангаре. Но поговорить было не с кем. Ни надзирательницы, ни санитарки. В конце концов мне повезло: когда я тащилась в санчасть, то упала в коридоре, а в этот самый момент мимо как раз проходил врач. Я была почти без сознания. Он пришел в бешенство. Кричал во весь голос, называя всех дикарями и варварами. Кто-то из администрации показал ему свидетельство, в котором я признавалась, будто сама себя изувечила. Он еще больше рассердился. Меня тут же положили в больницу. Вылечив меня от инфекции, через несколько дней он снял швы. Когда я рассказала ему, как все это произошло, он с трудом поверил мне. Сначала он хотел обратиться в полицию, но потом, подумав хорошенько, только руками развел, выражая полное свое бессилие:

— Здесь все продажны. Никто не станет вас слушать. Полиция на слово поверит надзирательницам. К тому же есть ведь бумага, подписанная вами. Но почему? За что? Что вы такого сделали этим женщинам?

Он успокаивал меня как мог, состояние моего здоровья не внушало ему опасения, но он обещал сделать все возможное, чтобы я подольше оставалась в больнице.

— Хоть на время избавим вас от тюрьмы! — сказал он.

Несмотря на лечение, мне все еще было больно. Я была уверена, что если не расскажу о том, что видела — видела или вообразила — в ангаре, то буду еще долго болеть. Эта картина и слова умирающего давили на меня… Каждое слово, точно длинная, острая игла, вонзалось в особо чувствительные точки моего тела.

Я спросила врача, не может ли он после работы уделить мне несколько минут. Вначале он колебался, но потом все-таки согласился. Прежде всего я предупредила его о необычайной странности моих видений, сказав, что, даже если все это существует лишь в моем воображении, я не могу оставаться равнодушной.

— Я не сумасшедшая, — заметила я, — но живу в особом мире, не слишком, пожалуй, логичном. Прошу вас верить мне. Выслушайте меня, большего мне не надо.

И я во всех подробностях поведала ему о моем ночном странствии. Он, казалось, ничуть не удивился. И даже кивал головой, словно в этой истории не было ничего невероятного. Когда я закончила, он встал и сказал:

— История эта, хоть вы ее, возможно, и не пережили в действительности, вполне реальна. Полиция заперла нищих, а потом забыла о них. Пресса об этом молчала. Однако здешним слухам можно доверять. Об этой истории все знали, но никто не удосужился проверить. И тогда она превратилась в небылицу. И все-таки меня более всего удивляет, что ваши страдания каким-то образом связаны с этой историей…

— Думается, сильная боль наделяет меня необычайной проницательностью, чем-то вроде ясновидения!

После этого разговора я почувствовала себя гораздо лучше. В те дни о Консуле я не вспоминала. Я не забыла его, нет, но не хотела впутывать его в кровавые истории, связанные со смертью. Он не знал, что я нахожусь в больнице. Когда он приходил в тюрьму, ему говорили, что я не хочу его видеть. Конечно, он что-то подозревал. Думал, что я больна, подавлена и не решаюсь предстать перед ним с потускневшим, нерадостным лицом. Такая версия ему больше была по душе. По его понятиям, есть то, что можно показывать, а есть и другое, чего ни показывать, ни видеть не следует.

— Теперь вы готовы показать мне свое лицо?

Это было первое, что он сказал, когда пришел ко мне в больницу.

Он и не подозревал о кровавом испытании, выпавшем на мою долю.

Увидеть мое лицо - это главное, к чему он стремился. Присев на край кровати, он нежно стал гладить мне лоб, щеки, нос, рот, подбородок.

— Вы много плакали и к тому же сильно похудели! Надо следить за собой! Забывая о себе, вы поступаете дурно.

Врач сам отвел его в сторону и поведал о причинах моего пребывания в больнице. Консул ничего мне не сказал. Только взял мою руку и крепко пожал ее. Когда он ушел, я провела пальцами по щекам и почувствовала, что они заросли пушком. Я запустила себя. Лицо мое было печально. Вот уже несколько дней, как я не занималась своим туалетом. Вечером я заперлась в ванной комнате и стала приводить себя в порядок.

Консул часто навещал меня. Он никогда не приходил с пустыми руками, приносил мне цветы, фрукты, благовония. Ни разу он не упомянул о том, что случилось. Я ценила его сдержанность, и в то же время она внушала мне тревогу. Чем объяснить его молчание? Было ли то выражением участия, сочувственного понимания или, наоборот, проявлением чувства неловкости, постепенно разъединявшего нас? Мне было трудно начать этот разговор. Когда он приходил, то прежде всего спрашивал, как я спала, потом заговаривал о другом. Иногда он что-то обсуждал с врачом, но только без меня. Позже я узнала, что один из вопросов, который не давал ему покоя, касался того, могу ли я иметь детей. Его это мучило, но он и вида не подавал. Я тоже об этом думала. Раньше мне и в голову не приходила мысль о беременности, о рождении ребенка и его воспитании. У меня просто не было времени задаваться вопросом о возможности стать в один прекрасный день матерью. В тех редких случаях, когда у нас с Консулом возникала близость, признаюсь, я об этом вовсе не думала. Для меня все это было так ново, что я по - прежнему относилась к своему телу, как к мешку с песком. При свойственной мне неуверенности я воображала себя чем-то вроде огородного пугала, которое вместо того, чтобы отгонять ворон, притягивает их. Некоторые из них вьют гнезда на моих плечах, другие же готовы выклевать мне глаза. Я не могла отыскать смысла своего существования. И чувствовала, что распадаюсь. У меня было такое ощущение, будто я превращаюсь в прах, а потом восстаю из пепла, и так до бесконечности. Каждый раз все начиналось сызнова, только с еще большей силой, так что голова раскалывалась. Все смешалось. Я искала способа избавиться от боли, причем не только от той, которая, словно яд, отравляла мне кровь, но и от той, которая пронизывала меня теперь после каждого визита Консула. Он приходил и сидел безмолвно. Его присутствие давило на меня страшной тяжестью. Вид у него был удрученный. От него веяло несчастьем. Я совсем была сбита с толку, запуталась, меня одолевала душевная смута, осаждали кошмарные видения. Снова я оказалась совсем одна, отданная на милость безжалостной судьбе со всеми ее превратностями, снова меня подстерегали беда, печаль и жестокое насилие. Я решила вернуться в тюрьму. Эта полусвобода, да еще в окружении слишком резкой для моих глаз белизны, лишь усиливала тревогу. Пришлось умолять врача отправить меня обратно в камеру.

Я как раз начала собираться, когда в палату вошел Консул. Вид у него был не такой печальный, как обычно. Он принес мяты и сказал:

— Давайте заварим чай, как раньше.

Места сомнениям больше не оставалось, я отчетливо почувствовала, как что-то окончательно порвалось меж нами. А почему, и сама не знаю. Но, почувствовав это, я ничуть не удивилась.

Чай мы заваривать не стали. Я объявила ему, что возвращаюсь в тюрьму. Он ничего не сказал. А ведь пришел поговорить со мной. Он сидел на стуле, я — на краю кровати. После довольно долгого молчания я заметила, что лицо его покраснело.

— Перестаньте вертеться, прошу вас, — сказал он.

— Я не верчусь…

— Знаю, но у вас в голове такой сумбур… я прямо слышу, как сталкиваются ваши мысли.

Затем продолжал уже более спокойным тоном:

— Сегодня у моих рук недостанет сил смотреть на вас. Они устали. Чувствуют свою вину и никчемность. Я ощущаю их безволие. Меня терзают угрызения совести, ибо я никогда не мог сравниться с вами ни силой духа, ни мужеством. Мне вообще не дано изведать душевного подъема. С детских лет я познал трагедию, и веление, полученное мною с небес или от жизни, предписывало мне упорствовать, не прерывать жизненную нить, укреплять мою сущность, стать человеком не исключительным, а нормальным. Мне не удается высказать вам связно все, что я думаю и чувствую. Я смирился со смертью Сидящей, но не с вашим уходом и заключением. Так вот, с тех пор я неустанно ищу прибежища, какого-нибудь покойного места для моих мыслей, для моего усталого тела. Я пытаюсь разомкнуть сомкнутые под землей уста моей матери. Услышать хоть один-единственный раз ее голос… услышать, как она благословляет меня или пускай даже проклинает… Но только бы услышать ее. Я знаю, мне надлежит проделать путь во мраке, вдали от всего и от всех, путь в пустыню, на крайний Юг. В настоящее время я пишу и должен признаться вам, что пишу под вашу диктовку. То, о чем я пишу, ужасает меня и не дает покоя. Откуда у вас эта сила — идти по жизни с такой нескрываемой дерзостью, то есть, я хочу сказать, с такой смелостью? Раньше, когда я писал для себя, я делал это ночами. Теперь же ваш властный голос доносится ко мне по утрам. Преодолевая ночь, ваши мысли доходят ко мне на рассвете. Моя роль заключается в том, чтобы привести их в порядок и записать. Вмешиваюсь я редко. Ваша история ужасна. По сути, я не знаю, ваша ли это история или всеобщая, которая касается нас всех, но превосходит наше понимание, ибо речь идет о луне, о судьбе и о разверстых небесах — все это лишь блики Млечного Пути. Говорю вам, вы — тайна, которая мучает меня. Я не смогу избавиться от нее, пока не дойду до конца этой истории. Но что ожидает меня в конце пути, что я там найду? Вы не из тех, кто венчает историю. Скорее уж, вы принадлежите к числу тех, кто оставляет ее незавершенной, чтобы превратить в бесконечную сказку. Ваша история — это непрерывная вереница дверей, открывающихся в белое безмолвие и крутящиеся лабиринты; иногда попадаешь на луг, а иногда выходишь к старому, развалившемуся дому, под руинами которого погребены все его обитатели, давно уже мертвые. Быть может, это место, где вы родились, проклятое, преданное забвению место, там царят разруха и запустение. О, друг мой! С тех пор как я стал вашим голосом, он зовет меня в ночь, окутанную шелками и запятнанную кровью, со мной происходят странные вещи. Я уверен, что ничего не придумываю… но приобщаюсь к вашему дару ясновидения. Поверите ли, чтобы добраться до вас, мне приходится протискиваться в узкую дверь. Я слышу ваш голос, мои руки ищут вас. Хотя я знаю, что вы далеко, на другом берегу и наверняка ближе к луне во всем ее блеске, чем к моему взору. Вы представляетесь мне то мужчиной, то женщиной, существом необычайным, сказочным детским вымыслом, неподвластным ни дружбе, ни любви. Вы недосягаемы, создание тьмы, тень в ночи моих страданий. Мне случается кричать, не отдавая себе в этом отчета: «Кто вы?» Иногда мне кажется, что после случившейся драмы меня держит в плену проклятие вашего нечистого семейства. Мне хочется просить, умолять вас оставаться такой, какая вы есть, идти своим путем, ибо ни тюрьма, ни слезы других вас не остановят. Я так долго ждал вас. Вы вошли в мою жизнь со странной грацией заблудившегося зверька. С вами сердце мое стало обитаемым жилищем. Но после вашего ухода я там больше не живу. Меня окружает полное одиночество, не защищенное вашими заботами. Тело мое живо только вашим голосом, потому-то я и пишу. Даже ужасаясь, я продолжаю записывать все, что вы мне рассказываете. Я пришел проститься с вами и попросить прощения. История наша не может продолжаться. Я буду жить ею в другом месте и по-иному… Я ухожу, иду туда, где моя слепота снова станет непоправимым увечьем; даже наша встреча не смогла уберечь меня от зловещей судьбы. Знайте же, наконец, что я познал вашу красоту руками и это вызвало в моей душе такое небывалое волнение, которое можно сравнить разве что с восторженным чувством ребенка, впервые увидевшего море. Я стараюсь оберегать свои руки, укрываю их тонкой тканью, ибо они хранят, словно тайну, след вашей красоты. Говорю вам все это еще и потому, что понял: пережитое мною волнение — единственно и неповторимо, такова его особенность. Глаза и руки мои будут вечно помнить о нем. Прощайте, друг мой!

Исповедь Консула повергла меня в смятение, однако теперь я уже не сомневалась, что моя история, сделавшая из меня дитя песка и ветра, будет преследовать меня всю жизнь. Она и станет, по сути, моей жизнью, ибо ничего другого не остается. Все, что мне предстоит узнать впоследствии, так или иначе будет ее продолжением, одним из ее проявлений, прямым или косвенным.

Моя история и была моей тюрьмой, тот факт, что меня заперли в серую камеру за убийство человека, имел лишь второстепенное значение. Куда бы я ни пошла, тюрьма моя вечно будет со мной, я ношу ее, словно панцирь на спине. Я в ней жила, и мне не остается ничего другого, как вновь свыкнуться с ней. Вынужденное одиночество поможет мне разорвать одну за другой опутавшие меня нити превратной судьбы. Я была закрытым ящиком, брошенным в тесном запертом сарае. Меня охватило гнетущее оцепенение, ниспосланное издалека, из таких дальних далей, что я предчувствовала его неизбывность, то было испытание на долгие века вперед.

Покидая меня, Консул оставил сложенный вчетверо листок бумаги. Я развернула его. И увидела рисунок или, вернее, план какой-то дороги. Одна стрелка довольно нечетко показывала на юг, другая — на север. Посреди высилась пальма, а неподалеку от нее были нарисованы волны, которые изображали, видимо, птиц с распростертыми крыльями. На другой стороне листка было написано:

Только дружба, исполненная света, безраздельный дар души, лучезарный светоч, делает тело едва видимым. Дружба — это благодать; это моя религия, наше жизненное пространство; только дружба вернет Вашему телу душу, претерпевшую столько мучений. Следуйте велению Вашего сердца. Следуйте чувству, кипящему в Вашей крови.

Прощайте, друг мой!

После этого я сняла повязку с глаз и отказалась от своих блужданий в потемках. Теперь меня преследовала мысль о величайшем свете, который должен пролиться с небес, или о любви, которая будет так сильна, что сделает мое тело прозрачным, омоет его, вернет ему радость первооткрытия, наивного познания изначальной сути вещей. Эта мысль доводила меня до исступления. Она полностью завладела мною, и в конце концов образ Консула растворился, стал смутным, неуловимым. Я потеряла его следы. Я знала, что он в пути, может, на каком-то острове или даже под землей.

Тюремная жизнь казалась мне вполне естественной. Я стала забывать о свободе и не испытывала потребности в ней. Заключение не угнетало меня. Я с готовностью шла на сближение. Ко мне приходили женщины с письмами, просили писать вместо них. Я была счастлива оказать им услугу, принести пользу. Мне дали маленький столик, бумагу и ручки. Я стала доверенным лицом, советчицей. У меня появилось занятие, позволявшее переступить порог моей собственной тюрьмы и дававшее внутреннее удовлетворение. А ночи мои все более стали походить на переезд, на смену жилья; мало-помалу они избавлялись от своих сомнительных, а зачастую и чудовищных постояльцев. Всем персонажам, скопившимся в моем сознании за целую жизнь, было предложено покинуть помещение. Я без малейшего колебания изгоняла их. Стоило мне закрыть глаза, и я видела, как они, похожие на призраков, покидают вагоны поезда в непроглядном тумане, настроение у них было прескверное. Одни протестовали, другие грозили вернуться и отомстить за себя. Их удивила столь внезапная перемена в обращении и отсутствие всякого гостеприимства. Я заметила, что все они были какие-то покалеченные, полусонные, растерянные и едва волочили ноги. Был среди них даже один безногий, передвигавшийся с невероятной быстротой и награждавший мимоходом тумаками зазевавшихся. В общем-то они должны были бы остаться довольны, что покидают этот разваливающийся на ходу каркас. Ночи мои напоминали заброшенный вокзальный перрон. Выпадая из моих ночей, персонажи исчезали во тьме. Я слышала их стихающие шаги, затем воцарялась тишина, а иногда доносился звук падения.

Днем я была полностью поглощена работой. А ночью занималась уборкой. Ибо после ухода моих персонажей осталась куча всякого хлама, который застревал в моей памяти, не давая вздохнуть спокойно.

Мне понадобилось немало времени, чтобы навести порядок в собственной голове. Это длилось несколько месяцев. Среди утраченных мною образов оказался и образ Консула. А между тем я не видела, как он уходил. Видеть не видела, но знала, что внутри его больше нет. Только воспоминание о наших слившихся воедино телах оживало время от времени. Можно забыть лицо, но нельзя полностью вычеркнуть из памяти теплое чувство, ласковый жест, звук нежного голоса.

Моя активная деятельность привела к тому, что тюремная администрация официально назначила меня «письмоводителем и секретарем». Мне надлежало также вести переписку директора, который умел писать лишь однотипные письма. Как служащая тюрьмы, хоть и из заключенных, я обязана была носить форму: серый пиджак и серые брюки, голубую рубашку, черный галстук, темно-синюю фуражку, черные носки.

Поначалу такое облачение стесняло меня. Но выбора не было. Подобная милость смахивала на приказ. Работа, а еще более форма помогли мне бежать от самой себя. Образ Консула все таял и таял и в конце концов превратился в подвижную точку, объятую пламенем. Воспоминания мои пропадали одно за друг им; я теряла их с поразительной и все возрастающей быстротой, так другие теряют, например, волосы. В голове моей все упорядочилось, и никакому воспоминанию не под силу было укрыться в ней.

Надевая утром форму, я глядела на себя в зеркало. И невольно улыбалась. На мне снова был мужской костюм. Но при этом никакого притворства. То была служебная одежда. Женщины одевались точно так же, как мужчины, — для большей строгости и поддержания авторитета. Мне никто не подчинялся, а между тем заключенные почтительно приветствовали меня, словно я была у них за старшую. Это было смешно. Некоторые, возможно, и не нарочно, говорили мне «господин». Я не поправляла их. Не рассеивала сомнения, но совесть моя была спокойна. Я никого не обманывала. Я следила за своим лицом. Красилась больше прежнего. Стала кокетливой. В тюрьме, несмотря ни на что, продолжаешь следовать правилам игры, хотя бы для вида. Правда, мне уже не хотелось играть, сердце не лежало.

Положение мое мало-помалу улучшилось. Я пользовалась некоторыми привилегиями. Ко мне уже не относились как к настоящей заключенной, но и административной служащей в полном смысле слова я тоже не была. Одни завидовали мне, другие меня побаивались. Словно связная, я свободно передвигалась между двумя лагерями.

Если писем было мало, я собирала заключенных, тех, кто этого хотел, кто интересовался еще жизнью на воле, и читала им старые газеты. События, потрясавшие мир, — войны, государственные перевороты — их не интересовали. Они требовали происшествий. «Крови! Любви!» — кричали они. Убийства из ревности — вот что они обожали. Сеансы чтения превратились постепенно в вечера, на которых я рассказывала разные истории, придумывая их по ходу дела. Схема была всегда одна и та же: невозможная любовь заканчивалась неизбежным пролитием крови. Мне нравилось придумывать образы и ситуации. Иногда я уклонялась от темы, пускаясь в рассуждения, которые аудитория решительно пресекала, слушательниц не интересовали мои комментарии. Они требовали голых фактов. Когда поднимался шум, я прерывала рассказ. Однако мой талант сказительницы скоро иссяк. Я рассказывала всегда одну и ту же историю, историю двух любящих, которых окружает тайна и подстерегает опасность. Потом наступала драма, обнаруживалось нарушение запрета, далее следовали наказание и месть.

Некоторые женщины приходили ко мне поодиночке и рассказывали о своей жизни. Воображение у них разыгрывалось; они считали жизнь романом, а свою судьбу — судьбой непризнанной героини. В тюрьме им не оставалось ничего, кроме слов, чтобы выжить. Вот они и не скупились, выдумывали напропалую. Изобретали полную приключений историю. Я терпеливо слушала. Жизненным опытом я похвастаться не могла. Зато из их рассказов много всего узнала о нравах нашего общества, о мелочности мужчин, о душевном величии и слабости. Я поняла, насколько в детстве и юности меня от всего оберегали: ни ветер, ни холод, ни голод мне были неведомы. Отец, видно, держал меня под стеклянным колпаком, сдувая пылинки и не позволяя прикасаться ко мне. Дышалось мне с трудом, ибо я носила железную маску и была пленницей семьи, которая, в свою очередь, жила в плену у болезни, страха и слабоумия. Моя жизнь в образе мужчины была не только грехом, но стала самоотрицанием, ошибкой. Если бы я была просто девочкой, такой, как все остальные, судьба моя, возможно, была бы суровой, но не жалкой, отмеченной печатью стыда, преступного воровства и лжи.

Средь серых стен мне не оставалось ничего другого, как снова и снова перебирать былое. Взор мой утратил способность видеть все в радужном свете. Он бездумно перебегал с предмета на предмет. Стал равнодушным. Мне случалось остро ощущать свою никчемность. Зато потом меня охватывал неистовый гнев. Но вот я снова очутилась в проклятом месте, где был похоронен мой отец. Я превратилась в зловещую тень. Я выкопала его и стала топтать ногами. Я обезумела. При мысли о свободе мне делалось плохо, пот прошибал меня.

Со временем у меня появились мелкие привычки, заставившие утратить многое: исчезли приступы дикой ярости, чувства притупились, началось угасание, то самое угасание, которое ведет к небытию, к медленному умиранию. Ощущения мои растворились в озере стоячей воды; тело остановилось в своем развитии; оно уже не менялось, перестав двигаться, оно увядало, ничего не чувствуя. То не было ни жадное, в полном расцвете сил тело женщины, ни тело мужчины, спокойное, уверенное. Я была чем-то средним, а вернее всего, порождением ада, да, я побывала в аду.

Шли они долго. Шли молча. Шли с самого рассвета. Их можно было заметить издалека. Они передвигались маленькими группами. Шли из дальних мест, кто с севера, кто с востока. Желание взобраться на дюну, проникнуть в легендарное святилище, источник света, не оставляло на их лицах и следа голода, жажды или изнурения. Губы у них растрескались от зноя и ветра; у некоторых носом шла кровь; но все мирились с этими неприятностями. Не испытывали ни усталости, ни сожалений. Они шли по песку, приноравливаясь к его текучести, вздымая свою тень, словно знамя, дабы послать привет последней дюне, забыть суховей и утренний холод, дабы прийти в тот момент, когда свет становится мягким, расплывчатым, когда блики его, распростившись с солнцем, не торопясь, угасают в небе, отдающем себя во власть ночи. Надо было дойти именно в этот момент, а сколько он продлится — неизвестно. Предаваясь в одиночестве размышлениям, я решила, что начало вечности будет здесь. Всякое движение должно закончиться и раствориться в этом свете. У пустыни свои законы, а у благодати свои секреты.

Те, кто пускался в подобное путешествие, не задавались пустыми вопросами. Они знали, что должны прийти в ту минуту, когда день встречается с ночью. Это было одно из условий успешного обращения за помощью к Святой.

Я была безжалостной Святой. То статуя, то мумия, я царила над всеми. Я лишилась памяти и явилась неведомо откуда. Кровь моя, должно быть, стала белой. Что же касается глаз, то они меняли свой цвет в зависимости от солнца.

Приходившие сюда женщины были большей частью молоды, их сопровождали матери или тетки. Сами они не решались взглянуть на солнце. Глаза их были обращены вниз, на песок, который они молча топтали своими ступнями в толстых шерстяных носках.

До них дошли слухи о Святой песков, дочери света, руки которой были наделены благодатью и властью исправлять непоправимое, ставить преграду несчастью, а возможно, даже избавлять молодых женщин от бесплодия. Они приходили сюда, испробовав до этого все. Я была их последней надеждой.

Все должно было вершиться при полном безмолвии. Безмолвие в этих местах было окрашено холодом и потому казалось голубым. Оно нисходило само собой, словно свет, что сочится сквозь камни. Только слабое эхо, напоминавшее крик младенца, звучало, не смолкая, в сознании женщин.

Я восседала на троне, на руках — белые перчатки, лицо закрыто покрывалом. Женщины, одна за другой, ползли по комнате на коленях, с опущенной головой. Всего-то полметра отделяло меня от них. Они целовали мне руку и поднимали свое платье. Я ласково гладила их плоский живот, осторожно касалась лобка.

Сняв перчатку, я отдавала им свое тепло, которое должно было согреть их чрево. Иногда пальцы мои с силой бороздили кожу живота, словно мягкую, влажную землю. Женщины были счастливы; некоторые пытались удержать мою руку, направляя ее чуть ниже. Им казалось, что одного поглаживания мало. Для большей верности они вынуждали меня мять их кожу, оставляя на ней кровавые отметины. Я не знала устали. Женщины шли чередой целую ночь напролет. Согласно Закону здешних мест и велению владыки, невидимого, но вездесущего, они обязаны были удалиться на заре, с первыми лучами солнца. Перед лицом совсем молоденьких женщин, которых ко мне приводили, я терялась. Порою они были такими юными, что я не решалась прикасаться к ним. Я довольствовалась тем, что опускала пальцы в чашу с целебным маслом, а потом едва прикладывала к их губам. Некоторые слизывали его, другие отворачивались, возможно, их смущал чересчур резкий запах масла. Нередко матери похлопывали их по затылку, заставляя потереться лицом о мою руку.

Ну а потом я познала ад. Ночь стояла ясная, но все представлялось каким-то несуразным: любой звук отдавался гулким эхом, предметы перемешались сами собой, лица менялись на глазах, да и со мной творилось что-то неладное, и я впала в отчаяние.

Я сидела, готовясь, как обычно, к ритуалу и машинально повторяя заученные движения. Но все мне казалось нелепым, лживым, безнравственным, смехотворным. Внезапно в марабуте воцарилась тишина. Женщины стояли в очереди, дабы получить из моих рук ключ к избавлению.

Ад клокотал во мне, ад с его смутой и безумными видениями.

Я уже не помнила, что делала. Обнаженный живот, которого коснулась моя рука, оказался волосатым. Мужчина. Я живо отдернула руку и попыталась разглядеть скрывавшееся от меня лицо. Человек этот сказал тихим голосом:

— Ты так давно уехала. Почему ты покинула нас внезапно? Оставила нам только свою тень. Я перестал спать. Я всюду искал тебя. Пора возвращаться. Верни мне мое дыхание, мою жизнь, дай мне силы снова стать мужчиной. Власть твоя огромна. Вся страна это знает. Ты так давно уехала. Коснись рукой моего живота. Пусть твои ногти вонзятся в мою плоть. Если страдание неизбежно, я готов принять его из твоих рук. Ты прекрасна и недоступна. Почему ты удалилась от жизни, зачем укрылась под сенью смерти?

На голову его был надвинут капюшон джеллабы. Я страшилась того, что могло предстать моему взору. Голос показался мне знакомым. Но мне не пришлось приподнимать капюшон. Он сам это сделал. Лицо непрестанно меняло цвет и форму. Образы нагромождались один на другой, являя то лик отца, то дяди, которого я убила. И вдруг вслед за этими давними лицами появился лик Консула с открытыми блестящими глазами, они смеялись, эти светлые глаза, показавшиеся мне голубыми. Мужчина со мной не разговаривал, только молча разглядывал меня. Не выдержав, я опустила глаза. Потом наклонилась и поцеловала ему руки. Говорить не хотелось. Я почувствовала, как меня захлестывает тепло, исходившее от его тела, тепло, излучавшееся его открытым взором, глазами, с которых спала пелена мрака. Этот горячий порыв унес, вырывая маленькими клочками, мои брови, потом ресницы, потом куски кожи со лба.

Я почувствовала боль в животе, затем пустоту, пустота постепенно ширилась, затягивая меня. Голова моя стала совсем голой. Плечи обгорели, руки застыли недвижно, и, несмотря на окружавших нас людей, мне почудилось, будто мы с этим мужчиной заперты вместе со временем и всеми своими невзгодами в стеклянной клетке. Я была олицетворением поражения и шагала одна по облицованной мрамором дороге, каждую минуту я могла поскользнуться и упасть. И тут меня осенило: да я выхожу из своей оболочки, все это было нужно лишь для того, чтобы я покинула опустошенное тело. На меня изливался свет, несказанно прекрасный свет, но сама я была набита старым тряпьем, и силы оставили меня, чувства погасли, внутри все перегорело, налетевший вихрь закружил меня и швырнул в пустоту. Вокруг - сплошная белизна. «Так это и есть смерть! — неуверенно молвила я. — Шествие босыми ногами по холодному мрамору, и вот уже нас окутывает пелена пара или белые облака. Ничего неприятного в этом, пожалуй, нет… Но где же выход, где конец? Неужели я навеки останусь под этим палящим светом без всякой тени? В таком случае это не смерть, это ад!..»

Послышался незнакомый, но ясный голос: «В один прекрасный день не ночь, ибо ночи здесь нет, — так вот, в один прекрасный день ты дашь жизнь хищной птице, она сядет тебе на плечо и укажет путь. В один прекрасный день солнце опустится чуть ниже ради тебя. Ты не сможешь укрыться от него. Тело твое останется нетронутым, но внутри все сгорит. В один прекрасный день разверзнется гора, которая поглотит тебя. Если ты мужчина, она тебя не отпустит; если ты женщина, она подарит тебе звездный убор и отправит в страну бесконечной любви… В один прекрасный день… В один прекрасный день…»

Голос умолк. Возможно, это был мой собственный голос, которым кто-то завладел. Да, конечно, голос у меня отобрали, и теперь он бродит меж облаков. Разговаривает сам по себе. Мне уже не удавалось произнести ни слова. Я была лишена голоса, но слышала его, он доносился откуда - то издалека, из-за неведомых гор. Голос мой был на свободе. А я оставалась пленницей.

Мои бессонные ночи населяли образы женщин в белом, с трудом шагавших по песку. Они устремлялись к белой точке на горизонте. Доберутся ли они когда-нибудь до этого места, существующего лишь в моем безумном бреду? И даже если счастливая рука чудом направит их к могиле какой-нибудь святой, они все равно окажутся перед лицом обмана. Теперь я это знаю, но не могу сказать им. Хотя они и не поверили бы мне. Я всего лишь преступница, отбывающая срок, которая воображает разные картинки, чтобы побороть скуку! Возможно! Но ведь о страдании, которое не дает покоя, сверлит голову и сердце, о таком страдании не расскажешь, и его не покажешь. Невидимое, оно заперто внутри.

Мне не нужны были новые обжигающие, горячечные видения, чтобы силой отворить тяжелую дверь судьбы. Скоро я и так должна была выйти. Я предчувствовала это, но не хотела уходить из тюрьмы с грузом образов, не дающих мне покоя. Как избавиться от них? Что надо сделать, чтобы они остались на серых камнях моей камеры?

Я снова надела на глаза черную повязку, разделась и легла прямо на пол. На мне ничего не было. Цементные плиты казались ледяными. Я согревала их своим телом.

Я дрожала. Я поклялась себе не поддаваться холоду, противостоять ему. Мне необходимо было пройти через это испытание, чтобы отторгнуть от себя терзавшие мою душу образы. Мало было напомнить моей плоти и моим чувствам о том, что это всего лишь место заточения и что не стоит обманывать себя, пытаясь ускользнуть отсюда при помощи снов, превращавшихся в кошмары.

Если душа была измучена, то тело не могло больше лгать. Я заснула, несмотря на сырость и холод, обжигавшие кожу. Ночь показалась мне долгой и прекрасной. Никакие видения не нарушали ее покой. Утром я начала кашлять, но чувствовала себя намного лучше.

Уходя из тюрьмы — я получила снисхождение, и срок моего заточения был сокращен, — я плакала. И была счастлива тем, что из глаз моих льются слезы. Ведь со мной этого не случалось давным-давно. То были радостные слезы, ибо, проливая их, я ощущала, как тело мое возрождается к жизни, и опять способна была испытывать какие-то чувства, волнение. Ну а плакала я потому, что покидала мир, где мне удалось найти себе хоть какое-то место. И еще потому, что меня никто не ждал. Я была свободна. Я была одинока. Конечно, я подумала о Консуле, но ведь я знала, что его нет в городе, он уехал далеко, туда, где, быть может, забудет о нашей истории.

Мне страшно хотелось увидеть море, вдохнуть его запах, насладиться цветом, потрогать пену. Я села в автобус и отправилась на юг. Ехали мы всю ночь. Люди вокруг курили и пили лимонад. Мне это нисколько не мешало. Я сидела не сомкнув глаз, дожидаясь появления моря. Рано утром я увидела легкий туман, поднимавшийся над землей. Это было похоже на громадную простыню, подвешенную над поверхностью земли, на простыню или на снежное поле. Я различала лодки и парусники. Они парили или, вернее, возвышались на пелене тумана. Воздушная глубь сияла ласковой белизной. На всем лежала печать непорочности и какого-то волшебства, отчего окружающие предметы делались как будто ближе и не таили в себе никакой опасности. Но казались при этом расплывчатыми, неясными. А может, мои глаза плохо приспосабливались к внешнему миру. Сны, должно быть, черпали свои образы в этом белесом покрове, прорезанном голубыми лучами.

Стояла осень. На мне была мужская джеллаба из толстой жесткой шерсти. Волосы я повязала красивым ярким платком. Я подкрасила губы и подвела глаза. Взглянула на себя в зеркальце. На лицо мое медленно возвращались краски. Оно светилось изнутри. Я чувствовала себя счастливой, ощущая удивительную легкость. В джеллабе, которая вполне подошла бы водителю грузовика, я выглядела смешно и нелепо. Не очнувшиеся хорошенько от сна пассажиры бросали на меня обеспокоенные взгляды. Я отвечала им улыбкой. Они опускали глаза. Мужчины у нас не выносят, когда на них смотрят женщины. Сами-то они любят смотреть и разглядывать, но всегда исподтишка.

Автобусный вокзал находился в этом городе у самого моря. Достаточно было перешагнуть через низенькую ограду, чтобы очутиться на песке. Я медленно шла вдоль пустынного пляжа. Двигалась в тумане. Дальше нескольких метров я ничего не видела. А когда оглянулась, мне почудилось, что со всех сторон меня плотным кольцом окружает туман, будто кто-то набросил белое покрывало, отгородившее меня от остального мира. Я была совсем одна, в замкнутом пространстве того счастливого одиночества, которое обычно предшествует великому событию. Я сняла бабуши. Песок оказался влажным. Я ощутила, как прилетевший издалека легкий, свежий ветерок подталкивает меня. И отдалась на его волю, словно листок, готовый лететь куда угодно. Внезапно яркий, почти невыносимый свет упал с небес. Это было так неожиданно, что мне привиделся висящий в воздухе шар, источник этого света. Свет разогнал туман. Я почувствовала себя обнаженной. Ничто уже не окутывало меня и не защищало. Прямо, напротив, у самого горизонта, приблизившегося чудесным образом, появился сиявший белизной дом. Он стоял на утесе. Взбираясь по камням, я добралась до вершины. Предо мной расстилалось море. Позади меня — пески. Дом оказался не заперт. Двери в нем почему-то не было.

Внутри — одна-единственная необычайно просторная комната. И никакой мебели. Пол был застелен потертыми циновками. Подвесные керосиновые лампы слабо освещали помещение. В одном углу — мужчины. Некоторые из них спали, остальные молча молились. В другом углу — женщины и дети. Но молилась одна лишь старая дама. Я подошла к ней и внимательно пригляделась. Поглощенная своими молитвами, она меня не заметила. Я села возле нее. Сделала вид, что молюсь, но выдала себя неверным движением. Это привлекло ее внимание. Она была удивительно похожа на Сидящую. Не такая тучная, но с теми же повадками, даже садилась так же, как она. Я перестала молиться и с беспокойством уставилась на нее. Пальцы ее перебирали четки, губы едва шевелились. Взгляды наши встретились, затем через какое-то время она наклонилась ко мне и сказала, по-прежнему перебирая четки:

— Вот и ты — наконец-то!

Это и в самом деле была она! Сидящая! Голос ее ничуть не изменился. На лице прибавилось несколько морщин, зато оно посветлело, стало более человечным.

Невольно отпрянув, я сказала не раздумывая:

— Да, это я!

Я чувствовала себя во власти какого-то волшебства. Собиралась сказать еще что-то, но она схватила меня за руку.

— Говори тише, не то разбудишь Святого!

Все прояснилось в моем сознании. Я поняла, что между жизнью и смертью лежит тонкий слой тумана или мрака, что ложь плетет свои сети между реальной действительностью и ее видимостью, а время — это всего лишь иллюзия, отражение наших тревог.

Святой проснулся позже всех. Он появился в дверях, расположенных в самой глубине. Одет он был во все белое, лицо закрыто, да еще темные очки. Мужчины и женщины с почтением бросились целовать ему руку. Иногда какой - нибудь мужчина задерживался возле него, должно быть, поверял ему на ухо какой-то секрет. Святой качал головой, затем успокаивал его, словно благославляя.

Я тоже поднялась и встала в очередь вместе с женщинами. Потом, передумав, присоединилась к мужчинам. В своей джеллабе я могла сойти и за мужчину тоже. Представ перед Святым, я опустилась на колени, взяла протянутую руку и, вместо того чтобы поцеловать ее, стала лизать, обсасывая каждый палец. Святой попытался было отнять свою руку, но я крепко держала ее. Мужчина заволновался. Я встала и шепнула ему:

— Давно уже ни один мужчина не гладил моего лица… Ну-ка, поглядите на меня своими пальцами, тихонько, вот так, ладонью вашей руки.

Он наклонился ко мне и сказал:

— Вот и вы — наконец-то!

Плащ из плотной шерстяной материи с капюшоном (примеч. пер.).

Смесь табака и гашиша (примеч. пер.).

Длинное одеяние в странах Северной Африки (примеч. пер.).

Синие люди — так называют туарегов, представителей берберского народа, живущих в южных районах Северной Африки; мужчины там носят синее покрывало, которым закрывают лицо (примеч. пер.).

Абу-ль-Ала аль-Маарри (973-1057 или 1058) — арабский поэт и мыслитель. Автор сборника философско-гуманистических стихов «Обязательность необязательного», трактатов «Послание о прощении» и «Послание об ангелах» (примеч. пер.).

«Послание о прощении» (примеч. пер.).

Почтительное обращение к женщине (примеч. пер.).

Вид обуви без задников (примеч. пер.).

Баня (примеч. пер.).

Усыпальница святого, а также мусульманский отшельник (прим. пер.)

Ид аль-фитр — мусульманский религиозный праздник, следующий за рамаданом, месяцем поста (примеч. пер.).

Арабская часть города (примеч. пер.).

Сура — глава Корана (прим. пер.)

Коран. Пер. И. Ю. Краковского. М., 1963 (прим. пер.)

Аль-Халладж (858–922) — выдающийся суфий (суфизм — мистическое течение в исламе), казненный за свои проповеди. Мусульманские авторы утверждают, что во время принятия мученической смерти он произнес знаменитую фразу: «Я — Бог» (ана-л-Хакк) (.примеч. пер.).

Дзен — философское или этико-религиозное течение буддийского происхождения, возникшее в Китае около 530 г. и распространившееся в XII–XIII вв. в Японии (примеч. пер.).

Констан Б. Адольф. Пер. А.Кулишер. М., 1959 (примеч. пер.).

Джойс Дж. Улисс. Пер. В.Хинкиса, С.Хоружего. М., 1993 (.примеч. пер.).

Таха Хусейн (1889–1973) — арабский писатель, литературовед, историк (Египет). Будучи слепым, тем не менее стал президентом Академии арабского языка (Каир) (примеч. пер.)