На каникулах меня впрягли в работу. Моя мать работает телятницей. Однажды, это было перед Новым годом, она пришла с собрания сердитая и давай ворчать:

— Манька Сазониха — ударница. Тонька рябая — ударница, а я что, хуже их? Вот возьму две группы телят — и докажу.

Отец стал урезонивать:

— Надорвёшься. Кабы механизация была…

А мать тогда и говорит:

— А вы, мужики, на что?

Она имела в виду отца и меня. Только я не понял, что мы должны делать: механизацию строить или помогать телят выпаивать. Скоро это разъяснилось. Мать разбудила меня затемно и велела собираться на телятник.

— Подстилку поможешь сменить, — сказала она. — Только оденься потеплее, мороз большой.

Я сел на низенькую скамейку у печки, на которой мы с отцом обуваемся, и стал накручивать портянки. Валенки у меня с запасом, можно на две портянки обуться да ещё и с носком. Я решил, что если всё накрутить, то и ног не поднимешь, обулся на одну портянку. Мать заметила:

— Не ленись, торопыга. Говорю, мороз большой и снегу навалило. Выпусти штанины на валенцы.

Нянчит как маленького, будто ни разу по сугробам не лазил. Когда на санках катаешься, целые голенища начерпаешь, и нипочём.

Мы пошли на телятник, мать впереди, я за ней. Мороз и правда трескучий. А сугробища — по пояс! В темноте я сбился с тропинки и ухнулся в ямину. Выбрался, отряхнулся, ползу дальше. Иду и думаю: вот бы моего брата сюда! У меня брат есть, двоюродный. Он в городе живёт, в пятый класс ходит, как и я. А вот, хотите верьте, хотите нет, его чуть не с ложки кормят, постели за собой убрать не умеет. Куда такой годится? В солдаты возьмут — наплачется. Чего мне вдруг про брата подумалось, сам не знаю. Наверно, всё-таки не доспал, на улице ещё ночь была.

В телятник вошли — там тепло и светло. Стены и загородки побелены, полы дощатые, проход широкий, хоть конём поезжай. По обе стороны в загородках — телята двухнедельники.

Знаете, какие глупыши эти телята! Тычутся мокрыми носами в руки, так и норовят что-нибудь пососать. Зазеваешься — враз полу или рукав обмусолят. И глядят на тебя так ласково и доверчиво, что и хотел бы стукнуть которого, да рука не поднимется.

Пока я телятами забавлялся, мать коня запрягла и въехала на санях. Стали мы грязную подстилку из загородок вырывать и вывозить. Потом ржаной соломы воз навили и развезли по двору.

Закончив одно дело, взялись за другое — пойло разносить. Скоро я понял, что поить телят очень волынисто. Берёшь ведро и несёшь в загородку. Телёнок сунется всей башкой в ведро, чмокает, бодается, а ты ведро придерживаешь, чтобы не опрокинул. У меня скоро спина заныла, на корточки присяду — ноги немеют. Худая работа — телят поить.

— А ты думал, рай небесный, — смеётся мать. — Погоди, ужо вторую группу наберу — заставлю вас с батькой в загородках покланяться. Погнёте спины — начнёте головой думать.

Я ничего не сказал. Что скажешь, если правда? А сам начал мозговать. И опять вспомнил брата. Когда ездил к нему в Москву, то видел, как по перрону мороженщицы на тележках большущие ящики с мороженым возят. Тележки совсем низенькие, на шариковых подшипниках. Такую-то чего не сделать! Платформу только пошире надо, чтобы сразу десять вёдер помещалось. Поставил — и развози по двору.

Вечером взял тетрадку, сел к столу и стал рисовать телегу. Дошёл до колёс и вспомнил, что четвёртый подшипник так и не выманил у Башкина. Надо идти и христом-богом просить, чтобы выручил. А вредный Башка без трубки не отдаст. Значит, первый вопрос, где взять трубку? Хоть какую-нибудь завалящую…

Поднял я глаза на потолок, а на потолке люстра висит. Когда люстру купили, она оказалась для нашей низкой избы длинновата. Отец ножовкой отпилил половину трубки. Хороший обрезок получился, целых три самопала можно сделать. Разыскал трубку, сунул в карман и скорее к Башкину.

— Выйдем, — говорю ему на ухо. — Будет тебе самопал.

Вышли на веранду, я трубку из кармана вытаскиваю — у Тольки глаза завертелись со скоростью сто оборотов в минуту.

— Ух ты! На целое ружьё! Сколько?

— Чего сколько?

— Сколько просишь?

— Что я, торговаться пришёл? — спокойно говорю ему. — Давай подшипник, мне телегу на телятник надо делать.

Не верит. Пришлось растолковать, что за работа — телят поить. Он тогда расщедрился и выложил два подшипника. Получилось очень хорошо, потому что у меня третий подшипник был маленький. Теперь все четыре как на подбор. Я лёг спать счастливый.

А утром прикинулся больным, и на телятник за меня пошёл отец. Я наскоро перехватил, что под руку на столе попало, и помчался в тракторную мастерскую.

В мастерской первым делом разыскал дядю Колю, токаря. Он наш, кузьминский, через два дома живёт. Для него выточить две оси плёвое дело. Объяснил, что и как, а он говорит:

— Без бригадира не могу, работой завален.

Вот тебе на́! И тут ещё, как гром с ясного неба, голос Телегина:

— Петров, почему до сих пор палец шатуна не выточен?

Дядя Коля берёт со стола блестящую круглую железину и подаёт Телегину. Тот сразу смягчился.

— Это другое дело. Отнеси, Петухову отдай.

Ну сейчас Телегин турнёт меня из мастерской. Я уже намерился улизнуть за дверь, как вдруг он спрашивает:

— Послушай, Стрельцов, это ты предложил насчёт скотины и тропинок?

— Каких… т-тропинок? — Я даже заикнулся от неожиданности.

— Мне в сельсовете говорили: ребята, мол, собираются охранять хлеба от потрав. И чтобы, значит, тропинок и дорог по полям не прокладывали. Называли твою фамилию. Это правда?

— Насчёт потрав я говорил, а…

— Молодец, парень! — Товарищ Телегин хлопнул меня по плечу. — Это нам вот так надо! — Он провёл ладонью себе по горлу. — А то, понимаешь, порядку на полях никак не добьёмся… Ты чего ни свет ни заря тут торчишь? Техникой интересуешься?

Ну, тогда я осмелел и говорю:

— Оси выточить пришёл, телегу делаю. Мамка в передовики выходит.

Телегин засмеялся и приказывает дяде Коле:

— Петров, выточи ему оси на телегу. Вне очереди.

Вот так: вне очереди! Сам не знаешь, где твоё счастье лежит. За полчаса оси были готовы, я летел домой, ног под собой не чуя. Но, несмотря на то что голова моя сплошь была занята телегой, в ней нет-нет да и мелькала мысль: кто же это про тропинки придумал, а на меня свалил? Когда эта мысль в третий раз пришла, я сообразил: если разговор был в сельсовете, значит, от Ведерникова пошло, от Танькиного отца, а ему, конечно, Танька рассказала. Но зачем же она про тропинки и дороги приплела?

Ответа я не нашёл. Да и некогда было искать: два дня делал телегу. Когда сделал и матери показал, она так и ахнула:

— Боже мой, какое облегчение! — и чмокнула меня в макушку.

За такую награду я готов был сто телег сделать. Но ответил, конечно, как подобает:

— Ладно, чего там… Выбивайся в передовички.

— В передовички как ли, а уж Маньку Сазониху, ведомо, за пояс заткну.

Моя мамка была настроена по-боевому. А я сомневался.

— Сазониха вон какая здоровущая, куда тебе.

— В нашем деле главное — сноровка, сынок.

Все каникулы я бегал на телятник, а как пошли в школу, в первый же день учинил Таньке допрос.

— Ты зачем сказала, что я про тропинки придумал? Дурачком хотела выставить?

Она начала сверлить каблучком сапожка пол. Я сказал:

— Не сверли, а отвечай, не то без каблуков домой пойдёшь.

Танька взглянула на меня исподлобья и говорит:

— Не, Жень, я не хотела тебя дурачком выставлять. Просто ты тогда не досказал. Про скотину сказал, а потом заругался и не досказал.

Может, так и было? Может, в самом деле, я не стал говорить о тропинках? Не знаю. Но всё-таки, думается мне, Танька хитрила. Сама придумала, а на меня свалила. Но исправить уже ничего нельзя было, вся школа твердила: «Стрельцов придумал… Стрельцов придумал…» Я рассудил: не всё ли равно, кто придумал, лишь бы польза была.

И Женя Стрельцов, начальник штаба пионерского патруля, одетый по всей форме, направился в сельсовет выяснять «молочный вопрос».

Председатель сельсовета Ведерников сидел за столом и крутил диск телефона. В трубке часто пикало, отчего председатель сердился.

— Какой болтун висит на телефоне целых полчаса!.. А, Стрельцов! Жалоба, брат, на твою команду есть. Стариков обижаете.

Женя не решился идти к столу, присел на стул у двери.

— Нет, — сказал он председателю, — не обижаем. Мы вежливо не пускаем. А вот как с молоком быть, товарищ Ведерников?

— Вот именно: как быть с молоком? — Председатель кончил вертеть диск и повернулся к посетителю. — Ты, Стрельцов, парень с головой, понимаешь государственный интерес. Давай-ка посчитаем. В личном пользовании имеется 250 коров. По тысяче литров с каждой продать ничего не стоит. Двести пятьдесят тонн! Цифра, а! А закроете тропинки — половина отпадёт. Свиньям скормят. Разве это дело?

— Не дело, — согласился Женя. — Только денежки за молоко в свой карман кладут, а хлеб топчут колхозный. Я пришёл спросить, что делать?

Председатель сельсовета Иван Николаевич Ведерников насупился: он не любил упрямых посетителей, они отрывали от дела.

— Ишь ты какой учёный. «В свой карман»… Конечно, в свой, в чей же ещё? Но молоко-то государству идёт, народу. Ты, поди, в курсе, что район второй год валит план по молоку.

Женя не был в курсе «молочных проблем», он стоял на своём.

— Я не шибко учёный. Вот Пётр Иванович Горбачёв — учёный. Он нам толковал, сколько хлеба затоптали.

— Знаю, о чём Горбачёв может толковать. Для него выгода — бог. Молиться готов на выгоду. Вызвали бы твоего Горбачёва разок в район да сняли стружку за молоко, как с нас снимают… А, что тебе говорить, мало ты каши ел. В общем так: молоконосы пускай ходят, много не затопчут.

Женя даже привстал, так ему странно было слышать слова председателя.

— Ага, молоконосы пускай ходят, в магазин пускай ходят, в сельсовет пускай ходят… Я товарищу Телегину доложу, что вы дали такой приказ.

— Плохо ты воспитан, Стрельцов. Не умеешь со взрослыми разговаривать. Иди.

Не в духе был председатель сельсовета, потому и сказал так. А это ведь неправда, Женя разговаривал культурно и вежливо.

И вообще все кузьминские в этом отношении воспитанные ребята. Они, например, со взрослыми всегда первыми здороваются и не только со своими однодеревенцами, а со всеми, кто бы ни встретился. В клубе, когда случается кино смотреть, не лезут сломя голову вперёд, чтобы поскорее да получше места занять. Усядутся взрослые, а тогда уж ребята заходят.

Как-то в райцентре слёт пионеров был. Ветераны войны выступали, знатные колхозники, рабочие. Потом в летнем саду большой концерт показывали. Городские ребята живо скамейки позанимали, а пионеры Успенской школы стоят в сторонке, ждут своей очереди. Пожилой мужчина — орденов у него полная грудь — подошёл к нам и спрашивает:

— Что же вы такие несмелые? Наверно, из деревни?

— А что хорошего наперёд старших лезть, — сказал Толя Башкин.

— Вон в чём дело! — удивился ветеран, — Похвально, похвально…

Плохо, конечно, когда вежливость за несмелость принимают, но если настойчивость путают с невоспитанностью, тоже несладко. Не от безделья же явился в Совет Женя Стрельцов, не лично для себя просить чего-то пришёл, он пришёл как начальник штаба, то есть лицо официальное, а поэтому обязан быть настойчивым.

Женя не ушёл, остался сидеть, как и сидел. А чтобы не было скучно, принялся разглядывать плакаты на стене. На одном плакате говорилось, что при утечке газа надо звонить по «04», на другом сулили «Москвич», если купишь билет лотереи ДОСААФ, а на третьем…

Женя глазам не поверил, пока не прочитал подпись под фотографией: «Победитель в областном соревновании пастух-двухтысячник Н. С. Стрельцов».

На плакате были и другие портреты и целый столбец фамилий, но первым значился Женин отец. Против его фамилии стояла цифра «2085». Столько литров молока дала за лето каждая корова в стаде, которое он пасёт.

«Интересно, — думал Женя, — почему он дома не сказал, что на плакате напечатан? Может, не узнал себя? Он тут не очень похожий: в белой рубахе с галстуком, важный, будто начальник какой».

Между тем у Жениного отца важности и в помине нет. Он простой, обыкновенный человек. Сердиться совсем не умеет. Хотя иногда не мешало бы и построжить сына, у которого оценка по поведению частенько бывает сниженная.

Однажды пришёл Женя из школы и говорит:

— Пап, тебя учительница вызывает.

— Зачем?

— Ну там… ерунда одна… баловались.

— Так что, уши надрать? От этого ума не прибавится. Кабы ты понимал, что отца с матерью позоришь… Да где тебе понять.

Сказал, на том и кончилось. А Женя половину ночи не спал, постигал одно деревенское правило. В Кузьминках, когда хотят похвалить кого-нибудь, говорят: «Весь в отца». Как будто других слов не знают. А разве обязательно быть похожим на кого-то? Разве нельзя быть самому по себе?

Получается, что нельзя. Конечно, стать таким, как отец, неплохо. При встречах с ним шапку снимают, на собраниях в президиум выбирают, в деревне, если что скажет, все слушаются. Отчего такой почёт? Работает хорошо — только и всего. Так и все работают, в Кузьминках лодыря не найдёшь. А вот же говорят: «Все Стрельцовы в родителя». Это, значит, в деда. А деда Женя никогда не видел, он на войне погиб. Интересно получается, человека давно нет, а его все помнят, и мало того, что помнят, — сыновей и внуков по нему оценивают.

За одну ночь, конечно, Женя не постиг этой народной мудрости, но кое-что всё-таки понял, и с месяц поведение его было примерным. А потом забылся — и опять замечание в дневнике.

— Умнеешь, но медленно, — говорил отец. — В твои годы надо бы поскорей.

Такой вот у Жени отец, добрый и уважаемый человек, а по портрету этого не скажешь. На портрете он сильно важный. Наверно, плохой фотограф снимал.

Жене хотелось стащить плакат со стены. Ну зачем он тут повешен? Один товарищ Ведерников и любуется. Кто зайдёт по делу, тому не до плакатов, выяснил, что нужно, и пошёл. Плакаты надо вывешивать в людных местах, чтобы все читали и пример брали с победителей.

— Стрельцов, сядь-ка поближе. Серьёзный разговор есть.

Председателя Совета осенила какая-то мысль. Женя пересел от порога к столу.

— Вот кончишь ты в школу ходить. Что думаешь делать?

— Это когда совсем кончу?

— Не совсем, а нынче. Летом чего будешь делать? Собак по деревне гонять?

Нет, председатель сельсовета определённо не понимал, что перед ним не просто школьник, а командир целого отряда добровольных охранников хлеба. Стрельцов ему напомнил.

— У меня важное дело есть: хлебный патруль.

— Оставим игрушки для малолетних. Или для девчонок, вроде Таньки моей. Пускай забавляются. А ты парень взрослый, в шестой нынче пойдёшь, тринадцать годов тебе. Мы в таком возрасте на быках землю пахали. В Игнатовке один на мине подорвался. Вот, брат, какие времена были… Бери-ка вожжи в руки и айда с бидонами по деревням. За день не меньше трёх целковых заработаешь.

— Это чтобы я молоко собирал?

— Ну да. Посуди сам, в колхозе каждый человек на счету. Сейчас посевная, там — сенокос, уборка… Работника не вырвешь. Деды на пенсии, не хотят кости на телегах трясти. Берись, парень. Вся семья Стрельцовых в ударники выйдет. Отца вон на плакате напечатали, мать две группы телят взяла, в газете хвалили. Сын передовым молокосборщиком станет. Честь-то какая!

Что ни говорите, а умеет Иван Николаевич агитировать. Женя заколебался.

— А как же… патруль?

— Вот чудак человек, патруль делу не помеха. На тарантасе едешь — все поля видишь. И работа и контроль сразу.

Никуда не деться Жене Стрельцову от товарища Ведерникова. Нету у него доводов, чтобы отказаться. Но и соглашаться сразу не хотелось. Взрослые, когда им предлагают новую работу, всегда для виду поломаются. Женя попробовал увести разговор в сторону.

— Подарите плакат про пастухов.

— С полным моим удовольствием. Вчера получили. Свеженький.

Иван Николаевич встал из-за стола, снял плакат со стены, скатал в трубочку и вручил Жене. И вообще он сделался очень любезным.

— Значит, договорились, Стрельцов. Школу кончишь — сразу ко мне. Закрепим за тобой мерина, бричку — и кум королю, сват министру.

— До каникул целый месяц, я подумаю.

— Думай, но не передумывай. — Председатель Совета на прощание пожал Жене руку.

Большое дело — уважение! Стрельцов выходил из сельсовета с головокружением. Все Стрельцовы — ударники! В газетах пишут, на плакатах печатают… Ему представился собственный портрет: дорога, кругом хлеба высокие, на бричке бидоны блестят, а на бидонах он, передовой молокосборщик…

Размечтался Женя и позабыл, что вопроса-то не выяснил. Товарищ Ведерников против, чтобы молоконосов через поля не пускать, ему цифра по молоку нужна, тоже в ударники хочет выйти.

Непонятно это Жене. Везде говорят, что хлеба надо больше, что хлеб — всему голова, а у каждого своё на уме. У товарища Ведерникова все мысли о молоке, с него за молоко «стружку снимают». Дед Никита за деньгой гонится, по два ведра зараз носит. Тётки в магазин за селёдкой бегут, время считают, лишний километр не обойдут. Шофера — те вообще нахалы, каких свет не видывал, только и норовят напрямую да поскорей: у них зарплата с выработки. Каждый свою выгоду блюдёт, а до хлеба, выходит, никому дела нет.

Чем дальше шло время, тем больше портилось у Жени Стрельцова настроение. Командиры постов чуть не каждый день докладывали о новых тропинках и дорогах на полях. И главное — никого не поймать. Будто специально по ночам ходят, когда патруль спит.

И вот чаша переполнилась. Женя не выдержал. Случилось это в последний учебный день.

Так они и помирились, два приятеля из деревни Кузьминки. И всё пошло как у людей: и дела, и забавы.

Однажды Стрельцов сказал Башкину:

— Даю тебе особое задание. Иди за Игнатовку в лес и наруби жердин. Когда нарубишь, доложишь. Я на коне приеду.

— Есть, товарищ начальник! Только объясни, зачем жердины?

— Придёт время — узнаешь.

— Извиняюсь, полководец Суворов говорил, что каждый солдат должен знать свой манёвр. Если объяснишь манёвр, я тебе тоже объясню: ерунду надумал — загораживать дороги.

— Не валяй дурака, а выполняй особое задание. Сказано: потом объясню.

— Слушаюсь. Но всё равно не по-товарищески.

Женя и сам понимал, что так будет не по-товарищески, но что-то мешало ему сказать правду. Может быть, не надеялся на Башкина? Ведь Толе ничего не стоило под каким-нибудь предлогом увильнуть, а то и на смех поднять. Пускай лучше думает, что начальник штаба свихнулся, хочет все дороги загородить жердями.

Скоро Башкин доложил, что особое задание выполнено. Стрельцов как раз с завода возвратился, коня не стал выпрягать, они сняли пустые бидоны, кинули на телегу топор и верёвку и поехали. В лесу пели птицы, в недалёкой бочажине охали и стонали лягухи, лёгкий ветерок качал на полянах травы.

— Грибы скоро начнутся, — сказал Женя. — Колосовики.

— Грибы — что, а вот на ночную рыбалку так и не сходили, — ответил Толя, и в голосе его явно прозвучал упрёк: из-за тебя, мол. Связался с этим молоком.

— Ужо сходим, — пообещал Женя. — Кончим бабкину огорожу и сходим.

— Чего? Какую огорожу?

— Ну, это… Сам понимаешь… вот слушай: было у неё три сына, дочка и хозяин. Всех на войне убили, один младший остался, ему двенадцать годов было. Как нам с тобой. Когда фашистов прогнали, он на быках поехал поле пахать. А там мина была противотанковая, — быков аж на куски… Вот и всё.

— А его? Сына?

— Его тоже. Бабка и живёт одна. Даже огорожу некому поставить.

— Ну и дурак!

— Кто?

— Ты, вот кто! Не мог сразу сказать, да? Думал, откажусь, да? Никакой ты не товарищ!

Обиженный, Толя соскочил с телеги и отвернулся. Женя остановил коня и подождал, пока Башкин немного остынет.

— Ну чего ты? Хочешь, чтобы на колени стал? Не стану. А прощения могу попросить. Доволен? Садись и показывай, где жердины рубил.

Толя засмеялся:

— Ладно. Если по правде, может, и отказался бы. Колхозный хлеб — одно, а бабка — другое.

Они положили жердины на телегу, стянули воз верёвкой и поволокли волоком.

Не простая работа — изгородь ставить! Хитрого, правда, ничего нет, однако попотеешь. Особенно трудно колья вбивать: земля засохла, колотишь-колотишь обухом — кол даже размочалится, а войдёт на вершок.

— Ффу-у! — вздохнул Женя, вытирая лоб подолом, рубахи. — Хоть бы бабка глазуньей угостила, я сегодня не евши.

Бабка Дарья будто услышала, появилась на огороде, всплеснула руками:

— Ах вы желанные! Ах мои милые! И как же вы надумали, касатики. Вот радость-то старой! Отбою от скотины нет, огород мой крайний…

Бабка не знала, за что взяться: то жердину волокёт, то перевясло станет крутить, а сил-то нету, запыхалась, закашлялась — отойти не может. Толя сначала посмеивался над бабкиной неумелостью, потом, видно, устыдился, говорит:

— Бабушка, мы сами сделаем, ты лучше командуй, где не так.

— Всё так, всё так, родимый. Больно хорошо. Чей же будешь? Стрельцова-то знаю, его теперь вся деревня знает, такой забочий. А тебя не видела.

— Я — Башкин.

— Анисима-лесника сынок? Ну как же, знаю Анисима. С моим Ванюшкой, царство ему небесное, одногодки. В одной землянке ютились, корку хлеба делили… Ах, голова моя беспамятная, покормить же вас надо. Сейчас, сейчас сгоношу. Я быстренько…

Бабка Дарья засеменила к ветхой, крытой соломой избушке в два оконца. Ребята с ещё большим усердием продолжали работу. Конь, оставленный на гуменниках, позвякивал уздечкой — щипал траву. Белые облака кучились на небе, и прохладные тени от них медленно двигались по пожням. Славный выдался денёк, и на душе у ребят было так же светло и радостно, как на их мирной земле, на которой давно запаханы все воронки и траншеи, так давно, что Толя с Женей и не видели их вовсе.

За обедом бабка Дарья опять воздавала хвалу работникам?

— Счастливые родители, у которых такие добрые детки, пошли им господь здоровья.

Ребята чувствовали себя неловко: на их долю так редко выпадала похвала.

Потом бабка, изобразив всеми морщинами лица таинственность, выволокла из-под лавки сундук с сокровищами. То был потемневший зелёный ящик с верёвочными ручками по бокам и с красным облупившимся кружком на крышке. А в ящике…

В ящике лежали четырёхгранные тронутые ржавчиной штыки, рубчатые рубашки гранат, алюминиевые грубо сделанные гребёнки для волос, коробочки из плексигласа, патронные гильзы, латунные пластины и всякая всячина.

— Огниво, — сказала бабка, взяв трубку с обгорелым веревочным обрывком. — Огонь вздувать. Железкой по камню ударишь, искра на трут попадёт, загорится, подставляй лучинку и раздувай. Так печки и растапливали.

— Жень, — сказал восхищённый Толя, — это же «катюша»! Солдаты носили — прикуривать.

— Так, так, — согласилась бабка. — Прикуривать. Заместо спичек. Берите, мои милые. Всё берите. От сыночка осталось. Он у меня умелец был. Гребёнки бабам дарил. Ить косы нечем было расчесать. «Катюши» эти самые. Ножики. Ложки клепал. Жить, считай, заново начинали…

Это была такая награда, о какой ребята и подумать не могли. С благоговейным молчанием тащили они ящик к подводе, аккуратно поставили на телегу. Женя подтянул чересседельник, взял вожжи в руки и, не садясь, пошёл рядом с телегой, словно вёз он не ящик с железками, а хрупкий драгоценный сосуд. Толя шёл с другого бока, придерживая ящик рукой. В молчании поднялись они на пригорок, и когда перед взором ребят открылась зеленеющая ширь полей, берёзовые рощицы, белые шиферные крыши деревень, проглядывающие сквозь тёмную листву садов, высокое небо с кучевыми облаками, Женя остановил коня и тихо сказал:

— Если бы его не убило, он стал бы трактористом и пахал это поле. И мы охраняли бы его хлеб. Давай отдадим ящик в школьный музей.

— Ага, — шёпотом произнёс Толя. — Пускай все смотрят.

— А ещё, — продолжал Женя, — портрет нарисовать. Картину такую во всю стену: он за плугом идёт и вдруг огонь… Кто от мины на поле погиб, это тоже солдат.

— Портрет не сделать, — вздохнул Толя. — Это теперь старых и малых снимают, а тогда карточек не было.

— Мало ли что! Можно по словам нарисовать. Я читал в книжке, как шпионов по словесному портрету ловят. Расскажут, какой нос, глаза, подбородок, уши — и готово. Похожих людей почти не бывает.

— А кто нарисует? Кабы художник был…

— А кто дядьку Арсения на «молнию» рисовал? Похожий получился.

— Тю! Нашёл художницу. Ведёркина малевала.

Женя ничего в ответ не сказал, тронул коня, и они опять пошли рядом с телегой…

Спустя несколько дней до ребят дошла удивительная новость. Принёс её Витька Демидов, патрульный шестого поста. Дед Никита с бабкой Дарьей задержали на ячменном поле доярок.

С наступлением жары правление колхоза разрешило косить молодые клевера для подкормки коров. Игнатовские доярки недолго думая проложили тележную дорогу к ферме через ячмень. Раз проехали, другой, а на третий их остановили дед Никита с бабкой Дарьей и велели поворачивать назад.

Витька рассказывал, как шумел дед на доярок.

— Что же вы, бесстыжие, вытворяете? Малая ребятня плакатов наставила, к совести взывает, а вы зажмуривши ездите?..

Тётя Шура, жена дяди Юры, — она агрономом в колхозе — потом, смеясь, говорила Жене:

— Жень, записал бы стариков в пионерский патруль.

— А почему они, тёть Шур, такие сознательные стали?

Тётя Шура только руками развела:

— А, Женечка! Не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. — И добавила: — Добрые дела, выходит, не пропадают.

И совсем уж, как снег на голову, на Женю Стрельцова свалилась слава: о нём написала районная газета.

Газету мне Башкин притащил. Только я коня выпряг — бежит, газетой размахивает и орёт на всю улицу:

— Ура-а передовикам! Слава труженикам молочного фронта!

— Тебя собака укусила, что ли?

— Пляши, Стрелец! Не то жалобу напишу!

Я вытянул горластого Башку вожжами по спине, он сделал мне подножку, и я сунулся коню в ноги. Конь мотнул головой и фыркнул с обеих ноздрей прямо Тольке в лицо.

— Заступается за хозяина! — плевался сердито Башкин, вытираясь рукавом. — На, читай, знатный молокосборщик!

Я схватил газету.

«В Успенском сельсовете передовым молокосборщиком является пионер Женя Стрельцов. Когда кончились занятия в школе, он пришёл в сельсовет и сказал: «Хочу помогать родному колхозу». Бригадир выделил сознательному пионеру коня и бричку.

Каждое утро Женя Стрельцов объезжает деревни: Игнатовку, Бубново, Колесникове. За месяц он собрал и доставил на завод пять с половиной тонн молока».

Под заметкой стояла подпись председателя сельсовета Ведерникова.

За такую новость я позволил Башкину отвести коня в табун. Он ускакал, а я вошёл в избу и два раза перечитал заметку. Потом спрятал её в портфель, пообедал и… опять достал газету.

Никогда в жизни не видел свою фамилию, написанную печатными буквами. Она была такой непривычной, что казалась чужой. Если бы не назвали моё имя, подумал бы, что это про отца пишут или про дядю Юру.

Прочитав заметку, наверно, раз десять, я немножко привык к своей печатной фамилии, и тогда у меня появилось совсем нахальное желание: захотелось увидеть в газете свой портрет.

Когда товарищ Ведерников подарил плакат, на котором был мой отец, пастух-двухтысячник, я принёс его домой и приклеил на стенку. А через некоторое время туда же поместил и заметку из газеты, в которой хвалили мать за то, что она взялась выращивать две группы телят. Теперь настала моя очередь.

Я взял ножницы, аккуратно вырезал заметку и наклеил рядом. Получилось очень здорово. Председатель сельсовета правильно говорил, что все Стрельцовы станут ударниками. Пожалуйста, заходите и любуйтесь. В Кузьминках, это я точно знаю, ещё ни одной такой семьи нет, чтобы всех печатными буквами писали.

Глядел я, глядел на разукрашенную заметками стену, и вдруг пришла мне одна мысль. Сначала она была какая-то туманная, даже не совсем понял, о чём подумал. А потом мысль постепенно прояснилась. Собираю я, значит, молоко, дело нужное, и меня хвалят. Но патруль-то я бросил, за меня Башкин старался. Он, может, целую тонну колхозного хлеба за это время уберёг от потрав, но для товарища Ведерникова это игрушки, детская забава, и про Башкина он заметок в газету не подаёт. А это несправедливо.

Когда я пришёл к такому выводу, меня охватила лихорадка. Я начал строчить заметку. За грамматикой уж не следил, только бы скорее написать, чтобы мысль из головы не выскочила. Научен горьким опытом. За школьные сочинения мне больше «тройки» не ставят. Учительница говорит: «У тебя, Стрельцов, мысли вразброд, одна на ярмарку, другая с ярмарки. Не умеешь сосредоточиться». Может быть, и так, спорить не буду.

Исписал целых два листа, свернул и — в конверт. На велосипед вскочил и помчался в Успенское, на почту. Если сразу не довести дело до конца, потом что-нибудь отвлечёт, забудешь, и про Толю Башкина никто знать не будет.

Только опустил письмо в ящик, гляжу — председатель Совета идёт.

— Здравствуй, Стрельцов, — говорит он. — Я вон тебя через газету похвалил, старайся. Глядишь, премия нам с тобой отколется.

— Я стараюсь, товарищ Ведерников, — отвечаю ему. — Только без выходных плохо. Эксплуатация получается.

— Ха-ха, значит, я, по-твоему, эксплуататор? Чудак человек, это называется сезонная работа. Три месяца работаешь, девять на печке лежишь, тараканов давишь.

Весёлый человек, товарищ Ведерников! Раз смеётся, значит, план по молоку перестал «валиться». Но мне-то от этого не легче. Говорю:

— Тараканов давить мне не выходит, в школу надо ходить. А с вашим молоком даже на ночную рыбалку не выбраться.

— Из всякого положения, Стрельцов, есть выход. Один раз утром собирай, другой раз вечером. И рыбачь себе на здоровье.

— А можно?

— Отчего же нельзя? Предупреди народ, чтобы знали.

Всё складывается — лучше не придумаешь. Завтра утром за молоком не поеду, всю ночь и ещё полдня можно на реке торчать. Умный у нас председатель Совета!

Я оседлал велосипед и, насвистывая, покатил по улице. Что-то меня толкало и подзуживало проехать обязательно мимо школы. Можно бы низами, по тропинке, это гораздо короче, но меня понесло вдоль улицы. И чуть не наехал на Анну Васильевну. Директор школы обходила с плотниками школу и показывала, где и что ремонтировать.

— Женя, постой! — окликнула Анна Васильевна.

«Не было печали… Сейчас что-нибудь поручит».

Она отпустила плотников и спрашивает:

— Ну, так ты вышел на работу, Стрельцов?

Я сразу понял, что она про патруль говорит, и покраснел как рак.

— Ничего, бывает. Зайди в пионерскую комнату, погляди. Ребята дневник оформляют, неудобно всё-таки без начальника штаба.

Мне, конечно, интересно было узнать, чего такого ребята написали в дневнике, и я уже собрался прислонить велосипед и войти в калитку, но вдруг увидел в окне Таньку Ведерникову. Она глядела на меня и улыбалась. Если бы она не улыбалась, я, может, и зашёл бы. Но мне показалось, что неспроста она так сияет, а слышала, как Анна Васильевна подшутила надо мной, и вот ехидничает.

— У меня конь не распряжён, на придворке стоит, — придумал я отговорку. — В следующий раз зайду, Анна Васильевна. До свидания.

И закрутил педали, только пыль из-под колёс. «Ну погоди, Ведёркина, посмеёшься! Прочитаешь мою заметку в газете — подожмёшь губки. Я так расписал Тольку Башкина, что позавидуете».

Грозил я Таньке-зазнайке, а радости отчего-то не испытывал. Даже, наоборот, скучно стало. Если правду говорил Башкин, то именно она, Танька, заступилась за меня и не позволила снять с начальника штаба. Может, и сейчас она не ехидничала, а рада была, что наконец-то я появился на горизонте. И если по справедливости, то надо было в заметку и Таньку Ведерникову вписать. Да и другие ребята чего-то делали. А я одного приятеля расхвалил. Хоть назад возвращайся и обратно письмо забирай. А как его из ящика заберёшь?

Совсем ненормальный стал. Совесть какая-то появилась. Раньше не было, а теперь точит, как червяк. Наверно, потому, что мою фамилию печатными буквами написали.

Вот что наделал председатель сельсовета своей заметкой.

Потом, когда собрались командиры постов, было заседание штаба. Все расселись на бережку пруда, а начальник и комиссар штаба (Стрельцов произвёл Башкина в комиссары) — на поваленной вербе. И вот Женя Стрельцов начал первую в своей жизни речь. Попытаемся её воспроизвести если не дословно, то по возможности более точно.

Женя говорил:

— Хлеб — это вам не булка с изюмом. Булка что такое? Кондитерское изделие, которое под крышей в жаркой печке пекут. Пекарю не дует, не сквозит. Дождь его не мучит, Мороз не морозит. А у тракториста небо над головой. Сверху поливает, снизу поддувает. Хлеб не спрашивает, холодно тебе или жарко, время пришло — паши и сей. А что соберёшь — природа скажет. Может, доброй матушкой станет, может, злой мачехой обернётся. А есть люди, которые этого не понимают. Им что поле, что дорога — не разбирают, ездят где попало. С сегодняшнего дня объявляется особое положение. Всем быть в боевой готовности и не допустить, чтобы хоть один колосок втоптали в землю.

Вот так говорил Женя Стрельцов, и все командиры постов понимали, что охрана полей — это не детская забава, а очень ответственное дело.

На следующий день я, Башкин и Ведерникова поехали на велосипедах на Волгу. Я захватил с собой фотоаппарат. Едва мы спустились с Колесниковской горы, слышим: у палаток шум стоит. Дачники кучей навалились на пастухов.

— Куда коров гоните, не видите, дети играют? — кричат рассерженные тётки.

Мужики — тоже:

— Скотина донки перепутала, реки вам мало, на удочки прёте!

Мой отец, Николай Сергеевич Стрельцов, пастух-двухтысячник, вежливо объясняет:

— Граждане, тут не курорт, тут пастбище. Видите, берег продискован и засеян травой.

Один кудлатик с видом учёного начал доказывать:

— Законов не знаешь, пастух. Приречная полоса шириною до двух километров не должна возделываться во избежание оврагообразования.

А отец — ему:

— Приречная полоса наших дедов кормила и нас с вами кормит. Я, граждане, по-доброму говорю: смените место.

Кудлатый законник всю свою учёность потерял, руками замахал, будто курят с огорода гонит.

— Как смените? Вы нас изгоняете? Это произвол! Я трудящийся, у меня отпуск, где хочу, там и провожу.

— Земля колхозная, а вы, не спросясь…

— Щёлкни его на карточку, — говорит мне Башкин.

— Погоди ты. Он ещё ничего не сделал, только кричит.

На шум от палатки подошёл степенный дядька и стал урезонивать кудлатого.

— Не кипятись, Вадим. По сути дела мы хамим. Забрались в чужой дом и развалились — ноги на стол.

Я нашёл момент подходящим, вынул из кармана блокнот и говорю:

— Товарищи, разрешите узнать ваши фамилии и откуда вы?

С кудлатым Вадимом чуть припадок не случился. Наверно у него с нервами не в порядке, так весь и задёргался.

— Помилуйте! И эта мошкара тут! Боже, что с детьми делают! Милиционерами наряжают, в войну играют… Теперь хлебный патруль объявился, с ума сойти!

— Накричался? — спросил я и стал расстёгивать фотоаппарат. — Сейчас на карточку снимем. Карточка — это документ.

Краем глаза я заметил, что пацаны, игравшие в волейбол, бросили мяч и стали придвигаться к нам сзади. Но наблюдать за пацанами было некогда, фотоаппарат произвёл на крикунов такое действие, будто пушку на них навели. Вадим отвернулся и пошагал к палатке. Тётки стали руками закрываться, а рыбаки побежали к донкам, как будто там на каждом крючке уже по лещу сидело. Башкин трясётся от смеха:

— Вот чудо, Жень! Самопала никто бы не испугался, а от фотоаппарата бегут.

Тут мой отец, который мирно разговаривал со степенным пожилым мужчиной, говорит нам:

— Ну хватит, ребята, а то, вишь, народ наполохали. Идите домой, без вас уладится!

Ну, мы и пошли. Идём себе, переговариваемся, велосипеды в руках ведём. Поднялись в гору, навстречу от деревни Маша Петухова бежит, давай нам пенять, почему её с собой не взяли.

— Поглядите! Вы только поглядите, что на ячменном поле делается! Столько дорог наездили! Мы говорим, а нас не слушают. Один на красном «Москвиче» такой нахальный, два раза на дню за молоком ездит и всё через ячмень. На нас ноль внимания.

— Какой он с виду? — спросил я.

— Чёрный. Весь лохматый. Без рубахи и в шортах.

Мы с Толькой переглянулись: он? Он! Кудлатик с видом учёного.

— Ладно, — сказал я. — Поехали посмотрим, что за дорогу он набил.

Только сели на велосипеды, чувствуем: задние шины спущены. Сразу у всех троих. Вот так шутка! Стали осматривать — ножиком сбоку проколоты. Сначала ничего не могли понять, а потом я вспомнил, что пацаны сзади толпились, и говорю:

— Они натворили. Нот паризиты!

Ох, какие злые мы сделались! У нас с Толькой кулаки сами сжимаются. Надо вернуться и дать как следует. Дракой нас не запугаешь, кузьминские отроду драчуны. Но Ведерникова отговорила:

— Не связывайтесь, мальчики. Не унижайтесь. Они хулиганят, а нам нельзя: у нас вон что, — и показала на зелёные повязки.

Мы остыли. Ясно, что патруль драться не имеет права. Так пешком и пошли на колесниковское поле. Дорога там проложена такая, что мы вчетвером в одну шеренгу по ней шли. Люди, которые её наездили, ей-богу, без царя в голове. Ведь хлеб же! А им нипочём.

Что делать? Остановились на дороге посреди поля и чешем затылки.

— Надо четыре столба, — сказал я. — Вкопаем с обеих сторон и напишем: ездить нельзя.

Маша Петухова повела нас к своему дому, показала на сваленные на придворке дрова — выбирайте. Мы с Башкиным выбрали четыре берёзовых кругляша, отпилили какой надо длины, взвалили на плечи и понесли. Пока по второму разу ходили, девчонки ямки выдолбили. Трудимся в поте лица, вдруг машина катит. Красная, но только не «Москвич», а «Жигули» (Маша перепутала). За рулём знакомый кудлатик. Видит, дорога перегорожена, вильнул в сторону, объехал по ячменю и покатил дальше. На нас даже не чихнул. Мы, как те берёзовые столбы, стоим на дороге — ни слова сказать, ни рукой пошевелить: онемели от такого нахальства.

Башкин опомнился и говорит:

— Ребята, война объявлена! Надо ответить ударом на удар.

— Молчи ты, вояка, — осадил я Тольку. — Горячий больно…

Мы вернулись домой и стали снимать с велосипедов проколотые камеры. Настроение у меня было ужасное. Почему люди такие? Мы же ничего плохого не сделали. Особенно этот кудлатый Вадим. Вы даже представить не можете, какой я был злой на этого типа. Наверно, моя злость и была причиной тому, что я согласился с Башкиным. Он предложил заминировать дорогу.

— Женька, — сказал он, — у тебя с Телегиным дружба, иди в мастерскую и проси камеры завулканизировать. А я пойду делать мины. Ночью на дороге поставим.

У меня не хватило соображения спросить, какие такие мины он задумал. Я повесил на плечо камеры и пошёл в мастерскую. Был уже вечер. На машинном дворе Телегин давал трактористам наряд на завтра: кому клевер силосовать, кому — картошку окучивать, кому — на техуход становиться.

— Ты чего, орёл, камерами, как баранками, увешан?

Это спросил у меня Витька Петухов, колесниковский тракторист, Машин брат. Он ещё недавно в школу ходил, потом училище механизаторов кончил. Я ему ответил, что нас беда постигла, пришёл камеры вулканизировать. Он у меня про всё выспросил и кричит Телегину:

— Николай Алексеевич, это же безобразие! Смотри, чего нашим помощникам устроили.

Телегин и другие трактористы стали спрашивать, чего такого нам устроили. Я рассказал как было: и про палатки на пастбище, и про пацанов, которые велосипеды прокололи, и про кудлатика на «Жигулях». Витька Петухов говорит бригадиру:

— Николай Алексеевич, разреши инициативу проявить? Я то поле ячменём засевал, оно на моей совести.

— Не разрешаю, — строго сказал Телегин. — Тебя на хулиганство тянет.

— Ну-у, — затянул Витька, — какое это хулиганство? Поставлю утречком у палаток трактор и дам прогазовочку. Один сеанс выдержат, со второго сбегут.

— Посмей у меня! — ещё строже сказал Телегин. — Тут надо другие меры принимать. Сам займусь. Кто у нас сегодня на техуходе? Заклейте им камеры.

С таким человеком, как Телегин, горы можно своротить. Сказано — сделано. Через двадцать минут камеры были готовы.

Я вернулся в Кузьминки и пошёл к Башкину. Он показал четыре коротенькие доски с большими гвоздями. Это и были мины, а проще сказать ежи, которые мы должны были заложить на дороге. И мы заложили. Ночью. Прямо в колею. Воевать так воевать!

Утром я не поехал собирать молоко, рассудил, что хлеб дороже. Чуть свет мы с Башкиным отправились на колесниковское поле и залегли в засаду.

Утро выдалось как по заказу: тёплое и такое тихое, что слышно было, как переговаривались на Волге рыболовы. Мы лежали на траве и от нечего делать щекотали друг дружку травинками. Потом нам это занятие надоело, стали гадать на ромашках: поедет или не поедет сегодня кудлатый Вадим. У меня выходило «поедет», а у Башкина — «не поедет».

— Он парным молоком отпивается. К дойке обязательно поедет.

Только я так проговорил, слышим: мотор заурчал. Выруливает кудлатый, сейчас в гору начнёт подыматься. Башкин стал дурачиться:

— Эх, пропадай моя телега, все четыре колеса!

Мне отчего-то стало жалко машины. Такие гвоздищи насмерть пропорят резину. А машина-то, если разобраться, ни при чем. На заводе делали, старались…

— Не высовывайся, балда! — зашипел Башкин. — Заметит — поминай как звали.

Тольку охватил азарт. Он даже ухом к земле припал, будто в самом деле слушал, как вот-вот взорвётся мина. А я стал какой-то безразличный. Злость моя пропала. Будто не кололи нам вчера велосипеды, будто не по хлебу едет сейчас кудлатый… Даже рассердился на себя: вот размазня! Но всё равно не помогало. Перед глазами стояла красивая машина…

— Напоролся! — закричал Башкин. — Пойдём, полюбуемся на его видик.

Кудлатый Вадим держал в руках доску с гвоздями и ругался на чём свет стоит.

— Ваша работа? — напустился он на нас, потрясая «ежом».

— Наша, — сказал Толька. — Будешь знать, как хлеб топтать.

— Бандиты! Из вас бандиты вырастут. Я так не оставлю. Отвезу в милицию и сдам, пускай вас в колонию упекут.

Вадим двинулся на нас, но мы не стронулись с места. От него несло водочным перегаром, глаза опухшие и злые. Он, наверное, поколотил бы нас, если бы в это время не затрещал мотоцикл. За рулём «Урала» сидел Телегин, а в люльке — Ведерников, председатель сельсовета.

— Что здесь происходит? — спросил Телегин. — А, знакомая личность! Ваши права.

— Иди ты!.. Нашёлся мне начальник.

Николай Алексеевич достал из кармана удостоверение нештатного инспектора ГАИ и показал Вадиму.

— Почему за рулём в нетрезвом виде? Почему, несмотря на ограждение, ездите по полю? Предъявите права!

Вся дурь слетела с кудлатого. Он заговорил по-другому:

— Слушай, Телегин, за запасными частями к нам ездишь? Так вот не забудь: на складе моя рука владыка…

А председатель сельсовета сидел на мотоцикле и что-то писал в блокноте. Написал, листок вырвал и говорит:

— Копейкин, иди распишись, акт на тебя составили.

Фамилия Вадима, оказывается, — Копейкин. Мне даже смешно стало: учёный Копейкин заведует складом. Тихонько спрашиваю:

— Иван Николаевич, а как вы узнали, что он… Копейкин?

Председатель рассмеялся:

— Кто Ваську Копейкина не знает! Из колхоза в своё время удрал.

Ещё чище: не Вадим, Васька. И вот этот Васька Копейкин, как ни вертелся, а всё же и водительские права отдал, и акт подписал. Башкин торжествовал. У меня тоже настроение поднялось: допрыгался, лохмач!

Но торжество наше было недолгим. Ведерников велел нам в сельсовет явиться. Мы сразу туда и пошли. Думали, похвалят, а вместо похвалы всыпали нам по первое число.

— Это что же получается? — зашумел на нас председатель. — Самовольничаете? Анархию разводите? Сейчас велю выписать вашим батькам повестки, я с них спрошу за ваше поведение. И в школу дам шить. Самовольники — вот вы кто, а не охранники полей.

За нас заступился Телегин, он тоже в сельсовете сидел, какую-то бумагу писал.

— Не шуми на ребят, — сказал он председателю. — Им вон велосипеды порезали, а они за хлеб стараются. Лучше скажи, когда постановление о стоянках примешь. Областной исполком месяц назад принял. Чёрным по белому написано: определить места для стоянок автомобилей и вообще для отдыха горожан. А ты всё тянешь.

— Товарищ Телегин, — важно сказал председатель, — бумагу написать проще простого. Стоянки оборудовать надо, а у меня бюджет не резиновый. Если ты такой хороший хозяин, взял бы да и отвалил тысчонку за счёт экономии.

— А не густо будет? — усмехнулся Телегин. — Тысчонки горбом добываются, а я их Ваське Копейкину на тарелочке поднесу? Пускай свой карман потрясёт.

Они спорят, а мы с Толькой сидим, носы повесили. Неужели Ведерников в самом деле отцов вызовет? Нет, наверно, для острастки грозится. Всё-таки Николай Алексеевич заступился.

В это время отворяется дверь, и входит какой-то мальчишка в майке и в шортах, а за ним — дядька, тот самый, который вчера на пастбище Ваську-Вадима урезонивал.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал дядька и, обойдя кабинет, всем пожал руки, нам с Толькой тоже.

— Матвею Максимовичу доброго здравия, — уважительно приветствовал его председатель. — Очень рады такому гостю.

Дядька Матвей рассмеялся и говорит Ведерникову:

— Лукавишь, Иван. Не рады вы нам. Сам вижу, приятного от нас мало. — И повернулся к мальчишке, который как вошёл, так и остался стоять у порога: — Проходи, Володя. Знакомься и исправляй ошибку.

Я только сейчас заметил, что мальчишка держит за спиной какой-то пакет. Залившись краской, он подошёл к нам, протянул пакет и чуть слышно сказал:

— Простите.

Мы развернули пакет и от удивления рты разинули. Свёрнутые восьмёрками, в пакете лежали три новые покрышки с камерами. Пока мы приходили в себя, дядька Матвей, добродушно посмеиваясь, говорил:

— Копейкину мозговой вывих вправили. А с ребятами матери разобрались. Сложились и откупили. Так что конфликт можно считать улаженным. Есть у нас, товарищи, вам предложение.

— Слушаем тебя, Максимыч, — сказал Ведерников. — Говори.

— Предложение такое. Нашего брата, отдыхающего, как говорится, дикарём, становится всё больше. Понимаем, для вас эта стихия весьма нежелательная. Постановление облисполкома о стоянках есть, вы знаете.

— Перед вашим приходом как раз об этом говорили, — сказал Телегин. — Иван Николаевич выманивал у меня деньги.

— Я думаю, — продолжал дядька Матвей, — на первый случай без денег обойдёмся. Нас, дикарей, там три десятка наберётся. Всё согласны принять участие, так сказать, в воскреснике. С вашей стороны желательно помочь техникой: планировочку сделать, проезд, ну, там десяток лесин выделить для обозначения…

— Великолепно! — обрадовался Ведерников. — Общими силами, так сказать… А Совет со своей стороны решил о стоянке. Я полагаю, у Белого камня очень удобно будет. Ты, Матвей Максимович, знаешь то место. На большой излучине. А Николай Алексеевич, безусловно, поможет.

— Пару бульдозеров выделю, — сказал Телегин. — Большего пока не могу.

— Достаточно, — сказал дядька Матвей и обратился к нам: — Ну, а вы, «алые пилотки», как? Поможете?

— Поможем, — сказал я. — На коне приедем. Хворосту вам навозим.

— Совсем хорошо! Вот что значит мирные переговоры. Боевыми действиями того не достигнешь. — Дядька Матвей рассмеялся. — А теперь, орлы, гуляйте, налаживайте личные контакты. Мы ещё поговорим.

Таким вежливым образом нас выпроводили на улицу. На улице Башкин спросил у Володи:

— Кто он такой?

— Токарь на заводе. Герой Труда, — сказал Володя. — Его все уважают.

— Умный, — сказал я. — А тебе фамилия как?

— Копейкин.

Меня словно шилом кольнуло: Ко-пей-кин?!

Не тому я удивился, что Володя оказался сыном Васьки-Вадима, а тому, что фамилия эта… игнатовская. У нас в каждой деревне свои фамилии. В Игнатовке у двоих Копейкиных я молоко принимаю. Значит…

— Откуда твой отец родом? — спросил я у Володи.

— Тут недалеко, — сказал он. — Я забыл деревню. Маленьким один раз был.

— Игнатовка?

— Кажется, да. Папкина тётка там живёт. Мы к ней не ездим, изба у неё совсем плохая… В палатке и то лучше.

Меня начало распирать, как котёл парами, вот-вот взорвусь.

Я уже понял, кто ихняя тётка. Плохая изба только у бабки Дарьи. Значит, Васька-Вадим и бабкин сын Ванюшка, убитый миной, — братья. Один пахал поле и погиб, другой не сеет, не жнёт — раскатывается на машине по хлебу.

Башкин по моему виду понял, что надвигается гроза, и начал делать мне знаки: поддадим, что ли? Соблазн был велик, но я за лето немножко поумнел. Нет, никакой драки не будет! У нас не драка, а борьба. Во всякой борьбе надо тренировать себя на длительное напряжение. Это не бидоны на телегу кидать.

Я взял у Башкина пакет с покрышками, вложил Володе в руки и сказал, стараясь быть спокойным и твёрдым:

— Иди. Простить вас нельзя. Батька хлеб топчет, сын ножичком исподтишка велосипеды прокалывает. Вы — пакостники. А если у тебя совесть есть, попроси отца, пускай он расскажет про своего брата Ванюшку.

Володя стоял, опустив глаза, потом повернулся и медленно побрёл назад. Вид у него был понурый…

Ну вот и вся повесть о Жене Стрельцове и его товарищах. Остаётся сказать, что когда комбайны вышли в поле и был взвешен первый намолот, то оказалось: каждый гектар уродил по тридцать два центнера хлеба. Николай Алексеевич Телегин принародно пожал руки всем членам штаба пионерского патруля и сказал:

— Спасибо, товарищи!

Благодарность человека, который выращивает хлеб, — это самая большая награда.