Та, что прогуливалась взад-вперед недалеко от входа в метро, еще сохранила следы хорошего воспитания.

– Добрый вечер, месье,– сказала она мне, когда я поравнялся с ней.

Я ответил:

– Добрый вечер, мадам.

И пошел дальше. Я искал не ее. Путь мой лежал вдоль улицы Лавандьер-Сент-Оппортюн.

Подлый порыв ветра, насыщенный каплями дождя, застал меня врасплох. Было похоже, что его принесло из Дворца Правосудия, приземистая масса которого с башнями, торчащими, как уши, смутно виднелась на том берегу реки. Я едва успел подхватить на лету свою шляпу и сказал себе, что неплохо было бы пойти домой и залечь спать.

Для январской ночи довольно тепло, но все-таки это был январь, и подобные порывы ветра доставляли куда меньшее удовольствие, чем в середине лета.

И я мог без конца мысленно повторять, что в данный момент нахожусь более или менее на службе, но убедить себя в этом никак не удавалось. Что касается папаши Луи Лёрё[1]-красивое имечко,– то мне надо было лишь дождаться, когда он вернется в свой отель на улице Валуа, чтобы наложить на него лапу. Конечно, лучше бы подобрать его между двумя рюмками спиртного и призвать к порядку, но это было необязательно. Бесполезно в этих условиях пытаться проследовать по его любовному маршруту или прочесать те бистро, где ужинают. Только вот… люблю я пошататься немного по улицам, по теплым, вернее, не слишком холодным для января месяца, улицам.

Я посильнее сжал зубы на моей трубке, наклонил голову и припустил в сторону улицы Жан-Лантье, лучше защищенной от ветра.

Пару месяцев назад одна блондинка по имени Габи трудолюбиво изнашивала свои подошвы на этой улице между входными дверями двух отелей. Может быть, она и сейчас еще там. Придя на место, я различил в темноте двух девиц.

Первая, которая набросилась на меня, словно я был самим Ага-Ханом, не показалась мне блондинкой, насколько я мог судить. Вообще, если она и была блондинкой, то довольно скромной. Не такой платиновой, вызывающей и агрессивной, как та, что я искал.

– А Габи здесь нет? – спросил я.

– Я и есть Габи,– ответила девка усталым голосом.

– Габи – блондинка,– уточнил я.

– Уже шесть месяцев, как я больше не блондинка, лапуля. Поменяла себе цвет шевелюры…

– А можно посмотреть на твою мордашку? Мне нужно поговорить с Габи. Я не хочу ошибиться.

– Но тебе говорят, что Габи – это я.

И действительно, это была она. В этом я убедился в коридоре дешевого отеля, куда ее завел, чтобы посмотреть в лицо при желтоватом свете анемичной, грязной и маломощной лампочки. Довольно красивое лицо, но тоже анемичное, землистого цвета, ни молодое, ни старое.

– Доволен?– спросила она.– Это ведь точно я?

– Да.

– А что дальше?

– Только немного информации. Вот, держи тысячу франков[2] за потерянное время.

Без колебаний и протестов она взяла купюру и засунула в свой чулок, показав мне ноги с уже начинающими вздуваться венами. Ничего удивительного в этом нет. Она уже приближается к той категории публичных девок, которым приходится больше стоять, чем лежать. Ей бы надо иметь хорошую пару обуви. Без сносу. А мне кажется, что я на ней не видал ничего подобного. Ботинки со шнурками, не особенно греющими ноги. Кожаные сапоги – это повыше: в районе Сен-Дени. И потом, зуб на зуб не попадал у этой Габи в ее пальто, оно только выглядело шерстяным, но на самом деле было из чистого хлопка. Потому что сапоги повыше и пальто на меху опять-таки находятся подальше, на улице Комартен, где циркулируют добытчицы высокого полета. В другом мире, короче говоря.

– Какой информации? – произнесла Габи.

Я сдвинул шляпу на затылок:

– Ты меня не узнаешь?

Она вздохнула:

– О! Знаешь! Я столько вижу вашего брата.

Врет. Но пропустим.

– Меня зовут Нестор.

– Забавное имя.

– Тем не менее мое. И я ищу одного забавного хмыря. Одного из твоих клиентов. Луи его зовут, если он тебе сообщил свое имя, что вполне возможно, потому что он по природе болтлив. Пожилой кондовый селянин, но если судить по манерам, то не такой уж и кондовый. Провинциальный пижон. Буржуа из Лиможа, но почти без акцента. Он всегда рассказывает о своем городе, потому и я тебе это говорю, в свою очередь. Раз в году он устраивает загул в этих краях. И у него свои привычки… Я его сопровождал в прошлом году. Да, когда есть время, я работаю няней для взрослых. Похоже, что он опять бродит где-то здесь, но я его никак не встречу. Ты поняла, что я имею в виду?

Она быстро сообразила:

– Да, да, понятно… Дядя, который как бы чихать хотел на всех и каждого?

– Совершенно верно.

– Еще бы я его не помнила!

– Почему?

– Он симпатичный и не скаредный. Если бы таких побольше! Неважно, что он трепач и чудной, как ты говоришь.

– Он приходил с тобой повидаться сегодня вечером?

– Нет,– вздыхает она,– ни сегодня, ни вообще в эти дни.

– Ну, что поделать, тем хуже для него, для тебя и для меня. Все равно спасибо тебе, Габи.

– Не за что.

Она смотрит на меня глазами побитой собаки. И спрашивает себя, к чему весь этот допрос и не свалится ли ей, подобно черепице с крыши, на голову очередная неприятность? Неприятности – она их коллекционирует всю дорогу,– и если бы они действительно имели вид черепиц, то ей хватило бы на постройку крыши нормального размера. Крыши, которая ой как бы пригодилась ей на этом тротуаре, где клиенты пристают к ней наверняка меньше, чем полицейские, и где так часто случается ненастная погода…

Внезапно меня наполняет чувство жалости.

Это, наверное, результат глухой тоски, терзающей меня с того момента, как я начал бродить по этому кварталу, где никогда ничего не происходит, который живет только ночью, и зачем, черт возьми, он живет? В. Д. Ж. Все для живота. В запахе дохлятины и овощей, выдранных из земли. И днем тут не лучше. Магазины для классов трудящихся, а также для домашней прислуги. Только вблизи площади Пале-Рояль начинаешь вдыхать менее гнусный воздух, но близость Министерства Финансов портит все впечатление. А на набережных птицы сидят в клетках. Они щебечут. Они зовут на помощь. Черта с два. Птицы Тюильри не более свободны. Они никуда не могут деться от Тюильри. Просто это более просторная клетка в великолепном обрамлении, вот и все. Для спасения птичьей чести остаются только голуби, которые без зазрения совести облегчаются на каменных дядей, плохо защищенных от этой напасти в своих нишах по улице Риволи, или на туристов, выходящих из Лувра с затуманенными от восхищения глазами.

Я все-таки в конце концов откопал своего человека как раз в тот момент, когда собирался прекратить поиски. Было уже два часа ночи. Он устроил себе сольный ужин, глотая устриц в ресторане «Полна-Коробушка», возле Фонтана Невинных. Зал в глубине ресторана, левый угол, вдали от суеты, царящей снаружи. И вдали от нескромных взглядов тоже. Я бы его прозевал, если бы не прошел в глубь ресторана, влекомый скорее рутинной привычкой, чем тонким нюхом.

В своем корректном темном, почти черном пиджаке, брюках в полоску, как у шефа секции магазина Самаритен, он производил впечатление парламентария в ожидании своего министерского портфеля Вид у него был озабоченный, но, кто знает, он, возможно, придавал исключительно важное значение своему питанию. Мне показалось, что в мае прошлого года я не заметил этой особенности. Во всем остальном он был точно таким, как прежде. Славная физиономия зрелого мужчины, не слишком зрелого (во всех смыслах этого слова), гладко выбритая, как у лакея, с несколько крупноватыми чертами, под шапкой волос, чуть тронутых сединой. В полном здравии.

Я остановился перед его столом. Он поднял глаза и узнал меня. Искорки юмора тут же загорелись в зрачках.

– Смотри-ка, Нестор Бюрма! – воскликнул он.

И добавил, развеселясь еще больше:

– Ну что, король детективов?

Я пожал плечами:

– Не такой уж король. Ваша жена мне написала.

– Как всегда… Немного с опозданием, можно сказать?

– Почта и телеграф бастовали.

– Ах, да! Ну ладно, садитесь, Бюрма. Теперь мы уже стали старыми приятелями, а? Ведь третий раз встречаемся, не так ли?

– Совершенно верно.

Я сел, повесив пальто и шляпу на вешалку.

– Вы чего-нибудь съедите? – спросил он.

– Охотно,– ответил я,– не будем терять добрых привычек… Чтобы хоть какие-то остались, если вы поняли мой намек, дорогой Лёрё. В этот раз вы мне не позвонили.

Я улыбнулся. Улыбнулся и он:

– Да будет вам, ладно, какое это может иметь значение, вы меня все равно нашли.

Он протянул мне меню:

– Устрицы, луковый суп или шатобриан?

– Шатобриан.

– Значит, два,– сказал Лёрё, поворачиваясь к официанту, который переминался с ноги на ногу в ожидании заказа.

Официант исчез. Лёрё поерзал на своем стуле и заметил:

– Можно сказать, вы принимаете всерьез свою работу?

– А куда денешься?

Выждав мгновение, я добавил:

– Похоже, что вашей супруге уже осточертели ваши отлучки, мой дорогой?

Он сделал презрительный жест:

– Поскольку она только начинает…

Шатобрианы прибыли, и мы взялись за них. Я сказал:

– Это может кончиться драмой.

Он не спеша прожевал и проглотил кусок мяса.

– Да нет же, нет,– запротестовал он,– я знаю Эмили… И потом, сейчас я не буду тянуть время. Вернусь завтра. Самое позднее послезавтра. Во всяком случае, если после почтовиков не забастуют железнодорожники… А может, поговорим о чем-нибудь другом?

И мы заговорили о другом между двумя глотками, во время жевания и глотания я смотрел на Лёрё и думал, что он чудной тип, а мадам Лёрё должна быть чудной типессой, и супружеская пара Лёрё должна быть чудной парой, и детектив Нестор Бюрма – тоже чудной детектив, который не чувствует ни малейших угрызений совести, когда ему покупают табак клиенты вот такого рода, которые не скупердяи и не требуют каких-то результатов, и, как сказала Габи, хорошо бы таких клиентов побольше. Совершенно спокойные. Постоянные. Платят вам содержание, кормят, по сути говоря…

– А, шеф… – начал взволнованно один из легавых, расправляя затекшие колени.– Нам пришла в голову мысль раздеть его и…

Он заметил меня рядом с Фару и прервал свой доклад.

– Попозже, попозже,– сказал комиссар.– Вот объект,– добавил он в мой адрес, указывая на тело, растянувшееся на земляном полу.

Он посмотрел на то, как я смотрю на мертвеца. Только мертвец не смотрел ни на кого и ни на что.

– Здесь, на Центральном рынке, право слово, чего только не найдешь,– заметил я.– Вы сказали какое имя?

– Ларпан. Этьен Ларпан… Это вам что-нибудь говорит теперь?

– Не больше, чем прежде.

Действительно, это имя мне ничего не говорило. Но оставшаяся часть лица очень сильно походила на левую сторону физиономии Лёрё. Если бы не было этой разницы в костюме… Но мог ли он оставить меня в залог в ресторане, пойти переодеться в такой костюм, а потом явиться обновить его в этом подвале под аккомпанемент пистолетных выстрелов?

– Я только задавал себе вопрос,– продолжал я,– откуда вы можете знать, что его так звали?

– Я еще ни в чем не уверен,– сказал Фару.– Визитные карточки на это имя были найдены в его кармане, но, может быть, они не его. Кроме этого, ни гроша. Видимо, у него смыли весь бумажник, а в нем немало бабок. Этот тип, уж конечно, не был из категории малоимущих. Не знаю, заметили ли вы, что он одевался не в магазине готового платья. Возможно, что он проживал в отеле Трансосеан на улице Кастильон. Среди его визитных карточек нашли рекламу этой гостиницы. Мы позвонили туда. Там действительно числится клиент под этим именем. Остается опознать его.

Да, да. Но что я вам могу сказать? Спасибо за представление, Флоримон. Я знал и получше, но все же спасибо. Хотя… гм… я все еще продолжаю спрашивать себя, зачем вы меня сюда пригласили? Я могу уйти? Поскольку…– Я указал пальцем на потолок жестом статуи Свободы, освещающей мир:

– …Поскольку испанцы там, наверху, почти наверняка уверены, что не видели, чтобы я околачивался поблизости, и не встречали меня на лестнице. Так я могу уйти или нет?

– А, так вы заметили,– усмехнулся Фару, ничуть не смутившись.

– Послушайте, старина, бананы – это очень сладко, но недостаточно, чтобы поймать парня моей закалки. Черт побери! Это просто потрясающе! Что у вас за мания воображать, что я запутан во всех делах, которыми вы занимаетесь?

– Не во всех делах,– поправил он.– Исключительно в тех, которые происходят в том районе, в котором как бы случайно вы болтаетесь… У меня это правило.

– Ну, что ж, на этот раз ваше правило вас подвело.

– Возможно. Только я ничем не должен пренебрегать. Поймите, я ничего не знаю об этом типе, кроме того, что его, возможно, звали Этьен Ларпан и проживал он в Трансосеане, но я чую здесь какое-то необычное темное дело. Он мог пролежать в подвале до полудня, и никто не заметил бы его присутствия, а вместо этого, едва он умер – смерть наступила не больше часа назад,– как к нам в контору звонят и сообщают, что на улице Пьер-Леско, в подвале дома под таким-то номером, только что убили человека… А интонация говорившего была такой искренней и убедительной, по словам тех, кто принял сообщение, что мы приехали без колебаний. Я сказал себе: наш корреспондент – это парень, который обнаружил труп и не хочет влипнуть в историю. Свидетель, выполнивший свой долг по отношению к властям, но желающий избежать возможных неприятностей. Это вполне оправданно. И когда там, на улице, я заметил вас среди зевак, то подумал, что автором звонка по телефону могли быть вы…

– Это не я.

– Никакого греха не было в том, чтобы это предположить. Вы могли быть в каком-то деле, в котором так или иначе был запутан мертвец; всё выложить вы не можете, но скрыть преступление тоже не захотели, и так далее…

– У меня нет никакого дела, и звонил не я. Жаль, что вынужден разочаровать вас, Флоримон.

– Ладно, существует еще одна гипотеза.

– Какая?

– Позвонил сам убийца. Да. Он убивает этого мужика. И выбирает такое место, где может спокойно действовать, куда еще долго никто не сунет носа. Но, совершив преступление, он торопится поднять на ноги нашего брата. Его поведение можно назвать скорее идиотским, но если это правильный вариант, а звонивший не был тем совестливым свидетелем, который хотел всего лишь выполнить свой гражданский долг, то это мне обещает много развлечений. Да, темная история, скажу я вам.

– Все развлечения я оставляю вам полностью, Флоримон,– ухмыльнулся я.– Я не эгоист, пошел спать, желаю хорошего времяпровождения!

– Спасибо за слова ободрения,– проворчал тот.

Я поднялся на поверхность. По-прежнему сыпал мелкий дождь, что, впрочем, не мешало торговле. Спать идти я не собирался. Мне тоже надо было кое-что проверить. Я пробился через очень плотную толпу до улицы Кокийер. Автомашины розничных торговцев из пригорода, которые приехали пополнить свои запасы, стояли по обе стороны улицы, тесно прижавшись одна к другой. Тачки всех марок, всех моделей и всех возрастов. На улице Полковника Дийана не видно было ни души, на улице Валуа – пустыня. Билдинг Французского Банка всей своей массой давил на пейзаж. Мокрые тротуары, как темные зеркала, тоскливо блестели под светом фонарей. Полный покой, который, казалось, ничто не могло нарушить. Вечный покой… И, словно опровержение, одинокая машина выскочила на резком вираже к площади Пале-Рояль. Взвизгнули покрышки. Потом ворчание мотора затерялось в ночи.

Гостиница Лёрё была расположена недалеко отсюда. Я переступил ее порог.

За конторкой дремал служащий, оперевшись локтями на развернутый перед ним бюллетень скачек. Звонок у входной двери разбудил его. Он встряхнулся, узнал меня и сонно улыбнулся. Я его уже видел в начале вечера, когда пришел убедиться, что Луи Лёрё снова остановился в этом скромном заведении, к тому же он меня знал по прошлым годам.

– Добрый вечер, месье,– сказал он и добавил:– Месье Лёрё вернулся, месье.

Итак, он не умер.

– Гм… может быть, сейчас не время, чтобы… но в конце концов если он вернулся недавно… гм… и еще не лег спать, я…

Я улыбкой скрыл свое смущение.

– Он не собирался ложиться спать. Он уезжает от нас. И попросил меня приготовить счет,– сообщил парень

Служащий был дальним родственником хозяев и пользовался их полным доверием.

– Я посмотрю, может ли он вас принять,– продолжал он нейтральным тоном,

– Очень бы хотелось,– ответил я.

К черту репутацию – и мою и Лёрё.

– Вы помните мое имя?

– Нестор Бюрма, да, месье. Частный детектив.

Я протянул ему 500 франков. То, что следует сделать, должно быть сделано.

– Не воображайте Бог знает что,– сказал я ему.

Положив деньги в карман, он ответил:

– В гостиничном бизнесе никто ничего не воображает. Это заняло бы слишком много времени.

– Поставьте на Блуждающий огонек, у него есть шансы выиграть.

– Спасибо за Буссака.

Он снял трубку внутреннего телефона, переговорил с невидимым собеседником и сказал, положив трубку:

– Месье Лёрё ждет вас.

Он показал мне дорогу и предоставил самому блуждать по коридорам в поисках нужного мне номера.

Папаша Лёрё был одет так же, как и в ресторане «Полна-Коробушка», когда он сбежал не простившись. Полностью. Даже больше, так как он не снял шляпу. Небольшой раскрытый чемодан на постели указывал, что он действительно готовился к отъезду. На мраморном камине, отражаясь в большом зеркале, стояла начатая бутылка виски, а рядом с ней наполовину полный стакан, тут же лежало железнодорожное расписание. В комнате плавал сигарный дым.

– Отваливаем?– агрессивно спросил я.– Возвращаемся домой?

– Как видите,– произнес он, широко взмахнув рукой.

– Эмили будет довольна.

– М-м.

Он запихнул одежду в чемодан.

– Вы со мной разыграли забавную шуточку.

Он тихонько ухмыльнулся.

– Ладно, неважно,– продолжал я.– Я поставлю это в счет, который отправлю вашей жене.

– Да, конечно,– проворчал он.

И он снова принялся посмеиваться. Я зевнул и отрезал:

– Привет, Лёрё. Мне платят за то, чтобы я вас посадил в обратный поезд. И я не собираюсь задерживать ваш отъезд.

– Привет,– ответил он.

И, повернувшись ко мне спиной, налил себе выпивки в стакан, не предлагая мне.

Я спустился вниз, сжав зубами свою трубку. Я не устал, но у меня болела голова. Выйдя на улицу, быстро пошел, рискуя разбить себе физиономию, так как мои подошвы скользили на жирном асфальте. Еще раньше я заметил тут автофургончик без дверей. Улица, превращенная в гараж, по-прежнему была пустынной. Я уселся за руль и попробовал вывести машину из ряда других, стоящих вдоль тротуара. При своем обшарпанном виде она имела превосходный мотор и тут же завелась. Позади меня никто не закричал «держи вора». Я покатил к улице Валуа, коротко помолившись дьяволу. Остановился неподалеку от гостиницы, не включая газа и повернувшись в сторону площади Пале-Рояль. Почти тотчас же я увидел выходящего Лёрё с чемоданом в руке, он нагнул голову, спасаясь от дождя. Было как раз вовремя. Еще несколько секунд, и я бы его прозевал. Я подстегнул свой фургончик. Резко подскочив, от чего застонал его древний кузов, он рванул вперед. Услышав шум, Лёрё в тревоге обернулся. Но отойти он не успел. На темной и сырой стене фары высветили его огромную тень.

– Черт побери! – проворчал я.– Не убить бы его.

Вцепившись в руль, я почувствовал, как скользкий асфальт довершил дело. Фургон въехал на тротуар, сбив моего Лёрё, словно кеглю. Он свалился на крыло, чемодан перелетел через капот, раскрылся, вывалив на землю все содержимое. Я дал задний ход. Он же остался лежать в водостоке, издавая громкие стоны. Я нажал на акселератор и на повороте к площади Валуа едва не налетел на другую тачку, словно выросшую из-под земли, потом быстро рванул из этого нечистого места, как завзятый лихач, с самого рождения занимающийся подобным спортом.

Я бросил машину на улице Лувра, вновь нырнул в толпу и отправился выпить несколько бокальчиков бодрящего в бар-табак на улице Пируэт. Что касается пируэтов, то мне досталось проделать их немало…

Когда хладнокровие вернулось ко мне, я подождал еще немного, а потом из автомата позвонил в гостиницу на улице Валуа. На этот раз служащий был вполне бодрым и оживленным.

– Это опять я,– извинился я.– Нестор Бюрма. Если месье Лёрё еще не уехал, я хотел бы поговорить с ним.

– Он в больнице,– ответил тот.– С такого рода клиентами не соскучишься.

Я разыграл удивление:

– В боль… Что вы мне рассказываете?

– Его задела машина как раз в тот момент, когда он выходил от нас. Конечно, за рулем был пьяный. Послушайте, месье. Таков мир. По ночам здесь проезжает не больше одной машины каждые три часа, а машин с пьяным за рулем – две в год. И между тем надо было, чтобы месье Лёрё оказался как раз там, когда проезжала машина с пьяным за рулем. Эти провинциалы, право! Можно подумать, они нарочно так делают.

– Это серьезно?

– Могло быть хуже. Машина, например, могла разбить витрину. К счастью, она этого не сделала. Просто чудо.

– Я говорю о Лёрё.

– А! Да, месье Лёрё, конечно… Тоже чудо. Довольно помятый, с виду, но я думаю, что это не смертельно… В конце концов надеюсь…

Я тоже надеялся. И безусловно более искренне, чем будущий торговец дарами Морфея.

– Гм… тогда скажите мне, в какой больнице…

– Я вызвал полицейских с улицы Славных Ребят. Они увезли его.

Теперь он говорил явно недовольным тоном. Эта история ему изрядно надоела:

– Предполагаю, что они не упрятали его в кутузку…

– Кто знает, с ними все возможно,– сказал я.– Ладно. Доброй ночи.

Из бистро я отправился в комиссариат на улице Славных Ребят. Там они всегда очень подозрительны с тех пор, как бомба Эмиля Анри разнесла помещение, а полдюжины тех самых славных ребят посмертно получили награды от префекта, но тут я рискнул. А так как при мне не было никакого свертка более или менее подозрительного вида, все прошло без сучка, без задоринки. Я назвал себя, в качестве пропуска использовал свою дружбу с комиссаром Флоримоном Фару, сказал о своем знакомстве с Луи Лёрё и о том, что я только что узнал о несчастном случае и т. д., и т. п. Славные ребята успокоили меня на его счет. У Лёрё пострадала нога, но его жизнь была вне опасности. За более подробными сведениями будьте любезны обратиться в больницу Отель-Дьё…[3] Для проформы я сказал полицейским слова ободрения в деле поиска того лихача и свалил. Я чувствовал себя слишком усталым, чтобы вернуться к себе домой, в то время как моя контора была в двух шагах на улице Пти-Шамп, где меня всегда ожидал свободный диван. Туда я и отправился. Позвонил по телефону в Отель-Дьё. Без особых трудностей получил сведения о раненом. Его состояние не вызывало никакого беспокойства. Через несколько дней он будет на ногах. Я поблагодарил, разделся, нырнул под одеяло и уснул сразу, как только лег.

Разбудила меня моя секретарша Элен, когда в 9 часов утра она пришла в контору на работу и, увидев меня спящим, громко рассмеялась:

– Доброе утро, шеф. Итак, нежимся в постельке?

– Что-то вроде этого,– зевнул я.– Доброе утро, Элен Может быть, поцелуемся?

Она улыбнулась:

– Я никогда не целую пьяниц… Гм… Не рискуя ошибиться, можно предположить, что вчера вы были не в состоянии добраться к себе домой, а?

Я снова зевнул:

– Что-то вроде этого. Вам следовало бы работать детективом.

– Иначе говоря, вы нашли вашего Лёрё?

– Что-то вроде этого. Откройте, пожалуйста, ставни

Она повиновалась. Грустный, плохо промытый день проник в комнату:

– Немного туманно? – спросил я.

– Что-то вроде этого,– ответила она.– Но не холодно.

Она снова прикрыла окна и внимательно посмотрела на меня:

– О-ля-ля! Ну и физиономия! Вы что, по всей видимости, пировали вместе?

– Конечно. А вы не знаете, она всегда везде со мной, моя физиономия.

– Я говорила о Лёрё. Он снова втравил вас в какой-то разгул?

– Что-то вроде этого.

– Надеюсь, вы сунули его в поезд или что-то вроде этого?

Я усмехнулся:

– Как раз нет. Он в больнице.

Элен широко раскрыла свои прекрасные удивленные глаза:

– А его жена еще платит вам за то, чтобы вы его охраняли! Но что случилось? Драка? Силач с Центрального рынка его прижал?

– Идиотский несчастный случай. Какой-то лихач, кажется, поддел его. Я при сем не присутствовал… Думаю, надо предупредить его жену. Вы отправите телеграмму. В успокоительных выражениях. Закажите также разговор по телефону. Я непременно хочу успокоить ее устно. А в телеграмме постарайтесь дать ей понять, что не стоит беспокоиться. В Париже она сейчас не нужна.

Элен нахмурилась:

– Эй! Он по крайней мере не умер?

– Да нет же. Что вы там себе вообразили? Идите приготовьте нам добрую порцию кофе, пока я одеваюсь.

Она исчезла в крохотной кухоньке. Вскоре вернулась оттуда, неся на подносе две чашки, полные благоухающей черной жидкости. Сделав несколько глотков, она продолжала развивать свою мысль:

– Я не воображаю, что вы кого-то там убили, но признайтесь, что частенько вы оказываетесь поблизости от трупов, или что-то вроде этого, как вы выражаетесь. Это очень любопытно.

– Вам следовало бы отпустить усы,– ответил я, поставив свою чашку.– Вы уже говорите, как Фару. А при усах совсем были бы на него похожи… Не позже, как сегодня ночью, он выдал мне текст такого же рода.

– Именно так я и подумала. Что это за мертвец, шеф? Он был там специально для вас?

– Какой мертвец?

Она пожала плечами:

– На Центральном рынке нашли убитого мужчину. А вы этого не знали?

– Знал.

– Вот видите. Некий… я забыла его имя.

– Ларпан. Этьен Ларпан. Видите? Я все знаю… но не при такой тяжелой голове.

– Кажется, это именно он – вор знаменитой картины Рафаэля из Лувра.

– А! Вот этого я не знал. Что, об этом уже говорят в газетах?

– Нет. Это, наверно, произошло слишком поздно ночью, чтобы появиться в утренних газетах. Я слышала об этом в утренних известиях по радио.

Я подошел к приемнику и включил его. Послышался голос Катрин Соваж, которая пела «Остров Сен-Луи». Я приглушил радио.

– Что они еще сказали?

– Я не обратила внимания, но думаю, что это все.

– Подождем. Марк Кове наверняка что-нибудь тиснет в дневном выпуске «Крепюскюль»… И отправьте немедленно эту телеграмму мадам Лёрё, пожалуйста!

Она пошла в контору.

Я последовал за ней, чтобы посмотреть почту. В числе других там было одно письмо от Роже Заваттера, одного из моих агентов, занятого сейчас по другому делу. Он писал:

Они сидели втроем в мягких креслах холла и убивали время. Еще одно преступление, которое не окупается. Если бы им пришлось драться за свой кусок хлеба, они бы хоть немного шевелились. Один любовался своими ногами, второму никак не удавалось найти в газете статью, которая его заинтересовала бы, а третий пресыщенным оком критически разглядывал лепной потолок в стиле рококо. Эта лепка бесспорно была очень старинной.

Под ней за надраенной до блеска конторкой восседал консьерж отеля Трансосеан, напыщенный, высокомерный, гладко выбритый и полный сознания своего значения. И в самом деле, находиться между самой грустной, но в то же время одной из самых знаменитых площадей Парижа, где вздымается в небо Вандомская колонна, с одной стороны, и садом Тюильри, уютным тихим и мирным…, когда не бушует ветер революции, с другой стороны, это придает человеку определенный вес. Никогда не знаешь, как себя вести с таким холуем, важным и непроницаемым.

Он оглядел меня и не нашел предлога придраться к моему шелковому шарфу, молча оценил добротный костюм (от модного портного, в котором я держался достаточно небрежно, чтобы создать впечатление, как будто одеваюсь так каждый день), так же как твидовый плащ и вызывающий итальянский головной убор. Из осторожности я спрятал свою трубку, был свежевыбрит, без единого пореза. Экипированный таким образом, стал похож на процветающего киношника или на представителя какой-нибудь другой свободной профессии, но уж никак не на легавого. Иначе говоря, я внушал доверие.

После визита Флоримона Фару я выудил из тайников моего серого вещества предлог вступить в контакт с мадемуазель Левассёр. И собирался его использовать. Мадемуазель Левассёр и консьерж Трансосеана вместе избавили меня от этой работы.

Мадемуазель Левассёр не было дома. Страж за конторкой в синей униформе затруднялся сказать мне, когда она появится. Но я мог, если желаю, оставить записку. Я не стал оставлять записки, сказал, что вернусь еще раз, и ушел.

Подходило время, когда мадам Лёрё должна была отозваться на мой телефонный вызов. Я пешком напоавился в свою контору. На углу улицы Мира и улицы Даниель Казанова мне показалось, что за мной тащится хвост. Я незаметно обернулся и увидел среди прохожих мужчину, слишком небрежные манеры которого как раз и выдавали его целенаправленность. Сунув руки в карманы плаща хорошего покроя, в стильной шляпе, он с достоинством курил сигарету. У него были тонкие усики и матовый цвет лица; с того места, где я находился, нельзя увидеть большего. Мы пересекли авеню Опера, шагая почти рядом. Тут мне представилась возможность разглядеть его в свое удовольствие. Я не ошибся в отношении усов и цвета лица. Кроме того, у него было удлиненное лицо с довольно тяжелым подбородком, а серые глаза в этот момент делали вид, что не обращают на меня никакого внимания. Перейдя улицу, он замедлил шаг, но не изменил направления. В самый раз бы мне наняться гидом. По-видимому, мои маршруты нравятся иностранцам. Когда я дошел до пассажа Шуазёль, он находился на углу улицы Вантадур. Я ввалился в коридор здания, где располагается Агентство Фиат Люкс, бегом взбежал на третий этаж и, как только очутился в своей конторе, открыл окно, чтобы осмотреть улицу. Никого. То есть народу полно, но моего попутчика нигде не видно.

– Что происходит? – спросила Элен.– Вам что, плохо?

– На меня положил глаз один молодой прохожий,– сказал я,– совсем в обычаях этого квартала. Принял меня за одного из парижских шалунишек… Он шел за мной до самого дома, и меня не удивит, если поднимется по лестнице. Не исключено, что вот-вот появится.

Он не пришел. Но, бросив последний взгляд в окно, я увидел, как он перешел дорогу и застыл в раздумье на тротуаре улицы Святой Анны. Я закрыл окно.

– Теперь моя очередь выслеживать его,– сказал я.

В этот момент зазвонил телефон. Элен сняла трубку.

– Это Лимож,– сказал она и передала трубку мне.

– Здравствуйте, месье,– сказал кто-то голосом коровницы.

– Здравствуйте, мадам Лёрё.

– О нет, месье, я не мадам Лёрё. Я Мариетта, служанка. Мадам Лёрё не может подойти. Мадам Лёрё почти не двигается. Мадам Лёрё почти инвалидка.

– Очень хорошо, очень хорошо,– сказал я.

– Бессердечный,– сказала Элен, держа отводную трубку.

– Гм…– опомнился я.– Я хотел сказать… в конце концов, я не знал…

– Здесь все это знают, месье.

– Конечно, конечно. Тогда послушайте, мадемуазель Мариетта. С месье Лёрё произошел несчастный случай…

Я заставил ее выучить почти наизусть то, что ей следовало повторить мадам Лёрё, чтобы та не волновалась, добавил нижайший поклон и положил трубку. Потом вернулся к окну. Моего преследователя больше не было видно.

– Пусть это не портит нам аппетит,– сказал я Элен.– Хотите, пойдем поедим? Уже давно пора, а я более или менее знаю, где найти этого типа. Если не ошибаюсь, я его, кажется, видел развалившимся в кресле отеля Трансосеан…

За едой мы познакомились с первыми выпусками вечерних газет: статья об убийстве Ларпана и обнаруженной на нем копии украденного в Лувре Рафаэля стояла на видном месте. Репродукция полотна (подлинного или копии?) иллюстрировала ее. Ни одного портрета мертвеца. Правда, следует признать, что трудно воспроизвести черты лица человека в том виде, в каком я его видел в подвале. И, по-видимому, в его багаже не нашлось ни одной приличной фотографии. Собственно, по размышлении, я понимал, что публикация его фотографии была ни к чему. Вопреки размерам заголовков и статьи, расследование было окружено тайной. Никакого намека на прошлое Ларпана, о котором говорили лишь, что, прибыв из Швейцарии, он в течение нескольких дней проживал в большом столичном отеле. Название отеля не упоминалось. Также не упоминалось и имя мадемуазель Левассёр. Тело, как сказал Фару, было опознано «несколькими лицами из окружения покойного».

Вернувшись из ресторана, вместо десерта я позвонил в отель. Десерт получился неудачный: мадемуазель Левассёр по-прежнему отсутствовала.

Немного позже зазвонил телефон. На другом конце провода – пресноводный матрос, Роже Заваттер:

– Привет, шеф. Мы на стоянке.

– Откуда вы звоните?

– Из бистро на набережной.

– Я полагал, что вам платят за то, чтобы ни на шаг не отходить от Корбини.

– Этот Корбини – псих,– взорвался он.– Подумать только, именно такие всегда лопаются от бабок. А! Проклятье! Послушать его, все ему осточертели. Он все время на взводе. Скажите, пожалуйста, нервы! У меня такое впечатление, что он хочет обойтись без наших услуг. Шикарная жизнь продолжалась недолго. Вам бы следовало прийти попугать его, придумать какие-нибудь опасности, впрочем, я уж и не знаю что…

– Вам хотелось бы подольше ходить в его телохранителях, а?

– А что,– усмехнулся он,– никаких неприятностей, хорошая оплата… Хотелось бы продлить удовольствие.

– Корбини – клиент. Надо мне его хоть разок повидать. Я скоро приду. Где вы находитесь?

– В порту Лувра.

– «Красный цветок Таити», не так ли?

– Нет. Тот цветок завял. Авария с мотором. Но Корбини купается в золоте. У него есть другая яхта. «Подсолнух». Мы сейчас на ее борту.

– «Красный цветок»… «Подсолнух»… Вся жизнь в цветах, как кажется, не правда ли?

– Он сам, во всяком случае, не цветочек,– сказал в заключение Заваттер.– А потерять его было бы жаль.

В конторе меня ожидал сюрприз. Устроившись в кресле для клиентов, положив кожаные перчатки на свою шляпу, а шляпу на колени, устремив серые глаза на приятный для созерцания профиль Элен Шатлен, которая самозабвенно стучала на машинке, сидел – кто бы вы думали?

Мой утренний преследователь.

При моем появлении он встал и церемонно поклонился:

– Здравствуйте, господин Нестор Бюрма,– сказал он.

Его голос был приятным, немного певучим, и время от времени в нем проскальзывал неопределенный, чуть заметный акцент.

Я ответил на его приветствие и тотчас же перешел в наступление.

– Мы уже виделись, я полагаю, месье… э-э… месье как?

Элен перестала терзать машинку, бросила взгляд на лист бумаги, лежащий перед ней, и сказала, прежде чем посетитель открыл рот:

– Кирикос.

– Би, мадемуазель,– поправил тот, вежливо улыбаясь.– Бирикос, Николас Бирикос.

– Это одно и то же,– сказала Элен.

– По-видимому, месье Биби Кокорикос со своими курчавыми волосами, тяжелым подбородком и усиками над тонкими губами не нравился моей секретарше.

– Если хотите,– согласился грек.

По-видимому, его научили, что противоречить парижанкам не галантно.

– Итак, я говорю, месье Бирикос,– продолжал я,– что мы уже виделись.

– Вполне возможно.

– Сегодня утром вы следили за полетом мух в отеле Трансосеан.

– Я действительно живу в этом отеле. Но в Париже в это время года нет мух.

– Это образ.

– А, вот оно что! – воскликнула Элен, поняв, что мы имеем дело с моим преследователем. Она ничего не добавила, но ее глаза говорили: «В наглости этому братцу не откажешь!»

– …а наглядевшись на мух,– добавил я,– вы стали таким же назойливым, как и они.

Он улыбнулся. Медовой улыбочкой. И поклонился. По-видимому, был очень гибким в талии:

– Я понимаю и этот образ. Иначе говоря, вы хотите сказать, что я вас выслеживал.

– Вот именно.

– Я не буду утверждать, что пришел специально извиниться за это, месье, но почти…

– В самом деле,– сказал я. -Чем могу вам служить?

Он заколебался, потом произнес:

– Ничем. Я просто пришел извиниться за мое некорректное поведение сегодня утром. Да, в конце концов вы вовсе не обязаны удовлетворять мое глупое любопытство. Лучше я извинюсь и уйду. И так было очень невежливо с моей стороны надоедать вам, придя сюда.

Я его удержал:

– Не уходите. Кроме всяких прочих соображений, мне очень хотелось бы знать, зачем вы пошли за мной.

Он огляделся:

– Мы оба стоим,– пожаловался он.– Может быть, сядем, чтобы спокойно побеседовать?

– Пошли,– сказал я.

Мы прошли в мой личный кабинет, где я указал ему на кресло.

Он уселся, попросил разрешения угостить меня турецкой сигаретой, взял себе одну и достал зажигалку массивного золота, от которой мы оба прикурили. Завершив этот светский ритуал, он сказал:

– Месье, Париж – удивительный город…

Это звучало как речь, обращенная к председателю муниципального совета. Я не был председателем муниципального совета, но одобрительно кивнул. Это не задевало никого, даже Париж.

– …тут происходят вещи…

Он поискал подходящее слово.

– Удивительные,– сказал я.

– Вот, вот! Я не хотел повторяться. Сегодня утром я скучал в холле Трансосеана, как почти каждый день… Однако вчера у нас было развлечение… Может быть, это развлечение не совсем во вкусе директора отеля, но мне-то какое дело?… Короче, мы узнали, что один из клиентов отеля… человек, с которым я был немного знаком, поскольку здоровался с ним по воле случая то в коридорах, то в лифте… месье Этьен Ларпан…

– …был убит?

– Да. Это уже довольно необычно, не так ли?

Я сделал гримасу:

– Знаете, мне лично это кажется довольно банальным.

– Вам, может быть. Вы детектив. Но не я… Затем мы узнали, что этот господин Ларпан… как бы сказать?

– Не в ладах с законом?

– Да. Я нашел, что это поразительно.

– И что затем?

– Гм…

Он, казалось, смешался:

– …я вам надоел, месье?

– Ничуть. Продолжайте.

Он побарабанил пальцами по своему головному убору. Пальцы у него были толстоватые и не сочетались с его удлиненным лицом.

– Да, да,– сказал он,– я чувствую, что надоел вам. Ладно… постараюсь покороче…

И продолжал:

– …я почувствовал, что месье Ларпан меня заинтересовал, понимаете, я скучаю. Очень скучаю. И надоедаю другим. Короче… Я был в холле и услышал – о, совершенно невольно,– как вы спросили, дома ли мадемуазель Левассёр. А я знаю, мадемуазель Левассёр…

Он улыбнулся улыбкой соглядатая:

– …была любовницей Ларпана. Я сказал себе: ого, это имеет отношение к Ларпану. Ваш визит. Вот почему я заинтересовался и пошел следом за вами, месье Бюрма. Не знаю зачем. Несомненно, втянувшись в игру. А когда я узнал, что вы являетесь частным детективом, я ног под собой не чуял от радости. Я был в восторге. Эта атмосфера тайны мне очень нравилась, если вы понимаете, что я хочу сказать. Только затем я подумал, что мое поведение было некорректным и что мой долг светского человека состоит в том, чтобы извиниться, в том случае, если вы заметили мой маневр и могли Бог знает что подумать. При вашей профессии, не правда ли? А потому, месье Нестор Бюрма, примите, пожалуйста, мои живейшие извинения.

Он сделал вид, что встает.

– Одну минутку,– сказал я.

– Да?

– Вы говорили о глупом любопытстве, которое я мог бы удовлетворить.

– Я не хотел бы злоупотреблять.

– Не стесняйтесь.

– Так вот, глупое – это то самое слово. Я подумал, поскольку вы знакомы с Ларпаном…

– Я не знаю Ларпана,– сказал я.

– Вы меня удивляете.

– Тем не менее это так.

Он тряхнул головой:

– Я этому не верю. Я не могу ничего гарантировать, но мне кажется, что однажды Ларпан…

– Однажды?

– …упомянул ваше имя. Оно довольно характерно, не банально. Но, очевидно, поскольку вы утверждаете противоположное…

Я ничего не сказал.

Он продолжал:

– …итак, я говорил, что, поскольку вы знакомы с Ларпаном… но поскольку вы его не знали, это все меняет.

– Говорите, как если бы я его знал.

– Ладно…

Его глаза зажглись:

– …я подумал, что вы сообщите мне подробности по поводу этого таинственного человека, дадите сведения, которые бесполезно было бы искать в газетах.

– А в каких целях собираете вы эти сведения?

– В целях развлечься, всего-навсего. О! Я знаю. Я сознаю свою глупость…

– Я не могу вам дать эти сведения.

– Я сознаю свою глупость,– повторил он.– Я импульсивен, идиотски импульсивен. Сначала я иду за вами, затем прихожу к вам и прошу выдать профессиональную тайну…

– Речь не идет о профессиональной тайне. Я не могу дать вам никаких сведений о Ларпане, потому что у меня их нет. А у меня их нет, потому что я его не знал… И я думаю, что из нас двоих, если кто и был с ним знаком, так это вы.

Он заколебался, потом сказал:

– Ну, что ж… я его знал… немного. Признаю это.

– Вы сообщили об этом в полицию?

– Нет. Это не помогло бы их расследованию, не так ли? А я вовсе не хочу…

Он отчеканил:

– …чтобы публично стало известно, что я мог посещать, даже случайно, по-соседски человека, которого можно отнести к категории гангстеров… Я порядочный человек, месье. Глупо романтичный, но порядочный, меня зовут…

– Кокорикос.

– Бирикос. Николас Бирикос. Вот моя визитная карточка. Может быть, у нас будет случай еще раз увидеться…

Несколько лихорадочно он пошарил в своем бумажнике, достал оттуда визитную карточку и протянул ее мне. Спрятал свой бумажник и резко сказал:

– …у меня в Афинах есть очень процветающее дело. Я почти все время живу во Франции, но в Афинах у меня есть дело. Скандал может повлиять на дела, даже если он разразится в сотнях километров от дома. Я не сказал полиции, что немного знал Ларпана, и не скажу. Если вы думаете, что должны сообщить ей об этом, я буду отрицать. А сбить меня в моих показаниях будет невозможно. Но надеюсь, вы не будете ее об этом информировать.

– Я не буду ее информировать,– сказал я,– не понимаю, зачем я стал бы ее информировать. Однако вы в поисках развлечений…

– Развлечение развлечению рознь.

Я повертел в руках его визитную карточку:

– Поскольку вы любите романтику, сейчас вы ее получите,– сказал я.

Он с интересом стал следить за моими движениями. Я снял телефонную трубку и вызвал отель Трансосеан:

– Алло. Пожалуйста, месье Николаса Бирикоса.

– Его нет дома, месье.

– Но это один из ваших гостей?

– Да, месье.

Я задал два или три ловких вопроса, чтобы убедиться в том, что Бирикос из отеля Трансосеан был тем же человеком, который сидел сейчас передо мной.

– Извините, это проверка,– сказал я, кладя трубку.

– Вы полностью прощены,– ответил грек.

– Во всяком случае, вы не прячетесь,– заметил я.

Он высоко поднял брови:

– Зачем мне прятаться?

– Не знаю.

На его лице появилось выражение простофили, который не понимает, о чем идет речь:

– Я любитель романтики. Глупый и безобидный любитель романтики. С вами я совершил промах. Еще раз извиняюсь за него, но…

Он встал:

– У вас есть мое имя и мой адрес. Если случайно…

– Не очень рассчитывайте на это,– сказал я.

Я встал, в свою очередь:

– Кстати, вы не коллекционер, случайно?

– Коллекционер? Нет. Вы знаете коллекционеров, а что, у меня внешность коллекционера?

– Я не знаю. Может быть, мы еще увидимся, господин Бирикос.

– Я желал бы этого,– сказал он.

Я довел его до дверей соседней комнаты, откуда Элен выпроводила его до лестничной клетки. Я вернулся в свой кабинет. Клочок бумаги, по всей видимости, выпавший из бумажника странного иностранца, лежал под креслом. Я подобрал его. В этот момент прозвенел дверной колокольчик. Я быстро сунул клочок бумаги в карман и почти столкнулся с неожиданно вернувшимся господином Бирикосом:

– Извините меня,– сказал он.– Не забыл ли я свои перчатки?

Острым взглядом он оглядел все вокруг. Я тоже. Никаких следов перчаток. Он воскликнул:

– Эта моя неудача с вами явилась причиной моей рассеянности. Я… засунул их в карман.

Он поднял вверх свои найденные перчатки, потом надел их. Так он их уже не потеряет. Попрощался с нами с обычной церемонностью и на этот раз ушел окончательно.

Я приблизился к окну, открыл его и посмотрел наружу.

Неподвижно стоя на тротуаре и не обращая внимания на толкающих его прохожих, месье Николас Бирикос, снова без перчаток, тщательно обшаривал себя с озабоченным, очень озабоченным видом. Он вытащил свой бумажник из кармана пальто, внимательно осмотрел его содержимое, спрятал и снова обшарил все карманы. В конце концов ушел, мрачный и недовольный.

– Что там еще,– спросила Элен,– он опять потерял свои перчатки?

– Нет, скорее эту бумажку.

Я вытащил из своего кармана клочок бумаги, найденный под креслом, на котором сидел грек. Это была обычная бумага, ничем особенно не отличавшаяся. Обрывок бумаги. На нем было написано одно слово: «Межисери».

– Что это такое? – спросила Элен.

– Кусок адреса. Конечно, набережная Межисери. Эти иностранцы могут хорошо знать Париж, тем не менее им иногда нужны напоминалочки. Он, кажется, очень дорожил этим клочком бумаги, а?

– Да уж, верно…

Элен пренебрежительно усмехнулась:

– …По его физиономии не скажешь, что он посещает литературный салон мадам Софи Стамбат[5].

До чего же моя секретарша подкована во всем, что касается всего Парижа.

– Кто знает? Разве я похож на вора картин, а?

– То есть…

– Да-да. Одолжите мне тысячу франков, и я буду на них держать пари, что этот Бикини-роз принимает меня за сообщника Ларпана…

– Бросьте!

– Это именно так.

– Вашей репутации только этого не хватало!

– Так вот теперь пробел заполнен… А что касается пари, надо последить за одним завсегдатаем бегов. Вам придется заняться им. Это служащий в Провинциальной гостинице на улице Валуа. Его зовут Альберт. Он там проживает, его кормят и обстирывают. Оттуда не трогается ни на шаг, за исключением тех случаев, когда направляется на ипподром. Примите вид пай-девочки, возьмите себе там комнату и получше прилипните к этому фрукту. Что-то в его поведении подхрамывает. Постарайтесь обнаружить, что к чему.

– На улице Валуа? Это не там каждый год останавливается Луи Лёрё?

– Да, там.

– Гм…

Она ничего больше не сказала. Открыла стенной шкаф, вытащила оттуда чемоданчик распространенной модели, употребляемой обычно при путешествиях серьезными девушками.

– А говорили, что это спокойный клиент,– сказала она с понимающим видом.

– Спокойный, еще бы! – усмехнулся я, подняв глаза к потолку.

Наступила ночь, а с ней пришел и холод. Погода по сезону. Возразить нечего. Улица Пти-Шамп была тихой, как кладбище.

– Спокойный, еще бы! – повторил я вслух в тишине моего кабинета.

Я был один в комнате, которая внезапно показалась мне огромной. От включенного электрического радиатора шло на мои ноги мягкое тепло. Это была старая модель. В глубине аппарата его раскаленные нити таинственно мерцали. На камине часы меланхолически отсчитывали время. Лампа с большим абажуром отбрасывала круг света на девственно чистый лист бумаги, на котором мои руки вертели визитную карточку и обрывок, забытый Бирикосом. Я размышлял с трубкой во рту. Рядом, в маленькой комнате ожидания, скрипнула мебель. Тремя этажами ниже, на улице, прошел продавец газеты, выкрикивая простуженным голосом: «Крепюскюль, последний выпуск!» «Пос… Креп…» Он удалился или захотел чего-нибудь выпить в кафе на углу улицы. И снова тишина, которую нарушали лишь ход каминных часов и пыхтенье моей трубки. Вдруг на перекрестке чуть не столкнулись две автомашины. Послышался скрежет тормозов. Раздраженные голоса, проникнув через закрытые ставни и окна, дошли до меня.

Я ухмыльнулся:

– Спокойно, да уж!

И снова улица Пти-Шамп стала тихой, как кладбище.

Зазвонил телефон. Я снял трубку:

– Да?

– Элен.

– Дела идут?

– Да.

Я положил трубку… Хорошо еще, что у них там, на улице Валуа, была свободная комната. Я стал думать об Альберте. Странный тип… Телефон снова прервал мои размышления.

– Алло?

– Это Ребуль.

– Бюрма. Что нового?

– Ничего. Ни одного визита. Состояние удовлетворительное. Сможет выйти через несколько дней.

– Итак, ничего серьезного?

– Больше страха, чем боли.

– Тем лучше.

– Написал своей жене, чтобы успокоить ее.

– Это хороший супруг.

– Да, так как он мог бы и не делать этого. Он попросил написать письмо своего соседа по койке.

– У него болит рука?

– Несомненно.

– Очень хорошо.

– Я должен провести ночь тут или как? Теперь я наладил для себя в больнице возможность свободного входа и выхода.

– Это может нам быть полезно, когда кто-нибудь из нас схлопочет пулю.

– Правда. Я об этом не подумал. Ладно. Итак, что я делаю?

– Лучше всего, как обычно.

Я положил трубку на аппарат. Но долго она там не пролежала. Я набрал номер.

– Отель Трансосеан слушает,– произнес скрипучий голос.

– Мадемуазель Левассёр, пожалуйста.

– Мадемуазель Левассёр нет дома, месье. Вы не хотите оставить записку?

– Нет. А месье Бирикос? Месье Николас Бирикос? Я не буду с ним разговаривать. Я хочу лишь узнать, дома ли он?

– Нет, месье. Месье Бирикоса нет дома.

Я положил трубку. Засунул визитную карточку и клочок бумаги в бювар и встал. Прочистил трубку, набил ее, раскурил, натянул свой плащ и пошел в холодную и темную ночь посмотреть, нет ли чего-нибудь для Нестора.

Кое-что было.

Привычный удар по черепу. Добрый удар дубинкой.

Неровные камни мостовой впивались мне в тело. Мои ушибленные руки ощупывали их, стараясь за них ухватиться, не знаю, для какой цели. Что мне делать с этими булыжниками? Я не буду строить баррикаду. Баррикады строят летом. Вы видели, как умирают за двадцать пять франков в день? А за сколько умирал я? Три миллиона – это интересная сумма… если бы она была у меня в кармане. А если бы она была у меня в кармане, я потратил бы ее, чтобы полечиться. Камни мостовой были скользкими от сырости, и я скользил по ним. Я многое отдал бы, но не три миллиона, чтобы встать на ноги.

Я полз.

Булыжники мостовой были острые, сырые и холодные. Неподалеку текла вода. Тихонько. Подло. С мерзким шумом. Вокруг меня все было черно. Где-то там, черт знает где, над темной массой, чернее ночи, которая показалась мне похожей на мост, мерцали огни, но вокруг меня царила полная чернота.

Я полз.

Вода текла быстрее и казалась ближе, или же меня подвел слух. Какой-то вонючий и мерзкий пакет очутился почти у самой моей щеки.

– Дальше нет, приятель,– проговорил чей-то пропитой голос.

Мои негнущиеся пальцы обхватили пакет. Это была ступня. А над ней – ноги и так далее. А на самой верхушке был голос.

– Ты что, паренек, хочешь нырнуть в Сену?

– Не знаю,– удалось мне произнести.

– У тебя любовные неудачи?

– Не знаю.

– Я отведу тебя в укрытие. Я спас тебе жизнь, а? Ты вспомнишь об этом, а? Без меня ты бы шлепнулся в воду, это я, Бебер, тебе говорю.

– Бебер?… Игрок?…

– Давно кончил с этим. Пошли поговорим с Дюссеш.

Он наклонился надо мной, обдав запахом вонючих штанов, от чего у меня замутило в животе. Поддел меня под мышки и оттащил под мост.

– Для тебя визит, Дюссеш. Парень из высшего общества. Он выпал из тачки, вернее, его вышвырнули оттуда…

– Это удар дубинкой,– с трудом сказал я.

– Может быть, и то, и другое,– продолжал бродяга.– Ты, может, схлопотал удар дубинкой, но я хорошо видел тачку и то, как тебя вышвырнули оттуда.

– Ночное нападение,– произнес женский голос, надтреснутый на тысячу кусочков, без возраста и почти бесполый.– С этим парнем мы еще хлебнем.

– Нет, нет,– взмолился я.– Со мной никаких неприятностей, никаких.

Неприятности – это уж исключительно по части Нестора Бюрма. Я ревниво держусь за них. И ни с кем не делю.

– Это мой кореш,– сказал бродяга.– Я спас ему жизнь. Он этого не забудет. Он выдаст мне вознаграждение.

И я почувствовал, как он начал меня обшаривать. Я не препятствовал. Этой ночью меня обшаривали не впервые. Это был даже третий раз, если в моем наболевшем черепе еще осталось место для воспоминаний.

Все началось у торговца птицами. В тот момент я еще не знал, что это было у торговца птицами. У меня возникла богатая идея пойти прогуляться по набережной Межисери. Там я получил первый удар дубинкой. Лучше бы я пошел в кафе. Гуляющих на набережных было мало, но всегда есть один лишний: на этот раз это был тот, кто возле улицы Бертэн-Пуаре (я помнил это место, уже кое-что) послал меня в нокаут. Когда я пришел в себя немного (или много) позже, я задал себе вопрос, как все это могло случиться. Судя по всему, мне больше нечего было делать… А между тем, несмотря на мое коматозное состояние, мне показалось, что мои карманы обшаривали…

– Что ты там шуруешь?– спросила нищенка.

– Может быть, у него есть там адрес, по которому можно сообщить о несчастном случае,– ответил ей бродяга.

– Не будь жлобом, Бебер. Читать ты не умеешь. Ничего не бери у этого парня…

Я потянулся. Это было прекрасно – иметь возможность вытянуться. Даже если это вызывало боль и происходило в негостеприимной обстановке под мостом, который укрывал от моросящего дождя, но не от ветра. В первый раз, когда я приходил в себя… Мои лодыжки, колени, кисти рук и локти были связаны, и освободиться от этих пут было так же сложно, как получить отсрочку от уплаты налогов. Впрочем, я не пытался (с налогами такое бывало). Я находился в странном месте. Темном, полном какой-то странной жизни, вороватыми движениями. Место не очень теплое и где пахло опилками, кукурузой или каким-то другим подобным злаком. Я не знаю почему, но мне захотелось свистнуть, только тогда я заметил, что во рту у меня кляп, а на глазах повязка. Я перевернулся и зацепил какой-то предмет, что вызвало оглушительный грохот (так мне, по крайней мере, показалось), хлопанье крыльев. Затем канарейка разорвала тишину сердитой трелью, заворковал голубь. Я был у торговца птицами. И сам я тоже был хорошенькой птичкой, голубем в клетке, как и все прочие.

– Поверни его лицом к ветру и дай ему глоток красного,– посоветовала нищенка.

– Это мой кореш,– повторил бродяга.

Он чиркнул спичкой.

Шум, поднятый разбуженными птицами, не привлек ничьего внимания. Только много позже пришел какой-то тип, которого я не увидел из-за повязки на глазах, а лишь почувствовал, тип нервный, суетливый. Он еще раз обшарил мои карманы, поставил меня на ноги и… потом ничего. Это был второй удар дубинкой за вечер. Потом я опомнился на берегу реки, уже без пут, ползущим к воде, рискуя свалиться вниз и утонуть. Бродяга сказал, что меня выбросили из автомобиля. Наверно, я бредил. Концы не сходились с концами. На меня напали, оглушили дубинкой, связали, бросили одного посреди птиц, затем приобщили к уличному движению снова. Мне не задали ни одного вопроса. По всей вероятности, я бредил. И видимо, продолжал бредить. Все это было ни на что не похоже. А где мой бумажник?…

Сквозняк загасил первую спичку. Вторая была зажжена, и желтоватое пламя не потухло. Видимо, они зажгли свечу. Сквозь туман я увидел, как бродяга поднял вверх мой бумажник и протянул своей товарке, такой же оборванной, как и он сам:

– На, Дюссеш, раз ты умеешь читать, давай…

– Это фараон,– сказала нищенка после небольшого молчания.– Я же говорила тебе, что у нас будут неприятности…

– Фараон или не фараон, это мой кореш. Я его спас. Он об этом вспомнит. А раз он фараон, то подмогнет нам…

– Это не настоящий легавый. Это частный детектив. Ты знаешь, что это такое, Бебер?

– Нет! Это – легавый, или не легавый?

– Это легавый, который не легавый.

– О! Черт! Отдай мне кошелек, чтобы я снова засунул его в карман его пальто.

– Я знаю этого человека,– сказала Дюссеш изменившимся голосом.– Его и его брательника…

Бродяга, стоя во весь рост, возвышался надо мной. Затем нагнулся, держа в руке мой бумажник.

– Мы ничего у тебя не смыли, приятель. Мы не ворюги, понятно? Но ты не забудешь нашу заботу, а?

Он сунул бумажник в мой карман. Свет погас. Я услышал, как одна бутылка стукнулась о другую. Потом буль-буль-буль и многозначительное причмокиванье языком.

– Эй! Дюссеш! – запротестовал бродяга.– Ты хлебаешь втихаря, когда не видно?

Она выругалась и ответила:

– Это согревает.

– Дай глотнуть.

– Нет, сначала я дам ему,– прошамкала нищенка.

Я почувствовал, как она подошла ко мне:

– Посвети, Альберт, я посмотрю на рожу нашего гостя.

– Эге, Дюссеш.

Зажглась еще одна спичка.

– Выпейте это,– сказала она.– Это дрянь, но у меня нет возможности купить что-нибудь получше. Прошли те времена, когда у меня был полный погреб.

Слабой рукой я оттолкнул бутылку. Я не презираю красного вина, но в этот момент я не смог бы его проглотить.

– Это не красное,– сказала она, словно прочитав мои мысли.

– Не красное? – поперхнулся бродяга.

От неожиданности он выронил спичку:

– А что же это такое?

– Ром.

– Ах, у мадам есть своя хавира?

– Да, месье.

– Дай глянуть на этикетку.

– Здесь нет этикетки, и погаси свою свечу, а то нас засекут… Пей, мой хороший,– добавила она.

Последние слова относились ко мне. Я сделал глоток, и мне стало лучше.

– Ну как, хорошо?

– Да.

– Это стоит сто франков.

– Да.

– Рассчитаешься, когда будешь уходить.

– Да.

Бродяга заворчал:

– А мне тоже дадут сто франков?

– Держи банку,– сказала старуха.

– Хорошая штука,– заметил он, кашлянув.

– Это дрянь,– возразила она.

Мне на ноги бросили какую-то тряпку. Я оставался в лежачем положении. Под этим мостом было не так холодно, как мне показалось раньше. А может быть, подействовал ром. Мало-помалу я приходил в себя. Как только почувствую себя лучше, побегу к себе в контору, чтобы улечься на чистой кровати и полечить мой котелок. Рядом со мной, свернувшись калачиком, бродяга и нищенка разговаривали вполголоса и время от времени прикладывались к бутылке.

– Я знаю этого человека,– прошептала нищенка.– Или это кто-нибудь похожий на того, которого я знала, когда была богатой…

– Когда ты была Дюссеш,– проскрипел ее приятель.

– Когда я была Орельен д'Арнеталь.

– Хватит нам капать на мозги. Ты не Дарнеталь, ты из Вильдьё-ле-Пуаль.

– Олух. Я была царицей в 1925 году…

– Царицей!…

Он сплюнул.

– Именно так, месье болван. Так говорят. И к тому же, меня не могли звать де Вильдьё-ле-Пуаль…

– Это могло бы плохо кончиться…

– Я взяла имя д'Арнеталь… Их было двое, и оба они хотели спать со мной… Чуть ли не все вместе…

– Только двое? А я-то думал, что все богачи были твои.

– Олух,– повторила она.– Тебе не понять. Ты никогда не слышал об Орельен д'Арнеталь?

– Еще бы, черт побери! С тех пор, как я тебя знаю, Дюссеш, ты мне только об этом и заливаешь.

– А до того?

– О! И до того тоже слышал. Это была кокотка, королева Парижа.

– Да, мой дурачок. У меня были тачки, холуи, особняк на улице Дебуа и загородный дом… И, черт возьми, все это было не так уж давно! В 1925-м!

Он фыркнул:

– Загородный дом… В Вильдьё-ле-Пуаль.

– Почему бы и нет? Дай-ка бутылку…

– Уже пустая.

– Грязная свинья.

Они начали спорить, потом успокоились. Мне стало лучше. Голова меньше кружилась. Теперь, когда мне полегчало, оставаться здесь в ожидании пневмонии стало бессмысленно. Я поднялся на ноги. Да, вроде пошло на лад.

– И куда же ты пошел, дружочек? – спросил бродяга.

– Я смываюсь,– ответил я.– Туда, где у меня есть постель.

– Ты счастливчик,– сказала женщина.

– Еще какой,– ответил я.

– У меня тоже когда-то были постели.

– С кучей мужиков в них,– добавил бродяга.

Она усмехнулась и ничего не добавила.

Я достал бумажник и снова был удивлен. Мои бабки оказались на месте. Но я нащупал нечто иное. Определенно, чем больше я думал об этом нападении, тем более оно мне казалось бессмысленным. Я выбрал несколько банкнот ч сунул их на ощупь в первую попавшуюся руку.

Затем, пошатываясь, побрел прочь.

Разбудил меня звонок.

Я встал с постели и выпрямился. Голова больше не кружилась. Чувствовал себя довольно прилично. Без сомнения, на затылке имелась шишка – если не две,– но их не было видно под волосами. Натянул халат и посмотрел на будильник. Он показывал десять часов. Звонил не он. Телефон также молчал. Звон шел от двери. Ясно. Кто-то прижал кнопку звонка пальцем либо гвоздем, оторванным от своих грубых башмаков. Для вида я раскурил трубку, сунул ее в рот и пошел открывать, раздернув предварительно шторы, чтобы впустить в комнату дневной свет. Вошел Флоримон Фару с усталым видом, даже не потрудившись вытереть ботинки о коврик у двери.

– Дело поручено мне,– сказал он вместо приветствия.

– Вам за это платят,– ответил я.– А какое дело?

– Заметьте, что я пришел один. Я не хочу заставать вас врасплох.

– Вы называете это не заставать меня врасплох? В тот момент, когда я видел во сне Мартину Кароль!

– Оставьте Мартину Кароль в покое.

– Придется,– вздохнул я.– Входите сюда.

– Господи! Ну и вонь! – воскликнул он.

– Лекарства. Мне было не очень хорошо вчера. Поэтому я так поздно еще лежал в постели. Начало гриппа.

– Да… Скажите, а ваше агентство тоже больно?

– Почему это?

– Ваши служащие не рано приходят на работу.

– У них дела в других местах.

– А-а! – усмехнулся он.– Вероятно, они разыскивают там и сям мертвецов, необходимых для процветания Агентства Фиат Люкс. Какое чутье! Ладно. Хочу сообщить, что все заметили ваши соседи.

– Что все?

Его сигарета погасла. Он снова зажег ее:

– Вас ограбили.

– Огр… Не смешите меня.

– Одевайтесь. Побеседуем немного… а так как разговор рискует затянуться, я сяду… Потом вы пойдете со мной. Необходимо, чтобы вы констатировали потери.

– Нет, но… Это что, серьезно?

– Более, чем вы думаете. Э-э… Бирикос, это вам что-нибудь говорит?

– Ларпан, это вам что-нибудь говорит? Бирикос, это вам что-нибудь говорит? Если я хорошо понимаю, у вас на все стандартные вопросы.

– Отвечайте, а не паясничайте.

– Да, это имя мне кое о чем говорит. Бирикос – это тот грек, который приходил ко мне вчера.

– Куда?

– В Агентство.

– В котором часу?

– После полудня.

– Ему, должно быть, у вас понравилось. Он возвратился в вашу контору ночью и поселился там…

И он пустился рассказывать мне о происшедшем, иллюстрируя свое повествование фотографиями, сделанными на месте мастерами своего дела из уголовной службы опознания, выкладывая всю историю монотонным голосом, а я в нужных местах вставлял «ах!» и «ох!»

Он не рассказал мне ничего нового. Его выводы и заключение судебно-медицинского эксперта совпадали с моими в отношении трагического конца Бирикоса.

Грек был убит из его собственной пушки – чуть ли не собственноручно во время борьбы. Соседи ничего не слышали, поскольку в моей конторе есть звукоизоляция.

– И что это означает? – спросил Фару, заканчивая свой рассказ.

Я выразительно пожал плечами.

– Теперь ваша очередь, Бюрма.

– Что вы хотите, чтобы я вам рассказал?

– Все, что вы знаете об этом Бирикосе.

– Немного. Он разгуливал по холлу Трансосеана, когда я пошел туда, чтобы заняться Женевьевой Левассёр…

– Момент! Вы с ней связались?

– Я сделал все, что мог, для этого, но ее все время не было дома. Надеюсь, что сегодня мне больше посчастливится… если вы дадите мне эту возможность. Надеюсь, что она не предоставлена сама себе?

– Не заводитесь. Она под присмотром, аккуратненько. Я не могу начать полное расследование на ее счет. Даже если бы и начал, то не смогу закончить. Потому-то я и рассчитываю на вас. Вы примете эстафету из рук тех инспекторов, которые сейчас этим заняты. И пойдете дальше них. Мне хотелось бы, чтобы вы действовали побыстрее, потому что в конце концов она заметит что-нибудь. Я думаю, вы поняли меня.

– Я очень хорошо понял.

– Ладно. Итак? Бирикос?

– Ник Бирикос выследил меня до самой моей конторы. Это происходило утром. Я засек его и хотел, в свою очередь, последить за ним. Но это не понадобилось, поскольку он сам явился ко мне после полудня.

– Зачем?

– Чтобы наболтать мне с три короба…

Я сказал, о чем.

– …И он ушел. Больше я его не видел.

– Сейчас вы его увидите.

– Он все еще у меня?

– В настоящий момент он должен быть в морге. Вы составили себе какое-нибудь представление об этом типе?

– Довольно забавный тип, если только он не сообщник Ларпана. Он был знаком с Ларпаном, быть может, больше, чем он говорил, и жил в том же отеле.

– Исходя из нашего расследования, Бирикос не имеет уголовного прошлого. Но это ничего не значит. Такова и ваша идея?

– Нет.

– Так скажите же, что вы думаете?

– По-моему, это один из тех самых беспринципных коллекционеров, которых на свете больше, чем думают. Он принял меня за сообщника Ларпана.

– Объясните поподробнее.

– Допустим, что он ожидает в Трансосеане, в котором остановился… Он долго там прожил?

– Около десяти дней.

– Ладно. Допустим, он ожидает, что ему передадут украденную картину. Он не знает ни вора, ни лицо, которому поручены переговоры. А если он знаком с Ларпаном, то это именно так, поскольку оба живут в одном отеле, но ему неизвестна его роль, если можно так выразиться. Когда он узнает о смерти Ларпана, а тот так или иначе связан с шедевром, раз таскал на себе его копию, он сосредоточивает свое внимание на покойном. И носит траур. Не по покойному, а по картине. Он знает, что мадемуазель Левассёр была любовницей Ларпана. Слышит, что я ею интересуюсь. Видит тут же, что я не легавый, и инстинктивно следит за мной. Обнаружив мою профессию…

– …Он говорит себе,– добавил Фару со смехом,– что частный детектив может быть только сообщником укравшего картину…

– Да, более или менее так. Частные детективы ведь бывают замешаны во всевозможных делишках. Я знаю таких, которые в своей извращенности доходят до того, что соглашаются выполнить особую работу для официальных фараонов.

– Ладно уж. Возвращайтесь к Бирикосу.

– У него возрождается надежда. Он приходит ко мне, чтобы попытаться выведать что-либо. Я разочаровываю его ожидания. Тем не менее он убежден, что картина у меня. Раз я не захотел понять его намеков, он решил прибегнуть к силовым приемам. Ночью он возвращается ко мне в контору, чтобы обшарить ее…

– Согласен,– говорит Фару.– И он находит картину. Все это принимает для вас дурной оборот, Бюрма.

– Он ничего не находит. Если бы картина попала ко мне, правда, не знаю, каким путем,– я отдал бы ее вам еще вчера за три миллиона премии.

– Черта с два. Картина стоит несколько сотен миллионов. Всегда можно найти психа коллекционера, который предложит, например… половину. А половина от нескольких сотен миллионов – это все же несколько сотен миллионов.

– Я говорю вам, что он ничего не нашел.

– Ладно. Он ничего не нашел. Тогда от отчаяния, в бешенстве, в гневе,– с большой иронией усмехнулся Флоримон Фару,– он кончает жизнь самоубийством. Вернее, пытается это сделать. Тип, сопровождавший его, хотел помешать. Не будем забывать, что произошла борьба, в ходе которой Бирикосу удается-таки выполнить свою задачу саморазрушения. Он отправляет пулю прямо в свое сердце.

– Не заходитесь.

Он сурово морщит лоб:

– Тогда объясните мне иначе драку и ее трагический исход, если они не нашли картину.

– У меня нет ни объяснений, ни картины… Если только не…

– Да?

– Черт побери! Этот Бирикос не был похож на бандита.

– Как многие греки – тип авантюриста, но не более. Во всяком случае, могу вам повторить: никакого уголовного прошлого. У нас по крайней мере. Через несколько дней будем располагать информацией из Афин.

– Он не смог бы сам взломать мою дверь. Он прибег к помощи бандита. Настоящего. И этот бандит… А, ну прямо конец света! Мне громят всю контору, оставляют жмурика в залог, ко мне пристают фараоны, и у меня накрылись пятьдесят тысяч.

– Пятьдесят тысяч?

– Вы тоже шарили?

– Да.

– Вы знаете, где письменный стол Элен? В верхнем ящике были деньги?

– Как обычно, ни гроша.

– Не говорите о том, чего не знаете. А у Бирикоса?

– Тоже ни гроша.

– Вот вам и причина драки. Бирикос искал картину. Но его случайный сообщник хотел стащить мои деньги. Бирикос был в определенном смысле честным человеком. Он хотел заставить того, другого, бросить это дело, угрожая револьвером, взятым им с собой из предосторожности, имея в виду именно социальное положение своего помощника. Драка и смерть Бирикоса. Бандит забирает как мои деньги, так и деньги Бирикоса, не забыв прихватить его пушку.

Фару, помолчав немного:

– Это в конце концов вполне возможно. Гм… Вы говорите – пятьдесят тысяч?

– Да.

– В Агентстве Фиат Люкс никогда не было пятидесяти тысяч. Если бы такое случилось, все бы знали.

– Ладно. Скажем, тридцать. Я хотел смухлевать… Поскольку выплата компенсации наверняка затянется…

– Ну, Нестор, черт бы вас побрал! Вы хотели воспользоваться случаем, чтобы нагреть страховую компанию на двадцать тысяч! А?

Я прикинулся раскаивающимся грешником.

Во всяком случае, если меня когда-нибудь облагодетельствуют на тридцать кусков, это превысит ту сумму, которая когда-либо лежала в этом ящике, раздувавшемся от гордости и заклинивавшемся в своих пазах каждый раз, когда в его чреве оказывалось триста пятьдесят франков.

Возвращаясь к тому же сюжету, я сказал:

– Вот единственно возможное объяснение. Оставляя в стороне вопрос о картине… Я вас предупреждаю сразу, Фару. Если вы будете и дальше подозревать меня в причастности к этой истории с картиной, то хоть тресните, а я не стану для вас шпионить за красоткой Женевьевой Левассёр.

– Ладно,– сказал он.– Я не думаю, что картина была у вас. Что же касается Левассёр, то я подумал… Сейчас мне кажется, что она слишком скомпрометирована в этом деле, и не стоит очень уж цацкаться с ней. Вы прекрасно понимаете: если этот Бирикос пошел следом за вами только потому, что вы спрашивали о Левассёр, значит, для него Левассёр и Ларпан – одно целое.

– Необязательно, но в конце концов как вам будет угодно.

В натуре она была еще лучше, чем на фотографиях (чаще бывает наоборот). Декольте ее платья для коктейлей было не слишком глубоким, что меня огорчило. С острым вырезом и слегка прикрывающее плечи, оно тем не менее оставляло некоторую надежду для глаз порядочного человека. Если бы она наклонилась, например. Но я не мог бросить мелочь на ковер и заставить ее подбирать. Ее очень красивые руки были обнажены, ноги недурны. И еще множество всяких приятных для глаз, волнующих деталей. Белокурые волосы она зачесала назад, как на фотографии, показанной Фару. Глаза, искусственно удлиненные к вискам макияжем, были почти зеленого цвета. Точеные пальцы тонких рук заканчивались длинными лакированными ногтями, за исключением указательного пальца правой руки. Он, наверное, недавно сломался, когда она царапала кого-нибудь. Очевидно, эта девушка так же легко могла поцарапать, как и приласкать. Она приняла меня в маленькой, примыкающей к ее спальне гостиной, теплой и уютной, с изысканным освещением, предназначенным подчеркнуть прелесть как обстановки, так и хозяйки. Она бегло осмотрела меня и заметила своим бархатным голосом:

– Вы не похожи на полицейского, месье Бюрма.

– Я частный детектив, мадемуазель.

– Верно. Присаживайтесь, пожалуйста.

Она уютно устроилась в глубоком кресле. Я положил свою шляпу на столик и сел.

– Сигарету? – спросила она.

Она протянула мне плоский портсигар, из которого только что выудила русскую или псевдорусскую папиросу, в общем, одну из тех длиннющих штук, где больше картона, чем табака. Я встал, взял предложенную папиросу. Зажег обе, скосил глаза на ее корсаж и вернулся к своему креслу.

– Я очень рада, что вы похожи на джентльмена, а не на этих ужасных людей,– сказала она.– Боюсь, что я вас потревожила зря. Я очень импульсивна и потом… У меня нервы расстроены уже несколько часов…

Я улыбнулся. Коммерческая улыбка продавца щеток, который всегда умеет быть под рукой у клиента в случае необходимости. И подождал продолжения.

– Меня зовут Женевьева Левассёр,– сказала она.

– Да, мадемуазель.

– Вам, очевидно, не знакомо мое имя.

– Извините меня, но я не являюсь постоянным читателем журнала «Вог»…

– Но вы читаете газеты?

– Почти все.

– Вы там прочли имя Этьена Ларпаиа в таком случае?

– Ларпана? Это не тот человек, которого нашли убитым с копией картины Рафаэля, украденной в Лувре? С копией… или оригиналом. Знаете, я не всегда принимаю все, что печатают газеты.

– Да.

Она посмотрела на меня сквозь длинные ресницы:

– Это был мой любовник.

Я ничего не сказал. Не мог выразить ни соболезнований, ни поздравлений.

– И убила его не я,– добавила она, гневным жестом швырнув свою папиросу в пепельницу, и промахнулась.

Я встал, подобрал окурок, положил, куда следовало, и снова сел:

– А вас в этом обвиняют?

– Да.

– Полиция?

– Полиция допросила меня. Я представила ей… как вы это называете?

– Алиби.

– Да, алиби. В ту ночь мы е Этьеном никуда вместе не выходили. Кажется, у него были какие-то дела. Какие дела, я не знаю… впрочем, я тогда не знала, потому что теперь… Короче говоря я выходила с друзьями, которые засвидетельствовали это, и полиция ни разу не подвергла сомнению это… алиби. Но тот человек утверждает, что нет алиби, которое нельзя было бы опровергнуть и что…

Она прервала свою речь, подобрала под себя одну ногу, дав мне возможность полюбоваться другой, открыв ее гораздо выше колена.

– Какой человек? – спросил я.

– Мое алиби не было придумано, месье Нестор Бюрма. Мне бы хотелось, чтобы вы в этом не сомневались.

– Я в нем не сомневаюсь. Какой человек?

– Шантажист. Но все это просто смешно, теперь я это вижу.

– Все-таки скажите. Я буду действовать только, если вы прикажете, мадемуазель.

– Это тип, которого я встретила на одном коктейле, я его немного знаю и никогда не поощряла, но он не терял надежды, если вы понимаете, что я хочу сказать… Некий Морис Шассар…

– Так вы хотите, чтобы я избавил вас от этого невежи?

– Теперь уже не надо. Я сама от него отделаюсь. Когда я вам только что позвонила, я очень нервничала. Все это смешно.

– Как вы пожелаете,– сказал я.

В этот момент зазвонил телефон. Она встала и пошла ответить. Держа у розового ушка трубку, стоя гладила бедро. Она нахмурила брови, ее лицо стало жестким:

– Нет,– сказала она.– Меня здесь нет. Нет… Я… Один момент!

Она прикрыла ладонью трубку:

– Может быть, вы побеспокоились не зря, месье Бюрма. Это Морис… Морис Шассар. Мне очень хочется его принять и покончить с ним раз и навсегда. Ваше присутствие придаст мне силы, а его, быть может, напугает…

– Прекрасная идея,– одобрил я.

Она искоса взглянула на меня:

– Минуту,– повторила она в телефон.

Она снова закрыла трубку рукой, резко обернулась ко мне и произнесла:

– Мне не нравится ваш тон, месье Бюрма.

– Право, мадемуазель, я не понимаю…

– Если вы тоже думаете… что я убила Этьена… можете уходить…

Она топнула ногой:

– …Уходите!

– Я ничего подобного не думаю,– сказал я мягко.

Она успокоилась так же быстро, как и вспыхнула.

– Извините меня,– вздохнула она.– Это нервы… Впустите его!– почти крикнула она в аппарат.

Она снова села, на этот раз внимательно следя, чтобы не показать ничего лишнего. Чуть погодя, постучали в дверь. Я пошел открыть типу, который сразу же обратился ко мне со словами:

– Привет, красотка!

– Я не та, кто вы думаете,– отпарировал я.

– О! Пардон! – смешался он и отступил назад.

От него несло спиртным. Цвет лица был характерен для человека, который поздно ложится и поздно встает. Хорошо одет. Молод. Карие глаза с кругами того же цвета; прямой, довольно длинный нос, украшенный на конце легкой сетью голубоватых прожилок. Сынуля из зажиточной семьи в постоянном загуле либо не слишком вредный светский проходимец. Довольно красивый парень, несмотря на свой характерный румпель пьяницы, в общем, довольно симпатичный. А также более крепкий, чем кажется с первого взгляда. Тип журналиста из тех, новой школы, которые говорят: «Уэ», кладут ноги на стол и носят шляпу набекрень, потому что смотрят слишком много американских фильмов.

– Входите,– сказал я,– поговорим втроем.

– Что это…

– Входите! – приказала Женевьева Левассёр со своего кресла.

Он вошел, не говоря больше ни слова. Встал посредине комнаты, поглядел на нее, потом на меня.

– Представляю вам месье Нестора Бюрму,– сказала наша хозяйка.

– Нестора Бюрму?

Он почесал кончик носа.

– Это детектив,– уточнила она.

– Ясно. Это имя мне знакомо…– усмехнулся он.-…Так это он должен найти картину?

– Какую картину?

– Не прикидывайтесь идиоткой,– проворчал он.– Ваш любовник был вором. И украл картину в Лувре. Он умер и…

Голос его прервался. Он взглядом поискал, куда бы сесть, и, найдя стул, плюхнулся на него, утирая пот. Видимо, недомогание, вызванное жарой, царившей в комнате, или выпитым спиртным. Красотка Женевьева выпрыгнула из своего кресла, как чертик из коробочки. Стоя, со вздымающейся грудью, дрожа от гнева, сверкая глазами, она выкрикнула:

– Вы слышите его, месье Бюрма? Вы его слышите? Этот гнусный тип клевещет на меня! Он…

– Не будем нервничать,– сказал я,– он на вас не клевещет. Он говорит, что ваш любовник был вором. И много шансов на то, что это правда. Он говорит, что ваш любовник умер. Это тоже правда.

Она бросила на меня убийственный взгляд:

– Так что, вы тоже против меня?

Я пожал плечами:

– Замолчите. Если бы вы были в состоянии размышлять, то я бы вас опросил: вы что, наняли меня, чтобы вышвырнуть этого типа за дверь?

– Да!– крикнула она.– Выбросите его за дверь! Можете даже в окно. Так будет еще лучше, мы на шестом этаже.

– Для меня совсем неплохо,– засмеялся я.– Я ведь пришел к вам сюда не затем, чтобы ночевать в тюрьме. А ведь можно легко покончить со всем этим иначе.

Я подошел к Шассару, ухватил его за отвороты пиджака и поднял на ноги. Его бегающие глаза были полны ужаса.

– Я не собираюсь вас съесть,– сказал я и резко отпустил его.

Он встряхнулся, отступил на шаг назад.

– Я ухожу,– сказал он.

– Останьтесь!

Он замер на месте.

– Послушайте, месье Шассар,– сказал я ему.– На что вы живете?

Он заколебался, потом сказал:

– Устраиваюсь.

– По крайней мере вы откровенны.

– Почему бы нет?

– Поскольку вы откровенны, выкладывайте все.

– Мне нечего выкладывать.

– Вы оба идиоты.

– Оба?

– И вы, и она.

Женевьева Левассёр строго призвала меня к порядку:

– Месье Бюрма!

– Замолчите!

Я повернулся к охотнику за юбками:

– …так мы устраиваемся, не так ли? Спим с пожилыми дамами, очень пожилыми, а потом, когда захочется молоденькую, мы не останавливаемся перед мелким шантажом, а? Чтобы укрепить свою сексапильность.

– Какой ужас! – воскликнула Женевьева.

Я резко повернулся к ней:

– Послушайте меня, в свою очередь, мадемуазель. Если вы хотите поберечь свои прелестные ушки, укройтесь в вашей спальне.

Она топнула ногой:

– Нет. Я остаюсь. В конце концов здесь я у себя дома!

– Как вам будет угодно. Но не перебивайте меня все время.

Я сел рядом с ней, чтобы успокоить в случае необходимости.

– Продолжаю, старина Шассар. Вы обвиняете мадемуазель в том, что она убила своего любовника?

– Да.

– Все это просто смешно,– сказала Женевьева.

Ее пальцы нашли мою руку, схватили ее и крепко сжали. Она задрожала, и я почувствовал, как ее грудь часто вздымается возле моего правого плеча. Шассар смотрел на нас с ненавистью и страхом.

– А зачем бы я его убила?

– Чтобы… завладеть картиной.

– Вы болван, я уже слишком много времени потерял с вами, Шассар…

Женевьева убрала свою руку.

– …советую вам бросить свою политику запугивания. Она не тянет. Мадемуазель Левассёр могла любить человека, который был вором. Согласен. Но она не убивала его. Я не буду входить в детали. Просто скажу следующее: я нахожусь на службе мадемуазель Левассёр, и, когда вы наступаете ей на ноги, от этого болят мои мозоли. Поэтому поосторожнее. И не пытайтесь продать ваши сказки какой-нибудь газетенке, падкой на шантаж. Это может вам дорого обойтись. Понятно?

Он пожал плечами и с облегчением произнес:

– Ладно.

Он, видимо, приготовился получить ногой под зад и был счастлив, что сейчас ему это не грозит. По сути дела, он не был уж таким симпатичным, как показалось с первого взгляда.

– Теперь вы можете убраться,– сказал я.

– Я идиот,– проворчал он.

– Я это уже сказал. До свиданья, Шассар.

Он слинял с виноватым видом. Я закрыл за ним дверь.

– Ну вот,– произнес я, возвращаясь к Женевьеве.– Довольна?

Она не хотела кокетничать в присутствии Шассара, но теперь, когда он убрался из ее квартиры, приняла более интимную позу:

– Спасибо, месье Бюрма,– проворковала она.– Я… не убивала Этьена, поверьте мне!

– Не будем больше об этом говорить.

– Вы правы… Э-э… это деликатный вопрос… я хотела сказать… о вашем гонораре…

– Вы заплатите позже. Когда все это будет закончено.

– Но я думала…

– С этими типами ничего нельзя знать заранее. Лучше будет, если в течение нескольких дней он будет уверен, что я брожу неподалеку от вас… Конечно, если вы разрешите…

Она погрузилась в созерцание своей туфли, решая внутреннюю проблему. По-видимому, она думала, что один навязчивый тип заменяет другого. Наконец, она ответила:

– Ну конечно, месье Бюрма.

– Я постараюсь быть как можно незаметнее,– улыбнулся я.

Она улыбнулась мне в ответ:

– Тогда Шассар не очень испугается.

– Я не это хотел сказать.

– Я поняла. Спасибо, месье Бюрма. И до свидания.

Она протянула мне руку с вызывающей грацией. Я ей ее поцеловал. И постарался сделать это как можно лучше, хотя и не очень привык к такого рода церемониям. Получилось довольно хорошо. Когда я брал свою шляпу со столика, то уронил желтую карточку, которая там лежала. Подбирая, я взглянул на карточку.

Это было приглашение присутствовать той же ночью на открытии нового кабаре «Сверчок» на улице Опера.

– Извините,– сказал я.

– Ничего.

В лифте аромат ее духов все еще не покидал меня.

«Сверчок» открывался недалеко от кабаре Жиля и в этот вечер составлял ему солидную конкуренцию. Почти все автомобили, припаркованные вдоль тротуара авеню Опера и на прилегающих улицах, принадлежали приглашенным в новое заведение. Я имел хороший вид жителя глубинки, явившись сюда пешедралом под холодным моросящим дождем… Мое единственное оправдание состояло в том, что я жил рядом. Под ненадежной защитой узкого навеса соседней лавчонки со спущенными железными шторами какой-то тип меланхолично курил сигарету. Когда я поравнялся с ним, он усмехнулся и отделился от стенки. Я узнал Шассара.

– Вы сожалеете? – спросил я.

– О чем?

– О пригласительном билете.

– Плевать мне на приглашение. Я просто смотрел на толпу. Это меня забавляет.

– И много там было старух?

– Идите вы…

– Дали бы мне адресок, что ли!

Он побледнел. Злость исказила его лицо. Потом он овладел собой, злая улыбка зазмеилась по губам, он пожал плечами, поднял воротник пальто и пошел прочь, пытаясь что-то насвистывать.

Я вошел в кабаре, снял верхнюю одежду и спустился в зал для спектаклей, где царила приятная изысканная атмосфера, пахнущая светлым табаком, алкогольными напитками, дорогими духами и, может быть, немного человеческой кожей. В глубине была крошечная сцена, публика толпилась вокруг небольшой танцевальной площадки, и только бокалы, из которых пили гости, не были крошечными. Все было отлично. Мне удалось найти место в уголочке, и я стал слушать в исполнении певицы «Осенние листья», а затем «Жалобу Жака Потрошителя», музыка Кристианы Верже.

Певица поклонилась на крик «браво!» и, казалось, никак не могла опять выпрямиться, поскольку весьма обширный бюст перетягивал ее вперед. Но все кончилось хорошо. Тип в смокинге занял место жертвы лондонского садиста и объявил, что сейчас, месье-дамы, мы потанцуем немного благодаря ор-кес-тру Пас-каль Пас-каля, задублированное имя – два слова, четыре слога. Музыканты захватили подмостки и начали производить шум.

Номера программы сменяли друг друга среди хитроумных световых комбинаций, во время которых я искал глазами Женевьеву Левассёр. Наконец, сквозь пелену табачного дыма, я обнаружил ее за довольно далеким от меня столом в компании друзей. Ее друзей, но не было похоже, что она там очень веселится. Спектакль в стиле «смейся, паяц» со всеми атрибутами. Я постарался пробить себе дорогу к ней и остановился перед столом, за которым сидела компания. Она подняла на меня свои зеленоватые миндалевидные глаза. Они блестели, но ее улыбка была печальной:

– О! Вы здесь? Какой случай привел вас сюда?

Я улыбнулся в ответ.

– Но я все же парижская знаменитость!

– Ах, да! Что правда, то правда…

Она извинилась перед своими соседями за столом и подошла ко мне:

– Бог мой! Какой вы ужасный человек,– сказала она жеманно.

Ее вечернее платье необыкновенно шло ей. Иначе не могло и быть. Манекенщица!

– Ужасный?– спросил я.– Почему?

– Потому… Вы пригласите меня потанцевать?

Она положила руку на мое предплечье. Запах ее духов забил все остальные и защекотал мне ноздри.

– Извините,– пробормотал я.– Я не умею.

– Правда?

– Правда.

– Надо будет научиться.

– Это идея. Когда у меня будет время…

– Да…

Ее взгляд затуманился, она зябко поежилась:

– Когда ваши трупы немножно оставят вас в покое.

– А! Вы узнали? Да, правда. Газеты. Именно поэтому вы назвали меня ужасным человеком? Но знаете, я в этом деле совсем ни при чем.

– Раз вы не танцуете, угостите меня бокалом шампанского в баре,– внезапно сказала она.

Бар был устроен в соседнем помещении с овальным отверстием в стене, через которое виден был зал и сцена. Мы заняли место в конце стойки.

– А я еще обратилась к вашей помощи, чтобы обеспечить себе покой,– вздохнула Женевьева.– Потому что считала вас человеком спокойным. А у вас в конторе находят покойников…

– Покоя в мире нет. Вот возьмите, например, ваш отель – знаменитый, порядочный, не правда ли? Ну и что?…

Она меня перебила:

– Да, знаю. Этьен жил там… и… и этот… Бирикос тоже…

– Директор, наверное, взбешен?

– Он не подает вида, но, безусловно, это так.

– Послушайте, Женевьева… я могу называть вас Женевьева? Если вам это не нравится, то не называйте меня в отместку Нестор, во всяком случае, не во все горло… Итак можно?

Она улыбкой разрешила мне эту вольность.

– Итак, Женевьева… вините только себя; вы сами завели разговор на эту тему… Я хотел бы с вами поговорить о Бирикосе.

– Не здесь, если вас это устраивает.

– Скажите мне только, знаете ли вы его.

Тут вмешался третий лишний, который помешал ей ответить. Он трахнул меня по плечу и голосом градусов этак в 45 выдал:

– Чертов Нестор!

Я повернулся и увидел веселую рожу и водянистые глаза Марка Кове, редактора «Крепюскюль».

– Вот так, скрываемся,– упрекнул он меня,– шляемся по горам и долам, не отвечаем по телефону и оставляем друзей сохнуть от безделья?

– Сохнуть? Странно звучит в ваших устах.

– Какой остряк!

– Извините меня,– сказала Женевьева.– Я вернусь.

Журналист с интересом поглядел ей вслед.

– Красивая курочка.

– Вы ее прогнали.

– Она обещала вернуться. Ладно. Я очень рад, что напал на вас. Что это за дело Бирикоса?

– Вы что, газет не читаете?

– Я их делаю, черт побери, а это не всегда легко. Это даже очень трудно, поскольку я вижу, что вы ничего не хотите мне сказать, а?

– У вас хороший нюх.

Он нахмурил брови и в то же время улыбнулся:

– Идет. Тогда я заткнусь тоже.

– Это лучшее, что вы можете сделать. Вы давите мне на психику.– Разговаривая, я одновременно шарил глазами по бару и, вопреки притушенному освещению, оставлявшему в темноте многие углы, увидел Женевьеву на другом конце, беседующую с красивым стариком серьезного вида. Вернее, в конце беседы, ибо они уже прощались. Женевьева исчезла в туалете, а красивого старика я потерял из виду.

– Я пошел,– сказал Кове,– попытаюсь найти информацию в другом месте.

Женевьева возвращалась. Я видел, как журналист ее перехватил и обменялся с ней несколькими словами. Потом он пропал в толпе.

– Я отсутствовала не слишком долго?– спросила Женевьева, забираясь на табурет рядом с моим.

Вид у нее был усталый и разочарованный. Если это весь результат, которого добился редактор «Крепю»… Я выдал ей галантный комплимент, затем:

– Этот тип хотел у вас что-то выпытать?

– Какой тип?

– Этот пьяница репортер, мой приятель.

– Э… э… может быть… во всяком случае, я ему ничего особенного не сказала.

Она опорожнила свой бокал:

– Вы остаетесь, месье Бюрма?

– Не знаю.

– Я ухожу. С меня хватит всего этого шума. Проводите меня. Ведь вы мой телохранитель в некотором роде.

– Это мне напомнило, что Шассар бродил в окрестностях.

– Вот видите! Вы мне нужны…

Она пожала плечами:

– Бедняга Шассар! Он больше достоин жалости, чем порицания.

– А вы хотели, чтобы я его вышвырнул из окна ваших апартаментов.

– Да, и это была не такая уж плохая идея.

Я, в свою очередь, пожал плечами.

– Подождите меня наверху, я попрощаюсь со своими друзьями.

Я расплатился, получил свою одежду и стал ждать возле гардероба. Она тоже вскоре появилась, чтобы забрать свою меховую накидку, и мы покинули «Сверчок». Ее машина была припаркована на улице Пирамид, в двух шагах от кабаре. Маленький кабриолет элегантной формы.

– Ведите, пожалуйста, машину, месье Бюрма.

Я сел за руль.

– Куда поедем?

– Но… а куда вы хотели бы?

– Не знаю.

– Может быть, к вам, хитрюга?

– Нет. Там слишком пыльно.

– Так я и думала. Отель Трансосеан, шофер. И быстро. У меня жажда.

– Можно остановиться у какого-нибудь бистро или вернуться в «Сверчок».

– Я хочу пить у меня.

– Хорошо, мадемуазель…

– Что делаем с машиной? – спросил я, затормозив у входа в отель.

– Здесь есть служащие, чтобы заниматься всем, чем надо,– сказала она, выходя из машины.– Но, может быть… вы далеко живете?

Я все еще оставался за рулем:

– Довольно далеко.

– Хотите ее взять?

– Вы имеете в виду…

– Вас дома ждут?

– Безусловно.

– Но вы не очень уверены?

– Точно. Я уверен. Она меня ждет.

– Как ее зовут?

– Повестка на уплату налогов.

Она нервно засмеялась:

– Ну и юморист! Вам цены нет.

– Увы!…

Я вышел из машины и захлопнул дверцу. Это был очень красивый кабриолет.

– …вам не надо было вызывать меня на такой разговор. Это тоже пробудило у меня жажду… я… я могу вас сопровождать?

Она посмотрела на меня, не отвечая, затем повернулась, пошла, а я последовал за ней в облаке ее аромата. Проходя мимо администратора, она потребовала, чтобы метрдотель принес в апартаменты все необходимое, чтобы освежиться-Войдя к себе, она на ходу швырнула свою накидку на первый попавшийся стул и плюхнулась на кушетку:

– Я дошла,– сказала она.– Извините меня, месье Бюрма, но… я попрошу вас оставаться здесь не слишком долго… Но все же снимите ваш плащ… здесь такая духота.

Я положил плащ и шляпу на меховую накидку.

– Сигарету?

Я взял папиросу с картонным мундштуком, потом дал прикурить ей и зажег свою:

– Так вы знали этого Бирикоса?– спросил я.

Мне не везло с этим вопросом. Не успел я его задать, как в дверь постучали. Это были напитки, принесенные заспанным гарсоном. Когда он убрался досыпать, я повторил:

– Так вы знали этого Бирикоса?

Она поглядела на меня поверх своего стакана:

– Ну вы настоящий детектив, не правда ли? Не даете вздохнуть. Сразу вопросы. Наверное, она страшно увлекательна, ваша профессия, поскольку вы так рьяно ею занимаетесь. Надо будет, чтобы вы мне рассказали парочку ваших расследований.

– Я не угожу вашим извращенным вкусам.

– Мои вкусы не извращенные.

– Тогда какая вам нужда узнавать другие драмы? Той, в которой вы замешаны, вам не достаточно?

– Очень хорошо,– сказала она обиженно.– Я заслужила этот урок.

– Вы на меня сердитесь?

– Нет. Я глупая девчонка.

– Вы восхитительны. И я вам расскажу истории про бандитов, но в другой день. Сегодня это займет слишком много времени, и вы не успеете ответить на мой вопрос: так вы знали этого Бирикоса?

– Вы ужасный человек.

– Ужасный и отвратительный.

– Давайте, подшучивайте надо мной. Нет, я его не знала. Я знаю, что он здесь жил, это все. Я, наверно, встречала его в коридорах, и он, наверно, со мной здоровался, как здороваются все остальные… Все меньше и меньше, правда… (она вздохнула)… Это все. А сейчас, месье Бюрма,– добавила она внезапно ставшим игривым тоном,– позволите ли вы мне, в свою очередь, задать вам вопрос? Вы мне задали вопрос, знаю ли я Бирикоса, потому что он поселился в том же отеле, что и я. Это примерно то же, как если бы вы спросили одного жителя Рамбуйе, знает ли он президента Республики, не так ли?

– Это и есть ваш вопрос?

– Нет. Мой вопрос таков: знали ли вы Бирикоса и что он делал в вашей конторе?… Потому что в конце концов ведь это не в моей комнате нашли его… ну, в общем, он умер не у меня, не правда ли?

– Я не знал Бирикоса, и мне неизвестно, почему он пришел меня грабить. Мне неизвестно также, почему он умер. Но у меня есть все основания думать, что он знал вашего любовника.

– В таком случае я никак не могу быть вам полезна,– ответила она сухо.– Я не занималась… делами Этьена, и мне не был известен их… их характер. В этом плане полиция знает, что к чему.

– Вот видите, какая вы,– запротестовал я.– Мы тут сидим себе по-дружески, а вы говорите о полиции. Это неприлично.

– Вы правы. Поговорим о другом.

Я взглянул на свои часы:

– Уже поздно.

– Полчаса больше, полчаса меньше. Возьмите мою машину. А пока допейте ваш стакан.

Я его выпил, и она налила опять.

Затем, воспользовавшись тем, что уже встала, Женевьева поставила на проигрыватель долгоиграющую пластинку. Томный танцевальный мотив, неопределенный, как алиби, поплыл по комнате.

Со своим стаканом в руке она примостилась на софе, одной ногой отбивая такт:

– Как это получилось, что такой человек, как вы, не умеет танцевать?– сказала она.– Для меня это невероятно.

Я взял и выпил мой стакан:

– Учатся танцевать в шестнадцать-семнадцать лет. В этом возрасте у меня были другие заботы.

Она сняла свою левую туфлю и стала гладить ступню, потом лодыжку:

– То есть?

– Скажем, я воровал с уличных витрин, чтобы было чем набить живот.

– Боже! Нестор Бюрма, защитник закона,– базарный воришка!

Она откинулась назад и засмеялась гортанным смехом.

– Я не защитник закона,– сказал я.– Законы, как правило,– дерьмо. Я просто пробиваюсь в этой жизни.

Она поднялась и приблизилась ко мне, прихрамывая, оставив одну туфельку валяться на полу:

– Вы стали желчным. Выпейте. Это вас смягчит.

Наши пальцы соприкоснулись, когда я взял из ее рук протянутый мне стакан. Музыка продолжала литься по комнате.

– А сейчас я буду учить вас танцевать,– воскликнула она радостно, как маленькая девочка, одевая опять свою туфельку на высоком каблуке.– Нельзя пренебрегать такой прекрасной мелодией.

– Оденьте сапоги,– посоветовал я,– а то раздавлю вам пальцы на ногах.

– Я иду на риск.

Она обхватила меня, и мы сделали несколько неуверенных шагов. У меня кружилась голова. Ее духи в добавление к тому всему, что я выпил, опьяняли меня. Своей грудью я чувствовал сильное и беспорядочное биение ее сердца. Я остановил ее, сжал за голые плечи так, что чуть не задушил.

– Месье Бюрма,– прошептала она с укоризной.

– Оставь «месье»,– сказал я хриплым голосом.

– Оставьте лучше женщину. Вы мне делаете больно!

Я не ответил. Я буквально слился с ней, впившись губами в ее рот, пахнущий малиной. Она не ответила на мой поцелуй. Я почувствовал, как она цепенеет как бы от отвращения.

Я отпустил ее.

– Извините меня,– сказал я.– Это ваша вина.

Пошатываясь, она подошла к кушетке и упала на нее, рыдая в согнутые руки. Я молча смотрел на нее какое-то время, затем схватил и надел свой плащ, взял шляпу.

– Спокойной ночи,– сказал я.– Спокойной ночи… Женевьева.

Она подняла свое лицо, залитое слезами, вытерла нос платком, взятым, не знаю откуда, посмотрела боязливым взглядом.

Догнала меня уже у двери. На сей раз она заключила меня в свои душистые объятия, и если раньше не отвечала на мои поцелуи, то сейчас подарила мне один, который стоил многих. А музыка все продолжала плыть, нежная, многозначительная, зовущая. Мне казалось, что я прижимаю к себе всех манекенщиц Парижа.

В десять часов я толкнул дверь в свою контору. Элен, сидя за пишущей машинкой, проглядывала газеты. Она потянула носом:

– Откуда вы пришли, шеф?

– Из постели. Словом, почти.

– А я думала, что свалились в ванну, полную духов Шанель.

– А!

– Надо бы почистить ваш костюм.

– Да, возможно…

Я показал рукой на газеты:

– Что там новенького, любовь моя?

– Придите в себя. Сейчас вы находитесь в Агентстве Фиат Люкс, а не в постели вашей любимой.

– Ну, а все же, что нового?

– Кроме этого, ничего. Ребуль звонил по телефону.

– Ну и что?

– Больше ничего.

– А Заваттер?

– От Заваттера новостей нет.

– Во второй половине дня пойдем нанесем ему небольшой визит. Это вас развеет.

– Вы бы лучше отдохнули.

– А Кове?

– От Кове ничего. Он вчера, наверно, вывел из строя коммутатор своей газеты.

– А Фару?

– От Фару ни слова.

Я набил трубку, спокойно раскурил ее, затем позвонил комиссару.

– Никаких новостей,– сказал я.

Это был день кратких, отрицательных и никчемных новостей.

– Вы поддерживаете контакт?

– Вот-вот, то самое слово,– хмыкнул я.

Он поперхнулся:

– Что? Что? Не может быть. Вот это да! А я сказал так, чтобы пошутить.

– С этими вещами не надо шутить.

– Да уж, правда! И что – ничего?

– Пока нет. А у вас?

– Пропали наши художники с Монпарнаса.

– А дело Бирикоса?

– Ни с места. Мы еще ничего не получили от полиции его страны. Нашлась автомашина Бирикоса, она была брошена…

– Об этом я прочел в газете.

– Ее обследуют со всех сторон. Отпечатки пальцев и прочий набор… В его чемоданах, взятых в отеле, мы напали на записную книжку с адресами, сейчас ее тщательно изучают. Правда, вряд ли это даст что-нибудь особенное. Все типы, которые умерли или испарились. Среди живых многие оказались ни при чем. К примеру, уважаемый коммерсант с набережной Межисери по имени Пельтье. Он не является одним из ваших грабителей, а потому не мог быть убийцей Бирикоса. Ту трагическую ночь он провел у своих друзей. Это был день рождения, на котором присутствовал один инспектор полиции. Однако мы все же сделали проверку, поскольку Бирикос, которого Пельтье знал еще в свободной зоне во время оккупации, оказал ему большую услугу – наверняка деньгами – несколько лет тому назад. Нам сообщил об этом сам Пельтье. Тогда мы подумали: а может быть, услуга за услугу…

– То есть: должник кончил тем, что убил своего благодетеля?

– Совершенно верно. Но мы обмишурились. Пельтье давно уже не поддерживал постоянных отношений с Бирикосом и не мог сообщить нам чего-нибудь существенного об этом человеке. Для него Бирикос – богатый афинец, оригинал, который время от времени покупал у него птиц. Однако давно уже ничего там не покупал. Именно поэтому я и говорю об этом свидетеле. Не удивлюсь, что в скором времени мы получим сообщение от греческой полиции о Бирикосе как о коллекционере, что совпадает с вашими предположениями. Коллекционер. Оригинал. Вам, к примеру, придет в голову идея покупать птиц?

– Нет.

– Я остерегаюсь поэтов.

– Вы правы. Кстати, о Бирикосе. Мадемуазель Левассёр его не знала.

– И мы не нашли ничего, позволяющего предположить, что он знал Ларпана…

Мы обменялись еще целой кучей ничего не значащих фраз, и Фару положил трубку.

Я снова закурил:

– Пельтье…– пробормотал я.– Набережная Межисери… Элен, скоро полдень. И не очень холодно. Временами даже проглядывает солнце. Пошли прогуляемся по набережным.

– Как двое влюбленных.

– Во всяком случае, я устрою вам отличное развлечение.

Мы пообедали неподалеку и затем пошли вдоль набережной. У меня было намерение посетить с Элен яхту Корбиньи, но мне помешали обстоятельства. Увидев бродяг, которые при помощи ящиков сооружали себе нечто вроде халупы под Новым мостом, я вспомнил о тех, что подобрали меня в бессознательном и жалком состоянии неподалеку от лавки торговца птицами. И обрывки монолога опустившейся женщины, ее спор с Бебером пришли мне на ум. «Я знаю этого человека»,– повторила она несколько раз. Но речь шла о другом человеке, а не обо мне. Если я не бредил, то это был человек на фотографии, которую нашел Бебер, открыв мой бумажник. (Определенно, Бебер и Альберт любили рыться в чужих бумажниках.) Фотография Луи Лёрё, украденная Бирикосом и компанией, но которую сохранила сентиментальная бродяжка. И эта бродяжка, я уверен, была той самой нищенкой, которую Лёрё обругал в прошлом году, когда мы вместе с ним шатались по Центральному рынку. Что она сказала еще, Орельен д'Арнеталь, таков был ее псевдоним в галантных парижских кругах во времена ее взлета? Она сказала…

– Орельен д'Арнеталь, вам говорит что-нибудь? – спросил я у Элен, облокотившись на парапет моста, построенного при Генрихе IV, и глядя на серую воду реки. Ну вот, я уже стал подражать Фару.

– Нет. Животное, минерал или растение?

– Животное? В свое время она была одним из них, и породистым. Минерал? У нее, конечно, было немало бриллиантов. И она уже давно распродала их, без всякого сомнения. А сейчас прозябает. Бродяжка. В двадцатых годах она пришла на смену Лианы де Пужи, Эмильене д'Алансон…

– Вы неплохо осведомлены об этих дамах.

– Да, порядком. Эта Орельен д'Арнеталь заслуживает известности не меньше, чем Национальная библиотека.

– Да?

– Вчера на улице Ришелье я безуспешно искал документацию, которую эта бродяжка дала мне в пьяном бреду. Впрочем, я забыл ее рассуждения, так как слушал их вполуха.

– А это важно?

– Не будучи мне очень полезными, они подтверждают одну мою мысль и рассеивают некий туман. Кроме того, теперь я понимаю, почему Бирикос и К° были уверены, что я замешан в деле с картиной Рафаэля. Пошли. Я попытаюсь представить вам Орельен д'Арнеталь.

Мы спустились на берег, но я нигде не заметил павшую королеву послевоенного Парижа.

Вернувшись на верхнюю набережную, я купил у разносчика первый выпуск «Крепюскюль». И вздрогнул.

На первой странице, затмив сообщения о внешней и внутренней политике, красовался портрет Женевьевы, из всех пор которой струилась ее сексапильность.

Марк Кове немедленно принял меня в своем кабинете в редакции «Крепю». Насмешливая улыбка порхала на его устах.

– Что это еще такое?– спросил я, показывая на газету.

Едва я ознакомился с ней прямо на набережной, как тут же оставил Элен, так же, как и Корбиньи, своего спокойного клиента, которому мне нечего было сказать, поймал такси и поехал в газету моего пьяницы приятеля, с которым мне было о чем поговорить. Статья, посвященная Женевьеве, была украшена заголовком, набранным жирным шрифтом: «Авантюрный роман Жени, парижской манекенщицы, красота которой затмевает картины Лувра…» Дешевый заголовок, но броский. На обороте – текст, подписанный Марком Кове, также набранный жирным шрифтом, занимал полстраницы. Там Марк Кове рассказывал обо всем: о ее дебютах, о пробах в кино, о ее любовниках, одних он называл, других – нет, приводил анекдоты, подлинные или придуманные, но всегда пикантные. Из всех ее любовников Этьен Ларпан держал первенство. Автор напоминал о его трагическом конце и возможном участии в краже Рафаэля. Упоминая Рафаэля, он вспоминал Мадонну и выходил на Женевьеву, словно тут была какая-то связь. Стряпня по американскому образцу падкого на сенсацию журналиста. Фразы, как жемчуг, нанизанный на нитку.

– Что это еще такое?

– «Крепю»,– ответил Марк Кове,– самая большая га…

– Что это еще за писанина?

– Хорошая статья. Я ею доволен.

– А я – нет.

– Почему же, Бюрма? А! Я понимаю…– Он фыркнул: – Вы, как и все. Вы не желаете знать, что это прелестное создание было любовницей Ларпана, который спер картину. Однако, если все могут спокойно игнорировать эту деталь, то для вас дело обстоит иначе. Вы знаете женщину, о которой идет речь. Слушайте, старина, если бы вы вели себя со мной приличнее в ту ночь, когда я у вас спросил о деле Бирикоса, то сейчас я сказал бы вам, что к чему.

– Ладно. Вы рискуете влипнуть с этой вашей статейкой.

Кове махнул рукой:

– Ничего я не влипну. Исключая несколько анекдотов, в которых проводится параллель с Ларпаном, все правда. Я не боюсь…

Он внезапно прервал себя и выругался.

– Черт возьми, Бюрма. Вы, наверно, знаете ее лучше, чем я. Наверняка лучше. Это – шлюха?

– Нет.

– Ну тогда я могу вздохнуть свободно. Есть люди, которые рассказывают вам всякую всячину, подбивают вас напечатать все это, а потом затевают против вас процесс.

– Если я хорошо понимаю, вы написали это…

– …с разрешения заинтересованного лица, да.

– Она сама предложила вам этот материал?

– Я ее видел, но имел дело с одним парнем. С типом, которого я заподозрил в том, что он хочет заработать денег за ее спиной. Но в конце концов это нормально.

– Один тип…

Я описал Мориса Шассара.

– Это он,– подтвердил Кове.

Я назвал имя.

– Да вы знаете все семейство,– сказал Марк Кове.

– Он не прячется,– заметил я вслух, но обращаясь к себе самому.

– А зачем бы ему прятаться?

– Да, действительно… Бесполезно просить у вас более подробную информацию, не так ли?

– Бесполезно,– улыбнулся он.– Наконец-то настала моя очередь послать вас подальше…

– Ваша информация, мне на нее…

– Тем лучше.

– Можно мне воспользоваться телефоном? Таким образом я как-то оправдаю свой визит сюда.

– Валяйте. За телефон не я плачу.

Я снял трубку, набрал номер отеля Трансосеана и попросил соединить меня с Женевьевой. Вскоре на другом конце провода зазвучал женский голос.

– У телефона – Нестор Бюрма.

– Здравствуй, мой дорогой.

– Я хотел бы тебя увидеть.

– Ну, конечно, мой дорогой… (Она заворковала.)

…Я только что пришла сюда, так устала… (она томно засмеялась)…так устала.

– И я тоже устал. Я сейчас буду у тебя.

– До скорого, дорогой. Поцелуй меня!

– Я тебя целую, дорогая.

Я повесил трубку. Поперхнувшись, Марк Кове спросил:

– Как? Что…

– Да, месье,– сказал я.

Его водянистые глаза чуть не вылезли из орбит.

Роже Заваттер выдал звонкое и длинное проклятие, но месье Пьер Корбини не смутился. Он не спеша пропустил очередную порцию выпивки, затем воскликнул:

– Потрясающе! Как вы напали на это?

– Благодаря ошибке. Допущенной другими. Как говорится, правильной ошибке.

– А вот это уже абракадабра,– запротестовал он.– Пару минут тому назад вы изъяснялись понятнее.

Я тоже выпил.

– Тип по имени Бирикос и один неизвестный,– сказал я,– по всей видимости, сообщники нашего дорогого Ларпана, смерть которого должна была вас несколько огорчить, дорогой месье…

– Это я признаю,– сказал Корбини.– Я не знал этого человека, но понял, что его смерть осложнит операцию.

– Итак, этот Бирикос, узнав о моей профессии, которая считается необычной, принял меня за посредника между вором и покупателем. Он попробовал у меня кое-что выпытать, но безуспешно, само собой разумеется. Тогда он вместе со своим приятелем устроил ночью у меня обыск. Сообщник нашел в моих архивах донесение моего агента Заваттера, написанное на листе вашей бумаги для писем с силуэтом очень красивого судна в левом верхнем углу. Этот человек ничего не знал о потенциальном покупателе картины – ни имени, ни профессии, ни как он выглядит, кроме того факта, что у него есть собственная флотилия судов и что он не из Парижа. Донесение исходило от телохранителя. Тогда он сопоставил факты: богач, прибывающий в Париж водным путем как раз в тот момент, когда здесь ждут покупателя, у него имеется телохранитель, поскольку он везет с собой очень крупную сумму денег.

Корбини вставил себе сигару в рот:

– Но как же получилось, что этот человек до сих пор не явился ко мне?

Видимо, он был этим огорчен.

– Потому что вы живете на борту «Подсолнуха», а бумага, на которой написано донесение, была с изображением «Красного цветка». Наш человек наверняка не обладает достаточным уровнем культуры, чтобы использовать все имеющиеся у него данные. Это просто жулик и не более того.

– Но он мог обойти все суда, спрашивая месье Корбини.

– Нет, поскольку Заваттер написал: клиент, не упоминая имени. Вопрос предосторожности. По правилам он не должен был даже пользоваться вашей бумагой…

Заваттер почесал подбородок.

– …но в данном случае я не буду ставить ему в вину эту ошибку.

– А я, я ставлю ему в вину то, что он не написал мое имя заглавными буквами!– завопил Корбини.– Имя, возраст, объем талии, приемные дни. Тогда этот человек был бы уже здесь.

– Это нежелательно,– сказал я.

Он бросил на меня острый взгляд:

– Слушайте, Бюрма. Если у меня есть намерение купить эту картину, то не вы мне помешаете это сделать. Вы не настоящий легавый. Если картина в руках этого человека…

– Картина не находится в руках у этого человека. Я знаю то, что я знаю. У Ларпана были сообщники, но все дело он вел один. Они не знали ни покупателя, ни посредника. У сообщника, оставшегося в живых, нет картины, но у вас, месье Корбини, под рукой есть солидное количество миллионов наличными. Это возбудит его жадность, и, так как на его счету уже есть один труп, он запросто ухлопает вас за эту толстую пачку банкнотов.

По-видимому, Корбини стало не по себе:

– Вы… вы полагаете, что…

– Да.

– К счастью, месье Заваттер тут.

– Месье Заваттер вовсе не обязан охранять вас. Послушайте, дорогой месье, распрощайтесь с мыслями о картине. Поймите меня, ваша жизнь в опасности. Тот тип ищет вас и в конце концов найдет…

Теперь Корбини был предупрежден.

– …Если Заваттера здесь не будет, вы спеклись. Со своей стороны я тоже хочу найти картину. И, возможно, посредник наведет меня на след…

– Посредник так же сбит с толку, как и я,– сказал Корбини,– во всяком случае, был сбит с толку…

– Вы его видели?

– Да.

– Когда?

– Вчера.

– Пале-Рояль, да?

Он не ответил.

– Его имя?

– Это вас не касается, Бюрма.

– Очень хорошо. Заваттер знает эту лавку. Он мне ее покажет. Потому что я забираю моего агента с собой. Пошли, Заваттер, уходим.

– Эй! – воскликнул Корбини.– Не уходите так. А если этот тип…

– Я полагал, что вы ожидаете его прихода?

В его глазах вспыхнул злой огонек:

– Теперь я вижу все это в другом свете. И, с другой стороны, мне претит мысль допустить вас к моему посреднику, потому что с этой стороны забрезжила надежда…

– Со вчерашнего дня?

– Да.

– Какая надежда?

– Судя по всему, надо подождать, и сделка состоится. Посредника успокоили на этот счет. Кажется, смерть Ларпана была досадным фактом, но это ничему не помешает.

– Это меня не удивляет.

– Не знаю уж, что могло бы вас удивить,– вздохнул он.

– Ваш отказ сообщить мне имя вашего посредника.

Побежденный, он пожал плечами:

– Мире. Октав Мире. Это антиквар, торговец орденами и медалями. В Пале-Рояль, как вам уже известно… Галерея Монпансье. Номер…

И больше не артачась, он дал его мне. Я оставил Заваттера на борту последить за событиями и направился на свидание с торгашом.

Тьма. Тьма кромешная. Однако дела пошли вразнос, а я тут валяюсь в темноте. Боль волнами прокатывалась от шеи вдоль позвоночника и доходила до самых пяток. Боже мой! Какая темень. Открой же глаза, сказал я себе. Это мысль. Хорошая мысль. Идея Нестора Бюрмы. Не всем приходят в голову такие идеи. Я открыл глаза. С трудом. Кругом темно. Правда, не совсем. И в этой темноте, которая не совсем, имелся светящийся червячок. Мне не было жарко. Голова у меня горела, но не ноги. Я посмотрел на светящегося червячка и попытался поймать его. Я был покрыт грудой какой-то дряни, которая при моем движении со звоном посыпалась на пол. Внезапно светящийся червячок оказался у меня под носом. Это были мои часы. Семь часов. Утра или вечера? Скорее всего вечера. Я приподнялся на колени и сбросил с себя еще несколько консервных банок. А может быть, это и не были консервные банки. Мне удалось встать на ноги. Все завертелось кругом. Дайте немного света, пожалуйста. Агентство Фиат Люкс просит. Я поискал выключатель, нашел, споткнувшись еще разок о металлический хлам, и повернул его. Быстро схватил свою шляпу, которая валялась неподалеку, и прикрыл ею глаза. Потом посмотрел на свои ноги. Все в порядке. И, наверное, они помогут мне убраться отсюда. Пол был усеян медалями, орденами; целые груды безделушек этого рода. Военный крест, крест Почетного Легиона, крест такой, крест сякой. Все это посыпалось во время отчаянной драки. Деревянный крест. Деревянного креста нет? Жаль. А два деревянных креста? Я перешагнул через Мире, потом через Шассара и пошел посмотреть, нет ли в этой Богом проклятой квартире кухни или чего-нибудь подобного. Кухни я не нашел, но нашел в уголке немного водки. Прополоскал рот. Стало несколько лучше. Выпил все остальное, стало совсем хорошо. Я вернулся в заднюю комнату, прошел в лавку. Потом снова в заднюю комнату. Мире Октав больше уже не будет скупать краденое. Шассару Морису уже не придется блеять о несуществующей любви в постели с похотливыми старухами, подчиняться капризам богатых греков. Каждому по пуле, и куча проблем решена. Из кармана Мире торчало письмо. Я его взял. Обычный конверт. Обычная бумага. Обычный текст.

– Чертов Лёрё! – усмехнулся я.

Я опять принял лежачее положение на кровати. Элен у моего изголовья, одета, при шляпе, готовая уйти с пакетом под мышкой.

– Боже мой!– повторила она в сотый раз.– Итак, этот Лёрё, этот безобидный Лёрё…

– Я расскажу вам потом. А сейчас напомню вам о двух вещах. На этой улице, против помещения Секретариата Изящных Искусств, немного выше, находится здание, в котором Робер Удэн поместил свой театр иллюзионистов. Изящные искусства и фокусы. Это все. Для меня это забавное сочетание. А скажите, из зеркала я вытащил нечто лучшее, чем кролик, не правда ли? Три миллиона, Элен, если Флоримон Фару сдержит свое слово. А если нет, то я сбагрю эту картину Корбини…

Внезапно я вздрогнул. Действительно я немного витал в облаках. Забыл, что пока я заботился о своем здоровье и прочих вещах…

– Корбини… если он еще жив. Сегодня вечером не было новостей от Заваттера?

– Нет.

– Тьфу, черт! Мне надо пошевеливаться.

– Вы сегодня уже достаточно хороши. Примите это успокоительное.

– Потом. Итак, вы все хорошо поняли?

– Да. Я иду к моей матери спрятать эту штуку в шкафу, который она открывает только 36-го числа каждого месяца.

– Отлично. Завтра увидимся.

– А что касается Лёрё…

– Потом. Я расскажу вам потом.

– Нет, это я вам расскажу. Раньше я не сочла нужным поставить вас в известность. Вам было так плохо. Недавно Ребуль звонил в контору. Но не для того, чтобы сообщить, что все идет нормально. Он звонил, чтобы сообщить вам, что сегодня после полудня Лёрё удрал из госпиталя.

Я посмотрел на себя в зеркало гостиной, пробитое пулей. Нестор Бюрма, детектив-таран. Посеревшее лицо, дикая щетина, расхристанный вид. Почти один. Все они отвалили. Слуги и администрация отеля, Флоримон Фару и его команда. Я выдал комиссару несколько общих объяснений, отложив полный пакет на более поздний срок. Закон забрал бандита, страдающего от свинцовых колик. По всей вероятности, он отдаст концы в карете скорой помощи. Он так же нетранспортабелен, как и Женевьева, но его не избавили от мучительной поездки. Бандит есть бандит. Женевьеву не в чем было упрекнуть. Ей оказывали первую помощь в ее комнате с большой осторожностью. В ожидании… трое в белых халатах. Эскулап, сиделки. Славные ребята, которым лучше бы пойти спать – впереди ведь только красный свет. Нестор Бюрма, детектив-таран. Стоя перед зеркалом гостиной. Расхристанный вид, вкус горечи во рту.

Телефон оторвал меня от этих мрачных мыслей. Фару. Он сказал:

– Этот Ларпан был потрясающим типом.

– Был?

– Он умер. Как и предполагалось. Черт возьми. С вами шутки плохи. Никому не посоветую трогать вашу бабу, право слово! Вернемся к Ларпану. Существует тайна касательно смерти Бирикоса, потому что наш Ларпан в ту ночь, когда Бирикос умер, был в больнице, но тем не менее… Знаете, мы нашли у него в кармане пистолет, из которого сегодня не стреляли. Так вот, старина, из этой пушки убили Бирикоса и еще двух типов сегодня вечером в Пале-Рояль, не знаю, в курсе вы или нет…

– Нет.

– Этих двоих пустил в расход Ларпан. Его уже не было в больнице в тот момент, когда имело место это двойное преступление. Речь идет об антикваре Мире и об одном молодом человеке с неопределенными занятиями – Шассаре. Этот Ларпан был настоящей машиной смерти.

– Можно сказать так. Послушайте, не хочу давать слишком много объяснений – я вымотан, но этот Шассар надоедал Женевьеве, и именно он в личных целях подбил ее опубликовать ту самую статью в «Крепю».

– Что -то не очень красивое? Теперь по поводу мадемуазель Левассёр. Я думаю, что мы ошиблись по всем пунктам на ее счет с самого начала… Гм… Вопреки ее мужественному поведению сегодня она скорее просто легкомысленная женщина, чем что-либо другое. Так ведь?

– Да. Легкомысленная женщина.

– Как она себя чувствует?

– Как может себя чувствовать человек, нафаршированный свинцом?

– Да. Ладно, привет, Бюрма.

– Привет, Фару.

Я положил трубку. Легкомысленная женщина!

Прошел в соседнюю комнату. У постели ночник оставлял лицо Женевьевы в темноте. Одна из сиделок тихо подошла ко мне:

– Вы хотите поговорить с ней, месье?

– Это возможно?

– Все возможно.

Я подошел к постели. Она догадалась, что я возле нее. Открыла свои огромные глаза на прекрасном лице, в котором не было ни кровинки. Жалкая улыбка пробежала по ее губам. Я взял ее за руку.

– Только что мне звонил комиссар Фару. Мире и Шассара убил Ларпан.

– Я не заслужила этого,– прошептала она.

Ничего не говоря, я сжал ее руку.

– И все потому, что я боялась постареть,– сказала она еще.

– Да, Женевьева.

Я вернулся в гостиную, закрыл за собой дверь. Погасил свет и открыл окна. Резкий холод хорошо подействовал на меня. День никак не наступал. Я набил трубку и стоял, не раскуривая ее.

Легкомысленная женщина! Невинная легкомысленная женщина!

Когда Ларпан под именем Лёрё вышел из гостиницы на улицу Валуа, кто ждал его в машине типа кабриолет, в который я чуть было не врезался? Женевьева. Этот кабриолет должен был отвезти его во временное, но надежное убежище. Женевьева, которая без колебаний выдала относительную тайну их связи, чтобы потом легко опознать тело Лёрё, которого считали Ларпаном. Тем более что она была участницей сделки. Сообщницей. Она должна была скрыться вместе с Ларпаном и сокровищем. То, что произошло совсем недавно, доказывало, что Ларпан, вероятно, не сдержал слова, но в самом начале договор имел место. Женевьева чувствовала, что стареет, она хотела иметь очень много денег, и быстро, словно деньги могли прогнать старость. Бред в обоих случаях. Поскольку она присутствовала при том наезде, ей нетрудно было узнать, в какую больницу отвезли Ларпана, и она сумела нанести ему визит рано утром на следующий день. Ребуль ничего не узнал, так как вступил на дежурство позже. Можно предположить, что во время этого свидания Ларпан посоветовал молодой женщине отправить письмо посреднику Мире и попросить того подождать. Это письмо она неумело напечатала сама на какой-то машинке с большим количеством опечаток и сломала себе ноготь. Он посоветовал ей также, опасаясь меня, произвести разведку любым способом, даже самым старым и самым известным, но тем не менее наиболее эффективным. Она не ведала, где находится картина, поскольку Ларпан ревниво хранил свои секреты, но она знала сообщников, которые, в свою очередь, не были знакомы с посредником, а Женевьева оказалась осведомленной о роли Мире. Она не находила предлога вступить со мной в контакт, но пришел Шассар и дал ей его. Он же воображал, что я являюсь посредником. И в мою честь была организована мизансцена «назойливого приставалы». Но тут возникло непредвиденное. Новое, сильное, необоримое чувство, которое я испытал, получило молниеносный отклик у Женевьевы, однако не прогнало ее неистовое желание заполучить миллионы как средство против морщин. Заманивая меня в любовную ловушку, чтобы проникнуть в мои намерения, она очень быстро от этого отказалась. Мы оба попали в любовную западню. Тогда была пущена в ход запасная комбинация, придуманная Шассаром на случай провала операции «Самсон и Далила»[7]. Сенсационная статья! К этому моменту Женевьева сделала выбор. Так как Ларпана окончательно предали забвению, она думала только о том, как бы завладеть богатством, которое принесет ей неизвестный покупатель. Может, статья в «Крепюскюль» привлечет этого человека. Они не стали обращаться к Мире: Шассар – потому что не знал о его существовании; Женевьева – потому что она не видела теперь в этом пользы. В случае, если бы статья Марка Кове не принесла плодов, никогда не поздно подключить к делу Мире. Как раз в этот самый момент у Мире появилась необходимость встретиться с Женевьевой, бывшей любовницей покойного, чтобы получить какие-нибудь сведения. Мире встретил ее случайно в «Сверчке» (Мире был тем самым красивым стариком серьезного вида у бара), и он назначил ей свидание на следующий день у него, без сомнения, для того, чтобы рассказать о визите Корбини. Женевьева пошла туда, сопровождаемая Шассаром, который следил за тем, чтобы его не надули. И там из моего разговора с антикваром они узнали имя и адрес покупателя. Она меня оглушила – я почувствовал ее духи,– но оставила мне жизнь. Мне больше повезло, чем Шассару и Мире, нежелательным свидетелям… Убитые из-за этого… а может быть, по другим причинам, которых я никогда не узнаю. Нет, она не могла меня убить. Так же, как и я не смог бы ее убить сам. Я спросил себя, приходила ли она на борт «Подсолнуха», получив сведения о Корбини? Если она туда и ходила, то впустую. Ларпан, изолированный в больнице, пришел в отель поинтересоваться, как обстоят дела, не из ревности – в этот момент он не ревновал,– но потому, что чувствовал своим волчьим нюхом, прочтя статью в «Крепюскюль», что она пытается его обставить… А увидя, что она вооружена, из предосторожности отбирает у нее пистолет, тот самый, из которого она стреляла в Пале-Рояле и который теперь служил обвинением Ларпана в этих убийствах.

Небо Парижа медленно бледнело.

Женевьева умирала в соседней комнате. Никто никогда не узнает ничего о ее делах. Не будет никаких выступлений Бюрмы о Женевьеве. Пусть все эти преступления лягут на Ларпана. Репутация элегантной манекенщицы с Вандомской площади не будет запятнана. Оплачут великолепное создание, очаровательное тело которого пробили пули международного преступника в золоченом интерьере роскошного отеля. Но никто не скажет того, что знаю я. Она закрыла этим очаровательным телом, душистым, теплым и нежным детектива-трудягу, всегда на мели и воняющего трубкой. Но кто знает? Может, и я был таким же, как она. Сейчас я чувствовал себя усталым и разбитым, а она умирала в соседней комнате…

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел сиделку. Я ничего не сказал. Женщина в белом тоже ничего не сказала. Но у нее были глаза. И этого достаточно. Я отвернулся, вышел на балкон и посмотрел, как в небе Парижа рождается заря.

Солнце вставало из-за Лувра.

Луи Счастливый (Здесь и далее примеч. перев.).

Речь идет о «старых» франках, поскольку действие романа происходит в 1954 г.

Центральная городская больница в Париже.

«Маларме» по-французски означает «плохо вооруженный».

Мадам Софи Стамбат, сейчас уже покойная, держала один из последних литературных салонов на набережной Межисери. У нее в салоне в течение нескольких лет присуждалась Популистская премия.

Так парижане называют здание, в котором находится криминальная полиция.

Самсон – библейский герой, обладавший необыкновенной силой, заключенной в его волосах, был предательски острижен во время сна своей любовницей Далилой.