Моя колымага была в ремонте, и я поехал в метро.

Можно было бы попытаться поймать такси, но до рождественских чудес оставалось еще полтора месяца. В воздухе висела какая-то гнусная морось, а как только с неба начинает капать, тачки исчезают напрочь. Наверно, сырость на них так действует. Другого объяснения я просто не нахожу. А если случайно и удастся схватить такси, оказывается, оно едет совсем не в ту сторону, куда тебе нужно. Объяснений этому феномену у меня нет, но у таксистов их целая куча, и все – одно другого убедительней.

Поэтому я поехал в метро.

Я так толком и не знал, кто же вызвал меня в больницу Сальпетриер. Но в это малоприятное заведение я ехал, если можно так выразиться, по вызову.

С двенадцатичасовой почтой я получил у себя в бюро на улице Пти-Шан письмо – достаточно странное, чтобы возбудить любопытство.

Письмо это я читал и перечитывал, а в вагоне первого класса, который вез меня по линии «Церковь Пантен» – «Площадь Италии» к месту, так сказать, назначения, перечел еще раз.

Оно гласило:

Я пожал ему руку и усмехнулся:

– Ваше счастье, что я не служу в полиции. Иначе я стукнул бы вашему начальству. Что означает этот ваш словарь? Вы что, вступили в ячейку компартии?

Он ответил мне тоже с усмешкой:

– Это вам я должен задать такой вопрос.

– Да нет, я не коммунист.

– Вы были анархистом. А может быть, до сих пор остаетесь им. Для меня это один черт.

– Давненько я уже не бросал бомб,– вздохнул я.

– Проклятый анарх! – хохотнул инспектор.

Похоже, он вовсю веселился.

– Черт побери, мистер Маккарти[5]! Вам, случайно, не доводилось слышать о Жорже Клемансо[6]? – осведомился я.

– О Тигре?

– Да, о Тигре. Или, если угодно, о Первом Легавом Франции, как он сам себя называл. Так вот, чтобы вы отстали от меня, я повторю вам то, что однажды Тигр то ли сказал, то ли написал, цитирую по памяти: «Тот, кто в шестнадцать лет не был анархистом,– глупец».

– Да? Тигр действительно так сказал?

– Да, старина. А вы не знали этого?

– Нет, откуда же.

Он вздохнул:

– Тигр! – и машинально бросил взгляд в сторону Ботанического сада.

Затем обернулся ко мне и заметил:

– Ваша цитата мне кажется неполной. Разве он не добавил: «Но вдвойне глупец тот, кто остается анархистом в сорок лет», или что-то в этом роде?

– Совершенно верно. Что-то в этом роде он добавил.

– И каков же вывод?

Я улыбнулся.

Среди изречений Клемансо можно выбирать. Мой выбор не так уж плох.

Он тоже улыбнулся.

– Но вы-то отнюдь не глупец.

Я пожал плечами.

– Спасибо, я это знаю. Но судя по вашему поведению, вы жаждете доказать мне обратное.

Медсестра, чтобы напомнить нам о себе, кашлянула.

Инспектор тоже кашлянул.

Этот парень был прямо-таки ходячее эхо. Я усмехнулся, он усмехнулся; я улыбнулся, он улыбнулся; я вздохнул, он вздохнул; теперь эта достойнейшая женщина кашлянула, и он тут же повторил ее. Интересно, а если бы я сейчас полез на дерево…

– М-да… Благодарю вас, сударыня. Вы можете быть свободны.

Она попрощалась с нами коротким кивком и отвалила.

– Ну вот,– пробурчал Фабр, глядя ей вслед,– из-за вас она примет нас за чокнутых.

– Из-за вас тоже,– заметил я.– Признайтесь, мы с вами достойная парочка. Да и плевать ей на это. Она к таким привыкла. Когда-то здесь других и не держали. Только сдвинутых. Если мы предстанем перед судом присяжных, она с чистой совестью сможет дать показания о нашей умственной неполноценности. А это всегда большое преимущество. Ну а теперь, когда мы вволю попаясничали, может, снова станем серьезными? В чем дело?

– Поди ж ты! После Клемансо Фош[7], да?

– Поздравляю. Вы начитанны. Вас на фу-фу не возьмешь.

– Хватит,– отрезал он.– Не стоит снова начинать изгаляться. Вы пришли повидать Абеля Бенуа?

Да. И если я правильно понимаю, вы, так сказать, на это рассчитывали?

– Более или менее. Идемте.

Он взял меня под руку и повел к небольшому кирпичному зданию.

Ну. кто расколется первым? поинтересовался я.– Судя по вашему жизнерадостному поведению, дело, вероятно, достаточно сложное, но не слишком серьезное. Если, конечно, не принимать во внимание того, кто умер.

– Да нет, и не серьезное, и не сложное,– ответил инспектор Фабр.– По крайней мере сейчас. Вы никому не разболтаете то, что я вам скажу? Сейчас вы являетесь свидетелем, как я трачу деньги налогоплательщиков на ерунду. Я развлекаюсь. Но один раз не в счет. Я тут провожу проверку, которую совершенно спокойно мог бы ировести любой рядовой полицейский из комиссариата квартала, но… Господи, не знаю, что себе думают нынешние убийцы, но поверьте мне, это просто лодыри и бездельники. Если они и дальше будут продолжать в том же духе, мы все в управлении станем безработными. Вот мы и проводим время, как умеем. Мы же должны оправдывать наше жалованье и потому влезаем Бог знает во что, занимаемся делом о простом грабеже. Произошел грабеж. Элементарнейший грабеж. Нет, конечно, подвергшийся нападению был ранен, но все равно это элементарный грабеж. И даже то, что вы знаете жертву, ничуть не усложнит дело. Но то, что вы ее знаете, очень позабавило нас с комиссаром Фару.

– И это подвигнуло вас познакомиться с этим делом поближе. И устроить около жмурика мышеловку, да?

– Нормальная рутина, старина. Можете мне верить или нет, но я тут совершенно случайно. Тем не менее я очень рад нашей встрече. Ведь в жизни так мало поводов посмеяться.

– Есть и еще один, куда уморительней. Я не знаю этого Абеля Бенуа.

– А почему же вы тогда заинтересовались им?

– Он написал мне и попросил прийти к нему. Но я его не знал.

– А он вас знал.

– Возможно.

– Да нет, точно. Иначе он не написал бы вам. А потом, он очень внимательно следил за вашей профессиональной деятельностью.

– Да ну?

– Мы обнаружили у него целую пачку вырезок, где вы упоминаетесь, и старые газеты, в которых рассказывается о проведенных вами расследованиях.

– Вот как?

– Да.

– Это ничего не значит. У меня имеется богатейшая документация, касающаяся Мэрилин Монро. Со спины, анфас, в профиль, в бассейне, и тем не менее…

– Он вам писал,– не дал мне докончить Фабр.

– А откуда вам известно, может, я тоже писал Мэрилин? Ну ладно, пусть мы знакомы. Я не собираюсь опровергать покойного. Но когда и где мы познакомились? Хотя… Погодите! Он был анарх, да? И бывал в тех местах, где собирались анархисты, когда там бывал и я, то есть в пору, как выражаются иные, моей безумной юности?

– В точку попали. Когда хотите, вы соображаете очень быстро. Письмо у вас с собой?

– Я оставил его в бюро,– соврал я.

– И что он там пишет?

– Да, в сущности, ничего,– продолжал я врать.– Обращается ко мне «дорогой товарищ», пишет, что хоть я и легавый, но он хотел бы встретиться со мной, и сообщает, как тут его найти. Я имею в виду, в больнице, а не в морге.

– Понятно… Гм… Видно, от возраста у него произошел небольшой сдвиг по фазе. От возраста и от ран.

– Он был стар?

– Ну, молодым его не назовешь. Шестьдесят один год. В этом возрасте у человека сил становится меньше. Нападение, которому он подвергся, заставило его пойти на сделку с принципами. Он захотел отомстить нападавшим, а их он, надо думать, знал, но вместо того, чтобы назвать их нам, настоящим полицейским, решил договориться с вами, чтобы вы их покарали. Примерно так все это мне представляется. А вам?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Я совершенно не в курсе.

– Ну хорошо. Вы хотите взглянуть на него?

– Еще бы! А зачем же я здесь? Сейчас пользы от этого, конечно, не будет, но тем не менее… Я терпеть не могу фамилий без лиц. А иначе, если честно, я и с места не сдвинулся бы и не доставил бы вам такого удовольствия. Абель Бенуа…– Я скривился и потряс головой.– Нет, это имя мне ничего не говорит.

– Абель Бенуа – не единственное его имя.

После этого сообщения, которое отнюдь не стало для меня озарением, потому что я уже давно предполагал что-нибудь в этом роде, мы вступили в морг. Служитель в серой блузе, охраняющий это мрачное местечко, втихаря курил в дальнем углу дежурки; завидев нас, он с виртуозностью, свидетельствующей, что упражнения подобного рода для него не в новинку, живо спрятал окурок и состроил вполне безучастную физиономию.

– Нам нужен восемнадцатый номер,– жизнерадостно объявил Фабр.

Этот Бенуа меняет номера как перчатки. Ничего, скоро он обретет покой… если только судьба не выкинет с ним еще какой-нибудь номер.

Служитель молча сделал нам знак следовать за ним и провел в не слишком-то большое помещение в полуподвале, где с потолка свисали на никелированных трубках лампы. Он неторопливо открыл холодильный шкаф и выкатил оттуда каталку, на которой лежал накрытый простыней продолговатый предмет. Одно из колесиков, катясь по бетонному полу, скрипело. Я почему-то подумал, что до сих пор такой скрип я слышал только у детских колясок. Ну что ж, на одном конце детская коляска, на другом каталка в морге, и цикл завершен. Молчаливый служитель, не дожидаясь, когда я доведу до конца эти свои высокомудрые философские раздумья, установил стол под лампой, зажег свет, глянул на нас, убедился, что мы настроились на кино, и экономным, профессиональным, точным движением откинул край простыни, открыв голову покойного. Опасаясь, как бы он не приоткрыл больше, чем нужно, инспектор положил ладонь на его руку и придержал ее.

– Я знаю свое дело, месье! – возмутился служитель.

– А я свое,– отрезал Фабр.

Ну, и я знал свое не хуже. Инспектор вовсе не собирался щадить мои нервы, просто он хотел, чтобы ничего, кроме лица покойника, я не увидел. Видимо, на этой мертвой груди было что-то, чего он пока не желал мне демонстрировать. Вероятней всего, татуировка, которая слишком быстро навела бы меня на след. Эти фараоны иногда любят все усложнять.

Мертвец, лет около шестидесяти, если судить по виду, был лысый, с седыми усами под маршала Петена; нос у него был с горбинкой и чуточку кривой. Его восковое, застывшее и такое нынче суровое лицо, вероятно, при жизни было, несмотря на корявый шнобель, довольно приятным. Особенно лет двадцать или тридцать назад.

– Ну так что же, Нестор Бюрма? – поинтересовался инспектор.

Ничего определенного я сказать не мог.

Когда я его знал, если только вообще знал, у него явно было меньше волос на губе и больше на черепе. Вы, наверно, знаете, что анархи любили ходить с лохматыми гривами? И потом, надо думать, вид у него был пожизнерадостней.

Да, наверное, как у всякого. Но сейчас он и впрямь выглядит страшно недовольным.

– Может, он не любит холода,– высказал я предположение.

Мы оба задумались.

Я первым нарушил молчание:

Думаю, можно закругляться. Я его никогда не видел. Хотя…

– Хотя что?

– Не знаю… Но этот его руль…

Да, его нос, не являвший собой образчик классической красоты, чем-то смущал меня.

– Этот его руль…– задумчиво протянул я.

Я ждал, что инспектор помянет нос Клеопатры. Но он промолчал. Нет, пожалуй, он не так начитан, как я думал.

– Гм…

Я склонился над трупом, потом присел на корточки и стал рассматривать его лицо в профиль. Затем встал, обошел стол и принялся изучать его профиль с другой стороны. Покончив с этим, я, нахмурив брови, вернулся к инспектору Фабру. Он поинтересовался:

– Вы что, хотели нагнать на него страху?

– Да, но не получилось… Вы заметили? У него два профиля.

Инспектор воскликнул:

– Потрясающее открытие! Слушайте, Нестор Бюрма, не надо издеваться надо мной. Разумеется, у него два профиля. А как же иначе? Правый и левый, как у всех людей.

– Да нет, не как у всех. А все из-за этого его клюва. Лицо у него меняется в зависимости от того, с какой стороны смотришь. Это большое удобство, когда нужно ускользнуть от легавых, которые тебя преследуют.

– Ну-ну. Ладно, отставим шутки в сторону. Вы знали кого-нибудь, у кого была такая особенность?

– Да вот думаю… Что-то маячит в голове… Но в любом случае имя Абель Бенуа мне ни о чем не говорит. Однако, если я не ослышался, у него были и другие фамилии, не так ли? Может быть, по одной на каждый профиль? Если вы мне их скажете, это мне, безусловно, поможет.

– Ленантэ,– бросил инспектор.

– Ленантэ? Он что, из Нанта?[8]

– Он родился в Нанте. Однако Ленантэ – вовсе не кличка, как можно было бы подумать, а подлинная его фамилия. Альбер Ленантэ. Забавно, но так оно и есть.

Я буквально подскочил.

– Господи! Ленантэ? Альбер Ленантэ? Ну конечно же, я знал его!

– Кто бы мог подумать!

– Слушайте, инспектор, давайте выясним, чего вы от меня хотите? Когда я говорил вам, что не знаю его, вы держались другого мнения, а теперь, когда я признал в нем старого знакомого…

А впрочем, чего это я разошелся? Что толку спорить? У меня не было ни малейшего желания ввязываться с ним в дискуссию. Этот покойник, который лежал перед нами, теперь стал не просто покойником, как все прочие. Меня внезапно охватило сильное волнение, и я не сумел его побороть.

Давний знакомый. Да, давний, это именно то слово,– продолжил я чуть тише, как бы разговаривая сам с собой.– Лет двадцать пять, а то и тридцать прошло с тех пор, как я потерял его из виду. Ничего удивительного, что я сразу не признал его. За это время он изрядно изменился. Утратил гриву и отпустил усы, прекрасные седые усы…

– И только клюв у него остался прежний,– заметил инспектор.– Видно, он был доволен своим носом. Любой хирург-косметолог запросто, двумя ударами своей разливательной ложки выправил бы его.

– Думаю, он не считал себя ни Мартиной Кароль, ни Жюльет Греко[9]. Он был оригинал.

– М-да… Расскажите-ка мне о нем. Он умер, и теперь это ему не сможет повредить.

– Ну, что я вам могу рассказать. Славный парень, хороший товарищ. Он был сапожник, и, хотя работал он нерегулярно, из-за профессии его прозвали Сапог. И еще, тоже из-за профессии, звали Лиабёф[10], хотя он в жизни не прикончил ни одной живой души ни из ваших коллег, ни из простых граждан.

– Да, действительно, у него были эти клички, и они фигурируют в его досье. Итак, никакой ошибки быть не может?

Прежде чем ответить, я снова вгляделся в строгое, застывшее от прикосновения Курносой лицо. Это продолжалось долго. Я мысленно убрал усы, мысленно же добавил непокорные русые волосы, анархистскую гриву. И они, и нос – все сходилось.

– Никакой,– сказал я.

– Благодарю.

Я пожал плечами.

– Неужто мои показания так важны? Вам недостаточно было для опознания отпечатков пальцев? Прошу прощения, но тут как бюрократ вы несколько хватили лишку. А там…– я указал пальцем на закрытую простыней грудь,– там что, нет татуировки? Она сразу же навела бы меня на след, но это, надо понимать, было бы слишком просто. Так, что ли?

– Да не злитесь вы,– бросил инспектор.

А вы не ломайте комедию. Вы что, хотели меня испытать?

– Это было бы не так уж плохо.

– Послушайте, от вашего таинственного вида мне блевать хочется. Да, я считаю, что вы зря транжирите деньги налогоплательщиков…

Фабр, словно не слыша моего заявления, сказал: Вернемся к татуировке. Вы помните, как она выглядела?

– К татуировкам. Во множественном числе. На руке – монета, а на груди надпись: «Ни Бога, ни Хозяина».

– Точно,– подтвердил инспектор и произнес улыбнувшись: – Монета…

Он взял за краешек простыню, прикрывавшую покойника до подбородка, и откинул ее до пояса, открыв на груди блекло-синюю подрывную надпись. «Б» в слове «Бога» стало почти неразличимо. Ножевая рана убрала эту букву куда лучше, чем это сделал бы даже профессиональный косметолог-детатуировщик. Второй глубокий шрам подчеркнул слово «Хозяина». На бицепсе правой руки красовалась монета с изображением Сеятельницы.

Ни Бога, ни Хозяина,– хмыкнул инспектор.– Не слишком оригинально для анарха.

– Да вообще это было глупо,– заметил я.– Помню, я хоть и был моложе его – а в ту пору я был совсем еще сопляк,– но сказал ему, что он зря это сделал.

– Вам не нравится этот лозунг? А я-то думал…

– Мне не нравились и по сю пору не нравятся татуировки. Не зря ведь они на жаргоне называются наколками. Только кретин может сделать татуировку. По ней легко наколоть человека.

– Их делали даже короли.

– И что из того? И потом, королям не надо было думать о завтрашнем дне. Они могли позволить себе любые прихоти. А вот… Понимаете, инспектор, он не был святым, по крайней мере не походил на святых, которых чтут у нас.

Я накрыл труп простыней почти до самой лысины. Служитель в сером халате четким, привычным движением, но при этом чуть ли не по-матерински довершил то, что не доделал я.

– Ленантэ,– продолжал я,– хоть и не вполне разделял взгляды нелегалов-экспроприаторов, тем не менее не был их противником. До того как я с ним познакомился, он был замешан в деле об изготовлении фальшивых денег. Поэтому-то я недавно и упомянул про отпечатки пальцев. Короче говоря, он имел срок. В точку попал, если воспользоваться вашим выражением?

– В точку. Он получил за это два года.

– Когда я познакомился с ним, он вел себя тихо и, повторяю еще раз, в открытую не высказывал противозаконных взглядов. Он не собирался никого агитировать, но чувствовалось, что рано или поздно он опять ступит на ту же дорожку. А я тогда считал, что человек, решивший вступить в открытую борьбу с обществом, не должен зазря привлекать к себе внимание. Способов идентификации рецидивистов хватало уже и тогда. Ни к чему давать легавым дополнительные.

Служитель широко раскрыл глаза. Инспектор хохотнул:

– Подумать только! Вы оказались мудрым советчиком, хотя и были молоды.

Я тоже хохотнул. Настал мой черед изобразить из себя эхо.

– Это качество я сохранил до сих пор.

– Прекрасно. И где же вы познакомились с этим врагом законности?

– Неподалеку отсюда. Вам не кажется это забавным? За тридцать лет он не слишком далеко ушел. Я познакомился с ним в «Приюте вегеталианцев» на улице Тольбиак.

– …рианцев.

– Что?

– Вегетарианцев.

– Нет, старина. Интересно, чему вас только в школе учили? Именно вегеталианцев. Вегетарианцам нельзя есть мясо, но разрешаются яйца и всякое молочное. Вегеталианцы же жрут, верней, жрали – я говорю о тех, кого я знал тогда, а существуют или нет они сейчас, мне неизвестно,– только растительную пищу, правда, для вкуса приправляли ее капелькой масла. Но эти были еще не самые крайние. Имелся там один, который считал, что единственный правильный способ есть траву – это щипать ее на лугу, стоя на четвереньках.

– Серьезно? Какие люди!

– Да, забавный народец. Я прожил жизнь среди феноменов. И скопил в памяти неплохую коллекцию.

Фабр указал пальцем на труп.

– Ну а Ленантэ? Мы знаем, что он не курил, не пил и не ел мяса. Он тоже был сдвинутый на этом пункте?

– Нет. То есть, на ваш взгляд, он тоже, наверно, был сдвинутый, но в другом смысле. Хотите одну историю про него? Одно время он был почти клошаром. Да верней сказать, настоящим клошаром. Жил неизвестно с чего.

– Клянчил в лавках?

– Может, и нет. Разве что заглядывал в самые мелкие лавчонки, потому что ел тогда он не каждый день. Но в ту пору он был казначеем одной небольшой организации. Выбрали его на этот пост до того, как он стал бродяжничать.

– Ясно. Денежки он промотал?

– Как раз нет. В кассе было не то сто пятьдесят, не то двести франков. Дело происходило в двадцать восьмом году, так что сумма была неплохая. Ребята уже распрощались с деньгами, даже говорить о них не хотели, решив, как и вы, что он им уже приделал ноги. Оказывается, ничего подобного. Случалось, он два дня не имел во рту маковой росинки, но эти деньги сохранил, пальцем их не коснулся. Потому как эти башли принадлежали товарищам, организации. Вот какой человек был Альбер Ленантэ, когда я его знал.

– Короче, честный преступник,– иронически усмехнулся инспектор.

– В каждом человеке намешано всякого, каковы бы ни были его политические, философские или религиозные убеждения. Не бывает людей стопроцентно хороших или стопроцентно плохих. Уж вы-то как фараон должны бы знать это лучше, чем кто другой.

– А я считаю, что он сдвинутый.

– Потому что он однажды сумел доказать свою исключительную честность?

– Сдвинутый! – повторил инспектор.– Да, вы правы. Вы всегда знались, да и сейчас тоже знаетесь, только со сдвинутыми.

– Старина, а ведь это не слишком вежливо по отношению к вашему шефу и моему другу комиссару Флоримону Фару.

– Это не мне ли тут, случайно, перемывают косточки?– раздался насмешливый голос.

Я обернулся. Передо мною стоял с дружески протянутой рукой шеф отдела по расследованию убийств; мы даже не слышали, как он вошел. Я обменялся с ним рукопожатием и присвистнул.

– Так, говорите, элементарный грабеж? Теперь, значит, вы занимаетесь элементарными грабежами? Или вы тоже попусту растрачиваете денежки налогоплательщиков?

– Что-то в этом роде,– улыбнулся комиссар.– Ну а кроме того, если жертвой нападения оказывается кто-то из ваших знакомых, на дело нужно обращать особое внимание. Когда медсестра десятой палаты сообщила Фабру, что какой-то тип с трубкой в виде бычьей головы, которую он ни за что не желает вынуть изо рта, хочет повидаться с Абелем Бенуа, Фабр тотчас же позвонил мне. Тут даже вопроса о фамилии не возникало. Людей, которые безостановочно дымят трубкой в виде бычьей головы, не так уж много. А потом, он,– Фару кивнул на накрытый простыней труп,– интересовался Нестором Бюрма. Я приказал Фабру присоединиться к вам, а теперь вот сам приехал узнать, как прошла встреча.

Он повернулся к подчиненному и вопросительно взглянул на него.

– Не думаю, патрон, чтобы на этот раз у нас с ним были сложности,– доложил Фабр.– Покойника он опознал не сразу, но это объясняется просто…

– В последний раз я видел его в году, наверное, двадцать восьмом,– врезался я в разговор.

–…но когда опознал,– продолжил инспектор,– то спокойно выложил все, что знал о нем. Я все время наблюдал за ним и не думаю, что он ломает комедию.

– Я тоже не думаю,– сказал Фару. Очень благородно с его стороны.– Но любое дело, к которому причастен этот чертов частный сыщик, даже если он причастен к нему случайно, я предпочитаю рассматривать с особой тщательностью. Итак,– он обратил на меня взгляд серых глаз,– вы говорите, что последний раз встречались с Ленантэ в тысяча девятьсот двадцать восьмом году?

– В двадцать восьмом или в двадцать девятом.

– А впоследствии?

– А впоследствии не встречались.

– Тогда почему же вы пришли повидать его? Вы узнали о том, что произошло с ним, из газет?

– А что, газеты сообщили об этом происшествии?

– Не знаю, но вполне возможно. Сообщение на три строчки в колонке о нападениях, совершенных арабами. Их теперь хватает.

– Нет, в газетах я ничего не видел.

– Ленантэ написал ему,– объяснил инспектор.

– Ах вот как?

Я рассказал про письмо. Фару попросил взглянуть на него. Я выдал ему ту же сказочку, что и его подчиненному.

– Это все прекрасно,– продолжил я,– но, может, вы расскажете мне хотя бы в общих чертах, в чем тут дело? Это вовсе не значит, что я хочу помочь вам в исполнении ваших профессиональных обязанностей, просто… Мне единственно известно, что этому человеку, которого я не видел лет тридцать, были нанесены ножевые ранения, и нанесены они были, если я правильно понял вас, арабами,– Фару утвердительно кивнул,– и что он захотел увидеться со мной, не знаю, на какой предмет, и еще что у него дома имеются вырезки из газет и журналов, где рассказывается о моих расследованиях. Больше вы ничего не можете мне сказать?

– Можем,– объявил комиссар.– Поскольку, дражайший мой Нестор Бюрма, этот случай не из тех, на котором вы сможете сделать себе рекламу, воспользовавшись откровенностью плохо оплачиваемых полицейских, я позволю себе сыграть щедрого принца. Хотя когда имеешь дело с вами, нельзя быть ни в чем уверенным. Из-за этого письма все может повернуться по-другому. Ладно, поглядим. Как бы там ни было, я не вижу ничего худого, ежели мы вам выложим немножко из того, что знаем. Может, у вас родится какая-нибудь мыслишка или вы подкинете совет, который нам поможет…– Он нахмурил густые брови.– Заметьте, я очень не хотел бы этого, потому что одному дьяволу известно, куда это нас заведет, и тем не менее я обязан все принимать во внимание.

– Я слушаю.

Комиссар осмотрелся.

– А не переменить ли нам обстановку? – предложил он.– Вам не надоело в морге? А то мы здесь прямо как вампиры. Фабр, у нас тут остались какие-нибудь дела?

– Никаких, патрон.

– Тогда поехали в какое-нибудь местечко повеселей.

– Вы полагаете, в вашем заведении веселей?– усмехнулся я.

– А кто вам говорит про префектуру полиции? Поедем в бистро.

– Это мне больше нравится. Не так официально. А потом, по правде сказать, мне нужно заглотнуть аперитив, чтобы привести чувства в равновесие.

Фару расхохотался. Он широким жестом указал на труп Альбера Ленантэ, и служитель в сером халате, поняв, что сеанс закончен, закатил его в холодильник под скрипучий аккомпанемент колесика, тоже жаждущего, но только масла.

– Забавный способ почтить память вашего друга-трезвенника, Бюрма.

Я пожал плечами.

– Ничего, он отличался терпимостью.

Большое окно, через которое в ночлежку проникал свет, придавало этому помещению вид мастерской художника. Это впечатление еще усиливали наряды некоторых завсегдатаев заведения: бархатные блузы и брюки, широкополые шляпы и галстуки бантом. То была обитель анархов с ограниченными средствами и «экономических бунтарей», живущих на более или менее законные доходы.

Верхняя часть окна оставалась прозрачной, зато нижняя была закрашена белой клеевой краской, так что стекло до половины казалось как бы матовым. Стыдливость, но главным образом предписания полиции не позволяли здешним обитателям выставлять свою полную либо частичную наготу на обозрение мирных, добродетельных обывателей, проживающих по другую сторону улицы Тольбиак в буржуазном доме архитектуры модерн.

И все-таки кто-то, видимо страдающий острой клаустрофобией, трудолюбиво проскоблил ножом молочную краску со стекла на кусочке, вполне достаточном, чтобы можно было, как в тумане, увидеть, что делается на улице.

Правда, открывавшийся вид был не из самых притягательных. Паренек, прилипший лицом к стеклу, не отдавал себе отчета, что вряд ли стоило только ради того, чтобы полюбоваться столь унылым пейзажем, так стараться, притом с риском вызвать гнев руководителей приюта, теософов-пуритан, и в результате оказаться вышвырнутым за дверь этой обители, где за пятнадцать франков в неделю можно было наспаться вдоволь.

У худосочных акаций, видимых сквозь процарапанный квадратик, тощие ветви гнулись под порывами снежного ветра, а ухабистый тротуар на всем обозримом протяжении был покрыт тонким слоем скользкой грязи.

Вид был мрачный, угнетающий, но паренек тем не менее чуть ли не с жадностью вглядывался в него.

К нему подошел черноволосый, курчавый мужчина в рубашке, тоже приник к стеклу, выглянул на улицу и буркнул:

– Mal tiempo![11]

После чего выругался и бухнулся в кровать. Испанец, охваченный хандрой, уже полных трое суток не вылезал из постели.

Паренек краем глаза глянул на будильник, висящий на бечевке над кучей смятых одеял. Три часа дня, вторник, 15 декабря 1927 г. Через десять дней Рождество. У паренька чуть дрогнуло сердце.

Альбер Ленантэ, сидевший с брошюрой в руках на табурете у набитой поленьями печурки, поднял синие глаза и глянул на окно. Потом встал и подошел к пареньку.

– Что сказал кастилец?

– Mal tiempo. Плохая погода.

– Да, погода плохая…-Ленантэ тоже прижался носом к стеклу.– На юге-то небось получше, а?

Он ободряюще улыбнулся. В улыбке приоткрылись поразительно здоровые, белые зубы.

– Да,– кивнул паренек.

– Ну как, Панама[12] тебе еще не осточертела?

– Думаю, тут мне никогда не осточертеет. До сих пор мне не слишком везло, но… как бы это сказать…

– Да я знаю, что ты чувствуешь. Это забавный город.– Ленантэ задумчиво погладил свой кривой нос и пропел:– «Париж, Париж, проклятый чудный город». И все-таки он может осточертеть.

– Когда он мне осточертеет, я вернусь к старикам.

– Само собой. В твоем возрасте у тебя есть еще эта возможность. Деньги на дорогу отложил?

– Поеду зайцем.

Ленантэ пожал плечами.

– Вольному воля.

И он снова уселся на табурет. Через несколько секунд паренек завалился на кровать. Он лежал, подложив руки под голову, и время от времени поглядывал на будильник. В четыре надо будет идти работать. Сучий снег! Если он пойдет такой же густой, как вчера, продавать газеты под ледяными порывами ветра будет не слишком весело, но жрать-то надо. Нельзя опускаться, как испанец. Ни за что! «Когда я сказал, что поеду без билета,– подумал паренек,– у Альбера Ленантэ был такой вид, словно он не одобряет этого». А между тем… Если правда то, что говорят, Сапог отсидел два года в тюрьме за соучастие в изготовлении фальшивых денег. Паренек поймал себя на том, что пытается понять, что же собой представляет Ленантэ по кличке Сапог и Лиабёф, и разозлился на себя. У анархистов не принято интересоваться чужими делами. Паренек оторвался от стрелок будильника, повернулся на своем ложе и обвел взглядом весь ряд убогих коек. В глубине комнаты трое, сблизив головы так, что их могучие гривы почти перемешались, яростно обсуждали деликатный социально-биологический вопрос. Чуть ближе лежал с мечтательным видом молодой человек и блаженно покуривал трубку с длинным чубуком. Его звали Поэт, но стихов его никто не читал. Испанец ворочался под одеялами. Его сосед мирно похрапывал, накрытый афишей, возвещающей, что сегодня вечером в Доме профсоюзов на бульваре Огюста Бланки состоится заседание «Клуба бунтарей». Тема: «Кто преступник? Общество или бандит?» Докладчик: Андре Коломе. Храпун всю ночь при температуре минус десять расклеивал в округе эти афиши, приняв перед этим для сугреву всего-навсего стакан молока. Он был расклейщик нелегальных афиш, и у каждой он отрывал угол, чтобы обмануть полицию и заставить ее поверить, будто это хулиганы мальчишки оторвали обязательный разрешающий штамп; его орудие труда, банка из-под джема, из которой торчала ручка кисти, стояло у изголовья кровати рядом с пустой сумкой и ящиком, набитым газетами.

Отворилась задняя дверь, и в комнату ворвался запах овощей, которые внизу, в кухне, чистила команда молодых людей с горящими глазами и аскетическими физиономиями; в облаке этого аромата вошел парень лет двадцати с забинтованной правой рукой. Вошедший высокомерно бросил: «Привет» – и повалился на койку неподалеку от паренька. Он тут же сорвал бинты и принялся шевелить занемевшими под повязкой пальцами. Пи раны, ни даже болячки на руке у него не оказалось.

– Приходится вот ловчить,– пробормотал он, ни к кому не обращаясь.– Эти гады из страхования просто достают меня со своим переосвидетельствованием.

Глаза у него были противного бутылочного цвета, словно подернутые ядовитой зеленоватой пленкой. Верхнюю губу украшали темно-каштановые усики, а от набриолиненных волос несло чем-то прогорклым.

Он вытащил из кармана записную книжку и начал ее перелистывать. Паренек глянул на будильник, зевнул, встал, вытащил из-под матраца пачку непроданных газет, пересчитал их и разложил по названиям – «Пари-суар» в одну сторону, «Энтрансижан» в другую. Сосед с такой же фальшивой улыбкой, как и его рана, наблюдавший за тем, что делает паренек, зло усмехнулся.

– Что, дела не улучшились? Все так же распространяешь буржуазную прессу?

– Ты уже третий раз задаешь мне этот вопрос,– выпрямившись, ответил паренек.– В первый раз я подумал, что ты шутишь, и рассмеялся. Во второй сказал, что мне нужно жрать. А сейчас я тебе говорю: пошел в задницу.

– А я тебе говорю: пошел сам, там заодно и пожрешь. Надо же! Распространяет буржуазную прессу и еще называет себя анархистом. Тоже мне анархист со сраной бомбой!

– Перестань, Лакор!-бросил Ленантэ, не поворачиваясь и даже не подняв глаз от брошюры, которую читал.– Отцепись. Чего ты хочешь, чтобы он делал? Может, ты считаешь себя большим анархистом, чем он?

Голос у Ленантэ был холодный и острый, как нож. Он не любил Лакора. Ленантэ инстинктивно чувствовал, что крикливо-решительным речам Лакора недостает внутреннего пыла и искренности.

– Ясное дело,– ответил тот.

Ленантэ отложил брошюру.

– А я вот думаю, знаешь ли ты, что такое анархист. Ну да, это так здорово, заявиться сюда и объявить: «Я – анархист». Здорово, просто и легко. К нам ведь приходит и уходит кто угодно. Приходит человек, и мы даже не спрашиваем, кто он такой.

– Этого еще не хватало.

– И все-таки я думаю, что анархист – это совсем другое.

– Тогда, может, объяснишь мне?

– Время неохота терять.

– И все равно,– не отступал Лакор,– анархист, имеющий чувство собственного достоинства, не будет таким пассивным и покорным, как этот сопляк. Он не унизится и не станет продавать это буржуазное дерьмо. Он не поддастся, будет изворачиваться, воровать…

– Вот оно!

– Ясное дело!

– Чушь! Каждый волен жить так, как ему хочется, пока ни в чем не ущемляет свободы товарищей. Он продает газеты. Ты симулируешь травму на производстве. Каждый волен выбирать.

– Если нелегалы…

Ленантэ встал.

– Вот что, давай помолчим о нелегалах и индивидуальных экспроприациях,– отчеканил он. Крылья его кривого носа подрагивали.– Не подонку, который симулирует травму и потеет от испуга, когда ему велят прийти на переосвидетельствование в центр страхования, толковать о них. До тех пор пока ты не совершишь налет на инкассатора с деньгами, держи пасть зашитой. Все только болтают и болтают! Я отлично знаю этих красноречивых теоретиков: они преспокойно сидят дома, а дураки идут на дело и потом отсиживают срок.

– Суди, Каллемен, Гарнье…– начал Лакор.

– Они свое получили,– оборвал его Ленантэ.– Получили по двойному тарифу. Получили, и я их уважаю. Но ты, если бы хоть вот столечко понимал их, если бы представлял, на сколько локтей они выше жалкого симулянта вроде тебя, ты не посмел бы тогда оскорблять их своими восхвалениями.

Лакор побагровел.

– Раз ты так говоришь, то, может, ты тоже совершил нападение на инкассатора?

– Я тоже получил свое. Отсидел два года в тюряге как фальшивомонетчик, и все серьезные товарищи это тебе подтвердят. Я этим ничуть не кичусь, но скажу тебе: это совсем другое дело, чем липовая травма на работе.

– На этом я не остановлюсь. Придет день, я покажу себя, и тогда все увидят, на что я способен. Я тоже чпокну инкассатора и прихвачу деньги.

– На это ты способен, верю,– с издевкой бросил Ленантэ.– Если ты не совершишь такой глупости, я очень удивлюсь. А когда ты пришьешь одного из тех дураков, что перевозят целые состояния, чтобы заработать себе на кусок хлеба, ты возьмешь ноги в руки и смоешься с деньгами либо пойдешь ко Вдове, не успев попользоваться ни франком из добычи. Нет, я считаю, что овчинка выделки не стоит. Мне нравится жить. А надеть прежде времени деревянный сюртук или гнить на каторге мне не улыбается. Понимаешь, идеальный случай,– Ленантэ рассмеялся,– я серьезно так думаю,– это совершить нападение на инкассатора, но без крови и так, чтобы никаких следов не осталось, а потом совершенно безнаказанно жить на деньги, добытые преступным путем, если принять, что существуют большие деньги, добытые не преступным путем. Конечно, я признаю, что такой план чертовски тяжело осуществить.

Лакор с сожалением пожал плечами.

– Да уж само собой. Ерунда все это. Ерунда на постном масле. Надоели вы мне со своей болтовней.

Он встал, направился к выходу и со злостью захлопнул за собой дверь. Его оппонент усмехнулся, тоже встал и щелкнул выключателем: стало уже довольно темно. Несколько тусклых лампочек на потолке залили ночлежку желтоватым светом. Ленантэ вернулся к печке. Троица гривастых продолжала вполголоса гудеть, слишком захваченная предметом собственного спора, чтобы обратить внимание на перебранку, вспыхнувшую между Ленантэ и Лакором. Поэт молча покуривал трубку. Паренек вновь принялся пересчитывать газеты. Испанец и расклейщик афиш дрыхли.

Кажется, это произошло в тот же день. А может, в другой. Худой мужчина с могучими гривой и бородой, в кожаных сандалиях на босу ногу вошел в ночлежку, постукивая по полу ореховой палкой, и спросил:

– Товарищ Дюбуа здесь?

– Нет,– ответил кто-то.

Пришедший принюхался.

– Здесь воняет,– объявил он.– Воняет…

И вдруг умолк, увидев курившего Поэта. Он бросился к нему, вырвал трубку и с яростью швырнул ее об стену. Трубка разбилась. Раздались возмущенные голоса, и тогда слово взял Ленантэ:

– Товарищ Гарон, то, что ты сейчас сделал, произвол, недостойный анархиста. Этак ты в один прекрасный день пожелаешь заставить нас последовать твоему примеру, я имею в виду, заставить нас есть траву на четвереньках, поскольку, по твоей теории, всякий другой способ есть ее противен природе. Ты волен делать все, что тебе охота, объяснять вред табака – я, кстати, сам не курю,– но ты должен убеждать товарищей, которые пока еще остаются рабами этой страсти, этой вредной привычки, доводами, а не актами произвола. Главное…

Происшествие дало повод для оживленной и долгой дискуссии.

Паренек доехал в метро до площади Италии. Оттуда он пошел на улицу Круассан, где располагались газетные издательства, купил несколько десятков вечерних газет и возвратился в 13-й округ, в окрестности «Приюта вегеталианцев», чтобы там их продать. В восемь вечера он подсчитал свой скудный заработок, сунул пачку нераспроданных газет себе под кровать и устало поплелся на бульвар Огюста Бланки в Дом профсоюзов, где «Клуб бунтарей» пылко обсуждал серьезнейшую проблему: «Кто преступник? Общество или бандит?» Здесь он встретил Альбера Ленантэ в компании двух единомышленников, которым он, с тех пор как стал посещать парижских анархистов, симпатизировал больше всего. Один из них, лет около двадцати, был из уклоняющихся от военной службы. В любой момент его могли арестовать и передать военным властям, и потому фамилии его никто не знал; называли его по имени – не слишком редкому – Жан. Второй, чуть постарше, звался Камиль Берни. Оба были вежливые, неприметные, чужими делами не интересовались, а другие не интересовались их делами. Они изображали из себя решительных, отчаянных парней, и временами в глазах у них загорался огонек фанатизма. Берни и Жан жили не в «Приюте вегеталианцев», но после заседания «Клуба бунтарей» пошли туда с Ленантэ и пареньком и до часу ночи, сидя на кровати, под угрюмый вой декабрьского ветра, налетающего на окно, обсуждали при керосиновой лампе, робкий свет которой был не способен помешать отдыхающим товарищам спать, преимущества и недостатки положения нелегалов. Временами казалось, что Альбер Ленантэ, все время подбрасывающий для обсуждения какие-то новые повороты темы, не имеет определенного мнения в этом вопросе, если только… если только он не вынашивал грандиозный план, утопический грандиозный план – быть может, тот самый, о котором в общих чертах поведал Лакору.

Мы вышли. Сразу за дверью я набил трубку и закурил. Не в обиду будь сказано этому некурящему придурку, который откинул копыта, быть может прежде заставив откинуть копыта кого-нибудь другого, первая затяжка, окутавшая дымом мои легкие, наполнила меня блаженством.

Флоримон Фару приехал в машине, принадлежащей его конторе; водителем был фараон в штатском; он ждал своего шефа, покуривая и наблюдая за тем, как проносятся по наземной эстакаде поезда метро, и было видно: он ничуть не опасается, что кто-нибудь привяжется к нему. Машина стояла среди других перед входом в здание больницы. Но вопреки всем стараниям, которые, похоже, приложили, чтобы она не привлекала внимания, скрыть ее принадлежность к определенному общественному институту было столь же невозможно, как не заметить нос на физиономии Абеля Бенуа-Ленантэ.

Пока мы шли к ней, я быстро обежал взглядом все пространство от сквера Марии Кюри до площадки, где возвышалась статуя доктора Филиппа Пинеля[13], благодетеля психов; этот титул он получил за то, что ввел гуманные методы лечения несчастных полудурков. До него их в основном пытались излечивать палкой. «Я подожду вас», – пообещала цыганка. Может, она и ждала, но только никакой красной юбки в поле зрения я не обнаружил. Все эти опознания, разговоры,– короче, чушь, в которой мне пришлось принять участие, заняла много времени, и уже спустились ранние сумерки, ускоренные к тому же слабым туманом. Тем не менее было еще достаточно светло, чтобы я мог отличить изящную фигурку девушки от, скажем, вкалывающего дорожного рабочего. Белита не ждала меня, да и не имела ни малейшего намерения ждать… если только, а это вполне возможно, ее не спугнул приезд Флоримона Фару на автомобиле. Она принадлежит к племени, которое обходит полицейского за километр.

Водитель сел за баранку, инспектор Фабр рядом с ним, а мы с комиссаром расположились на заднем сиденье.

– Ну, и куда же на сей раз мы поедем выпить и побеседовать?– поинтересовался Фару.– У вас, Бюрма, по этой части большой опыт…

– Вы, надо полагать, узнали об этом из донесений полиции?– ухмыльнулся я.– Думаю, вы знаете, чего стоят полицейские донесения? Ну ладно, раз уж я вернулся в прошлое, поехали в «Розе» на площадь Италии. У меня остались отличные воспоминания о рогаликах, которые там подавали.

– Согласен. Жюль, площадь Италии,– приказал комиссар водителю. Нестор Бюрма проголодался.

Машина тронулась, проехала под металлическими опорами надземной эстакады метро и покатила по бульвару Опиталь.

– Да нет, я не проголодался,– ответил я.– Я вспомнил о рогаликах, потому что в ту пору за стойкой в этом бистро мне не раз случалось глотать три или четыре чашки кофе со сливками, а при расчете платить только за одну.

– А чего ради вы рассказываете мне об этом?– с явной симпатией поинтересовался Фару.– Полагаете, у вас недостаточно скверная репутация?

– Скверная репутация в наше время весьма прибыльна. А у меня она еще чересчур хорошая. Нет, я рассказал вам это, потому что впадаю в детство и потому что мне показалось забавным вернуться в компании полицейских на место моих юношеских противозаконных проделок.

– Ну, это было так давно,– заметил Фару.

– Да, все это теперь смешно. Срок давности прошел.

– Не говорите глупостей. Похоже, смерть Ленантэ выбила вас из колеи? На ваши плутни с рогаликами мне наплевать. А насчет срока давности, вы же знаете, это рассчитано на дурачков и в случае тяжелых преступлений он практически не действует. Наши досье ведь никогда не закрываются, и бывает, что убийца, чувствующий себя в полной безопасности, имеет весьма дурацкий вид, когда ему припоминают о некоторых неприятных вещах, происходивших за много лет до того, как он совершил преступление. А знаете, почему так случается? Потому что полицейский, не раскрутивший дело до конца, никогда не забывает о нем. Нераскрытое преступление становится делом его чести. Мало того что над ним насмехаются в прессе, но провал, пусть даже один-единственный, задевает его за живое. Есть, конечно, такие, кому на это наплевать, но далеко не всем. И вот он все ломает голову, надеясь отыскать какую-нибудь крохотную улику, которая поможет ему отомстить. Потому что на этой стадии речь уже идет о мести, о личном удовлетворении.

– Да вот, к примеру, хотя бы старина Баллен,– обернулся Фабр, куда внимательней, чем я, следивший за рассуждениями Фару.

Я не стал спрашивать, кто такой Баллен. Поскольку он не имел отношения к киноактрисе прошлых лет по имени Мирей, мне было начхать на него. Но Фару подхватил:

– Да, вот тот же Баллен. Точно, это дело, которое сразу сочли глухим… хотя тут уверенно никогда нельзя сказать… и на котором он, можно сказать, спятил. В тридцать шестом инкассатор перевозил крупную сумму и в окрестностях моста Тольбиак исчез, прямо колдовским образом. Баллен там буквально рыл землю, но все впустую. Он свихнулся на нем, и это не могло не сказаться на расследовании дел, которые ему поручали после этого. Он все пытался найти ключ к этой загадке. Она стала его пунктиком. Началась война, а он все копал и копал. В сорок первом немцы отправили его в концентрационный лагерь. Он возвратился, но уже совершенной развалиной. Ни к чему не был пригоден. Сейчас он давно на пенсии, но ребята из полиции говорят, что он до сих пор ищет.

– Если хотите знать мое мнение, патрон, вмешался Фабр,– то я считаю, что у него небольшой перехлест с профессиональной добросовестностью.

– Он просто псих, только и всего. Мы ведь тоже не кудесники. Каждому случается заваливать расследование. Не будем выходить из этого округа и заглянем чуть дальше в прошлое. Помните дело Барбала? Сюзанна Барбала, одиннадцатилетняя девочка. Ее расчлененный труп в двадцать втором году нашли под сценой в кинотеатре «Мадлон» на авеню Италии. До сих пор так и неизвестно, кто совершил это преступление. Впрочем… все это пустая болтовня… верней, треп ради трепа.

– Почему? Это познавательно,– заметил я. И надо сказать, отличный способ поддержать беседу.

Комиссар передернул плечами.

– Да нет, я увидел, что смерть Ленантэ выбила вас из колеи, и попытался вас немножко отвлечь.

– Нет, не только смерть. Скорей, встреча с ним после стольких лет.

– Это одно и то же.

– Ну да, что называется, траур и все такое. Господи, что за гнусный район! Окажусь ли я когда-нибудь здесь в солнечный день?

Мы приехали на площадь Италии. Притвора туман, принявший вид неясных теней, которые, стоило их заметить, словно ускользали украдкой по бульвару Гар, повисал клочьями на голых ветвях деревьев, стоящих по центру, и лежал на земле вдоль бордюра. Все кафе на площади были освещены, а над стеклянной террасой пивной «Розе» пробегала, подмигивая, неоновая реклама. Прежде чем рвануть под уклон по бульвару Огюста Бланки, автомобили катили по кругу с тем особенным рычащим звуком, какой издают шины при езде по мокрой мостовой.

Жюль, шофер в штатском, поставил казенную машину в начале улицы Бобийо, и мы все вместе прошествовали к гостеприимному бистро.

Жюль решил дожидаться нас у стойки, за которой сидело довольно много народу,– может быть, чтобы следить за любителями рогаликов на дармовщинку. А что, после того как он послушал мой рассказ, это очень даже возможно.

Фару, Фабр и я расположились в самом дальнем от входа углу. Кроме двух влюбленных, которые даже не удостоили нас взглядом, никого больше не было.

От стойки до нас доносились отголоски разговоров, звон рюмок и грохот электрического биллиарда, насилуемого парнем, не желавшим смириться с проигрышем; возможность спустить все деньги только усиливала его рвение. Кто-то включил музыкальный автомат, и голос Жоржа Брассанса, распевающего «Берегись гориллы»[14], перекрыл все прочие звуки. Возможно, это полицейский водитель позволил себе таким образом отдохнуть и развлечься. Во всяком случае, это была недурная шутка – Брассанс, составляющий звуковой фон разговору о старом анархе.

– Конечно, это не по правилам,– начал Фару, когда официант, принявший заказ, принес мне аперитив, комиссару грог, над которым поднимался пар, и бутылочку «Виши» для инспектора, находившегося, очевидно, под впечатлением услышанных историй про абстинентов[15],– разговаривать о расследовании в бистро, но я убежден, что это дело не выходит из разряда элементарного грабежа, а их совершается столько… Так что я могу себе позволить чуть-чуть нарушить правила… тем паче мне показалось, что вам, Бюрма, нужно выпить чего-нибудь подкрепляющего…

Я молча кивнул.

– Отлично! Так вот,– комиссар принялся сворачивать сигарету,– не будем особо останавливаться на идеях Ленантэ. Он сам выбрал свою жизнь, был анархистом, фальшивомонетчиком, неудачником и так далее, но последние годы вел себя тихо.

Комиссар закурил, и дым от его сигареты смешался с дымом моей трубки.

– Он не был активистом, не был членом никакой политической или философской организации. Вел мирную, спокойную, независимую жизнь. Как вы думаете, Бюрма, чем он занимался?

– Не знаю,– ответил я.– Он был классный сапожник, пошив обуви и все такое. Завел свое дело?

– Нет. Вероятно, у него никогда не было средств снять приличную мастерскую… я говорю, приличную, потому что вообще-то мастерская у него была…

– Скорей уж гараж,– уточнил Фабр.

– Да, пожалуй, гараж, склад… короче, помещение, которое можно было бы переделать в лавку, да только…– Комиссар скорчил гримасу, встопорщив усы.– Переулок Цилиндров… Прошу заметить, эти «цилиндры» не имеют никакого отношения к механизмам.

– Красивое название,– бросил я.

– Да, название, пожалуй, подходящее для профессии сапожника…

– Ну, еще лучше бы оно подошло для шляпника. А где находится этот переулок?

– Между улицей Насьональ, почти на углу улицы Тольбиак, и улицей Бодрикура. Место ничуть не хуже любого другого, вся беда в том, что этот переулок Цилиндров оклеветан. На табличках он обманно именуется тупиком, и это как-то не завлекает…

– Углубляться в него.

– Вот именно. Короче говоря, никакой мастерской на этих задворках процветание не грозило, и, похоже, у Ленантэ никогда и не было намерений попытаться поставить такой опыт. Клиенты со временем стали бы для него своего рода хозяевами, и не менее деспотическими… Ну а наниматься к кому-нибудь…

– Об этом и речи не могло быть.

– Совершенно верно. У нас есть сведения, что время от времени он шил пару-другую обуви, но жил-то не с этого. Ну-ка, Бюрма, догадайтесь с чего? Со старья! Он был, дорогой мой, старьевщик. Старьевщик и сапожник. При его скромных потребностях две эти профессии обеспечивали ему вполне достаточно средств и полную свободу. Он собирал старье, покупал, перепродавал и вполне мог сносно существовать. И при этом был сам себе хозяин. В какой-то мере он решил проблему. Вы видели в больнице его одежду?

– Нет,– ответил я.

– Ну да, в этом не было необходимости. Но если бы видели, то согласились бы, что это вполне приличные вещи, не шикарные, но добротные. Отнюдь не обноски, какие в основном носят старьевщики.

Старьевщик! У меня появилась одна мысль, но я эгоистически решил сохранить ее для себя. Ничего не поделаешь, неискоренимый анархический индивидуализм. Но похоже, Фару угадал ее. Он продолжил, как бы отвечая мне на нее:

– Сейчас как раз идет проверка, не промышлял ли он при случае скупкой краденого, хотя я так не думаю. Большинство скупщиков краденого, и крупные, и мелкие, у нас на учете. Ленантэ, а точнее, старьевщик по имени Абель Бенуа никогда не попадал под подозрение, что он занимается этим промыслом. Вот так он и жил, свободный и независимый, как поется в песне, пусть не в роскоши, но вполне в достатке, тем более что потребности у него были сведены почти до минимума. Ну хорошо. Это все, что я могу вам сказать про жизнь вашего бывшего друга. А теперь перейдем к печальному происшествию, случившемуся с ним.

Комиссар бросил окурок в пепельницу и допил грог.

– Три дня назад вечером на него на улице напали, как он заявил, арабы. Они нанесли ему два удара ножом и отняли бумажник. Он кое-как добрался до своего дома и попросил помощи у соседки. Она цыганка.

– Ну, соседка она ему или…– бросил Фабр, перебирая пальцами, словно скатывая нейлоновые трусики.

– В любом случае она его соседка. Она живет в домишке рядом с ним. Думаю, он слишком стар, чтобы спать с нею, хотя с этими мужиками, лишенными предрассудков, никогда ничего не известно.

– Не так уж он был стар, всего шестьдесят,– запротестовал я, думая о своем будущем и припомнив недавнее прошлое Саша Гитри[16].

– Я говорю не об его возможностях,– улыбнулся Фару,– а о разнице в возрасте между ними. Ей двадцать два. Ежели немножко округлить, получается сорок лет.

– Понятно. И что же девушка?

– Помочь ему она не могла, раны были серьезные – и подтверждение тому, что он от них скончался…

– А я думал, что у цыганок есть свои врачебные секреты – бальзамы, всякие там заговоры и снадобья.

– Вполне возможно, только эта, похоже, их не знает. Она современная цыганка, бросила свой табор вместе с бальзамами, заговорами и прочими секретами. Она втащила Ленантэ в его машину, старый драндулет, на котором он разъезжал по своим барахольным делам, и привезла в Сальпетриер. Естественно, наши коллеги в том округе были оповещены…

– Секундочку,– прервал я его.– Кстати, об округе. Как получилось, что она привезла его в Сальпетриер? Разве поблизости от переулка Цилиндров нет больниц?

– Есть больница Ланнелонг. Но она повезла его в Сальпетриер.

– Почему?

– На этот счет она нам ничего не сказала. Думаю, одни больницы более известны, другие менее, и ей первым делом пришла в голову Сальпетриер. Так вот, коллеги заинтересовались этим делом и порылись у него дома. Он сразу показался им загадочным. Догадались почему?

– Нет, но это неважно. Продолжайте.

– Понимаете, старина, в том округе полно арабов и невозможно определить, кто из них за нас, а кто против, и потому там мы тщательней, чем в других местах, занимаемся обычными ночными грабежами, особенно если они совершены североафриканцами.

– А, ну да! Ведь это происходит в общине выходцев из колонии! Феллаги[17] и компания, так?

– Совершенно верно. Сегодня араб, почитающий Коран, пришивает другого араба, почитателя вина…

– В намять о вашем вегеталианском приюте,– ухмыльнулся инспектор Фабр.

– Лучше не вспоминайте о нем. А то не удержитесь и закажете еще бутылочку «Виши»,– бросил я ему.

Он мигом заткнулся.

А Фару продолжал:

– Завтра сборщики дани Фронта национального освобождения требуют выкуп у содержателя гостиницы или, скажем, харчевни для мусульман. А в промежутках эти же сборщики а может, просто ловкачи, умеющие ловить рыбку в мутной воде,– добывают деньги другими способами. Время от времени совершают нападения и отнимают у жертвы бумажник.

Инспектор не сказал, что сейчас мы коснулись некогда излюбленной темы некоторых анархов насчет противозаконных методов, но, надо полагать, подумал об этом.

– Короче, заключил комиссар,– за всем, что связано с арабами, очень следят. Ленантэ, которого тогда еще считали Абелем Бенуа, – в кармане у него нашли документы на эту фамилию – хотя был здорово слаб и всячески изгалялся, в конце концов показал, что на него напали и ограбили арабы. С другой стороны, коллеги положили глаз на его подрывную татуировку. Они было решили, что тут сводили политические счеты. Они покопались у него в халупе и среди навалов всякого хлама обнаружили массу революционных пропагандистских материалов, но устарелых. Комплекты давно уже не выходящих анархистских газет, брошюры, плакаты, книжки и тому подобное. Самые последние относятся к тридцать седьмому и тридцать восьмому году, и повествуется там про испанскую войну, которая, похоже, положила конец его активности.

Флоримон Фару тоже был начитанный.

– И наконец, главное открытие: аккуратно подобранное досье, где были материалы, связанные со мной.

– С вами?

– За компанию. Это была картонная папка с газетными вырезками, рассказывающими о тех ваших расследованиях, о которых поведал читателям в «Крепюскюль» Марк Кове, и, разумеется, во многих статьях там упоминалась моя фамилия. Комиссар квартала, большой аккуратист, тотчас доложил мне и прислал конверт с вырезками, а также отпечатки пальцев Ленантэ – он тут же приказал взять их, даже силой, если раненый будет противиться. Представляете себе? Анархист! Комиссар загорелся и спросил у меня, следует ли рассматривать это дело как важное и что предпринять, если у нас ничего не окажется на этого Абеля Бенуа. Но мы обнаружили, что в тысяча девятьсот двадцатом году он под своей настоящей фамилией Ленантэ был замазан в махинации с фальшивыми деньгами, отсидел и еще долго числился в генеральной картотеке как ярый и опасный анархистский активист. Я уже говорил вам и повторяю еще раз: я с особым вниманием отношусь к любому, даже самому плевому делу, если в нем всплывает ваша фамилия. Слишком часто такие дела изобилуют неожиданными продолжениями. Возможно, что на этот раз я перебдел, хотя… имеется ведь письмо, о котором мы еще поговорим. Я все спрашивал себя, зачем этот революционер, по всей видимости образумившийся, собирал такую документацию про вас. И тогда, ничего не зная о вашем прошлом, я предположил, что кто-нибудь из ваших подозрительных знакомых времен молодости заинтересовался вашей карьерой в сомнительных целях.

Опасный! Ярый! Образумившийся! Подозрительных! Сомнительных! Ну и лексику порой использует Флори-мон!

– Я решил, что не следует немедля ставить вас в известность. Кроме того, никому не запрещено собирать газетные вырезки, может, эта коллекция ровным счетом ничего не значит, а раненый не является вашим старым знакомым, и тогда, если вы не имеете к нему никакого отношения, я сам накличу неприятности на свою голову. Сколько уж раз было, что вы путались у меня под ногами, и стоило мне сделать какое-нибудь движение, как это мгновенно служило вам сигналом перебежать мне дорогу. Поэтому я решил сам допросить его и действовать уже по обстоятельствам, тем паче что поначалу его состояние чуть улучшилось. Но внезапно ему стало совсем плохо. А сегодня утром нам сообщили, что он отдал концы. Я послал Фабра в больницу и… вот мы здесь.

Комиссар перевел дыхание. Он получил на это право. Мы помолчали.

– И что вы обо всем этом думаете, Бюрма? – осведомился наконец Фару.

– Ничего,– ответил я.– Да, когда-то я знал Ленантэ. Но уже так давно потерял его из виду, что теперь он для меня все равно что незнакомый. И есть ли сейчас нам смысл всем вместе ломать голову над происшествием, ясным как Божий день?

– Ясным оно было. Ну, может, пока еще остается ясным. Мне бы очень хотелось этого. Но вот письмо… то самое письмо, которое он ухитрился, несмотря на свое состояние, переслать вам… Боюсь, это письмо может все перевернуть. Очень меня беспокоит, Бюрма, что он позвал вас, что дожидался, когда его порежут и он окажется на больничной койке, чтобы возобновить знакомство. Он впутал вас в какую-то историю. Не знаю в какую, но…

Я пожал плечами.

– Да бросьте вы, в какую еще историю он меня впутал? Вы уже всех готовы подозревать. Это профессиональная деформация. Мне кажется, у инспектора,– и я указал рогами трубки на шестерку Флоримона,– есть гипотеза.

Начальственные усы, следуя движению моей трубки, повернулись к Фабру.

– Да,– кивнул инспектор.– Арабы, не арабы… А почему бы нет? То, что Ленантэ сказал о них после долгих упрашиваний, похоже, свидетельствует, что это именно арабы. Ну ладно, пусть не арабы, но в любом случае Ленантэ знал, кто напал на него, и, хотя он давно образумился, что-то от давнего анархиста в нем все же осталось, поэтому он решил отомстить, однако не вмешивая полицию, и подумал, что его старый приятель Нестор Бюрма обтяпает это дело.

– Возможно,– согласился Фару после секундного раздумья, но тут же нахмурил брови.– И все же, напиши этот тип президенту республики или префекту полиции, я и ухом бы не повел, но то, что он написал Нестору Бюрма…

– Почему-то моя фамилия всегда так действует на вас,– заметил я.– Вам надо бороться с этим недостатком.

– Да, вы правы. Ваша фамилия на меня действует раздражающе, и я иногда говорю глупости.

– Во всяком случае, я больше ничем не могу вам помочь. Все, что мне было известно, я вам выложил.

– Ну что ж, ограничимся этим…

Он глянул на часы.

– Поехали, Фабр. Меня и так слишком долго нет в кабинете. Не дай Бог, я им гам понадоблюсь, и они начнут осведомляться, куда я поехал. Я не желаю, чтобы моя карьера рухнула из-за связи с Нестором Бюрма.

– Поехали,– как эхо повторил Фабр и добавил с мечтательным видом: – А то, может, пока мы тут сидели, где-нибудь обнаружили расчлененный труп женщины.

Я усмехнулся.

– Если это так, проверьте, не зажато ли у нее в руке письмо с моей фамилией. Это даст нам повод еще разок мирно потолковать.

– Кстати, насчет письма,– спохватился Фару.– Пришлите мне в ближайшие дни письмо Ленантэ.

– Хорошо.

Комиссар подозвал официанта, заплатил по счету, и мы вышли из пивной, прихватив по пути водителя Жюля. Я проводил троицу до улицы Бобийо, где стояла их машина.

– Я еду прямо к себе,– сказал Фару.– Могу подбросить вас по пути, но только не до вашей конторы.

– Да нет, я возьму такси или поеду в метро,– ответил я.

– Тогда до свидания.

– До свидания.

Жюль дал газ, и полицейская троица укатила. Я задумчиво поплелся назад, вернулся в пивную, взял в кассе телефонный жетон и позвонил в редакцию газеты «Крепюскюль». После голоса редакционной блондинки, а потом какого-то типа, который то ли жевал резинку, то ли осваивал новую вставную челюсть, пропитой хрип журналиста Марка Кове подействовал на меня как уховертка.

– Небольшая услуга,– сказал я ему.– Посмотрите, что притаскивал в эти дни по тринадцатому округу репортер полицейской хроники. Среди этих трехстрочных сообщений должно находиться одно, касающееся старьевщика по имени Абель Бенуа, настоящая фамилия Ленантэ, на которого напали арабы, ударили ножом и ограбили. Выньте эту информацию из набора, накатайте вместо нее заметку строк на тридцать и проследите, чтобы ее не выбросили из номера.

– Это что, начало чего-нибудь новенького?– с предвкушением поинтересовался Марк Кове.

– Да нет, скорей, конец. Этот барахольщик дал дуба от ран. Сто лет назад я знал его.

– И вы хотите сделать ему маленькую посмертную рекламу?

– Этому парню не понравилось бы, что о нем пишут в газетах. Он был скромный человек.

– Так-то вы исполняете его последнюю волю?

– Может, так, а может, не так.

Я повесил трубку. Телефонная кабина находилась рядом с сортиром. Я заперся в нем, в последний раз перечитал письмо Ленантэ, разорвал его, дернул за цепочку и отправил обрывки в плавание с портом назначения «канализационный коллектор». Теперь Флоримону Фару, если он захочет ознакомиться с ним, придется облачиться в скафандр. Я вернулся к стойке, заглотнул еще одну рю-маху и вышел из кафе. В соседнем галантерейном магазинчике я купил план квартала, сверился с ним и пошел вниз по авеню Италии.

Стало уже совсем темно. Легкий туман обволакивал улицу. Холодные капли срывались с веток и карнизов домов, где они собирались в ожидании жертвы. Прохожие торопливо бежали, низко опустив головы, словно стыдясь чего-то. Кое-где бистро, соперничая с фонарями, бросало на всю ширину тротуара полосу света, жаркого от запаха спиртного и от механической музыки.

Зажав в зубах трубку, сунув руки в карманы теплой канадки, я шагал в удобных непромокаемых корах на толстой подошве по тому самому асфальту, где мне пришлось столько помыкаться, и испытывал странное чувственное наслаждение, окрашенное, правда, подозрительным привкусом. Нет, я и сейчас порой оказываюсь на мели, и даже, на мой взгляд, слишком часто, но все равно это не идет ни в какое сравнение. Да, если сравнивать с той порой, я преуспел. И должно быть, не я один. Все, наверное, преуспели. В том или ином смысле. Вот именно, в том или ином смысле. Неужто только из-за сочувствия к Ленантэ я углубился в воспоминания о тех давних днях? Что-то мне шептало, что это не так.

Дойдя до улицы Тольбиак, я сел на шестьдесят второй автобус, идущий в Венсен, и на следующей остановке вышел. Улица Насьональ довольно круто сбегала вниз к бульвару Гар, а чуть левей, почти на самом углу, начинался переулок Цилиндров, точь-в-точь как сказал Фару.

Неровная, вся в выбоинах, мостовая, словно оставшаяся еще со времен старого режима, явно была задумана специально для того, чтобы ухайдакать самые прочные башмаки и сшибить с ног самого устойчивого пешехода. В канавах, голову даю на отрез, стояла мыльная жирная вода. Похоже, она пыталась с помощью тусклого фонаря изобразить из себя пруд в лунном свете, но это ей никак не удавалось. Какая-то кошенка, потревоженная моим неуверенным шагом – неуверенным, потому что я боялся свернуть себе шею (см. выше),– вылезла из темноты, где она предавалась размышлениям, трусцой пересекла улочку и скрылась за остатками стены разрушенного дома. Переулок Цилиндров! Ничего себе шляпки! Справа и слева стояли дома, до такой степени скромные, что это уже смахивало на приниженность, в два, редко в три этажа; иные, поставленные по обрезу улицы, но чаще в глубине сада, а если уж быть точным, двора. Где-то верещал радиоприемник и орал младенец, видимо вознамерившийся заглушить его. А больше, если не считать шума машин, доносящегося с улицы Тольбиак, ни звука, ни живой души, кроме той кощенки, что я спугнул. Я увидел рядышком двое деревянных ворот, перекрывающих подъезды к двум смежным складам. Первые ворота были окованы железом и имели надпись, сделанную битумом: «Лаге, тряпье». У Ленантэ уже есть дополнительная фамилия Бенуа. Не может же он быть еще и Лаге в придачу. По крайней мере мне этого не хотелось бы. Я подошел ко вторым воротам. Это оказалось то, что нужно. «Бенуа, тряпье и прочее старье». Легавые не сочли нужным опечатать склад-жилье Ленантэ. Я дернул за створку. Закрыто. Замок, сразу видно, чепуховый, но я не стал развлекаться, взламывая его. Да, конечно, на улице пусто. Но у меня большой опыт по части пустых улиц. Только попробуешь совершить что-либо, не вполне вписывающееся в рамки правил, как тут же, словно по мановению волшебной палочки, выкатывается целая толпа зевак. Такая перспектива мне ничуть не улыбалась. К тому же халупу Ленантэ я всегда успею посетить, если в этом будет необходимость. Если по правде, то в переулок Цилиндров я пришел в надежде отыскать молоденькую цыганку, дом которой, кажется, находится рядом с берлогою моего старинного приятеля. Я прошел еще несколько шагов по ухабистой мостовой. За обваливающимся забором, подпертым ржавой решеткой, находился узкий двор, в глубине которого угадывалось небольшое двухэтажное строеньице. Пронизывая висящий в воздухе легкий туман, в окошке второго этажа мерцал огонек. Я толкнул железную калитку, которая открылась почти даже без скрипа. Я пересек двор и подошел к домишку. Вошел я в него без всяких трудностей. В ноздри мне ударил запах увядших, если не подгнивших, цветов, кладбищенская затхлая вонь тронутых тлением хризантем. Я поднял глаза к потолку. На второй этаж вела приставная лестница. Ее нижний конец был уперт в угол, а верхний исчезал в отверстии люка, из которого на меня падал свет. Под лестницей стояли ящики и большая плетенная из лозы корзина, с которыми ходят уличные цветочницы.

Мне не пришлось напрягать слух, чтобы установить, что наверху кто-то есть. Этот кто-то был явно зол, сыпал проклятьями и похабными ругательствами. Я бесшумно подкрался к лестнице. Над моей головой заскрипел под тяжелыми шагами пол. Этот, наверху, перестал ругаться, стало тихо. Вдруг раздался сухой щелчок, похожий на выстрел, и следом приглушенный стон.

Я замер.

И опять пошли ругательства. А потом их подкрепил второй короткий щелчок, точь-в-точь как первый. Прекрасно. Если можно назвать это прекрасным. То был не выстрел. Но я почувствовал, как от отвращения у меня передернулось лицо. Револьвер все-таки был бы порядочней и гуманней. Я полез наверх по лестнице – быстро, но тихо. Вскоре мои глаза оказались на уровне пола.

Задница, какой мне еще до сих пор не доводилось видеть, монументальный, чудовищный круп, смахивавший на два набитых рюкзака, полностью закрывал мне обзор. Эта толстуха была всем толстухам толстуха! Вот уж кому явно наплевать на фигуру.

Расставив похожие на пару необтесанных бревен ноги в бумажных чулках разного цвета и уперев руки в бока, она пыхтела, как паровоз, а в промежутках между вздохами выблевывала гнусным голосом желчь. В правой руке она сжимала длинный кнут с коротким кнутовищем.

Комнатка была маленькая, бедная, но чистенькая. Белита Моралес с лицом, искаженным от боли, и глазами, пылающими бессильной ненавистью, сидела на полу, вжавшись в угол; ее подвернутые ноги укрывала красная шерстяная юбка. Плаща на ней уже не было, а разорванный пуловер открывал восхитительную грудь. Две чудесные грудки, хоть и меченные красно-кровавой полосой, не сдавались. Они стояли горделиво, словно бросая вызов истязательнице.

Одним махом я преодолел последние ступеньки лестницы и появился в комнате.

– Что происходит? – рявкнул я.– Играем по вечерам в истязателей малолетних?

Гнусная бабища с поразительным проворством повернулась. Пахло от нее отнюдь не духами Карвена. Правильней будет сказать, воняло от этого тюка грязного белья, как от общественного сортира. Над обвислыми буферами величины невероятной даже для итальянских старлеток, болтающимися под прикрытием засаленной блузки, торчала отвратнейшая башка, лишенная шеи, словно вбитая прямиком в жирные плечи, которые обтягивал облезлый меховой жакет. Смуглая, сморщенная, беззубая харя и гноящийся глаз, смотрящий пронзительно и злобно. Единственный. Правый. Второго не было: то ли ей выбили его в драке, то ли выел сифилис. Одним словом, второй глаз был полностью закрыт. Для довершения картины замечу, что растрепанные черные космы сальных, лоснящихся волос делали из нее точную копию головы Горгоны.

– А это еще кто? – проскрипела она, точно несмазанное колесо.

– А это я,– ответил я.– Дипломированный зануда, который появляется всегда некстати.– Я дружески кивнул цыганочке.– Привет, Белита.

– Белита! – насмешливо взвыла мегера с кнутом. Моя фамильярность явно пришлась ей не по вкусу.– Белита! – Она повернулась к девушке, и ее понесло: – Так это ему ты даешь, потаскуха? Ты же должна кому-то давать. Ну, отвечай, шлюха Изабелита. Сучка! Курва!

Девушка устало качнула головой.

– Курва! – повторила ведьма, сверля меня своим единственным гнойным буркалом.

Вне всяких сомнений, на сей раз это звание предназначалось мне. Я вздохнул. Словарь ее был все-таки скуден. Это уже грозило стать однообразным.

– Я никому не даю,– ответил я.

– Курвино отродье! – вякнула она еще раз на тот случай, если я не понял.

Прекрасно. Курва, и сам к тому же курвино отродье. Лучше быть не может. Все просто. Крайне несложная генеалогия.

– А ну закрой свою помойку…– начал я.

Если она хотела, чтобы я пел в ее тональности, то тут никаких сложностей нет. Нестор Бюрма к вашим услугам, достойнейшая сеньора! Навряд ли она окажется в этом состязании сильней меня. Тремя отборными ругательствами, самыми что ни на есть крепкими, я заставлю тебя отказаться от титула Мисс Сквернословие. И… Я не успел тщательно отделать их. Она взмахнула рукой, и я увидел, как взлетел кнут. Эта падла целила мне в лицо, но меня спасла быстрая реакция. Я подскочил, точно в зад мне воткнули булавку. Кнут со свистом обвился вокруг моего тела, но теплая подкладка канадки изрядно смягчила удар. И тем не менее на ласковый шлепок это не было похоже. От удара я покачнулся и почувствовал, как мой желудок судорожно сжался. Отреагировал я столь же резко. Обеими руками схватился за кнут и, когда коснулся ногами земли, рванул Кнутовище из рук мегеры. Это привело к тому, что мы оба потеряли равновесие. Я опрокинулся на спину, а бабища, которую я дернул на себя, обрушилась на меня сверху всей сотней килограммов своих протухших телес. Господи, вот это был подарочек! В Книге Судеб, верно, записано, чтобы всякий раз я отведывал что-нибудь новенькое, вроде удара ниже пояса или тайного приема. Я уже тихо и спокойно начал отдавать концы, придушенный чудовищными сиськами. Мой нос стал угрожающе вдавливаться в ее дряблое вонючее мясо. Я чувствовал себя капитаном Моранжем, жертвой коварной Антинеи, губительницы мужчин, которая в фильме Жака Фейдера[18] еще одно воспоминание юности – на миг прикасалась грудью, и тут же человек становился хладным трупом. Вот это произойдет и со мной. А в самом начале был Бенуа. Правда, звался он не Пьером, но это уже не имеет значения. Но я-то не капитан Моранж. И если уж мне суждена такая судьба, если мне написано погибнуть от груди Антинеи, то пусть это будет настоящая Антинея. Или Брижитт Бардо. Все-таки приятней. Но только не эта слоноподобная старуха, придавившая меня к полу. Я дергался, как висельник, пытаясь выбраться из-под нее. Черта с два! В довершение удовольствия я упал на кнутовище и чувствовал, как оно вдавливается мне в почки. На секунду я поверил, что спасся. Я мог вздохнуть. Но тут же получил неслабый удар по кумполу. Оказывается, этой стерве надо было размахнуться, и теперь она принялась меня колотить, поминая всякими словами меня и моих родителей, между прочим мирных, почтенных граждан. Ее словарный запас оказался не таким уж убогим. В некоторых областях он был просто грандиозным. При этом она дышала мне в нос. Не знаю, откуда у нее идет дыхание, но по части органических удобрений ей можно было бы присудить приз. Я пытался дать ей отпор. Напрасный труд. Мне недоставало свободы движений. У меня с собой, разумеется, была пушка, и я с огромным удовольствием врезал бы рукояткой ей по чердаку, да только револьвер мой лежал у меня в заднем кармане, причиняя мне сейчас скорей неудобство, и дотянуться до него я не мог. И вдруг мне пришла грандиозная мысль. Продолжая брыкаться, я постарался левой рукой ущипнуть, да еще с поворотом, то, что попадало в пальцы, а правой ухитрился залезть в карман канадки. Пушки там не было, но было кое-что не хуже. И тут в бой вступила Белита. Она наскочила сзади на мою врагиню, вцепилась ей в волосы и стала тянуть, заставив ослабить хватку. Слониха вскрикнула от боли и тут же взвыла снова, куда громче. Я не успел удержать руку. Она была уже на пути к ее роже, когда вмешалась Белита. Ладонь моя, набравшая на дне кармана, где я обычно держу кисет, табачной пыли, раскрылась перед единственным глазом злобной ведьмы и направила на чувствительное глазное яблоко ядовитое табачное облако. Для верности я еще немного растер табак. Она отшатнулась и схватилась грязными лапищами за морду, придавив мне ноги своими монументальными ляхами. Я высвободился, мгновенно вскочил, подхватил кнут и, крепко сжав в кулаке кнутовище, изо всей силы врезал ей по черепушке. Если буфера у нее были мягкие, то котел оказался твердым. Мне пришлось повторить удар трижды, и только тогда она запросила пощады. Я был зол как черт. Думаю, я убил бы ее, не попроси она пощады. Проделала она это в присущей ей манере и в самых изящных терминах, начав с ругательства и закончив проклятьем, перемежая все это несколькими словами на каком-то варварском наречии, что следовало, вероятно, воспринимать как вежливейшие извинения.

– Подбирай свои титьки и вали отсюда! – объявил я с элегантностью придворного эпохи Регентства.– И не вздумай больше попадаться мне на дороге! Если бы я захотел, я мог бы отволочь тебя в легавку за это кнутобойство… (Вот уж чего бы я не стал делать.) Но, видно, у нас с тобой есть нечто общее. Я не люблю легавых. (Особенно не по нраву в них мне было то, что они любят задавать вопросы.) Так что вали отсюда.

Она пробурчала что-то неразборчивое, скуля от боли в глазу и продолжая тереть его рукой, хотя облегчения ей это не приносило. Второй рукой она стала на ощупь искать кнут. И тут я щелкнул им. Она подпрыгнула, словно я ее хлестнул.

– Я оставлю его себе на добрую память,– объявил я.– Давай сыпься!

Тяжелым, неуверенным шагом она наугад направилась к люку. Я и не подумал поспешить ей на помощь. Если бы, спускаясь по лестнице, она свалилась, я был бы только рад. Но она благополучно добралась до низа. Одарив нас несколькими сверхплановыми, но достаточно незаурядными ругательствами, мегера растворилась в ночи.

Я спустился следом, чтобы убедиться, что она действительно отвалила. Убедившись, захлопнул дверь, которую эта ведьма оставила распахнутой, и задвинул защелку во избежание любых враждебных вторжений. Я не сожалел о том, что сделал, но в особом восторге от одержанной победы не был. Эта вонючка, должно быть, является ярким цветочком какой-нибудь мстительной цыганской шайки, и, вероятно, теперь надо ждать ягодок, то есть очень скоро они скопом навалятся на меня. Я вытащил пушку, проверил ее готовность к работе, сунул в боковой карман, чтобы дотянуться до нее было легче, чем в прошлый раз, и вернулся наверх.

Когда-то тут был чердак, а сейчас вполне приемлемое жилье. Белита очень славно все тут устроила. Пол, вымытый жавелевой водой, сверкал чистотою. Вся обстановка состояла в основном из буфета некрашеного дерева и низкой кровати, возможно и жесткой, но аккуратно застеленной клетчатым кретоном. В углу примитивный платяной шкаф. В другом – кухонная утварь, кувшин и пластиковый таз. И никаких грязных тарелок или сомнительной чистоты стаканов. На буфете рядом с вазой с цветами, которые начали уже опускать долу носы, рекламная пепельница, а в ней два стоящих в боевой позиции окурка. На стене зеркало, купленное в магазине стандартных цен. От маленькой печурки лучилось приятное тепло, а всю эту совокупность освещала сильная лампа витого бра. Ни пылинки. Бедно, но опрятно.

– Вот так,– сказал я Белите.

Она сидела на кровати. Туалет свой она не привела в порядок. Ее грудь с наивным бесстыдством была открыта взгляду. Белита Моралес вздохнула и, видимо, привычным для нее движением тряхнула копной волос, серьги-кольца зазвенели; она подняла на меня глаза и произнесла своим чувственным голосом:

– Спасибо. Но, право, не стоило…

– Я ни о чем не жалею,– объявил я.– За исключением, может быть, табака. Никогда нельзя опускаться до уровня подлеца и действовать так же подло, как он. Надо попытаться одержать над ним верх честно. Полагаю, Абель Бенуа научил вас этому?

– Да.

– О нем мы поговорим чуть позже. Скажите, вы не стали меня дожидаться?

– Я увидела, что приехали легавые.

– Я так и подумал. Хорошо. А сейчас вам бы надо заняться этим.

Я кивком указал на ее грудь и подошел, чтобы взглянуть, в каком она состоянии. Ссадины выглядели весьма впечатляюще, но оказались не такими страшными, как я предполагал. Впрочем, это ничуть не уменьшало самого факта жестокости обращения с ней. Цыганочку вдруг передернуло дрожью.

– Да… я сейчас займусь…– пробормотала она.

– Думаю, можно будет обойтись компрессами,– заметил я.

– Да.

Я резко повернулся к ней спиной, подошел к окну и выглянул на улицу. Туман сгустился. Он укутал весь этот унылый переулок своею предательской ватой. Я вытащил трубку и стал набивать ее. Пальцы у меня дрожали, чувствовал я себя прескверно. Наверно, потому что отвратный запах цветов, гниющих внизу, ощущался и здесь. За спиной у меня возилась Белита. Я слышал, как она открывает буфет, двигает кастрюли. Я раскурил трубку.

– А что это там за цветы? – поинтересовался я.

– Я их продаю.

– Такие? Не знаю, как это вам удается.

– Да нет, они так и лежат после несчастья с Бенуа.

– И вы держите их, чтобы сварить варенье?

– Ой, теперь, наверно, можно их выбросить.

– Да, я тоже так думаю.

Я спустился по лестнице, подхватил корзину, коробки и с какой-то даже яростью вышвырнул всю эту гниль во двор.

– Вот так! – вторично произнес я, вернувшись к Белите.

Она переоделась в блузку с короткими рукавами и очень скромным вырезом.

– Так-то лучше,– заметил я.– А как вы?

– Ничего. Вы очень любезны.

Я сел на кровать и протянул ей левую руку ладонью вверх.

– Проверьте, так ли это.

Она чуть отодвинулась и сказала:

– Я не знаю этих фокусов.

– А я знаю.

Я взял ее руку.

– Тот, кого вы зовете своим приемным отцом, Абель Бенуа, жил достаточно долго рядом с вами, чтобы избавить вас от многих предрассудков, особенно присущих вашему племени. Он увел вас из него. Сделал из вас свободного человека… в той мере, в какой вообще существует свобода. Это весьма похвально, но одновременно он убил романтичность. Из-за него вы разучились предсказывать будущее.

Она улыбнулась:

– Да, наверно, это правда.

– Может, не все еще потеряно. Давайте сделаем небольшое усилие. Призовите на помощь атавизм. Попытайтесь вспомнить тайны вашего народа.

Она посерьезнела, придвинулась ко мне, взяла мою руку, склонилась над нею и принялась изучать. Ее волосы щекотали мне нос.

– Ну и что?

Она оттолкнула меня.

– Ничего. Я не умею читать по руке.– В ее глазах вспыхнул боязливый огонек.– Не умею.– Белита встала.– Я доверяю вам.

Она исчезла в люке. А когда вернулась, у нее был потертый бумажник. Она положила его на кровать. Я вопросительно взглянул на нее.

– Это его бумажник,– сказала Белита.– Он заявил, что на него напали арабы, но это неправда. Он велел мне спрятать бумажник, чтобы подумали, будто его ограбили, но на самом деле его не ограбили.

– Я уже давно подозревал какой-нибудь фокус в этом роде,– заметил я.

Я взял бумажник, открыл и посмотрел содержимое. Кроме тридцати тысяч монет в пятитысячных банкнотах, в нем не было ничего, что могло бы навести меня на след.

– Простите, но… Вы ничего не взяли из него? – спросил я.

Сухим и каким-то печальным голосом она произнесла:

– За кого вы меня принимаете?

– Ну-ну, не сердитесь. Я очень любезный, и вы мне верите, но мне придется задавать вопросы. Вы же знаете, у меня довольно забавная профессия. Ну ладно.– Я постучал пальцем по бумажнику.– Возможно, вы и хорошо его спрятали, но у меня он еще лучше будет укрыт от любопытства полиции.– Деньги я протянул ей.– Полагаю, они принадлежат вам.

– Мне не надо,– ответила она.

– Не будьте дурочкой. Бенуа они больше не нужны, а я не намерен рассматривать его как обычного клиента. Ну, вы берете или нет? Хорошо. Тогда я возьму их на сохранение. Но эти деньги принадлежат вам.– Я сунул бумажник в карман.– А теперь… боюсь, нам придется провести достаточно продолжительную беседу. А что, если мы сначала сходим подзаправимся? После этого состязания по кетчу я проголодался. Пойдемте в ресторан. Я приглашаю.

– Можно поесть и здесь,– сказала она.– Если…

– Согласен. В вашей обители очень приятно.

На ужин были только овощи и ни капли вина. Уроки Ленантэ принесли свои плоды. М-да, плоды и овощи. Если говорить обо мне, я смолотил бы бифштекс потолще и залил бы его литром красного, но на нет и суда нет, а от одного раза, думаю, я не умру. Белита извлекла из-за буфета складной столик вроде садового или тех, что стоят в сельских бистро, расставила его, принесла снизу две табуретки и стала готовить ужин. Я сидел на кровати, зажав в клюве трубку, и смотрел, как она ходит туда-сюда и как мягко колышется ее красная шерстяная юбка. Господи, да во что же я впутываюсь опять?

– Я подвержен всем порокам,– сказал я,– потому что это помогает расслабиться. Я курю. Надеюсь, вам это не помешает?

Чувствовал я себя невзрачным и нелепым.

– Я тоже курю,– ответила она.– Время от времени.

– А Бенуа?

– Он не курил. Говорил, что не надо бы мне курить, но бросать не принуждал.

– Когда я его знал, вас еще на свете не было. Это был отличный парень.

– Он таким и остался,-сказала она и добавила: – Все готово.

Оказалось не так плохо, как я думал. За едой она рассказывала мне про Ленантэ.

Белита знала моего друга Дон Кихота только под его фальшивым именем Абель Бенуа. Четыре года назад во время одной из поездок, связанных с покупкой старья, на пустыре в Иври за мостом Насьональ он случайно встретил Белиту; она жила там со своими родственниками, дальними родственниками, потому что была сиротой. По каким-то неясным причинам она служила для толстой грязнухи, с которой я только что свел знакомство, этаким козлом отпущения. Ленантэ вступился за нее. Он был здоровяк, на котором годы, казалось, не оставили следа, и храбрый человек. Он защитил Белиту от цыган и посоветовал ей уйти от них. Сразу она этого не сделала, но однажды, не выдержав, явилась на склад старого анарха. Он занялся ее образованием, научил читать и писать, избавил от предрассудков, присущих ее племени. Соседняя халупа оказалась свободна, он снял ее и поселил там Белиту. С его помощью она стала цветочницей. И жила счастливо, пока… пока не случилось то, что случилось три дня назад.

– Минуточку,– сказал я.– А те, кого вы бросили, не предпринимали попыток вернуть вас или отомстить?

– Нет.

– Им что, как и вам, плевать на традиции?

– Наверно, они как-то уладили все это.

– Что вы имеете в виду?

Лицо у нее стало сразу замкнутым.

– Ничего.

– Я счастлив, что вы мне так доверяете!

Какое-то мгновение она была в нерешительности.

– Ну ладно… раза два или три я видела, как Бенуа разговаривал с Долорес. Долорес – это та, что недавно гут была. Или с Сальвадором, молодым цыганом, одним из наших. Он головорез, который может и ножом пырнуть, но не дурак и старается не делать глупостей. А потом… Одним словом, из того, что сказала мне перед вашим приходом Долорес, получается, что Бенуа выкупил меня у них, и, наверно, она не врала.

– Выкупил?

Ее глаза наполнились слезами.

– Ну да, он купил меня. Он платил им, чтобы они оставили меня в покое. Вкалывал как негр, чтобы платить им. Так я принесла им куда больше, чем если бы оставалась с ними.

– Что ни день я утрачиваю очередную иллюзию,– вздохнул я.– Я-то думал, эта публика потвердокаменней будет. Выходит, за небольшие башли с ними можно делать все, что угодно? Ну в конце концов, почему они должны отличаться от остальных? И что, после этого все было спокойно?

– Они никогда не прост или бы ему только одного,– сказала Белита.

– Чего же?

– Если бы он спал со мной.

– И…

– Он даже не пытался. Они были в этом уверены, иначе бы устроили ему. Они знали, что отношения у нас чисто дружеские. Некоторые вещи мы чувствуем инстинктивно.

– Мы?

– В каком-то отношении я еще принадлежу к ним.

– Так, видимо, думает и Долорес,– заметил я.– Очевидно, она каким-то образом узнала, что отныне дани от старика больше не будет, и приперлась, чтобы попытаться вернуть вас, да?

– Да.

И как пришла – с кнутом. Ай да Долорес! Забавно: Ницше читал Ленантэ, а явилась к женщине с тем самым орудием, которое философ рекомендовал для подобных оказий, она[19].

Я молча смотрел на Белиту. Ее будущее мне виделось отнюдь не в розовом цвете. Чтобы прийти к такому заключению, вовсе не нужно быть ясновидящим. Один раз я вырвал ее из когтей гарпии, но ведь я же не могу быть все время рядом, чтобы защитить.

– Хорошо, вернемся к моему другу,– сказал я.– Итак, три дня назад, ночью…

Она рассказала мне то же, что полицейским и о чем мне сообщил Фару, но с добавлением некоторых неизвестных им подробностей. Ленантэ был тяжело ранен, и она уже думала, что он умрет у нее на руках. Она попыталась оказать ему помощь, но очень скоро поняла, что ничего у нее не получится. Тогда она заговорила о том, чтобы отправить его в больницу. Он воспротивился. Дескать, нет, нет, не нужно. Она продолжала настаивать, и в конце концов ей удалось убедить его. Он увидел, что его отказ страшно огорчает девушку.

«В таком случае в Сальпетриер,– сказал он.– Ты положишь меня туда без всяких объяснений. Мои личные дела касаются только меня. Меня отделали, но я выкарабкаюсь.– Это он сказал, чтобы успокоить Белиту.– Если легавые вздумают заняться мной, я обведу их вокруг пальца».

– Он сам назвал больницу?

– Да.

– А сказал почему?

– Я поняла, что у него там знакомый врач.

– Как его фамилия?

Фамилии он не назвал, потому что в это время велел Белите взять у него бумажник и спрятать, а ежели ее станут допрашивать полицейские, отвечать, как он: что на него напали арабы и ограбили. Большего легавым знать не нужно. Тут он потерял сознание. Белита не понимала, как он до сих пор держался. Она вывела грузовичок Ленантэ и отвезла его в Сальпетриер.

– На последствия мне было плевать. Я имею в виду легавых и то, что они подумают. Я хотела только, чтобы его вылечили и спасли. Я знала, что ничего плохого он сделать не мог. Четыре года – достаточный срок, чтобы увериться в его порядочности, честности и благородстве.

Она порывисто схватила через стол мою руку и сжала ее. Грудь у нее вздымалась, карие глаза пылали.

– Он внушил мне… пытался внушить… что нужно отказаться от чувства мести. Но очевидно, требовать этого от меня было бы слишком. Я принадлежу к народу, который не прощает. Возможно, это предрассудок, оставшийся у меня, но я не хочу отказываться от него. Бенуа слишком много для меня сделал, чтобы я не попыталась отомстить. Я хочу, чтобы сволочь, которая убила его, заплатила за это кровью,– объявила она с потрясающим пылом и была при этом просто потрясающе хороша.– Вы отомстите за него? Отомстите? Я помогу вам.

– Как?

– Не знаю. Но я сделаю все, что вы мне скажете.

– Успокойтесь, детка,– сказал я.– Единственный способ отомстить за него и выполнить ваше желание – это помешать действовать тому типу, о котором он написал мне в письме и который, вероятней всего, является его убийцей. Да только я не чудотворец. Я очень хочу поймать его, но мне нужен хоть какой-то след. Итак… вы исключаете, что убийца кто-нибудь из ваших, скажем этот парень по имени Сальвадор или кто-то другой? Во всяком случае, в письме, написанном Ленантэ, даже намека на это нет, если только он не писал его в полном бреду. Скажите-ка, когда он лежал в больнице, у вас не было ощущения, что он заговаривается?

– Да нет. Он думал, что уже вне опасности, и только говорил, что нужно срочно действовать.

– Какие-нибудь подробности он вам сказал?

– Нет.

– Ладно, вернемся назад. Вы привезли его в больницу. Как это все было?

Белита сказала в больнице относительную правду, не скрыв ни фамилии, ни адреса раненого. Удерживать ее не стали. Она вернулась в переулок Цилиндров. Назавтра полицейские, оповещенные администрацией больницы, приехали с обыском и допросили Белиту, но не проявили ни чрезмерной воинственности, ни чрезмерной подозрительности. Ей даже разрешили навестить раненого.

– Тогда он и дал мне это письмо,– сказала она.– Написал он его тайком. Конверта у него не было…

– И вы потом купили его и надписали мою фамилию и адрес.

– Да. Он сказал мне найти ваш адрес в справочнике.

– И ничего больше не сказал? Попытайтесь припомнить. Это может оказаться очень важным. Иногда достаточно ничтожного пустяка, чтобы я стронулся с мертвой точки.

Правда, надежды на это у меня было не больше, чем на выигрыш в ближайшем тираже Национальной лотереи, билет которой я не покупал. Белита наморщила брови, принялась вспоминать.

– Вот еще что. Он сказал, что чувствует себя лучше, скоро выйдет, но время не терпит, и надо действовать быстро. И еще у него ощущение, что легавые опознали в нем старого анарха и теперь из принципа будут следить за ним. Говорил о вас и сказал, чтобы я не пугалась вашей профессии, вы отличный парень…

– Это все?

– Да.

– Все, оно же ничего.

Конечно, я дура,– вздохнула Белита. Лицо ее стало еще печальней.– Дура. Если не больше. Я впервые усомнилась в словах Бенуа.

Из-за моей профессии она не поверила его отзыву обо мне. Все колебалась, отправлять письмо или нет. Решилась только вчера. Но было уже поздно. Внезапно Ленантэ стало хуже, а утром он умер. Так ей сказали в больнице, когда она пришла туда. И тогда ей пришла мысль, что уж если я такой старый друг Ленантэ, то отомщу за него. Из графика доставки, вывешенного на почте, она узнала, в котором примерно часу я получу письмо. Она бродила около моего бюро в надежде встретить меня. Ухитрилась узнать, как я выгляжу.

– Я видела, как вы вышли, и пошла за вами. Если бы вы отправились к легавым, настоящим легавым, я тут же ушла бы. Но если бы вы откликнулись на призыв Бенуа, как настоящий друг…

Я улыбнулся.

– И как, я выдержал испытание?

Она тоже улыбнулась. Мягко, доверительно.

– Да.

– К сожалению,– вздохнул я,– это нас ничуть не продвинуло. Вот если бы он назвал хоть какую-то фамилию, хоть намекнул бы!

– Он писал в спешке и не думал, что умрет.

– Понятно. Скажите, а не могло быть так, что его прикончили в больнице?

На этот вопрос она не ответила.

– М-да…

Мы закончили наш скромный ужин. Пока Белита готовила кофе, я вытащил трубку и набил ее. Ситуация складывается так: некий злонамеренный неизвестный напал на Ленантэ, он же планирует напасть на каких-то людей. Моих и Ленантэ приятелей, если я правильно понимаю. Пожалуй, это все, что я понимаю. Я не видел Ленантэ с 1928 или 1929 года. Надо полагать, этих самых приятелей я потерял из виду тогда же. Если вспоминать всех парней, с которыми я был в более или менее приятельских отношениях тридцать лет назад, и заняться их поисками, то мне жизни на это не хватит. Проще всего, конечно, было бы счесть, что Ленантэ порол чушь и все это не имеет никакого значения. Не знаю, к несчастью или к счастью,– есть вещи, которых я не знаю,– я считаю, что это имеет какое-то значение.

– Надо бы мне порыться у него,– сказал я.– Полицейские уже сделали обыск, но они ведь думали о феллахах. Мой объектив настроен по-другому. Какая-нибудь мелочь, которая в их глазах не имеет значения, мне может дать перспективу.

Я встал и подошел к окну. Если перспектива, на которую я надеялся, окажется такой же слепой, как та, что открылась мне из окошка, особо далеко я не продвинусь. Переулка Цилиндров больше не существовало. Его поглотил туман.

– В двух метрах ничего не видно. Я могу попытаться взломать замок в воротах, не привлекая ничьего внимания. Если только у вас нету ключа…

– Ключа нет,– ответила Белита, подойдя ко мне. Запах дешевых духов и ее собственный – запах юного животного – дразнил мои ноздри.– Легавые попросили у меня ключ. Я отдала. Но к нему можно войти не только с улицы через ворота. Внизу во дворе есть дверца.

– Так пошли!

Я надел канадку, цыганка – плащ, и мы спустились вниз. Туман, навалившийся на двор, прилип к нашим спинам, как влажное белье. Дым от моей трубки и пар нашего дыхания смешивались с туманом.

Бывший фальшивомонетчик, надо отдать ему должное, не опасался воров. Эта дверца закрывалась только на щеколду. Однако когда я ее толкнул, она не открылась на всю ширину. Что-то мягкое не пускало ее.

По телу у меня пробежала дрожь. Я мысленно выругался. Уж не затаился ли кто на пороге склада?… Или… В черепке у меня возникла картинка с трупом. Второй жмурик, возможно, помог бы мне кое-что прояснить. Я сильней навалился на дверь. Результат тот же.

– Белита, у вас нет фонарика?

– Наверху есть.

– Принесите мне его.

Оставшись один, я сунул руку в щель и нащупал что-то вроде кучи холодного тряпья. Это и оказалось тряпье, как я убедился, направив на него луч фонарика, принесенного Белитой. Даже не знаю, был я разочарован или нет. Я расширил, насколько возможно, щель между створкой двери и косяком, и мы, перешагнув через тюк, свалившийся с кучи, вошли в склад. Белита, знавшая, где что расположено, щелкнула выключателем. На потолке вспыхнула тусклая лампочка, осветив самый потрясающий беспорядок, какой я когда-либо видел. Меня окатил холодный вал уныния. Никогда бы я тут ничего не отыскал, даже если бы было что искать. А впрочем, чего я ждал? Старьевщик он и есть старьевщик. И если анархист имеет совершенно иное представление о порядке, чем простой смертный, то старьевщик тем более, только несколько в другом плане. Кроме свободного места у ворот, оставленного для грузовичка Ленантэ, допотопного облезлого «форда», практически все было заполнено кипами старой бумаги, грудами ветхого барахла, всевозможными железяками и ломаной мебелью. В кучах, в штабелях и навалом. Изначальный профессиональный беспорядок был, видимо, еще усугублен полицейскими. У них не в обычае класть на место сдвинутую ими вещь. Я понимал, что обманываю надежды цыганочки, которая смотрела на меня – я это чувствовал – в ожидании чуда или чего-нибудь подобного, но мог лишь обозревать весь этот хаос.

Он жил наверху? – спросил я, показав на винтовую лестницу, идущую на второй этаж.

– Да.

Я поднялся по расшатанным ступенькам. За мною шла Белита. Наверху тоже был бардак. Но там-то он был произведен полицией. Одну стену сплошь занимали книжные полки, однако все книги с них были сброшены на пол. Тут были «Введение в анархистский индивидуализм» Армана, «Счастливый Жюль» Жоржа Видаля, «Мораль без обязанностей и санкций» Гойо и т. п. А еще больше брошюр и газет, иные связанные, другие в россыпь. И даже несколько редчайших номеров «Папаши Тихони» Эмиля Пуже и «Листка» Зо д'Акса[20]. Все это, разумеется, было прекрасно, и коллекционер, увидя их, наверно, ошалел бы, но для меня совершенно бесполезно. Я выдвинул ящик стола. Там лежали бумаги, не представляющие для меня интереса. Часть комнаты была превращена в сапожную мастерскую. Я подошел к верстаку и уставился на него, словно он должен был открыть мне тайну сапожника. Инструменты, кусочки кожи, чиненые башмаки. И что дальше? Я пожал плечами.

– Пойдемте отсюда,– предложил я,– а то мы тут замерзнем, как цуцики.

Мы возвратились к Белите. Я отряхнулся.

– В этом ангаре запросто можно подхватить простуду. Я выпил бы чего-нибудь горяченького. А вы? – сказал я.

– Могу сварить кофе.

– Отличная мысль.

Белита налила воды в кастрюльку.

– Да, я забыл спросить,– обратился я к ней.– Где на него напали? Он сказал вам?

– Он говорил про улицу Уатта.

– Улицу Уатта?

– Она проходит под железной дорогой и соединяет улицу Кантагрель с набережной Гар.

Уатт? Фамилия многообещающая в смысле света[21], но пока это все только обещания, не больше.

Последующие часы я провел, расспрашивая Белиту. Я заставил ее подробно рассказать про жизнь Ленантэ, про его привычки и пунктики, ежели таковые у него были; попросил назвать фамилии всех людей, с которыми ему приходилось общаться по своим торговым делам. Оба мы с ней уже несколько одурели, и убей меня Бог, если я знал, что это мне даст. Я здорово вымотался, и самое простое было бы послать все к черту. Но Ленантэ был хорошим парнем. Он умер, и я не мог так просто оставить это дело.

Я тоже в свой черед стал рассказывать Белите про Ленантэ. Про Ленантэ, каким я его знал. Рассказывал я долго. И не только про него. Незаметно я отклонился и стал ей рассказывать о себе, верней, о пареньке по имени Нестор Бюрма, который здорово хлебнул лиха в этих местах, когда ее еще не было на свете, пареньке, про которого я вчера и думать не думал и которого теперь мне было так странно обрести вновь.

– Гнусный, дерьмовый район,– говорил я.– Вроде он похож на другие и здорово изменился с тех пор, можно даже сказать, стал лучше, но все дело в его атмосфере. Не всюду, но на некоторых улицах, в некоторых местах так и чуешь, как в тебя входит этот отвратный воздух. Беги отсюда, Белита. Торгуй своими цветами, где хочешь, но сматывайся отсюда. Он сожрет тебя, как сожрал уже многих. Тут слишком воняет нищетой, дерьмом и бедой…

Мы сидели напротив друг друга. Я на табуретке, а она свернулась клубочком на кровати.

– Смотри-ка,– усмехнулся я,– я с тобой уже на «ты». Не сердишься? У анархов очень легко переходят на «ты».

– Мне даже приятно.

– Тем лучше. Знаешь что? Если хочешь, можешь мне тоже говорить «ты».

Я подкинул в печурку угля и выглянул в окно, чтобы проверить, не провалился ли переулок Цилиндров к чертям собачьим после вчерашнего дня. Но, оказывается, он остался на месте, только туман разошелся. На фоне начавшего светлеть неба контуры халуп напротив стали четче. Я обернулся к кровати. Белиту я видел неотчетливо, но угадывал ее. Красивое, упрямое лицо среди разметавшихся в беспорядке волос. Она уснула. Ну и ну! Не знаю, к добру это или к худу, но иногда некоторые вещи происходят потрясающе стремительно.

– Если хочешь, можешь мне тоже говорить «ты».

Белита промолчала. Она взяла из пачки «Житан» и закурила.

А я продолжал бормотать:

– Дерьмовый район. Он давил меня, гнул, топтал. Мне не за что его любить. И надо же, чтобы Ленантэ втянул меня в путаное дельце, которое произошло или по крайней мере началось в этом углу… Не мог он, черт побери, стать старьевщиком где-нибудь в Сент-Уэне?

Меня передернуло, и не знаю, может, от этого я выдал очередь ругательств.

– И вообще, какого черта! Почему я должен ломать надо всем этим голову? И ощущение такое паскудное, будто я перебрал. Но я же не пил. Слушай, Белита, ты тут, случайно, не подсунула мне спиртного?

Она рассмеялась:

– Чего нет, того нет.

Я встал и принялся ходить по комнатке, может, чтобы увериться, что меня не шатает. Меня не шатало. И однако, ощущение, что я окосел, осталось. Я продолжал ходить. Одна половица около буфета всякий раз, когда я наступал на нее, скрипела, словно издеваясь надо мной.

– Завтра все пройдет,– буркнул я.– Похоже, я сумею послать загадку в нокаут. Завтра попытаюсь доказать это себе самому. Но все равно, Ленантэ… Не может быть, чтобы он решил сыграть со мной шутку. Ему, конечно, не нравилось, что я стал легавым, пусть даже частным легавым, но вряд ли он подстроил такую хитроумную каверзу, чтобы побесить меня. Ладно, я поехал.

Я взглянул на часы. Поехал! Уже давно последний поезд метро прибыл на конечную станцию. А поймать такси в этом закоулке да в такое время… Переулок Цилиндров – это же край света. Да и существует ли он? И к тому же этот ледяной туман, накрывший все собою. А здесь было хорошо. Тихонько гудела печурка. Мне же, если я правильно понимаю, придется пропереть через весь этот квартал пешедралом…

– Оставайтесь,– негромко предложила Белита.

И тут я вдруг вспомнил про Долорес и про шайку сукиных детей, следующих за своей монументальной предводительницей. А может, я просто искал для себя оправданий.

– Думаю, так будет лучше для всех,– усмехнулся я.– Мне понадобится тонкое чутье, чтобы раскрыть тайну Ленантэ. А если я подхвачу насморк, моему чутью хана. Так что не стоит искать себе приключений на холоде. И потом, если Долорес возвратится за своим кнутом, я не прощу себе, что меня не было здесь, чтобы вручить ей его. Так что договорились. Дай мне одеяло, Белита. Я лягу на полу около печки. Давненько мне уже не приходилось так спать, но это одна из тех привычек, которые быстро восстанавливаются. Ты тоже ложись. Ты, наверно, устала. Особенно после вечернего налета… Кстати, как ты себя чувствуешь?

– Уже почти не болит.

– Грязная свинья!

Белита сняла с кровати одно одеяло и подала мне. Я положил пушку на стол в зоне досягаемости. Изображал бойскаута. Этакого бравого бойскаута. Подкинул угля в печку, завернулся в одеяло, и Белита погасила свет. Печка гудела, от нее шло приятное тепло. Она была старенькая, дверца закрывалась неплотно, и сквозь щели на пол и стены падали дрожащие красноватые отблески.

– Это тоже напоминает мне «Приют вегеталианцев»,– сказал я.– Однажды…

И я рассказал одну историю. Историю, в которой благодаря давности и удаленности во времени осталось одно только смешное и живописное и от которой, когда я ее рассказывал в каком-нибудь уютном, ярко освещенном месте, где вкусно кормят, журналистам, полицейским и тому подобным типам, все надрывали животики. Но здесь, в переулке Цилиндров, она прозвучала мрачно, несла в себе отзвук беды, возвратилась в свою нищенскую первосреду. Зачем я ее тут рассказал? Не то это место. Известно ведь: в доме повешенного не говорят о веревке. Я опасно впадал в мазохизм. Может, это оттого, что я за едой пил только воду, а тот единственный сиротливый аперитив, который я принял в компании Флоримона Фару, был теперь так же далек, как эти чертовы воспоминания.

– Да,– только и сказала Белита, комментируя эту историю.

Она лежала и курила. Красный кончик ее сигареты сверкал, пронзая темноту, словно маяк. Затем она бросила окурок в пепельницу.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Туман оцепил дом. Казалось, он притаился и готов прокрасться в комнату через любую щелку. А ночь была тихая, как после сотворения мира. И лишь иногда глухую тишину нарушало короткое потрескивание какой-то балки… Вдруг я услышал, что Белита встала и начала передвигать кухонную посуду.

– Что-нибудь не так?

– Нет, нет, все хорошо.

– Если надо зажечь свет…

– Нет, я обойдусь.

Она открыла печную дверцу подложить угля. Жар, над которым она склонилась, осветил верхнюю половину ее тела. На ней был халатик, и, когда она наклонилась, вырез чуть разошелся, открыв потрясающую грудь. Она захлопнула дверцу печки. В комнате запахло угольным дымом.

– Ты не глянешь, как там на улице?

Она подошла к окошку.

– Туман, слякоть.

Я встал рядом с ней. Тут всегда была слякоть. Я пытался увидеть что-нибудь сквозь туман. Зачем? Я ведь знал, насколько он враждебен, гнусен и непроницаем. А тут было славно.

– Да, тут славно.

Сейчас мы стояли лицом к лицу, и наш жар передавался друг другу, и мы плевали на туман или по крайней мере делали вид, что плюем. Моя рука коснулась ее груди. Она чуть отодвинулась и шепнула:

– Нет… нет… не надо…

Какое же это подлое место! Я был тут раздавлен, унижен, я никогда не чувствовал себя здесь человеком… Я обнял Белиту, сжал изо всех сил, прижался к ее груди, впился ей в губы. Она попыталась высвободиться. Подлое место, оно все еще пыталось издеваться надо мной, как будто я до сих пор остался беззащитным мальчишкой… И все же за давние унижения я не должен мстить ей. Я отпустил ее.

– Ну да, ты же цыганка.

Тишина. Глухая, обволакивающая тишина. В печке бесшумно вспыхнул кусок угля, озарив на миг комнату кроваво-красным светом.

– Какое это имеет значение,– шепнула она.

Ее руки обвились вокруг моей шеи, губы нашли мои губы, и наши сердца застучали в одном ритме, как два далеких перекликающихся тамтама. А потом все перестало существовать для нас. Даже туман смело.

Ну и ну! Некоторые вещи – не знаю, к добру это или к худу,– иногда происходят потрясающе стремительно. Но как бы там ни было, я нашел превосходное лекарство от комплексов, которыми опутал меня этот квартал. Теперь я словно заново родился, а чему быть, того не миновать. Во всяком случае, нужно попытаться, потому что… Чтобы решить загадку этого проклятого Ленантэ, у меня было, правда, не больше данных, чем раньше. Вот разве что случай… Я взглянул на Белиту, которая просыпалась, потягиваясь, как кошка. До сих пор случай был на моей стороне. Я подошел к кровати.

– Ни слова,– сказал я, ероша цыганке волосы.– Что было, то было.

Она улыбнулась:

– А откуда ты взял, что я хотела что-то сказать?

– Ну, ты могла раскаиваться…

Она помолчала.

– …Или, скажем, пожелать мне доброго утра.

– С добрым утром.

Она взяла мою левую руку и принялась водить пальцем по ладони.

– Ну и как там с будущим? – поинтересовался я.

– Ты же знаешь, я не умею читать по руке,– сухо отозвалась она и отпустила мою ладонь.

– Рассказывай! Неужто ты не прочла, что переспишь со мной?

– Может, и прочла.

– Вот видишь! А что еще?

– Ничего.

Лицо Белиты сделалось непроницаемым. Я взял ее за подбородок и заставил посмотреть мне в глаза.

– Ты прочла, что мне на башку свалится кирпич.

Она высвободилась:

– Да нет же, все эти гадания – чушь.

– Конечно, чушь. Иначе я попросил бы тебя помочь мне в расследовании, и ты в два счета объяснила бы загадочную записку Ленантэ. Но даже если ты и приврала, когда сказала, что все это чушь, можешь за меня не беспокоиться. Предназначенные мне кирпичи очень редко достигают цели. К тому же предсказания, ежели они касаются меня, не сбываются. Возьми, к примеру, мой гороскоп. Скажем, я читаю в газете: «Удачная неделя для родившихся под знаком Рыб. Большие денежные поступления». Я жду – и ни фига. Теперь ясно? Мне звезды только глазки строят… Кстати, а что ты ешь на завтрак? По-моему, самое время подзаправиться.

– Да мне все равно.

– Тогда я сбегаю за рогаликами.

Сунув в зубы трубку, я отправился за покупками. На улице было свежо, но зато туман сошел. По крайней мере пока. Желтоватое солнце ласкало худосочные акации, растущие вдоль улицы Тольбиак. Прохожие спешили по своим делам. Как и везде. И тоже как везде, ревели машины. Этот округ, этот район походил на любой другой: те же лавочки, бистро, та же газетчица – одна из бесчисленных уличных торговок, размноженных, казалось, чуть ли не таким же тиражом, как и продаваемые ею листки,– милейшая особа в непотребном рванье, с красным носом и черными от типографской краски пальцами, высовывающимися из митенок. Я купил пятичасовой выпуск «Крепюскюль» и прочел его в табачной лавке на углу улицы Насьональ, попивая сок и жуя бутерброд. Марк Кове меня не подвел. Памятуя мои указания, он настрочил довольно длинную статью, непохожую на то, что обычно печатается в разделе происшествий. Он написал даже больше, чем я ему рассказал, и вспомнил про историю с фальшивыми деньгами, в которой была замешана жертва «нападения арабов», остепенившийся анархист по имени Альбер Ленантэ, живший в переулке Цилиндров. Похоже, Марку Кове пришлось потрудиться, чтобы собрать все эти сведения. Теперь оставалось ждать, что статья сработает, что кто-то ее прочтет и начнет действовать. Начнет, но кто именно? И как действовать? Прочесть-то статью прочтут. И может быть, даже какой-нибудь читатель «Крепюскюль» пошлет вырезку из газеты на радио, в редакцию «Происшествия», и какой-нибудь тамошний мудрила через месяц-другой разольется соловьем на эту тему, подарив мне решение загадки, над которой я ломаю голову. Что ж, пусть хоть так. Остается набраться терпения.

Выйдя из бистро, я заглянул в булочную и молочную и вернулся в переулок Цилиндров с рогаликами и бутылкой молока. Во дворике Белита засовывала увядшие цветы, которые я ночью выбросил из дома, в мусорный ящик – черный железный бочонок из-под карбида. Накинутый наспех халатик практически не мешал лицезреть ее формы.

– Еще не хватало, чтобы ты заболела,– заметил я.– Не замерзла?

– Нет.

– Я тоже.

Я поставил молоко на порог, привлек к себе юную цыганку и с жадностью впился ей в губы. Белита – настоящий друг!

– Малина, да и только! – пошутил я.

Ее лицо напряглось. М-да. Надо мне будет последить за уровнем своих шуточек. Эта ей явно не понравилась. То есть напрочь. Она попыталась высводобиться. Склонив голову набок и широко раскрыв свои и без того огромные глаза, она смотрела куда-то мне за спину. Я обернулся.

Он стоял за оградой, засунув руки в карманы потрескавшейся на сгибах кожаной куртки. Примерно моего роста, молодой, довольно красивый, ежели вам по вкусу хищные рожи. На смуглом лице сверкают ярко-синие глаза. На верхней губе – закрученные усики. Злобная усмешка обнажает острые зубы. Поношенная шляпчонка сдвинута на правое ухо, в котором болтается золотая серьга. Синие дудочки и вполне приличные штиблеты.

Я шепнул:

– Сальвадор, да?

Вместо ответа Белита молча прикрыла глаза. Вчера Долорес. Сегодня Сальвадор. Черт бы побрал всю эту семейку. Я шагнул к парню и поинтересовался:

– В чем дело?

Не двигаясь с места, он бросил:

– Пойдем.

– Ты это мне?

Цыган ответил не сразу. Сначала он попытался испепелить меня взглядом. Понравиться ему я и пробовать не стал бы. Корешами нам не сделаться никогда.

– Ей,– наконец выдавил он.– Изабелите. Значит, вот ты как, курва?

– Это что, пароль?

– Какой еще пароль?

– Вот и я спрашиваю – какой? И вообще, в чем дело?

– Замолкни. Пойдем, Изабелита.

С самого начала цыган так и не шелохнулся. Наглец он был преизрядный. Воображал, что достаточно ему сказать: «Пойдем, Изабелита», и она как миленькая побежит за ним. Это ж надо!

– Полегче,– сказал я.– Слишком широко шагаешь, штаны не порви.

– Сколько вас тут?– презрительно осведомился он.

– Как минимум, двое…

Я вытащил пушку, подошел поближе и добавил:

– Вали отсюда, Сальвадор.

Увидев шпалер, он опешил. Такого он явно не ожидал. Он уставился на мою игрушку, словно никогда не видел ничего подобного; впрочем, вполне возможно, что, когда первое удивление прошло, оружие произвело на него впечатление ничуть не более сильное, чем плитка шоколада. Не исключаю такого.

– Эта штука плюется свинцом,– пояснил я.– Надеюсь, ты не настолько туп, чтобы не знать этого?

– Курвино отродье! -свирепо рявкнул он.

Этот цыганский фольклор мне уже осточертел. И потом, это преувеличение. Ведь одни и те же слова везде значат одно и то же.

– С пулей в коленной чашечке бегать за своими цыпочками ты уже не сможешь. И не надейся, что я блефую. Свидетелей здесь нет…

Жалюзи в доме напротив все так же оставались закрытыми. Даже если кто-то за ними и любовался сначала Бе-литой в халатике, снующей по двору, а теперь нашей стычкой, это было незаметно.

– …Свидетелей нет. Так что я разок стрельну тебе по ходулям, а потом в воздух – в качестве предупреждения. Лучше мотай отсюда, Сальвадор. Последний раз тебе говорю.

Он продолжал разглядывать револьвер.

– И без глупостей. Если ты задумал какую-нибудь штуку, лучше не пробуй. Сам понимаешь…

– Понимаю,– буркнул он.

Губы его дрогнули. Он задумался. Затянулось это довольно надолго. Возможно, такого рода деятельность была ему внове. Наконец он сделал шаг назад.

– Ладно, я сматываюсь.

Он откашлялся, сплюнул и пошел. Мне тут же стало как-то не по себе. Что-то в моей победе мне не нравилось. Слишком уж гладко все сошло. За этим что-то крылось, какая-то уловка. Держа пушку в кармане за ствол, я вышел за ограду и стал наблюдать за Сальвадором. Он неторопливо двинулся в сторону улицы Насьональ. Но вдруг крутанулся на каблуках и застыл, глядя мне в лицо. Глаза его сверкали. Он напрягся, готовый броситься на меня. Тем хуже для его физиономии. Я врезал ему рукояткой револьвера в лоб. Он покачнулся, но не упал и кинулся на меня, причем на сей раз он был не один. В руке у него был зажат пружинный нож. Ну вот, и этот день неплохо начинается. Я уклонился от удара и левой рукой схватил его за кисть. Мы стояли, напряженные, словно скрипичные струны, дыша друг другу в лицо. Рукояткой револьвера я хватил его по кисти и, ударь чуть сильнее, сломал бы ее. Он выпустил нож, и тот со звоном упал на булыжники. Я отшвырнул его ногой, подальше от владельца, и он отлетел под дверь сарая Ленантэ, прямо в тряпье и прочую дрянь. Теперь этому сукину сыну не удастся его достать.

– Хватит валять дурака,– проговорил я.– На нас смотрят.

И верно: два араба, праздные, как все арабы, уже стояли на углу улицы Насьональ и с живейшим любопытством следили за развитием нашей небольшой потасовки в переулке Цилиндров. Спектакль Сальвадору был ни к чему. Вот если бы у него с собой была гитара! Но ее не было. Он что-то буркнул, изо всех сил толкнул меня на дверь сарая, взял ноги в руки и был таков. Арабы явно почувствовали себя обманутыми. Я отряхнулся и поспешил к Белите. Теперь, когда Сальвадор знал, что я переспал с цыганкой, торчать и дальше на этой улице мне было не с руки. Сальвадор вернется, причем не один. Ох уж это мне босяцкое племя со всеми его заморочками! Не знаю, стоит ли уж так возмущаться Гитлером.

Ко мне домой мы приехали на такси. Из-за треволнений последних часов мне настоятельно требовалось принять ванну и переодеться. Я позвонил своей секретарше Элен, чтобы, во-первых, предупредить, что, видимо, не появлюсь еще какое-то время, и, во-вторых, поинтересоваться, не было ли для меня каких-либо сообщений, например из отдела Флоримона Фару. Прелестное дитя ответило, что все спокойно. Затем я позвонил одному знакомому эскулапу, потом другому. Выяснилось, что этим славным ребятам довелось поработать в Брока, Биша, даже в Кошене[22], но в Сальпетриер их нога даже и не ступала. Во всяком случае, они там никого не знали. Наконец я дозвонился до одного костоправа от профсоюзов. Он дал мне нужную наводку. Я должен был от его имени обратиться к некоему Форе. Этот самый Форе служил в Сальпетриер санитаром, был ловким и надежным малым. Впрочем, ничего тайного выведывать у него я не собирался. Канадку я решил не надевать и стал собираться на дело. Белита заявила, что отправится со мной. Я согласился. Среди людей, с которыми я сегодня намеревался побеседовать, были типы, которых она так или иначе знала, поэтому ее присутствие могло оказаться полезным.

Двери мешал открыться не тюк тряпья. Канадка, пиджак, жилет, штаны и башмаки, которые я увидел, были еще вполне хороши, и сдавать их в утиль было рано. Я спрятал ненужную пушку, наклонился, взял труп за лодыжки и подтащил под лампу. Это был пожилой субъект, примерно ровесник Ленантэ, с маленькими, глубоко посаженными глазами, взгляд которых при жизни, надо думать, был не слишком благожелателен. На его тусклом лице застыло удивленное и недоверчивое выражение. В этот вечер он ожидал чего угодно, но только не нож в спину. В том, что его пырнули ножом, я убедился, перевернув труп. Лезвие, прорвав канадку и все, что находилось под ней, угодило прямо в сердце. Смерть была мгновенной. И убийца сработал весьма профессионально. Я услышал, как всхлипнула Белита. Она подошла ко мне, вернее, хотела подойти. Бледная, с исказившимся лицом, она едва стояла на ногах, ухватившись за кучу старья, которая грозила вот-вот рухнуть. Тело цыганки конвульсивно содрогнулось, и ее вырвало.

– Ничего,– успокоил я.– Ты знакома с Нестором Бюрма только сутки. Несколько месяцев, и ты привыкнешь и поймешь, что находки такого рода – это еще лучшее, что может со мной произойти. Ладно, хватит шутить. Будь умницей, посмотри на этого жмурика и скажи, знаешь ты его или нет.

Я перевернул убитого на спину. Преодолевая отвращение, она наклонилась над ним.

– Впервые вижу,– прошептала она, выпрямляясь и отводя глаза в сторону.

– Ладно. Посмотрим, может, у него с собой документы.

Я обшарил карманы мертвеца. Ни бумаг, ни сигарет, ни монетки – ничего. Я притворил дверь, которую мы беззаботно оставили открытой, и подошел к воротам. Они были чуть приотворены. Я осмотрел землю. Где-то здесь должен быть нож Сальвадора, который я утром отшвырнул ногой. Самое дальнее – под передними колесами старого «форда» Ленантэ. Ножа нигде не было. Ну что ж, объяснить это нетрудно.

– Похоже, Белита, сюда приходил Сальвадор,– сообщил я,– чтобы забрать свой мессер или чтобы разделаться со мной, поскольку наши шашни ранят его чувства. А может, и за тем, и за другим. Когда он потихоньку сюда залез, вдруг появляется этот тип. Из-за канадки он принял его за меня. На расстоянии и со спины можно перепутать. На расстоянии… Он, должно быть, неплохо бросает перо, да?

– Да! – испуганно прошептала Белита.

– Вот он и не промазал. Но, увидев, что обознался, разозлился и, не желая, чтоб его труд пропал даром, обчистил карманы этого типа.

Я искоса глянул на покойника. Интересно, кто этот субчик и что он здесь затевал? Я наскоро осмотрел помещение, пытаясь найти какую-нибудь зацепку, чтобы определить, куда он направлялся, когда его настигла смерть. На полу я обнаружил газету, которую мог принести сюда либо цыган, либо неизвестный. Скорее всего, неизвестный. Это был последний номер «Крепюскюль», открытый на рубрике «Происшествия» со статьей Марка Кове, посвященной Альберу Ленантэ. Получалось, что я в какой-то степени повинен в смерти этого бедолаги.

– Нельзя, чтобы легавые нашли его здесь,– сказал я.– Им совершенно незачем знать, что он интересовался нашим приятелем. Но мне нужно выяснить, кто он такой, а полиция сделает это лучше и быстрее, чем я. Немного погодя я отвезу его куда-нибудь, где он не успеет заплесневеть. Придется рискнуть. А пока поищем рецепт.

Я накрыл нашу находку наматрасником и в сопровождении Белиты пошел наверх порыться в вещах Ленантэ. Ничего я там не нашел. По-видимому, обнаружить труп, а вслед за ним еще одну зацепку было бы слишком. Нужно уметь радоваться тому, что есть.

– Пора двигаться,– объявил я, взглянув на часы.– Надеюсь, туман еще не рассеялся.

Я выглянул, чтобы убедиться, так ли это. В переулке Цилиндров царило спокойствие, ночь была тихой, туман достаточно густым. Годится.

– Интересно, эта колымага работает? Не могу же я переть его на спине.

Допотопный «форд» оказался в порядке. Я погрузил труп в кузов. Это оказалось не так-то легко. Цыганка решительно пришла мне на помощь. А когда я сел за руль, она устроилась рядом. Она снова хотела ехать со мной. Отговорить ее было невозможно. Девица она была упрямая: уж если возьмет что в голову, ничем не выбьешь.

Потушив свет в сарае Ленантэ и кое-как его закрыв, мы покатили по улице Насьональ, потом по улице Тольбиак. Я свернул налево, к набережной. На перекрестке с улицей Пате в нас чуть не врезалась какая-то припозднившаяся машина. Чертов придурок! Конечно, туман, фары «фордика» светили не на километр, а лишь на необходимые для езды несколько метров… Но все равно: какого дьявола этот идиот крутится по городу среди ночи? Неужели он не мог лечь спать, как все приличные люди? Чем ближе мы подъезжали к Сене, тем туман становился гуще, наша одежда пропиталась сыростью. Мои пальцы, сжимавшие баранку, закоченели. Однако, несмотря на это, я вспотел. Время от времени бедро Белиты прикасалось к моему, и я чувствовал, что ее трясет. Она тоже взмокла. Запах ее пота, пота брюнетки, волнами долетал до моих ноздрей. Прогулочка хоть куда! Не дай Бог, ежели кто-нибудь пожелает поинтересоваться нашим грузом. Господи, до чего же далеко эта набережная! Да и есть ли она вообще? Я уже начал сожалеть, что отправился в столь веселую поездку. Но отступать было уже поздно. Вдруг сквозь непроглядную вату до меня донесся стук колес поезда. Мост Тольбиак. Металлический мост над путями Аустерлицкого вокзала. Наконец-то! Еще немного, и мы окажемся на набережной. Я… Ах ты сучий водила! Наверно, косой в драбадан! Или англичанин. А верней всего, и то и другое. Он делал левый поворот с погашенными огнями, а когда решил, что немного света не помешает, уже был в нескольких метрах от капота нашего «форда». Падаль! Это было похоже на вспышку молнии. Прежде чем окончательно ослепнуть от света его мощных фар, я, словно во сне, успел увидеть висящие в воздухе радужные капли и блеск стальных арок моста. Я ударил по тормозам и, с грохотом вылетев на тротуар, остановился у решетки перил. Мотор заглох. Тот гад не стал дожидаться меня. Еще бы. Он резко взял вправо и был таков. Несколько секунд в голове у меня была пустота. Белита от толчка слетела с сиденья. Я помог ей подняться. Мы молчали. Я достал платок и утер лоб. Впереди сквозь туман просвечивала желтая громада холодильных складов. Высящаяся над зданием башня казалась обезглавленной. Под нами, подрагивая на стрелках, катился темный состав. Видимо, закрылся семафор. В безмолвии ночи до меня донесся глухой звук: это повернулось его крыло. Я вздрогнул. Стоять здесь нам нельзя. Я попытался завести мотор. Он молчал как проклятый. Смыться и оставить этот драндулет вместе с неизвестно чьим трупом? Конечно, простуда ему не грозит, но… Под сиденьем я нашел заводную рукоятку. Взяв ее, я вышел из кабины. Крутанул, она пошла назад и для начала чуть было не сломала мне руку. Я крутанул снова. Мотор чихнул, но не завелся. Мне уже стали мерещиться всякие звуки: рев двигателей, шаги, шорох приближающихся шин, вой сирен. Следующая попытка наконец увенчалась успехом. С нее мне и следовало бы начать. Я сел за баранку и дал газ. Теперь нужно поторапливаться. Хотелось как можно скорее избавиться от груза в каком-нибудь тихом месте, где его смогут легко обнаружить. Мы выехали на мрачную и пустынную набережную Гар. Призрачный свет электрических фонарей с трудом пробивался сквозь туман. Под ними, растянувшись на вентиляционных решетках городской системы теплоснабжения, трубы которой как раз здесь и проходят, сном праведников спали клошары, глухие к призывам аббата Пьера[28]. Ледяной саван укрыл Сену и – тем хуже для вина! – всю набережную Берси на том берегу[29]. «Форд», все так же громыхая, съехал к кромке воды по первому же спуску, который попался мне на глаза. Я разглядел, что весь берег здесь усеян железяками. Ну что ж, незнакомец, который, похоже, любил всякий хлам, будет неплохо себя чувствовать на этой свалке металлолома. Я быстренько вылез из машины и устремился к кузову. Протянув руку, я попытался нащупать труп. По-видимому, из-за болтанки он сдвинулся с места. Я пощупал правее, потом левее. Как подошла Белита, я не слышал и, когда она положила мне руку на плечо, подскочил. Нервы у меня были напряжены до предела. Прошел целый век, пока я нашарил в кармане спичечный коробок. Я чиркнул спичкой. Ну что же, все нормально. Было бы странно, если бы случилось иначе. В кузове грузовичка было пусто!

– Мы его где-то посеяли,– горько усмехнулся я.– Ему не понравилось в нашей компании, а может, он не любит ездить автостопом. Теперь нам остается обратиться на улицу Морийон в Бюро находок 15-го округа и через год и один день…

Ноги у Белиты подкосились, и она рухнула бы на землю, не подхвати я ее.

– Ничего страшного,– проговорил я,– найдем себе другого.

Я помог ей залезть в машину и выжал сцепление.

– Что же нам делать? – спросила цыганка.

– Нужно поставить колымагу на место. Ей не положено раскатывать по городу. Ну и машинка! Мне следовало ехать поосторожнее, ведь заднего-то борта нет. Впрочем, теперь слезами горю не поможешь. Вот ведь дьявольщина, я думал, что мертвецы ведут себя спокойнее.

Той же дорогой мы поехали назад. Машина была уже на середине моста Тольбиак, когда в самом его конце я заметил сквозь туман что-то вроде луча сильного фонарика. Я прибавил газу, потом еще и наконец увидел то, что и ожидал. Две фигуры в пелеринах наклонились над лежащим на земле продолговатым предметом.

– Полицейский патруль,– бросил я.– Прокопайся я тогда еще немного, и они помогли бы мне завести машину. Да, в таких ситуациях волынить нельзя. А все тот остолоп, который делал левый, поворот. Должно быть, когда я по его причине изображал участника гонок с препятствиями, жмурик у нас и выскочил.

В переулок Цилиндров мы вернулись без приключений. Я поставил на место «фордик» Ленантэ и протер тряпкой все поверхности, на которых мы могли оставить пальчики. Чтобы не так привлекать к себе внимание, Белита вынула серьги из ушей, убрала волосы под платок, и мы, уповая на Всевышнего, пустились в путь по пустынным улицам. Так я и знал, что у меня все-таки будет повод прогуляться по этому кварталу на своих двоих. Мы без происшествий добрались до площади Италии, где какой-то ночной таксист-мародер согласился нас подвезти.

Дома я прежде всего схватился за бутылку виски. Мне это было просто необходимо. Я предложил выпить и Белите, но она, верная принципам, вдолбленным в нее Ленантэ, отказалась. Тогда я проглотил двойную порцию, за нее и за себя, и мы улеглись в постель.

Нельзя сказать, что мы спали как убитые. Этот чертов неизвестный покойник никак не выходил у меня из головы, а Белиту преследовал во сне Сальвадор. Что называется, разделение труда. В какой-то миг цыганка проснулась с громким криком.

– Прости! Прости! – всхлипывала она.– Не убивай его, Сальвадор. Умоляю, не убивай!

Она всем телом прильнула ко мне, и ее пальцы впились мне в плечи. Я прижал ее к себе и принялся шепотом успокаивать. Она постепенно стала затихать, но время от времени все-таки тихо всхлипывала. Еще бы, для двадцатидвухлетней девчонки это было слишком. Даже если она принадлежит к бесстрашному цыганскому племени. Да и для меня это было чересчур. Среди всех крутых передряг, в которые мне случалось попадать, эта стоит особняком. Темная, опасная и все такое. Но не я буду, если не раскопаю ее до дна. Что-то мне подсказывало, что невезучий старикан, которого, когда тот рылся у Ленантэ, захватил врасплох Сальвадор, еще мне поможет. Светящиеся стрелки часов, висевших у изголовья, показывали пять с минутами. Когда они показали шесть, я решил, что, чем зазря ломать голову, лучше встать, принять ванну и немного выпить. Все эти манипуляции могли усугубить и без того гнусный привкус во рту, а могли заставить его исчезнуть, так что попробовать все равно стоило. Тем временем кошмарные видения оставили Белиту в покое. Она дышала легко и размеренно. Боясь нарушить ее покой, я никак не мог решиться слезть с кровати и в конце концов опять уснул. В результате мы встали в десять утра.

На моем лице, должно быть, изобразилось немое удивление. Такого приема я никак не ожидал. Вот уж, как говорится, не думал, не гадал. Хозяин кабинета схватил меня за руку и принялся дергать ее, словно я был насос подкачки топлива. Я сдался.

– Ну что? – продолжал Борено, владелец фирмы „Борено, торговля лесом, распиловка" и прочее и прочее. В пасти у него сверкали золотые фиксы.– Ну что? Не узнаешь старых друзей. Когда старина Кудера позвонил мне и сказал, что какой-то чокнутый по имени Нестор Бюрма хочет повидаться со мной и поговорить о моем знакомом старьевщике, я ответил, что с удовольствием приму тебя, но ведь не мог же я все сказать этому милому доктору, верно? И что за спешка? – Он наконец отпустил мою руку, но в голове у меня при этом не прояснилось.– Смотри ты! Детектив! Тут хоть кто опешит. Да, когда мы были знакомы, я звался не Борено.

– Боже! – вскричал я. – Берни! Камиль Берни!

Он приложил палец к губам.

– Тс-с, не так громко. Камиль Берни умер и погребен. Не будем его воскрешать. В сущности, его никогда и не было.

– От вас от всех рехнуться можно,– проворчал я, ударив кулаком в грудь.– Меняете имена как перчатки. С чего бы это?

– Минуту! – ухмыльнулся он.– Берни никогда не было моей настоящей фамилией. А настоящее свое имя я ношу сейчас, и звучит оно вполне достойно: Шарль Борено. У анархов, где никто не проявлял особого любопытства и не спрашивал документов, я назвался Берни. Отчасти из-за семьи, отчасти по другой причине. А когда остепенился, вернул себе подлинное имя.

Весьма хитро,– кивнул я одобрительно.

– Еще бы.

Он вздохнул и, подойдя к окну, выглянул во двор. Внизу его рабочие проводили что-то вроде митинга.

– Хитро,– повторил он.– А какой хитростью нужно обладать, чтобы успешно спорить с этими типами.– Он обернулся и скроил кислую мину.– Я заделался капиталистом, старина. Получил в наследство вот это хозяйство, усовершенствовал его, довел до процветания. Не разгрызешь орешка…

– Не съешь и ядрышка,– закончил я.

Он стиснул зубы и агрессивно выпятил челюсть.

– А взгляды меняются. Тебе, наверное, не по душе то, что я тебе рассказал?

– Да я, знаешь ли…

Непринужденным и пренебрежительным мановением руки я послал подальше всяческие условности.

Он улыбнулся.

– А ты? Ты стал сыщиком.

– Частным. Тут есть известный нюанс.

– Наверное. Господи, давай же сядем. В нашем возрасте уже не вырастешь.

Он сел за письменный стол. Я пододвинул себе кресло и устроился поудобнее. Он закурил «Житан» и принялся поигрывать ножом для разрезания бумаги. В соседней комнате надрывался телефон.

– Я не раз встречал твое имя в газетах,– сказал он. В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул он.

Отвергающая забастовку машинистка сунула свою мордочку в приотворенную дверь.

– Я насчет новых машин, которые мы ждем и которые должны прийти морским путем. Компания порта Аустерлиц…

– Я занят. Сами разбирайтесь.

– Там еще представитель…

– Приму позже.

– Слушаюсь, сударь.

Машинистка исчезла. Борено что-то буркнул себе под нос, потом продолжал:

– Порой я себя спрашивал: это тот Бюрма, которого я когда-то знал, или другой?

– А с Ленантэ ты это не обсуждал? У него насчет меня никаких сомнений не было.

– Ну, более или менее… Короче, я ни разу не пытался с тобой связаться. Ты ведь знаешь, каким я был уже тогда… и в этом отношении я не изменился. Не люблю никого доставать. И когда меня достают, тоже не люблю.

Это могла быть угроза. Но, по-видимому, адресованная не мне. Продолжая говорить, он все время прислушивался к тому, что происходило во дворе. Вся эта история с забастовкой была для него достаточно серьезной. Я отозвался:

– Когда тебя достают, хуже всего, что не всегда удается помешать этому.

Он покосился в мою сторону.

– Что ты имеешь в виду?

– Что на днях один тип нанесет тебе визит и попытается тебя достать. Нет-нет, не думай, речь не обо мне.

Он покачал головой.

– Не понимаю.

– Я тоже, хотя пытаюсь.– Я достал трубку, набил ее и закурил. Черт, я совсем позабыл эту свою старую подругу. Наверное, слишком много думаю.– Ленантэ, поговорить о котором я и пришел, убили вовсе не арабы, как сообщили газеты и в чем убеждены все, включая полицию. Его дважды пырнул ножом какой-то «гад, который затеял подлость»,– так он сам выразился. И этот гад…

Я рассказал Борено о записке Ленантэ.

– Он хотел,– добавил я,– через доктора Кудера сообщить о случившемся тебе. Но Кудера в Сальпетриер уже не работал. Тогда он вспомнил обо мне, поскольку предполагал, что мне можно довериться, и считал, что я лучше, чем кто другой, смогу расстроить планы упомянутого гада. Он специально не стал посвящать во все эти сложности молоденькую цыганку, которую трогательно опекал. Только поручил ей доставить мне записку. Я откликнулся, хотя понятия не имел, кто меня вызывает, поскольку не знал никакого Абеля Бенуа. Кстати, почему он сменил имя?

– Во время оккупации он боялся, что у него будут неприятности из-за его революционного прошлого. Тогда он не был еще старьевщиком. Не знаю, чем он занимался в те годы. Подвернулась возможность взять фамилию Бенуа, и он за нее ухватился. А потом так и осталось… Значит, когда ты пришел в больницу, он был уже мертв?

– Да.

Мы замолчали. Борено размышлял. В глазах у него забегали мрачные огоньки, какие я видел когда-то в «Клубе бунтарей» и ночлежке вегеталианцев. Со двора доносился шум митинга. Там вовсю решались социальные проблемы.

– Итак, подытожим,– заговорил он тоном директора предприятия, беседующего с делегацией стачечного комитета. Эта морока у него на носу, и он явно решил порепетировать.– Подытожим. Какой-то негодяй убивает Ленантэ. Этот негодяй затевает что-то против дружков, которых Ленантэ просил тебя выручить. Так? Прекрасно. И ты сразу подумал обо мне и решил, что убийца Ленантэ угрожает мне, да?

– Тебе или другим, не знаю. Я добрался до тебя по логической цепочке, которая тянется от доктора Кудера. Но вполне возможно, что речь идет о еще каких-то его дружках.

– Вот именно, о каких-то дружках. У меня же имеются только друзья.– Он глянул в сторону окна и поморщился.– И я не знаю никого, кто мог бы желать мне зла.

– Что же, тем лучше. Значит, нужно найти этих самых дружков и предупредить их. Ребята они, должно быть, занятные. Ленантэ был отличный парень.

Вот-вот. Отличный парень, но немного наивный,– заметил Борено с презрительной улыбкой.– Время от времени я с ним виделся. Бывали и случайные встречи. Забавный он был человек. У него в голове сохранилась куча идей с тех времен. Я с удовольствием помог бы ему, но он ни за что не соглашался. Спокойная, свободная и независимая жизнь, которую он вел, его вполне устраивала. Когда однажды я узнал, что он болен, и послал к нему Кудера, старик настоял на том, чтобы заплатить за визит. Он не был похож на старых дружков, которые утром сматывались, прихватив будильник или простыни у того, кто их приютил.

– Да, он был не из таких. А он виделся с кем-нибудь из старых приятелей, кроме тебя? С кем-нибудь из тех времен?

– Точно нет.

– А ты?

– Ну, я давно уже сжег все мосты. А почему ты спрашиваешь?

Потому что ты мог знать, даже встречаться с теми, кому что-то, не знаю только что, угрожает со стороны убийцы Ленантэ. Ленантэ мог ведь использовать тебя как посредника. Сообщить тебе через врача, что он находится в Сальпетриер, и поручить предупредить дружков об опасности.

– Нет,– бросил Борено.– Никакая опасность мне не угрожает, и я не знаю никого, кому угрожала бы. И потом, понимаешь…– Он выпятил нижнюю губу сантиметра на четыре.– Этот Ленантэ… Знаешь, что я тебе скажу? Мне кажется, Ленантэ был немного с приветом. Черт возьми! Разве это нормально – жить так, как он? Он был точно с приветом, отсюда и записка, и все прочее.

– Нет! – отрезал я.

– Что-что?

– Он не был чокнутым, в этом я уверен.

– Ну что ж, тогда…– Он пожал плечами.– Что ты еще хотел бы от меня услышать?

– Почему вы продолжали встречаться, например. По-моему, вас так много разделяло…

Борено, казалось, сник. Он опустил голову, потом снова поднял. Посмотрел мне в глаза. Взгляд его потускнел, в нем отражалась какая-то боль.

– Не знаю…– Пальцы его сжались на рукоятке ножа для бумаг.– Может, потому, что в компании всегда должен быть кто-то с приветом, а раз Ленантэ был нормальный, значит, чокнутым был я. Хочешь откровенно? Порой я спрашиваю себя: а не завидую ли я ему? Знаю, знаю, все богатеи рассказывают подобные сказочки. Нет, тут другое. В нем было что-то чистое, от чего делалось хорошо на душе. Потому-то я и не прерывал с ним связи. Случалось, мы не виделись месяцами, но это не означало окончательного разрыва. И поэтому в тот вечер, когда я его встретил и он сказал, что чувствует себя ни к черту и, наверное, сляжет, я послал к нему Кудера – врача моих друзей, человека услужливого, взявшегося выполнить это не слишком приятное поручение. Мне было в высшей степени плевать на то, что может подумать Кудера о дружеских отношениях между Борено, владельцем фирмы, и старьевщиком. Этот болван-костоправ просто решил, что я потрясающе милосерден. Нет, это было не милосердие…

– Привязанность к прошлому,– подсказал я.– Это беда всего нашего поколения. Кем бы человек ни стал, он сохраняет связи с прошлым.

– Да, прошлое, молодость…– Борено встряхнулся, тон его сделался агрессивным.– Ладно, прошлое есть прошлое, и не надо заниматься ерундой, как когда-то, идет? Меня уже тошнит от прошлого, ясно?

Тут дверь распахнулась, и в кабинет, выругавшись, ввалился какой-то тип со словами:

– Теперь ты сам видишь!

Заметив меня, он встал как вкопанный. Это был человек с костистым лицом, элегантно и, что называется, хорошо одетый; его лихорадочно блестевшие карие глазки за стеклами очков в золотой оправе глядели несколько затравленно. Вид у него был больной, вернее, измученный. Борено раздраженно хохотнул.

– Колоссально! – воскликнул он.– Теперь нас вполне достаточно, чтобы организовать группу социальных исследований и объяснить этим балбесам,– он махнул рукой в сторону двора,– как нужно делать революцию. Ты не узнал Делана, Бюрма?

– Я знал только, что его зовут Жан,– отозвался я, встав с кресла,– но теперь, после столь основательного погружения в воспоминания, могу с ходу узнать любого завсегдатая «Приюта вегеталианцев» и окрестностей.

– Бюрма! – возопил дезертир. Точнее, бывший дезертир. Похоже, он тоже давно остепенился и прекрасно приспособился к обществу. Он уже прошел свой путь. Все прошли.– Бюрма, черт бы тебя подрал! В жизни бы тебя не узнал. Ведь тогда ты был еще пацан.

Мы обменялись рукопожатием. У него была потная ладонь.

– Да, мы старше его,– усмехнулся Борено.– Он должен нас уважать.

Жан Делан обернулся к нему:

– Еще немного, и привратник не впустил бы меня. Значит, они все же забастовали?

– Да, осень – пора забастовок… А что с тобой? Заболел?

– Кажется, съел не то,– ответил Делан, прижимая руку к животу.– Наверное, это устрицы.

Он придвинул себе стул и уселся. Во дворе продолжали галдеть. В дверь постучали. Борено что-то буркнул, и появилась секретарь-машинистка.

– Они раздражены, шеф, – объявила она.

– Хорошо, сейчас я к ним выйду, устало проговорил Борено.– Оставляю вас вдвоем, мои милые. Вам есть что порассказать друг другу.

Он вышел. На самом деле говорить нам было, в общем-то, не о чем. В комнате воцарилось молчание. В конце концов Делан прервал его:

– Смех, да и только. Ну кто мог подумать, что когда-нибудь против одного из нас будут бастовать? Разве это не забавно?

– Не слишком, отозвался я.

Меня охватили печаль и усталость. И какая-то неловкость.

– Вот так-то, друзья мои! – ликующе провозгласил Борено, входя в кабинет.– Слушайте, ребята.– Он приложил ладонь к уху и наклонил голову к окну.– Слушайте благородную и мужественную песнь труда.

Словно повинуясь его приказу, пила с веселым визгом вновь принялась вгрызаться в дерево.

– Договорились? – осведомился Делан.

– Договориться можно всегда. Никогда не следует отчаиваться. Я удовлетворил их требования. К тому же они были вполне законные, а я ведь, в сущности, вовсе не злодей.

– Словом, ладишь с Господом Богом,– горько сыронизировал Делан.

– С Господом Богом? Говорят, у пьянчуг есть какой-то бог. Сейчас проверим. Нужно обмыть оба эти события. Возобновление работы и нашего знакомства. Я мигом.

Он вышел и вернулся с тремя бокалами и бутылкой шампанского.

– За «Приют вегеталианцев»! – провозгласил он.

Мы выпили.

– Товарищ Бюрма пришел ко мне по поводу Ленантэ.

Я больше не стал вспоминать о Ленантэ из-за Делана, который все равно ничего путного сообщить мне не мог. Мы поговорили о том о сем. Но мне не казалось, что я напрасно теряю время. Мне нужно было задать один вопрос, и я дожидался благоприятного момента. Из разговора я понял, что оба мои собеседника женаты, что у Борено взрослая дочь и что они пользуются уважением привратников и соседей и слывут почтенными гражданами. Впрочем, так оно и было. Никто и не подозревал, что когда-то они исповедовали разрушительные идеи. У Делана тоже было собственное дело, и он неплохо крутился. Словом, верен нашим прежним взглядам остался лишь покойный Ленантэ.

– Все мы развиваемся, меняемся,– подытожил я.– Такова жизнь. Интересно, что стало с парнем, которого мы звали Поэтом? Я так и не знаю его настоящего имени.

– Должно быть, он в Академии,– предположил Борено.

– Вполне возможно. Однако хоть я человек не злой, но надеюсь, что этот псих Барбалу, который боролся с курением и ратовал за то, что нужно, стоя на карачках, жрать траву, теперь жрет ее снизу, начиная с корней. Он ведь и тогда был далеко не мальчик. Того же от всей души я желаю и Лакору. Ух, как этот сукин сын донимал меня!

– Лакору? – подскочил Делан, словно в задницу ему воткнули иголку.

– А что такое? – удивленно спросил я.

– У Жана предрассудки,– ухмыльнулся Борено.– Анархистские предрассудки. Он признает, что человек может развиваться или измениться, даже переметнуться в другой лагерь. Господи, не будем бояться слов! Тем не менее он считает, что Лакор зашел слишком далеко.

– Как это?

– Если он так донимал тебя, то с этим покончено. Насколько я знаю, умереть он не умер, но вроде того. Суд присяжных упек его на каторгу.

– Кроме шуток? Он что, так завел себя собственным бахвальством, что в конце концов ограбил инкассатора?

– Да нет. Все было куда смешней, а вернее, куда печальней. Мы узнали об этом из газет. С Лакором мы редко встречались. В конце тридцать шестого он прикончил свою подружку за то, что она ему изменяла.

– Во имя свободной любви, надо понимать? Я имею в виду не поведение этой женщины, а его действия.

– Вот именно.

– Меня это не удивляет.

Присяжные неожиданно продемонстрировали неплохое чувство юмора.

– Так они умеют шутить?

– Еще как. Ход их рассуждений был таков: вы говорите, что нужно бороться с ревностью, выступаете за сексуальную свободу, а когда женщина вам изменила, вы ее убили? Что ж, для нас это не обычное преступление на почве ревности. Извольте отправиться на каторгу на десять лет с хвостиком. Все! Следующий! Они заставили его заплатить не только за убийство женщины, но и за его убеждения и кое-какие мелкие грешки, которые за ним числились. Между прочим, полицейских, которые пришли его арестовывать, он встретил огнем из револьвера.

– Вот болван,– пробормотал Делан, промокая себе лоб.

Похоже, настало время бросить мою бомбу с криком: «Да здравствует анархия!»

Кстати, насчет тридцать шестого года и банковского инкассатора,– задушевно промурлыкал я.– Не расскажете ли вы мне что-нибудь о мосте Тольбиак? Это ведь вы пришили служащего Холодильной компании, да?

Делан аж осел на стуле. Борено промолчал и плеснул себе в бокал остатки шампанского. Звякнул хрусталь. На другом конце двора пилорама компании «Борено, торговля лесом» производила материальные блага. Я не стал повторять вопрос. Я ждал. Борено рассмеялся деланным смехом, от которого зубы заныли сильнее, чем от звука пилы.

– Ну, ты даешь, Нестор Бюрма! Мы никого не пришили. Ни на мосту Тольбиак, ни где-нибудь еще. А что вообще произошло на мосту Тольбиак?

– Об этом я знаю гораздо меньше вашего,– вздохнул я,-но в общих чертах готов рассказать.

– Давай, давай, не смущайся. Но повторяю: мы никого не пришивали.

– Это просто формула, клише, жаргонное словцо. У меня их много в запасе. Очень обогащают беседу. Откровенно говоря, я не думаю, что вы шлепнули этого самого Даниэля, служащего Холодильной компании. По всей вероятности, в операции участвовал и Ленантэ, а его принципы мне известны. Никакой крови. С вашей помощью он в конце концов провел комбинацию, о которой всегда мечтал. Возможно, служащий был с вами в сговоре. Стойте-ка, мне пришла в голову одна мысль.

– Ты ею с нами поделишься? – осведомился с иронией Борено.– Такие мысли…

– Идиотские мысли! – весьма неучтиво заметил Делан.

– Поделюсь, поделюсь. Итак, зимой тридцать шестого…

И я выложил им все, что узнал из последних газет.

– Крайне любопытно,– проговорил Борено.– И ты, значит, решил, что это мы?

– А почему бы и нет?

– Действительно, почему? Тем более что личности мы весьма подозрительные. Живем и работаем не очень далеко от моста Тольбиак. Ты всегда так лихо ведешь расследования? Послушай, старина, к этому делу приложил руку, скорее всего, Бешеный Пьеро.

– В то время он был слишком молод.

– Это образное выражение. Не одному же тебе ими пользоваться. Бешеный Пьеро был тогда молод, но ведь гангстеры уже существовали.

– В этом деле гангстеры, воры и прочие уголовники не замешаны. Инспектор Норбер Баллен, который, чтобы его раскрыть, буквально из кожи лез,– это тоже метафора, причем довольно смелая,– так вот инспектор в отставке Норбер Баллен прошлой ночью был зарезан.

– И это тоже наших рук дело?

– А почему нет?

Борено и Делан одновременно и крайне энергично замотали головами.

– Нет, старина,– ответил первый из них,– ты ошибаешься, и очень здорово.

Это я и сам прекрасно знал, потому что ошибался намеренно: мне хотелось посмотреть, как лесоторговец будет протестовать в одном и другом случае – одинаково или нет. Разница была. Причастность к убийству бывшего полицейского он отрицал очень искренне. Для этого у него были основания. А вот в первом случае в его ответе чувствовалась фальшь.

– Допустим,– проговорил я.– Но вернемся к Балле-ну. В газетной статье, посвященной его гибели, я нашел одну фразу…

Делан перебил меня.

– Ах, в газетной статье! – презрительно протянул он.

– Не считай меня глупее, чем я есть! – взорвался я.– Да, в газетной статье! Ты хочешь сказать, что газеты тебя не интересуют? А что это за пачка у тебя в кармане пиджака – вон, даже пальто оттопыривается? Не газеты ли это, в которых напечатано о старом деле на мосту Тольбиак и смерти бывшего легавого? Не из-за них ли ты наложил в штаны и примчался посоветоваться к Борено – человеку, который утверждает, что ни с кем из старых приятелей не видится? Может, и не видится, если не считать Делана и Ленантэ. У него стол тоже завален газетами, а на те, что я держал под мышкой, когда сюда вошел, он уставился довольно пристально.– Впрочем, так же поступил и охранник, так что на самом деле это мало что значило.– Конечно, очень может быть, что он поместил в газете какое-то объявление или рекламу, но все равно получается забавно: мы трое именно сегодня крайне заинтересовались газетными публикациями.

– Ну, хватит,– хладнокровно прервал меня Борено.– Я знаю одного типа, который покупает полтора десятка газет ежедневно. Не будем зря заводиться. Скажи лучше, какую фразу ты там вычитал? Видишь, какие мы славные ребята? Позволяем тебе нести всякую ахинею и даже поощряем тебя.

– Фраза вот какая.– Я развернул «Крепюскюль» и отыскал, что нужно.– «Осведомители, которых он,– имеется в виду инспектор Баллен,– внедрил в преступную среду, ничем не смогли ему помочь». По-моему, это очень показательно. Все антиобщественные поступки, совершаемые гангстерами, связанными с преступным миром, обычно быстро влекут за собою наказание. Надеяться выйти сухими из воды могут лишь одиночки или люди, не принадлежащие к уголовной среде. Тут все дело в удаче, и у анархистов-экспроприаторов, входящих в эту категорию, куда больше шансов на успех, чем у других. После удачного нападения они умеют выждать, не устраивают кутежей и имеют лишь необходимый минимум сообщников, что уменьшает вероятность предательства. Они вообще люди иного склада. Вот я и подумал, что, судя по отсутствию следов, беспомощности осведомителей и еще по одному доводу, о котором я сейчас не буду распространяться, дело на мосту Тольбиак совершено одним или несколькими идейными разбойниками.

– Идейными разбойниками? – возмущенно переспросил Борено.

– Вот именно. Ты что, вдруг стал бояться слов? Впрочем, я употребил это выражение вовсе не в уничижительном смысле. Идейные разбойники! Ты сам не раз произносил его, когда исповедовал взгляды экспроприаторов.

– Исповедовал? Вот еще! Просто мы дискутировали. Тогда все дискутировали.

– Как бы там ни было, дело представляется мне следующим образом. Прервите меня, если я ошибаюсь.

– Прервем, прервем, не волнуйся. Мы только и будем что прерывать – ведь ты сейчас пойдешь сочинять напропалую.

– Значит, так. Ленантэ и вы двое обработали служащего Холодильной компании и разделили на четверых содержимое сумки, которой он приделал ноги. Подробностей я, естественно, не знаю. Мне очень жаль…

– Нам тоже!

– …но я при этом не присутствовал. Служащий, Даниэль, смылся за границу. Во всяком случае, вы его больше не видели. А каждый из вашей троицы стал жить в соответствии с собственным темпераментом. Но тут вдруг снова появляется Даниэль. Вот эта-то мысль и пришла мне в голову, сейчас я ее вам разовью. Даниэль не знает ваших имен, вы ведь их изменили, но по какой-то причине настроен против вас. Он встречает Ленантэ и угощает его ударом ножа. Ленантэ пытается предупредить вас об опасности. Он обращается ко мне, поскольку он не такой недотепа, как вы. Ленантэ внимательно следил за моей карьерой. Он знал, что я человек честный, к тому же без предрассудков и с людьми порядочными буду вести себя порядочно. Но в отношении вас он, я думаю, ошибся. Господи, я не собираюсь с вами враждовать. Мне плевать, что вы там когда-то натворили. Но я поставил перед собой задачу и должен ее решить. Ленантэ позвал меня на помощь. Его убили. И я найду его убийцу, даже если вы не поможете мне.

– Мы не можем тебе помочь,– проговорил Борено.– То, что ты тут наплел,– чушь собачья, тут и обсуждать нечего. Ты ошибся лошадью, Бюрма, она в этих скачках не участвует. Что же до истории, которую ты только что рассказал,– он улыбнулся,– скажи: ты сам-то в нее веришь?

– Не слишком,– признал я.– Но она может послужить основой для дискуссии.

– Я полагаю, что дискуссия окончена. Сам подумай. Мы ведь тут все приятели. Даже если мы и совершили все, о чем ты говоришь, я скажу прямо: существует такая вещь, как срок давности. И кого мне бояться? Кого нам бояться?

– Согласен, срок давности существует,– улыбнулся я.– Пока речь не идет об убийстве… Но даже если забыть о том, что погиб человек, скандал вам ни к чему – ведь тогда откроется, на чем вы сделали свои состояния. Спокойная и удобная жизнь, которую вы себе устроили, пойдет коту под хвост. Это драма…

– Драма, мама, пилорама,– пропел Борено.– Что касается пилорамы, которую ты слышишь, парень, который на ней работает, с сегодняшнего дня получает на шестнадцать франков больше. А теперь мотай отсюда. Ты протрепался здесь целый день. Я этого долго не забуду.

Он встал. В сущности, он выбрасывал меня за дверь. Я тоже поднялся. Больше мне делать здесь было нечего. Чтобы последнее слово осталось за мной, я сказал:

– Надеюсь, что не забудешь. И ты, и Делан.– Я пренебрежительно ткнул в сторону последнего пальцем.– Интересно, чего это он примчался сюда с такой скоростью? Ах да. Он пришел сообщить тебе о своих сложностях с пищеварением. Что он там неудачно съел? Вспомнил, это были устрицы. А может, цыпленок. Шпигованный трюфелями. Всего вам доброго, ребята. В конце концов, вы не обязаны мне доверять. Ленантэ – тот доверял, но ведь он был идеалист. У меня создалось впечатление, что вы давным-давно распрощались с любыми идеями. Привет. И пожелайте, чтобы меня не сбила машина и чтобы кирпич не упал мне на голову. А то я, не дай Бог, подумаю, что это ваших рук дело.

Речуга что надо!

Было два часа дня. Я валялся на постели. С двух ночи, когда я вернулся домой. Ленантэ не покидал меня. Я видел его, слышал, следил, как он общается с приятелями. Какая насмешка! Они убедили его, что ограбление на мосту Тольбиак прошло без крови и мирно. Подумать только, ведь не так давно я сам верил в это. А старик верил до самой смерти. Лакору не пришлось его обманывать при встрече. Достаточно было спросить, где он может найти Берни и Жана. И Ленантэ, не любивший Лакора, давно знавший цену этому сукину сыну и опасавшийся его, полез па нож и погиб, чтобы спасти положение и покой людей, которые в подметки ему не годились. Людей, не стоящих такой жертвы. Людей, у которых теперь мало шансов выпутаться из этого дела. Они слишком поспешно избавились от Лакора. Скоро полиция доберется до письма и в конце концов вычислит их. Много времени это не займет. Пробило три. Уже тринадцать часов я провел вместе с Ленантэ. Да, шансов у них немного. Одним своим словом я мог ускорить их гибель. Или же дать им отсрочку. На выбор. Ничего себе выбор! Они обдурили Ленантэ, и из-за их вранья он погиб. Погиб ради людей, не заслуживших подобной жертвы. Уже четыре. Незаметно подкрался вечер, и плотный туман начал окутывать город.

Я нашел в справочнике телефон фирмы Борено и набрал номер. Секретарь-машинистка сообщила, что шеф уехал в порт Аустерлиц принимать прибывшее из Англии оборудование.

Сальпетриер и Сальпетр – так у автора. – Прим. ред.

Французская форма имени Авель.– Прим. перев.

Шарко Жан Мартен (1825–1893) – французский врач, один из основоположников невропатологии и психиатрии.– Прим. перев.

Рассел Джейн (р. 1921) -американская киноактриса.– Прим. перев.

Маккарти Джозеф Реймонд (1908–1957)– американский политический деятель, сенатор, развернувший в 1953 г. расследование по делу о проникновении в государственные и общественные организации США коммунистов и лиц, придерживающихся левых взглядов.– Прим. перев.

Клемансо Жорж (1841–1929) французский политический деятель, премьер-министр в 1906–1909, 1917–1920 гг., стремившийся к установлению военно-политической гегемонии Франции в Европе, имел прозвище Тигр.– Прим. перев.

Фош Фердинанд (1851–1929) – маршал Франции, в 1918 г. главнокомандующий войсками Антанты.– Прим. перев.

Lenantais (фамилия) и Le Nantais (житель Нанта) по-французски звучит одинаково.– Прим. перев.

Кароль Мартина – французская киноактриса; Греко Жюльет – известная французская эстрадная певица.

Рабочий Жан Жак Лиабёф (1886–1910), по профессии сапожник, останется одним из самых удивительных преступников начала нашего века. Поразительное чувство чести и чуть ли не религиозное отношение к справедливости довели его до гибели. В августе 1909 г. по обвинению в сводничестве он был приговорен к трем месяцам тюрьмы, ста франкам штрафа и пяти годам запрещения проживания в Париже, хотя, кажется, был невиновен. Он поклялся отомстить агентам полиции нравов, которые арестовали его. 9 января 1910 г. он, несмотря на запрет проживания в Париже, разгуливал по улице Обри-ле-Буше, где все знали его, намеренно привлекая к себе внимание полицейских, несших службу в квартале. Те, зная о вынесенном ему приговоре, хотели его арестовать. Но это им не удалось. Они поранили руки о скрытые под пелериной повязки с шипами, которые были у Лиабёфа на предплечьях и бицепсах. В последовавшей схватке («бойне на улице Обри-ле-Буше») Лиабёф ударами ножа и выстрелами из револьвера убил одного и ранил шестерых полицейских. На суде он заявил: «Я был осужден за сутенерство, но я не сутенер. По приговору мне было запрещено проживание в Париже. Этому позорному наказанию я предпочитаю гильотину». Его приговорили к смертной казни, и он ответил на приговор следующей речью: «Вы осудили меня, но как убийцу, а не как сутенера. И даже рядом со «вдовой» (гильотиной) я до последнего вздоха буду утверждать, что я невиновен». Его казнь 30 июня 1910 г. вызвала мощные рабочие демонстрации. Когда он поднимался на эшафот, силы охраны порядка и демонстранты сражались на улице Брока, в предместье Сен-Жак и даже на площади Данфер-Рошро под тысячекратно повторявшиеся крики: «Да здравствует Лиабёф!» А он, безразличный к этому, одержимый своей навязчивой идеей, умер со словами: «Я не сутенер».– Прим. авт.

Плохая погода! (исп.)

Жаргонное название Парижа. Прим. перев.

Пинель Филипп (1745–1826) – французский врач, один из основоположников научной психиатрии. Прим. перев.

«Горилла» на жаргоне означает «телохранитель». Прим. перев.

Люди, полностью воздерживающиеся от употребления спиртных напитков.– Прим. ред.

Гитри Саша (1885–1957) – французский актер, режиссер, драматург. Прославился также своими любовными приключениями.– Прим. перев.

Головорезы, так во время национально-освободительной войны в Алжире (1954–1962) французы называли алжирских повстанцев. Прим. перев.

Фейдер Жак (1888–1948) французский кинорежиссер, в 1920 г. снял фильм «Атлантида» по роману Пьера Бенуа (1886–1962), имевший большой успех.– Прим. перев.

Имеется в виду изречение из книги «Так говорил Заратустра» немецкого философа Фридриха Ницше (1844–1900): «Ты идешь к женщине? Не забудь взять с собой кнут». Прим. перев.

Перечисляются французские деятели анархистского и анархо-синдикалистского движения.– Прим. перев.

Имеется в виду Джеймс Уатт, создатель универсального теплового двигателя.– Прим. ред.

Названия крупных парижских больниц.– Прим. перев.

Фламель Никола – в XIV в. присяжный писец Парижского университета, автор нескольких трудов по алхимии. Основал в Париже несколько больниц.– Прим. перев.

Армия Спасения – религиозно-филантропическая организация, организованная евангелической церковью, по структуре напоминает армию. Основана в Лондоне в 1865 г.– Прим. перев.

Основатели Армии Спасения.– Прим. перев.

Матерь Божья (исп.).

Дорогая (исп.).

Пьер Достопочтенный (1092 или 1094–1156) – аббат бенедиктинского монастыря в Клюни, ратовавший за необычайную суровость монашеской жизни.– Прим. перев.

На набережной Берси были расположены винные склады и велась оптовая торговля вином.– Прим. перев.

Бланш Франсис (1919–1974) – популярный французский эстрадный актер.– Прим. перев.

Американская киноактриса, вышедшая замуж за принца Монако и родившая ему двоих детей.– Прим. перев.

Популярный парк в предместье Парижа.– Прим. перев.