Глубоко засунув руки в карманы куртки, я стоял как столб в комнате на четвертом этаже старого дома по улице Франк-Буржуа и, машинально сжимая в потной ладони погасшую трубку, слушал стоны почтенного здания под натиском непогоды.

Гнилая весна!

Капли дождя, гонимые воющим ветром, хлестали по мутным стеклам окна без занавесок. За окном – пейзаж из мокрых крыш и свинцового неба, источавшего давящий, нездоровый свет. На мансарде соседнего дома болталось, как эмблема позорной капитуляции, какое-то белье сомнительной чистоты. Слева, по идее, должен был находиться особняк Клиссон, или Субиз, где хранятся национальные архивы. Прямо впереди, над хаотичным нагромождением крыш, возвышалась дымовая труба булочной или литейной мастерской. Дым из трубы поднимался вверх до самых туч и вливался в них.

Начавшая погружаться в сумерки комната разделялась на две неравные части прилавком с проходом и горизонтальной доской на петлях, служившей как бы дверцей. В данный момент проход был закрыт.

По ту сторону прилавка стоял столик с древней пишущей машинкой типа «Ремингтон», открытой бухгалтерской книгой, письменными принадлежностями, пепельницей, полной окурков, маленькой лампой с зеленым абажуром, телефоном, лабораторными весами, чувствительными, как девушка-подросток, лупой часовщика, пробным камнем и т. д.

Позади потертого кожаного кресла находилась вешалка с целой коллекцией разной одежды. На некрашеных деревянных полках, обегающих стены во всю длину, в беспорядке громоздились кучи всякого добра. Между военной каской образца 1870 года с острием наверху и театральным биноклем валялся плюшевый мишка, на которого было больно смотреть.

На мраморной полке камина рычал тигр, обернувшись к чайке на гребне застывшей волны. Настенные часы меланхолически отсчитывали время рядом с художественными изделиями из бронзы.

Прямо на паркете громоздились стопки книг в потертых переплетах, тут же лежали зловещие бухгалтерские книги, блестя черным коленкором.

Возле железной печки без огня стоял сундук.

Хозяин этого собрания экспонатов, кричащих о горе и нужде других людей – папаша Самюэль,– возлежал посреди своей пыльной кладовой, уставившись на меня немигающим взглядом, как бы насмехаясь, со вздернутой губой над кроличьими зубами.

Жюль Кабироль – согласно гражданским документам – охотно разрешал называть себя Самюэлем. Ростовщик, устроивший свою контору вблизи ломбарда, он считал, что немного иудаизма в его профессии не помешает.

Стоя перед ним, я соображал: сколько бы он дал за голенькую женщину из литого золота, создающую иллюзию танца на его груди. Сложный вопрос. А кроме того, бессмысленный. Бессмысленный на все сто процентов. Маленькая женщина служила рукояткой ножа для разрезания бумаг, лезвие которого полностью погрузилось в черствое сердце старого пирата, и в этот дождливый апрельский день папаша Самюэль воплощал в себе иллюзии тех бедолаг, которые приходили к нему, чтобы обменять дорогие их сердцу вещи на кусок хлеба.

Сейчас он сам был так же мертв, как и эти вещи. А может, даже немножко больше.

Проснувшись в это утро, я решил провести ревизию своих финансов. Мне известны многие мероприятия, требующие куда больше времени. Вывернув карманы, я убедился, что после завтрака у меня останется, дай Бог, достаточная сумма, чтобы купить себе пачку трубочного табака. Если дьявол сегодня же не пошлет мне клиента с хорошо набитым кошельком, мне трудно себе представить, как я выберусь из этой финансовой пропасти. Выставить Элен или другого сотрудника Агентства Фиат Люкс на любую сумму исключалось, поскольку я и так задолжал им слишком много. Сунуть кому-нибудь чек без обеспечения рискованно. Оставалось только ждать чуда. Это будет не в первый раз в течение моей, полной случайностей карьеры. Оно может произойти в самый что ни на есть подходящий момент. Ну а если чуда не будет, то Бог с ним! Пойду заложу пару золотых украшений, доставшихся мне в наследство от моей тетки Изабель. Это поможет продержаться какое-то время. Пребывая в довольно мрачном настроении, я не трогался из квартиры, а только время от времени звонил Элен, несущей вахту в Агентстве. Поскольку к трем часам пополудни клиент не появился и чудо не свершилось, я вышел из дома и двинулся по направлению к ломбарду. Но то ли вышел я слишком поздно, то ли был под колпаком у судьбы, но пришлось поцеловать замок у дверей Муниципального кредита по улице Франк-Буржуа, закрытого совсем недавно, зато крепко-накрепко. А я как раз предпочитал этот филиал всем остальным. И тут мне пришла в голову мысль, что папаша Кабироль, живущий напротив, занимается тем же бизнесом и обтяпает это дельце не хуже своих официальных конкурентов, а то, пожалуй, и лучше. Я прошел под аркой и, поскольку дождь лил как из ведра, бегом пересек двор. В низу узкой и темной лестницы, на эмалированной табличке, когда-то бело-голубой и украшенной изображением руки с указующим перстом, можно было прочитать: «САМЮЭЛЬ КАБИРОЛЬ. Продажа. Скупка. Обмен. Золото. Серебро. Различные вещи и т. д. Четвертый этаж». Рядом с первой ступенькой лестницы водосточная труба изрыгала каскад воды, который я с разбегу перемахнул…

…И случилось так, что, ничего не увидев и не услышав ранее, я чуть не сбил с ног молодую девушку, спускавшуюся вниз.

Выше среднего роста, закутанная в двусторонний плащ черного и желтого цветов, она казалась настолько взволнованной, что столкновение со мной ничего к этому не могло добавить. Прижимая развернутый носовой платок, она сморкалась в него как человек, который страдает насморком или плачет. Капюшон плаща съехал набекрень, из-под него выбивались растрепанные белокурые локоны. Та небольшая часть лица, которую я увидал, показалась мне красивой, но не из ряда вон. Но в конце концов мы находились на лестнице дома, где жили польский портной, плохо замаскированный ростовщик и семьи рабочих, а не в кинотеатре. Я извинился и по привычке выдал пошловатую хохму:

«…Чуть было я вас не поцеловал… и если ваша губная помада размазалась…» и т. д.

Да, Нестор, сегодня твой успех у женщин невелик. Очевидно, это зависит от состояния кошелька, пустота которого обнаруживается на расстоянии километра даже без счетчика Гейгера. Молодая девица, молча и продолжая сопеть носом, бросилась по направлению к улице, показав мне только каблуки туфель из змеиной кожи и черные швы нейлоновых чулок. И еще, правда, за ней остался аромат духов, приятный и тонкий – слишком тонкий, чтобы заглушить или хотя бы конкурировать с вонью кошачьей мочи, которая преобладала в этом подъезде. Очень быстро аромат пропал, а вонь восстановила все свои права.

Забыв об этом происшествии и не думая больше вообще ни о чем, кроме состояния своих финансов, я поднялся на четвертый этаж. Дверь конторы Кабироля была снабжена дубликатом той таблички, что я видел внизу, только меньшего формата, и запиской от руки, приглашавшей звонить и сразу заходить. Я позвонил и вошел…

Слово, которое я произнес сразу же, пройдя переднюю, никак не свидетельствовало о моем чрезмерном уважении к смерти.

На следующий день я проснулся около полудня.

Дождь перестал. Стрелка барометра показывала на «ясно», что относилось также и к моей персоне. Не считая головной боли, я чувствовал себя несравненно лучше, чем вчера в то же время. Как-никак, а пятьдесят тысяч франков благотворно влияют на здоровье. Тем не менее некоторую слабость я все же ощущал. «Дубинка – не малинка»,– подумал я. Видимо, удары по голове способствуют развитию поэтических способностей!

Прямо из постели я позвонил Элен, чтобы узнать, нет ли чего нового в Агентстве. Ответ был отрицательным. Тогда я сказал своей секретарше, что у меня вроде начинается грипп и она меня сегодня наверняка не увидит. Красотка ответила, что переживет.

Решив этот вопрос, я оделся и вышел позавтракать. В первом же киоске купил еще не распроданные газеты. Там говорилось обо всем: НАТО, ООН, СБСЕ, ФНРЮ, ФРГ… в Бельвиле обманутый муж, защищая свою честь, убил жену; из троих преступников, бежавших из места заключения, задержаны двое, третий – Роже Латюи, известный под странной кличкой женского рода «Шошотт», все еще на свободе; чтобы оставаться в области дам, упомянем о Мэрилин Монро и Джине Лоллобриджиде, решивших сняться вместе в фильме «Орел и решка», наверняка лажа. Сколько я ни искал, нигде не упоминалось об убийстве Кабироля. Первые выпуски полуденных газет также хранили молчание на этот счет. Если никто так и не решится известить полицию или санитарную службу города, то Кабироль протухнет на своем четвертом этаже, разведя чуму во всем квартале. Мысль об этой неприятной перспективе не покидала меня до того момента, пока я не прочитал газету «Крепюскюль», вышедшую в 13 часов 15 мин.

Печатный орган моего старого друга Марка Кове поместил материал под заголовком:

В десять часов утра следующего дня я вошел в дверь бюро Агентства Фиат Люкс, Нестор Бюрма, директор. Элен Шателен, красивая и цветущая, несмотря на то, что я задолжал ей зарплату за два месяца, с преданностью, достойной более приличной фирмы, терпеливо ждала возможного клиента. Эти клиенты просто не знают, что теряют, держа нас в таком черном теле.

– Ничего нового?– спросил я по привычке после обычных приветствий.

– Ничего,– ответила Элен,– а как ваша простуда?

– Ложная тревога… Кстати, о простуде, я тут выставил Гроссэ, эскулапа, надо было… Хотите десять тысяч франков?

– Охотно… начали какое-нибудь дело?

– Откуда вы взяли?

– Заваттер.

– Пробный шар. Может ничего не дать.

– Связано с убийством этого Кабироля?

– Весьма отдаленно.

Больше она объяснений не потребовала, и мы стали болтать на разные темы, кроме папаши Самюэля, на которого постепенно всем стало наплевать. Из десяти газет, прочитанных мною за завтраком, только три продолжали информировать своих читателей о внезапной и горестной кончине ростовщика, не давая при этом никаких новых сведений. Репортерская братия разводила водичкой вчерашние новости. Было похоже, что расследование с самого начала зашло в тупик, но я подозревал, что Фару со своей кликой знали больше, чем говорили. Определенные особенности не могли укрыться от глаз, привыкших все замечать. Если это было не так, то пришлось бы засомневаться в целесообразности расходных статей бюджета на полицию.

Мне не пришлось долго мучиться с этим вопросом.

Когда примерно к одиннадцати часам наша беседа стала затухать, появился человек, решивший помочь нам в этом деле,– Флоримон Фару собственной персоной, со своими пышными усами, большими и деланно суровыми глазами, мятой шляпой, шоколадный цвет которой плохо гармонировал с цветом плаща.

Он был один и казался в хорошем настроении, что мне весьма понравилось.

– Привет, детки,– сказал комиссар.

Он снял свою шляпу, пожимая руку Элен, но водрузил ее обратно на череп, когда стал пожимать мою.

– У вас тут что, военный совет?

– Для этого я слишком миролюбив,– ответил я,– мы просто ждем, когда объявится клиент,

– Чтоб его облапошить?

Я пожал плечами:

– Считаете себя хитрым?

– А вы? – усмехнулся он.

– Не больше, чем любой другой.

Он поискал глазами стул. Элен подвинула ему один, и он уселся.

– Вы хорошо сделали, что позвонили мне вчера. Это избавило меня от одного сюрприза…

Он сделал паузу по всем правилам театрального драматического искусства и выдал:

– Мы нашли следы вашего присутствия у Кабироля.

Элен подавила движение, которое не ускользнуло от комиссара, но он никак не откомментировал этот факт.

– Значит, он держал свою бухгалтерию более или менее в порядке? – спросил я, набивая трубку.

– Нет.

– Нет? Значит, он записывал имена своих должников на стенке? Что касается моего…

– Мне кажется, что я выражаюсь грамотно по-французски. Кто вам говорил об именах, Бюрма? Речь идет об одном отпечатке…

Он глядел на меня с улыбкой, наслаждаясь моим замешательством. Последующая тишина была нарушена зажженной мною спичкой.

– Очень хорошо,– вздохнул я, пустив немного дыма в потолок,– сейчас я все вам скажу.

– Пожалуйста, не надо,– добродушно запротестовал он.– Жизнь слишком коротка. Ограничьтесь ответами на мои вопросы.

– Валяйте.

– Вы недавно посетили этого ростовщика?

– Да.

– Когда?

– Позавчера.

– В день убийства?

– Да.

– В котором часу?

– Сразу после полудня.

– Он был уже мертв?

– Нет. Я бы вас известил. Убегать от жмурика – это приносит дурную славу, если общественность узнает об этом.

– Очень дурную, действительно.

– Я не пошел бы на этот риск.

– Уже пошли.

– Если бы труп был связан с делом, которым бы я занимался, то возможно. Но это не тот случай.

– Зачем же вы тогда пошли к Кабиролю?

– По его специальности. Я был на мели.

– Ах так?

– Надеюсь, вы хотя бы в этом мне поверите?

Он рассмеялся, потом сказал:

– Продолжайте.

– Это все.

– У вас есть расписка?

– Какая расписка?

– Нельзя сказать, что он вел настоящую бухгалтерию, но, с другой стороны, ведь должен был выдавать расписку в получении тех вещей, которые он соглашался взять под залог, не правда ли? Вы ему что-то принесли, это ясно…

– Побрякушки моей покойной тетки. Но мы с ним не пришли к соглашению. Он предложил совершенно смехотворную сумму, и было разумнее выставить кого-нибудь на пару купюр. Что я, впрочем, и сделал.

– Могу я спросить, кого?

– Нет. Вы пойдете морочить голову этому типу, а в следующий раз, когда я попрошу у него помощи, он пошлет меня куда подальше.

– Бог с ним,– сказал Фару, сделав широкий жест рукой, который чуть не лишил Элен одного глаза.– Это не имеет значения.

– И, соответственно, все то, что этому предшествовало. У вас странная манера вести дела, Флоримон. Вы ничего не проверяете, а если уж проверяете, то все.

Он не обиделся:

– Я веду мои дела так, как считаю нужным, и проверяю то, что должен проверить. На этом ставим точку. Я уже отчаялся отучить вас от ваших дурных привычек. Черт побери! Вместо того, чтобы честно признаться мне, что вы там были…

– Послушайте, старина, возможно, что я действовал как полный недотепа. Очевидно, это от недостатка денег. Когда у вас нет финансовых возможностей, то и остальные отпадают сами собой. Поставьте себя на мое место. Я иду к этому ростовщику, торгуюсь с ним хороших четверть часа, потом узнаю, что его пришили. Поскольку я уже имел с ним дела – это правда, я вам не наврал по телефону,– мое имя должно фигурировать в его регистрах. Тут я подумал: «Фару задаст себе вопрос, почему я держал рот закрытым, когда узнал о смерти этого человека». Я не думал об отпечатках пальцев, которые мог оставить, а думал о тех следах, которые могли остаться в книгах. В этом случае не надо создавать впечатления, что уклоняешься от ответственности… но, поскольку я не хотел, чтобы вы воображали себе Бог знает что, то замолчал факт моего присутствия там в тот трагический день.

– Да, да. Хотя все эти ваши фокусы и предосторожности могут в один прекрасный день сыграть с вами плохую шутку. Если бы я не знал, что вы не являетесь убийцей…

– Ах так, потому что я не убийца?

– Не заводитесь.

– Кто знает?

– Если бы я пришел с плохими намерениями, то был бы не один. Я хотел дать вам урок, пугнуть немного…

– Гм… ну хорошо, спасибо, что сняли с меня этот груз. Так кто же убийца?

Он не ответил прямо:

– Один тип, который тоже оставил отпечатки пальцев. Не на оружии. Рукоятку кинжала он протер, но отпечатки оставил там, где, по его мнению, их быть не могло. Один из наших старых клиентов. Ваше счастье, Бюрма. Может быть, я идиот, но из детектива-тарана и уголовника-рецидивиста я все-таки предпочитаю детектива.

– Ах| Так вот что значит «очень интересные отпечатки»…

– Да. Этот Кабироль был не только взаимодателем под залог, но еще и скупщиком ворованного добра, а такие типы обычно служат также камерой хранения для нескольких бандитов. Очень опасные связи. Некоторые из этих преступников в определенных условиях испытывают острую нужду в деньгах.

– Увы, не только преступники. Вы поймали этого бродягу? Я ничего не видел в газетах.

– А там еще нечего видеть. У типа, о котором идет речь, длинные ноги. А сейчас не пойти ли нам позавтракать? Тогда никто уже не скажет, что я имею на вас зуб. Я угощаю.

Продолжительным зевком я замаскировал свое удовлетворение этим поворотом дела, которое могло закончиться куда хуже.

– Очень мило с вашей стороны… Значит, у этого типа Длинные ноги?

– Да. Куда мы пойдем? Вам известен подходящий ресторан в этих краях?

Он не хотел говорить ничего больше. Как ему будет угодно. Это меня уже не волновало. И если он думал поймать меня в ловушку, ждет, что я себя выдам, проявив излишнее любопытство, то ему придется расстаться с этой мечтой.

– В двух шагах отсюда.

Мы отправились все втроем. Завтрак прошел гладко. Во время десерта в зал зашел газетчик и стал переходить от столика к столику, предлагая свой товар. Я купил «Крепю», «Ле Суар», «Франс-Суар» и «Пари-Пресс». О Кабироле не говорилось ничего иного, кроме сказанного в утренних и вчерашних выпусках. Нигде не намекалось на последние подозрения полиции, касающиеся человека с «интересными отпечатками».

– Вы жмете на педали весьма осторожно,– констатировал я.

– Педаль – это как раз то слово,– усмехнулся легавый.

– Почему?

– Да просто так.

– А?…

Я пролистал «Крепю» в поисках материала, которого не нашел, зато натолкнулся на другой, которого не искал: рассказ о крупномасштабной облаве прошлой ночью в увеселительных местах, где «певицы» в большинстве своем оказались переодетыми в баб мужиками.

Все это соответствовало вышеприведенному диалогу и расширило мои горизонты.

– Фару, вы знаете Кювье?

– Кто такой?

– Один тип, именем которого названа целая улица в Пятом Парижском районе. Он удостоился такой чести лишь за то, что был ученым, пюццлеонто…

– Палеонтологом,– поправила Элен.

– Что касается Кювье, то это все равно, что так, что эдак. Дело в том, мой дорогой Фару, что Кювье по одному лишь осколку кости ископаемого животного мог описать целый скелет любой доисторической скотины за то время, пока вы два раза болтнули ложечкой в чашке кофе.

– Ну, и дальше?

– Так вот, я тип вроде Кювье.

– Вы, как всегда, скромны. Хорошо…

Он посмотрел на свои часы.

– Нет времени слушать вашу клоунаду. Пора вернуться в контору.

Он позвал официанта, чтобы заплатить по счету.

– Вы полагаете, ваша команда взяла Шошотту?– тихонько спросил я.

Комиссар перестал считать свои деньги.

– Что-что? – чуть не подавился он.

Я улыбнулся:

– Кювье… Длинные ноги, сексуальное меньшинство, облава в кабаре определенного сорта, внезапное молчание о беглеце из тюрьмы Фреси, который все еще в бегах, а ему, возможно, нужны деньги, даже наверняка, речь идет о беглеце – короче, я говорю о Латрюи[1] или Латюиль[2], по кличке Шошотт[3].

– Латюи.

– Я не знал точно фамилию. Итак, это правда?

– Да, но держите эту блестящую игру ума при себе, Бюрма. Если я найду хоть малейший намек, вышедший из-под пера, ну, скажем, Марка Кове, я позволю себе сделать вам большую бяку на основании того, что в тот самый день вы таскались на улицу Франк-Буржуа.

– С чего вы взяли, что я пойду все рассказывать Кове? Мне это и в голову не приходило.

– Тем лучше.

– Итак, по-вашему, этот Шошотт пришил Кабироля?

– А вы предпочитаете сомневаться?

– Ни в коем случае. У вас прекрасный объект для подозрений, поберегите его.

– Это больше, чем подозрения. Я в себе уверен. Эти профессиональные тетеньки…[4].

– Он что, левша-правша?

– Что это значит?

– Так называют этих перевертышей, мужских проституток, которые жрут из двух кормушек, то есть иногда спят и с дамами. Иногда их называют биметаллистами. А вы не знали? И чему вас там учат, в вашей фараонской школе? Так вы не договорили – эти профессиональные тетеньки…

– …рано или поздно начинают баловаться ножичком. Может быть, в приступе отвращения к самому себе, не знаю.

– Ну, вот вы и ударились в психологию. Не смешите меня. Если мотивом преступления был грабеж…

– Да. Но есть еще кое-что. В нашей профессии бывает и такое, чего не надо рассказывать за столом, а то можно потерять аппетит.

– Ничего. Мы уже закончили.

– А также в присутствии девушек.

– Элен уже давно таковой не является. Надеюсь, во всяком случае…

Фару поднялся и пожал плечами:

– До удара ножом для разрезания бумаг начиналась вакханалия. Мы обнаружили следы губной помады на губах Кабироля.

Он скривил рот, вытер его платком и заключил:

– Если хотите знать мое мнение, то бывают и такие, которые отвращения не испытывают.

Одной рукой она прижимала к себе кожаную сумку рыжего цвета, другой держала фирменный пакет магазина нижнего белья. Вместо двустороннего плаща сейчас на ней был спортивный костюм изумрудного цвета.

Светлые волосы тяжелой золотистой массой падали на плечи, обрамляя лицо, которому слегка выдающиеся скулы придавали экзотическую прелесть. Темно-синие глаза с зеленоватым отблеском, обрамленные великолепными, в данный момент лихорадочно трепещущими ресницами, прекрасно гармонировали со всем остальным. Нос маленький, прямой и тонкий, как принято говорить, прекрасно очерченный. Чувственные губы, напоминающие спелый плод, намазаны яркой помадой, болезненно напоминающей мне ту, которую я видел пару дней тому назад.

На лестнице в доме Жюля Кабироля я не очень хорошо разглядел ее лицо, частично скрытое носовым платком и капюшоном плаща, и, если бы у меня не имелось других доказательств, кроме пары туфель из кожи пресмыкающегося, то я счел бы эту примету недостаточной. Но молодая девица, в ужасе застывшая от неожиданной встречи, глядела на меня, а на лице ее отразилось слишком необычное выражение. Можно было поклясться, что так же замер Дон Жуан перед статуей Командора.

А когда она поднесла свою руку в перчатке ко рту, чтобы подавить готовый вырваться крик, у меня не осталось никаких сомнений.

– Не падайте в обморок,– сказал я, резким движением схватив ее за руку,– бывают люди похуже меня.

– Боже мой! – пробормотала она.

– Мир тесен, не правда ли? Если не сшибаюсь, мы с вами уже встречались.

Она не пыталась отрицать.

Ее наполненные ужасом глаза, казалось, не могли оторваться от моих губ, на которых я бессознательно пытался изобразить нечто вроде улыбки.

Совершенно не владея собой, она утвердительно кивнула головой:

– Да, да… кажется…

Ее глухой голос казался усталым. Впрочем, все в ней так и кричало о полном изнеможении.

Проходящего мимо мальчишку развеселила наша поза ссорящихся любовников, и он еще не раз обернулся, глядя на нас с идиотской улыбкой.

– …О! Отпустите меня, месье, прошу вас. Вы делаете мне больно.

Вполне возможно, что, действуя бессознательно, я сжимал ее руку больше, чем требовалось.

– Дудки!– сказал я,– чтобы вы тут же удрали? Поскольку судьба нас свела, пойдем поговорим по-хорошему.

– Если хотите,– ответила она обреченно.

Я отпустил ее руку.

Она стояла передо мной, как вкопанная, не делая ни одного жеста. Мне это не понравилось. У меня едва не появилось желание, чтобы она бросилась бежать. Тогда бы концы сходились с концами. А эта перепуганная девушка…

У меня было такое ощущение, что я пытаюсь принести воды в сите… Ну и горе мне с моим воображением!

– Пойдемте в мой офис,– сказал я.

– Ваш офис?

– Надо же где-нибудь поджидать удачу. Вот я и снял себе офис для этой цели. Большую часть времени там я и сплю. Это как раз напротив. Только дорогу перейти. Мы будем одни, в спокойной обстановке.

Я снова взял ее за руку, она кивнула головой и покорно пошла, не оказывая сопротивления.

Мы молча поднялись по лестнице. Я не ошибся хотя бы в смысле ее ножек: они были очень красивы.

Поднявшись на второй этаж, она тут же заметила на моей двери табличку, сообщавшую о роде моих занятий. Сначала она на мгновение застыла, потом отшатнулась.

– Поли… вы полицейский?

– Частный детектив. Это не имеет большого значения. Не бойтесь.

Я отступил в сторону, давая ей пройти. Переступая порог Агентства Фиат Люкс, она пробормотала какую-то неразборчивую фразу. Может быть, молитву. В наши дни религия проникает в самые невозможные места, и ее приспосабливают черт знает к чему. При виде того, что я притащил из своего похода в табачную лавку, глаза Элен расширились до размера обычной нелетающей тарелки.

– Меня ни для кого нет,– объявил я.

И пригласил таинственную блондиночку в святая святых Агентства, а она тут же наполнила ее своим дурманящим ароматом.

– Садитесь,– предложил я, закрыв обитую дверь.

С отсутствующим взглядом она рухнула в первое попавшееся кресло, не бросив ни одного взгляда на окружающую обстановку. А между тем на стене в застекленной рамке висел липовый диплом с моим именем и хвалебным отзывом, портрет парня в пиджаке, который, видимо, решал сложную проблему, а может, думал о своем сборщике налогов, короче говоря, судя по выражению его физиономии, находился в незавидном положении, а также фотография в полный рост нагой дамы образца 1900 года, завернувшейся в свою шевелюру до самых ступней ног, которые у нее были великоваты. Неизвестно, где витали ее мысли в этот момент. Я имею в виду блондинку. Может быть, у Кабироля? Мысленно я опять увидел мертвого ростовщика под полками, уставленными старыми и жалкими вещами бедняков, среди которых – плюшевый мишка, вырванный из ручонок ребенка разорившихся родителей.

Выругавшись про себя, я подошел к блондинке и получше ее рассмотрел. Ей не было еще и двадцати двух – очень красивая, прекрасно сложена, и в любом положении, будь то стоя, сидя или лежа, заслуживала того, чтобы ею заняться. В конечном итоге – еще более сенсационная, чем я оценил ее первый раз в тот день.

– Я чувствую себя получше, чем позавчера,– сказал я,– зато с вами, видать, неладно. Хотите чего-нибудь подкрепляющего? Мне кажется, вам это необходимо.

Никакого ответа. Только еле заметный кивок головой, может быть, непроизвольный, но который я истолковал как знак согласия. Пошел в кладовую рядом за набором предметов для пьяницы-домоседа. До моего возвращения она не пошевельнулась. Я наполнил стаканы.

– Не познакомиться ли нам?– предложил я.– Меня зовут Нестор Бюрма, вы видели это имя на табличке, когда входили сюда. А вас?

– Одетта Ларшо,– ответила она после короткого колебания.

– Это, конечно, шутка?

Она пожала плечами:

– У меня нет настроения шутить.

Я протянул ей стакан:

– Выпейте-ка.

Освободившись от своей сумки и положив пакет на колени, она взяла его немного дрожащими, все еще в перчатках, пальцами. Я молниеносно нагнулся и схватил сумку, пакет свалился с ее колен и остался лежать на полу. Блондинка вздрогнула и слабо вскрикнула в знак протеста, не сделав ни одного жеста, чтобы мне помешать, но половина содержимого стакана пролилась на пол. Она одним глотком выпила оставшееся и ничего не предприняла, чтобы помешать мне рыться в ее сумке.

А там находились обычные мелочи: губная помада, пудреница, флакон духов, носовой платок и т. д.

Я извлек оттуда конверт и прочел вслух написанный на нем адрес: «Мадам Эрнестин Жакье, улица Ториньи…»

– Хотелось бы знать правду, о ком идет речь,– заметил я.

– Это моя мать,– ответила она.

– Второй раз замужем?

– Овдовела и вышла замуж второй раз.

– Вы воруете ее почту?

– Мне понадобилась бумажка для записи… взяла то, что попалось под руку.

Конверт оказался пустым, на обратной стороне виделся штемпель отправителя: нотариус, метр Диану, Бульвар Фий-де-Кальвер, записанное карандашам название журнала мод и дата.

– …Поскольку вы уже производите обыск, то делайте до конца,– добавила блондинка на высоких тонах.– Мое имя – Одетта Ларшо – значится на записной книжке, которую вы все равно найдете.

Я улыбнулся.

– Можно сказать, что алкоголь идет вам на пользу. Вы приходите в себя

– Я согласилась бы выпить еще, если вы не против. Да, он действует на меня хорошо.

Было похоже, она быстро пьянеет. Тем лучше, это облегчит мою задачу. Я опять наполнил ее стакан. Она его пригубила, оставив на краю ярко-красное пятно.

Я продолжил исследование сумки и обнаружил упомянутую записную книжку. Имя Одетты Ларшо фигурировало на месте для записи данных владельца, без какой-либо другой информации. Возможно, это ничего не значило, во всяком случае, я должен был довольствоваться тем, что есть. Я перелистал книжку, в ней оказалось много незаполненных страниц, кое-где попадались короткие заметки, не представляющие видимого интереса.

Я сложил все обратно и застегнул сумку.

– Вы тоже живете на улице Ториньи?– спросил я.

Она осушила свой стакан.

– Да. Это что, запрещено?

Ответ прозвучал, как щелканье кнута. Кнутом в данном случае был алкоголь.

– При чем тут запрещение? Улица, как и все другие.

– Вы ее знаете?

– А что, я должен был бы ее знать?

Она топнула ногой.

– Вы – тупица. Это вот так действуют детективы? Роются в чужих сумках?

– Есть и такие, которые прежде всего обыскивают ту, которой сумка принадлежит. Вам, такой красотке, я не пожелал бы попасть в лапы подобного джентльмена.

– Отдайте мою сумку.

– Пожалуйста.

– Надеюсь, вы нашли там то, что хотели?

– Нет.

– А что вы ищете?

– Револьвер.

Она подпрыгнула на кресле.

– Рев… На кой черт я носила бы с собой револьвер?

– Это точно. Вы правы. Я дурак. В самом деле, зачем револьвер? Ведь вы предпочитаете нож для разрезания бумаги.

Тут будто облако затмило ее взгляд, и задиристый вид, который она на себя напустила, покинул ее, как плохо прикрепленная маска.

– Ах, вот оно что? – прошептала она.

– Не знаю, оно или не оно, но, может быть, вы поможете мне сделать какой-то вывод?

– Потому что… Потому что вы думаете, это я убила эт… этого человека… Кабриоля?

Я поднял пакет, приобретенный в одном из магазинов нижнего белья, пошел и сел за свой письменный стол.

– А разве не так?

Это был розовый пакет с надписью голубыми буквами: «Розианн. Чулки. Тонкое белье. Улица Пти-Шамп». В десяти метрах от моего Агентства по направлению к авеню Опера. Элегантная витрина, теплая и провоцирующая, со всем необходимым, чтобы заполнить сновидения холостяка, а то и женатого человека. Такие вот товары.

– Нет, это неправда,– яростно запротестовала она,– и тем лучше, что я вас встретила. Теперь я имею возможность все вам рассказать. Облегчить свою душу. Если бы только это могло меня успокоить…

Я открыл пакет и вытащил оттуда черные женские трусики из тончайшего нейлона с кружевами.

– Вот уже два дня, как я больше не живу… Я… Вы меня не слушаете,– застонала она.

– Вы ошибаетесь. Я могу запросто заниматься двумя делами одновременно… (я развернул почти невесомую принадлежность женского туалета и держал ее в вытянутой руке)… Но это же пр-е-е-лесть,– изобразил я настырного коммивояжера.– Однако ваши страдания, о которых вы говорите, не мешают вам обзаводиться всякими пустячками, а?

– Ох! Ну что это все должно означать? (Она нетерпеливо топнула ногой.) Женщина всегда женщина. Я и сама не знаю, зачем я купила эти трусы…

– Во всяком случае, это очень красивая вещь, очень волнующая… Они должны прекрасно сидеть на вас…

Ее щеки залились краской, и она взорвалась:

– Я не позволю вам злоупотреблять обстоятельствами. В конце концов с меня хватит. Понятно? Довольно! Хватит! (Она задрожала.) Все вы одинаковые скоты, как бы ни назывались – Кабироль, Бюрма или еще черт знает как. Грязные, омерзительные скоты. Я…

Она задохнулась. Под румянами, покрывавшими лицо, кожа стала белой как мел. Глаза закатились. Она издавала негромкие жалобные крики, сползла с кресла на пол.

Я пошел за подкреплением.

– Помогите, Элен, она шлепнулась в обморок.

Элен, которая до этого делала вид, что печатает на машинке, прекратила показуху и пристально посмотрела на мою правую руку.

– Может быть, ей противно, когда с нее сдирают трусы?

Я с проклятием зашвырнул трусы в угол. Элен оставила «Ундервуд», с иронической улыбкой перешла в директорский кабинет и принялась реанимировать потерявшую сознание блондинку.

– Кто это?– спросила она, продолжая работать.– Клиентка?

– Развлечение.

– Чем дальше, тем страшней. Я…

Она замолчала.

Потерпевшая начала приходить в себя. Она не осведомилась: «Где я?» Теперь это уже не принято. Она разразилась рыданиями. Это еще допустимо.

– Успокойтесь,– ласково сказала Элен,– он давно уже не опасен.

Она помогла блондинке подняться и вновь сесть в кресло.

Я предложил ей третью порцию спиртного, но она отказалась.

Подняла на меня глаза побитой собаки, обрамленные потоками туши, которую смыли слезы с ее длинных ресниц. Несмотря на это, она по-прежнему была очень красива.

– Простите меня,– пробормотала она.– Я… этот кошмар последние два дня… это напряжение… Я хочу уйти.

Она постаралась произнести последнюю фразу как можно энергичнее. Я знавал тряпок, которые раскисали куда больше.

– Не в этом состоянии,– сказал я.– Отдохните, придите в себя и упокойтесь.

Я сделал знак Элен, что она может вернуться к своей клавиатуре. Моя секретарша подчинилась без лишних комментариев.

Одетта Ларшо и я остались одни. Оба молчали. Постепенно молодая девушка успокаивалась, ее дыхание становилось реже и регулярнее, слезы прекратились. Она вытерла глаза и высморкалась в смятый носовой платок. Потом вздохнула, провела рукой по вспотевшему лбу, убрала назад волосы, которые падали ей на щеку.

Прокашлявшись, я сказал:

– Гм… Видите ли, я не хотел быть злым, вы понимаете?

Она не ответила.

– Естественно, я оживил неприятные воспоминания…

Она всхлипнула, и это было все.

– Если я правильно понимаю, Кабироль был похотлив. Не очень здоровый, но не прочь полакомиться свежатинкой, и он хотел…

– Месье, я вас умоляю,– прошептала она.

– Слушайте, малышка. Мне надо знать. Я и сам более или менее замешан в этом деле.

Я взял стул и уселся напротив блондинки.

– Итак? Да или нет?

– Да.

– Но он не дошел до конца. Он вас только поцеловал?

– Да.

– Тогда вы схватили нож для разрезания бумаг и нанесли ему хороший удар.

Вокруг ее глаз внезапно появились синяки, сами глаза приняли оттенок пасмурного неба. Драматичная и неподвижная, она глядела на меня в упор.

– Это было ужасно…

Я пожал плечами и по-отечески похлопал ее по коленке.

– Ничего не надо преувеличивать. Со всех точек зрения Кабироль был злым и омерзительным человеком.

Она почти закричала:

– Но что же вы ничего не поняли, месье Бюрма? Я этого не делала.

– Вы его не убивали?

Она отрицательно покачала головой.

Я улыбнулся.

– Ну так в этом случае, может, он и не был мерзавцем, каким мы его сейчас себе представили? Он не был чужд раскаяния и сам проткнул себе сердце в наказание за недостойное поведение по отношению к вам.

Она замотала головой. Ее волосы разлетелись во все стороны.

– Какой же вы жестокий…

Она закрыла лицо руками и оперлась локтями на колени. Сквозь пальцы она пробормотала:

– Он меня… да он меня поцеловал… грубо, очень грубо… он прижал меня к себе, но я вырвалась, оттолкнула его… и убежала, стыдясь до боли…

– И встретили меня внизу лестницы.

– Я… да… возможно… не знаю.

– А я знаю. Знаю также, что вы потом вернулись, может быть, не специально, чтобы стукнуть меня по голове… но в конце концов я это заслужил.

Ее ладони со щек соскользнули вниз. Какое-то мгновение она смотрела на них, как бы не зная, что с ними делать, затем предоставила их самим себе, и они свободно упали на колени, но долго там не оставались. Одетта ухватилась за край юбки и целомудренно натянула ее на колени, хотя юбка и так закрывала все, что положено закрывать.

Одетта Ларшо подняла голову и с горечью посмотрела на меня.

– Вы не верите? Это невозможно.

Я промолчал.

– Это не я.

– Но тем не менее, вы все же вернулись?

– Да.

– Зачем?

Она стала ломать себе руки.

– Вы мучаете меня ради своего удовольствия,– простонала она.– Да, я знаю, преступников всегда мучают… но я не преступница… Господи! Что бы мне сделать, чтобы вы мне поверили?

– Просто сообщить мне свою версию происшедшего,– предложил я,– это не должно быть очень трудным. И обещаю больше вас не перебивать.

Она подчинилась.

Продолжалось это дольше, чем я предполагал. Содержание ее рассказа оказалось очень сложным, он был плохо скроен, часто сумбурен, прерывался молчанием и жалобами: она повторялась, возвращалась назад, и ей могли бы позавидовать кинодеятели новой школы.

В общем, я узнал, что она с Кабиролем давненько была знакома. Он начал бывать у семейства Ларшо, когда она еще не родилась. Покойный Ларшо и не менее покойный теперь Кабироль сражались одно время вместе на полях войны 14-го года.

Все это не так уж сильно меня интересовало, но в конце концов она дошла до приснопамятного дня, когда наши судьбы перекрестились на дурно пахнущей лестнице.

– Кабироль,– объяснила она,– возможно, был другом семьи, но для него бизнес оставался бизнесом.

Я знаю, что это значит, не правда ли? Если я не знаю, то она может мне доверить эту тайну. Современной молодой девушке всегда нужно иметь немного денег. Некоторые расходы превышают возможности, платья стоят дороже, чем та сумма, о которой докладывают родителям, поэтому приходится искать деньги на стороне, чтобы покрыть разницу. Короче говоря, время от времени она прибегала к профессиональным услугам Кабироля…

– …Я брала украшения из коллекции моей матери, относила ему в качестве залога, и он ссужал мне деньги, может быть, немного больше, чем другим клиентам за такие же вещи, но никогда не дал мне хотя бы пару су без соответствующей гарантии… Вот таким он был… Недавно я заложила у него одно кольцо и именно его хотела выручить. Он мне тут же сообщил, что я поставила его в трудное положение. Меня он не ждал, и заложенной вещи у него не было при себе. Он не держал дома ценные украшения, которые ему доверяли, а помещал их в надежное место. Я моментально поняла, что он врал и хочет мне… мне…

– Хочет вам кое-что предложить. Это глагол, который обычно употребляют в подобных случаях.

– Да, это так.

– И он вам предложил?

– Весьма цинично. Шантажировал, понимаете?

– Да.

– Я совсем одурела. Это было так неожиданно. Прежде чем я смогла прийти в себя, он обхватил меня руками и стал целовать. Я чуть не потеряла сознание от отвращения… Я его оттолкнула… мне удалось его оттолкнуть, и я убежала…

Она помолчала немного.

– Но я его не убивала.

– Но вы вернулись?

– Д… а… да.

– Зачем?

Она опустила голову.

– Сначала я шла под дождем, не зная, на что решиться. Я была в полной панике от того, что произошло, и потому что не смогла вернуть себе залог. Я вернулась, чтобы его умолять… просить… и, может быть…

– Уступить?

Она вздрогнула.

– Может быть. Теперь я ничего не знаю.

– Ну, а что дальше?

– Вы были там. И вы. И он. Можно было подумать, что два мертвеца. Он – несомненно. Этот кинжал с золотой рукояткой… Бывают же такие злые люди, не правда ли, месье?

– Человек – не совсем доброе существо. Почему вы спрашиваете меня об этом?

– Потому, что когда я видела его на полу, это на меня совершенно не подействовало. Я хочу сказать, в тот момент, потому что потом… Безусловно я испытала гораздо большее волнение, когда он меня поцеловал, чем тогда, когда увидела его мертвым… И даже…

Ее голос стал глухим.

– Сама себя спрашиваю, как я смогла совершить такое…

– Что именно?

– Я вытерла ему губы… не хотела, чтобы узнали, что женщина… Потом бросила носовой платок в канализацию… когда убежала во второй раз… после того, как вы попытались меня схватить… я не особенно всматривалась в ваше лицо, но оно запечатлелось в моей памяти, и вот только что, когда мы оказались рядом…

Она глубоко вздохнула.

– Ну вот… я все вам сказала… сама не знаю, зачем… мне кажется, что… что это принесло мне облегчение.

– Я тоже так думаю, но вы могли бы облегчить вашу душу раньше.

– Раньше?– повторила она.

– В тот же день. Проинформировав полицию.

В ее глазах отразился ужас.

– О! Я не могла… Не могла быть замешана в преступлении даже косвенно… Я сосватана… Мой будущий супруг принадлежит к одной из самых чопорных семей в районе Марэ… Если он когда-нибудь узнает… Нет, у меня только один выход – скрывать все и просить Господа Бога, чтобы мой жених никогда не узнал, что в тот день я оказалась в квартире этого человека…

На ее губах мелькнула слабая улыбка.

– Очевидно, я молилась недостаточно горячо, потому что сейчас…

– Оставьте Бога в покое,– посоветовал я,– он перегружен работой, и потом Он очень стар… Хотите еще капельку коньяка?

– Да. Теперь мне только и остается напиться пьяной. Я протянул ей уже налитый стакан, к которому она еще не прикоснулась. И пока она пила, я размышлял. Ставя стакан на угол стола, она произнесла одну фразу, смысл которой я не уловил, будучи погружен в свои мысли. Из чрезмерной стыдливости она вновь натянула юбку на колени. Правда, я пялил глаза на ее ноги, не видя их, но она этого знать не могла. Внезапно я стукнул кулаком по ладони.

– Замок! – воскликнул я.– Ключи!

– Что?

– Ничего. Я разговаривал сам с собой. Вы что-то сказали? Извините, я тогда не расслышал.

– Я спросила, что вы сейчас будете делать?– произнесла она тревожным и жалким голосом.

– Задам вам дополнительно несколько вопросов.

– Я все вам сказала.

– Все равно. Дело детектива задавать вопросы.

– Я не убивала Кабироля.

– Знаю. Знаю также, что это не вы меня оглушили.

– Что дальше?

– Давайте посмотрим… Когда вы первый раз вышли от Кабироля, отбившись от его ухаживаний…

Смешно! Но ведь наверняка он за ней ухаживал тем или иным способом, старый пройдоха!

– …сколько вам понадобилось времени, чтобы спуститься по лестнице и едва не попасть в мои объятия? Кстати, это был ваш день попадать в объятия.

– Я не знаю. Вы хотите, чтобы я все это помнила?

– Вы спускались без остановки? Одним махом?

«Одним махом». Любимое словечко Кабироля. Память об этом типе пристала, как липучка для мух.

– Ну, можно сказать… я могла остановиться этажом ниже… перевести дух, успокоиться немного… возможно…

– Хорошо. Вернемся назад. Вы входите первый раз. Первый раз в этот день к Кабиролю. Дверь была открыта или закрыта? Я не имею в виду, что она была полуоткрыта.

– Отперта, как всегда. Поворачиваете ручку и входите.

– Вы уверены в этом?

Где-то здесь не сходились концы с концами.

– Дверь была не заперта.

– Хорошо. Вы вошли. Он был на месте или в одном из задних помещений?

– Мне показалось, что он вышел из другого помещения.

– Очень хорошо. Было похоже, что ваш визит не доставил ему удовольствия, не правда ли?

– Это была просто комедия. Он…

– Это не комедия. Вы ему помешали. Он был не один. Он вел переговоры, если можно так выразиться, и нервничал по их поводу. И хотел успокоить свои нервы при вашей помощи. Знаете, в конце концов он не пошел бы дальше этого поцелуя. Обстановка не позволяла.

– Не понимаю.

– Возможно, вы знаете Кабироля уже давно, но вам наверняка неизвестен один особый аспект его деятельности. Во всяком случае, я надеюсь, что это так.

– Особый аспект? Ах да! Я понимаю. Он давал взаймы и безусловно немного занимался ростовщичеством. Они все такие.

– А также еще немного и скупщик краденого. Имел связи с преступным миром. Легавые нашли у него отпечатки пальцев настоящего преступника-рецидивиста, убежавшего из тюрьмы.

Она поднесла руку ко рту.

– Боже мой! Как вы все это узнали?

– А вы поработайте вашей головкой. Я же детектив… Итак, Кабироль занят беседой, а вы его отвлекаете. Если он не запер дверь, то это значит, что ему наплевать на обычных клиентов, что бы там они ни видели и что бы там ни думали об увиденном. У клиентов Кабироля всего лишь одно право: принять смехотворную сумму в обмен на ценную вещь, считать себя осчастливленным и держать рот на замке. И большинство клиентов больше ничего и не требовало. Их заботы делали их слепыми. Клиент этой категории Кабиролю не помешал бы. С вами другой разговор. Поскольку он друг вашей семьи…

– Не преувеличивайте,– запротестовала она.– С тех пор как папа умер, мы видим его очень редко.

– Я стараюсь объяснить его поведение. Есть вещи, которые он старается от вас скрыть. Он боялся, как бы вы не стали свидетелем его общения с типом, от которого за версту несет блатным миром. Как я предполагаю, он боялся, что беглый бандит появится в комнате, и вы догадаетесь о содержании их разговора. Он… да, так оно и было. Знаете, он совсем не хотел вас изнасиловать.

– Вам обязательно употреблять вот такие прямые выражения?

– Я называю вещи своими именами. Он, безусловно, говорил правду, утверждая, что у него нет под рукой той вещи, отданной вами в залог… Да, кстати, это украшение?

– Господи! С того дня у меня было столько других серьезных забот. Эта вещь, где была, там и осталась. И я не пойду ее искать.

– А если ваша мать заметит пропажу?

– Да ну, э… К счастью, она не держит свои вещи в большом порядке. Может быть, она и заметит пропажу когда-нибудь. А может, и нет. Но это было бы слишком прекрасно. Если не смогу сделать иначе, то я, естественно, признаюсь ей во всем. Это будет мне менее неприятно, чем признаться в… в другом.

– Вы ей ничего не сказали?

– Нет.

– Хорошо. То есть я хочу сказать: вернемся к Кабиролю. Очень похоже, что он не лгал, говоря о невозможности тут же вернуть вам ваш залог, и, обнимая вас, он хотел прекратить всякую дискуссию, которая рисковала затянуться надолго, а также принудить вас уйти как можно быстрее. Он побежал за вами?

– Нет.

– Вот видите, он спешил вас прогнать, чтобы вернуться к своему гостю в другой комнате. Думаю, что ему не следовало проявлять такую поспешность, но что поделаешь, произошло то, что должно было произойти.

– И это… это тот человек…

– Который его убил, да.

Я отхлебнул глоток коньяка. Моя законная очередь. У меня вырисовалась теория, которой я любезно поделился с Одеттой.

– …Убил из корыстных соображений, немножко от страха, а также из мести, пользуясь удобным случаем. По мнению легавых, ростовщик-скупщик краденого также служил камерой хранения для некоторых преступников, сидящих в тюрьме. Он хранил их деньги до окончания тюремного срока. Парень, который был у него позавчера, бежал из тюрьмы, полиция за ним охотится, и ему нужны деньги. Можно допустить, что с деньгами, сданными на хранение бандитом, было то же самое, что и с вашим залогом: Кабироль не имел их под рукой и не мог их тут же вернуть… потому что они слишком долго находились в его распоряжении. Подобные вещи – это всегда плохо. Провоцируют споры, которые плохо кончаются. Собеседники ругаются, угрожают друг другу… Думаю, что не будет клеветой с моей стороны, если скажу, Кабироль – настоящий человек-оркестр, ко всему прочему он был еще и немножко стукачом. Он не только не хотел или не мог вернуть добро, сданное на хранение, но еще и пригрозил сдать того, другого, легавым, если он не отстанет. Итак, Латюи решает использовать обстановку. Кабироль спорит с прекрасной блондинкой (невидимый вами бандит присутствовал при этой сцене), он обнимает ее так крепко, что у него остается аромат и следы губной помады на губах. Если повезет немного, то прежде всего заподозрят женщину, а это позволит выиграть время. Но можно сказать, ему не повезло. Эта история с губной помадой сыграла против нашего типа. Он относится к категории людей так называемого сомнительного поведения, которое я бы назвал наоборот – вполне определенным. Вы не полностью стерли губную помаду, мадемуазель Ларшо. Осталось достаточно, чтобы доставить удовольствие лабораторным мальчикам из Островерхой Башни[5], которые тоже немного со сдвигом в своем роде – страдают пристрастием ко всякой похабщине Губная помада на трупе и отпечатки пальцев беглого «голубого» арестанта легко привели их к определенному заключению.

– И чего только вы не знаете! – воскликнула она голосом, где страх соседствовал с уважением.

– Я делаю много предположений, это часть моей профессии. Я тоже предполагаю, что он убил Кабироля сразу же после вашего ухода, а также то, что я появился там до того, как он успел удрать. Он спрятался где-нибудь в углу, а потом оглушил меня.

– Из каких соображений?

– По привычке, или что-нибудь в этом роде.

Сказав это, я понял, что был не прав. Ему просто-напросто надо было уйти, а ключ от двери находился в моем кармане. Теперь я понял причину этого смутного чувства, подсказывавшего мне, что я что-то забыл, в то время, когда покидал те нездоровые места. Все это пришло мне в голову, когда я слушал рассказ девушки. Ведь я запер дверь, в общем сам не зная зачем, а когда уходил, дверь была отперта. Это послужило сигналом для моего подсознания, но удар по голове возымел свое действие, и дело не пошло дальше смутного чувства: что-то здесь не так… Латюи оказался взаперти. Ему надо было меня оглушить, чтобы взять ключ и смыться. Что он и сделал. Он не счел нужным запереть за собой дверь, благодаря чему я смог беспрепятственно уйти. Когда Одетта Ларшо вернулась в квартиру, для нее также путь был открыт.

– Вот такие дела,– заключил я,– а сейчас я себя спрашиваю, зачем все это вам рассказываю. Ну конечно! Для того, чтобы загладить свою вину перед вами. Я подозревал вас в целой куче ужасных дел. Ну ладно, не будем больше об этом. Счастливый случай, что мы с вами встретились. Meня ничуть не волнует, что Кабироля убрали, но все же терзала бы мысль, что вы были инструментом этого неотвратимого наказания. Поговорим о другом… Меня интересует личность Мориса Баду. Вы знаете, кто это, не правда ли?

Блондинка наморщила лобик.

– Морис Баду?

– Свидетель, который обнаружил – официально – труп Кабироля и сообщил об этом полиции. Не рассказывайте, что вы с тех пор не читали газет. В вашей ситуации это было бы из ряда вон выходящим фактом.

– Более чем читала. Я их глотала, заучивала наизусть, Да, Морис Баду, сту…

Внезапно она замолчала и прикусила губу. Ее чертова помада, которая липла повсюду, оставила след у нее на зубах. Она взглянула на меня, и по глазам было видно: она вдруг поняла, что дала себя купить.

– Газеты! – воскликнула она.

И топнула ногой.

– Какая же я потрясающая идиотка, не правда ли?

– Почему же?

– Да потому что обалдела от вашей таблички на дверях… О! – продолжала она, жестикулируя.– Я не сожалею, что сперва приняла вас за…

– За исповедника?

Она пожала плечами.

– Это облегчило мне душу. Но, признайтесь, что все же вы исповедник особого рода, нет? Не понимаю, по какому праву вы заставили меня говорить. А в общем и целом мы друг друга стоим, не так ли, месье Бюрма?

Она робко улыбнулась и взглянула на меня с видом сообщницы.

– Если я скрыла свое присутствие там, то весьма похоже, что и вы скрыли свое. Газеты о вас ведь не упоминали. И вы предоставили другому, этому самому Баду, поставить полицию в известность.

Я рассмеялся.

– Попали в точку! Действительно, я отказался от такой рекламы по доброй воле.

– Почему?

– По причине моей репутации.

– А зачем пошли к Кабиролю?

– Та… та… та… Теперь похоже, что вы меня допрашиваете?

– А мы на равных!

Я помотал головой, выражая сомнение.

– Не согласен, но это ничего не значит. Как вы думаете, зачем приходят к человеку, который ссужает деньги под залог?

– Не хотите же вы сказать, что…

– Почему что? Я хотел заложить кое-какие побрякушки.

– Нет!

– Да.

– Ну, это, право, слишком смешно…

Она нервно хохотнула.

– Значит, вы на мели?

– Такое тоже случается… Гм… А вот насчет этого Баду… если вам не претит, я вернусь к этой теме. Это один из ваших знакомых?

– Нет.

– Вы не знаете, что за отношения были между ним и Кабиролем?

– Нет… Этот студент… тоже был на мели?

Она говорила степенно, вежливо-скучающим тоном.

– Газеты пишут…

– Я точно не знаю, что он из себя представляет,– вздохнул я,– да ладно, все равно…

Я посмотрел на часы и встал.

– Вон там найдете туалетную комнату. Наводите красоту и бегите.

После секундного колебания она тоже встала.

– Я… Вы хотите сказать, что…

– А что, я должен держать вас здесь до скончания века?

– Что вы сейчас сделаете? Сообщите полиции о нашем разговоре?

– Нет.

– Значит, все, что я вам сказала, останется между нами? Мой жених и моя мать не узнают, что…

– У меня нет причин болтать. Я вас… ну, исповедовал, как вы выразились, в своих личных целях… для повышения квалификации. И мне абсолютно начхать на судьбу Кабироля.

Она посмотрела на меня с признательностью.

– Спасибо, месье Бюрма. Так где же здесь туалетная комната?

Я ей показал, и она пошла восстанавливать свой макияж.

Оставшись один, я натянул плащ, пятерней пригладил волосы, надел шляпу и перешел в комнату Элен.

– Я вам еще нужна? – иронически спросила она.

– Нет. Теперь я могу уладить все сам. От Заваттера ничего нового?

– Нет.

– Гм… У меня впечатление, что он не больно старается. У него что, душа не лежит к этому делу? У вас нет такого же впечатления, Элен?

– Не замечала.

– Хорошо. Вы замечательная девушка. Такой на свете больше нет. Наверное, все дело в бабках.

– Каких бабках?

– Вы не понимаете, что я имею в виду?

– Возможно.

В этот момент Одетта Ларшо, прелестно одетая, хорошенькая до невозможности, с признаками усталости под глазами,– но от этого они стали еще привлекательнее,– вошла и прервала наш разговор.

– А вот и я,– сказала она,– мне… мне остается только сказать вам: до свидания, месье Бюрма.

Она послала обворожительную улыбку Элен и протянула мне руку, которую я не взял.

– Вы отправляетесь домой?

– Да.

– Хочу составить вам компанию. Я подумал, что ваша мать наверняка знала Кабироля лучше вас и, возможно, даст мне какие-нибудь сведения об этом Морисе Баду, который меня заинтересовал.

Она вся напряглась.

– Не думаю, что мама сможет вам чем-нибудь помочь.

– Но все же можно попробовать.

– Естественно,– отпарировала она,– а заодно проверить, что я живу именно там, где вам сказала, и данные, которые я сообщила вам о себе, соответствуют действительности.

– А вы еще обзывали себя идиоткой! – со смехом отметил я.

Чтобы не потерять лицо, она любезно рассмеялась.

Мадам Эрнестина Жакье уже перешагнула пятидесятилетний рубеж, но была еще весьма крепкой женщиной и сохранила следы былой красоты. Ее хорошо ухоженные седые волосы были немного подкрашены голубым. Глаза и нос такие же, как и у дочки, а кожа создавала впечатление добротной упругости. Тем не менее с макияжем она несколько перестаралась, и это немного смущало. Нельзя было назвать ее элегантной. Было в ней что-то кричащее, что-то такое, что гармонировало со слишком ярким макияжем, с манерой одеваться – отголоски двадцатых годов, когда она, совсем юная, блистала и производила фурор под звуки первых джазовых оркестров. Я много слышал о буржуа из района Марэ, возможно, она относилась к этой категории, но не имела той чопорной изысканности, которую – справедливо или нет – я приписывал ее представителям. Но следует сразу сказать, что именно поэтому в моих глазах она выглядела только симпатичнее и ничуть не казалась сложной. Взаимные представления произошли по-свойски, прямо на улице, без всяких светских фокусов.

Мы с Одеттой Ларшо взяли такси до улицы Ториньи, но доступ на нее был забит машинами, пробка казалась вечной, поэтому я попросил шофера остановиться на улице Перль.

Мы вышли из машины, и в то время, когда я расплачивался с таксистом, сзади нас раздался возглас:

– Вот те раз! Добрый вечер, дочка!

Одетта, которая уже отошла на несколько шагов, ответила:

– Добрый вечер, мама!

Я быстро обернулся.

Мадам Жакье с любопытством разглядывала меня, пока я приближался к ней. Тут я подумал, что она, вероятно, так же смотрела на всех и вся, включая людей и предметы, которые ей хорошо известны. Это было естественное свойство ее взгляда. На юге Франции его называют «восхищенными глазами».

– Моя мать, месье Нестор Бюрма,– сказала Одетта без особой уверенности. Можно было подумать, что она представляет мне ее под фальшивым именем.

Я выпустил свою шевелюру на свежий воздух и с поклоном пожал протянутую мне руку мадам Жакье.

– Очень приятно, мадам,– сказал я,– Одетта часто говорила мне о вас.

– Очень любезно с ее стороны,– иронически и жеманно ответила она,– и неожиданно: – Никогда бы не подумала, что вне дома она вспоминает о моем существовании… Вы давно друг друга знаете?

– Довольно давно. Но мы потеряли друг друга на долгое время, а сегодня совершенно случайно встретились вновь.

– Ты никогда не рассказывала мне о месье,– сказала она, обращаясь к дочери.

И, не ожидая ответа на свой упрек, опять обернулась ко мне:

– Месье… простите, как?

– Бюрма,– ответил я,– Нестор Бюрма.

Она прикусила губу.

– Это имя мне что-то напоминает.

– Хозяин ювелирных магазинов на Елисейских Полях и Больших Бульварах носит то же имя.

– Это вы?

– Увы! Нет.

– А имя того тоже Нестор?

– Не думаю.

Она захохотала без видимой причины. Смех был довольно глупый.

– Вы мне нравитесь,– сказала она,– я не знаю всех друзей моей дочери… теперешние дети не откровенничают со своими родителями, но из тех, кого я знаю, вы мне симпатичнее всех остальных.

Она пожала плечами.

– Да ладно, теперь она выйдет замуж, и всякие глупости закончатся, если не считать, что и женитьба эта тоже одна из них. Когда посмотришь, что из этого иногда получается… О! Боже мой!

У нее был вид, будто она оставила кастрюлю с молоком на огне или что-то в этом роде, и вдруг это ей стукнуло в голову. Это была женщина именно такого рода. Еще в такси Одетта заставила меня поклясться, что я ничего не скажу матери о ее походе к Кабиролю. Теперь я считал все эти предосторожности абсолютно излишними. Она прекрасно могла рассказать своей мамаше обо всем вдоль, поперек, по диагонали, и что вошло в ее ухо, тут же с ходу вылетело бы из другого, не задерживаясь в пустынном пространстве посредине.

– Кстати…

Она повернулась к дочери:

– Жан создал новую модель пингвина, который может служить цоколем для лампы. Посмотришь, это очень красиво. Именно поэтому я и была в мастерской. А кроме всего прочего, у меня что-то зашалили нервы, надо было прогуляться…

Она указала рукой на темный коридор, образовавшийся между двумя лавками, откуда, очевидно, только что вышла. Это был совершенно ненужный жест, не сообщивший ничего нового ее дочери, поскольку та давным-давно знала, что здесь находится «СТАРАЯ ЛИТЕЙНАЯ МАСТЕРСКАЯ РАЙОНА МАРЭ ВИКТОРА ЛАРШО», как явствовало из надписи на эмалевой табличке над входом в коридор.

– Жан был очень недоволен тем, что не нашел тебя,– продолжала мадам Жакье.– Жан – мой будущий зять,– сочла она нужным пояснить,– месье… месье…

Она нервно цокнула языком. Это было не очень изысканно, но зато хорошо передавало ее душевное состояние.

– Определенно никак не могу запомнить ваше имя, хотя оно и кажется мне таким знакомым…

– Нестор Бюрма.

На сей раз это даже не достигло ее слуха. Вдруг посерьезнев, она задумалась.

– О! Что мы здесь стоим?– вдруг заметила она, как бы движимая каким-то капризом.– Ты пойдешь посмотреть на эту новую модель, Одетта?

– Нет,– ответила блондинка слабым смущенным голосом,– я устала.

Мадам Жакье была безусловно славной дамой, но довольно эксцентричной и, пожалуй, странноватой. Возможно, дочь немного стыдилась своей матери, сама себе не признаваясь в этом.

– Вы пойдете, месье Бюрма?

– Браво, мадам.

– Почему «браво»?

– Вы так легко произнесли мое имя…

– Да, пожалуй… сейчас мне кажется, что я его давно помню. Интересно, правда? Возможно, Одетта говорила мне о вас, хотя это и не входит в ее привычки…

Я промолчал.

– Хорошо, пойдем посетим мою мастерскую, месье. Это был почти приказ.

– Я пошла домой,– сказала Одетта.

– Правильно,– живо подтвердила мамаша,– скажи Мари, чтобы приготовила аперитив. Или приготовь сама. Бедная старуха настолько потеряла голову, что путает бутылку аперитива с флаконом одеколона. Вы не откажетесь зайти к нам выпить стаканчик за дружбу, не правда ли, месье?

– Я не хотел бы вас беспокоить…

– Но это так, запросто. Я… у меня такое впечатление, что я всегда была знакома с вами.

Она задумчиво смотрела вслед удаляющейся дочери, подождала, когда та завернет за угол, пожала плечами и снова взялась за меня.

– Вы когда-нибудь видели работу плавильщиков?

«Восхищенные глаза» немного потемнели, она в упор, как бы изучая, посмотрела на меня, в ее поведении чувствовалась некоторая неловкость.

– Нет, не было случая.

– Увидите, это интересно.

Я в этом сомневался, но тем не менее пошел за ней. В этом районе плавильни встречаются на каждом шагу, и я подумал, что их посещение входит в число испытаний для иностранных туристов, которые сюда попадают. Я помолился про себя, чтобы мадам Жакье не пришло в голову сделать круг по другим достопримечательным местам: исторические особняки, Башня Тампль – собственность Людовика XVII и его потомков, настоящих и самозванцев, Консерватория, Национальные Архивы и т. д. Архивы напомнили мне о Морисе Баду. Я решил быть любезным с мадам Жакье, какой бы утомительной она ни была, и попробовать вытянуть из нее какие-нибудь сведения об этом молодом человеке.

Мастерская помещалась в глубине двора. Уже при входе в коридор в горле начинало першить от запаха расплавленной меди. Через открытую дверь виднелись массивные силуэты рабочих, двигающиеся на фоне яркого пламени, который пронизывали фиолетовые и темно-красные молнии. Все это сопровождалось непрерывным треском.

Только один из трех рабочих поднял голову при нашем приближении, потом, распознав хозяйку, вновь принялся за работу. На нем были черные очки электросварщика, чтобы предохранить глаза от света расплавленного металла, который его товарищи выливали из тигля, а он направлял струю в формы, установленные в ящике, наклонно стоявшем на полу.

В этой обстановке фигуры трех человек имели фантастический вид. На них были фартуки из толстой кожи, асбестовые рукавицы и высокие грубые сапоги. В таком одеянии им не стоило бы гулять по прериям. Любой попавшийся на пути крестьянин принял бы их за марсиан. В таком обмундировании замерзнуть было невозможно, а тем более в этом помещении, где в углу рядом с кучей кокса жарко пылал огнедышащий зев плавильной печи. Мои виски и лоб покрылись потом, который сразу начал щипать глаза и попал в рот. Надо сказать, что я подошел к рабочему месту довольно близко, чтобы ознакомиться с процессом плавки и, таким образом, раз уж я попал сюда, пополнить багаж своих знаний. Моя церберша, более опытная и осторожная, держалась на разумной дистанции. Я подумал о ее макияже и мысленно расхохотался.

– Пойдемте посмотрим на пингвина,– сказала она.

Она потащила меня в пристройку с низким потолком. Вдоль стен тянулись ряды ящиков, надписи на которых указывали на их содержимое. Столы и верстаки, скамейка и хромоногая табуретка – все было покрыто темно-коричневой пылью. На этажерке, между литрягой дешевого вина и кучей разных инструментов, стояла голова Бетховена с гипертрофированно мощным лбом, у нее был вопрошающий вид, может быть, великий композитор размышлял о превратностях судьбы на этой грешной земле. Кто-то врезал по его величественному носу, о чем свидетельствовала солидная царапина. Среди прочих безделушек здесь имелась также традиционная чайка на застывшей волне, которая продается на любом базаре. За то долгое время, что ее преподносят друг другу в подарок, люди уже успели забыть, кто был первоначальным автором. Красуется ли она в гостиных мелких буржуа или в приемной у дантистов, валяется ли в самых темных углах на чердаке у граждан, обладающих художественным вкусом,– она всегда одинакова, за исключением небольших различий в размахе крыльев или изгибе волны.

– А вот и пингвин,– объявила мадам Жакье.

Она протянула мне макет, который я осторожно взял в руки. Я не знал, из какого материала он был сделан – хрупкого или прочного – но с ним надо было обращаться бережно, чтобы не разрушить этот шедевр. Как она сказала, это могло служить цоколем, но также и пресс-папье, смешным штопором или декоративной ручкой на цепочке спуска воды в унитаз. Перспективы его употребления казались бесконечными.

– Красиво, не правда ли?

– Очень красиво,– подтвердил я.

Мне казалось, что я вижу улыбку того типа, который создал эту штуку, в тот момент, когда он выдавал в присутствии мадам имена Пикассо или Ганса Арпа. Да, мне казалось, что я вижу, как он улыбался: жалостливо, снисходительно и высокомерно. Я быстренько вернул так называемое произведение искусства мадам Жакье, вытер пот с лица и, показывая большим пальцем в сторону мастерской, спросил:

– Они его сейчас размножают?

Совершенно непроизвольно я произнес слово «размножают» жалобным тоном.

– Еще нет,– ответила она, ставя пингвина на место,– пни только изготовили формы…

И показала на формы, сложенные на верстаке. В вогнутом виде это смотрелось еще хуже, чем в выпуклом.

– Сейчас они размножают обычные безделушки.

– Вот как?

– Пойдем посмотрим.

Мы вернулись к плавильщикам, которые перешли к следующей стадии своей работы. Двое из них молча работали небольшими кувалдами, разбивая формы, и отлитые изделия падали на пол в облачках теплой пыли. Третий длинной лопатой черпал из ящика медный лом и бросал его в тигель, стоящий в пылающей печи. Здесь были самые разнообразные предметы: поломанные пепельницы, патроны для электроламп, кольца для занавесок и т. д. Огонь в печи раздувался при помощи электровентилятора, и его шум покрывал все другие звуки.

– Когда вы начнете изготавливать пингвина?– закричала мадам Жакье, чтобы быть услышанной тем, к кому она обращалась.

Это был пролетарий в черных очках. Он сдвинул их на лоб под козырек своей кепки.

– Завтра, ма-ам,– ответил он, продолжая освобождать готовые изделия от их форм,– сейчас поставим формы в сушилку.

Он указал на кирпичную конструкцию, стоящую неподалеку от плавильной печи. В это время тигель в печи начал подавать признаки жизни: крышка на нем запрыгала, из-под нее на пламя потекли струйки расплавленной меди. Вероятно, пролетарий в черных очках был здесь чем-то вроде старшего, потому что закричал:

– Твоя очередь, Жюль!

Упомянутый Жюль снял крышку клещами с длинными ручками и стал снимать пену, как будто это был обычный суп, при помощи штуки, похожей на половник, тоже на длинной ручке.

– Жарковато, а? – спросил я у парня, чтобы меня не приняли за немого.

– 1700 градусов,– програссировал он, вернув крышку на место и добавив кокса.

– Вот это температура!

– Верно, месье. Не советую совать туда руку.

– Вы идете, месье… э-э-э… Бюрма? – закричала мне мадам Жакье с другого конца мастерской.

Чтобы не вынуждать ее еще раз произносить мое имя, я мигом очутился рядом. Перебравшись через кучу песка, мы вошли в кладовую, такую же пыльную, заполненную едким запахом расплавленной меди, как и все остальные помещения. На одном столе, в стороне от всевозможного мусора и хлама, я увидел неповторимое нагромождение образчиков медальонов, колец для ключей, обрамлений замочных скважин для буфетов, ручек для выдвижных ящиков и т. д., а также несколько фигурок, предназначенных для пробок радиатора на автомашинах: футболист в пылу игры, голова краснокожего, самолет, боксер и т. д.

– Вот чем мы живем, мои дети и я,– сказала мне мадам Жакье с широким жестом,– и чем живут, и живут хорошо…– она сделала упор на слове «хорошо»,-…родители моего первого мужа. Живем благодаря изготовлению и продаже вот этой дешевки. Не смешно ли?

Нет, она наверняка не думала, что это смешно. И слово «дешевка» выдавила из себя с трудом. Она просто была осторожна и не вполне уверена, что вся эта продукция является вершиной искусства. Возможно, что и я время от времени не мог скрывать иронической улыбки.

– Нет дурных профессий,– сказал я.

Похоже, эта глубокая мысль ей понравилась. Она прямиком проникла в ее сердце. Это были философия и мудрость вполне на ее уровне – чайками, пингвинами и прочими тварями жил весь этот квартал. Я ей нравился, как она мне сказала, но я надеялся, что это не зайдет слишком далеко, и замечание такого рода могло только помочь мне еще немного вырасти в ее глазах. Неважно, что мне уже осточертело разыгрывать из себя клоуна, и я с удовольствием бы смылся. Знакомство с делами других лиц никак не двигало вперед мои собственные делишки.

– Мы должны противостоять сильной конкуренции,– вздохнула она,– вы, наверно, знаете, что большинство товаров, продающихся в Париже, изготовлено в Германии.

Я испугался, что она начнет пудрить мне мозги германской угрозой, но дальше вышеозначенной констатации разговор не пошел. Она взглянула на свои часы и сказала:

– Безусловно, уже пора присоединиться к Одетте, как вы думаете?

– Как вам будет угодно, мадам.

И мы оставили это горячее место после того, как она дала последние указания своим рабочим.

– Вам было интересно? – осведомилась она, когда мы вышли на улицу Перль.

– Очень,– соврал я.

– Да, это интересно,– заявила она, будто хотела сама себя в этом убедить.

Мы повернулись и вошли в узкую улицу Де Ториньи. Через несколько шагов мадам Жакье объявила, что мы пришли.

Я вздрогнул. Похоже, программа развлечений пройдет именно так, как я предполагал. Я оказался зажатым, как ветчина в бутерброде, между двумя историческими особняками. Один из них был – как я узнал позже – знаменитым особняком Сале[6], названным так потому, что принадлежал сборщику податей на соль, невероятно разбогатевшему на этом деле. Архитектурная жемчужина XVII века сегодня затерялась среди целой толпы современных бездарных и безымянных строений, в самом особняке помещается какая-то техническая школа. Особняк, где жила мадам Жакье, стоял как раз напротив и, возможно, был построен другим фискальным жуликом той эпохи с целью насолить «Соленому». Второй особняк также пострадал от времени и людской глупости. Отвратительный деревянный сарай полностью нарушал гармонию его овального парадного двора. В свое время крупная брусчатка двора звенела под копытами породистых коней, а сейчас по выбоинам и ухабам с воплем носился сопливый мальчуган. Не промолвив ни слова, мы пересекли двор. Мадам Жакье, принявшая вдруг озабоченный вид, избавила меня от урока истории, которого я опасался, а я со своей стороны попридержал язык, чтобы неосторожным замечанием не вызвать на свою голову бурный поток ее эрудиции (Пожелай я обогатить свои знания, то купил бы соответствующую книжонку.) Так молча мы вошли в невероятной величины застекленную дверь, пересекли вестибюль чуть поменьше сквера дю Тампль и вступили на широкую лестницу с истертыми покатыми ступенями, но по которой можно было безопасно подниматься благодаря великолепным ажурным перилам. Продолжая соблюдать осторожность и поднимаясь в полном молчании, я про себя отдал дань восхищения этим перилам Тем не менее без испуга не обошлось, и я уж было приготовился выслушать лекцию моего гида, когда, остановившись между двумя этажами, мадам Жакье положила руку мне на плечо.

– Месье Бюрма,– сказала она.

– Да, мадам?

Я тоже остановился, балансируя на двух ступеньках. Она качнула головой и с необычной серьезностью заявила:

– Нет, то, что я вам показала, не было интересно. Очень мило с вашей стороны утверждать обратное, но я знаю, что это неинтересно. Вообще для человека, который никогда еще не присутствовал при подобном, это и может показаться любопытным, но я пригласила вас посетить нашу мастерскую совсем не потому, что считала это интересным.

– Тогда почему же, мадам?

– Я хотела вас изучить…

Она слабо улыбнулась. Морщинки побежали по лицу, столпились вокруг губ, им понравилось, и они остались там после того, как улыбка исчезла. Думаю, они и сейчас все еще там.

– Изучить… меня?

– Дело не в том, что я умею это делать, но в общем… Я хотела вас получше узнать, потому что… должна вам кое-что сказать, спросить вас. Я не хотела бы и не могла это сделать в присутствии Одетты… Я знала, что она не пойдет за вами в мастерскую, она ей отвратительна. И также не могла сделать этого в присутствии рабочих… Но мне надо решиться…

Ее рука все еще лежала на моем плече, и пальцы начали нервно теребить ткань моей куртки.

– Может быть, я ошибаюсь, но вы кажетесь мне таким искренним…

Она перевела дыхание.

– Я беспокоюсь, месье.

Под моей левой ногой затрещала ступенька. Я переменил положение и оперся на перила. Мадам Жакье занимала доминирующую позицию, но она не казалась опасной.

– Беспокоитесь?

– Да.

Я улыбнулся.

– Осмелюсь сказать, что это кстати. Снимать беспокойство – моя профессия.

– Ах так? Ну, а поточнее… я… да, а что у вас за профессия?

– Я вам скажу потом.

– Ну, естественно,– вздохнула она.

«Профессия, в которой стыдно признаться», наверное, подумала она.

Я почувствовал, как ее пальцы сжались.

– Как раз то, чего я боялась.

Она улыбнулась.

– Вы снимаете беспокойство. Утешаете. Значит, вы профессиональный утешитель!

– Можно сказать и так.

– И утешаете Одетту?

– Что вы под этим подразумеваете?

Эта чертова историческая обстановка! В наше время она заставляет меня употреблять обороты речи Великого Столетия!

– Умоляю вас, не смейтесь надо мной,– сказала она.– Вы все прекрасно понимаете.

– Я не совсем уверен. Вы хотите сказать… что я с ней сплю?

Это звучало не так элегантно, как предыдущая фраза, но все же лучше, чем «я ее поимел» или другое эквивалентное выражение.

– Это не тот случай?

– Господи, конечно, нет! – продолжал защищаться я с пылом, пожалуй, даже несколько оскорбительным для пре красной блондинки, но я был убит подозрениями королевы-матери.– Господи, конечно, нет! Что заставило вас так подумать?

Она не ответила. Я продолжал:

– И это все ваши беспокойства?

– Да.

– Они необоснованны, уверяю вас.

Она устало усмехнулась и убрала руку с моего плеча.

– Может быть, я беспокоюсь уже слишком поздно. Вы клянетесь мне, что…

– Клянусь.

Она вздохнула, ничуть не убежденная.

Мой голос звучал искренне (и недаром), но кроме искренних интонаций, я ничего больше предложить не мог. Совершенно очевидно, что этого было недостаточно. Черт побери! Ведь не вызывать же сюда врача! Впрочем, медицинский осмотр тоже ничего не решит. Все участники невинность свою давно потеряли.

– Не стоит больше возвращаться к прошлому,– продолжала мадам Жакье, как бы для самой себя,– но я могу еще позаботиться о будущем. Моя плавильня не особенно процветает, и практически я Одетте ничего не оставлю. Она помолвлена с одним из самых богатых наследников Марэ. Сын фабриканта игрушек для всяких фокусов и шуток…

Она засмеялась ломаным, горьким смехом.

– Ну скажите: разве это не похоже на историю сумасшедших? Да ладно, нет на свете дурных профессий, как вы говорите.

Я молча согласился.

– Нельзя, чтобы Одетта по неосторожности разрушила эту женитьбу. Жан по характеру весьма ревнив, и… когда я увидела, как вы выходите вместе из такси, в первый момент я ничего не подумала, потому что я очень легкомысленна, но… мало-помалу начала осознавать опасность…

Легкомысленная? Это точно. Но это не мешает материнским чувствам. Было тяжело смотреть на эту женщину, размалеванную, как кукла, портящую себе кровь из-за будущего своей дочери, трогательно и бесстыдно раскрывающую передо мной свою душу. Я ухватился за один аргумент, который показался мне неотразимым.

– Нет абсолютно ничего такого, что могло бы вызвать у вас подозрения,– сказал я,– наоборот, если бы между мной и вашей дочерью что-нибудь было, я бы с ней вместе не поехал, подумайте сами!

Поначалу это произвело кое-какое действие. Однако она заметила:

– Вы остановились далеко от дома.

– Из-за уличной пробки.

Мне уже начинало надоедать защищаться. Я не адвокат.

– …Поверьте, мадам,– произнес я решительно.– Мадемуазель Ларшо не является моей любовницей. Несколько лет тому назад я познакомился с ней, кажется, в Сен-Жермен де Пре, и в то время между нами ничего не было… Сегодня я случайно встретил ее возле моего офиса.

– Вашего офиса?

– Да, у меня есть офис в центре. Мы поболтали о том, о сем, потом взяли такси… Потому что я хотел видеть вас, мадам.

Она вытаращила глаза.

– Видеть меня?

Я улыбнулся.

– Представьте себе, что и мне хочется вас кое о чем спросить. Я с вами еще не был знаком, но из разговора с Одеттой мне стало ясно, что вы знали одного человека, который знал другого человека, о котором я хотел бы получить кое-какие сведения.

Одно время она была лишена дара речи, потом сказала:

– Это кажется мне немного сложным.

– Все очень просто. Я объяснюсь у вас, если вы разрешите.

– Ну хорошо, поднимемся,– сказала она, понимая, что затягивать до бесконечности дискуссию на лестнице ни к чему не приведет.– Извините меня, я… Я верю вам, месье. Извините, что напрасно вас заподозрила.

– Мне это было очень лестно.

И мы продолжили наше восхождение.

Проснувшись на следующий день, прежде всего я подумал о Морисе Баду. Сейчас была моя очередь им заняться. Я прибыл в район Марэ и занял место в бистро, которое Провидение установило как раз напротив жилища моего странного студента. До полудня ничего не произошло. В полдень Баду вышел и направился подкрепиться в скромный ресторанчик на улице Бретань. Он тащил с собой кожаный портфель и обращался с ним очень почтительно, со всеми предосторожностями и страшно походил на студента политехнической школы.

Он покинул забегаловку и направился на улицу Архивов, а я по-прежнему шел за ним в фарватере. Почувствовав, что краснею, машинально огляделся вокруг на тот случай, если Заваттер тоже окажется здесь ради удовольствия поднять меня на смех. Вероятно, он был прав, когда усомнился в тонкости моего нюха Похоже, я взял не тот след. Как и предполагалось, Баду вошел походкой завсегдатая на территорию Архивов. С улицы я видел, как он пересек огромный двор и исчез в здании для посетителей.

Я выругался, с трудом раскурил трубку и отвалил с чувством отвращения.

Мне понадобился целый час, чтобы прийти з себя. Потом я вошел в телефонную кабину и позвонил Элен.

– Что в точности сказал Заваттер насчет типа, за которым следил? Тот провел день в Национальных Архивах?

– После полудня.

– До самого конца?

– Да.

– Спасибо.

Осталось пожелать полного совпадения между вчера и сегодня.

У этих типов были бандитские рожи специалистов по исполнению смертных приговоров. Для полной картины надо добавить, что один из них жевал сигарету, от другого несло ромом плохого качества. Правда, они не пришли за мной в зловещий предрассветный час, а точно в полдень, как раз в тот момент, когда мы с Элен намеревались закрыть Агентство на полутора суток. Типы без всяких церемоний приказали мне следовать за ними и доставили пред светлые очи Флоримона Фару на Кэ дез Орфевр. За всю дорогу они не промолвили ни слова.

Комиссар в тот день тоже не был болтлив. Была суббота, и он, вероятно, с горечью думал о тех, кто работает в режиме английской недели. На мое приветствие он не ответил и удостоил меня ничего не выражающим взглядом. Когда наконец решился заговорить, то сказал: «Вот опять вы влипли в историю, Нестор Бюрма».

Он говорил не спеша, без ненависти и злости, скорее с огорчением в голосе.

Я зевнул.

Спящий из Зимнего цирка не заразил меня своей сонливостью, но, вернувшись сегодня ночью домой, я просто не мог не напиться до чертиков. И сейчас у меня было тяжелое похмелье.

– Какую историю? – спросил я.

– Морис Баду, молодой человек, который обнаружил труп Кабироля. Вы читаете газеты?

– Именно из газет я узнал, что он тоже погиб. И даже в довольно странном месте. Но я не понимаю…

– Вы им интересовались,– сказал Фару.

– Не понимаю…– повторил я.

Комиссар похлопал ладошкой по бювару.

– Отвечайте. Вы им интересовались?

– Да, ну и что? Как вы об этом узнали?

– От его старика. Похоже, что некто по имени Нестор Бюрма, частный детектив, многократно звонил ему по поводу сына. Вчера, например.

Я улыбнулся.

– Вы не можете меня обвинить в том, что я прячусь.

– Я не собираюсь вас ни в чем обвинять. Почему вы им интересовались?

– Интуиция.

– Я не люблю ваших интуиции. У старика осталось впечатление, что вы хотите использовать нечто, в чем был замешан его сын.

– У меня просто была одна идея, но это не совсем так. Я искал источник доходов.

– Значит, шантаж!

– Нет. У меня были честные намерения. Я сказал себе: если Морис Баду общался с Кабиролем, который не отличался святостью, и замешан в каком-нибудь темном деле, то отец, возможно, не откажется поручить мне выяснить это дело и избавить его чадо от больших неприятностей. Но дальше моих пожеланий дело не пошло.

– А с чего вы взяли, что Баду участвовал в махинациях Кабироля?

– Мне показалось странным, что сын промышленника прибегает к кошельку ростовщика.

– Это идиотизм. Можно быть сыном промышленника и не иметь ни гроша в кармане. Кстати, этот парень поссорился со своим отцом.

– Я этого не знал, когда читал газеты. Возможно, это и была идиотская идея, но продолжение истории не подтвердило такой оценки.

Он вздохнул.

– Рассказывайте.

– Представившись журналистом, я нанес визит Баду и убедился, что он, не являясь богачом, все же не был в том состоянии, когда люди идут заложить часы или что-нибудь еще. Телефонный разговор, который я имел затем с его отцом, подтвердил это мнение. Он регулярно посылал ему деньги, понимаете? Старик сообщил мне еще кое-что: о никчемности своего сына. Он несколько раз повторил это даже как бы с юмором, но я понял, что он страдает и в случае беды не откажет сынуле в помощи. Хочу сказать, в том случае, если Морис Баду попадет в неприятную историю. Это все, что меня интересовало.

– Очень благородно.

– Да бросьте вы. Я сам бывал на мели и, в конце концов, только хотел удержать его, чтобы он не скатился вниз, если возникнет такая опасность.

– Как он воспринял это?

– Кто?

– Баду-отец смерть своего сына.

– Он убит горем.

– В этом отношении я был прав. А сейчас его переживания уже ни к чему.

– Да, теперь ничего не поделаешь. Продолжайте.

– Ни к чему не годен! Я подумал, что этот парень хочет опровергнуть мнение своего отца любым способом. Короче говоря, поручил Заваттеру, на всякий случай, последить за ним.

Я немного помолчал.

– Ну, а дальше?

– Таким образом я узнал, что ют посещает Национальные Архивы…

Опять пауза.

– Ну, дальше? – повторил Фару.

– Это не преступление. Однако во время моей встречи с Баду я заметил на его столе кучу различных бумаг, среди которых были древние документы… в общем… насколько я мог судить по их виду… и тут я подумал…

Опять пауза.

– Пожалуйста, не ломайте комедию, умоляю вас,– выразил свое нетерпение комиссар,– что вы подумали?

– Что он наверняка украл их в Архивах.

Комиссар вытаращил глаза, его бакенбарды встали дыбом.

– Это еще что за история? – прорычал он.

– Историческая история. Типичная для этого городского района. Что вы на меня так смотрите, будто я рассказываю небылицы? Черт побери! Ведь ваши легавые или их коллеги из квартала наверняка посетили жилище Баду и нашли документы, так или нет?

– Да, они нашли эти документы, но мы не рассматривали дело в этом аспекте.

– Вы правильно сделали, что заподозрили меня, до сих пор не пойму, в чем,– усмехнулся я.

Он пропустил мою колкость, буквально бросился на телефон и начал раздавать приказы направо и налево с целью все проверить и перепроверить.

Потом вернулся ко мне.

– Продолжайте.

– Да это почти все. Заваттер бросил свою слежку. Бегать за парнем, который идет поесть, потом сидит в Архивах и спит с девчонками, показалось ему недостойным занятием для детектива его класса. А кроме всего прочего, я задолжал ему деньги. Вчера я взялся сам следить за Баду. Он следовал своей обычной программе: ресторан и Архивы. Но после полудня он пошел в магазин и купил там инструменты, в частности разборную кирку. Тут я включил свои мозги.

– И что вам это дало?

– Следующее: у Мориса Баду нет собственного сада, а если он выращивает что-нибудь на подоконнике, то рыхлит землю в горшках без помощи кирки. Следовательно, приготовился в ближайшем будущем где-то рыть яму. Он держит у себя старинные пергаменты, обожает старые камни и живет в квартале, где, кроме таких камней, ничего примечательного нет. А кроме того, я подсмотрел среди его бумажного хлама вырезки из журналов, касающиеся обнаружения разных кладов. Потом суммировал все это.

– И что вышло?

– Морис Баду нашел наконец способ доказать своему отцу, что он все же на что-то способен, а любовь к старым камням может дать неплохой навар.

– Да, да,– пробормотал Фару, не выдавая своих мыслей,– и что же вы сделали потом?

– Я позвонил папаше, чтобы его предупредить, но он был занят переговорами.

– Вы должны были позвонить ему еще раз.

– Я подумал, что лучше с ним встретиться. И все, что я собирался ему предложить, имело шансы на успех. Я хотел поговорить с ним сегодня. Но, прочитав газеты, оставил эту мысль…

– Да, да, конечно. Скажите мне, Бюрма, вы, наверно, довольно долго разговаривали с младшим Баду, поскольку успели уголком глаза просмотреть все эти бумаженции, документы, вырезки и т. д.?

– Довольно долго. Я хотел узнать его поближе, понимаете?

– Я говорю вам это потому, что… Ведь я же вас знаю. Интересуясь Баду, зная, что он сидит в Архивах, вы могли хорошенько порыться у него дома. Это было бы вполне в вашем стиле.

– Да, это мой стиль, но я не устраивал никаких персональных обысков.

Он не стал настаивать.

– Другой вопрос: что вы делали вчера после звонка Баду-старшему?

– Ничего.

– Вы не продолжали слежку за Баду?

– О, да! Я пошлялся немного перед его домом, но вскоре бросил это занятие. Парень порядком напился по дороге в магазин и обратно, и я подумал, что ему теперь в самый раз лечь спать.

Он пригладил свои усы и согласился:

– Это соответствует результатам медицинской экспертизы.

В это время зазвонил телефон.

– Комиссар Фару… Да…

Он выслушал довольно длинную речь и потом:

– Хорошо.

Фару положил трубку и с улыбкой посмотрел на меня.

– Вы клевещете на умершего человека. В Архивах произвели проверку. Ответственный чиновник утверждает, что документы, найденные у Баду, никогда не фигурировали в списках Архивов.

– Ну, может быть, они были украдены в другом месте.

– Возможно.

Он встал.

– Ну, ладно. Это все, благодарю вас, Бюрма.

– Не за что.

Я, в свою очередь, не спеша поднялся.

– И что он делал там, в этих руинах? Искал клад?

– Совершенно верно. Результат изучения его бумаг, проведенного специалистами, привел нас к той же версии, что и вас.

– Умные люди всегда сходятся во мнении.

Он пожал плечами.

– Дураки тоже. Это ж надо иметь глупость вообразить себе, что клад (если вообще он когда-нибудь существовал) лежит себе до сих пор на месте и ожидает паренька, у которого крыша поехала от чрезмерных занятий. Он умер, так и не ударив своей киркой о землю.

– Кто его пристукнул?

Он бросил на меня свой специфический, проницательный взгляд.

– Никто. Он был под банкой, а пошел в опасное место. В результате несчастного случая разбил себе башку. Это бывает.

– Каждый день, если верить газетам. Но в этом случае чего это у вас болит голова, занимался я Баду или не занимался?

– Не берите в голову, Бюрма. Вам тут поживиться нечем. А кроме того, не пытайтесь подкинуть папе Баду уж я не знаю какую лажу. Он не очень к вам расположен. Постарайтесь лучше посидеть тихо.

– Попробую.

В последующие дни царил полный штиль. У меня не оставалось другого выхода, кроме как поджидать дальнейшие события. Слово было за его величеством Случаем. Мне сейчас полагалось дождаться, пока мисс Пирл вернется в Париж в компании с месье Жакье. Это было все. Что же касается остального, то я не Господь Бог.

В газетах за понедельник я ничего интересного не вычитал.

Инстинктивно я искал в отделах происшествий чего-нибудь, касающегося III Парижского округа, и во вторник прочитал в «Крепю» об ограблении предприятия «Марёй, сын и К°» по производству игрушек и предметов для фокусов и шуток. Грабили не подвыпившие гуляки. Ночной визитер охотился за деньгами. Похоже, что «Марёй, сын и К°» оставляли на ночь в магазине солидные пачки наличности. Марёй! Черт побери! Так это же тот парень, что помолвлен с Одеттой!

В последующие часы я решительно дежурил у телефона. Послал подальше двух шалопаев, перепутавших номер Заваттер тоже объявился, правда, довольно смущенно. Он узнал о несчастье, приключившемся с Баду, и выразил свое сожаление. Я ему ответил тем же, не упрекая за дезертирство. И опять потекли часы.

Пополудни в среду в трубке зазвучал возмущенный голос мадам Жакье. Без приветствий и протокола – сразу к делу командным тоном:

– Я хотела бы вас видеть. Как можно скорее.

– Что-нибудь не в порядке? – спросил я.

– Ну, естественно, вы же ничего не знаете.

И после иронического смешка:

– В таких условиях совершенно бесполезно терять время. И мои деньги. Не соблаговолите ли вы вернуть мне чек? Мэтр Диану был прав. Мы вполне можем действовать сами, без помощи детектива.

Вот это меня никак не устраивало.

– Мне пришлось уже поработать по этому делу,– запротестовал я,– думаю, будет лучше, если я приду к вам.

– Тогда поспешите.

Газеты уже не уделяли много места Самюэлю Кабиролю (расследование продолжалось), совсем забыли о Баду и Латюи-«Шошотт» – убийце, сбежавшем из тюрьмы, но уделили почетное место арестованной накануне банде жуликов высокого класса.

«Наконец-то обезврежена банда похитителей драгоценностей, действовавшая до сих пор с исключительной наглостью и пользовавшаяся скандальной безнаказанностью».

Газеты спешили добавить, что деятельность банды не бросала тень на эффективность и добросовестность полиции, которая делала все, что могла, а преступники не были обезврежены раньше лишь потому, что имели мощную и серьезную организацию. Однако даже лучшие организации подвержены износу, что и случилось с бандой Друйе по кличке Ритон Роанне. В прошлом они сбывали свою добычу без всяких накладок. Никогда и нигде похищенные драгоценности, описание которых распространялось в соответствующих кругах, не пускали в продажу. Можно было подумать, что бандиты просто-напросто хранили их у себя. Но на этот раз они были менее удачливы. Браслет тончайшей работы из золота и платины, похищенный у американки мисс Томпсон, находившейся проездом в Париже, был предложен одному ювелиру. Это привело к задержанию Дараньо по кличке Жожо-Музыка, а затем Феликса Бюффара и Анри Друйе.

Один ре-портер из газеты «Крепюскюль» (это не был Марк Кове) рассказал о забавном эпизоде, связанном с этим делом. Забавным эпизод показался репортеру, но не тому, о ком шла речь. Жозефина Б., барменша одного из музыкальных кафе, которое посещал Ритон со своими дружками, чуть ли не поздравляла себя с тем, что Жожо-Музыка сел в тюрьму. «По крайней мере там он не будет крутить по пятьдесят раз один и тот же диск!» – говорила она всем, кто хотел ее слушать. За эти речи дружки меломана подставили ей великолепный фингал под глазом.

Что же касается меня, то я усмотрел во всем этом одну истину: смерть Кабироля кое-кому вышла боком. Если это было не так, то, значит, я не умею читать газеты. А если умею…

Кабироль был непревзойденным скупщиком краденого, у него имелись свои маленькие секреты по части сбыта этого товара тихо и без накладок. Едва Кабироль исчез, как воры, с которыми он обделывал делишки, дали себя поймать, как скворцы. Жожо-Музыка и был тем взволнованным типом, который звонил Кабиролю. В тот день он со своей компанией имел товар, чтобы сбыть Кабиролю, возможно, как раз браслет мамаши Томпсон. Очевидно, у них была назначена встреча где-нибудь в другом месте, а не в доме на улице Франк-Буржуа, и любитель «Вальса Гордых» удивился, не встретив там старого ростовщика.

Позже другие события, более детальное изучение этих газетных статей ценой двух-трех мигреней помогут мне узнать больше. А на данный момент я уже мог поставить Жожо-Музыку на его настоящее место во всей этой заварухе. Это было кое-что, но особого значения не имело.

Поднявшись с постели в девять часов утра с головной болью, как последний алкаш, я тут же позвонил мадам Жакье с целью доложить обстановку.

– Я еще не видел утренних газет и не знаю, пишут ли они об этом, но вчера вечером в цирке произошел несчастный случай.

– Да. Мисс Пирл. Скажите…

– Я смог поговорить с этими акробатами до драмы. Ваш муж с ней расстался. Он поехал за ней в Лондон, оттуда в Брюссель, опять вернулся в Лондон в ноябре прошлого года и, похоже, остался в Англии. Говорят, он влюбился в наездницу.

– Наверняка.

– Да. Я дам телеграмму моему осведомителю в Лондон (вот так брехня!) и буду держать вас в курсе.

Затем я проверил наличие у меня портрета Жакье («Извините меня за наездницу,– обратился к фотографии,– но живым надо что-то кушать»), потом долго смотрел на фото мисс Пирл, прежде чем положить в ящик стола, и двинулся на улицу Перль. Надо было выяснить кое-что у рабочих в плавильне Ларшо.

Их силуэты все так же вырисовывались на фоне пылающего горнила. Представляете себе: 1700 градусов! Как сказал тогда один из них: не стоит совать туда руку. При виде человека, который своим длинным черпаком снимал пену с дьявольской похлебки, кипящей в тиглях, я невольно подумал о черте за работой.

Без труда узнал имя и адрес несчастного, который свихнулся в ноябре прошлого года (Шарль Себастьен, улица Меслей), а также некоторые данные о его болезни и ее проявлениях. Оказалось, он боится огня. Да… для плавильщика не очень-то удачно. В этой профессии лучше быть пи-романом, чем пирофобом.

И я пошел на улицу Меслей.

В понедельник, когда я пришел в Агентство, Элен окинула меня многозначительным взглядом.

– Я читала газеты,– сказала она,– это кончилось одним махом?

– Одним махом, да.

Я вошел в свой рабочий кабинет и положил на стол пистолет, фотографию и пакет из розовой бумаги с надписью по диагонали голубыми буквами: «Розианн, чулки и тонкое белье». Потом сел, набил трубку, посмотрел на пистолет, фотографию и нейлоновые трусики, затем сунул все в ящик стола, оставив трубку в зубах, и схватился за телефон. Робкий и нежный голос, произнесший «Алло!», принадлежал Одетте.

– Говорит Нестор Бюрма.

– О! Доб… Добрый… я…

– Да. Теперь вам больше нечего бояться.

Она ничего не сказала.

– Алло? Вы еще на проводе? – спросил я.

– Да.

– Я хотел бы вас видеть у себя в кабинете. Здесь есть одна вещь, которая принадлежит вам.

Латрюи – свиноматка.

Латюль – черепица – символ несчастного случая.

Шошотт – слово женского рода.

Тетя – пассивный гомосексуалист.

Островерхая Башня – так парижане называют Управление Уголовной Полиции.

Сале по-французски – соленый.

Базар де Л'Отель де Виль – большой универмаг около Парижской Ратуши.

Ларибуазер – городская больница Парижа.

Анфан Руж – Красные Дети.