<p>А. Г. Москвин</p> <p>В ожидании возмездия</p>

Если определить общую тему соединенных под обложкой этого тома произведений Жюля Верна, то ею будет, безусловно, возмездие. Положительные персонажи всех трех произведений сталкиваются с негодяями, совершающими преступления. Целью жизни благородных героев, а следовательно, и сюжетом верновских произведений, становится совершение возмездия. Разными путями идут эти люди к поставленной цели, и — строго по законам жанра — возмездие настигает мерзавцев в самом конце книги.

Наиболее размыто заявленная тема реализуется в «Золотом вулкане», в самом значительном романе этого тома, одном из восьми законченных романов, найденных после смерти писателя в его столе.

Здесь отмщение не является самоцелью «джентльмена-фермера» Самми Скима и его кузена Бена. Можно даже утверждать, что автором наказывается не столько преступление, сколько порок. В основе сюжета — осуждение алчности. Поддавшиеся этой губительной страсти Хантер и Мэлоун несут наказание за отказ от человечности.

События «Золотого вулкана» связаны с пресловутой «золотой лихорадкой», охватившей полмира после открытия 17 августа 1896 года россыпных месторождений золота на притоках Юкона. По словам Верна, эта эндемическая болезнь привела к великому множеству жертв.

Видимо, автор «Необычайных путешествий» задумал написать роман о золотоискателях по горячим следам. К этому побудили его и события семейной жизни: единственный сын писателя Мишель Верн тоже отправился на поиски призрачного счастья. В октябре 1899 года в письме Этцелю-младшему Жюль сообщает: «Сейчас я целиком ушел в клондайкские прииски. Только вот найду ли там стоящий самородок? Увидим. Во всяком случае, ковыряюсь как настоящий старатель»[1]. Закончен роман был скорее всего в первой половине следующего года, и раньше «Маяка на Краю Света». Однако автор, очевидно, не надеялся на благоприятное отношение к новому произведению издателя — слишком несозвучным духу времени оказался роман. «Вулкан» прочно обосновался в ящике письменного стола, и вопрос об его издании встал только после смерти Верна.

Текст романа не требовал никакой правки, если не считать нескольких невыверенных цифровых данных да разночтений в написании имен. Подобные недоделки характерны для всех поздних произведений писателя, поскольку обычно он работал одновременно над несколькими романами и оставлял проверку личных имен и фактических данных на последний момент, производя перед сдачей издателю последнюю «косметическую» отделку рукописи. Места, требующие такого дополнительного просмотра, выделялись Верном вопросительными знаками на полях беловика.

Естественно, Мишель из всех отцовских рукописей предложил Этцелю прежде всего «Золотой вулкан». Однако издателю роман не понравился. И больше всего — пессимистический финал, да и весь сюжет требовал, по его мнению, существенного оживления. Мишелю срочно пришлось засесть за переделки в соответствии с пожеланиями издателя. Он не останавливается перед такими «мелочами», как изменение названий глав, сокращение пространных отцовских описаний, введение диалогов, часто в «телеграфном» стиле, изменение фамилий и сущности персонажей. Так, вместо директрисы доусоновского госпиталя в новом варианте появляется господин Патрик Ричардсон, который «по совместительству» оказывается дядюшкой юных героинь романа. И сами эти героини из набожных сестер милосердия превращаются в очень красивых кузин Эджертон, Эдит и Джейн, в которых волею судьбы предстоит влюбиться героям кузенам. Из побочных персонажей, занимающих у старшего Верна совсем немного места, кузины становятся первоплановыми персонажами, особенно Джейн-Жанна. Мишель увеличивает вторую часть романа сразу на три главы, для чего, естественно, придумывает новые сюжетные ходы. Не останавливается он ни перед введением новых персонажей, ни перед написанием новых сцен. Так возникает второй приступ лагеря золотоискателей у подножия Голден-Маунт, похищение Жанны, убийство Мэлоуна, по-иному описано и первое столкновение техасцев с девушками во время морского перехода на «Фут-Боле». Хантера в версии сына не застрелит Нелуто: он разобьется, упав со склона Золотого вулкана. В довершение всего к ногам кузенов скатывается золотой самородок, размозживший голову техасского негодяя. Даже один этот самородок будет высоко оценен, что даст участникам экспедиции вполне ощутимое вознаграждение за труды. Больше того, пока братья странствуют на Крайнем Севере, на затопленном клондайкском участке возобновляются работы, а руководит ими Эдит Эджертон! И руководит весьма успешно, так что банковский счет кузенов за время их отсутствия существенно растет. Мишель ведет действие к вполне естественному, по его мнению, финалу: двойной свадьбе. Двоюродные братья Самми и Бен женятся на двоюродных сестрах Эдит и Джейн. Короче говоря, «из строгого и мужественного приключенческого романа, построенного на символичных поисках, получился сентиментальный водевиль»[2]. В итоге у сына вышла апологетика «золотой лихорадки», тогда как отец иронично издевался над нею.

Приводя раз за разом поиски золота к неудачам, Жюль Верн как бы пытался подвести читателя к единственно разумному заключению: «золото приносит с собой только разрушение и нищету»[3]. Исследователи творчества Верна утверждают, что презрение к «желтому металлу» появилось у писателя еще со времен работы биржевым маклером (1857 г.). Промелькнув побочным сюжетом в первом большом романе («Пять недель на воздушном шаре», 1863), оно, оказывается, прошло с писателем через всю жизнь и вновь проявилось в последних романах — тех, что называют «посмертными», а именно, в «Маяке на Краю Света», «Погоне за метеором», «Золотом вулкане», «В Магеллании». Хотя подобные настроения заметны и в более ранних книгах — «Второй родине», «Гекторе Сарвадаке», «Плавучем острове», — именно в последних романах они вырвались наружу, да так, что заполнили собой целые произведения. Читатель согласится, что автор, критикующий бога капиталистического общества, золотого тельца, должен обладать солидным имуществом и смелостью. У Верна, практически никогда не вступавшего в конфликт с общественным мнением, оказалось в избытке и мужества, и смелости. Надо ли говорить, что в эпоху всеобщего стремления к обогащению с подобными идеями вряд ли можно было рассчитывать на большой успех и огромные тиражи. Наоборот, тиражи стремительно снижались: так, если дешевое издание «Пяти недель на воздушном шаре» (а именно дешевые издания среди французских издателей считались критерием популярности) за последние двенадцать лет жизни писателя вышло общим тиражом 76 тыс. экземпляров, «Михаил Строгов» — 54 тыс., «Таинственный остров», «20 000 лье под водой», «Путешествие к центру Земли» — свыше 40 тыс. экземпляров каждый, то «Кловис Дардантор» (1896) и «Завещание чудака» (1899) появились в 6 тыс. экземплярах, «Великолепная Ориноко» (1898) и «Братья Кип» (1902) — в 5 тысячах, «Вторая родина» (1900) и «Путешествие стипендиатов» (1903) — в 4-х и т. д.[4]. Этцелям, и отцу и сыну, приходилось бороться с убийственной иронией Верна (они все-таки были коммерсантами, то есть людьми, объективно подверженными «проклятой жажде золота», как пару тысяч лет назад выразился Вергилий). Каков был характер их правки? Во «Второй родине» (гл. XI) автор писал: «Как только проведают про существование золотоносных территорий, как только узнают, что Новая Шотландия богата золотыми самородками, искатели золота устремятся сюда толпами, вследствие чего появятся все беды, беспорядки, преступления, порождаемые добычей этого металла». После вмешательства Этцеля-младшего в тексте романа осталось: «…как бы не наводнили колонию эти золотоискатели, после которых остаются только беспорядок и нищета»[5].

Но одно дело избавиться от отдельных выражений, описаний, совсем другое — переделать сюжет. Писатель на такую переделку никогда бы не согласился, а потому и держал рукопись в ящике стола. Мишелю своеобразное нестяжательство отца было чуждо, и он без особого сопротивления удовлетворил требования издателя.

Впрочем, до конца вытравить язвительную отцовскую интонацию сыну не удалось. Выразителем верновского сарказма в романе является Самми Ским. Вспомните только его замечательные слова: «До чего ужасна золотая лихорадка! Нет, это вовсе не перемежающаяся малярия! Какой-нибудь хиной ее не остановишь! От нее не излечишься и разбогатев! Золота всегда мало!.. Даже тогда, когда его слишком много!» Это, что называется, философия на все времена, как сказал бы один из героев романа, доктор Пилкокс.

Мы можем считать, что Жюль Верн передает свои собственные ощущения, когда вкладывает в уста все того же Самми оценку старательского труда: «Меня действительно охватывает священный ужас от всей этой гнусной жажды золота, от этого безудержного желания разбогатеть… пусть даже ценой неисчислимых бед!.. Это не труд! Это лотерея! Это погоня за крупным выигрышем, за огромным самородком…» Остается только догадываться, как сам Мишель относился к подобным тирадам, обращенным непосредственно к нему. Может быть, он считал, что Самми слишком далек от жизни, слишком неопытен, слишком литературен?

Однако в другом случае сын постарался избавиться от намека отца. Замерзший француз «из добропорядочного семейства», открывший Золотой вулкан, в авторском варианте носит фамилию Лорье (по-французски: «лавровое дерево»). Верн, как известно, считал свою фамилию произошедшей от французского слова «ольха» (vergne). Неизвестно, воспринял ли сын фамилию персонажа как очередной отцовский намек, но он переименовал соотечественника в Ледуна[6].

Есть в романе и другая тема, которой коснулось, хотя и в гораздо меньшей степени, бойкое перо Мишеля. Речь идет о покорении полярных широт. Эта тема с юношеских лет волновала писателя. Жюль только что издал «Ледяного сфинкса». Одновременно с «Золотым вулканом» он работал над «Россказнями Кабидулена». Можно сказать, что до конца своих дней писатель оставался верным своему юношескому увлечению. «Нет труда изнурительнее, чем прокладывать дорогу», — свидетельствовал другой большой писатель, создавший замечательные произведения о Севере[7]. Произведения Джека Лондона во французских переводах стали появляться уже после окончания Ж. Верном «Золотого вулкана». Естественно, свидетельства гениального очевидца были ярче и правдивее верновских фантазий. Сравните, например, относительно беззаботное плавание выдуманного «Фут-Бола» и реальный рейс его нелитературного собрата: «…когда Нарвал проходил залив Королевы Шарлотты и качался, вставал на дыбы, метался как бешеный…»[8]. Возможно, поэтому при издании книги сын решил избавиться от некоторой доли отцовских пейзажей. Но, даже сознавая их неточность, нельзя не пожалеть о самоуправстве сына, потому что Верну принадлежит бесспорное первенство если и не в самом открытии в рамках художественных произведений темы освоения Севера, то уж — и это безусловно! — в ее последовательной и подлинно поэтической разработке.

Переписанный Мишелем «Золотой вулкан» увидел свет в «Магазэн д’эдюкасьон э рекреасьон» за 1906 год. В августе и ноябре того же года вышли книжные издания романа. На русском языке это произведение впервые было опубликовано в предреволюционном сойкинском собрании сочинений Ж. Верна. Оригинальная авторская версия романа выпущена только в 1995 году, в парижском издательстве «Аршипель». Данное издание — первый перевод этой версии на русский язык.

Роман «Маяк на Краю Света» полностью посвящен теме возмездия. Он во многом необычен для Верна. Прежде всего для серии «Необыкновенные путешествия» нехарактерно эдакое классицистское «единство места», строго выдержанное автором на этот раз. В общем соблюдено и «единство действия», поскольку главная сюжетная линия построена на попытке банды мародеров и разбойников покинуть уединенный остров Эстадос (Штатов). Единственное условие классической драматургии, которое автор нарушает, — «единство времени», поскольку действие происходит между 9 декабря 1859 года и 18 марта 1860 года. Автор не случайно отнес события романа на сорок лет назад. Дело в том, что во время работы Ж. Верна над романом на острове Эстадос не только уже существовал маяк на шестидесятичетырехметровом мысу у входа в бухту Сан-Хуан, видимость которого достигала 14 морских миль, но и находилась (вплоть до 1903 г.) каторжная военная тюрьма, которую аргентинское правительство вынуждено было перенести на материк после жестокого подавления мятежа узников. Мало того, этот фундаментальный маяк сменил работавшее с начала 80-х годов временное деревянное сооружение, функционировавшее с меньшей пользой для мореплавателей.

Всей своей атмосферой «Маяк» резко отличается от большинства прежних сочинений Жюля Верна. «В романе с острой интригой нет ни одной из тех забавных сцен, которыми прежде автор имел обыкновение украшать свои произведения. Он суров, подобно острову Эстадос», — характеризует эту книгу Жан Жюль-Верн[9].

Роман необычайно мрачен для такого «легкого» писателя. Объяснение этому внук находит в физическом состоянии деда. Жюль находился в депрессии, когда его здоровье резко сдало. Видел он уже только одним глазом, да и то с трудом. Рука плохо слушалась, хотя гигантской концентрацией воли писателю удалось сделать почерк разборчивым. Писал он, правда, карандашом, старательно обводя текст законченных глав чернилами. Начало работы над романом относится к 1897 году. Завершен он был скорее всего в 1901 году.

Тему возмездия больной Верн доводит до логического конца. «Добро, можно сказать, одержало победу над злом, ибо виновники понесли заслуженное наказание. Но думать так было бы ошибкой, ибо жертв оказалось чересчур много»[10].

«Маяк на Краю Света» начал печататься в «Магазэн д’эдюкасьон э рекреасьон» в 1905 году, уже после смерти автора. 15 августа и 15 ноября, как всегда у Этцелей, вышли книжные издания — дешевое карманного формата и более дорогое, иллюстрированное, «подарочное» издание. В русском переводе роман впервые увидел свет в составе уже упомянутого сойкинского собрания сочинений.

Небезынтересно будет упомянуть, что с романом связан один из эпизодов современной истории авантюрных путешествий. В 1998 году француз Андре Бронер, отмечая столетие романа «Маяк на Краю Света», решил добраться до острова Эстадос, построить копию деревянной хижины, служившей маяком в 80-е годы XIX столетия, и зажечь сигнальный огонь. 24 января он с группой энтузиастов высадился в бухте Сан-Хуан. Десять дней понадобилось для перегрузки с доставившего путешественников посыльного корабля строительных конструкций, иные из которых весили несколько центнеров. Около месяца заняло строительство многогранного сооружения с конической крышей. Общая высота «сарайчика» достигала четырех с половиной метров. Правда, с прожектором сначала возникли проблемы: фотоэлектрическая система не работала. 26 февраля состоялось торжественное открытие маяка, но праздник был прерван: надвигался характерный для этих мест шторм, так мастерски описанный Жюлем Верном. Судну пришлось срочно покинуть негостеприимные берега острова Эстадос, предварительно забрав на борт «маячную команду»[11].

На теме возмездия построена и ранняя повесть писателя «Граф де Шантелен». Здесь автор даже противопоставляет тривиальную корыстную месть, жаждой которой движим негодяй Карваль, и благородное возмездие, которое его поджидает. Естественно, христианская мораль, носителем которой в повести выступает граф де Шантелен, передает наказание в руки высшего существа. Граф так и заявляет о своем бывшем слуге: «Ему не избегнуть суда Всевышнего». Не так полагает Кернан, молочный брат графа: «Для него этот суд должен начаться еще на земле». И — с помощью автора — Кернан осуществляет справедливое возмездие, что совсем неудивительно при резкой антиреспубликанской направленности книги.

Повесть написана в начале 60-х годов, в душной атмосфере Второй империи, когда республиканские идеи — мягко говоря — не приветствовались. Больше того, молодой Верн был свидетелем кровавого разгрома революции 1848 года и надолго проникся недоверием к идеям, возмущавшим одну часть народа против другой. Именно поэтому автор несправедлив к людям, делавшим за семь с лишком десятилетий до написания повести Великую французскую революцию. Его симпатии сначала на стороне вандейских мятежников, а потом их бретонских единомышленников — точно так же, как через шесть лет после написания повести, в скорбном и тяжелом для Франции 1870 году они, симпатии романиста, были на стороне правительства, пытавшегося подавить революционное брожение в народе. Тогда Верн ясно выразил свою позицию в одном из писем: «Очень надеюсь, что в Париже на некоторое время сохранят национальную гвардию и она будет расстреливать социалистов, как собак. Республику можно сохранить только такой ценой, и правительство имеет право быть безжалостным к социализму, потому что только оно справедливо и законно»[12].

«Скорбным недоразумением» называл Вандейское восстание Виктор Гюго. Но недоразумением оно ни в коей мере не являлось. Жан Жорес называет другие причины восстания. В краю полунищих арендаторов и мелких фермеров, в краю редких городов и селений чрезвычайно велика была роль духовенства, по-своему объединившего общество. И крестьянам не понравилось, что священника, «жившего среди них много лет и говорившего с ними на языке близкого и понятного человека», только лишь за отказ присягнуть Революции «вдруг заменяли другим, им незнакомым, который, быть может, и не получил истинной божественной инвеституры»[13]. Не случайно Гюго обронил: «Вандея — это мятеж попов»[14]. Революция отменила не только сословное неравенство. Она снесла и непомерный налоговый гнет, побуждавший в течение доброй половины XVIII века бунтовать крестьян различных областей Франции. Население Вандеи «при его узком эгоизме и ограниченном умственном кругозоре принимало благодеяния Революции и отвергало налагаемые ею обязанности»[15].

А в числе таковых можно, например, назвать обязанность арендаторов имущества эмигрировавших дворян платить налог не только за себя, но и за владельца-эмигранта. Жорес приводит обширную выдержку из письма прокурора-синдика дистрикта Ле-Сабль-д’Олонн с характеристикой вандейских простолюдинов: «Что касается морали, то я думаю, большая часть народа развращена фанатизмом и стараниями внутренних врагов. Я часто видел приметы того, когда даже клятвопреступление не останавливало этих заблудших людей; я часто видел и примеры их несправедливости и жестокости… Что касается политики, то эти же люди одинаково неспособны как судить о ней, так и что-либо в ней понять. Для них Революция — длинный ряд несправедливостей. Они сожалеют о своих прежних привилегированных господах, в то время как эти честолюбивые люди давили их своей спесью и своей тиранией; они сожалеют о высланных священниках, в то время как эти лицемеры их обманывали, похищая их деньги. Они ненавидят священников, верных закону, потому что, менее скрытные или менее лукавые, чем неприсягнувшие священники, они говорят языком свободы и природы. Они страшатся установленных властей, в то время как эти власти созданы только для того, чтобы сделать их жизнь счастливой»[16].

Виктор Гюго, говоря о непримиримом противоречии между Революцией и вандейским крестьянином, сравнивает эти антагонистические силы: «Поставьте рядом с грозным шествием разгневанной цивилизации, которую со всех сторон обступают враги, грозя уничтожить все ее благодеяния, с этим стремительным, неистовым натиском прогресса, несущего с собой необъятные и непонятные улучшения, — поставьте рядом с этими великими, не знающими себе равных событиями своеобразного, торжественно-серьезного дикаря, длинноволосого, светлоглазого человека, питающегося молоком и каштанами, прикованного к своему полю, к своему двору, к своей соломенной кровле… человека, который умеет только подгонять быков, точить косу, кое-как возделывать землю, печь гречневые лепешки, который прежде всего чтит свою соху, затем свою бабушку… поставьте их рядом и спросите себя, может ли этот слепец вместить это сияние, оценить этот свет?»[17].

Восстание вспыхнуло вроде бы стихийно. Но на самом деле оно тщательно готовилось дворянством и духовенством. Непосредственным толчком для мятежа стала казнь короля. Впоследствии роялисты вспоминали, что с выступлением поспешили на полмесяца. Восстание должно было начаться после высадки английских и эмигрантских войск. Подвела и организация движения: с самого начала оно было децентрализованным и отличалось крайней недисциплинированностью. В каждом районе была своя армия, которая непременно желала сохранить автономное руководство. Восставшие выставили сто пятьдесят четыре дивизии, многие из которых были не только в высшей степени боеспособны, но и искусны в ведении боевых действий. Так началась эта «война темного народа, нелепая и величественная, ужасная и великолепная» (В. Гюго). Верн достаточно подробно, хотя и конспективно, рассказывает о ее ходе. Однако писатель пристрастен при освещении действий сторон. Надо признать, что главари восстания намерены были утопить в крови все слои населения, сочувствовавшие Революции, в крайнем случае — запугать их террором. «Крестьянин из Вандеи знал, кого он убивал: это был революционный буржуа, которого он часто встречал в дни ярмарки, это был господин, ненавидеть которого он научился. Это был патриот, ходивший к мессе, которую служил присягнувший священник…»[18].

В тексте Верна читатель найдет немало примеров жестокости со стороны революционеров. Лишний раз стоит подчеркнуть, что это — явно предвзятый подход. Вот свидетельство неприсягнувшего, а значит, оставшегося верным старым порядкам священника Франсуа Шевалье: «Эти ужасы начались и непрерывно продолжались в Машкуле, резня, которую трудно себе вообразить. В первый день, то есть в понедельник 11 марта, захватывая патриотов, их одного за другим вели в тюрьму; но по дороге многие были убиты ударами палок, расстреляны. Правда, жандармерия и национальная гвардия имели неосторожность открыть огонь первыми, и, хотя они никого не убили и не ранили, во всяком случае тяжело, эта пальба послужила сигналом к войне. Им тотчас же ответили с несколько большим результатом, и за этим последовали бесчисленные убийства, кражи, грабежи и насилия»[19]. И это было только началом. Почтенный кюре свидетельствует: «Каждый день был отмечен кровавыми делами, которые только могут вселить ужас во всякую честную душу и найти оправдание только в глазах философов… Дело дошло до того, что люди во всеуслышание говорили, что для мира необходимо и существенно важно не оставить во Франции ни одного патриота. Ярость народа была такова, что достаточно было присутствия на мессе, отслуженной самозванцами, чтобы сначала попасть в тюрьму, а затем быть забитым до смерти или расстрелянным»[20]. Прошло больше месяца разгула контрреволюционного террора в несчастном городке Машкуле, находящемся всего в 30 километрах от Нанта (родного города Ж. Верна), но страсти нисколько не улеглись: «они больше не забивали до смерти, а привязывали заключенных к длинной веревке за руки (разбойники называли это своими четками); затем отводили на широкий луг, где заставляли стать на колени перед большим рвом. Их расстреливали; потом дубинами и пиками приканчивали тех, кто еще был жив. Гражданину Жуберу, председателю дистрикта, прежде чем убить вилами и штыками, перепилили запястья. Эти варвары закапывали людей заживо. Семнадцатилетний юноша по фамилии Жиго выбрался из-под трупов, но у него не было сил уйти далеко, и его вскоре схватили снова и убили»[21]. И такая судьба ожидала почти пять с половиной сотен граждан городка с населением меньше трех тысяч жителей. Послушаем еще раз Виктора Гюго: «При захвате неприятельских городов дело не обходилось без грабежа. Крестьяне-богомолы стали ворами… Крестьян, примкнувших к синим, они называли якобинской челядью и избивали их с особенным ожесточением, они любили бой, как солдаты, и резню, как разбойники. Им доставляло удовольствие расстреливать толстопузых, то есть городских буржуа: у них это называлось разговляться. При Фонтенэ их патер, кюре Барботен, ударом сабли уложил на месте одного старика. В Сен-Жермен-сюр-Иль один из их вождей, дворянин, застрелил из ружья прокурора сельской общины и взял себе его часы… На пленных республиканцев надевали нарочно для этого выкованные ручные кандалы с режущими краями. Их избивали десятками на городских площадях под звуки охотничьих рогов… Госпожа де Лескюр нарочно заставляла свою лошадь идти по телам лежавших на земле республиканцев — мертвых, как говорила она, а может быть, только раненных… Люди были какие-то яростные… Некоторые носили на шее кресты из человеческих костей»[22]. Зверств, жестокостей, как можно видеть, хватало с обеих сторон.

Однако Ж. Верн — стоит отметить это еще раз — был противником резких социальных перемен. Звучит парадоксально, но для проповедника технической революции более естественным казался эволюционный путь развития общества. Именно поэтому писатель выступал против пропаганды насильственного изменения общественного строя, каковой занимались в то время сторонники социалистических идей. Именно поэтому писатель был убежденным противником революционного насилия. В 1871 году, сразу же после кровавого подавления Парижской коммуны, Жюль признавался Этцелю: «Все-таки надо было, чтобы это социалистическое движение имело место. И вот оно случилось, оно побеждено, и если республиканское правительство проявило в репрессиях ужасную энергию — а оно имело право и обязано было это сделать, — то республиканская Франция получит теперь пятьдесят лет внутреннего мира»[23]. Четыре года спустя, в Амьене, Верн, будучи президентом тамошней академии, говорил адвокату Дюбуа: «Протестуя против ужасов Коммуны, вы были стократно правы…»[24]

Вандейские и бретонские крестьяне сражались отчаянно, но их сила должна была уступить превосходящей силе Республики, тем более что многим селянам скоро стали понятны истинные цели дворян. Когда масса восставших осознала, что старые господа обращаются с ними ничуть не лучше новых, сопротивление угасло, и «колоссальная по своему размаху, смелая до дерзости авантюра» (В. Гюго) иссякла. После жестоких боев мятежная область была усмирена. Генерал Лазар Ош (Гош) принудил восставших подписать мир, «и вся область снова стала улыбчивой и дружественной»[25]. Получив жестокий урок, контрреволюционеры отступили, дав возможность простому народу приспосабливаться к жизни при новом строе. «Катастрофы обладают иногда свойством ужасными путями устраивать все к лучшему»[26]. Так и к лучшему устроились судьбы героев повести.

Жюль Верн опубликовал ее в 1864 году в журнале «Мюзе де фамий». В следующем году, также в журнале, появился ее русский перевод. С тех пор на русском языке она не переиздавалась. Больше того, отечественные биографы Верна с неохотой упоминали даже ее название. Теперь поклонникам замечательного писателя, видимо, ясно почему.

Впрочем, и во Франции «Графа де Шантелена» не жаловали вниманием. Неоднократные попытки автора переиздать у Этцеля свое раннее творение успехом не увенчались. Литературоведы даже занесли повесть в список потерянных. Новое открытие «Графа де Шантелена» произошло в 1978 году, когда текст повести был опубликован Франсисом Лакасеном.