История человечества — это то, как мы добываем себе еду, и как мы ею делимся с себе подобными.

То, чем мы добываем себе еду, называется производительными силами, то, как мы ее распределяем — производственными отношениями.

Эту историю можно понять, если не в мелочах, то по крайней мере по большому счету.

Эту историю можно в какой-то мере предсказать, хотя и опять же только по большому счету

Отдельная личность может использовать тренды описываемые данной теорией, чтобы незначительно повлиять на скорость их разворачивания, но не может их изменить. Отдельная личность может повлиять на историю в рамках данных трендов.

(Дополнение: принцип отсутствовавший в марксизме начала двадцатого века, но очевидный в начале двадцать первого) Личность может воздействовать на историю в точках бифуркации, в рамках трендов, определяемых данной моделью.

Прогресс — это когда мы учимся добывать больше еды меньшими усилиями.

За исключением катастрофических событий (природных или социальных), прогресс всегда имеет место.

Прогресс (то, как мы добываем еду) развивается эволюционно, т. е. поступательно и относительно непрерывно, без разрушения уже достигнутого (научившись строить корабли, мы не забываем как построить плот.)

То, как мы распределяем еду, зависит от того как мы ее добываем, а не наоборот.

Распределение еды не меняется произвольно само по себе, а только вынужденно.

Соответственно, когда распределение еды совсем уж перестает соответствовать способам ее добычи, распределение меняется, чтобы соответствовать. Причем скачком, то есть революционно, путем замены старых отношений на новые. Что совершенно необязательно означает социальную революцию.

Распределение еды можно описать через отношения больших групп людей, называемых классами. Причем обычно есть два класса — тех, у кого отбирают, и тех, кто отбирает. Классы эти друг друга, ясный пень, не любят, и через их борьбу можно описать исторический процесс.

(То чего не было в марксизме) Можно увеличить детализацию модели и работать с большим количеством классов. Для большой картины — это несущественно. В конечном итоге, речь все равно идет по сути о пищевой пирамиде.

Определенный тип производственных отношений называется социальным строем, а его смена — революцией.

Популярное убеждение, что революция должна сопровождаться мордобоем, в социоэкономическую модель марксизма не входит. Хотя имеет место предположение, что если смена строя означает перераспределение еды, то те, кто сидят на бочке, будут недовольны и с нее так запросто и добровольно не слезут.

Ну, вот, в общем-то и весь марксизм. Хотите верьте, хотите — нет. Разумеется, он изложен крайне упрощенным языком, но такой и должна была быть теория, чтобы проникнуть в трудящиеся и не всегда грамотные массы, для которых она и создавалась. Так что ничего удивительного в этом нет.

А теперь давайте рассмотрим некоторые элементы поподробнее.

Производительные силы — это то, как мы добываем еду. Причем «как» включает в себя используемые ресурсы и способы их использования.

«Еда», разумеется, является собирательным понятием и означает все, что необходимо для выживания человека как индивидуума и как вида. Обычно это — еда, жилище и одежда. В некоторых странах одежда в этот список не входит. Обратите внимание на «как вида», т. е. то, что необходимо для того, чтобы мужчина и женщина могли встретиться, зачать ребенка, а затем чтобы женщина могла его выносить, родить, и вырастить также входит в понятие «еды».

Способы добывания еды могут также включать в себя производство чего-то, что напрямую едой не является, но что люди, пусть и без необходимости, но хотят, так что это можно выменять каким-то образом на еду. Часто такие вещи являются «концентрированной едой», например, предметы роскоши, золото, драгоценные камни, которые в пересчете на макароны дают просто огромное количество. Для простоты мы не будем различать еду и такие предметы и будем называть все вместе (еду и эквивалентные ей вещи) просто «едой» или для разнообразия продуктом. Собственно классический марксизм их так и называет — продукт производства. «Производства» используется для того, чтобы студентам было труднее усваивать эту теорию, так что мы обойдемся просто названием «продукт».

Ресурсы — это то, что используется для создания (производства) продукта. Это прежде всего земля, сырье и материалы, а также люди и их труд.

Способы их использования — это «ноу-хау» по превращению этих ресурсов в продукт. Собственно, способов может быть очень много, но в крупном плане все они относятся к небольшому количеству классов:

* Собирательство (грибов, ягод, и прочих даров природы).

* Охота

* Рыбная ловля.

* Земледелие

* Животноводство

* Кустарное-ремесленное производство.

* Массовое фабричное производство.

…собственно на этом классический марксизм и останавливается, и то, чем занимался сам Маркс — написание книг и статей — к производительной деятельности он явно не относит. Забавно, правда?

Для справки, регулярный грабеж соседних народов в способы производства не входит. А вот грабеж своих собственных природных ресурсов, например, нефти и газа — является, и называется собирательством. Это то, чем в доисторические времена вынуждены были заниматься неудавшиеся охотники.

Прогресс производительных сил марксизм определяет очень просто — как увеличение производительности труда. Простота, надо признать, обманчивая, поскольку тут же возникает вопрос, а что же такое производительность труда? И правда, а что?

Маркс определял ее прямолинейно — количество продукта производимого в единицу времени. Причем количество продукта выражалось в некоем абстрактном универсальном эквиваленте, дабы обойти деликатный вопрос какого именно продукта.

Необходимо признать, что по-настоящему научным такое определение, конечно, не является по ряду причин. Для начала, определение абстрактного продукта работает плохо. А любой конкретный продукт обладает разными неприятными особенностями типа спонтанных изменений цены. Скажем, считали мы все в золоте, а тут испанцы открывают Южную Америку и заваливают рынок золотом инков. И что? У всех резко повышается производительность труда? Разумеется, нет, просто золото дешевеет.

В любом случае, не стоит ругать Маркса, современные экономисты тоже имеют проблемы с этим определением. Надо отдать ему должное, интуитвино определение как раз достаточно понятное, а насчет точности… Ну, что тут поделать, уж больно предмет ускользающий.

Современная экономическая наука подходит к определению средней производительности труда как частное от деления валового национального продукта (ВВП) на количество отработанных в стране часов рабочего времени. В таком определении универсальным продуктом являются деньги, более того — национальная валюта.

Конечно, и это определение имеет проблемы. Во-первых, что если кто-то работает «по-черному», нелегально? Или кто-то не отчитался в произведенной продукции? Увы, в этом случае ничего не сделать. С неточностями такого рода приходится просто смириться. Если проблема масштабная, то можно попытаться оценть размеры «теневого» рынка и подправить количество часов или ВВП. Насколько можно это успешно сделать? Трудно сказать. Теневую экономику России оценивали самыми разными способами. Насколько точно — этого никто не знает, но различались эти оценки весьма основательно.

Во-вторых, как сравнивать с эпохами, в которых денег не было? Например, первобытно-общинный строй, или тот же самый пресловутый коммунизм? Или когда деньги имели не очень большое значение или хождение, как при феодализме? Тут с этим определением тоже ничего не поделать.

В-третьих, если у одного это значение выражено в рублях в час, у другого в йенах, а у третьего в долларах, то какая производительность правильная? Ответ на этот вопрос простой: у всех. Просто единицы разные. Если валюты свободно конвертируемы, то эти единицы можно перевести друг в друга и сравнить. Если одна из валют неконвертируемая, то дело сложнее. Можно, конечно, попытаться оценить используя потребительскую корзину, как описано ниже, но если рынок закрыт и валюты неконвертируемы, то обычно имеет место перекос цен, так что, увы, сравнить обычно все равно трудно. Более того, иногда это даже не перекос, а отражение объективных доминирующих факторов в той или иной стране. Понятно, например, что дрова в России куда важнее для выживания, чем в какой-нибудь Намибии или даже Греции, но и лесов у нас тоже больше. Соответственно имеет место и принципиально разный рынок дров, равно как и технологий их получения.

В СССР патроны были дешевле, чем в мире, поскольку мы использовали технологии, оправдывающие себя только при производстве этих самых патронов в количестве миллиардов штук. В этом свете, кстати, практически невозможно сказать действительно ли в СССР была низкая производительность труда, или просто все партократы да завмаги съедали. Некоторые авторы склоняются к первой гипотезе, хотя интуитивно вторая кажется тоже вполне правдоподобной.

И в-четвертых, что происходит при инфляции и дефляции? Вот на это ответ как раз есть: нужно их учитывать. Скажем, если за год инфляция составила 6 %, то сравнивая результаты текущего и предыдущего года надо результаты предыдущего тоже увеличить на 6 %, тогда значения будут сравнимы.

А как считается инфляция? А для этого есть такое полезное понятие — потребительская корзина. Т. е. стандартный набор продуктов и предметов, необходимых для жизни. Причем стандартный как по номенклатуре, так и по количеству каждого товара. Состав такой «корзины» подбирается так, чтобы отражать действительные нужды людей. А затем используя этот набор товаров можно отслеживать сколько он стоит сейчас, сколько он стоил год назад, десять лет назад и т. д. Но и тут не все просто.

Заметим, что состав корзины можно время от времени менять, только нужно использовать одну и ту же для сравнения. И, конечно, манипулируя составом используемой для сравнения корзины, можно доказывать самые разные вещи. Скажем советский рабочий с зарплатой 100 рублей в месяц мог на это купить примерно 770 буханок хлеба по 13 копеек, что при цене американской буханки примерно в доллар означало эквивалентную зарплату американского рабочего в 770 долларов в месяц. Прямо скажем, не густо. Но если корзину наполнить не буханками, а месячным счетом за жилье, то при квартплате в 5 рублей в месяц тот же советский рабочий теоретически мог позволить себе 20 квартир. Что для американского означало бы $14000 в месяц даже рассматривая среднего качества двухкомнатные квартиры за $700 в месяц где-нибудь в дешевых местах типа Канзаса или Айовы. Чтоб я так жил, как говорят в Одессе… Этот эффект собственно говоря базируется на тех же перекосах, которые делали невозможным сравнение производительности труда в Союзе и Штатах. Ничего фатального или мешающего для темы нашего обсуждения это, впрочем, не представляет. Но осознавать сей факт полезно, хотя бы чтоб не прельщаться возможностью легко сосчитать эту самую производительность труда.

В любом случае, тут мы подходим к интересному моменту. А что такое «потребительская корзина»? Для чего она нужна? Для того, чтобы жить, верно? Жить, а не работать, обратите внимание. Т. е. фактически, в современной экономике производительность труда это количество часов, которые можно прожить на созданном продукте, проработав единицу времени.

Производственные отношения — это то, как мы перераспределяем полученный продукт («еду»). Скажем в первобытнообщинном строе если и было какое перераспределение, то очень простое — дубиной по башке, а еду в котел, пока кто другой не сьел. Иногда вместе с бывшим собственником. Такие вот простые и общедоступные производственные отношения.

С развитием общества производственные отношения становятся сложнее и сложнее, но первичная идея перераспределения, согласно определению этого слова, в конечном итоге всегда сводилась именно к этому простому принципу — взять у одних и отдать другим. Основание для этого при разных общественных устройствах разные, но суть одна и та же.

Примеры таких отношений в истории всем известны — рабовладелец, отбирающий результаты труда у раба; феодал, присваивающий плоды труда крестьянина; капиталист, наживающийся на прибавочной стоимости, производимой рабочим.

Классический марксизм считал, что это безобразие сменится царством братства, где никто ни у кого ничего отбирать не будет. Называлось это Царствие Божие на Земле коммунизмом, но за неимением рабочего прототипа эту часть явно трудно воспринимать серьзно. Тем более что к реальной социоэкономической модели марксизма коммунизм никакого отношения не имел. После обоснования неизбежности пролетарской революции тут же делался достаточно голословный вывод, что уж пролетарии-то такие хорошие, что и сами ни у кого ничего отбирать не будут, да и другим не позволят. К науке сия лубочная картинка явно никакого отношения не имела, а пролетарская революция показала к чему реально она приводит. Новый строй назывался социализмом.

Впрочем мы забежали вперед.

Собственно на этот вопрос мы уже ответили. Марксизм считает, что практически любое общество можно разделить на две части — тех, кто отбирает еду, и тех, у кого отбирают. Эти-то части общества и называются классами.

Это могут быть рабы и рабовладельцы, или крестьяне и феодалы, или рабочие и капиталисты. Каждый общественный строй имеет свои типичные классы эксплуатируемых и эксплуатирующих. К слову, процесс отбирания еды называется по-марксистски эксплуатацией.

Слово «класс» изначально использовалось в систематическом смысле этого слова. Класс — это множество элементов, которые одинаковы по каким-то существенным характеристикам, а потому о них можно рассуждать одним и тем же способом независимо от того какой именно элемент этого множества рассматривается. Марксистские классы — это множества людей одинаковые по их положению в производительных силах и роли в производственных отношениях. Скажем, каждый рабочий работает за зарплату и результаты его труда отбираются у него при помощи собственности на средства производства — фабрику, станок, и т. д.

Разница между классами разных формаций состоит прежде всего в том, какие производительные силы используются и как. Так крестьяне занимаются земледелием и животноводством, а рабочие работают на фабриках и заводах. Ну, а эксплуатирующие классы — это просто те, кто специализируются на эксплуатации именно этих эксплуатируемых именно своим определенным способом. Для каждой пары классов характерен свой способ, которым одни отбирают еду у других. Этот способ, как уже упоминалось, называется производственные отношения.

Производительные силы состоят из трех частей: материальных ресурсов (земля, сырье, и т. д.), человеческих ресурсов (рабочие, крестьяне…) и орудий труда (технологического знания, оборудования, машин, транспорта, организации труда…)

Материальные ресурсы обычно не развивается за редкими исключениями, когда открываются способы использовать то, то раньше считалось бесполезным курьезом природы. Например, отец первого нефтяного Рокфеллера тоже торговал нефтью. Только он это делал в бутылках, выдавая нефть за панацею от всех болезней. В те годы по дорогам Америки бродило много таких полунищих жуликов, почитайте О'Генри. Однако его сын стал торговать нефтью, когда было только что открыто ее применение, и стал тем, кем мы его знаем сейчас.

Как уже упоминалось, марксизм принимает на веру некоторые постулаты. Они, в частности, включают то, что производительные силы развиваются эволюционно и последовательно, а производственные отношения в целом не развиваются вообще за исключением ситуаций, когда они уже полностью непригодны для существующих производительных сил, и тогда уж они меняются революционно, т. е. новые производственные отношения заменяют собой старые.

Надо признать, что в целом история подтверждает этот взгляд на вещи. Производственные отношения — и более широко, социальный строй — имеют тенденцию не менять ничего принципиального, пока это возможно. Скажем, если есть в стране король, то короли и королевы продолжают править этой страной, пока феодализм не закончится, а то и после того.

Причина тому простая. Те, кто отбирают еду, заинтересованы в том, чтобы и продолжать это делать. Более того, производственные отношения устроены так, что «верхи» могут, даже если «низы» и не хотят. Собственно, сохранить текущие отношения и свое право на добычу — это и есть главная задача правящего класса. Если он с ней не справляется, то очень быстро приходят другие, которые могут.

С другой стороны, оказывается время от времени сохранить старые производственные отношения уже не получается, и они меняются на новые. Примеров в истории хватает. Причем даже если это происходит мирным путем, все равно это происходит достаточно быстро, поскольку новые способы производить еду и, особенно, отбирать ее, оказываются настолько эффективнее старых, что даже при мирном переходе старперы[4] просто идут по миру. Ну, а при немирном переходе происходит то же самое, только у них еще оказывается и не так много шансов дожить до того времени, когда они пойдут по миру.

Кстати, «мирный» и «нереволюционный» переход — это весьма условное понятие. Переход от античного рабовладения к феодализму в Европе сопровождался развалом Западной Римской Империи и разрушением Рима и многих других городов. Переход Англии к буржуазному строю знаменовался процессом огораживания и луддизмом, в ходе которого крестьяне в массовом порядке сгонялись с земли, на которой жили. Даже для выживших это было похуже нашей перестройки, не говоря уже о многих казненных за бродяжничество[5].

Возвращаясь к теме, грубо говоря, картинка такова. Сначала все стабильно за исключением того, что мы изобретаем все новые и новые способы получения еды. Рано или поздно новые, более эффективные способы заменяют старые и оказывается, что отбирать еду старыми способами уже не получается. Например, это случилось в Англии, когда феодал получал свою долю собирая оброк с крестьян на своей земле, а основные деньги уже стали делаться с эксплуатации рабочих в городах. А то бывает и похуже, например, как говорил Владимир Ильич, когда «верхи не могут, низы не хотят.» Т. е. по сути нужен новый «общественный договор» о том, как и почему одни могут присваивать себе труды других. Что успешно и осуществляется рано или поздно, так или иначе.

В некотором смысле, производственные отношения и базовые классы следуют вполне биологической модели ареалов и биониш, и их способности прокормить определенное количество особей. Как это происходит в природе? Перегородили, скажем, упавшие деревья с мусором небольшую речку, и она залила большой луг с куском леса. Луг, естественно, превратился в болото. Много неглубокой воды с грязью, мелких луж, кочек… Начинает активно размножаться болотная растительность и насекомые. Кучи комаров реют над бывшим пастбищем. Начинают размножаться лягушки. Почему? Потому что есть много еды для лягушек — комаров. Затем начинают разводиться змеи, поскольку есть много еды для змей — лягушек. Потом прилетают и начинают селиться рядом птицы, питающиеся комарами, лягушками и змеями. Потом появляются хищные птицы, которые питаются другими птицами, змеями или на худой конец, лягушками. Потом пришел медведь или, скажем, местные хулиганы и сломали плотину. Вода стала уходить, комарам стало негде размножаться и их число уменьшилось. Тогда и лягушкам стало мало что есть, и их число тоже уменьшилось. Кто помер, кто ускакал на соседнее болото. Птицы и змеи, питавшиеся лягушками, обнаружили, что еды стало мало и тоже разлетелись да расползлись потихоньку. Зато начали расти луговые травы. Стали размножаться насекомые, питающиеся луговыми травами — кузнечики, бабочки, мотыльки. Рядышком поселились мыши полевки, куропатки и перепела, кормящиеся зернами этих трав и насекомыми. А невдалеке поселилось семейство лис, пара соколов и сова, питающихся мышами и куропатками. Изменились ресурсы — производительные силы — изменилось население.

Примерно то же самое происходит и в ходе эволюции производительных сил человеческого общества. Была старая добрая Англия. То есть, кому добрая, а кому и не очень, но это не важно. Могла она прокормить столько-то крестьян, столько-то рыцарей, столько-то баронов, и столько-то всякой высшей знати, ремесленников, купцов, моряков. Потом придумали ткацкий станок. Стали делать ткань на мануфактурах. Ткани стало много, дешевой и хорошей. Стали ее продавать по всему миру. Стало еще выгодней производить ткань. Лорды начали сгонять крестьян с земли и разводить вместо крестьян овец. На шерсть для тех самых мануфактур. Земли для крестьян стало меньше, Англия оказалась способна прокормить значительно меньше крестьян. То есть не вообще прокормить, на халяву, а именно крестьян, которые кормились бы обработкой земли. Вот и стало крестьян меньше. Зато появлось много мануфактур. Появилось много мест для рабочих мануфактур, где они могли бы прокормить себя. Соответственно, стало значительно больше рабочих. Заметьте, что в отличие от болота, не пришлось ждать пока новые поколения новых видов народятся. Человек — существо высокоприспосабливаемое, этакий оборотень в мире животных. Лягушка она всегда лягушка, мокро вокруг или сухо, а человек — он вчера был крестьянин, а сегодня, когда голодно стало, завязал поясок потуже и пошел в рабочие. Согнанные с земли крестьяне и составили новый рабочий класс Англии. Разумеется те, кого в процессе не повесили за бродяжничество, или кто не нашел другое применение своим силам — будь то матрос, или купец, или солдат, завоевывающий новые рынки сбыта для своей страны. То же произошло и с правящим классом, был лорд-феодал, собирающий оброк, а стал лорд-капиталист, разводящий овец на шерсть, может даже используя кого-то из тех самых крестьян, с которых он собирал оброк еще совсем недавно. Просто кормушек для лордов-феодалов стало меньше, а для лордов-капиталистов — больше. Да и кормушки для лордов-капиталистов оказались больше и вкуснее. Вот и вся политэкономия.

Короче, главное правило — люди идут туда, где есть еда. А места, где есть еда, определяются производительным силами. При этом, производственные отношения определяют, как люди в одних местах могут отнимать еду у людей в строго определенных других местах. Если в этих других местах еды не оказывается, то и отбирать нечего. Производительные силы изменились — места, где есть еда изменились — в старых местах еды уже нет — старые производственные отношения перестают работать. Зато еда появилась в новых местах, и туда набежали люди. Как те, что производят еду, так и те, кто ее отнимает. По Марксу это означает, что появились новые производственные отношения.

А теперь давайте рассмотрим в качестве примеров известные переходы между формациями.

Первый переход призошел от первобытнообщинного к рабовладельческому строю. При первобытнообщинном строе способы производства были простые — охота и собирательство. Да и орудия для этого были, прямо скажем, не слишком развитые — много ли добычи набьешь примитивным копьем или рогатиной? О собирательстве и говорить не приходится. Любое мало-мальски крупное племя выедало весь пригодный «подножный корм» очень и очень быстро, а потому было вынуждено мигрировать.

Одним словом, производительность труда была очень низкая — еды получалось только-только чтоб самому выжить и, если повезет, детей накормить. Это если крупно повезет, а если не повезет, то и самому можно было ноги протянуть. Против этого была, правда, у некоторых методика использования бегающего рядом не очень полезного, но питательного белка в форме членов соседних племен или, в крайнем случае, сопелеменников. По крайней мере на голодное время.

Шутки шутками, а делиться попросту говоря было нечем. Отбирая даже немного еды у человека можно было ожидать, что он просто умрет с голоду. А лишних людей в племени и так не держали, так что систематически отбирать просто не получалось. объединение в племя имело достаточно мало отношения к переделу еды, и в основном требовалось для совместной защиты и охоты, поскольку соседние племена не дремали, каждый чужак представлял из себя источник белка (см. выше), да и мамонта явно более реалистично было забивать толпой.

В этих условиях неравенство было минимальным — только в пределах разной физической конституции, навыков и умений отдельных индивидов. Самый «богатый», т. е. обладающий большим количеством еды, член племени был тот, кто сильнее, ловчее, лучший охотник. Это продолжалось столько времени, что въелось аж в наши гены. Ведь именно эти качества интуитивно оцениваются, когда речь идет о мужской красоте — рельефные мускулы, высокий рост, отсутствие лишнего жира, крепкое телосложение, словом этакий Шварцнегер. Замечу, что нельзя сказать будто эти признаки стали вредными, просто они перестали быть исчерпывающими.

Но вот технологии немного усовершенствовались. Появились металлы и более совершенные орудия охоты. Появились собаки, помогающие в охоте. А потом и другие животные, уже не как помощники, а как еда. Начало развиваться животноводство. Другие племена научились сеять зерно и овощи, и получать урожай, пусть даже поначалу и на выжженных делянках (двуполье и трехполье развились позже.)

Что же случилось? Человек стал производить больше еды, чем ему было необходимо. Т. е. появилась возможность регулярно и систематически отбирать какую-то часть произведенного продукта у человека, и он продолжал жить, работать, и производить новый продукт, который можно было снова отбирать. Маркс называл это появлением избыточного продукта. Термин этот не означал, что продукт этот лишний — лишнего, как известно, не бывает — а просто то, что он был сверх того, что необходимо для выживания и продолжения рода.

Какое логичное заключение должен был сделать древний человек в такой ситуации? Правильно, чтобы иметь больше еды, надо иметь постоянно под рукой несколько других человек, которые работали бы, а затем отбирать у них излишки в свою пользу. Вопрос только откуда взять таких людей?

Скорее всего первыми рабами обычно были военнопленные. С появлением избыточного продукта стало выгодно превращать их в рабов, а не непосредственно в еду, либо обменивая его за выкуп у соплеменников, либо еще более простым методом. Пленный член чужого племени — не человек, никто за него не заступится. Наоборот, если попытается взбунтоваться — все племя его поможет укоротить.

Но это то, что происходило обычно, разные народы вероятно приходили к понятию рабов разными способами. Где-то стали обращать в рабов признанных виновными на разборках внутри племени. Где-то это оказались неудачники. Где-то просто слабые, одинокие и неспособные себя защитить. Во многих случаях возможно даже имело место сочетание этих разных способов. Суть же одна, начали появляться люди, единственная цель которых в социуме была производить прибавочный продукт для других. Другие стали рабовладельцами, а эти люди — рабами.

Одновременно появилось и структурное социальное неравенство. «Структурное» потому, что оно было вызвано уже структурой общества, а не личными достоинствами или недостатками индивидуума. Изменилось также и понятие богатства. Если раньше это была просто и без причуд еда, наличие которой определялось на глазок по внешнему виду, то теперь куда больше еды оказалось у того, кто имел больше рабов. Не то, чтобы образ Шварцнегера стал неактуальным, на ранней стадии слабого рабовладельца быстро сделали бы рабом или просто пришибли бы его собственные рабы, да и закодированный в женских генах образ идеального мужчины никуда не делся. Просто богатство стало измеряться иначе.

Так произошел первый фундаментальный переход от одного общественного строя к другому, от первобытно-общинного к рабовладельческому, от силы и еды к количеству рабов.

Давайте теперь освежим память кратким описанием данного перехода:

Старый строй: первобытнообщинный.

Новый строй: рабовладельческий.

Старый критерий богатства: сила и непосредственно еда.

Новый критерий богатства: количество рабов.

Что изменилось: улучшились орудия охоты, изобретены новые способы производства еды — животноводство и земледелие.

Критическое изменение: появился избыточный продукт, который можно присваивать.

Критическое социальное изменение: собственность на человека (раба). Появился способ непосредственного подчинения одного человека другому, с отьемом избыточного продукта в пользу первого.

Эффективный ареал влияния критического изменения: теплые плодородные зоны, где труд раба давал достаточно продукта, чтобы оправдать его использование (раб выживал после отбирания части продукта).

Заметим, что далеко не все народы мира перешли к рабовладельческому строю. Для того чтобы сделать это нужно было, чтобы раб производил избыточный продукт. Однако производительность земли в разных местах разная, одно дело в долине Нила, Греции, или Индии, где палку в землю воткни и собирай с нее бананы (это шутка, если кто не понял), и совсем другое где-нибудь в Северной или Северо-Восточной Европе. Так что там, где рабов иметь было выгодно, образовался рабовладельческий строй, а там — где нет, так и продожали жить племенами, пусть даже и с немного лучшими орудиями труда.

Можно даже примерно прикинуть границу рентабельности рабовладельческого строя. Раб по определению ничем не владеет, более того, сам является собственностью. Так что, чтобы он не сбежал и ничего не сломал нужно за ним внимательно следить. К тому же его нужно направлять, управлять его деятельностью, поскольку собственного интереса в работе у него нет. Известно, что человек может эффективно управлять группой из 5–7 человек. Это подтверждается как практикой (вы когда-нибудь пробовали управлять напрямую хотя бы дюжиной людей?), так и биологическими особенностями работы челоческого мозга, в частости механизмом работы памяти и мышления[6]. Стало быть, чтобы рабовладельчество было рентабельным, 5–7 рабов должны быть способны прокормить одного неработающего плюс что-то должно еще оставаться сверху, чтобы имело смысл вообще возиться. А если мы говорим о строе, а не патриархальном рабовладении, то этот освобожденный человек к тому же является не хозяином, а надсмотрщиком, поскольку иначе не объединить достаточное количество рабов, а значит невозможно и накопление «богатства», равно как и мало-мальски значимые проекты.

Конечно, «рассчитать» такое достаточно сложно, но можно подойти к вопросу и проще, сравнив контуры древних рабовладельческих государств с картой изотерм. Тогда получчается, что рабовладение приобретает смысл при средней годовой температуре не ниже примерно +3–4 °C. Это, конечно, не точная оценка, поскольку кроме температуры есть еще много других факторов как, например, доступность пресной воды, пропорция осадков и солнечных дней, доступность плодородной почвы (скалистый островок не очень подходит для земледелия даже в идеальных погодных условиях). Но если взглянуть на карту изотерм среднегодовой температуры[7], то видно что большинство древних рабовладельческих государств лежит внутри изотермы +10 °C, и категорически вне изотермы 0 °C, причем к нулю даже близко не приближаясь. Скажем, северные провинции Рима вроде северной Италии, Франции, Венгрии, Румынии, Британии и Германии (современные названия этих территорий), где по сути рабства уже не было, часто лежат также вне изотермы 0 °C — они теплее России, но недостаточно, чтобы рабство имело смысл.

Что же происходило вне изотермы +3 °C? Там рабовладение не развилось, в крайнем случае получило патриархальный характер, когда семья владеет очень небольшим количеством рабов, который рассматриваются как часть семьи, а потому заинтересованы в своей работе. Что-то вроде патриархального рабства описанного в Библии (культура животноводства в местах, плохо пригодных для земледелия резко передвигает границу рабовладения чуть ли не к 10 °C.) Почему бы вы думали, римские вольноотпущеники часто брали имя бывшего хозяина? Да потому, что раб и был по сути членом семьи. Собственно, и рабство часто так и появлялось — чужак не имел статуса в племени и нуждался в защите, прием в семью давал ему эту защиту, но он оказывался «младшим», которому все могли приказывать. В продолжение этой мысли, вспомните батраков на зажиточных финских, прибалтийских, белорусских, и украинских землях. Почитайте «Эмиля из Леннеберга» Астрид Лингрен и обратите внимание на отношения семьи со своими работниками — Линой и Альфредом, чтобы представить себе как это выглядело. А как насчет мест, где было еще холоднее, типа северной России? Там рабовладение вообще не возникло. И правда, зачем нужен раб, который сожрет больше, чем сделает?

Но прогресс продолжал развиваться. Еще более улучшились орудия труда. Появился классический плуг[8], позволяющий распахивать более тяжелые чем в Средиземноморье земли Западной и Восточной Европы. Позже в X–XII веках (рождение и расцвет Киевской Руси, между прочим) появилась трехпольная система земледелия[9]. Словом появился избыточный продукт в достаточном количестве, чтобы заинтересовать экспроприаторов и эксплуататоров.

Кстати, о разнице между последними. Экспроприатор — это просто бандит, который пришел и отобрал. Таким были собственно первые князья да феодальные короли. Все эти кнеси, риксы, вожди были просто главами бандитских группировок, «доивших» определенные территории. Но когда регулярные «экспроприации», а проще говоря набеги, стали выгодны, таких умных развелось много, и они стали мешать друг друг. Закончилось это, как и следовало ожидать, разделом территории — «ты грабишь до этой реки, а я после нее». Не то, чтобы границы строго соблюдались, но некоторое подобие порядка это создало. А как только территория стала ограниченной, пищевая база сократилась, и следовательно главный бандит (князь, рикс, конунг) оказался заинтересован в том, чтобы не грабить под чистую, а оставлять немного на развод, чтобы было где грабить и на следующий год. Так грабеж земледельцев был поставлен на систематическую основу, а наш бандит стал из экспроприатора эксплуататором. А проще говоря, феодалом.

Постойте, скажем внимательный читатель, а чего же он не стал рабовладельцем? Избыточный-то продукт появился в достаточном количестве, так? Так, да не так. Избыточный продукт действительно появился, но за счет способности человека обрабатывать значительно большую площадь под посевы. Помните про изобретение плуга? Так что концентрация населения все равно была низкой. И одно дело — сотня рабов на поле, которое можно окинуть взглядом, а совсем другое сотня землепашцев на территории, которую без коня и не объехать в разумное время. Присматривать за такими рабами просто физически невозможно — разбегутся и ищи свищи. Поэтому вместо принудительной работы под контролем, крестьянам пришлось дать наращивать жирок на основе собственного интереса, а избыточный продукт изымать в ходе «инспекторских поездок» в форме дани или оброка. То есть производственные отношения хозяин-раб на севере просто не работали.

Очевидно, общественные отношения не замедлили оформиться в соответствующие правовые нормы. Попросту говоря, бандиты (пардон, феодалы), привыкнув грабить крестьян, стали считать, что имеют на это право, и, соответственно, это право оформили в соответствующих законах.

Обратите внимание, что если в Европе нужно было десяток крестьян для прокорма и экипировки одного рыцаря, то в России уже нужна была «деревенька в сотню душ», что и наложило отпечаток на национальные формы феодализма в разных странах. Десятку плебеев можно и в одиночку навешать, особенно если они безоружные, а ты — на коне и весь обвешан разными опасными железками, как любитель ролевых игр. А против сотни мрачных мужиков уже без автомата или соратников по классу не попрешь. Так что в Европе строй опирался на рыцарей, которые в общем-то были не очень зависимы от сюзерена, а в России на княжеские дружины — своего рода отряды быстрого реагирования, чтобы раздавать восставшим холопам по заслугам. Кстати, в России феодалы даже имели несомненную полезную функцию — защиту от набегов из степи. Очевидно, что по отношению к внешним «экспроприаторам», интересы крестьян и князей полностью совпадали, и даже оформились в законодательные и этические нормы обязанностей сюзерена к своим подданным. Впрочем, национальные особенности феодализма уже не относятся к теме данной книги. Так что, считайте это лирическим отступлением.

А что случилось с критерием богатства? Рабов больше нет, чем же его мерить? Да сферой влияния, попросту — землей. Землей с крестьянами, конечно, но первичным все равно стала земля. Крестьянин владел всеми средствами производства, кроме главного — земли. Землей владел феодал, что ему и давало право взымать оброк с живущих на них крестьян.

Остался еще один интересный вопрос — а что же с рабовладельческими государствами? Почему они стали феодальными? У них-то ведь ничего вроде не изменилось? Во-первых, они не так быстро стали феодальными. В некоторых из них элементы рабовладения в разных формах сохранялись очень долго, иногда вплоть до конца девятнадцатого века. Хотя надо признать, что в основном они все-таки стали именно феодальными. Почему? Многие из них были просто завоеваны феодальными племенами варваров, которые принесли с собой свои привычные формы взаимоотношений. Кроме того, крестьянин работает сам по себе и сам же приносит тебе оброк, да еще и рад, что ты к нему сам не пришел. Нельзя не согласиться, что это куда более удобная форма эксплуатации нежели раб, за которым нужен глаз да глаз. Так можно контролировать значительно больше людей, даже и в теплых странах. Да и зачем содержать сотню надсмотрщиков, если вместо них можно иметь лишь десяток воинов, которые полезны еще и во многих других отношениях? Словом, куда ни кинь — сплошная удобность и полезность.

Надо заметить, что традиционный феодальный строй имел один большой недостаток. Из-за неустойчивости земледелия (вынуждавшего иметь ресурсы «с запасом»), равно как и возможности контролировать много людей малыми силами, так выходило, что с едой (и прочими благами) у феодалов было неплохо. А что делает феодал или любой другой хищник или даже не хищник, а какой-нибудь кролик, попав в ареал с большим количеством еды? Он начинает плодиться, причем там быстро, что еды вскоре перестает хватать. Поэтому избыток феодалов вынужден искать новые источники еды на уже проторенной тропе дедов и прадедов. Этим и объясняется высокая агрессивность феодальных обществ, будь то готы и гунны, Чингиз-Хан, крестовые походы, или средневековые Испания и Англия.

Эта же причина привела к феодальной раздробленности Германии и Руси. Однако, если в Германии благодаря однородности окружения и хорошему климату растаскивание государства феодалам сошло с рук, что привело к нескольким векам жизни под властью мелких и постоянно воюющих друг с другом княжеств, то в России природные условия, экономика и окружение уже тогда к раздробленности не располагали, и Русь была быстро «объединена» внешним фактором — ханом Батыем. Природа и экономика они такие, с ними шутить как рядовому с сержантом, можно, но только на свою глупую голову. Принцип простой и тот же самый — «не можешь — научим, не хочешь — заставим». Это к теме нынешних процессов в России.

Итак, что же произошло вкратце?

Старый строй: первобытнообщинный или рабовладельческий.

Новый строй: феодальный.

Старый критерий богатства: сила и непосредственно еда, или количество рабов

Новый критерий богатства: земля, территория с крестьянами.

Что изменилось: улучшились орудия труда, улучшенная система земледелия, изобретен классический колесный плуг.

Критическое изменение: новые территории, ранее непригодные для эксплуатации человека человеком

Критическое социальное изменение: Собственность на землю, право на эксплуатацию живущих на вашей земле. Найден способ присваивать избыточный продукт населения рассредоточенного на значительной площади, способ эксплуатации без непосредственного постоянного контроля.

Эффективный ареал влияния критического изменения: теплые и умеренные климатические зоны, где вооруженный человек или отряд мог контролироать территорию, достаточную для своего содержания.

Феодализм — это очень стабильный строй. Не очень хороший, но стабильный. В Китае он держался тысячелетиями. Разделение общества на хорошо вооруженное и тренированное убивать привилегированное меньшинство и бессильное малообразованное быдло позволяло сохранить этот строй в самых разных условиях от технического регресса Средних Веков до конца девятнадцатого-середины двадцатого века с их всепроникающим агрессивным капитализмом.

Переход от феодализма к капитализму является главным прототипом, на изучении которого по сути и был построен марксизм начала двадцатого века. Поэтому этот переход очень хорошо изучен. По крайней мере в Европе и Америке. По давней европейской традиции, теоретики марксизма не удосужились рассмотреть весь остальной мир, что несколько отразилось на качестве полученной теории, хотя и не помешало выявить базовые закономерности.

Итак, главным примером развития капитализма были европейские страны. Если рассматривать только социальную сторону перехода к капитализму в этих странах, то между ними видно не так уж и много общего:

Нидерланды — земли мало, так что и крестьян мало. Зато много путешествующих купцов и ремесленников. Да тут еще испанская инквизиция насела… Поневоле взбунтуешься.

Англия — лорды бросились сгонять крестьян с земли и выращивать овец на шерсть. Согнанных с земли крестьян казнили на перекрестках за бродяжничество. Одновременно появилось много купцов и владельцев мануфактур, которых доставала воротившая нос знать, поскольку они сами хотели воротить нос. В общем, опять же, поневоле взбунтуешься.

Франция — король разорил страну, так что крестьянам стало совсем плохо. Да еще лавочники в Париже недовольны «благородными» хамами, которые могут любую лавку привести в запустение. Да еще налоги страны на годы запроданы откупщикам да банкирам (финансовой буржуазии), от чего крестьянам еще хуже… Словом опять, поневоле взбунтуешься.

Германия — тут все было совсем по-другому. Во-первых, у аккуратных немцев с самого начала были мухи отдельно, а компот отдельно. Сельские местности под правлением всяких курфюстов и более-менее вольные города с ремеслами и купцами еще со времен Ганзейского союза. Опять же, революцию тоже непонятно как и вести, пока всех королей, королят, и королюшечек германских переказнишь — на это же никакого времени не хватит. Т. е. бунты время от времени и там были, но мелкие, местного масштаба и на революцию явно не тянущие. А откуда взяться национальному масштабу, если вся страна уже давно разбита на множество мелких княжеств да королевств? Так что революцию пришлось устраивать сверху путем объединения страны, чем и занимался небезызвестный Отто фон Бисмарк[10]. Для объединенительных, а затем завоевательных войн потребовалось конкурентоспособное вооружение, так что буржуазию отнесли к полезным элементам и дали ей развиваться. А уж потом, в ходе и в результате поражения в Первой Мировой произошло изменение системы правления.

Австро-Венгрию объединять было не нужно. Хотя бардак там тоже имел место, и не меньший чем у западных немцев. В результате Первой Мировой Войны она развалилась на части, одновременно со сменой системы правления.

Словом, сравнивая внешние проявления перехода к капитализму в Европе, не так просто вывести общую картину. Кстати, сам Маркс базировался в основном на Англии, что и понятно — он там долго жил, да и фабрика принадлежавшая Фридриху Энгельсу была основным источником существования их обоих. Так что об эксплуатации он знал, можно сказать, из первых рук.

Но все же, давайте попробуем разобраться, что же послужило причиной перехода к капитализму?

Простой ответ — орудия труда, положившие начало промышленному производству. Первым, по распространенному мнению, был изобретенный в Англии ткацкий станок. Это был не примитивный домашний станок, известный еще в средние века, а сильно усовершенствованная модель, работавшая от внешнего привода (не ручная) и со значительно более высокой производительностью труда. Критической новой частью ее, также принципиально повлиявшим на производительность труда, был челнок, но для нас это не так важно. Важны же два фактора:

Во-первых, станок требовал больше места, чем доступно в обычном доме. Один внешний привод чего стоит! Мельницу или плотину ведь возле каждого дома не поставишь. Да и паровые машины, когда были изобретены, тоже немало места занимали. Кроме того, такой станок был слишком дорог для домашнего хозяйства. Так что пришлось ткачих и ткачей собирать вместе в большом специально сделанном для этого здании — фабрике, или как тогда называли — мануфактуре. Как вы уже догадались, и фабрика, и станки на ней принадлежали не ткачам, а другому человеку. Соответственно, вместо производства ткани на своем оборудовании из своего материала на свой риск, а затем продажи его, ткачи работали за плату в помещении и на оборудовании фабриканта, производя продукт из сырья фабриканта, которому принадлежала продукция, и который ее и продавал. Как читатель уже, возможно, догадался, так появились новые классы — рабочих и капиталистов.

Во-вторых, полученная качественная, доступная и дешевая ткань продавалась в больших количествах как в самой Англии, так и во многих других странах. Что это означало? Это означало, что каждый, кто хотел покупать эту ткань, должен был иметь деньги. А чтобы иметь деньги, он должен был либо что-то производить и продавать, либо что-то с выгодой перепродавать, либо финансировать под проценты первые две категории. Так, кстати, появилось три основных категории капиталов — промышленный, торговый и финансовый. Но главное, это то, что, капитализм стал проникать в остальные страны Европы и вообще всюду, куда проникал английский купец.

Теперь вернемся к рабочим и капиталистам. Рабочий разительно отличался от крестьянина в своем отношении к средствам производства. Крестьянин владел своими средствами производства, кроме главного — земли. Рабочий не имел ничего. Крестьянин владел продуктом своего труда, рабочий — нет. Доход крестьянина был в произведенном продукте минус то, что пришлось отдать на покрытие затрат и поборы, в первую очередь феодалу. Доход рабочего — это зарплата, плата которую капиталист платит рабочему за его работу на него.

Так же отличались и капиталист от феодала. Феодал, по сути, владеет лишь землей, капиталист владеет всеми используемыми на его фабрике средствами производства, кроме рабочего. Он же владеет также сырьем и конечным продуктом, а феодал — нет, он только получал часть продукта в качестве платы за пользование землей. Феодал был богат землей, на которой жили крестьяне. Капиталист был богат деньгами и овеществленными деньгами — средствами производства.

Читатель, наверное, уже заметил, что рабочий по своему положению оказался значительно ближе к рабу, чем к крестьянину. Почему? Помните, почему крестьяне сменили рабов? Большие территории, которые трудно постоянно контролировать. А какие территории на фабриках? Да никаких, все рядом под бдительным оком. Так что никакой причины для автономности работника нет и быть не может. Более того, действия рабочего на фабрике жестко координированы с действиями других рабочих, и эта координация требует известной квалификации. Так что даже при желании, рабочему XVIII–XIX века самостоятельности в его деятельности было не предоставить.

Но почему же тогда не восстановилось рабство? Ведь условия стали вроде бы те же? Те же, да не совсем. Если брать раба и его орудия труда, то основная стоимость приходилась на раба, а орудия труда — палка, мотыга, корзина для переноса тяжестей — по сравнению с рабом стоили недорого. В случае капитализма картина как раз обратная. Фабрика со станками стоит много, а рабочих на улице — пруд пруди. Скажем, если у вас есть золото и куча навоза, в чем вы будете мерить ваше богатство? В золоте, верно? Вот и тут такая же логика.

Но все же, даже если рабочие и недороги, почему бы все-таки не сделать их рабами или не привязать к фабрикам, как раньше к земле. Пробовали, не получается. Рабы и крестьяне имеют тенденцию размножаться, причем появившиеся новые рабы и крестьяне так же принадлежат тому же хозяину. Этих новых рабов надо кормить, даже если они тебе и не нужны. А до того как они вырастут и смогут быть использованы в производстве, они хозяину в общем-то не нужны. Продавать их тоже хлопотно. Заметьте, что простои могут происходить и по другим причинам — сокращение сбыта и производства, например. В этих условиях раба кормить все равно надо, а рабочего можно просто выставить на улицу. Содержать раба на самом деле дороже чем платить зарплату, особенно если предложение труда большое. Раба надо содержать так, чтобы он и завтра и послезавтра работал, а рабочий, если от истощения заболеет и помрет — потеря небольшая, за воротами еще сотни таких дожидаются. А если вдруг спрос большой и нужно фабрику расширять? Где столько новых рабов накупить? Словом, куда ни кинь, а наемный рабочий удобнее раба, с которым одни хлопоты да головная боль. Да и в целом для общества куда полезнее рабочие, которые свободно мигрируют вслед за капиталом и рабочими местами. Собственно, если заметить, то рабочие не так уж сильно в остальном и отличаются от рабов — просто они торгуют собой сами, и не оптом, а в розницу.

Есть у наемного рабочего и еще одно огромное преимущество. Для начала, раб по природе своей необразован. Вы, конечно, читали, что в Риме рабы использовались и как преподаватели, и как управляющие, но такие рабы были скорее исключением. Масса же рабов была неграмотна и даже искусство счета у них часто не выходило за рамки бытовых операций с деньгами. А еще, что важно, раб не был заинтересован в результатах своего труда. Даже если господин и одарит его монеткой, большого смысла прятать эту монетку на черный день у него нету, поскольку монетка эта ему все равно не принадлежит, ее из него запросто могут вытрясти как только у хозяина сменится настроение. Нет у него и стимула беречь орудия труда — если сломается эта штуковина, к которой он прикован, чтобы крутить, у него просто будет немного отдыха, пока ее не починят. У рабочего картина совсем другая. Во-первых, если его станок сломается, то и зарплаты он не получит. Во-вторых, если ему дать чуть больше денег, чем абсолютно необходимо, то он их спрячет дома в подушку на черный день, а то и в банк отнесет, и, заметьте, будет этим фактом чрезвычайно доволен. Поскольку эту денежку у него никто напрямую уже не отнимет, и он это знает. Так что и в следующий раз он будет стремиться ее получить. Собственно, за то и работает. Так что простимулировать его куда как легче. Наконец, он просто образованнее раба. Собаке на привязи не нужна математика, ей нужно только уметь выполнять команды «лечь», «встать», «служить», да гавкать на посторонних. А рабочий конкурирует с другими рабочими, он совсем дураком быть не может — поскольку тогда наймут не его. А в промышленном производстве дураки вредны, причем не только в менеджменте. Рабочий, по сравнению с рабом, должен уметь и понимать значительно больше, хотя бы чтобы не угробиться самому и не поломать оборудование.

Теперь вернемся к вопросу, чем же меряют богатство при капитализме? Рассуждения выше позволяют предположить, что капиталоемкими средствами производства. Т. е. человек, у которого сто мотыг, богатым не является, по крайней мере если они не используются на плантации в какой-нибудь отсталой стране, а вот человек с фабрикой — несомненно является. Однако этот критерий очень неудобный. Да и не совсем точный. А корабль — это средство производства? Ведь ничего нового корабль не производит, он только позволяет доставлять товар в другое место, где этот же товар может быть дороже. А деньги — это средство производства? Ведь сами деньги ничего не производят. Но и фабрику, и корабль, и деньги можно использовать для одного и того же — чтобы получить еще больше денег. Путем производства нового продукта, перепродажи уже созданного продукта, либо финасирования первых двух способов. Собственно, мы только что рассмотрели три главных вида капитала — промышленный (производственный), торговый и финансовый. Вот эта способность делать деньги и определяет богатство человека при капитализме. И поскольку все три вида приводимы к одному общему — деньгам, то и меряется богатство при капитализме именно в них.

Кстати, если вы заметили, не всякие деньги — это капитал (то бишь, богатство). Зарплата, которую вы получаете — это не капитал, а так, заборные купоны на долю в общественном продукте. Капиталом они могут стать только тогда, когда они использованы (или хотя бы предназначены) на что-то, что позволит вам делать деньги. Но это опять же напрямую к теме данной книги отношения не имеет.

Старый строй: феодальный.

Новый строй: буржуазно-капиталистический.

Старый критерий богатства: земля, территория с крестьянами.

Новый критерий богатства: деньги

Что изменилось: появились орудия труда, позволяющие производить эквиваленты еды («товары широкого потребления» — сукно) в больших количествах и относительно дешево, но требующие ощутимых начальных затрат капитала и концентрации рабочей силы.

Критическое изменение: удорожание основных средств производства, территориальная концентрация рабочей силы.

Критическое социальное изменение: Наемный труд при частной собственности на средства производства.

Эффективный ареал влияния критического изменения: везде, где можно производить товар, который можно реально где-нибудь с выгодой продать.

Ну и наконец, мы пришли к интересному вопросу, а что же последует за капитализмом? Для Маркса этот вопрос был из области прикладной футурологии, для нас же это — история. Причем история, как будем показано дальше, в значительной степени пропущенная и ошибочно интерпретированная.

Как и раньше в этой книге, я возьму на себя смелость несколько упростить изложение мыслей классика. Хотя бы потому, что если кому охота продираться через запутанный ход мысли оного персонажа и безлично-наукобразный стиль его произведений — искать недолго. Das Kapital доступен в переводах на все языки мира и проблемы прочитать его, кроме времени и занудности текста, нет никакой. Здесь же мы ограничимся сутью учения.

Во-первых, Маркс изложил совершенно верную идею, хорошо известную и до него. Основу капитализма составляет прибавочный продукт. Что это такое? Оборудовал капиталист фабрику, нанял рабочих, купил сырье, на все это потратил X денег. Рабочие произвели товар, капиталист продал его и получил Y денег. Вот этот вот X-Y и есть примерно прибавочная стоимость. Почему «примерно»? Потому что Маркс вдается в тонкие материи различий между «объективной потребительской стоимостью» и ценой. Скажем, если конкурент сгорел и цены подскочили, то потребитель получает тот же самый товар, что и год назад, когда конкурент был на месте, а вот цену платит совсем другую. И наоборот, если появилось много конкурентов, то цена наоборот упадет. Опять же, если продавать купцу, который повезет товар куда-то продавать, то придется и с купцом доходами поделиться, так что опять же цена будет ниже. Но вот чего точно не сделать, это не продать товар по цене, которая превышает некоторый разумный объективный порог. Скажем, никто не будет покупать пылесос, если дешевле нанять горничную для уборки. Вот такой разумный порог Маркс и называет «потребительской стоимостью», в отличие от просто «стоимости», т. е. того, что затрачено на производство и транспортировку товара. А разницу между потребительской стоимостью и стоимостью и называют «прибавочной стоимостью»

Маркс изучает разницу между «прибавочной стоимостью» и прибылью долго и в деталях, но для нас эта разница не так существенна. Да, в зависимости от рынка прибыль может может колебаться, но она напрямую связана потребительской стоимостью, поскольку это единственный систематический фактор, который позволяет всей системе в целом работать.

Возвращаясь к нашим баранам, идея состоит в том, что с развитием капитализма производство все более и более концентрируется, просто потому что это экономически выгодно. Ну, стремятся капиталисты к прибыли — чего тут удивительного? Было бы удивительно, если бы не стремились. А прибыль больше при массовом произодстве. Таким образом, все население быстро скатывается в одну из двух категорий — эксплуатируемое большинство и эксплуатирующее меньшинство. Причем в силу этой самой концентрации производства и капитала, большинство становится все больше, и меньшинство — все меньше. При этом меньшинство все более зверски эксплуатирует большинство.

Здесь следует сделать паузу и отметить, что на самом деле тут имеет место некоторый психологический трюк, поскольку технически эксплуатация — это всего лишь процент прибавочного продукта, который хозяин средств производства отбирает у работника. А важно для человека вовсе не то, что отбирают, а то что оставляют. Если гипотетически предположить, что я произвожу разных благ на 10 милилонов долларов в год, а платят мне из них «всего» полмиллиона, то несмотря на зверскую эксплуатацию в виде 95 % произведенного продукта, мне все равно очень хорошо, и никаких революций от меня никто не дождется. Наоборот, я первый пойду любому революционеру морду бить, чтобы не портил кормушку. А вот если (опять же гипотетически) все что я произвожу — это двадцать долларов (или там шестьсот рублей) в месяц, то даже если их все мне отдать, кому-то мало не покажется. Для примера, Советское государство скрытно отбирало вроде бы более 90 % произведенного продукта, а чего мы требовали в перестройку? Еды?

Так что под эксплуатацией часто подразумевалось не столько процент присвоенного прибавочного продукта, сколько то, что мастер может дать в морду, касса задержать зарплату, а владелец фабрики тебя и за человека-то не считает. И эти два значения незаметно подменяли друг друга в зависимости от того, нужно было «сделать умное лицо» или же «зажечь народные массы классовым негодованием».

У Маркса же на такую двоякую природу был свой ответ. Труд, говорил он, не совсем такой же товар как и остальное. На него, конечно, действуют законы спроса и потребления. Но когда капиталист покупает труд, он старается его купить подешевле. А поскольку и полиция, и армия, и суды в капиталистическом обществе служат капиталистам, то рабочий оказывается в не очень выгодном положении при такой торговле. То есть по сути, наемный работник всегда в капиталистическом обществе будет полуголодным. Таким образом получается «эксплуатация» во втором смысле. Ну, а в первом она неизбежна просто потому, что ни один капиталист не будет вкладывать капитал без прибыли, а прибыль невозможна без присвоения прибавочной стоимости. Так что, обирать рабочих будут неизбежно, откуда следует «эксплуатация» номер один.

В любом случае, независимо от значения термина «эксплуатация», главная идея была проста и стара как мир: если НАС так много, а ИХ так мало, то рано или поздно, МЫ возьмемся за руки и набьем ИМ морды. Собственно, история этот вывод и не отвергала. Еще в древнем Египте именно так временами происходили смены династий фараонов. Новым, с точки зрения Маркса, было то, что набив морды капиталистам вовсе необязательно выбирать новых фараонов и начинать все сначала. С его точки зрения, корнем проблемы было то, что капиталисты отбирают прибавочный продукт за счет того, что владеют средствами производства. А стало быть если в ходе мордобития средства производства отобрать и сделать общими, то и прибавочный продукт отбирать будет некому. Следовательно доставаться он будет рабочим, и тут-то и наступит всеобщее изобилие, счастье, и полные штаны мирового братства народов.

Надо признать, что изменение в производительных силах — концентрация производства — действительно имела место. Правда, с полными штанами мирового братства, как мы уже знаем, как-то не сложилось. Так что прошу обратить внимание, что так думал Маркс, а не автор данной книги. Мы же, обладая историческими знаниями, что же именно произошло, можем сделать немного другие выводы. В конце концов, как хорошо известно, интерпретировать уже произошедшие события значительно легче, чем предсказывать будущие.

Известный американский политолог Наум Хомский в своей книге «Чего действительно хочет дядя Сэм»[11] говорит следующее:

Вот в этом — «управленцами» и зарыта изрядная собака. Если определять социализм именно так, то да, социализма не было никогда и нигде, если не считать первобытно-общинный строй, когда каждый владел своим каменным топором. Вот только Маркс никогда не говорил этого «или чиновнику». У него все было просто, «принадлежат не капиталисту, а всему обществу!» А как, извините, это общество будет осуществлять свое право собственности он совсем не говорил.

Так как же? Всенародным референдумом решать какого размера делать гайку на каждом унитазе? Немного дороговато, даже с современным состоянием информационных технологий. Выбрать депутата? Уже теплее. Только если на каждую гайку по депутату выбрать, то кто ж работать будет? Значит как? Правильно, выбрать депутата, который назначит чиновника. А почему?

Маркс был совершенно прав насчет концентрации производства. Оно действительно происходит. А куда деться-то? Массовое производство действительно значительно дешевле чем мелко-кустарное или даже классическое фабричное с полуручным трудом и небольшими партиями производимого товара. А это означает что? Очень много народа, который должен работать синхронно.

Вспомним, что было при рабовладении, когда нужно было задействовать одновременно очень много народа. Например, при строительстве пирамид. А происходило то, чего следовало ожидать. Один начальник не справлялся с управлением тысячами людей. На эту проблему человечество давно нашло решение — опосредованное управление. Это когда конкретный раб подчиняется не фараону или там главному архитектору пирамиды, а своему десятнику (или там дюжиннику или восьмушкину, не важно), те в свою очередь подчиняются сотнику, сотники, если требуется — тысячнику, ну и так далее до главного архитектора на самом верху.

Другой пример, когда нужно управлять одновременно большим количеством людей — это армия. Ну, тут даже и комментировать не надо, опосредованное управление в чистом и натуральном виде.

Однако строившие пирамиды рабы составляли незначительную часть рабов всего Египта и не представляли собой систематического фактора в экономике. Это не говоря уж о том, что вроде бы и не рабы это были, а те же крестьяне в межсезонье, когда на полях делать было нечего. А уж их десятники и сотники и подавно систематической частью общества не являлись. Армия, конечно, представляла из себя очень серьезный фактор в обществе, в частности именно потому, что эта была единственная серьезно организованная сила, однако в производственных отношениях армия не участвовала, так что к отношениям производительных сил и производственных отношений имела достаточно посредственное отношение. В основном если требовалось подавить какой-нибудь бунт или когда армии поставлялись товары. Так что оба примера больших организованных масс людей до конца девятнадцатого века заметного влияния на производительные силы не имели.

Когда в конце девятнадцатого века концентрация рабочих выросла более критической величины, стандартная система управления заводами при помощи господина Владельца, господина Инженера, и господина Мастера цеха перестала работать. Просто потому что рабочих стало слишком много. Да и «капиталист» уже не мог столь эффективно осуществлять прямой контроль над производством как в былые дни, когда он ходил по фабрике и собственноручно увольнял нерадивых работников.

Давайте повторю подробнее, поскольку это очень важно. Как было? Фабрика — это просто сарай, капиталист гуляет по ней и раздает пинки под зад рабочим, чтобы работали. Прямой контроль капиталиста над производством. Как стало? Огромные корпуса с тысячами рабочих. Капиталист при всем желании управиться с этим сам лично не может, поэтому у него нанята иерархическая пирамида менеджеров, которые бизнесом не владеют, но от имени капиталиста всем распоряжаются. Причем, сам капиталист в большей части вообще понятия не имеет как они распоряжаются и что вообще происходит. А если еще и компания открытого типа, с тысячами акционеров, каждый из них владеющий крошечной долей компании, то и возможности у этого «общественного капиталиста» контролировать, что же делают менеджеры вообще по сути нет.

Теперь видите, что изменилось в производительных силах? Система управления! Что бы вы ни думали, глядя на своего менеджера, он — часть производительных сил, а именно ее системы управления. Без менеджеров, контролирующих и направляющих работу организации в современном обществе не может функционировать ни одна сколько-нибудь заметная организация.

Внедрение менеджмента происходило еще по одной причине — глобальной специализации работников. Все в мире стало сложнее, каждый работник был вынужден учиться, прежде чем мог быть использован в производстве. Наиболее сложные работы требовали соответственно большего времени обучения. Так университеты (институты, колледжи, и т. д.) из заповедников, производящих экзотическую внеклассовую прослойку — интеллигенцию — превратились в поставщиков высокоспециализированных работников — инженеров и менеджеров.

Очень быстро выяснилось, что специализированный обученный работник делает свою работу значительно лучше, быстрее, и эффективнее, чем неспециализированный и необразованный, если тот вообще способен справиться с такой работой. Вскоре после этого выяснилось, что управление рабочими, а также кучей других вещей вплоть до торговых операций и инвестиций, также является работой, где обученный специализированный работник лучше. Капиталисты, пытавшиеся делать все по старинке сами, постепенно обнаружили, что конкурируя со специалистами они потихоньку перестают быть капиталистами.

Такой естественный отбор привел к тому, что управление оказалось в руках специалистов по управлению — менеджеров. Вначале незаметно, а затем все более и более очевидно менеджмент стал контролировать производство, торговлю, финансы, т. е. все, что раньше контролировал капитал.

Теперь давайте внимательно посмотрим, что произошло в России в конце девятнадцатого — начале двадцатого века. Концентрация производства, как справедливо заметили классики, в России имела место в полной мере. Конечно, чтобы удовлетворить производственные нужды, фабрики и заводы вводили некоторую степень опосредованного управления, но только в пределах необходимых для непосредственного производства. Они может и делали бы иначе, но менеджмент не был еще изобретен, ну что тут поделать? В конце концов наши предки долго сидели без огня пока не догадались его использовать. Вот это потеря. А менеджмент… Неужто так-таки без него и не прожить было?

Рассмотрим два примера, чтобы понять в чем проблема с этим вопросом. Представьте себе горное ущелье, перегороженное плотиной. С одной стороны — озеро, с другой стороны — долина. Теперь представьте себе дырку в плотине. А теперь задайте себе вопрос: что, долина таки не может прожить без наводнения? Может, и очень даже хорошо. Но свято место пусто не бывает, и если не заделать дырку в плотине или не спустить воду из озера каким-нибудь способом, то долину зальет. Другой пример, еще более подходящий к ситуации. Допустим вы оказались в доме полном тараканов. Что вы, прожить не можете без тараканов? Можете, и очень даже хорошо. Но вы роняете крошки и прочую еду. Выбор у вас в результате очень простой — или вы прибираете крошки и прочий мусор сами, или найдутся экспроприаторы на ваш мусор, и уберут его без вас. Просто кто-то должен убирать мусор — это пустая экологическая ниша, которая «пуста не бывает». Заметим, что если дом многоэтажный и многоквартирный, то проблема усугубляется, поскольку все, повторяю — все жильцы должны убирать мусор, или все будут наслаждаться обществом тараканов.

Теперь к чему мы эти примеры рассматриваем? А вот к чему. Согласно «отцу американского менеджмента» Питеру Дрюкеру любой менеджмент имеет три функции или измерения[13]:

* Миссия — необходимо знать, чем же этот бизнес собственно говоря занимается, и ответить на этот вопрос может только менеджмент.

* Эффективное управление ресурсами, в том числе и работниками.

* Социальная функция — предвидение социального эффекта данного бизнеса на общество и управление этими последствиями во избежание фатальных последствий для бизнеса.

Как видите, в российском производстве начала двадцатого века присутствовало только функция номер 2, а остальные, особенно третья, были незамечены. А функции эти — это социальные «экологические» ниши, которые или вы заполняете сами (например, вынося мусор) или заполняются самозванными помощниками (например, тараканами.) Российское производство игнорировало социальную функцию менеджмента и уделяло недостаточно внимания вопросу прав и жизненного уровня рабочих, уже являвшихся важнейшей частью производительных сил. Вы уже догадались, что за тараканы завелись в российской экономике конца девятнадцатого-начала двадцатого века? Правильно, социал-демократы, эсеры и прочие защитники рабочего класса. Ниша оказалась такой сытной, что среди тараканов даже разгорелась война за ресурсы, в которой победила партия большевиков. Ну, и что случилось дальше, мы знаем. Победив, они присвоили себе все три функции менеджмента — определение миссии, управление ресурсами и управление социальными процессами.

Кстати, интересной гипотезой является то, что революция семнадцатого года и последующая Гражданская Война, а в некоторой мере и революция 5-го года тоже, являлись вовсе не сменой общественного строя, который уже и так становился в терминах классиков марксизма «пролетарским», а войной уже упомянутых тараканов за право заполнения ниши менеджмента и управления ресурсами страны. Нет, конечно, была, скажем, партия монархистов. Ну и что? Думаете, много бы изменилось, если бы вместо генерального секретаря сидел царь, и не в Москве, а в Питере? Собственно наверняка изменилось бы, и скорее всего было бы несколько получше, но не в плане общественного строя, который уже все равно становился «пролетарским» безо всяких революций. У меня нет точных цифр и фактов на руках, чтобы доказать или опровергнуть эту гипотезу, но сама по себе она выглядит любопытно.

Теперь, давайте для проверки выясним, а удовлетворяют ли пролетариат и большевистская партия определениям классов, как классов производственных отношений?

Прежде всего, и те, и другие несомненно отличались от пролетариев и капиталистов в буржуазно-капиталистическом обществе. Пролетарии формально владели всей страной. «Формально», конечно, не радует, ну да такая уж судьба, похоже, у любой общественной собственности. Да и возможность на что-то влиять у них была, а это основной признак собственности. Так что владели, а у капиталистического пролетария не было тогда ничего, кроме своих цепей, по крайней мере если говорить о средствах производства. Управленцы, иначе называемые «номенклатура» в свою очередь не владели напрямую и единолично ничем, они были такие же «сособственники» всей страны как и пролетарии. Так что капиталистами они, очевидно, не являлись. Словом, налицо была действительно смена социального строя и появление новых классов, что в общем-то и так очевидно.

Обратим внимание на интересную особенность, новая элита формально ничем не отличалась от управляемого класса. Так же формально владела коллективно всем, так же лично не владели ничем, по крайней мере из средств производства, точно так же являлись наемными работниками… Вот только жила лучше, что явно указывает на некое перераспределение прибавочного продукта.

Ну, то, что номенклатура явно съедала ощутимую долю прибавочного продукта и уж, во всяком случае, контролировала его распределение, у кого-нибудь есть сомнения? Вспомним хотя бы, те у кого есть что вспомнить, как жили всякие завмаги, красные директора, партийные бонзы… Давайте так, если сомневающихся окажется так много, что меня именно за это маленькое допущение завалят гнилыми бананами, то я эти бананы продам, на полученные деньги возьму отпуск, и займусь исследованием вопроса сколько же номенклатура себе присваивала. Чтобы иметь факты и ссылки на документы для Фом Неверующих. А пока что я подозреваю, что этот факт ни у кого, кто в своем уме, больших сомнений в любом случае не вызовет. Так что и не будем отвлекаться.

Итак, в СССР было два класса — трудовой народ (нерушимый союз рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции) и номенклатура она же бюрократия она же правящая элита она же руководство любимой партии и государства, и т. д. Список можно продолжать как на объявлении в розыск закоренелого рецидивиста, но главное тут, что вы поняли о ком я говорю. Как и при остальных социальных устройствах, народ работал, а власть присваивала прибавочный продукт.

Как она присваивала этот продукт? Что в производственных отношениях это позволяло? Они не владели другими людьми как рабами, по крайней мере официально. Они не владели землей, опять же, по крайней мере официально. Они не владели ни капиталом, ни производством, тоже по крайней мере официально. Зато они распоряжались людьми, землей, капиталами и производством. Они были специализированные наемные работники, функцией которых было распоряжаться людьми, землей, капиталом, производствами и другими ресурсами. Это была их работа. Неудивительно, что за такую работу была некоторая конкуренция, равно как и то, что делающие ее распоряжались оными ресурсами немного в свою пользу. А часто и не так уж немного. Что было их богатством? Размеры ресурсов, им доверенных, положение в иерархии, и малозаментный тогда, но очень важный ресурс — сетевое влияние. Сетевое влияние — это знакомства, связи, люди у власти, которые могут тебе помочь, выручить, приподнять. Так уж оказалось, что новая мировая система менеджмента базируется на сетевых связях элиты, этакий человеческий Интернет. А вы думали, почему большинство президентов США второй половины двадцатого века — выпускники или Йеля, или Гарварда, См. «Приложение А. Образование президентов США XX века», кстати, эти данные интересны еще и по другим причинам. Впрочем, мы забежали вперед, пока что мы говорим о безоговорочно социалистическом СССР.

Ну-с, дорогой читатель, что же мы презрительно пожимаем плечом? А? Не верите? Нелогично, да? А, ну-ка, ну-ка, о чем вы там говорили на коммунальных кухнях в 70-х? Déjà vu? Это уже лучше. Когда память начинает восстанавливаться — это первый признак выздоровления. В тот-то дело, что «нутром» мы всегда чувствовали, что нас обирают. Вот только сказать, да доказать это научно не могли. Так уж вышло, что единственная наука, которая могла это объяснить и доказать — тот самый марксизм — была настолько дискредитирована мощнейшей поддержкой власти, что ее просто никто не воспринимал всерьез. Неглупо, очень неглупо со стороны властей, не правда ли?

Что-то еще? Все равно не кажется убедительным? И правда, чтобы эта власть нас, таких умных, да так надула? Как младенцев. Хуже, как марионеток. В это действительно трудно поверить. Я вас обрадую, дальше будет хуже. Когда вы прочитаете кто, и как, и почему устроил перестройку, вы будете себя чувствовать точно так же, как я, когда понял это первый раз. То есть, полными идиотами. Это ничего, это пройдет. Главное — что вы это поймете, а многие — нет. Хорошо смеется тот, кто смеется последним, а у нас надежда еще не пропала.

От себя должен еще добавить, что звучит это так, будто я плохо отношусь к Советскому Союзу и жизни в нем. Это не так. Просто, если любишь свой дом, нужно быть способным видеть мусор на полу. Иначе его не выбросить. А чтобы его чинить, нужно знать как он устроен. Даже если в устройстве и есть конструктивные недостатки. И последние три параграфа лирических отступлений предназначены для того, чтобы дать вам время это устройство переварить в уме, сравнить два и два, сложить, проверить что получается четыре…

Мы вернемся к этому интереснейшему общественному строю еще много раз дальше в этой книге, а пока что давайте просуммируем его основные черты, как мы уже делали раньше:

Старый строй: буржуазно-капиталистический.

Новый строй: социалистический.

Старый критерий богатства: деньги.

Новый критерий богатства: управляющая позиция внутри производительных сил, контроль над ресурсами, сетевое влияние.

Что изменилось: сверхконцентрация капитала и производства сделала невозможными старые методы управления.

Критическое изменение: новые способы управления производством, самоуправляемое с точки зрения владельца капитала производство, торговля, и капитал.

Критическое социальное изменение: Специализированные наемные работники осуществляющие управление (менеджмент) производством, торговлей и капиталом.

Эффективный ареал влияния критического изменения: трудно сказать определенно, но судя по СССР, везде, где человек может существовать, с сильным стремлением распространиться и туда, где не может, вроде Арктики, Антарктики, и космоса.

Давайте теперь немного вернемся вспять и изучим еще одну интересную особенность капитализма, которая пригодится нам при изучении социализма. А именно, циклический характер развития капитализма. Хорошо известно, что основной проблемой капитализма являются периодические экономические кризисы. Во времена Маркса они назывались кризисами перепроизводства. С тех пор страны, которые мы традиционно считаем каиталистическими, сильно изменились, и их кризисы стали уже совсем ни на что не похожи, и уж явно не объясняемы простой моделью, описанной Марксом (равно как и до него.) Однако мы сконцентрируемся на тех кризисах, которые были в те времена, поскольку тогда была чистая форма капиталистических кризисов, и на них мы можем научиться кое-чему о социализме тоже.

Оборот капитала при капитализме очень простой: на деньги производится товар, продается, получается опять капитал, на него опять производится товар, опять продается, ну, и так далее.

При этом, капиталист присваивает себе прибавочную стоимость на каждом цикле за счет того, что товар продается по цене выше, чем все суммарные затраты на его производство, транспортировку, и продажу.

Вот так все и крутится, деньги-товар-деньги-товар-деньги… И капиталист все богаче и богаче… Все просто, правда?

Просто да не просто. Давайте рассмотрим пример. Упростим ситуацию до одного капиталиста и одного рабочего. На рынке труда один рабочий — Джо, на рынке капитала один капиталист — Пит. У Джо нет ни копейки, то бишь, ни цента, у Пита есть 100 долларов. Предположим также что у Пита есть маленькая фабрика на одного рабочего со всем необходимым инвентарем. Пит нанял за 50 долларов Джо произвести сырье, а затем еще за 50, чтобы произвести из этого сырья какой-то товар. Ну, например, вырастить пшеницу и сделать из нее хлеб. Получилось хлеба на 120 долларов. У Пита денег больше нет, только хлеб на 120 долларов. У Джо — 100 долларов, которые он получил от Пита. Джо при всем желании может купить хлеба только на 100 долларов, больше у него нет. И что же делать с оставшимся хлебом на двадцатку? Ну, положим на 10 долларов Пит съест сам, а остальное?

Дальше хуже. Утешенный тем, что по крайней мере получил обратно свои деньги, и еще получил какой-никакой прокорм, Пит снова повторяет всю эту нехитрую операцию. Джо опять покупает на 100 долларов, а Пит остается с черствым хлебом на 10 долларов плюс еще свежим хлебом на 10 долларов.

Понятно, что если это будет продолжаться, то лучше не станет. Если правительство отберет в ходе дела где-то чуток этих денег, то потом тут же все равно выплатит их Джо за какую-нибудь работу на них. Так что разницы не будет, и невостребованная горка товаров будет продолжать расти.

Вот это и называется капиталистическим кризисом перепроизводства.

В реальной жизни все, конечно, несколько сложнее. Из-за того, что на рынке много и рабочих, и капиталистов, капиталистические предприятия конкурируют друг с другом. Это означает, что если Пит поставил дело хорошо, то он не только получит свои 100 выплаченные Джо, но еще и 20, которые какой-то другой капиталист выплатил своему рабочему. В результате Пит сможет расшириться и в следующий раз получить 140, и т. д. Другой капиталист при этом, понятное дело, постепенно разорится, но Пит расширяя производство будет вынужден нанять и того рабочего, который работал на этого другого капиталиста, так что некоторое время все будет в порядке. Но все равно в чисто капиталистической модели рано или поздно Пит в компании с несколькими другими счастливчиками загребет все деньги и все упрется в ту самую патовую ситуация с Питом и Джо.

Что же происходит тогда? А тогда происходит вот что. Поскольку товара много, а денег мало, Пит вынужден снижать цену. Чтобы оставаться прибыльным, он вынужден пытаться снизить зарплату Джо. В реальном мире это выражается в том, что некоторое количество Джо теряют работу. В результате у Джо не оказывается денег, чтобы купить все у Пита даже по сниженным ценам. Опять образуется остаток, и Пит снова вынужден снижать цену, снижать зарплату Джо, и так в цикле. Одновременно Пит снижает количество продукции, поскольку производить товар на выброс явно смысла нет. Что еще более снижает доходы Джо.

В общем, в «чистом» капитализме выхода из этого цикла нет. Точнее говоря есть, но он никому не нравится. Пит пускает излишки хлеба под бульдозер, и все оказываются в исходном положении. А потом все начинается заново. Кстати, во времена Маркса часто именно так и происходило. Если вы почитаете «Манифест коммунистической партии», то обнаружите уничтожение товаров при кризисах перепроизводства одним из их аргументов[14]. Идея их примерно такова: «Посмотрите, производительные силы настолько переросли производственные отношения, что те просто не могут утилизовать продукцию!»

Заметим, что в «грязном», несколько усовершенствованном капитализме были способы замедлить проблемы. Наиболее популярные из них таковы:

* Каким-нибудь способом вернуть деньги Пита в оборот — банковский бизнес, ценные бумаги, налоги, экономика предметов роскоши, налог на наследство;

* Расширить экономическое пространство, включив «свежие» еще не истощенные источники неконцентрированного капитала — неоколониализм.

* Напечатать еще денег и выпустить их на рынок.

Возвращение денег Пита в оборот может происходить разными способами. Для начала, Питу приходится тратиться на жизнь, и эти деньги возвращаются в оборот. Питу приходится платить налоги, например, налог на недвижимость на своей роскошный дом. Государство получает эти деньги и тратит его на зарплату своих работников или там что-нибудь полезное, типа содержания тюрьмы или школы. Пит может проиграть какие-то деньги в карты или, что более вероятно, на бирже. На бирже особенно, поскольку как раз в кризис акции имеют привычку падать в цене. А если кто-то деньги потерял, то кто-то нашел, и этот кто-то вполне возможно их тут же потратил.

Наконец, банк в котором лежат деньги Пита, мог дать их в кредит на создание какого-то нового бизнеса или там фермеру на обустройство. Вот деньги и опять в экономике. Потом Пит эти деньги опять, конечно, соберет и снова положит в банк, они хотя бы поработают в экономике еще раз. Правда теперь банк будет должен Питу в два раза больше, и это не очень хорошо.

Понятно почему? Давайте, по буквам. У Пита 1 доллар в банке. Пит считает, что у него есть 1 доллар, поскольку может в любой момент потребовать его назад, но на самом деле он в руках у банкира. Так что на самом деле у Пита на руках обещание банкира выплатить ему 1 доллар по первому требованию. Затем банкир дал этот доллар в кредит Джо. Теперь и у банка нет этого доллара, зато есть обязательство Джо вернуть через, например, два года $1.20. Доллар теперь у Джо, который его проел, а стало быть доллар вернулся к Питу, и Пит тут же положил его снова в банк на свой счет. Теперь у Пита обязательство банка вернуть ему два доллара по первому требованию (поскольку в банк он клал наличные), у банка один доллар и обязательство Джо на $1.20, а у Джо, как обычно, ничего, кроме долга в $1.20. Теперь Джо выворачивает карманы и объявляет себя банкротом. Вот тут-то и начинается самое неприятное. Пит приходит в банк и требует два доллара, а в банке только один, плюс обязательсва Джо, которые больше ничего не стоят. Что при этом происходит? Верно, банк разоряется. Кстати, даже необязательно, чтобы Джо объявил себя банкротом. Если он обязан отдать в два года, а Пит придет в банк до этого срока, то в общем и целом произойдет то же самое. Ситуация легче только в том смысле, что долг Джо можно хоть за меньшую цену, но продать какому-нибудь другому банку. Однако, если все Питы страны пойдут в свои банки требовать деньги, то все банки окажутся в плохом положении и продать долг Джо будет некому, разве что тому же Питу, и банк все равно разорится. Собственно именно это и произошло в начале 30-х годов[15] в Америке.

В общем схема достаточно забавная. Скажем, если деньги совершат десять оборотов, то Пит разбогатеет на бумаге в десять раз. Правда, как мы уже разобрали, наличными в банке при этом окажется только начальная сумма, которая просто обернулась десять раз, и если Пит решит перевести все свои деньги в другой банк, то банк разорится. А если банк разорится, то Пит все эти деньги потеряет. С оптимистичной стороны можно заметить, что зато они все это время работали и позволяли оттянуть неизбежное, да и фиктивные деньги исчезли, так что экономика «оздоровилась».

Расширение экономического пространства также позволяет продлить этот неприятный цикл. Если помните, то в модели с тысячами Питов проблемы нарастали значительно медленнее. Так что если подключить Питов и Джо из других стран, то станет немного легче, особенно если именно ваши Питы будут обирать зарубежных, а не наоборот.

Существенно, что все эти способы были доведены до резонной степени используемости уже после Маркса, а мы говорим о классическом капитализме конца девятнадцатого века. А в двадцатом веке классического капитализма уже ни в одной развитой стране не было.

Итак, излишки продукции уничтожены, все вернулось на круги своя, так в чем же наше и Пита кошачье удовольствие? А удовольствие в том, что поскольку игроков на рынке много, то это заняло изрядное время, и пока проблемы накапливались, Пит жил в свое удовольствие, получая дополнительные деньги, которые утекали от менее успешных предпринимателей. А когда настанут тяжелые времена, он имеет надежду их комфортно пережить, пока деньги кого-то другого безвозвратно уйдут в экономику.

А что ему для этого нужно делать? Выиграть капиталистическое соревнование у остальных игроков на рынке. Поэтому он вынужден применять все, что дает ему преимущество в сравнении с остальными — технические усовершенствования, новые продукты и услуги, усовершенствование менеджмента… Так что цикл за циклом в капиталистическом обществе повторялись одно и то же в смысле производства-сбыта, но на разных уровнях технологического развития. Сама коренная причина этих циклов заставляет капиталистическое производство развиваться все быстрее и быстрее.

Итак, кратко формула цикла классического капитализма такова:

Спрос à рост производства и продаж à концентрация капитала à сокращение рынка à падение продаж à сокращение производства начиная с неэффективных производств à сокращение предложения à превышение спроса над предложением à рост производства.

Поскольку богатство при капитализме — это деньги, то и цикл выражается в терминах денег — спрос, производство, сбыт.

В терминах управления производительными силами этот же цикл выглядит так:

Хорошие условия приводят к расширению элиты à разьевшаяся элита теряет контроль над производством (перепроизводство) à производительные силы страдают (сокращение производства) и элита избавляется от неэффективных членов à сжавшаяся, но более эффективная элита начинает цикл сначала.

Обычно, никто так цикл классического капитализма не описывает, но нам этот угол зрения будет чрезвычайно важен позднее.

В самом деле, если весь развитой мир, и на востоке, и на западе, был на самом деле социалистическим, то почему же СССР с собратьями по СЭВ и Варшавскому договору настолько стоял особняком? На самом деле в этом вопросе спрятано несколько разных вопросов.

На случай если вы забыли, Западом традиционно назывались США, Англия, и Западная Европа. Итак, была экспансия Запада на весь мир. Была большая страна, которая этой экспансии здорово мешала. Нет, не угадали, сначала это была Германия, которая тоже хотела своей экспансии на весь мир. А вот когда Германии коллективными усилиями (в основном вы и сами знаете, чьими коллективными усилиями) дали по мозгам, оказалось что есть еще одна страна, которая мешает экспансии Запада. Вот теперь вы угадали правильно, это был СССР. К тому же Западу, точнее правителям Запада, нужно было пугало для народа, чтобы легче им манипулировать. По странному совпадению, правителям СССР тоже нужно было внешнее пугало, чтобы своим народом манипулировать. Отгадайте к чему должно было привести столь трогательное единство?

А для врага всегда нужно иметь бирку, ярлык, название. Например, социализм. Или капитализм. А еще лучше империализм, эта штука вообще подходит для использования в обе стороны. Вот так и получилось, что СССР, а с ним и все члены социалистического лагеря включая Эфиопию и Афганистан, оказались социалистическими, а весь «свободный мир», включая, например, Иран, Саудовскую Аравию и бассейн Амазонки в Бразилии, капиталистическими. Что, конечно, к строю никакого отношения не имело. Понятно, что Саудовская Аравия, Иран и Афганистан были феодальными, жители бассейна Амазонки и сейчас живут первобытно-общинным строем, а что имеет место в Эфиопии вообще трудно сказать.

Так что давайте не путать точные социоэкономические термины с ярлыками, использовавшиеся противостоящими сторонами в холодной войне.

Есть не один десяток теорий дающих совершенно разные и противоречащие друг другу ответы на данный вопрос. Например, есть обширное семейство гипотез насчет российских национальных особенностей, которые соревнуются в перечислении русских национальных недостатков, в основном фиктивных, и никак не могут договориться, какой из них выбрать. Есть те, что объясняют это объективными причинами исторического развития России. И правда, как тут не стать тоталитаристам, если на тебя постоянно лезут какие-то идиоты со всех сторон, и каждому поколению приходится от них отбиваться. Впрочем, вру, лезут только с трех сторон, с Северного Полюса вроде на Россию еще пока не нападали.

Словом, теорий множество, и вы вольны выбрать себе ответ по вкусу, потому что для предмета, обсуждаемого в данной книге это не имеет совершенно никакого значения.

Кстати, есть также и теории оспаривающие главное предположение этого вопроса. То есть ставящие под сомнение, что СССР был тоталитарным, а Запад — демократическим. А затем задающие зеркальный вопрос. На который вы также можете выбрать ответ по вкусу.

См. выше. Данный вопрос это просто синоним предыдущего, просто другие ярлыки использованы. Опять же, где было хорошо, а где плохо, так же не является однозначным, и к предмету данной книги не относящимся. А почему отдельные вещи были лучше там или там, теорий имеется немало, но и это к предмету данной книги не относится.

А вы сами-то как думаете? Это только Маркс считал, что пролетарии не имеют родины и им нечего терять кроме своих цепей. Цепи тоже денег стоят — шучу, шучу. Но уж менеджерам-номенклатуре очень даже было чего терять и делить, и это вполне серьезно.

Вы, должно быть уже заметили, что новый класс — людены — соответствует пролетариям, крестьянам и рабам, а вовсе не менеджерам, капиталистам, феодалам и рабовладельцам. Это явно те, кто будет производить новый прибавочный продукт, а не те, кто его будет присваивать. Так будет ли такой класс (который мы уже обозвали патрархами), и если будет, то кто?

Сначала, давайте разберемся, будет ли такой класс. Тут мы от твердых фактов переходим к рассуждениям, которые могут быть верны, а могут быть и нет. Давайте рассмотрим имеющиеся варианты: либо и на люденов найдутся эксплуататоры, либо нет. Понятное дело, что бинарная логика действует не всегда, но в данном случае все просто — либо кто-то будет присваивать себе по крайней мере часть прибавочного продукта, либо нет.

Можно сделать так же как сделал Маркс, а именно, узрев новый класс — люденов — гордо заявить, что уже его-то такого хорошего никто эксплуатировать не будет и не сможет. Маркс это, правда, говорил про пролетариат, и как мы обнаружили, нашлись те, кто смог эксплуатировать пролетариат. Тем не менее вы вправе сейчас решить, что уж для люденов коммунизм точно наступит. Да и правда, класс-то уж больно хорош. Все умные, образованные, профессиональные, каждый в своей области знает и может то, что людям предыдущих формаций и не снилось… Ну просто как кроманьонцы по сравнению с питекантропами. Можно сказать, истинные цари природы.

Однако, все не так просто. Есть старая шутка, что Бог дал власть над всем миром мужчине, а не женщине. И не потому, что относился к ней хуже, а просто потому что она ей была не нужна. Поскольку женщине Бог дал власть над мужчиной.

Одним словом возможности люденов еще не являются залогом их неподверженности эксплуатации. Да, люденов не удается эксплуатировать так же как пролетариат. Слишком умные, слишком образованные, и, увы, и то, и другое необходимо чтобы их использовать. Да собственно, и уже упоминавшийся Питер Дрюкер, и проповедник новой экономики и менеджмента Том Питерс, и знаменитый практик менеджмента Джек Велч (бывший СЕО Дженерал Электрик), все в один голос утверждают, что новые класс использовать старым способом нельзя. И, между прочим, тут же дают новые способы. Значит можно?

Словом, лично мне идея коммунизма построенного люденам видится нисколько не более убедительной, чем марксистская идея коммунизма, построенного пролетариатом. А потому далее в этой книге я буду исходить из того, что новый эксплуатирующий класс — патрархи — тоже не за горами, и вопрос не в том, будет он или нет, а в том каким именно он будет.

Давайте сравним, как развивался процесс эксплуатации в ходе смен общественных формаций. А именно, ответим на следующие вопросы:

* В чем был по сути метод эксплуатации?

* От кого требовалась активность в процессе подчинения эксплуатирующего эксплуатируемому?

* Что получал эксплуатируемый по существу и по форме?

* Обязанности эксплуатирующего.

* Какова была степень свободы эксплуатируемого и что мог потребовать от него эксплуатирующий?

* Насколько эксплуатирующий нуждался в кооперативном поведении со стороны эксплуатирующего?

Начнем с рабовладения. При рабовладении:

* Метод эксплуатации заключался в прямом насилии.

* Хозяин был активной стороной, часто воином-завоевателем. Будущий раб активно этому сопротивлялся, если мог с оружием в руках.

* Раб получал пищу и, возможно, место для жилья при хозяине, плюс подачки в качестве награды при хорошем поведении на усмотрение хозяина, которые могли варьироваться от куска еды из хозяйской тарелки до женщины и свободы.

* Рабовладелец не делал ничего, в ряде обществ он даже не имел права опускаться до физической работы в рамках этических норм. В идеале обычно считалось, что рабовладелец должен выполнять обязанности гражданина (древний Рим, Греция), подданного (древний Египет), и может управлять своим хозяйством, хотя это предпочтительнее делегировать привилегированному рабу или вольноотпущеннику.

* Раб не имел никакой свободы. Владелец мог потребовать от него всего, что он пожелал бы, и нередко имел право убить раба, если бы захотел.

* Владелец нуждался только в прямом подчинении раба. За редкими исключениями раб был просто говорящей машиной или рабочим скотом, который за неподчинение били. Раб не контролировал ничего ценного для хозяина. Поэтому он не имел средств отомстить хозяину иначе как в такой же прямой форме — восстав и попытавшись его убить. Другой стороной этого являлось то, что любой рабовладелец мог иметь лишь столько рабов, сколько он мог контролировать прямым насилием либо лично, либо через систему надсмотрщиков. В результате этого даже классические рабовладельческие государства не держались полностью на классическом рабском труде (свободные крестьяне древнего Египта, свободные колоны и во многом подобные крестьянам сельскохозяйственные рабы древнего Рима, и не говоря уже о рабстве в Северной Америке, существовавшем только благодаря капиталистической промышленности северных штатов и Великобритании, покупавших произведенный на Юге хлопок.)

Теперь рассмотрим феодализм:

* Метод эксплуатации заключался в угрозе насилия. Крестьянин приносил оброк потому что знал, что иначе феодал явится к нему и тогда будет значительно хуже. Использование угрозы насилия вместо реального насилия снижало количество насилия, которое эксплуатирующий должен быть реально осуществлять, а стало быть, позволяла ему контролировать значительно большее количество эксплуатируемых, разбросанных по куда большей территории.

* Феодал был активен в защите своей территории от других феодалов и наказании непослушных крестьян. Со стороны крестьян прямого сопротивления эксплуатации, за исключением периодических бунтов, в общем-то не было.

* Крестьянин получал относительную стабильность и защиту от других феодалов и простых разбойников.

* Феодал обязан быть воином и, обычно, военачальником, поддерживая и содержа свою собственную дружину. Как воин и военачальник он обязан поддерживать порядок на своей территории и выступать вместе со своим сюзереном, когда тот потребует.

* Крестьянин и крестьянская община контролировали практически все стороны жизни крестьянина. В крестьянский быт, за исключением экзотики типа права первой ночи, феодал в основном не вмешивался. Даже в России с ее высокой степенью закрепощения крестьян, крепостной был похож на раба только в пределах барской усадьбы.

* Для феодала некооперативность крестьян (отказ в подчинении) означала необходимость перехода от угрозы насилия непосредственно к насилию. Как уже упомянуто выше, при помощи угрозы насилия феодал контролировал значительно большее количество крестьян и территории, чем он мог бы удержать прямым насилием. Иначе говоря, феодал либо имел простую форму кооперативности со стороны хотя бы большинства крестьян в форме отсутствия бунтов и своевременной выплаты оброка, либо не мог контролировать свою территорию. Конечно, феодальные государства имели дополнительные орудия подавления как раз для таких случаев — войска феодала следующего уровня, вплоть до монарха, но и все эти орудия по-прежнему опирались на механизм угрозы насилия и выборочного применения силы. Король имел достаточно сил чтобы подавить одну-две провинции, но когда восставала вся страна, ни у одного феодального монарха никогда не было ни одно шанса.

Теперь давайте перейдем к капитализму:

* Метод эксплуатации был добровольным подчинением за плату.

* В большинстве случаев капиталист мог просто дать знать, что ему нужны рабочие, которые приходили к нему сами в поисках работы и даже конкурировали друг с другом. Активной стороной стал эксплуатируемый.

* Рабочий по сути получал возможность поддерживать себя и свою семью. Возможность эта выражалась в деньгах выплачиваемых рабочему за его труд и подчинение на работе. При этом полученными деньгами и свободным от работы временем он в распоряжался полностью по своему усмотрению.

* Капиталист обязан эффективно управлять своим производством и сбытом товара. Никаких законов и этических норм, требующих этого, не сформировалось просто в силу того, что законы рынка весьма эффективно добивались этого и так. Неумелый капиталист просто разорялся и исчезал с рынка.

* Владелец бизнеса требовал от наемного работника выполнения работы — как участника процесса производства. Хотя владелец имел возможность злоупотреблять своим положением (и часто это делал), он не имел на это формального права. Прямое применение насилия по отношению к рабочим со стороны владельца бизнеса было в значительной мере ограничено — это была прерогатива государства.

* Владелец бизнеса нуждался в позитивном кооперативном поведении со стороны рабочих. Владелец был заинтересован в сохранности достаточно дорогих орудий труда, которые легко можно было повредить сознательно или даже простой небрежностью. Методы саботажа, изобретенные рабочими движениями начала двадцатого века, показали насколько чувствительно может быть капиталистическое производство к некооперативности работников. Даже простое соблюдение всех правил могло полностью парализовать производство (итальянская забастовка.)

Социализм перешел на следующую ступеньку:

* Метод эксплуатации заключается в добровольном участии в процессе производства за плату. Мантра «Все должны трудиться» в той или иной форме начинает доминировать и на Востоке, и на Западе. Труд в какой-нибудь форме становится этической нормой общества, каждый должен делать что-то полезное для общества — стоять у станка, управлять, изобретать, воспитывать детей, сторожить, подметать улицу… На Западе появился новый диагноз в психиатрии — «трудоголизм», по аналогии с алкоголизмом. В СССР тех, кто не следовал мантре созидательного труда, отправляли в Сибирь убирать снег по статье за тунеядство. В Америке, с ее полным уничтожением натурального хозяйства, доходить до таких крайностей не пришлось — богатый человек, чтобы существовать, был вынужден заниматься размещением своего капитала, т. е. операциями на финансовом рынке, которая быстро превращалась в полноценную работу. Отдельные исключения как сынки сверхбогатых родителей на Западе или высоких чиновников советской партократии вызывали народное осуждение и только подтверждали общее правило. Отдельные несоциалистические анклавы типа негритянских кварталов Америки или исправительных колоний в советской Сибири служили напоминанием основной массе народа почему нужно работать.

* Работник был вынужден активно искать место работы. Даже в СССР, где безработицы реально не было, работник должен был сам приходить на предприятие наниматься, а не наоборот. В условиях советского спроса на рабочую силу, превышающую предложение, тунеядство фактически становилось нежеланием проявить активность и наняться на работу. Так что в условиях СССР можно сказать, что неактивность в поиске работы была уголовно наказуема. В Америке не дошли до такой крайности, но прелести жизни безработного эффективно приводили к тому же самому результату. Работодатель в свою очередь наоборот был зачастую осторожен в найме нового работника, изучал его предыдущую историю и опыт, мог потребовать характеристику или рекомендацию с предыдущего места работы. Когда работник нанят, ожидается что он с энтузиазмом хочет делать именно то, что от него требуется. См. также следующий пункт.

* Наемный работник получает при социализме в первую очередь, конечно, деньги, дающие ему возможность содержать себя и свою семью. Однако и на Востоке, и на Западе сформировались этические нормы осуждающие «погоню за длинным рублем» и на интервью в западной фирме только очень глупый кандидат говорит, что он пришел зарабатывать деньги. Социалистический наемный работник, по крайней мере в соответствии с господствующими этическими нормами, требует от работы удовлетворения и чувства своей собственной значимости. Те, которые этого сами не требуют, не получают работы или не удерживаются на ней, пока не научатся эту потребность и факт ее удовлетворения работой (зачастую весьма сомнительный) качественно симулировать.

* В обязанности социалистического управленца-менеджера входит эффективное управление производством, которое включает в себя (по Дрюкеру) постановку задач (миссию), эффективное управление ресурсами (деньгами, сырьем, помещениями, и главное — трудом работников) и управление социальными последствиями производства (работники должны быть довольны, а общественность вокруг хотя бы терпима по отношению к бизнесу и не приходить бить окна по ночам.) Управленец, который не справляется с этими задачами, вызывает всеобщее презрение и негодование. Когда же начальник с этими задачами справляется, ему подчиняются с энтузиазмом.

* Степень свободы социалистического наемного работника весьма высока. В рамках принятых в обществе этических и юридических норм и своих финансовых возможностей он полностью свободен в том, как проводить свое свободное время. На работе он строго подчиняется менеджменту и выполняет предписанную работу, хотя часто имеет некоторую свободу в локально-тактическом плане — сделать сначала эту деталь или эту, поджидать пассажиров у Павелецкого вокзала или у Казанского, положить на центральное место на витрине швейцарский сыр или советский.

* Менеджмент безусловно нуждается в кооперативном поведении со стороны социалистического наемного работника. Не только сознательный саботаж или небрежность, но даже просто работа «с ленцой» резко вредят производству. Работа «тяп-ляп» становится законной причиной для увольнения на Западе, и уголовной ответственности на Востоке.

Теперь, когда все это выстроено в ряд, можно заметить определенные закономерности в развитии производственного процесса, равно как и процесса эксплуатации.

Например, каким будет работник будущего? Выглядит так, что он будет «кошкой, которая гуляет сама по себе» упертым на том, чтобы делать именно то, что он сам считает нужным делать, а не то, что ему приказывают. Вряд ли ему вообще всерьез можно будет что-то приказывать, если он сам не сочтет, что так нужно. Вообще, работник будущего очевидно будет иметь значительную свободу не только дома, но и на работе. В большой степени не ему будут говорить, что делать, а он сам будет решать, что и как делать.

Его стремление что-нибудь делать будет необоримо и, с точки зрения современной медицины, скорее всего на грани психической нормы, если не за ней. Скажем, если меня кто спросит, зачем я пишу эту книгу отработав по 10–12 часов каждый рабочий день на основной работе — я не буду знать, что ответить. Денег мне она не принесет, неприятности может, пустые затраты времени — наверняка. В свое оправдание могу лишь сказать, что я сопротивлялся желанию изложить эти идеи уже почти двадцать лет (с 1985-го), так что нельзя сказать, что я не боролся.

Можно ожидать, что людены будут начинать работать позже социалистического работника. Если те вливались в рабочие массы в возрасте 18–20 лет, то в новом обществе даже чтобы быть эксплуатируемым придется получить высшее образование — институт или университет, хотя возможно хватит и неполного высшего, т. н. степени бакалавра (всего лишь 3 года в университете, вместо 5–6 для полноценного обучения.)

Заметим, что люден делает то, что считает нужным, а вовсе не то, что хочет. Это не хиппи, он не безответственный, он наоборот, гиперответственный. Он считает, что знает как лучше, и не желает без очень убедительных аргументов делать иначе. Для традиционного социалистического менеджера что в России, что в Америке, люден — это проблема и боль в заднице. А два людена — трагедия. В самом деле, представьте себе что вы отвечаете за дизайн нового самолета, и у вас работает два талантливейших инженера, и оба вам позарез нужны, чтобы выполнить работу в срок. Но! Инженер А считает, что высотомер должен быть справа, поскольку ваша фирма всегда ставила высотомер справа, такая уж у нее традиция, в то время как инженер Б считает, что высотомер должен быть слева, там где его помещают все остальные фирмы, так что так и надо делать, чтобы пилотам не надо было переучиваться[26]. Каждый убежден, что его решение — единственное правильное, и что принятие другого решения приведет к трагическим результатам для бизнеса и чуть ли ни разорению фирмы. И оба готовы спорить на эту тему, что говорится, «до последнего солдата своего противника». Ну и что тут делать?

Нормальному социалистическому работнику в таком случае командуют «Кругом! Молчать!» и он быстренько ставит высотомер сверху. Людены слушают «Кругом! Молчать!» и продолжают спорить.

Это я излагаю с двойной целью. Во-первых, чтобы вы перестали завидовать люденам и не воображали их этакими ангелами на земле. Увы-увы! Между прочим, хотя я и не проектирую самолеты, но имею счастье наблюдать подобные сцены достаточно часто. И в качестве кандидата в младшие патрархи вынужден изобретать способы добиться того, чтобы альтиметр был хоть где-то на приборной панели, поскольку без него управлять самолетом очень сложно.

Во-вторых, я это описываю для того, чтобы вы поняли, почему старый менеджмент с люденами не работает. Как всего лишь люденский кандидат в младшие патрархи, я-то, конечно, знаю для чего нужен альтиметр и где он должен быть (ну, разумеется, снизу!), и молчу только потому что вступать в спор означало бы лишь усугубление ситуации. А будь я менеджером — я бы, возможно, понятия не имел, что такое альтиметр, и где он должен находиться, и действительно ли это так важно. Ну не может старый менеджмент справиться с люденами! Шибко умные, зануды!

Опять же, на данный вопрос пока что возможны лишь спекуляции. Как это будет реально, никто не знает. Но есть некоторые предположения.

Для тех, кто пока что еще не согласился со мной, что общественный строй в Америке является социализмом, может показаться странным то, что именно теоретики американского менеджмента не только заметили новый класс (пусть даже и как «прослойку»), но и уже выработали некоторые идеи управления им. См. в библиографии с [13] по [35].

Каковы же их выводы? Прежде всего, говорят они, новый тип работников сам знает, что надо делать. Менеджер не может им указывать, нужна в конкретном месте схемы емкость на 10 микрофарад, или на 30, и нужна ли она там вообще. Это работник знает сам, куда лучше чем менеджер, и более того, именно для того его и нанимали. То есть, по старым пролетарским меркам самое милое дело было бы прикрикнуть, да приказать поставить вместо нее сопротивление на 20 ом, но вот ведь беда — работать результат, увы, не будет.

В принципе, менеджер может сказать «Сделаешь схему, которая работает, получишь премию, не сделаешь — будет бо-бо». Опять же в принципе, это с люденами работает. Но недолго. Для начала, премий на всех не напасешься. А если делать бо-бо слишком часто, то даже при нынешнем (начало двадцать первого века) рынке труда в Америке можно оказаться без работников. То есть, социалистические работники найдутся всегда, вот только они и без приказа будут ставить сопротивление в 20 ом, а вам нужно, чтобы схема работала.

Вторая проблема с таким подходом состоит в том, что люденам при такой постановке вопроса быстро становится скучно, а скучающий люден — это страшная разрушительная сила. Вы, наверное, заметили, насколько больше стало компьютерных вирусов после того как в результате проблем в экономике много программистов потеряло работу? И это только случаи прямого вредительства.

Третья проблема уже не в люденах, а в вас самом. Что значит «работала»? Понятно, что если вы нажимаете кнопку и все тихо, то это «не работает», а вот что такое «работает»? Скажем, телевизор который показывает идеальную картинку и сломается через двадцать лет несомненно работает. Но телевизор, которые показывает с легкими помехами и сломается через месяц тоже «работает». Причем «поглядев в глаза» схематике, вы не отличите один от другого, поскольку вы не специалист, вы — менеджер. Хорошо известно, что «за страх» люди работают значительно хуже, чем «за совесть». Но при социалистическом производстве еще вполне допустима некоторая смесь этих стимулов со смещением в сторону страха. Если рабочему и было наплевать на деталь — это не страшно, по крайней мере если она сделана в пределах требуемых допусков. А с люденами разница становится уже критической. От отношения к делу («attitude») зависит успех или провал проекта.

Заметим, что перечисленные выше три проблемы — это вовсе не полный список того, что случается, когда вы начинаете применять пролетарские методы к управлению люденами. Конечно, можно и с этим бороться старыми методами. Например, можно нанять другого людена, чтобы контролировать работу первого. Кстати, в разумных рамках это очень полезная идея. Беда в том, что второй люден быстро начнет скучать, так что, см. выше. А еще они могут найти развлечение в том, чтобы спорить, где поставить альтиметр, вместо того чтобы делать дело. И если им будет скучно, шансы на то, что именно так и произойдет, достаточно велики. Другие способы — психологическое сканирование кандидатов, отбор «морально устойчивых и политически грамотных», и т. д. тоже имеют немалые недостатки. Скажем, в случае с психологическим сканированием вы почему-то отсеиваете именно люденов, и оставляете тех, кто с очень позитивным отношением к делу будет ставить сопротивление на 20 ом туда, где нужна емкость на 10 микрофарад. Со всеми вытекающими.

Упомянутые американские гуру по менеджменту не расписывают эти проблемы столь детально — в конце концов, слишком уж негативно это звучит. Зато они предлагают свое решение проблемы.

Ну, нельзя, говорят они, принудить новых работников к творчеству. И нечего стараться. Нужно просто не принуждать, а вдохновлять. Новый менеджер должен быть не командир, а лидер. Он должен не приказывать, а воодушевлять и вести за собой. Задача нового менеджера, говорят они, вовсе не контролировать каждый шаг, а указать на светлую цель, показать чем она хороша для исполнителей, будь то коммунизм или золотые горы, вдохновить на ее достижение, а уж с достижением цели людены и сами справятся. В соответствии с этим и рекомендации оказываются уже совсем другими:

Искать нужно людей, которые сами жаждут делать то, что тебе нужно. Мир велик, найти можно, а эффект будет громадный. Скажем, если ваша фирма производит суперсовременные унитазы, все равно найдется какой-нибудь страдалец, который оценит эту задачу как величайшее благо для человечества, и сочтет ее достойной того, чтобы потратить годы своей жизни.

Кстати, по этой же причине никак нельзя нанимать людей, которые приходят только ради того чтобы заработать деньги. Такая рекомендация в руках обычных социалистических менеджеров приводит к прямо таки трагикомичным ситуациям, поскольку людены болезненно честны, и обычно не скрывают, что идут на работу не только для того чтобы осчастливить человечество, владельцев и менеджеров компании, но и для того чтобы заработать на жизнь.

Группа должна строиться не по принципу «стада», которое пассивно идет куда его гонят, а по принципу «стаи», которая следует за вожаком, и способна сама справиться с возникающими на дороге проблемами. Лозунг «lead the pack» упоминается чуть ли не в каждой книге по корпоративному менеджменту в Америке.

Надо выдвигать вперед лучших людей и избавляться от худших, постоянно следя за «здоровьем» своей «стаи». Заодно, безжалостное исключение слабейших вызывает в люденах тот сорт страха, который действует на них эффективно.

Выдвигая альфа-людей (по аналогии с крысиными стаями с их «альфами», «бетами», «гаммами», и «омегами») нужно давать им ясные и четкие задачи, а дальше требовать, чтобы остальное они делали сами. Тогда лидер имеет возможность сконцентрироваться на вопросе, действительно важном для него — как остаться лидером.

В общем, стандартный набор рекомендаций для вожаков крысиных стай, главарей бандитских шаек и религиозных вождей.

На самом деле, есть и третий, более привлекательно выглядящий путь. Если людены — это «играющие», то лидер люденов может быть в роли похожей на пионервожатого, организатора игры, ведущего телешоу. Этот способ во многом схож с предыдущим, но без негативного оттенка. Кстати, именно он приносит наилучшие результаты. Проблема в том, что менеджеров способных его осуществлять слишком мало для современной экономики. Поэтому фирмам часто приходится довольствоваться менеджерами второго, а то и первого типа.

Опять же многое зависит от уровня на котором находится тот или иной менеджер. Президент компании, управляющий другими высокопоставленными менеджерами, нередко не только вправе, но и вынужден действовать именно как альфа крысиной стаи, в то время на менеджер низкого уровня работающий напрямую с люденами вынужден действовать значительно мягче, если он не дурак и действительно хочет видеть результаты.

В общем, пока что видно три возможных пути управления люденами:

* Эволюционное развитие социалистических методов управления;

* Лидерство волчьей или крысиной стаи;

* «Пионервожатый», «заводила», ведущий игры.

Трудно сказать, какой из этих трех подходов победит, и скорее всего в конце концов мы будем иметь некоторый гибрид всех трех методов (а возможно и каких-то других), который будет смещаться то в одну, то в другую сторону в зависимости от конкретной ситуации и общей обстановки. В конце концов даже при социализме есть очень много разных стилей менеджмента — «демократический», «авторитарный», «совещательный», и др.

Итак, можно предположить, что патрарх будет:

* Уметь мыслить стратегически, видеть большую картину, и видеть как действия тех или иных людей ложатся в эту картину.

* Не хуже Карнеги уметь влиять на людей не имея над ними никакой формальной власти. И тем более вдохновлять людей, над которыми у него есть формальная власть.

* Разбираться в людях, и уметь отличать талантливых людей от всех остальных. Видеть сильные и слабые стороны людей, уметь использовать сильные стороны не задевая или компенсируя слабые.

* В прошлом люденом или очень талантливым социалистическим менеджером. В конце концов, социалистический менеджмент даже на Западе вырос в основном именно из класса наемных работников, а вовсе не капиталистов.

* Лидером, а не надсмотрщиком; направлять, а не приказывать; доверять, а не следить за каждым шагом; и давать значительную свободу в выполнении заданий.

Конечно, это опять же, то что видно сейчас. Когда (и если!) мы перейдем к новому строю, мы увидим, как это все будет в реальности.

Давайте вспомними циклические кризисы капитализма, которые описаны выше в этой книге. Если еще помните, эти циклы были перефразированы для того чтобы отражать эти кризисы как не столько кризисы перепроизводства, сколько кризисы управления. Приведу эту формулу еще раз:

Итак, что такое правящая элита социалистического общества? Номенклатура, чиновничество, менеджмент. Может номенклатура разжиреть? Да запросто, мы и сами это видели и не раз, правда? Как еще охарактеризовать жизнь номенклатуры при Брежневе? Или то, что происходит на наших глазах с американским высшим корпоративным менеджментом?

А что происходит, когда менеджмент жиреет? Происходит то, что происходит в этом случае с любой элитой во все времена — она начинает думать, что блага ей достаются по праву, а обязанностей у нее просто нет. Элите становится наплевать на объект управления. Это как если бы крестьянин решил, что он имеет право на молоко вне зависимости от того, заготовил он сена для коровы на зиму или нет. Просто потому что он — крестьянин, а она — корова. А что же происходит дальше? Верно, зима. И оказывается, что без сена корова молоко давать не хочет.

В случае с номенклатурой-менеджментом производство разваливается. До определенных пределов это можно игнорировать. Логика пролетарской элиты при этом простая — ну развалил, товарищ (мистер, мсье, мгамба, подставить под национальную специфику…) работу на таком-то заводе, ну, что поделать, не гнать же хорошего человека? Тем более, человек-то действительно хороший, управлять народом умеет, а что качество продукции паршивое, и издержки высокие, это, конечно, плохо, но не смертельно. Дадим ему другой завод, а на этот посадим того, что развалил такую-то фабрику, может так у них выйдет.

К сожалению, через некоторое время выясняется, что «а вы друзья как ни садитесь, все в музыканты не годитесь.» Но номенклатуре все равно ничего больше не сделать — ей просто некого поставить руководить этим несчастным заводом. А почему? Да потому, что как любая элита, номенклатура-менеджмент имеет очень высокие пороговые барьеры и кого попало к себе «в компанию» не пускает. Поэтому этот класс достаточно замкнут в себе, а те, кого он в себя принимает, он предварительно обрабатывает «под свою гребенку», а что происходит, когда эта самая «гребенка» как раз и определяет неспособность управлять этим самым заводом?

А почему же они вдруг оказываются неспособны? Такие уж дураки? Да вроде бы нет, если пролезли настолько высоко. В конце концов поговорку «если ты такой умный, почему ты не богатый» еще никто обоснованно опровергнуть не смог. Но ум их заточен специфически на задачи их класса и условия жизни внутри их класса.

Рассмотрим это на примере кризиса капитализма. Капиталист управляет заводом, зарплату платит честно, конечно маленькую, но вполне конкуретоспособную по сравнению с другими такими же заводами, а дела не ладятся — то забастовка, то саботаж, а то вообще, революция, и приходится в Париж бежать. В чем же проблема? Помните задачи менеджмента? Одна из них — социальная. Этого капиталист-владелец в упор не видит и не понимает, и все остальные капиталисты-менеджеры тоже, в результате — сплошные неприятности вплоть до революции.

Видите в чем проблема? Да, та же самая — разрыв производительных сил и производственных отношений. Причем революция в этом кризисе совершенно необязательный элемент, в Америке и Европе власть уплыла от капиталистов к менеджменту относительно мирным путем. Но вот разрешение кризиса так или иначе — необходимо.

Так что же происходит при социализме между зажиревшим менеджментом и производством? А происходит то, что начальник просто в упор не понимает проблем своего собственного производства. Помните в «Верных друзьях» начальника, который отказывался разрешить заменить привозной кирпич на местный только потому, что в Москве в проект поставили именно привозной, даже несмотря на риск сорвать строительство с огромными потерями? Вот он — пример зажиревшего менеджмента, который трясется за свое место и совершенно не беспокоится о самом объекте управления, поскольку не считает его источником своего благоденствия. Тот самый крестьянин, который считает, что молоко ему принадлежит по праву, не важно — накормлена корова или нет.

А почему при социализме происходит конфликт производительных сил и производственных отношений? Да потому что начинает нарождаться новый класс, которым нельзя управлять в рамках социалистического менеджмента. Та девушка из «Верных друзей» — это пример нарождающихся люденов. Она не просто следует командам, он дала себе труд задуматься и она — знает, что надо делать. Помните «knowledge worker» («работников знания») Дрюкера? И вот уже с ней среднему чиновнику справиться становится сложно. А если это не пролетарка с инициативой, а инженер с двадцатилетним опытом? Или просто юный талант и гений, да еще, Боже упаси, ни внешним видом, ни должностью не вызывающий уважения у пролетарского менеджера-бюрократа? Тогда этому менеджеру совсем трудно становится управлять.

Когда заводов, которыми элита управлять не может становится слишком много, сценарий развивается по одному из двух сценариев: оздоровления или катастрофы.

Вариант оздоровления обычно случается, если из элиты есть отсев (то есть кто-то их элиты может выгнать, как, например, неэффективного руководителя при Сталине.) В этом случае объекты сложного управления становятся «горячей картошкой», которую каждый новый менеджер, перебросив пару раз из руки в руку, старается сбыть кому-то другому. То есть появляются места для элиты, на которые сама элита садиться не отваживается. В результате, туда сажают козлов отпущения, которых набирают не из элиты. То есть эффективно происходит снижение пороговых фильтров для вхождения в элиту. Появляется шанс в нее попасть тем, кто не является родственником, другом, одноклассником, или просто изрядной сволочью. Появляется шанс попасть тем, кто способен управлять этим заводом. Причем те, кто не способны, так же быстро из элиты выбывают, поскольку их и берут как козлов отпущения, не более. Но для тех, кто способен, это оказывается шансом. И не только для них, для элиты тоже, поскольку в ней появляются люди, способные контролировать производительные силы. Одновременно из элиты выбывает и часть старых кадров, показавших свою полную несостоятельность и неадекватность современному уровню. Таким образом элита оздоровляется и приводится в соответствие с производительными силами, которыми она управляет.

Надо также обратить внимание, что даже при «оздоровлении» есть еще и другая сторона истории. Завод, который управлялся серией некомпетентных руководителей, оказывается в худшем состоянии как в смысле кадров и оборудования, так и в смысле положения на рынке, пусть даже и советского типа. Попросту говоря, партнеры уже могли приспособиться к плохому качеству. Так что баланс производственных отношений и производительных сил достигается не только тем, что элита оздоровляется чтобы догнать производительные силы, но и тем что производительные силы ослабляются, а то и сознательно или несознательно саботируются, чтобы подровняться под отстающую элиту.

Так или иначе, производительные силы и производственные отношения опять начинают соответствовать друг другу, и на некоторое время все снова становится хорошо.

Вариант катастрофы происходит обычно тогда, когда элита категорически «не выдает своих» и при этом уже настолько прочно контролирует политическую ситуацию, что даже развал производства не может заставить ее отдать власть. В этом случае загнивающая элита сидит пока производство не развалится очень основательно, а затем гибнет вместе с производством. Обратите внимание, что любая революция со сменой строя — это именно этот вариант. Что же происходит после катастрофы — зависит от очень большого количества факторов, которые мы пока рассматривать не будем.

Давайте рассмотрим несколько примеров из Советской истории. Начнем сначала. Вожди победившей революции создали социалистическое государство рабочих и крестьян, а заодно расставили своих людей на государственные и партийные должности. Должности эти, в общем и целом, хорошо оплачивались и сытно кормили, а даже если и нет, давали стабильность и положение в обществе. С 1917-го до 1930-го революционные матросы и солдаты обросли комиссарским жирком, и завели или вырастили уже имевшихся детей, а заодно начали находить общий язык с нарастающим классом нэпманов. Для справки, НЭП окончился в 1928-м году. Интересным сигналом была также отмена «партмаксимума», т. е. ограничения на доходы коммуниста. Кому это было нужно? Да той же разжиревшей бюрократии.

Вот только можно ли было ожидать от них компетентного управления при этом? Увы, нет, что мы и наблюдаем в тот период времени. Чего стоила коллективизация, вероятно представляют все. Достаточно вспомнить голод 32–33 года, не говоря уже о «раскулаченных». Хватало и других проблем. Одним словом, бюрократии потребовались козлы отпущения, и они были найдены. В 1930 году прошел процесс над инженерами. Однако, лучше, понятное дело, не стало. Так что началась склока уже внутри элиты — «московские процессы», «бюро меньшевиков» (1930), роспуск обществ «Старых Большевиков», «Политкаторжан» и «Ссыльнопоселенцев» (1935), «съезд победителей» (1934) почти все члены которого были вскоре репрессированы, убийство Кирова (1934) и «ленинградское дело», ну и так далее. Состав чекистов в ходе ежовщины сменился несколько раз.

Что же это как не чистка элиты? Конечно, в очень специфическом направлении — повышении управляемости страной, но Советскому Союзу, тогда еще в основном государству пролетарскому, именно это и было нужно.

Итак, прореженная элита, если не за совесть, то хотя бы за страх, стала работать лучше, и поддерживаемая в этом состоянии сначала репрессиями, а потом и войной, худо-бедно функционировала до победы. Наступило мирное время, и начальники почувствовали себе начальниками. Отсутствие очевидного внешнего конкурента (Америка — далеко), и некоторое смягчение режима (а как еще поступить с народом, который только что вынес на своих плечах Вторую Мировую войну и победил?) привели к некоторому ослаблению хватки государства на горле каждого чиновника. К чему это приводит? Верно, к загниванию бюрократии и ухудшению управляемости страной.

Незадолго перед своей смертью Сталин пытался устроить еще одну глобальную чистку, но не довелось. Условное название чистки, оставшееся в истории, было «дело врачей», с намеком на евреев, но более серьезное рассмотрение фактов подсказывает, что и не во врачах, и не в евреях было дело, а в попытке удалить партийную власть над страной, включая ликвидацию двойной системы управления. Некоторые считают, что не дали, некоторые видят в этом божье провидение, но одно ясно — сил у бюрократии уже хватало и для того чтобы не дать. Ну, так что, пронесло? Отнюдь.

К власти приходит Хрущев. Очень неоднозначная личность, которую некоторые даже обвиняют в прямом активном участии в тех самых делах, в которых он обвинил Берию. Но справедливо это или нет, практически все знают о том, как он плясал гопака перед Сталиным и прочие анекдоты, которые в любом случае показывают его как весьма старательного холуя «хозяина». И вот этот человек приходит к власти и развенчивает «культ личности», да еще и осуждает репрессии и многие прочие действия властей, в которых, находясь так близко к самой вершине власти, он сам был «по уши». Почему бы это?

Да очень просто, под этим соусом прошла генеральная чистка органов государственной и партийной власти, равно как и собственно «органов». Главной целью это чистки было опять же повышение управляемости страной. СССР — страна государственного социализма, поэтому все кризисы управления выливались в наиболее чистой форме — контроля за страной, эффективности управления.

Однако, читатель может сказать, что Хрущев просто чистил аппарат от приверженцев прошлого правителя, никакой экономики, чистая политика. А в экономике все не так уж и плохо было — экономику после войны худо-бедно подняли. Так?

Так, да не совсем. Освоение целины начали между прочим уже при Хрущеве в 54-56-м году (см. [9].) И вообще период правления Хрущева полон каких-то странных судорожных попыток что-то достичь. Тут и «хрущевская оттепель» с весьма странным душком, и Шестой всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве в 1957-м, и неожиданное внимание партии к науке, вплоть до указания, какие научные теории являются правильными, а какие — нет («лысенковщина».) Власть активно заигрывала с интеллигенцией, причем с не очень очевидным результатом. Почему?

В ходе войны потребовалось значительное усилие не только для того, чтобы выйти на достаточные для войны уровни производства военной техники, но и на качественный. Нужны были «тридцатьчетверки», которые можно было бы противопоставить «тиграм» и «пантерам», нужны были «катюши», не имевшие аналогов в мире, нужно было много нового современного оружия. После войны началась ядерная гонка и гонка в космосе. Тоже занятие не для пролетария с молотом, и тем более серпом. Вот так и вышло, что к этому времени в СССР уже начал формироваться новый класс, и от его эффективности зависело прямое выживание страны. А запугивание с новым классом работает плохо. Не то чтобы совсем не работает, но как-то получается не так хорошо, как хотелось бы. Испуганный интеллигент думает о том, как спасти шкуру, а вовсе не о том, как лучше сделать. Собственно даже испуганный социалистический пролетарий совсем не так эффективен, как накачанный энтузиазмом пропагандистской машиной, а зачастую и просто опасен. Вот с этой-то проблемой и столкнулся советский менеджмент в послевоенную эпоху. С проблемой управляемости экономикой и производительными силами, которые стали не по плечу пролетарскому менеджменту.

Конечно, это лишь гипотеза. А как бы эту гипотезу доказать? Рассмотрим такой факт — если бы это была лишь политическая чистка на лояльность новому руководству, то пострадали бы в основном чиновники, а если это действительно кризис управления, то пострадать должны были обе стороны. Помните, при каждом кризисе страдают и элита (доминирующая в производственных отношениях), и сами производительные силы (уровень которых несколько снижается, чтобы соответствовать недоразвитым производственным отношениям.)

Так страдали ли при Хрущеве производительные силы? Причем важны какие-то формы атак именно на тех, кто делал производительные силы плохо управляемыми — на интеллигенцию. Начнем с Целины. Кого туда посылали? Причем не в качестве интеллигенции, а по сути крестьян? Ага. Помните еще песню:

И это только начало. А как вам разоблаченный при Брежневе «волюнтаризм в науке» и «лысенковщина»? Именно эти повороты Хрущевской политики отбросили СССР назад в кибернетике и генетике — двух очень и очень немаловажных отраслях науки. А зачем? Да еще в такой жуткой форме, когда ссылались на каторгу именно самые лучшие — те, кто не хотел склониться перед псевдонаучным бредом и пытались заниматься именно наукой, а не мелкопоместной политикой?

Да очень просто, затем, чтобы переразвившиеся производительные силы подрезать, сделать несколько более управляемыми для социалистического менеджмента, который ничего кроме насилия и тупой пропаганды в качестве орудия управления не признавал. Можно, конечно, сказать, что Хрущев просто был дурак, но и в этом случае мы имеем то же самое — элита, которая настолько не справляется в управлением, что подавляет производительные силы. И смена Хрущева у власти — это лишь закономерный этап развития этого кризиса, когда элита пришла к выводу, что правителя пора менять, а то нечем будет править. При Брежневе элита поднялась на новую ступеньку своего развития, когда она оказалась способна несколько лучше управлять новым комплементарным еще, но уже очень важным классом, видимую часть которого они называли интеллигенцией, а мы в этой книге — люденами.

Теперь мы подходим к очень деликатному моменту истории — кризису середины 80-х — 90-х годов, который мы все пережили и наблюдали своими собственными глазами. Внешне он разительно отличался от предыдущих. Если предыдущие кризисы усиливали центральную власть, то нынешний ее в рамках СССР просто ликвидировал, да и в рамках России оставил сильно пострадавшей в возможностях (примечание 2011-го года: этот текст писался до 2000-го.). Поскольку этот кризис, по очевидным соображениям, наиболее интересен всем, мы его рассмотрим позднее и подробнее — в отдельной главе. А пока обратим внимание на несколько очевидных фактов:

В 80-ые накопилось еще больше людей с высшим образованием и рабочих мест для них (за неимением лучшего критерия, нам придется руководствоваться именно высшим образованием как критерием наличия люденов в экономике.)

Управление этими людьми становилось все более очевидно неэффективным. НИИ и КБ наполнялись людьми скорее мешающими развитию науки и техники, нежели работающими на него. Людьми, игравших по правилам пролетарского менеджмента, а потому поощряемых, выдвигаемых, замечаемых, и процветающих в пределах отведенной им пищевой ниши, но совершенно бесполезных, а зачастую и вредных для дела.

Даже то, что производилось научно-техническим классом СССР, использовалось чрезвычайно неэффективно. Средняя диссертация потому нуждалась в бумажке о «внедрении», что большинство диссертаций не имело никакого реального отношения к улучшению чего-либо в производстве. И даже «внедрение» обычно было изрядной фикцией. То есть не только управление научно-техническим классом было безобразно неэффективно, но и использование результатов его труда.

Тем не менее, соревнование с «потенциальным противником» вынуждало иметь и развивать этот класс, поскольку иметь неэффективное вооружение СССР позволить себе не мог. Собственно, военные технологии во многом были одним из «заповедников гоблинов», где эффективность научно-технического класса была хоть на каком-то осмысленном уровне. Были и другие причины вынуждавшие развивать научно-технические и в целом образованные кадры. В частности, падение населения на деревне и постоянные проблемы с обеспечением населения продуктами питания вынуждали тратить значительные ресурсы в околосельскохозяйственные дисциплины — агрономию, биологию, технологии землепользования, развитие сельскохозяйственной техники, и т. д.

Наконец, после перестройки и сокрушительной победы демократии большинство представителей этого класса по сути переквалифицировались в категорию рабочих, а рабочие места для людей с образованием сократились в десятки и сотни раз.

Ну, и в качестве совсем уж тривиального замечания, у власти в основном осталась та самая старая элита, которая не справлялась с управлением в свое время. Конечно, изрядно потрепанная, принявшая в свои ряды некоторое количество пассионариев времен дикого капитализма, и перекрасившаяся из коммунистов в демократы, но по сути все та же, так никому и не отдавшая своей власти.

Так что все формальные признаки кризиса социализма были налицо — избыток люденов в экономике, неспособность элиты ими управлять, кризис, некоторое реформирование элиты (отсев с приемом новых членов) и сокращение числа люденов вернувшее управляемость экономики.

Не могу не удержаться от занятного наблюдения. 30-ые, 60-ые, 90-ые — как будто 30 лет составляет какое-то магическое число, которое определяет следующий цикл.

Думаю, ничего странного здесь нет, хотя и ничего особо ценного для науки тоже. Тридцать лет — это примерно период времени, когда поколение чиновников, напуганных предыдущим кризисом, сменяется их детьми, считающими, что они вправе. А когда чиновник начинает думать, что он вправе, корове сена уже не дождаться, хотя ее и будут продолжать доить. Вот тут-то и начинается следующий кризис.

Точнее был, но вовсе не тот, о котором все думали.

Проницательные читатели вероятно уже и так догадались на что я намекаю. Но для добросовестного исследования следует изучить и альтернативные гипотезы. Как просто для надежности, так и для того, чтобы конечный вывод был действительно очевиден.

Итак, изучаем альтернативные гипотезы и почему они не работают:

И первая такая гипотеза состоит в том, что СССР был в принципе неспособен существовать дальше, а потому и развалился. Мда-м… То есть дело не в конкуренции, не в каких-то иных внешних причинах (цены на нефть, колебания климата, и т. д.), а просто в каком-то принципиальном дефекте механики советского государства и общественного устройства.

Не могу не отвлечься от строгого стиля и не вспомнить забавную карикатуру, которую я видел в сатирическом журнале «Крокодил» где-то в 70-х. Называлась она «развитие вычислительной техники на Западе». На первой картинке буржуй, прячущийся от революционных матросов, загибает пальцы руки и бормочет: «Комиссары продержатся не больше нескольких недель.» На следующей картинке английского типа буржуин со счетами смотрит на газету с сообщениями о каком-то очередном успехе СССР и говорит про себя: «Совдепия падет через несколько месяцев.» На последней американский аналитик сидит за компьютером, за окном летит советский спутник, но упрямый вражина бормочет: «СССР доживает последние десятки лет…»

Конечно, это не научный аргумент, а лишь шутка, но в каждой шутке есть доля истины. И в данном случае она состоит в том, что аргумент об органической нежизнеспособности советского строя муссировался еще с первых дней советской власти. А стало быть, если он не сработал за семьдесят лет, то никакой срочности ломать СССР в 90-х он создать не мог физически, вполне можно было пожить с таким «органическим дефектом» и еще несколько десятков лет. В конце концов, те, кто помнят жизнь до перестройки, должны признать, что реальные проблемы начались именно с Горбачева, гласности и перестройки, а вовсе не до них.

Так что, если позволите, гипотезы «органического порока социализма» я рассматривать вообще не буду. Тем более, что той же Америке социализм ну нисколечко не помешал.

Другая популярная гипотеза состоит в том, что к падению СССР привели естественные и внешние причины. Пара прохладных лет приведших к низкому урожаю, снижение цен на нефть на мировом рыке, да тут еще Горби с его дурацким антиалкогольным указом, срезавшим доходы казны.

Ну, что тут сказать? Для начала, Советский Союз переживал и куда худшие времена. Взять хотя бы войну и послевоенное восстановление страны. Так что с этой теорией уже концы с концами не сходятся, дорогие товарищи. Ну, в крайнем случае так и надо было честно сказать, товарищи, экономика страны в тяжелом положении, нужно ее восстанавливать как после войны. Что, народ не понял бы? Еще как понял бы. Чего тут не понимать, и так все знали, что не все благополучно в датском королевстве.

Нефть подешевела? Ну да, поступления валюты несколько сократились. А для чего, спрашивается, она нужна, эта валюта, в замкнутой экономике? На импорт для высших чиновников все равно хватило бы, а остальные обошлись бы. Закупки зерна? Это, конечно, нужно было, вот только не надо выдавать это за что-то критическое. Не было голода в СССР, не было! Меня не обмануть, я там жил. Причем я видел и жизнь в большом городе, и в сельской местности. Родители моей жены жили в глухомани, в небольшом поселке в Карелии, аж в приграничной зоне. И знаете что? Не голодали они там, отнюдь. Равно как и мы в Питере. Равно как и потом, когда мы купили летний дом в деревне под Смоленском в еще более крутой глуши, где до ближайшего телефона было больше километра, а до автобусной остановки — восемь. Так, представьте себе, и там народ не голодал. Водки, да, не хватало, народ самогонкой добавлял, а хлеба было достаточно, как, в общем-то, и других продуктов.

А теперь, для совсем уж недоверчивых, вот вам средние цифры цен на нефть, согласно министерству энергетики США[27].

Третья популярная гипотеза о причинах падения СССР — это действия третьих стран. Большинство американцев до сих пор уверено, что это именно они выиграли холодную войну.

Эта гипотеза в основном опирается на привычку людей не додумывать до конца, что же им говорят. Да, вроде бы СССР вынужден был разрабатывать новые виды вооружений и содержать громадную армию. Но что означает, «не выдержал»?

Повторюсь, что это означает, «не выдержал»? Чего не выдержал? Что именно не выдержало? США до посинения могли пытаться создавать оружие для «звездных войн» или гробить силы на какие-нибудь другие невозможные проекты, само по себе это ничего бы с Советским Союзом не сделало бы. Те, кто говорят, что СССР пытался сделать свою программу «звездных войн» и ее-то и не выдержал, просто не знают о чем говорят. Да, паникующее высшее руководство засыпало специалистов идиотскими запросами типа «а нельзя ли использовать Буран, чтобы на взлете расстрелять спутники с лазерами…», и специалистам приходилось отбиваться от этих идиотских запросов, но в плане народного хозяйства вся эта переписка ну никак не могла отнять слишком уж много ресурсов.

Кстати, если уж использовать космос в военных целях, то самое эффективное его применение было изобретено давным-давно и тогда же и запрещено — это орбитальная станция набитая ядерными и термоядерными боеголовками. Этакий орбитальный бомбардировщик. «Сбить» такую станцию очень и очень трудно, да и просто опасно, поскольку если и собьешь, то ее содержимое запросто может свалиться сбившему на голову. Для тех, кто перечитал фантастики замечу, что ядерный взрыв в космосе практически эффекта не имеет, так что им такую станцию не уничтожить, по крайней мере вовремя.

Примечание к редакции 2011 года: Тут меня пытались доставать тем, что ядерный взрыв в космосе очень даже эффективен. Увы, вопросы откуда такие данные привели к приступу девичьей стыдливости. Учитывая, что мои данные как раз из космических сил того самого СССР, пожалуй оставлю все как есть. Ну, а аргументы, что ядерный взрыв в космосе за 800 км обеспечивает смертельную дозу радиации… заметьте, я не говорил, что станция должна быть пилотируемой. Даже если так, геостационарная орбита — это более 35 тысяч километров над уровнем моря, так что пока этот долбаный ядреный заряд пролетит 34 тысячи километров, чтоб оказаться в пределах этих самых 800 км, сто раз можно нажать кнопку. Для особо упорных, напоминаю, что и жать кнопку необязательно, поскольку станция вполне может быть автоматической и управляемой с земли.

Так что же такого СССР «не выдержал»?

Когда это отдельный человек, тут понятно, попытался поднять то, что слишком тяжело, порвал мышцу там или связку, а вот когда это целая страна? Есть людям было чего, как мы уже выяснили. Жить тоже было где, не слишком хорошо, не слишком уютно, не очень комфортно, но было. Медицина вообще была великолепная. Да, врали что плохая, но я-то теперь в Штатах живу, есть с чем сравнивать. Это молодежи, которая не в курсе, можно врать, а я просто помню.

Что еще нужно человеку для выживания? Да, в общем-то ничего. А СССР поверх этого давал бесплатное образование, и еще кой-каких удобств да пряничков сверху. Так кто же и чего же не выдержал?

Тем более, если вдуматься, никто нас и не заставлял действительно гоняться за Америкой. Мы уже имели достаточно оружия, чтобы уничтожить всю жизнь на Земле несколько раз. А сколько реально нужно? Правильно, и один раз — уже слишком много.

Представьте себе такой поворот событий. СССР в 1985-м году выходит из всех договоров, расформировывает свою армию, и оставляет только пограничные войска и специальные новые войска Апокалипсиса, предназначение которых — уничтожить жизнь на Земле при нападении на СССР и его союзников. На вооружение этих войск ставятся самые варварские виды оружия, изобретенные в двадцатом веке, такие как пресловутые ракеты класса «Сатана», оснащенные кобальтовыми боеголовками, поскольку мертвым — все равно. Ну и как с такой зверюгой соревноваться?

Обратите внимание, СССР при этом избавлялся от очень ощутимой части военных расходов как на содержание армии, так и на вооружения. Почти все оборонные заводы после этого можно было переводить на мирную продукцию. Причем в отличие от перестройки, проблем это не вызвало бы никаких. Ну и что, что сковородка стоит как пулемет? Рабочим тем же самым как раньше платили зарплату, так и сейчас платили бы, зато вместо совершенно бесполезного пулемета на рынок попала очень даже полезная сковородка. А со временем научились бы делать сковородки и дешевле, главное что по сравнению с предыдущими расходами мало что при этом добавляется.

Словом, ну не укладывается поражение экономическое в рамки здравого смысла. Не в экономике дело было, производства хватало, не хватало политической воли у руководства, а почему — это другой, и очень интересный вопрос.

Вот теперь мы подходим к версии, которая на мой взгляд больше всего похожа на истину. Давайте взглянем на некоторые события перестройки еще раз.

В Восточной Европе одна за другой происходят «бархатные революции» — без жертв, без крови, как будто и нету стоящих там же советских войск, которые могли бы утопить все эти новые демократии в крови просто за одну ночь.

Восточная Германия отдана Западу даже не в результате революции, хотя бы и бархатной, а по соглашению с СССР.

Фарс ГКЧП приводит к развалу СССР. Весь мир недоумевает почему страшные коммунистические «путчисты» не сделали того, что демократ и либерал Ельцин сделал два года спустя в 1993-м году, когда расстрелял из танковых орудий и утопил в крови восставший против его произвола парламент страны.

Я не привожу другие факты, которые немного менее очевидны неспециалисту, но даже еще более вопиющи для того, кто понимает их смысл, такие как сознательное разбалансирование товарно-денежных отношений в середине 80-х путем создания способов превращения безналичных денег в наличные. Даже без них видно невооруженным глазом, что элита вовсе не пыталась ничего «перестроить», элита увлеченно и совершенно в открытую демонтировала советский строй.

Не надо лгать, не надо притворяться, надо быть слепым, чтобы не видеть — советский строй был разобран изнутри той самой элитой-бюрократией-номенклатурой, которая вроде бы от него больше всего и выигрывала.

Все мы знаем, что такое контрреволющия по Марксу. Это насильственная смена или реорганизация власти, преследующая целью восстановление устаревшего строя. В примитивном виде это просто переворот, в котором старый правящий класс отбирает обратно власть у нового правящего класса. Однако, последовательный марксист знает, что такое обычно ненадолго. Или старый класс преобразуется в новый, и станет отбирать прибавочный продукт по новому, или он у власти долго не удержится. За одним исключением. Если он не уничтожит производительные силы, которые сделали старый способ нежизнеспособными. Ну, например, как если бы английский король приказал разрушить все мануфактуры и производство машин для них.

А какие цели должен преследовать социалистический правящий класс, желающий предотвратить приход к власти люденов и патрархов? Да еще вооруженный марксизмом? Верно, обеспечить деградацию производительных сил до уровня, который позволяет сохраниться социализму. А теперь посмотрим, что достигнуто в результате перестройки и сокрушительной победы демократии:

Обязательное среднее образование практически отменено, новые поколения россиян входят в жизнь полуграмотными. Откровенно говоря, это даже перебор, поскольку социализм нуждается во всеобщем среднем образовании. Недаром оно является нормой и в Америке, и в Западной Европе.

Научно-технический потенциал успешно уничтожается. Отраслевая наука практически исчезла, новое поколение не подготавливается, кафедры университетов «стареют».

Новое «высшее образование» часто является фикцией и приходится на области знания, которые в масштабах страны (за вычетом Москвы, Петербурга, и нескольких крупных городов) могут рассматриваться скорее как казус — бизнес, экономика, менеджмент.

Так что же произошло сначала в августе 1991-го, а затем в октябре 1993? Да, в общем-то, ничего нового. Это делали наследники французского престола, пытавшиеся создать объединенную коалицию европейских держав и России против Наполеона, это делали главы германских королевств, призывая соседей подавлять бунты, это делал Ленин, подписывая Брестский мир. Просто правители СССР поставили классовые интересы выше национальных. Не надо называть их ревизионистами, отступниками от дела Ленина-Сталина, они ими не были. Наоборот, они из последних сил отстаивали дело «рабочего класса», то есть пролетарского правящего класса — бюрократического менеджмента. Они не были предателями своего класса. Они были предателями России, которая в ту пору еще называлась СССР.

Они просто предприняли меры, чтобы управляемое ими общество, которое под воздействием объективных экономических причин вызванных развитием производительных сил, не превратилось из социалистического в некое новое, им неподвластное, то самое, которые мы договорились условно называть патрархией. А как называется насильственное обращение исторического процесса, да еще со сменой или реорганизацией власти в марксизме? Верно, это называется контрреволюцией. 3–4 октября 1993-го года произошел конечный этап Великой Октябрьской Социалистической Контрреволюции, целью которой было удержать власть бюрократического менеджмента ценой национальной целостности и независимости.

Ошибаются те, кто думает, что речь шла о реставрации капитализма. Народу дали поиграться в капитализм, это правда, а заодно показали его действительно неприглядное лицо. Но где сейчас эти «капиталисты», воображавшие, что это к ним в руки плывет власть, определяемая тем, сколько денег они смогли присвоить? Где Боровые-Явлинские-Гайдары, различные «-овские»? Деньги большинство из них награбили и сохранили, но при этом один Чубайс удержался у серьезной власти, и то как чиновник, а отнюдь не как капиталист. И это резонно, потому что при социализме власть не у тех, у кого много денег, а у тех, у кого в руках связи, положение, контроль над производительными силами.

Откровенно говоря ВОСК имела некоторый риск провалиться дальше чем планировали ее организаторы прямо в дикий капитализм, причем в некоторой степени мы его все-таки хлебнули. Но риск был не очень большой, поскольку однажды появившись социализм проникает даже в те страны, которые совершенно не готовы к нему. Возьмите хотя бы те же латиноамериканские и африканские страны, которые постоянно управляются какими-то диктаторами. А ведь диктатор по сути чиновник, его власть не в деньгах, а в государственном аппарате. Была бы в деньгах, ему бы переворот не нужен был. Назвать это социализмом язык не поворачивается, но факт остается фактом, даже там власть чиновника, пусть даже и вооруженного (а где это было иначе?), оказывается выше власти капиталиста.

Да, они служат Америке за деньги, но чиновники всегда служат за деньги и власть, это их натура. А Америка, как мы уже разбирались — страна социалистическая. Стало быть кому они служат? Мировая социалистическая система вовсе не намерена благодушествовать и допускать появление независимых капиталистических анклавов, тем более что с капитализмом она бороться способна, умеет и любит. Вот капиталистическое вкрапление в социалистическую систему — это пожалуйста, если выгодно. Скажем, для того чтобы эксплуатировать рабочую силу в Малайзии или Гватемале на ручных операциях, для которых нерентабельно пока еще создавать автоматику. Но и то, под контролем и присмотром прикормленного национального чиновничества, и только так. Так что, капитализм нам с вам дали только посмотреть, и понятно зачем — чтоб не хотелось.

Конечно, без защиты национальных интересов да еще и на обрезанной территории социализм в России никогда не станет тем, чем он был. А с эволюцией других стран мира в патрархии нам и подавно мало что светит на празднике жизни, эту цену мы платим за право бюрократического социалистического менеджмента сохранить над нами свою власть.

Впрочем, не все еще потеряно. И об этом мы еще поговорим в конце этой книги.

Прежде всего, в рабочей силе Америки (да и Западной Европы) происходят в общем-то те же самые изменения, которые имели место и в СССР. Все больше рабочих мест требуют хорошего образования, хотя бы неполного высшего. Все больше рабочих мест, где менеджер не знает что и как надо делать, а полагается в этом на своих подчиненных. Все больше рабочих мест для люденов.

Да и сами менеджеры все реже оказываются выбившимися «в люди» самородками с тремя классами начальной школы за плечами, и все чаще имеют за плечами если не бизнес-школу (так называются бизнес-отделения университетов), то хотя бы степень бакалавра в соответствующей технической области. Собственно я сомневаюсь, что в современной Америке можно стать менеджером с двумя классами школы, если только это не менеджер в МакДональде или старший смены в Вал-Марте (крупнейшая в мире сеть универсальных магазинов.)

Изменились и орудия труда. Как ни «дружелюбны» современные компьютеры, питекантропа за него не посадишь. А умение с ними в какой-то мере обращаться является необходимой частью уже почти любой работы в Америке, опять же за исключением какого-нибудь младшего персонала в МакДональде. Я сам видел сантехника, прикидывавшего смету ремонта на карманном PocketPC. Возможно, что это «передовой» сантехник, но появление таких само по себе показательно.

А к чему все это приводит — мы уже достаточно разобрали в предыдущих главах.

Заметим, что изменения эти уже таковы, что волей-неволей становятся вполне ощутимыми и более чем заметными в демографии. В этой связи хотелось бы опять вспомнить уже упоминавшуюся книгу «Rise of creative class» ([2]), в которой приводятся данные демографии США по этому вопросу (в свою очередь взятые из соответствующего правительственного источника [41].) Так вот, согласно этим данным процент «creative» («созидательного») класса в Америке уже составляет более 30 % процентов![28] К сведению, это больше чем процент пролетариата в России на момент революции 1917-го года, который составлял тогда только 14.6 % от общего населения страны[29].

Вот еще пара интересных цифр о демографии США. Согласно данным на 2000-2001-ый год в США 24.4 % населения в возрасте свыше 25 лет имело по крайней мере неполное высшее образование[30]. Интересно также распределение по профессиям, которое было таково:

Менеджмент и профессионалы — 31%

Технические работники, продажи, административная поддержка — 28.9%

Сервис — 13.6%

Производство, добыча, транспорт, и ремесла — 24.1%

Фермерство, рыболовство, и лесное хозяйство — 2.4%

Для справки, профессионалы, технические работники, и в немалой мере продажи — это в общем-то людены. Вот такие вот дела.

Хотя социалистическо-бюрократический менеджмент СССР и отсрочил смену общественного строя в России, рано или поздно она произойдет. Однако интересным вопросом является насколько рано или насколько поздно. А в равной мере, произойдет это естественным эволюционным путем изнутри или будет экспортировано другими странами. Заметьте, что именно «экспортировано», а не «импортировано из», поскольку другие страны в этом случае будут активной стороной.

Эти вопросы имеет особую важность, поскольку в случае со сменой других формаций, именно те, кто меняли строй раньше и изнутри получали сильное преимущество потом. Взгляните хоть на те же капитализм или социализм. Первой к капитализму по сути перешла Англия, и она доминировала в капиталистическом мире. Успевшая чуть впереди Голландия тоже не жаловалась на судьбу даже несмотря на микроскопический размер. Опоздавшие совсем немного и пришедшие к капитализму при внешнем воздействии Франция и Германия уже вынуждены были удовлетворяться второстепенными ролями. Достаточно просто посмотреть на колониальные владения Франции и сравнить их с английскими. А Германия оказалась до того обделена, что ради передела мира полезла в две мировые войны одну за другой. Хотя надо признать, что кроме опоздания с ними обеими случилась еще одна ощутимая неприятность — Россия, точнее война с нею, что также не сказалось благотворно на их положении. Не лезь Наполеон, а затем Гитлер в Россию, может у их стран все сложилось бы и удачнее.

В случае с социализмом первой оказалась Россия в форме СССР, Германия в форме Третьего Рейха, и Америка с рузвельтовскими реформами. Знакомые имена? Не случайно, что эта расстановка фигур во многом определила все главные события двадцатого века.

Конечно, размеры и потенциал стран также играют огромную роль, но то, что миллиардный Китай оказался большую часть двадцатого века второстепенным игроком, а огромная Британская Империя запоздавшая с переходом к социализму просто вынуждена была расформироваться, указывает на то, что размер и потенциал сами по себе еще не могут гарантировать успех. Тем более, что как показал двадцатый, да и не только двадцатый, век, у России и с размерами, и с потенциалом все в полном порядке. Так что в рамках нашего разговора от этого можно отвлечься.

Стало быть, вопрос в том, а сможет ли Россия скоро сменить свой общественный строй на патрархию несмотря на то, что с ней сотворили. А чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, много ли в России сохранилось люденов, причем не просто осталось, а осталось структурно, в каких-то «заповедниках гоблинов», где они могут продолжать существовать. И ответ, в общем, не слишком пессимистичный.

Оказывается, не так уж и много. Для начала, строй определяется доминирующими производственными отношениями. Теми, где занятно большинство занятого населения. «Занятого» — это ключ. В Америке начала двадцатого века большинство женщин было по сути домохозяйками, но это не определяло общественный строй Америки, верно? Теперь давайте посмотрим снова, что сделали годы перестройки и демократии с российской экономикой?

Малые города, наполненные в основном социалистическим пролетариатом и его менеджментом вымирают.

Специализированные крупные производства, в свое время построенные на пустом месте, останавливаются, а на них кроме инженеров и специалистов было занято и огромное количество социалистического пролетариата.

В крупных городах в первую очередь страдают крупнейшие производства, опять же в первую очередь создававшие рабочие места для социалистических пролетариев.

То есть, люденов, конечно, соцменеджмент укоротил весьма и весьма изрядно, но при этом в еще большей степени сократил и свою собственную социальную базу — а кому нужны социалистические менеджеры, если нет социалистического пролетариата? И в какой пропорции укоротили одних и других — сказать трудно, но интуитивно кажется, что с падением обеспечивавшей себя буквально всем империи пролетариат потерял больше.

А помните, что происходит на болоте, где становится меньше лягушек? Там уменьшается и количество цапель, которые этими лягушками питаются. Таким образом соцменеджмент-бюрократы сами себя сделали избыточными, в значительной мере сократив свою собственную экологическую нишу. А что происходит, когда кто-то в природе лишний? Не сразу, конечно, но рано или поздно?

Вот что сказать легко, это то, что даже устроив перестройку, социалистические менеджеры не стали способны управлять люденами. То есть, пролетарий-то они сократили, работа у них такая — управляться с пролетариатом, а что делают «сокращенные» людены — сказать не так легко. Да, кто-то уехал, кто-то переквалифицировался в торгаша, кто-то просто вымер, но ведь многие и остались. Что делают они?

И тут для социалистических менеджеров, надеющихся удержать власть, наступает самая неприятная часть. Что людены делают, они контролировать не в состоянии. Помните? С этого как раз их проблемы и начались. Конечно, советские людены в массе своей были изрядно инфантильны и зависимы от государства. Но были и такие, кто сцепил зубы и стал бороться за выживание, вслепую нащупывая пути патрархов. А когда эти ребята борются за выживание, они — эффективны. И если они сформируются как класс, то менеджеры, буржуа, феодалы и прочие смогут отдохнуть.

Я знаю по крайней мере одну область, где это происходит. Россия активно наращивает и осваивает «оффшорное программирование» для Запада, при этом уже ощутимо отбирая заказы у традиционно специализировавшихся на этом Индии и позднее Китая. Другие два крупных центра оффшорного программирования — Ирландия и Израиль — не в счет, поскольку укомплектованы также в основном «нашими» людьми.

И не случайно, что профессия программиста настолько популярна ныне среди поступающих в ВУЗы. Даже несмотря на то, что многие надеются за счет этого уехать из страны, очень и очень многие после окончания ВУЗа остаются дома — в Москве, Петербурге, Новосибирске, поскольку находят хорошо оплачиваемую по российским меркам работу.

Так что вот вам один пример, когда людены вышли из-под контроля и сформировали успешную расширяющуюся отрасль, которая практически не подконтрольна старому менеджменту.

Итак, новые отрасли дают 1:0 в пользу люденов.

Сейчас очень многие говорят, что Россия живет за счет продажи сырья. Да, спорить не о чем, это — очень плохо. Но констатировав этот очевидный факт, давайте посмотрим к чему он приводит? Пролетариата для вывоза сырья нужно относительно немного. Доходит до того, что некоторые западные «эксперты» утверждают, что в России слишком много народа. Причем доказывают это путем складывания числа людей способных прокормиться за счет натурального хозяйства с количеством пролетариата, менеджмента и обслуги по вывозу сырья. Однако, что забывают эти «эксперты» — это то, что продаваться тоже уметь надо.

Для продажи сырья Россия представляет изрядное количество проблем, с которыми в остальном мире обычно не сталкиваются. Для начала это транспортировка этого самого сырья. Скажем, трубопроводы изнашиваются, а даже пока они работают, они совсем недешевы в эксплуатации. Конечно, дешевле грузовиков и железных дорог, но явно куда дороже танкера, тем более плывущего по теплому океану вроде Индийского, или даже относительно теплому морю вроде Северного, обогреваемого Гольфстримом.

Когда трубопроводы выйдут из строя или будут на грани выхода из строя, как мы дальше будем продавать нефть? Конечно, «западным партнерам» на это будет глубоко наплевать, и денег они в это вкладывать не будут. Это только Советский Союз мог позволить себе такие вложения. Но неужели вы думаете, что наши богатеи не захотят продолжать это «удовольствие»? Западу ведь все равно, у него есть Персидский залив, а вот нашим богатеям очень даже не все равно. У них других таких источников дохода нет.

А значит, кто-то должен будет придумывать, как нашу нефть дотянуть до «уважаемых западных покупателей», да еще и прибыль получить достаточную, чтобы при этом и уворовать что осталось. И кто по-вашему будет придумывать? Западные специалисты? Дороговато обойдется, особенно при наличии российских кадров. Да и в любом случае они смогут сделать только самый верхний уровень работы, «сливки», а 90 % все равно придется дорабатывать на местах. Так кто же? Пролетарии? Менеджеры?

Итак, новые проблемы делают счет 2:0 в пользу люденов.

Есть еще и третий фактор, совсем уж неожиданный. А кто у власти-то? Поглядев на Путина, у кого-нибудь повернется язык назвать его пролетарием? А нынешнее правительство? Это вам не Политбюро при Брежневе, где был один-единственный человек с настоящим высшим образованием[34].

Приход Путина к власти многие рассматривают как приход к власти КГБ. Однако при всей неоднозначности этой организации, нельзя не помнить, что большинство ее сотрудников, уполномоченных принимать хоть какие-то решения, не только имели высшее образование, а зачастую и два, или ученые степени. Причем первым образованием была не партийная школа. Сильно это похоже на пролетариев или социалистических менеджеров?

Помните как была создана первая криминальная полиция в мире? Взяли крупнейших парижских воров и предложили им полную амнистию в обмен на работу по отлову других воров. А слыхали когда-нибудь известную фразу, что самыми яростными антисемитами были всегда евреи-отступники? Так что, не так уж и удивительно, что для контроля за люденами социалистический менеджмент был вынужден обратиться к люденам же. И можно ожидать, что в КГБ их оказалось немало. Не забывайте — «людены» категория классовая, а не моральная. В любом классе любого социального строя встречаются совершенно разные люди. В том числе и весьма неприятные.

Насколько, правда, социалистический менеджмент был способен контролировать КГБ — это отдельный вопрос, вполне возможно, что заслуживающий отдельной книги. Причем явно не моей, а кого-нибудь более знакомого с вопросом. Суть остается неизменной — в самом механизме советской власти и нынешней российской структуры управления, включая самую верхушку, уже присутствуют людены и будущие патрархи, и им возвращаться к социализму уж совсем никакого интереса нет. Так что, худо-бедно, но в России мы имеем 3:0 в пользу люденов.

Я обещал, не задаваться вопросом «Что делать?», но сказать «успокойтесь, все само собой образуется» тоже не могу. Само собой не образуется, особенно если учесть наличие в мире сил заинтересованных в том, чтобы само собой или любым другим способом не «образовалось». Россию боятся, и имеют для этого причины. Россию не понимают, и от этого еще больше боятся. Не надо только их ненавидеть за это, надо просто понимать, что в результате этого без достаточно сильной центральной власти, защищающей национальные интересы, России вряд ли удастся обойтись. По крайней мере, если целью является достойная жизнь для большинства ее населения.

Имеются ли в России силы заинтересованные в этой цели или нет — отдельный вопрос. В любом случае, тут историческая необходимость рук никому не связывает. Хотите жить хорошо — боритесь за это, а не хотите — насильно никто не тянет. Большинство стран третьего мира, к слову говоря, бороться в общем-то не хотят. Конечно, если не бороться, то в условиях российской зимы выживать окажется значительно труднее, чем где-нибудь в Африке или Юго-Восточной Азии, но по сути никого кроме самих россиян, вынужденных выживать, это не волнует. В крайнем случае пришлют еще окорочков и дешевых консервов, что погоды, понятное дело, не сделает.

Что является ключевым выводом данной книги в отношении России, так это то, что идти это восстановление центральной власти обязано рука об руку с установлением в России нового общественного строя — патрархии. Без нее, никакая центральная власть реального контроля над страной иметь не будет. Можно восстановить силовой контроль, имевшийся в руках советского правительства, но не над центром жизни любой страны — экономикой. Экономика старым соцменеджерам не подчинится, с этой проблемы ведь все и началось. Для этого нужна патрархия, то есть власть нового правящего класса, способного управлять производительными силами в новых условиях. Но и установить патрархию без сильной центральной власти будет сложно, поскольку иначе она будет формироваться под влиянием внешних по отношению к России факторов со страшными перекосами, в своем роде как колониальная администрация, и тогда пользы от нее жителям России немного.

Заметьте, что я не пишу, что будет делать эта центральная власть, и какие условия она станет поддерживать — откроет экономику еще больше или наоборот закроет ее, будет поддерживать связи с миром или попытается изолироваться от него, и т. д. Это все вне пределов данной книги. Причина по которой я вообще о ней пишу в том, что она нужна для защиты от неблагоприятных внешних воздействий на формирование нового российского общества. Ну, нельзя получить здоровую зеленую лужайку, если на нее постоянно заносит ветром семена одуванчиков. Нужно чтобы кто-то с ними боролся, иначе получится не лужайка, а невесть что. Так же и с обществом.

Обратите также внимание на то, что насчет восстановления сильной центральной власти я пишу уже в качестве дополнения и личного мнения. К непосредственному предмету книги это отношение имеет достаточно слабое. Так что, если вы несогласны, что ж, флаг в руки.

Если уж говорить о восстановлении России и достойной жизни для ее жителей, то имеются и другие факторы, помимо структуры рабочих мест, которые могут помочь или воспрепятствовать достижению этой цели. И одна из важнейших из них — это размер населения страны.

По данным ЦРУ на 2003-ий год[35] (российские источники дают примерно те же цифры[36]) годовой прирост населения России («population growth rate») был минус 0.3 %, а в среднем на женщину приходилось 1.33 ребенка («fertility rate»). Для сравнения, в США эти цифры составляли +0.92 % и 2.07 ребенка на женщину[37]. Вот и судите сами, у кого лучшие шансы выживания, будь то при социализме, патрархии, или хоть первобытно-общинном строе.

А если кто считает, что это от плохих условий жизни, пусть посмотрит цифры для Индии или Малайзии. Нет уж, условия жизни если и имеют к этому отношение, то скорее обратное. Везде, где социальная защита высока, рождаемость низкая. В России это происходит «по инерции» с советских времен, когда каждому была обеспечена пенсия, и ничего хорошего это не сулит.

Позвольте рассказать эпизод времен начала перестройки. Директор нашего института решил баллотироваться в депутаты, в силу чего нас — аспирантов и сотрудников — на один день организованно вывели к станциям метро для агитации. Чего обещал соперник нашего директора я уже не помню, да и не важно это. У «нашего» же кандидата был пункт защиты материнства и детства. А агитация дело такое, что к тебе любой может подойти и начать спорить. И вот ко мне с приятелем-коллегой подошел мужичок и стал доказывать, что не хочет он этого пункта. Дескать, мол, а с какой стати его деньги должны тратиться на всяких там, желающих иметь детей? Хотят — пусть имеют, тут у мужичка принципиальных возражений не было, а вот поддерживать их — фиг. Ему и без того хорошо. Мы его спросили, а на что он собирается жить в старости, и откуда он возьмет еду. На это мужичок гордо ответил, что у него будет пенсия. Ну, как мы теперь знаем, даже в этом он был не совсем прав, но вопрос был в другом. Так что мы уточнили, пенсия — это рубли, верно? Так он что, рубли будет есть? Или захочет на них что-то купить, скажем там булку или еще чего-нибудь. Мужичок подтвердил, что будет покупать булку. На что его спросили, а кто эту булку будет делать? Мужичок заявил, что булку будут делать пекари, и получать за это его, мужичка, честно полученные пенсионные деньги. Следующий вопрос вы уже поняли? А кто родит и вырастит этих пекарей?

Надо сказать, что в бедных странах не случайно высокая рождаемость. Это не только от невежества и отсутствия контрацепции. С рублями (или любой другой валютой, если уж на то пошло), как мы уже знаем, случаются разные вещи, а с пенсиями и подавно. Поэтому каждый ребенок, которого женщина родила и вырастила — это самый надежный кусочек ее «пенсии», который можно придумать. Особенно если вырастила достойно. А если совсем хорошо вырастила и воспитала, то не только «пенсия», но и работодатель, поскольку важность дедушек и бабушек для воспитания детей трудно переоценить, особенно в современных условиях, когда у родителей на это просто физически нет времени.

Поэтому одно из крупнейших изменений в общественном сознании России, которое необходимо для ее выживания, это изменение взгляда на детей. В современной России дети — это не обуза, не «кусочек радости», не общественный долг, хотя может и все эти три стороны присутствуют. Дети — это единственная реальная гарантия благополучной старости.

Почему я говорю о женщинах? Потому что именно от них, и на самом деле только от них зависит рождаемость, что бы по этому поводу ни думали мужчины, родители, уже имеющиеся дети, правительства и средства массовой информации.

Вот вам простой пример. Представьте себе две одинаковые страны с одинаковым населением. Теперь представьте себе, что в них прошла смертельная эпидемия выкосившая в одной стране половину мужчин, а в другой — половину женщин. В результате в обеих странах оказалось 75 % изначального населения. Как вы думаете, что произойдет через одно поколение? С поправкой на естественный прирост и трудности жизни, в первой стране восстановится 100 %, а во-второй останется только 50. Потому что следующее поколение — это количество женщин умноженное на количество детей у одной женщины. Две женщины вполне могут разделить одного мужчину между собой независимо от того, принято в стране многоженство или нет. Это случалось, и не раз. А вот обратная картина количества детей не увеличит.

Это, конечно, не означает, что роль всех остальных незначительна. Совсем наоборот. Просто роль женщин не значительна, а критична. Вырастить детей в одиночку очень и очень сложно. В США одиночество и материальное неблагополучие коррелируют настолько, что в некоторых бедных районах поддержка браков и возможностей вступления в брак осуществляется в форме социальных программ. Так что, место для мужчины не просто значительно, а очень и очень важно. А для самого мужчины брак и дети должны быть не просто способом иметь секс и его побочным эффектом, а тем же, чем и для женщины — гарантией благополучной старости. Это вам не бредовая цель «воспитания нового социалистического поколения», упоминавшаяся в брошюрах общества «Знание» о браке при социализме, интерес у супругов в детях не только эмоционально-инстинктивный, но и самый прямой и шкурный.

Ну, хорошо, скажет читатель, уловили, чего так долго об этом говорить? Это в конце концов к предмету книги отношения, конечно, не имеет, верно? Неверно! Дело в том, что воспитать людена дороже чем пролетария. Его на «фабрике детей» — в интернате — вырастить трудно. Он требует лучшего образования, больше усилий по воспитанию, больше усилий по развитию с момента, когда он еще в животе матери, и до момента, когда он уже здоровый жлоб, думающий, что знает все лучше всех, включая родителей. И для этого бабушки и дедушки просто необходимы. То есть, если родители поставят крест на своей собственной жизни и посвятят ее полностью и исключительно детям, то воспитать людена смогут. В СССР часто так и происходило. Но с бабушками и дедушками, которым это часто больше в радость, чем в тягость, и главное — часто больше все равно делать особо нечего, это неизмеримо проще. А поскольку «производство» основного класса — люденов — должно быть «массовым», то и способы должны быть работающими для большинства людей, а не только фанатично преданных семье единиц.

Так что еще одним необходимым признаком патрархии, видимо, будет высокий процент людей в браке и восстановление семьи из трех поколений.