Ртутный термометр показывал плюс сто двадцать по Цельсию, а неистовый Турецкий шуранул еще пару ковшичков на каменку. Славка Грязнов, сидевший на нижней приступке, не выдержав обжигающего жара и матерясь, прикрывая ладонью нос, выскочил из парной в предбанник. Нос он обжег еще полгода назад здесь же и теперь большую температуру не переносил.

— Охренел совсем, он же угробит америкашку! — возмутился Грязнов, хватая запотевшую бутылку «Жигулевского» и лихим ударом сбрасывая пивную чеплашку. — Он вообще баню до сегодняшнего дня не видел и в такую жару не окунался!

— Оставь «Жигули» Питеру, пей «Баварию»! — попросил Славу отдыхавший в предбаннике Костя Меркулов, но было уже поздно: Грязнов в один миг высосал бутылку и рухнул на лавку, открыв рот и жадно глотая холодный воздух. Константин Дмитриевич Меркулов лишь тяжело вздохнул.

Из парной донесся странный вой. Это был низкий, утробный голос, похожий на волчий, и Меркулов вздрогнул. Славка подскочил и уставился на дверь.

— Я тебе говорю: он его прикончит! — в сердцах бросил Грязнов.

Выл действительно Питер. Распластав свое большое тело на полке и отдавшись злостному рвению Турецкого, который, не жалея сил, обхаживал его двумя широкими дубовыми вениками, Питер Реддвей, этот ас мировой разведки, в прошлом заместитель директора ЦРУ, а ныне руководитель Комитета ООН по борьбе с мафией и терроризмом, не выдерживая жары, стал тихо подвывать, не желая все же сдаваться и просить Турецкого закончить свою экзекуцию. А последний проводил ее мастерски: он почти не касался вениками гостя, собирая пар из разных углов парной и прижимая его к Питеру. Эти размашистые пассы со стороны выглядели почти магическими. Только хорошо разогрев тело, Турецкий отважился приложить веники к спине. И вот тут-то Питер стал вполголоса подвывать, но Александра Борисовича Турецкого это только подхлестнуло. Он размеренно, проходясь по всему широченному телу, принялся неистово хлестать американца вениками. Посмотреть этот показательный урок влез закоченевший Меркулов, а за ним снова нырнул Грязнов.

— Слав, брось полшаечки! — крикнул Турецкий.

— Может, остановишься? — не выдержав, прорычал Грязнов. — Человек впервые в бане по-черному парится! — Он взглянул на термометр. — Сто двадцать пять уже! Охренел, что ли? Угробишь мужика! В нем весу полтора центнера!

Присевший на корточках у порога Меркулов со страхом и восхищением взирал на неутомимого Турецкого, молотившего вениками по Питеру. В свете тусклой желтой сороковаттки длинное с мощным торсом красное тело парных дел мастера напоминало человека-монстра из фильмов ужасов.

Огрызаясь, Грязнов все же плеснул полковшичка на каменку. Устоявшийся жар мгновенно слизнул облачко выскочившего пара. Лысеющую голову Кости вмиг обожгло — свою шляпу он отдал Питеру, — и Меркулов тотчас же, не поднимаясь во весь рост, вывалился из парной в холодный предбанник.

Стояла середина апреля, но снег еще лежал, весна не торопилась вступать в свои права, как и зима в прошлом году объявилась лишь перед самым Новым годом. Поэтому, обмотавшись простыней, Константин Дмитриевич сразу же накинул на плечи овчинный полушубок, чтобы не застудить поясницу. Все же не мальчик, в этом году шестьдесят, юбилей. И пенсионный рубеж. Надо уходить. Уже шесть лет он занимал должность заместителя Генерального прокурора России, бремя нелегкое, вынуждавшее его в скользких ситуациях скакать как блоха на гребешке, получать зуботычины от прессы и начальства, попадать в немилость у вышестоящих оттого, что не раскрыли громкое заказное убийство и оттого, что раскрыли больше, чем нужно, и тень пала на слишком высоких людей. Кроме того, постоянно приходилось прикрывать ретивого, неугомонного Турецкого, с кем Костя и Грязнов дружили уже много лет. Турецкий хоть и считался одним из первых «важняков» — старшим следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры, — но не любил, когда его просили остановиться и дальше свой нос не совать. Турецкий в этом отношении был жутко самолюбив и шел напролом, как танк. Меркулов даже его не останавливал — бесполезно, он лишь пытался прикрывать друга в таких ситуациях, хоть не всегда это получалось. Два раза Турецкого изгоняли из прокуратуры, и Меркулов два раза добивался того, чтобы вернуть Сашку обратно. Мастер он и в Африке мастер, и самое высокое начальство, поворчав и повозив Костю мордой по батарее, нехотя соглашалось с его доводами.

От нахлынувшего жара Питер завыл еще громче. Забубнил Грязнов, умоляя Турецкого остановиться, но удары пошли резче и чаще. Питер заревел во весь голос, как медведь, и Меркулов, остывая в предбаннике, даже поднялся: все же он отвечает за безопасность руководителя антитеррористического комитета при ООН, а если Турецкий его угробит — при таких нагрузках и добром теле Питера сердчишко может забарахлить и недалеко до инфаркта, — то по шапке опять же дадут ему. Заорал и Грязнов, рявкнул что-то в ответ Турецкий, но Питер, продолжая орать, уже сам, как метеор, вылетел из парной и, обдав Костю жаром перегретого тела, выскочил из предбанника прямо на снег, завизжав от восторга. За ним следом выбежали Турецкий и Грязнов, тоже бухнулись в сугроб, истошно заорав во всю ивановскую, и Меркулов, подойдя к распахнутой двери, с улыбкой наблюдал живописную сцену, как три голых мужика катаются по белому, только что выпавшему снежку, вопя от блаженства. Особенно впечатляющ был дородный Питер, похожий на большого розового плюшевого медвежонка. Он урчал, пригребая к себе снег, охая и постанывая от нежданной радости. Наконец все трое обнялись, вскочили на ноги и снова с диким воплем понеслись в парную.

Банька Грязнова располагалась на краю небольшого дачного участка, который он получил еще в самые первые годы своей службы в МВД. И первое, что построил, была банька, сначала по-черному, без трубы, а потом появилась и труба, и просторный предбанник со столом, где стоял самовар и можно было передохнуть от парилки. И естественно, когда у Славки появилась эта банька, то раз в неделю дружная троица устраивала здесь «гнусный распустеж», как выражался Грязнов, с парной, пивком, пловешником, а иногда и с девицами, но оргии с последними проходили без Кости. Он не одобрял такой вид «распустежа».

Встроенная под сень трех раскидистых старых елей и укрытая высоким зеленым забором, банька была сооружена на славу, и троица проводила в ней целый день, даже Костя Меркулов хоть и не злоупотреблял парной после недавнего инфаркта, не принимая участия в состязаниях на парную выносливость между Турецким и Грязновым, но попариться любил и коротких ходок пять с веничком делал, остальное время посиживая в прохладном предбаннике и потягивая пивко. Турецкий же и Грязнов не хотели уступать друг другу первенства по части сражения с раскаленной каменкой, поднимая температуру до таких пределов, что у обоих обгорали нос и щеки, но почти всегда выигрывал несгибаемый Турецкий, под конец в одиночестве наслаждаясь своими ста сорока градусами по Цельсию. Славка, не любивший проигрывать, в такие минуты мрачнел, и Костя его успокаивал. Сейчас же они хотели угостить щедротами раскаленного банного ада их американского друга и не жалели для этого сил и стараний, оглашая дикими мужскими криками старый дачный поселок.

Очнулся Денис через полчаса от резкого запаха нашатыря. Его уже затащили в дом и привели в чувство. Синий «фольксваген» был замечен всей компанией, но поскольку и Грязнов, и Турецкий знали, что рядом живет сосед-переводчик, то не придали этому особого значения.

Едва обнаружив пропажу племянника и найдя его без сознания на дороге, великие криминалисты прочесали округу, а Грязнов позвонил в ГАИ, чтобы дали команду на задержание темно-синего «фольксвагена» от Ивантеевки в ту или другую сторону Ярославского шоссе. Денис, быстро придя в чувство, не смог ответить ни на один вопрос своих друзей: какой номерной знак, почему он очутился за воротами, что его насторожило, сколько человек было в фургоне, кто и как его оглушил. Денис смотрел на всех испуганными глазами и ничего не мог вспомнить. Он не помнил даже то, что только что готовил плов.

— Может, он поскользнулся и упал затылком? — предположил Меркулов, ощупывая на его голове огромную шишку.

— Вряд ли, — промычал, закуривая, Грязнов. — Удар был хороший и целенаправленный.

— Какого черта он вообще за ворота поперся? — не понял Меркулов.

— Вот это и загадка, — махнув полстакана водки, вздохнул Грязнов. — Его мог кто-то вызвать. Тут он недавно напоролся на одну компанию. Ревнивая баба одного крутого бизнесмена заказала ему узнать, с кем ее муженек трахается. Дениска взялся, бабки заломил нормальные, а когда этот хмырь увидел свои фотографии в жанре мягкого порно, то пришел в такую ярость, что выбил из жены адресок агентства и заявился туда с приятелями. Хорошо еще, что я там оказался. Показал им муровское удостоверение, и те немного поостыли. Не было бы меня, они бы Дениса угрохали. Мы разошлись тихо-мирно, но я по роже этого говнюка видел, что он не успокоится. Могли накатить заезжие гастролеры… Да мало ли что!

Турецкий усмехнулся.

— «Бандиты накатывают на племянника начальника МУРа» — хороший заголовок для «Московского комсомольца», — с иронией прокомментировал он и посмотрел на Питера, который как ни в чем не бывало в одиночестве уплетал еще теплый плов. — Если б гастролеры накатили, то мы бы в морге сейчас ошивались. А удар, между прочим, профессиональный, и тот, кто бил, рассчитывал на временную амнезию твоего племяшки. А это уже класс мастерства не бандитский. Кроме того, Денис что-то знал про то, что в Питера стреляли. Надо поискать пулю. Возможно, и промахнулись, а Дениска решил потянуть одеяло на себя и все сам разведать. Твои замашки, сэр! — «важняк» неодобрительно посмотрел на Грязнова.

— Подслушка, — прожевав плов, включился в разговор Реддвей. — Могла быть подслушка.

Турецкий бросил на Питера напряженный взгляд, наблюдая, как смачно американец пожирает ароматный плов, не дожидаясь, пока хозяева сядут за стол, и согласно качнул головой.

— Питер прав! — согласился Турецкий. — Но что это значит, мой друг? — похлопав Реддвея по плечу, проговорил Александр Борисович. — Думаю, не нами из высоких преступных сфер интересуются, а тобой, милый друг! Нами интересоваться некому. У меня сейчас никакого дела в производстве. Подчищаю старые хвосты. А удар по затылку проходит по классу шпионов или высокой мафии.

— Зачем я вашей мафии? — недоуменно пожал плечами Питер. — Шпионы, может быть. Я недавно Саше говорил, что в Москве много всяких агентов болтается. Иран, Ирак, Китай, — стал загибать пальцы Реддвей, — не говоря уже о старых европейских и американских школах.

— Денис парень смышленый, видимо, углядел подозрительную машину за забором, которая долгое время стоит без движения, у него, естественно, как у нормальной гончей, закралось подозрение, и он решил проверить. Из-за чего и получил большой привет целенаправленно по затылку, — развивал свою догадку Турецкий, не забывая разливать водку по рюмкам. — Он, правда, заскочив в парную, сказал, что в Питера стреляли. Я не отреагировал, потому что звука выстрела не слышал. Питер, ты ничего не почувствовал?

— Не знаю, — Питер, съев первую тарелку, с блаженством отвалился на спинку стула. — У него талант, — Реддвей кивнул на Дениса. — Я такой плов давно не ел, наверное, два года! За мальчика! Ему надо открывать свое бистро и назвать его «Плов». «Плов от Грязновых». Я расскажу об этом своим друзьям в Европе и Америке, и это будет большой бизнес. За талант кулинара!

Питер достал «Поляроид».

— Пока все не съел, хочу запечатлеть это роскошное блюдо, — восхищенно проговорил он, уже нацеливаясь объективом на стол, но Славка неожиданно выхватил у Реддвея аппарат, схватил линейку и, не сказав никому ни слова, убежал на улицу.

— Я не понял! — обиженно промычал Питер, взглянув на Меркулова.

— Надо протекторы на снегу сфотографировать, — пояснил американцу Костя. — Чтоб сукиных сынов найти!

— А-а… — закивал Питер. — Но почему не сказать об этом? Дай мне аппарат, я хочу сфотографировать следы протекторов. У нас говорят.

— У вас в обществе все-таки преобладает вторая сигнальная система, — заметил Турецкий. — А у нас не все еще на нее перешли. Процесс трудный, болезненный.

Денис тупо сидел за столом, изредка морщась и трогая рукой затылок.

— Тебе надо, приятель, в больницу сходить, — посочувствовал ему Меркулов. — Так что, выходит, кто-то нас подслушивал? — Он выразительно посмотрел на Турецкого, потом на Питера. — Многие знали о твоем приезде?

— Да, многие, — кивнул Питер. — Я здесь с чисто дружеским визитом.

Вернулся Грязнов, бросил фотографии на буфет изображением вниз, чтобы они допроявились.

— Если ФСБ, то ей вроде бы ни к чему… — начал Костя, но Турецкий его перебил:

— К чему, к чему. Мы несколько раз им кукиш показали, и теперь, заботясь о чести мундира, они рвут и мечут, боясь, как бы мы снова не обошли их на повороте. А тут Питер. Да такая троица, как мы, уединяется с ним в бане. Явно, разговор будет жутко секретный. Фомин все локти себе обкусал! — На этих словах Питер, внимательно слушавший Турецкого, вдруг приоткрыл рот, посмотрел на свой локоть и даже попробовал его куснуть, что несказанно развеселило Дениса. — Я вообще удивляюсь, почему одна машина за воротами стоя…

Турецкий вдруг на полуслове оборвал фразу, приложил пальцы к губам и жестом приказал всем искать «жучка». Через полчаса они выудили одного электронного «клопа», спрятанного в люстре — прямо над столом, другого отыскали в предбаннике. Причем второго безошибочно вычислил Питер. «Жучок» был спрятан прямо в деревянной обшивке в специальной капсуле, сымитированной под раскраску сучка. Работа с ним была проделана столь искусно, что все молча несколько минут рассматривали «клопа». Александр Борисович долго кружил вокруг баньки, лазил вдоль забора в поисках пули, но ничего не нашел.

— Да, ребята, — присвистнул Турецкий. — Это не бандиты! У них и денег таких нет.

— Это швейцарский «клоп», — рассматривая его, объяснил Питер. — Стоит пять тысяч марок. Богатые у вас эти… антидрузья.

— Недруги! — поправил Турецкий.

— Это все равно, — отмахнулся Питер.

— Кому все равно, а кому не очень, — сердито отозвался Александр Борисович. — Не хотел бы я иметь таких недругов.

Грязнов, увидев электронных «клопов», впал в ярость, заявив, что завтра же поднимет скандал. Начальника МУРа прослушивают!

— Врио начальника, — язвительно пропел Турецкий. — Бедный Грязнов, он хочет, чтоб родной «Московский комсомолец» его пожалел. Вот, мол, мафия до чего дошла: лезет в семейные тайны МУРа.

— А я скажу, что это ФСБ! Пусть они оправдываются, проводят служебное расследование! — заявил Грязнов.

— Ковалев, услышав твое заявление, тут же подаст в отставку, — усмехнулся Александр Борисович. — Ты его так напугаешь своими подозрениями.

— Ну а что делать?! — все еще кипятился Грязнов. — Племянника долбанули, плов нам сорвали. — Он ухватил кусок мяса из тарелки и сунул в рот. — Надо разогревать. «Клопов» опять же понаставили, что, утереться прикажешь?

— А с чего ты взял, что это ФСБ? — удивился Турецкий.

— Ты же сам только что утверждал, что она зуб на нас имеет, — не понял Грязнов.

— Иметь-то имеет, но у них дисциплина получше, чем в МУРе, — поддел Турецкий Грязнова. Александр Борисович поддевал Славку беззлобно, но именно такой ласково-снисходительный тон еще больше распалял первого уголовного сыщика столицы. — Поэтому без согласования они вряд ли полезут, а начальство такого разрешения, естественно, не даст. А потом, они нищие, как церковные крысы. И «клопами» такими вряд ли станут разбрасываться. Посему ФСБ тут ни при чем.

— А кто тогда? — не понял Денис, мало-помалу начинавший вникать в то, что случилось.

— А ты думай — кто! — нахмурившись, ответил Турецкий. — Разогрей лучше плов, иначе Костя сейчас съест тебя, а заодно и нас проглотит в придачу. Да и Питера жалко, он что, сюда преступников ловить приехал?!

Санин положил трубку, помедлил, но перезванивать и вновь объясняться не стал.

— Да кто он вообще такой?! — выкрикнул вслух Виталик и швырнул в стену со стола массивный бронзовый чернильный прибор. Он отскочил от стены, и по кабинету разнеслись рыдающие звуки. Банкир невольно усмехнулся. Кто-то из латиноамериканцев придумал эту мягкую игрушку из каучука, декорированную внешне под массивную бронзу. Она для того и предназначалась, чтобы ее сбрасывали со стола и швыряли в стену. Этой страшной на вид чернильницей можно ударить по голове, и синяка не останется. Придумали не хуже японцев, которые мастера на подобные игрушки, во всяком случае, Виталик после этого жеста немного разрядился, и ему полегчало.

Санин был словно рожден для того, чтобы сидеть в шикарных апартаментах с кондиционерами и кучей молоденьких смазливых секретарш, ибо сам выглядел как топ-модель с рекламной картинки: стройный, элегантный, с внешностью Алена Делона, не хватало только его обаяния и раскованности, да квадратный подбородок с ямочкой чуть утяжелял лицо. Однако в его сорок пять ему никто не давал больше тридцати, редкие седые волосы он тщательно закрашивал, и молоденькие девочки, естественно, бросали на него жадные взоры, ибо весь лощеный и изысканный облик Виталика словно говорил им: берите меня, пытайтесь завоевать мое сердце, ибо я богат и смогу сделать вас счастливыми. Молоденькие шлюшки с острым обонянием сразу же улавливали этот запах райского наслаждения и липли к нему как мухи на мед. И Виталик редко кому из них отказывал, но долгого рая не бывает. Он уходил, они закатывали истерики, и смирялись, получив новую шубу или путевку в Анталию. Санин научился легко и красиво прощаться.

А так в обыденной жизни ему не хватало выдержки и твердости характера, какими, к примеру, обладал тот же Станкевич, и это во многом тоже определяло судьбу и карьеру Санина. Он был под пятой и у жены, и во власти Станкевича, роптал, подчас негодовал, но в последний миг сдавался. Правда, с годами сопротивление росло, накапливалось, подобно магическому кристаллу, и сейчас, положив трубку, он не стал, как раньше, звонить своим помощникам и судорожно требовать дополнительную платежку на двадцать миллионов долларов, чтобы задобрить своего всесильного босса, он лишь швырял в стену чернильный прибор и медленно выпивал полстакана виноградного сока.

«Станкевич начал зарываться, это и дураку ясно, давно пора поставить на место этого отставного генерала», — думал Виталик и в подтверждение своих слов пальцем не пошевелил, чтобы исполнить его приказ. Хотя он понимал, что завтра шума будет еще больше. Станкевич не любил бунтовщиков и действовал методами Петра Первого: голову долой, а там и разбираться не надо. Поэтому Виталик чувствовал себя немного неуверенно, рука инстинктивно потянулась к пульту внутренней связи, но последним, почти нечеловеческим усилием воли он сдержал себя.

— Нечего, нечего! — пробормотал он вслух. — Неужели Геник не понимает, что песенка его спета?

Два дня назад банкир говорил с Шелишем. Олег Дмитриевич довольно внятно предупредил его, чтобы ОНОКС подальше держался от махинаций бывшего помощника Президента, видимо, в правительстве накопали на него приличный компромат и готовится солидный штурм укреплений Станкевича. А значит, надо побыстрее уходить в тень. Шелиш даже предложил Санину перейти работать к ним. Это обстоятельство и придавало Санину уверенности.

Виталик все помнил. И то, что банк был организован Геником, фактически на его деньги — в 1992 году по просьбе Станкевича на счет вновь открывшегося банка перечислили тридцать миллионов рублей от промышленной ассоциации ИНТЕК, тогда это были большие деньги, — и то, что благодаря стараниям Президента именно ОНОКСу передали финансирование ряда мощных строительных проектов, и последовавшая за этим помощь Швейцарского банка, организованная тем же Геннадием Генриховичем, — все это позволило Санину уже через год раскрутиться так, что с ОНОКСом стал считаться Центробанк, с которым, опять же при содействии бывшего помощника Президента, войны не возникло, а, наоборот, был установлен режим наибольшего благоприятствования.

Теперь уже и ИНТЕКа нет, ассоциация развалилась сразу после мощного вливания в ОНОКС, точно для того и создавалась, и Станкевич, выполнив свою миссию, быстро сошел с политической сцены, а Санин остался, он был и есть, весьма уважаемый, между прочим, в деловых кругах человек, бывающий на всех правительственных приемах, его знает сам Президент и всегда ласково здоровается за руку. Санин одним из первых вложил кругленькую сумму в его последнюю избирательную кампанию, взамен ему даже предлагали портфель министра, но Станкевич запретил пересаживаться в кресло госслужащего. Виталик сначала поворчал, ему хотелось побольше мелькать по «ящику», но позже он по достоинству оценил всю прозорливость Геника. За год уже третий человек Президента становился тем самым министром, и вовсе не потому, что два предыдущих оказались плохими организаторами: место было такое, горячее — экономика России трещала по швам. Виталик же не умел заглядывать далеко.

Нет, он не остался по отношению к Генику Иваном, родства не помнящим. На сегодняшний день Санин в разных вариантах выплатил своему благодетелю сто двадцать миллионов долларов, причем не просто выплатил, а перевел на остров Мэн, на счет фирмы, которой негласно руководил Станкевич. Казалось бы, куда больше, не только внукам — и правнукам одних процентов ХВАТИТ, но аппетиты Геннадия Генриховича не только не угасали, они с каждым месяцем возрастали, и это жутко нервировало Санина. Как банкира и как человека.

Конечно, и сейчас Геник ему помогал. Это благодаря его деловой хватке ОНОКС приобрел контрольный — пятьдесят один процент — пакет акций завода «Азотрон», который выпускает химические удобрения. И опять же Геником, как уже потом выяснилось, все было сделано так, что заводик, до этого процветавший, вдруг стал хиреть, попал в должники и оказался на грани банкротства. На самом же деле ситуацию взвинтили искусственно, подобно мановению волшебной палочки маэстро Станкевича.

Две западные фирмы неожиданно отказались от поставок продукции «Азотрона», а эти поставки составляли тридцать процентов всего объема выпуска и давали почти половину прибыли. Завод сразу же полетел в долговую яму. Объявили торги. Откуда ни возьмись выскочили еще две финансовые компании, которые вышли на аукцион.

Первая предложила заводу миллиард долларов, вторая полмиллиарда. Санин же по совету того же Станкевича заявил только сто миллионов.

Когда Виталик узнал, какие суммы предлагают другие компании, понимая, что уплывает столь лакомый кусок, он в ярости примчался на дачу к Станкевичу.

— Ты что, меня подставить решил? — вспылил Санин. — Ясно же, что завод выберет первую или вторую компанию, а мы останемся с носом! Какого черта?!

Станкевич качался в гамаке, натянутом между двумя соснами на своей старенькой даче, и, грызя яблоко, читал своего любимого Стивена Кинга. Геник обожал ужасы и фантастику. Может быть, поэтому он никак не отреагировал на беснующегося рядом Виталика и, повернув голову к Кузьме, который дрых в соседнем гамаке, лениво проговорил:

— Кузя, принеси нам мартини. И лед захвати.

Кузьма исполнял при Генике все должности: от охранника и шеф-повара до первого советника. Санин ненавидел эту хищную рожу хорька с раскосыми рысьими глазами. Наглый, самоуверенный Кузьма как-то даже осмелился послать Санина очень далеко в одном телефонном разговоре. Виталик сгоряча потребовал, чтобы Станкевич убрал его из своей команды.

— Я скорее тебя уберу, чем его, — помолчав, ответил Станкевич, и Виталик тогда испугался. Геник такой: уберет — и на двадцать лет дружбы не посмотрит.

Виталик, расхаживая вокруг гамака, продолжал пускать пену и возмущаться.

— Зачем мы вообще ввязались в эту историю?! Мне же предлагали завод радиоаппаратуры. Здесь недалеко, и за эти бы сто миллионов руководство ножки нам целовало, а дела у них, между прочим, процветают, но им тоже нужна реконструкция, а денег в обозримом будущем не предвидится. Зачем нам твой «Азотрон»? Мы сейчас только завязли с этой сделкой, и, пока чухаемся, умыкнут остальные перспективные предприятия!

Станкевич, не обращая внимания на разглагольствования Санина, увлеченно продолжал читать Кинга и даже похмыкивал от удовольствия, настолько его занимало чтение.

— Генка, я с тобой разговариваю?! Какого дьявола?! Не хочешь говорить, у меня тоже времени нет!

Санин разозлился и двинулся к машине. Станкевич его даже не окликнул. Виталик сел в машину и сердито бросил шоферу: «Поехали!»

Станкевич перехватил его уже на кольцевой, связавшись с ним по сотовому.

— В чем дело? — спросил он. — Может быть, прекратишь истерику и вернешься?

Он положил трубку. Несколько секунд Санин обдумывал ситуацию. Очень хотелось взбунтоваться и послать желтолицего к чертовой бабушке.

— Разворачивайся, — бросил шоферу Санин. — Поехали обратно!

Станкевич уже сидел на веранде и потягивал мартини.

Виталик снова начал выговаривать ему свои претензии, но Геннадий Генрихович оборвал его:

— Чего ты суетишься? Я тебя когда-нибудь подводил?

Санин не ответил.

— Вот и сиди спокойно и делай, что велят! — уже более грубо заметил Хозяин.

— Я не «шестерка», как твой Кузьма, и должен знать весь расклад! — потребовал Виталик.

— Пока рано, — помолчав, ответил Станкевич. — Игра идет по-крупному, в нее втянуты немалые силы, поэтому доступ к информации перекрыт.

— И для меня тоже?! — возмутился банкир.

— И для тебя тоже, — глядя прямо Санину в глаза, спокойно ответил Геник. — Поезжай в банк и не суетись.

Торги выиграла первая компания. Но неожиданно, сославшись на временные затруднения, она вышла из игры. За ней, опять же как по мановению волшебной палочки, вылетела и вторая, и ОНОКС, не прикладывая никаких усилий, за те же свои сто миллионов получил «Азотрон». Еще через полмесяца опять же вдруг передумали и западные фирмы, восстановили контракт с заводом на более выгодных условиях, и все помчалось, понеслось, закрутилось. Через полгода «Азотрон» сам, без посторонней помощи, вылез из долговой ямы и банк, не вложив ни копейки, стал получать свою долю прибылей.

— Но эти сто миллионов придется пустить в дело, — приехав три недели назад к Виталику, сказал Станкевич и сам же предложил одну эстонскую фирму под ласковым названием «Радуга», которая бралась осуществить полную компьютеризацию всех производственных процессов на «Азотроне». Но вместо контракта «Радуга» просила подписать свои долговые обязательства с одной западной фирмой на сорок миллионов долларов, обещая на эту же сумму произвести все работы. В этом смысле все было чисто: подрядчики приложили смету, где все было рассчитано до копейки: стоимость компьютеров, наладка линий, организационное обслуживание и так далее, — все укладывалось в сорок с хвостиком миллионов долларов. Эстонцы милостиво простили даже этот хвостик в двести тысяч. Кто заподозрит в этом аферу?

Санин, радостный, полетел на «Азотрон», договорился с директором, говоря, что банк свое слово держит, а полная компьютеризация всех производственных линий в полтора раза увеличит выпуск удобрений, а это новые миллионы прибыли. Все сладилось, все было подписано. Но когда пришел окончательный контракт от эстонцев, в котором «Радуга» просила перевести всю или по частям сумму на счет лондонской компании TNC, Виталик все понял. Он был не дурак и неплохо знал дела Станкевича, как и то, что TNC принадлежала ему же, естественно, через подставных лиц. Теперь все объяснялось просто: Геннадий Генрихович попросту хотел постепенно прикарманить все сто миллионов, обещанных предприятию «Азотрон».

Уже через пару дней доверенные люди Санина доложили ему, что никакой эстонской «Радуги» фактически нет, все это фикция и, скорее всего, как только деньги уйдут, она прекратит свое существование. Даже судиться будет не с кем. Все это Виталик сделал скрытно, через свою тайную разведку, которую финансировал из собственных денег. Трюк Станкевича был хоть и грубоватый, но проверенный. Эстонцы никого искать не будут. А самое главное — все при этом раскладе оставались счастливы: и завод, подписавший через банк долговые обязательства перед TNC, хоть и не получит не копейки, но зато развяжется с кабальным долгом, терять лицо перед западными партнерами нельзя, и банк, который просто спишет эти сорок миллионов из обещанных ста заводу, и получится в результате, что ОНОКС как бы выполняет договорные условия и не зря получает часть прибыли, но больше всех, естественно, будет счастлив желтолицый, увеличив свое состояние. Сколько сейчас у него миллионов? Триста, пятьсот или сумма перевалила уже за миллиард? Это единственное, о чем не ведал Санин. Мог только догадываться: не меньше четырехсот миллионов долларов. Не меньше.

Перед этим они встречались, и Санин, уже зная об игре Станкевича, прозрачно намекнул, что неплохо бы вознаградить и его старания. Как-никак, а семь лет верой и правдой. Кроме того, он влез в долги, немало вложил в строительство дачи для дочери, которая вышла замуж и родила ему внука. И вообще, с его рождением изрядно поиздержался. Поэтому неплохо бы Генику вспомнить о старом друге. Но желтолицый лишь нахмурился в ответ на его просьбы и сказал, что подумает. Потом. Не сейчас. Пока важно побыстрее отправить всю сумму в Лондон. А потом они разберутся.

Виталика задевала жадность желтолицего. И еще его недоверие. А ведь они хоть и не учились вместе, но все же старые друзья. Станкевич согласился даже стать крестным внука Виталика, подарив на крестины дешевенькую золотую цепочку. Чего проще, ну приди ты как человек, как друг, расскажи всю схему операции, которую вычислить-то нетрудно, не надо держать Санина за лоха, и тот сам скажет: «Какие проблемы, дружище Геник, сейчас в пять минут все раскрутим!» Но Станкевич умный, он понимает, что в этом случае пришлось бы делиться, а делиться, по всей видимости, он не хочет. Зачем делиться, если можно весь куш забрать себе.

И сегодня утром, когда платежка легла на его стол, а рука потянулась за ручкой, чтобы поставить подпись, что-то дрогнуло в душе Виталика. «Какого черта! — подумал он. — Я, как ишак, пашу на этого счастливчика Геника, подставляю свою задницу, а получаю одни вершки?!»

Станкевичу везет как утопленнику. Даже стерва жена от него ушла, не взяв ни копейки, оставив все мужу, чему Санин позавидовал больше всего. А все это наложилось на одно неприятное известие: неделю назад он узнал, что его благоверная, дочка генерала МВД, с которой он вынужден продолжать свой несчастный брак из-за мстительного характера папаши, наняла частного детектива, который следит за каждым его шагом. Теперь ему приходится заниматься любовью со своей куколкой помощницей прямо у себя на столе в кабинете, в жутких антисанитарных условиях — комната отдыха не была запланирована изначально, — а о ласках и нежностях и подумать некогда.

Поэтому его куколка постоянно ворчит, но что поделаешь, если ее квартирка, которую она снимает в центре Москвы, — Виталик, естественно, ее оплачивает — находится под наблюдением детектива жены и наверняка прослушивается.

В силу этих неодолимых обстоятельств Санин помедлил, зачеркнул цифру сорок и написал двадцать миллионов долларов. Потом позвонил Станкевичу и вместо благодарности услышал брань и скрытые угрозы. Этот любитель мартини, мартинист, как в шутку называл его Виталик, ничем не рискует, но, если афера раскроется, поджаривать будут Санина. Шелиш внимательно следит за всеми отправками денег за границу, газетчики каждый день орут, что кучка негодяев разворовывает национальное достояние, и даже за эти двадцать «лимонов» Виталику еще придется отдуваться. А банкиров сейчас если не убивают около дома в своих машинах, то бросают в тюрьмы, и никакой тесть-генерал не поможет.

Другое дело, если б половина назначенной суммы принадлежала ему, Санину, тут уж был смысл рисковать, а так никому не объяснишь, почему он не проверил надежность эстонской фирмы, почему пошел на ее странные условия оплаты. В правительстве сидят тоже не идиоты, они хорошо знают, как производится отмывка, как раскручиваются подобные акции, и найдут, чем прижать Санина. Не стоит забывать, что сорока девятью процентами акций «Азотрона» владеет государство, и с ним Виталик ведет нечестную игру.

Поэтому Санин решил: он поставит вопрос ребром: либо из остальных двадцати миллионов половину Станкевич отдает ему, отправив на его швейцарский счет, и тогда они продолжат эти совместные игры, либо Виталик умывает руки и уходит. Дойдя до этой критической фазы гипотетического разговора с Геником, Виталик поморщился.

«Ну и гуляй, Вася!» — скажет Станкевич, соберет правление, общественным председателем которого он является, и назначит другого. А Санин полгода посидит дома, скушает все оставшиеся деньги и прибежит снова к Станкевичу. А тот ему скажет:

«Гуляй, Вася!»

И что тогда? Виталик тяжело вздохнул. Неужели Станкевич так скажет? Но Санин знает из жизни желтолицего много такого, что Генику хватит лет на двадцать тюремного заключения, а то и больше. Значит, война?.. И кто выиграет?

По спине банкира пробежали мурашки. Опасное дело тягаться с Геннадием Генриховичем по этой части, ох опасное. Но что тогда? Проглотить и утереться? Ждать, когда мартинист в конце года бросит ему пару миллионов долларов, как подачку, и снова благодарно лизать задницу? Надо думать. Думай, Виталик, думай, мозги у тебя не из дерьма сварены, просчитывай на сто шагов вперед и припаси на всякий случай запасной аэродром. Конечно, если помириться с женой, накрутить тестя, то что-то и можно было бы сделать. Но тесть — тупой солдафон, хоть и генерал, он этих игр не понимает и никогда не поймет, он только и горазд жрать свою «Смирновскую», да еще ему подавай теперь не польскую, а настоящую, американскую, по семьдесят тысяч за флакон. И потом, самое главное — Санин потеряет ласки своей куколки, с которой ему так хорошо, что даже эта паршивая жизнь сегодня кажется такой приятной. Жуткая ситуация. Почти безвыходная. Думай, Виталик, думай и не смей оплошать, ибо ставка в этой игре больше, чем жизнь.

Чтобы отвлечься, он вызвал в кабинет свою куколку и попросил секретаршу Анжелику, с которой вел параллельный роман, минут двадцать ему не мешать.

Геля пришла с блокнотиком, но, посмотрев на масляный взор босса, все поняла, задрала платьице и молча, безропотно встала у стола, оттопырив круглую попку. Все свершилось за пять минут, но никакого удовольствия этот скоростный секс Санину не принес. Так, он немного разрядился, не больше. Виталик налил себе холодного кофе, вытащил бутерброды с ветчиной, горчицу, стал жадно есть. В такие минуты на него всегда нападал жор. Приведя себя в порядок, налила себе кофе и Геля, по-хозяйски обозрела содержимое холодильника, скрытого в нише кабинета, дверца которого была декорирована под стеновую панель.

— Обалдеть можно! А где моя пицца? — возмутилась Геля. — Опять Анжелка съела?

— Не знаю…

— Я не хочу бутерброды. Пошли ее за пиццей! — зло прошипела куколка.

Борьба Гели с Анжелой за его тело и деньги раздражала Виталика.

— Она занимается делом, обзванивает всех членов правления, это срочно, я не могу сейчас ее послать! Сходи сама. И потом, она опять принесет тебе с грибами.

Геля надула губки, но из кабинета не ушла.

— Ты сегодня ко мне заедешь?

— Сегодня вряд ли. Ты же знаешь, что наши ребята уже ищут этого кретина детектива.

— И сколько они будут его искать?

— Не знаю.

— А я приготовила твой любимый свекольник по рецепту Веры Ивановны, вкуснота обалденная, может быть, заедешь? — Она с мольбой посмотрела на него. — Ну хоть на полчасика!

— Попробую, но не обещаю.

— Попробуй, Виталик!

— Хорошо, хорошо, я подумаю! — раздражаясь, нетерпеливо проговорил он, уже просчитывая реакцию Станкевича на задержку с отправкой остальных двадцати миллионов.

— Зачем она тебе вообще нужна? — подкрашивая губы, проговорила Геля.

— Кто? — не понял Санин.

— Такая жена. И папаша ее ничего тебе не сделает. Ты просто мне мозги пудришь, а я верю, как дурочка, что ты разведешься и женишься на мне. Этого никогда не будет.

Виталик состроил жестко-официальное лицо и взглянул на Гелю. Она уже села ему шею. Он как-то в порыве чувств после бурной постельной схватки с куколкой — в чем, в чем, а в сексе она знала толк — признался, что готов этим заниматься с Гелей целые сутки напролет. Она решила, что он готов на ней жениться, и стала постоянно поднимать эту тему. Теперь же, осознав, что ляпнула лишнее, Геля подошла к нему и виновато ткнулась головой в грудь.

— Извини, мне не следовало этого говорить, — вздохнула она. — Я исправлюсь…

— Мне самому надоели эти кабинетные свидания, — обняв ее, прошептал он, — и поверь, я делаю все, что в моих силах. И сделаю это. Надо немного потерпеть.

— Ты же любишь меня больше, чем Анжелку?

— Конечно.

— А она уже воображает черт знает что! — фыркнула Геля. — Поэтому и пиццу мою съела. Ой, совсем забыла тебе сказать: я видела в Пассаже босоножки на обалденной платформе! Хочу себе такие! — загорелась Геля.

— У тебя же две пары на платформе…

— Но у меня же туфли, а это босоножки, на лето! — возмутилась она, точно Санин с луны свалился. — Ну Виталик, у меня ничего нет на лето! — капризно заканючила она.

— Сколько? — оборвал он ее вопли.

— Всего-то две сотни!

Виталик вытащил двести долларов, молча отдал Геле. Та чмокнула его в щеку и пошла к двери.

— Учти, я ушла за пиццей! — притворно сердито выговорила Геля.

Когда она скрылась за дверью, Санин заглянул в бумажник: там оставалось всего три сотни. Ну вот, разве он похож на банкира? Три сотни долларов в кармане у исполнительного директора крупнейшего банка! Скажи кому-нибудь — засмеют. На ужин в самом дешевом ресторане и то не хватит.

Зазвонил телефон, и его секретарша Анжелика сердитым тоном сообщила, что к нему рвется посетитель. Виталик заглянул в свой список, но там лишь через полчаса значился замминистра строительства.

— А кто это? — удивился Санин.

— Виталий Александрович, он говорит, что по личному делу и вы с ним договаривались.

Виталик наморщил лоб. Через минуту он вспомнил, что неделю назад дочь просила его принять какого-то своего приятеля-юриста по поводу работы. Но надо было так и назваться: такой-то от дочери Веры. «Идиот!» — ругнулся он на незваного просителя.

— Пусть зайдет! — бросил Санин.

Когда посетитель зашел, Виталик безуспешно пытался дозвониться до Станкевича, чтобы договориться о вечерней встрече. С куколкой и обалденным свекольником он повременит, дело превыше всего, а с Геником лучше договариваться сразу же, он тоже стал слаб на память. Тем более что несчастного детектива через пару дней найдут, и Виталик с ним попробует договориться. Заплатит ему вдвое больше, чтобы тот поставлял его сумасшедшей жене нужные сведения, только и всего. Если это частник, то вообще проблем не будет. Эти продаются на корню. Но если малый из ведомства тестя, то тут могут возникнуть сложности.

Телефон Станкевича не отвечал. То ли не снимает трубку, то ли уехал на дачу. Автоответчика босс не держал. «Через час позвоним и туда», — подумал Санин.

Посетителю на вид было лет тридцать. Высокий, загорелый, крепкий, с цепким, острым взглядом, он больше напоминал бандита, нежели сокурсника дочери.

— Я вас слушаю…

— Мы уже как-то начинали этот разговор. — Незнакомец небрежно вытащил пачку «Мальборо», причем родные, штатовские, а не петербургские. — Нам нужен кредит, десять миллионов долларов. Это фирма «Лето»…

— Я не помню такую фирму, — поморщился Санин.

— Мои ребята приезжали к вам на дачу… — Незнакомец закурил, не спрашивая разрешения.

Санин вздрогнул: так и есть, снова эти бандиты. Ни его охрана тогда, ни даже прославленный Грязнов из МУРа ничего не сумели узнать: номера на «мерседесе» оказались фальшивыми, а осведомители в крупных бандитских группировках только пожимали плечами: какой идиот решил наехать на Санина, тесть которого шишка в милиции. При всех раскладах и солнцевские, и мытищинские, и десятки других преступных группировок таких глупостей себе не позволяли. Остановились на той версии, что заезжие. Но Санин на случай повтора их визита предпринял ряд мер. Поэтому хоть неприятный холодок и осел в желудке, но особо он паниковать не стал.

— Я уже сказал, что мы такие кредиты незнакомым фирмам не даем. Могу повторить и сейчас то же самое.

— Жаль, мы давали вам время подумать.

Незнакомец вел себя так, словно преимущества его были неоспоримы.

— Вы мне угрожаете?

— Я вас предупреждаю, — улыбнулся незнакомец, обнажив ряд ровных белых зубов. И вообще, он выглядел холеным мальчиком: ноготки такие, словно только что от маникюрши.

— И какие могут быть последствия? — улыбаясь, поинтересовался Виталик.

— У вас дочь, внук, любовница, да и вы ни от чего не застрахованы. Всякое может быть, время глупое: шальная пуля, и ничего уже не нужно… — Он выдержал паузу. — Впрочем, это шутка. Мы не любим палить на улицах.

— Вы смелый человек, не знаю, как вас называть…

— Это не важно.

— Знаете пословицу: против лома нет приема, окромя другого лома. — Санин усмехнулся. Он любил разнообразить свою речь. — Сегодня вы захотели десять, завтра двадцать, этак ни один банк не выдержит.

— Ваш выдержит, — нагло сказал незнакомец. — А потом, мы же нормальные люди. Больше не попросим, а вот услуги неоценимые оказать можем. Я, собственно, не угрожать пришел, а предложить вам свои услуги. Вы ведь поняли уже, что ни в одной ментовской картотеке нас нет, мы существуем вне известных кланов и группировок, но хотим занять подобающее место под солнцем. У меня свои программисты, инженеры, химики, люди нового поколения и создатели нового оружия.

— Что это за оружие?

— Самое лучшее. Выпил, к примеру, некий господин Эн стаканчик виски или просто воды, а вечером у него сердчишко прихватило, инсульт или инфаркт — и нет господина Эн. Вскрытие же ничего, кроме сердечного паралича, не показало. Эти яды были изобретены еще в конце тридцатых в спецлаборатории НКВД. Их с успехом тогда применяли. А потом все спешно закрыли, людей разогнали, но секреты люди сохранили. Только вот противоядия в этой лаборатории никогда не искали. Нет его и сегодня. Вот такая познавательная информация. Разве она не стоит десяти миллионов?..

— Весьма, весьма… — холодея от этого рассказа, пробормотал Санин.

Незнакомец говорил тихим, задушевным голосом, что заставляло ему верить. Он неожиданно поднялся, подошел к столу совещаний, налил себе стакан нарзана и выпил большими глотками, как бы наглядно демонстрируя, отчего можно легко уйти на тот свет.

— Тепловатая, — недовольно сказал он, вернувшись на свое место. — Так на чем мы остановимся? Хотите выкупить наши секреты? На Западе за них гораздо больше бы предложили.

— Сожалею, но у меня больше нет времени слушать ваши замечательные рассказы, — проговорил Виталик.

Незнакомец не ожидал такого решительного поворота и не сразу ответил.

— Жаль…

— Мне тоже, — ответил Санин.

Незнакомец поднялся.

— Что ж, мы попробуем вас убедить, — помрачнев, проговорил он и двинулся к двери.

— Одну секунду! У вас есть еще пять минут? — неожиданно остановил его Санин.

— Думаю, найдется…

— Присядьте! — Виталик нажал на кнопку.

Вошел охранник, встал у дверей, держа руку на пистолете.

— Трое моих ребят сидят в машине, и, если я через пять минут не выйду, они очень расстроятся, — сохраняя хладнокровие, предупредил незнакомец.

— Вы выйдете через пять минут, — пообещал Санин.

Вошел второй охранник, принес кассету. Виталик вставил ее в плейер, взял в руки пульт. Через мгновение на экране возникло начало беседы. Причем камера очень подробно исследовала незнакомца, отметила родинку на шее, шрам на указательном пальце, еще одно малозаметное родимое пятно около уха. Слышимость беседы была отличная.

Посетитель, не ожидавший такого поворота событий, сидел оцепенев, наблюдая, как его препарируют. К концу беседы на экране появились данные о его росте, психические параметры и даже сообщение о том, что пять лет назад у незнакомца были вырезаны гланды.

Санин выключил телевизор, вытащил кассету, отдал ее охране.

— Спасибо, ребята, пока можете быть свободны.

Охранники двинулись к двери.

— Одну секунду! Вот ту бутылочку нарзана и стаканчик захватите! Там его пальчики. А заодно проверьте и состав воды. Нет ли там обещанного подарка.

Охранники молча забрали бутылку, стакан и ушли.

— Что-нибудь хочется добавить к увиденному? — чувствуя себя победителем, спросил Санин.

Незнакомец молчал, но по его напряженной фигуре и остановившемуся взгляду чувствовалось, что он не знает, что ответить и предпринять.

— Тогда скажу я несколько слов, — усмехнулся Виталик. — У меня хватит денег, чтобы всю твою компанию стереть в порошок за два дня. И превратить тебя и твоих приятелей в тот самый ядовитый состав, от которого происходит паралич сердца. Он и произойдет, я тебе это обещаю, только не у меня, а у твоих родителей или родных, если они вообще у тебя имеются, конечно. Сопляков твоих, сидящих в «мерсе» на улице, уже снимают на пленку, и далеко вы не уедете. Сегодня же к вечеру всех вас найдут и обезвредят. Ты хотел войны? Так получи ее!

Санин замолчал. Незнакомец неподвижно сидел в кресле, глядя перед собой.

— Мои ребята уже созвонились с МВД, и спецназ поднят по тревоге. Вы-то точно не уйдете, но они найдут всех твоих программистов, химиков, лаборантов, всех до одного. Вот такие будут для тебя условия кредита. Есть вопросы?

Незнакомец молчал. Про спецназ, поднятый по тревоге, Санин, естественно, приврал, но он почувствовал, что сейчас такой момент, когда этот горе-рэкетир поверит во все, тем более зная про тестя генерала. Да и потом, за семь лет нелегкой работы банкиром Санин умел отличить профессионального налетчика от дилетанта.

— Я тебя больше не задерживаю, малыш. Ты можешь идти.

Наступила пауза. Санин сделал ставку на хорошее воображение противника, и она сработала.

— Хорошо, я сдаюсь, — вытерев рукавом пот со лба, пробормотал посетитель.

— Э нет, так не пойдет, — торжествующе засмеялся Санин, чувствуя слабину бандита. — Отсрочки в таких платежах не бывает. Да и на слово у нас давно никто не верит.

— Вот мой паспорт. — Незнакомец бросил его на стол. — Он настоящий. Этого мало?

— Этого мало, мой милый! — улыбнулся Санин, но паспорт все же взял и, открыв его, прочитал: «Проборцев Леонид Сергеевич, 1961 года рождения, город Москва…» Паспорт действительно оказался подлинным, еще один прокол налетчика. Прописан Проборцев был на Онежской улице.

— На Онежской живут мои родители, — прокомментировал Леонид. — Мой отец известный химик-токсиколог, я, как говорят, пошел по его стопам. Ваши люди могут поехать с нами, я покажу, где мы находимся, чем занимаемся. Нам действительно нужны были деньги, у нас много наработок, я подумал, вас это может заинтересовать. Все, что я рассказал, чистая правда. Мы просто встали перед дилеммой: либо распускать людей, либо срочно найти деньги… — Проборцев помолчал. — Я не бандит, поверьте мне, я просто несчастный; но талантливый человек, которого нужда заставила решиться на отчаянный шаг. Вот моя исповедь…

Он покорно опустил голову, полагаясь полностью на волю Санина, и Виталику это понравилось. Он любил такие минуты, когда ощущал свою власть над людьми, думая о себе как о незаурядном великом человеке, способном изменить весь мир.

Он вернул Леониду паспорт. Задумался. Если придется сражаться со Станкевичем, а дело, видимо, к тому идет, то привычные способы тут не сгодятся: на желтолицего киллера не натравишь. Да и что толку? Главное — выпотрошить из него побольше денег, а для этого жесты и действия нужны тонкие и деликатные. Неординарные. Если уж запугивать, то изящно. А иметь побольше денег и Санину бы не помешало. Убивать же всю команду Проборцева — шум большой, часть разбежится, покажет на Санина, которого они задумали подоить. А посадить этого со товарищи на пять лет в тюрягу тоже резона мало. Они отсидят, обозлятся и, выйдя из зоны, уже начнут мстить без всякого предупреждения. Врагов Санин наживет отчаянных.

— Хорошо, мои люди съездят с тобой, все проверят, а дальше я решу, как быть, — помолчав, проговорил Виталик. — Если все так, как говоришь, и выкажешь себя не мальчиком, но мужем, то найдем способ, как тебе помочь. Сейчас, как сам понимаешь, мне трудно поверить твоим заверениям. Докажешь, заслужишь доверие, тогда ноу проблем.

— Я докажу! — решительно сказал Леонид.

Санин вызвал начальника службы безопасности Гринева. Он знал, что вся его охрана была приведена в состояние полной боевой готовности, Костя Гринев все это время сидел у монитора, напряженно наблюдая за посетителем и слушая их разговор. Три миниатюрные видеокамеры были вмонтированы в ручки верхних шкафов и обнаружить их было не под силу даже профессионалу. Виталик отвалил за это кучу денег, и не зря. Предъявленные записи, когда дело касалось недругов, действовали магически. Самые крутые финансисты ломались и соглашались на условия Виталика, особенно если в запальчивости позволяли себе бросить лишнее разоблачительное словцо в адрес правительства или Президента.

Камеры незаметно включал сам Виталик. А он включал их всегда, либо когда на прием приходил незнакомый ему человек, либо когда беседу со знакомым надо было записать намеренно. Тогда Гринев садился за пульт и, как заправский оператор, легко маневрировал камерами, наезжая, укрупняя нужные документы, детали. Больше никто за пультом не присутствовал, Санин доверял лишь Косте. Еще двое доверенных лиц охраны знали о существовании видеокамеры, но куда она вмонтирована и как осуществляется связь с пультом, было для них неведомо.

Поэтому прояви Проборцев ненужное малейшее шевеление, и Костя с охраной ворвался бы в кабинет и скрутил бандита.

Вошел Гринев и незаметно кивнул: все в порядке, все под контролем.

— Съездишь… — Санин указал взглядом на Проборцева.

Гринев кивнул.

— Но смотри, парень, — угрожающе проговорил Виталик. — Если это финт ушами, то ты проклянешь тот день, когда родился на белый свет.

— Я, конечно, полный идиот, что уже признаю без возражений, но все же не даун, — усмехнулся Леонид.

— Позвонишь мне и, может быть, подъедешь, я буду дома, — сказал Санин Гриневу.

Начальник охраны кивнул и вышел с Проборцевым из кабинета, а Виталик минут десять сидел неподвижно. Потом поднялся, налил себе полстакана водки и залпом выпил. Вернулся к столу. Нажал кнопку помощника на пульте.

— Сережа, подготовь платежку еще на двадцать миллионов в Лондон… Я ее подпишу…

— Но, Виталий Александрович, мы решили ограничиться пока половиной суммы… — не понял помощник.

— Так надо, — помедлив, сказал Санин. — И мне важно, чтобы эта сумма ушла сегодня же!

Олег Дмитриевич Шелиш, первый вице-премьер правительства, играл на дачном земляном корте со своей женой, Эллой, в теннис. Он вел первый сет со счетом 5:2 и начинал на своей подаче новый гейм. Элла нервничала, покачиваясь всем телом и ожидая сильный, крученый удар мужа, взять который ей не всегда удавалось. Она не любила проигрывать. Даже мужу. Но Олег, желая задобрить женушку, намеренно отправил два раза мяч в сетку, и Элла повела гейм — 0:15.

— Давай без поддавков! — обрадовавшись, задиристо выкрикнула она.

Олег несильно подал мяч, и Элла, взяв его, резко ударила в самый край корта. Шелиш, не ожидав такого сложного удара, еле дотянулся до мяча и подвесил свечу, дав возможность противнику легко с ним расправиться. 0:30. Элла радостно подпрыгнула и взмахнула руками. Он улыбнулся. Шелиш любил, когда она радовалась. И снова спокойно переправил мяч за сетку, давая ей возможность для ловкого обманного финта, и жена этим тотчас же воспользовалась. Так, играя вполсилы, Олег позволил жене выиграть у него сразу два гейма, но взял на своей подаче третий, закончив в свою пользу первый сет. Второй выиграла Элла. Третий — Олег. Вымотавшись за два с половиной часа на корте, они, усталые, поплелись вдвоем в душ, и прямо там, возбудившись, занялись любовью. Темпераментная, легко возбудимая Элла закричала во весь голос, застонал и Шелиш, дрожа от переполнявшей его страсти. Так сладко ему было любить ее, и в эти редкие минуты он чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Год назад он увел Эллу у Станкевича, с кем они вместе учились экономике здесь в Москве, с кем стажировались в Колумбийском университете и с кем начинали в большой политике. Точнее, их было трое, три светлых гения, три мушкетера, три друга. Третий — Евгений Кромин — начинал в Центробанке замом, а сейчас возглавлял Счетную палату. Но он сразу же поругался с Олегом и Геннадием, считая их методы приватизации ошибочными, и они разошлись как в море корабли. Хотя Комитет по приватизации и возглавлял Шелиш, но Станкевич, являясь первым помощником Президента, курировал все реформы и задавал тон во всех государственных преобразованиях.

За полгода до взлета Станкевича они вместе с Шелишем написали первую политическую монографию новой республики — «Стратегия и тактика создания гражданского общества в России». Именно эту книгу Станкевич подарил Президенту, и тот, восхитившись умом Станкевича, сделал его своим помощником. Гена, пользуясь влиянием первого лица, и протащил Олега во власть. Они были молоды и отважны, шли напролом, и оба полетели почти одновременно. Станкевич, правда, сманеврировал и успел стать депутатом Госдумы, поскольку его имя связывалось с начавшимся обновлением России, бывший председатель Комитета по приватизации, опять же с подачи Генки, ушел в Газпром к Белову. Помощником. Кто знал, что этот оренбургский газовик через пару лет выскочит в премьеры и завладеет столь безграничным доверием Президента, а вместе с ним попадет в вице-премьеры и настырный Олег.

Друзья по-прежнему встречались — по выходным, праздникам, семьями. Жена Олега, Нина, вертлявая болтушка, простолюдинка, любившая пестрые наряды и дешевую яркую бижутерию, без устали хвасталась успехами мужа, рассказывала, как с женой премьера они ездили на пару дней в Венецию, катались на гондоле в сопровождении двух гитаристов и слушали итальянские песни, в то время как их мужья обсуждали в Риме деловые вопросы во время недавней официальной поездки премьера в Италию.

— Как только он ее терпит?! — каждый раз после их ухода возмущалась Элла, убирая со стола. — Она же его только позорит. Ты посмотри, как она одевается?! Это невообразимо, жуть! А ее рассказы про мужиков, у которых впереди оттопыривается? Кошмар! Ты слышал, как она сказала «транвай»?

— Чего ты к ней придираешься? — усмехался Станкевич. — Олег и женился-то, потому что Нинка первая залезла к нему в постель и схватила за причинное место. Она сделала его мужчиной, этого зачуханного золотушного очкарика, который все выходные просиживал в библиотеке в то время, как мы с Женькой пускались во все тяжкие. А теперь она его тем и держит и не выпускает из своих крепких крестьянских рук. Он же из тех, кого любая баба может захомутать, едва посадит на передок. Олежка слаб по этой части, как перезрелая девица. Как это ни странно. Потому что внешне никакого сексуального впечатления он не производит. Посмотришь и скажешь, что он этим вообще заниматься не любит, — добродушно усмехался Станкевич и грозил неведомо кому указательным пальцем. — Но это только видимость. Как и то, что он весь такой моторный, энергичный и неустрашимый.

— А на самом деле он размазня, — не без иронии добавляла всякий раз Элла.

— Ну не совсем. Он шустрый, не ленивый, но жутко трусливый! Паникер. И большая задница. Каменная задница! Кстати, Бухарин так Молотова называл. Он — Молотов, — сказал Станкевич.

— Но тем не менее он снова на коне, а ты в два счета вылетел из седла, и, по моим ощущениям, навсегда, — в какой-то из таких вечеров зло заметила жена, и Станкевич даже удивленно посмотрел на нее. Но, занятый делами, он не придал этому ядовитому выпаду серьезного значения. Он, как Бог из машины, всегда спасавший свою женушку, даже когда у нее отбирали водительские права, не мог и подумать, что милая Эл уже назначила свидание Шелишу, и в первый же вечер воспользуется советом мужа: накрепко привяжет к себе невзрачного Олега прочным сексуальным канатом, нашептывая ему на ухо: «Ах, какой ты сильный! Какой ты! Какой ты!» А он, заполучив в объятия длинноногую, волоокую диву с гривой пышных волос, чувственным ртом и нежной кожей, потеряет последний житейский ум.

Станкевич еще рассеянно взирал на некоторое охлаждение к нему жены, но по-прежнему не сомневался, что она целиком принадлежит ему. Да и как могло быть иначе, если он, вытащив ее из Вологды, из какого-то там пединститута, сделал первой красавицей Москвы, написал за нее кандидатскую и докторскую по экономике, пристроил заместителем главного редактора толстого делового журнала — экономист из Эллы как из Станкевича шпагоглотатель, а вот руководить, блистать на презентациях, пресс-конференциях, изредка вставлять остроумную, едкую фразу в ученый разговор новоявленная докторша умела, и многие принимали это за особый женский ум. Она обожала всевозможные шоу, деловые и артистические тусовки, любила блеск, шум, мишуру, поклонников, коих легко приобрела, когда ее муж был на плаву и хозяйничал в Кремле. Приобрела и не растеряла в отличие от него потом, когда закончилась кремлевская пора. Но падение Гены, его внезапное охлаждение к большой политике она пережить не могла. Не могла примириться с жестокостью столичных правил. Ибо бывшие льстецы разбежались, а отзвуки лести еще нежным колокольчиком звенели в ушах, когда все, заискивая, кланяясь, говорили со сладкими улыбками: «Здравствуйте, госпожа Станкевич! Как здоровье Геннадия Генриховича?» И когда он стал депутатом Госдумы, председателем подкомитета, с ней еще раскланивались, бежали навстречу, целовали ручки, излучая страстное желание, а едва он лишился депутатского мандата, ее совсем перестали замечать. А те, кто бросал жадные любопытствующие взгляды, делали это дерзко и непочтительно, мысленно расстегивая ее блузку, оценивая, какой она могла бы быть в постели, презрительно бросая своим дамам: «Вон та, ну, бывшего Станкевича!» И эта мерзость, это предательство разрывали ее сердце.

А о Шелише шумели все больше и больше. И почти не вспоминали о его провале с приватизацией, из-за чего полетел и Станкевич, потому что поддерживал Олега и верил ему. А когда Шелиш снова вознесся и освободилось место председателя Госкомитета по экологии, почти министерская должность, и Станкевич лишь по настоянию Эллы попросил его помочь, замолвить за него словечко перед премьером, Олег неожиданно сказал:

— Ты знаешь, старина, не могу. Газеты и Дума опять поднимут вой, что я тащу своих старых дружков, посыплются обвинения в протекционизме и черт знает в чем! А тут еще эта статья о темной деятельности твоего фонда, не могу, сам понимаешь.

Сказал как отрезал. С тех пор они и перестали встречаться. Элла спрашивала, краснея: а почему Олег с Ниной перестали у нас бывать? Краснея, потому что давно уже встречалась с ним, привязывая его все крепче и крепче. Краснея, потому что Олег уже объявил Нине о разводе и того же требовал от нее. Но Элла не торопилась. Она лишь расширяла образовавшуюся семейную трещину, исподволь, незаметно, чтобы в один прекрасный день воскликнуть: «Я больше так жить не могу! Мы слишком разные люди!» Она еще совестилась в душе, понимая, что Геннадий слепил ее, как Галатею, сделал для нее все, что только может сделать мужчина, — положение в обществе, красивую, обеспеченную жизнь, наряды, уют, комфорт, она еще боялась со всем этим расстаться, с испугом слушая отдельные реплики Шелиша: «Выгонят, уедем на Сахалин, меня давно уже зовут, там такой проект сейчас прорабатывается, закачаешься! Уговорим япошек и такое сотворим, что Гонконгу и не снилось». «Гонконг — это хорошо, — думала Элла, — но Сахалин — остров пурги и нищеты. Чехов съездил туда и загнулся».

Станкевич уже чувствовал: все идет наперекосяк. И тогда он впервые как бы по-новому увидел свою жену: ее отстраненный взгляд, кривую усмешку. Он хотел воскликнуть: «Милая! Да ты хоть знаешь, чем я теперь занимаюсь? Чем живу? И ведь не ради себя, ради нас, тебя, Димки, который учится в Швейцарии, в лучшем колледже, живет, как сын миллионера, — два месяца назад, съездив в Женеву, Станкевич втайне от жены купил сыну машину, — и будет еще лучше! И скоро я такую власть приобрету, что все Шелиши будут в ногах у меня ползать!» Но он промолчал. Промолчал, потому что дал слово, подписал бумагу о том, что впредь будет воздерживаться от интервью, публичных выступлений, его даже отругали за то, что он хотел сесть в министерское кресло, запретив вообще работать в госструктурах. Станкевич не мог все это сказать жене, не мог объявить, что вошел в международный картель самой мощной и влиятельной организации, которая контролировала весь преступный международный мир, и был назначен эмиссаром по России, введен в совет «мирового клана», получая 0,5 процента от прибылей ежегодно, но это была такая сумма, что у бедного Шелиша померкло бы в глазах, а Элла упала бы в обморок. Но и в этом он не мог ей признаться.

Он лишь с болью наблюдал, как разваливались их отношения, не зная, что предпринять, злился, досадуя на бабьи причуды. В один прекрасный вечер Элла объявила, что будет спать в другой комнате. Они поскандалили. Но Станкевич смирился, полагая, что худой мир лучше доброй ссоры, что его женушка остепенится, одумается, как это бывало раньше, и у них все наладится. Прошло еще две недели. Они жили поврозь, сохраняя, впрочем, дружеские отношения. Женушка по-прежнему готовила завтрак, чмокала его в щеку, убегая на работу, и Гена не форсировал события, не приступал с объяснениями, боясь разрушить установившийся хрупкий семейный быт. «Время все лечит, — успокаивал он себя. — У нас растет сын, а бабий заскок пройдет, Элка перебесится, и все будет по-старому». А потом она оценит его новое могущество и снова станет восхищаться им, как прежде. Он докажет ей, кто такой Станкевич.

Однажды, проснувшись посреди ночи, он вдруг почувствовал такую тоску по своей женушке, что, не выдержав, побрел к ней в спальню, лег рядом, обнял ее, стал целовать, но Элла, проснувшись, резко отстранилась и проговорила:

— Ты что, с ума сошел?

— Я соскучился по тебе.

— Поздно, Гена.

— Что поздно? — не понял он.

— Поздно соскучился. — Она поднялась, выпила глоток колы, взяла сигарету, закурила. — Я вчера подала на развод.

— На какой развод? Что ты несешь?

— Обыкновенный.

— Подожди! На какой развод ты подала?! Ты хочешь сказать, что бросаешь меня?! — выкрикнул он.

— Я бросаю тебя, — жестко и спокойно сказала она.

Олег с Эллой жадно набросились на голубцы. Ели молча, в просторной двадцатиметровой кухне, отделанной белым пластиком. Элка лишь набросила халат на голое тело, а Олег сидел в трусах, то и дело вожделенно посматривая на нее. Она его всегда возбуждала.

Дача была государственная, но Шелишу разрешили ее выкупить. Семь тысяч долларов не деньги, и Элла постоянно его подталкивала оформить купчую, тем более что можно было в кредит, а это почти бесплатно. Но Олег медлил, сопротивлялся, боясь разбойных журналистов, которые очень любили обсасывать такие темы. Последний месяц они громили генералов, понастроивших себе каменные виллы за счет армии, и Шелиш притормаживал Элкины аппетиты.

— Подожди, поутихнут, а осенью все оформим, — пообещал он.

Пока же к каждой даче прикрепляли кухарку и домработницу, что имело свои выгоды. Они приходили утром и вечером. Готовили завтрак, обед, убирались, а в пять возвращались на пару часов для приготовления ужина и, если потребуется, вечернего гостевого застолья. Лишаться на целое лето таких удобств тоже не хотелось, и Элла согласилась: осенью так осенью.

Олег съел четвертый голубец и отвалился от стола. Посмотрел на жену и загадочно улыбнулся.

— Чему ты улыбаешься? — спросила она.

— На следующей неделе я уезжаю в Штаты, — прожевав, сообщил он.

— Один?

Олег поднялся, налил себе и жене по стакану его любимого вишневого компота, выдерживая томительную паузу.

— А как бы ты хотела? — хитро улыбнулся он.

— Что значит — как бы я хотела? — не поняла она. — Есть же протокол.

— Они всегда приглашают с женами за исключением отдельных переговоров, когда только один на один для решения важных межгосударственных вопросов. Тут уже мы решаем, как и что. На этот раз Белов вдруг дал добро взять тебя с собой. Но я подумал, что тебе будет там неинтересно, и отказался. — Шелиш состроил грустное лицо и вздохнул.

Несколько секунд длилась пауза. У Эллы даже вытянулось лицо от обиды.

— Ты что, с ума сошел?! — прошептала она.

— Разве? — удивился он.

— Ну почему ты решил, что мне будет неинтересно?! — Она чуть не задохнулась от возмущения. — Ты бы хоть спросил меня для приличия! Я что, бесплатное приложение к твоей карьере?! Девочка для постели?

— Эл, что за упреки? Ты же знаешь, как я люблю тебя!

— Теперь я начинаю сомневаться! — гневно сверкнув глазами, зло усмехнулась она. — Я тоже деловая женщина! Ты запретил мне работать в журнале, убедив, что придется много с тобой ездить, помогать тебе в работе на компьютере, а в результате обрек сидеть дома и давать указания кухарке, следить за чистыми рубашками, носками, поглаженными брюками да ходить с тобой на званые приемы, торжества и юбилеи! Что это, как не приложение?!

— Подожди-подожди! — остановил он ее. — Ты — моя жена, когда мы с тобой только начинали говорить о совместной жизни, я предупреждал обо всех этих тяготах этикета. Ты же мне сама объяснила, что именно этого тебе не хватает: быть женой государственного человека, а не темного дельца. Так?

— Так, но я думала, что мы будем одно целое, что я буду постоянно с тобой, что мы многие вопросы будем вместе обсуждать, принимать решения, ведь я экономист, я доктор наук, а не Людочка Апухтина, смазливая секретарша, подающая тебе чай, кофе, печенье и готовая в любую секунду задрать ноги на столе!

— Тут мимо! — рассмеялся Олег. — С ногами — мимо. Во-первых, стиль старых функционеров мною изжит, а во-вторых, Людочка, как мне кажется, до сих пор сохнет по твоему Станкевичу, и ты хорошо это знаешь.

— Ладно, я все поняла! — Элла поднялась и вышла из столовой.

Шелиш несколько секунд побыл в одиночестве. Он намеренно спровоцировал жену на обиду, сказав, что сам отказался. Ему хотелось узнать, как она отнесется к такому его решению. В глубине души его еще жгли сомнения: правильно ли он поступил, бросив простодушную, лишенную вкуса, но преданную ему Нину, и женившись на светской львице, в какую превратилась Элла? И любит ли она его искренне? Любит не потому, что он первый вице-премьер, третий человек власти в стране, а просто золотушного Олега Шелиша, такого, каков он есть, без державного скипетра и витиеватого росчерка фамилии на документах с российским орлом? «А ведь бросит, бросит, как того же Станкевича, едва я этого лишусь, — изредка подумывал он, — найдет третьего вице-премьера, потому что в ней нет простодушия и наивности, нет природной чистоты, а есть хватка, сила, цепкий ум и напор. Правда, есть секс, есть женская чувственность, актерский дар, есть обаяние, шарм, и другие достоинства, и нужно либо с этим примириться, либо… — Олег выдержал грустную паузу. — Третий брак, батенька, тебе не простят. Не те коридоры. А значит, терпи, коли совершил глупость, не показывай вида!»

Он поднялся, зашел в гостиную. Элла читала газету, лежа на диване, распахнув халат и бесстыдно раздвинув ноги. «Вот уж чего в ней напрочь нет, так это стыда! — неожиданно подумал Олег. — И чего мне подчас в ней не хватает: обыкновенной женской целомудренности, может быть, даже застенчивости, а эти качества всегда олицетворяли истинную женственность. Но это как талант: либо есть, либо нет. Надо не забыть и сказать как-нибудь об этом на встрече с молодежью».

На май была запланирована его встреча со студентами Московского университета. Он помнил, как Клинтон выступал там, заслужив восхищение московского студенчества, и ему хотелось выступить не хуже. Даже лучше. Честнее, принципиальнее, жестче. Сказать всю правду. О том, какая идет борьба. И справа, и слева. Как их атакуют. И что все можно потерять в одночасье, если к власти придет лидер левых Суханов. Сам Президент просил его об этом. Сказал, что выступление будут транслировать на всю страну. И Белов, и Президент верили ему, и он не должен их подвести.

Он снова посмотрел на Эллу. Он вошел, а она даже не шевельнулась, чтобы прикрыться. Наоборот, чуть подняла колено и не запахнула халат. Олега даже бросило в жар. Он опустил голову. Но почему-то именно это бесстыдство и возбуждало его. Шелиш не выдержал, подошел к жене, сел рядом, погладил ее по бедру. Элла перевернулась на живот, оборотившись к нему спиной и как бы давая понять, что пока с этим к ней не подходить.

— Я, между прочим, пошутил, — тихо сказал он.

Несколько секунд Элла лежала неподвижно, потом обернулась, испытующе посмотрела на него.

— Ты едешь, — сказал он.

Элла взглянула на него и несколько секунд смотрела в упор, проверяя, шутит он или нет.

— Это правда?

— Правда, — грустно кивнул он.

— Я тебя убью когда-нибудь за такие шутки!

Она кинулась ему на шею, впилась в губы, и он невольно обнял ее. Эта дикая вспышка страсти настолько обожгла его, что он не смог более ей сопротивляться. И все грустные размышления смыло, как штормовой волной, и его снова закрутил дикий вихрь чувств.

Через полчаса они, утомленные, лежали на мягком ворсистом ковре, куда скатились с дивана. Часы показывали половину четвертого дня.

— На сколько дней поездка? — живо заинтересовалась она.

— На неделю. Встреча с госсекретарем, в сенате и с президентом. В овальном кабинете Белого дома. Ужин с президентом и госсекретарем. Неофициальный. Мое выступление в конгрессе. Встреча с воротилами бизнеса. Присутствуем мы оба. Ты подготовь выкладки по экономике отдельных отраслей, чтобы блеснуть перед ними. Пресс-конференция. Подписание одного договора по разработке северных шельфов, но это пока так, договор о намерениях. Завтра езжай по магазинам, приищи что-нибудь себе.

— Ты в каком костюме поедешь?

— В светло-сером. Там уже тепло, двадцать градусов. На приемах я буду в темном-синем, белая рубашка. И смокинг для ужина. Три обязательных костюма должны быть и у тебя. Когда купишь, возьми чеки, правительство все оплатит. Хилари, жена Клинтона, повезет тебя в один из дней куда-то в музей, потом в женский клуб, потом вместе за город. Поиграем в теннис. Поэтому возьми спортивный костюм. И надо будет выиграть, — усмехнулся Шелиш. — Хилари неплохо играет, но ты получше.

— Откуда ты знаешь?

— Разведка донесла. Ты рада?

— А как ты думаешь?

— Думаю, что рада.

— А почему ты меня обманул? Тебе нравится меня мучить?

— Я не думал, что ты так это воспримешь.

— Я же помню, как твоя Ниночка жужжала про Италию и Венецию: ах, мы в гондоле с Натальей Петровной слушали романсы, ах, мы ужинали в ресторане с итальянскими политиками! Белов сопротивлялся по поводу меня?

— Нет. Наоборот, он сказал, что такую красивую женщину надо как можно чаще вывозить в свет. Сказал: пусть видят, какие в России красавицы.

— Так и сказал?

— Так и сказал. — Олег усмехнулся.

— А чего ты усмехаешься? — не поняла она. — Что, у тебя жена не красавица?

— Красавица.

— А чем ты тогда недоволен?

— Я доволен, — он помолчал. — Белов мне потом наедине задал один забавный вопрос.

— Какой?

— Спросил: «Надеюсь, третьей жены не будет?»

— И что ты ответил?

— Я ответил: «Надеюсь, не будет». — Олег поднялся, надел халат, неожиданно пошатнулся.

— Что с тобой? — обеспокоилась Элла.

— Голова вдруг закружилась. Перегрузки. Пойду прилягу минут на двадцать.

— Я посуду пока помою.

— Не надо, прислуга придет, все уберет. Ты все же жена вице-премьера России. Привыкай! — Он двинулся в сторону спальни. — Если я засну, то через двадцать минут обязательно разбуди, мне надо поработать.

— Ну вот, единственный выходной. Мы же в театр хотели съездить! — капризно проговорила Элла.

— Я же ради тебя в Америку согласился ехать. Нужно все продумать, милая, подготовиться, — он вернулся, встал на колени, поцеловал ее в ухо. Он всегда целовал ее в ухо. — Сама понимаешь, насколько важен для всех нас этот визит.

— Слушай, я постоянно забываю: о чем вы со Станкевичем целый час говорили?

Олег нахмурился. Он давно уже собирался переговорить с Эллой о ее бывшем муже. Шелиш хотел понять одно: знала ли она о всех его темных делишках? Внутренне он понимал, что вряд ли Геннадий посвящал ее в свои махинации с предприятиями, банками, западными компаниями, но Элла сама экономист, и она могла догадываться о его тайных сделках. Олег даже решил: после возвращения из Штатов написать подробное письмо в Генпрокуратуру, чтобы там всерьез занялись его прокрутками. Благодаря Станкевичу страна ежемесячно теряла сотни миллионов долларов, которые спокойно уплывали за рубеж и оседали в нью-йоркских и швейцарских банках. Станкевич являлся не просто мелким воротилой. Он был акулой мирового мафиозного бизнеса. И остановить бывшего друга, как считал Олег, был его гражданский долг.

— Твой экс-муженек — опасный человек. У него, по-моему, не все дома. Он возомнил себя великим судией. Просто сверхчеловеком каким-то. — Олег улыбнулся, пожал плечами. — Вот уж не ожидал от Генки. Я потом как-нибудь тебе подробно расскажу. Это очень серьезный разговор. Но давай не сегодня и не во время поездки. Потом, когда вернемся. Это долгий и обстоятельный разговор. И мне надо еще поразмыслить над этим. — Олег потер виски. — Черт, такое ощущение, что давление скачет.

— Прими таблетку. Ты много работаешь, надо побольше отдыхать. А обо мне вы говорили?

— Нет. Сугубо на деловые темы. Через двадцать минут разбудишь, — напомнил он и ушел.

Голова наливалась свинцом, становилась тяжелой. Зайдя в спальню, Олег еле добрался до постели и упал, раскинув руки в стороны. Какая-то странная тяжесть с каждой секундой росла во всем теле, переливаясь, перекатываясь по сосудам, устремляясь к голове, будто кто-то раздувал его, как воздушный шар. Невидимая боль давила изнутри на глаза, и больно было смотреть. Олег хотел подняться, чтобы взять клофелин в аптечке, но не смог. Он закрыл глаза, пытаясь расслабиться и этим немного сбросить растущее напряжение, но организм его не слушался. Словно кто-то извне управлял им, постепенно закачивая в кровь новые порции высокого давления. Он чувствовал, как оно растет, как все сильнее кружится голова, будто его поместили в центрифугу, которую разгоняют с бешеной скоростью. Нагрузки росли, он не мог пошевелить и мизинцем, вдавленный в мягкую постель невиданной силой. Шелиш теперь ясно осознавал, что это агрессия извне и кто-то с помощью мощного биополя пытается его раздавить. Стиснув зубы, несколько минут он еще сопротивлялся, пытаясь противостоять незримому врагу, но последний был сильнее. Неожиданно лопнул сосуд в носу, и кровь легкой струйкой побежала по щеке на белое китайское покрывало. Шелиш хотел поднять руку, чтобы вытереть кровь, но рука даже не шевельнулась. Мозг уже не мог отдавать приказания, он сам неуклюже пытался противиться мощному спруту, цепко схватившему его. Еще через мгновение лопнул сосуд в глазу, отчаянно запульсировала жилка на виске, причиняя дикую боль во всей голове. Олег тужился, из последних сил защищаясь от разрушительного напора, но, не выдержав, лопнул и сосудик на виске, за ним второй, третий, холодная тьма обожгла кожу изнутри. И сразу же белые мушки заплясали перед внутренним взором, экран угасающего сознания стал светлеть, и яркий свет хлынул в душу. Олег Шелиш услышал, как в гостиной Элла включила телевизор, передавали четырехчасовые новости дня по НТВ, но звук неожиданно стал угасать и вскоре погас совсем. И он вдруг ясно осознал, что умер. Олег вдруг увидел себя сверху, как он лежит, распластавшись, на белом покрывале и алая кровь тихими струйками вытекает из глаз и носа.

— Все, — сказал Тюменин, вытирая пот с лица. — Готов.

В «мерседесе» было прохладно, Тюменин же истекал потом. На его бледном, вытянутом лице появилось слабое подобие вымученной улыбки. Тонкие губы подрагивали, он с такой мольбой посмотрел на Станкевича, что Хозяин отвел свой взгляд.

Он вытащил бутылку «Мартеля», налил физику полстакана, молча протянул ему:

— Выпей!

Миша тяжело вздохнул и залпом выпил коньяк. Станкевич разломил шоколад. За сладким потянулся и Кузьма.

— У тебя пивко, Генрихович, осталось? — спросил он.

— Пока потерпи, мало ли что, вдруг тебе придется машину вести, — осадил его Хозяин. — Еще? — спросил Станкевич у Тюменина.

— Можно, а то не пробило, — согласился Миша.

Геннадий Генрихович налил физику еще полстакана.

— Ты уверен, что все? — спросил он. — Нам с тобой, Миша, тут ошибиться нельзя!

— Такое напряжение биополя не в силах выдержать ни одно человеческое существо, — прошептал Тюменин, опустив голову. — Я, кажется, перестарался. Рука дернулась. У него все сосуды должны полопаться, а это бы ни к чему. Эксперты явно заподозрят неладное. Сам не пойму, что на меня нашло.

Станкевич недовольно вздохнул. Тюменин отключил прибор, засунул его в футляр.

— Поехали, шеф, — проговорил Кузьма. — Знатоки своего дела не обманывают.

По дороге они заехали к Василию Дитковскому, заместителю министра приборостроения. Когда-то именно Геннадий Генрихович, заприметил в директоре одного из крупных НИИ, который посещал вместе с Президентом, будущего замминистра и сам порекомендовал его на эту должность. С тех пор Василий Михайлович проникся к Станкевичу благодарностью, каковая не иссякла и после того, как закончилась депутатская карьера бывшего помощника из Кремля. Дитковский даже приглашал его к себе референтом, дабы поддержать оставшегося не у дел Станкевича, и Геннадия Генриховича трогала такая забота. Они договорились о встрече заранее на 16.00, на даче. Василий Михайлович по такому случаю специально уехал из министерства пораньше.

Большие напольные часы в просторной гостиной показывали 16.15, хотя стрелки наручных у Станкевича приближались к половине пятого, и гость намеренно заострил внимание хозяина на точном времени своего появления, подошел к старинному часовому шкафу, сделанному из красного дерева, ласково провел рукой по отполированной поверхности.

— Люблю старые вещи, — признался Геннадий Генрихович. — В них скрыта энергия времени.

— Пообедаешь со мной? Стол уже накрыт…

— Нет, спасибо, я ненадолго. Ну что там, в Новосибирске?

— Ну вот, здрасте! Я его ждал, специально готовился, икры побольше закупил, а он: «Я ненадолго!» — сердито проворчал Дитковский. — Мы с тобой, наверное, полгода уже не виделись! Пошли! Жены, к счастью, нет, церемоний никаких не надо, прислуги тоже нет, посидим вдвоем по-холостяцки, покалякаем.

Дитковский был всего на два года старше Станкевича. Крепкий организатор, начавший свой путь из заводской лаборатории, потом ставший заместителем директора завода по науке, потом директором головного НИИ, он давно уже перестал заниматься техническим творчеством, сосредоточившись на организационной работе. Хотя в юности, как говорил сам, подавал большие надежды, запатентовав около двадцати изобретений. Открытый, веселый, компанейский, Василий Михайлович нравился Станкевичу. Он умел поддержать разговор, любил выпить, непрочь был закрутить на стороне роман, но прежде всего никогда не забывал о тех, кто ему в свое время помог сделать карьеру. А выскочить из директоров НИИ в заместители министра, ныне уже в ранг первого заместителя, раньше было не так-то просто. Обычно директор НИИ становился сначала начальником управления в министерстве, а уж потом только попадал в замы. Дитковский же стал заместителем в тридцать восемь — событие весьма незаурядное. Поэтому и запомнил навсегда дружеское расположение молодого помощника Президента, оказавшего ему столь важную услугу.

Геннадий Генрихович, еще заранее договариваясь о визите к Дитковскому, прежде всего думал о своем алиби. Мало ли как повернутся события, а иметь отмазку для следствия надо. Он не сомневался, что расследование этого дела поручат опытным людям. Но у Станкевича имелось к Василию Михайловичу и одно важное дельце.

Станкевич прибирал к рукам очередной заводик. Крупный заводик: новосибирский «Точмашприбор». Японцы давно на него зарились, предлагая выпускать там аудио- и видеоплейеры, телевизоры, видеомагнитофоны, видеокамеры, словом, всякую ерунду, которая обещала давать немалую прибыль, да и правительство против этого не возражало. Но для Станкевича важно было и то, чтобы эта прибыль не уходила государству, а шла бы к нему, на его счета. Кроме того, у Геннадия Генриховича относительно новосибирского «Точмашприбора» имелись и свои тайные планы. Он хотел переоборудовать один цех для выпуска новейших технологий. Создать при нем и свой маленький экспериментальный отдел, где бы в штучном виде выпускали сверхминиатюрные подслушивающие устройства, датчики, сверхчувствительные микрофоны и так далее. Но чтобы создать такой цех-отдел, надо сначала стать хозяином завода. Лицензию правительства он на все это достанет. А этот цех и маленький отдел, по его подсчетам, давали бы ему почти тридцать процентов всей заводской прибыли, а может быть, даже больше. У Станкевича имелось много заказчиков на Западе, которых интересовала именно такая продукция. Не говоря уже о том, что при отделе будет и свое КБ, опытная лаборатория, где можно будет создавать такие вещи, о которых сегодня и фантасты не помышляют. Взять хотя бы тот же прибор Володина или те штучки, которые изобретал Тюменин. Едва Станкевич рассказал об этом Биллу Редли, который возглавлял Транснациональную финансовую корпорацию, или в просторечии «мировой клан финансистов», как тот через два дня одобрил этот проект и готов был дать любые деньги для его спешной реализации.

Сорок девять процентов акций завода Геннадий Генрихович уже заимел, но контрольный пакет все еще оставался для него недоступным. Пять процентов акций имел директор завода, и Станкевич теперь делал все, чтобы их заполучить. Тогда бы он набрал пятьдесят три процента и стал полновластным владельцем предприятия. Поэтому он и просил Дитковского помочь ему в этой деликатной ситуации: уговорить новосибирского набоба продать ему эти пять процентов. Тем более что директор собирался уходить на пенсию и особой заинтересованности в акциях у него не было: завод, как и другие предприятия, лихорадило, люди по многу месяцев не получали зарплату, и на какую-то отдачу, получение дивидендов с акций рассчитывать было пока смешно.

Дитковский усадил гостя за стол, налил рюмку «Наполеона», пододвинул чашу с икрой. Они выпили за встречу. Станкевич поинтересовался «Точмашприбором».

— Да он все о детях ноет. Вот дети, что я им оставлю, знаешь стариков! — махнул рукой Дитковский.

— А чего он хочет? — не понял Геннадий Генрихович.

— Вот бы домик или дачку где-нибудь, куда можно было бы ездить отдыхать всей семьей. Что еще старику надо? Но, конечно, не под Новосибирском. Сейчас у народа аппетиты растут. Им подавай заграницу. Дом он себе и под Москвой умудрился отхряпать. Трехэтажный.

— А дача на Канарах или дом в пригороде Парижа детей не устроит?

— Им в Анталии нравится, — усмехнулся замминистра.

— Что, серьезно? — удивился Станкевич.

— Серьезно. Он так и сказал: вот если бы в Анталии. Дети два раза туда уже съездили и ревут от восторга.

— Завтра будет! Звони!

— Куда?

— В Новосибирск! Звони-звони, не разоришься на телефонный звонок! — приказным тоном заговорил гость. — Сейчас там половина девятого. Звони домой!

Дитковский пожал плечами, вытащил телефон в столовую, набрал номер.

— Валерий Валентиныч?.. Дитковский, Москва… Спасибо, нормально… Скоро-скоро. К сентябрю все вопросы по зарплате закроем. Обещаю… Я тебе говорю, что обещаю, какие вопросы! Валерий Валентиныч, помните наш разговор о пятипроцентном пакете?.. Так вот, есть дача в Анталии, на Средиземном море, на юге Турции, как вы и заказывали, — Дитковский посмотрел на гостя.

— Скажи, фотографии и описание я могу выслать по факсу, пусть назовет номер, — шепнул Станкевич.

— Фотографии и описание Геннадий Генрихович может выслать по факсу… Да нет, ну какой обман! Вы же знаете Станкевича… Да, он сам покупает!

Гость закивал утвердительно.

— Конечно, это деловой, серьезный человек, и ни в какую заграницу ничего не уйдет. Я за него ручаюсь!.. У него крепкие связи с зарубежными фирмами, инвестиции найдет, все сделает. Но хочет самолично всем распоряжаться, тут его понять можно. Значит, договорились?.. Понятно… Ну а как же… Ну и чудненько! Обнимаю вас! До связи!.. Спасибо!

Дитковский положил трубку.

— С тебя бутылка! — усмехнулся замминистра, наливая по третьей. — Обмыть надо покупку!

— Только немного! Если все сладится, у меня есть домик в Керчи, я твоим детям подброшу! До моря двести метров, — чокаясь, вдохновенно произнес Геннадий Генрихович, радуясь неожиданной сделке. — Садик шесть соток, персики, вишня, абрикосы, вся мебель в доме, водопровод, газ, евроремонт и прочее. Милое дело! Домик двухэтажный.

— Я его дожму! — пообещал Дитковский. — А дальнейшее уж от тебя. Что, на самом деле есть домик в Анталии?

— У Станкевича все есть!

Они оба рассмеялись.

— А про инвестиции ты все точно сказал, — морщась от коньяка, заметил Геннадий Генрихович. — Никаких проблем больше с зарплатой и реконструкцией завода не будет. Он будет у тебя лучший в отрасли!

— Твоими бы устами…

— А я на ветер обещаний не бросаю, — проговорил Станкевич. — Мы еще японцам нос утрем.

Турецкий направился в дом. Судмедэксперта из 1-й Градской больницы он неплохо знал, вместе часто выезжали на места происшествий. Александр Борисович даже вспомнил, что между собой врачи из бюро судмедэкспертизы зовут его Николашей. Николаше Николаеву было за сорок. Живой, чуть располневший шутник-бодрячок, любивший сыпать анекдотами и при осмотре любых трупов не терявший юмора. Теперь на его круглом лице была кислая гримаска, а на лысине блестели капельки пота.

— Да, дельце вам, Александр Борисович, досталось — не позавидуешь. Криминалисты на кухне крутятся, ищут пальчики, но думаю, тут все чисто. В дом никто не входил, они были вдвоем, хотя проверить не мешает. Окно открыто. Не нараспашку, а просто прикрыто. Так что… — Он цыкнул зубом. — Меня тоже с обеда сорвали. Дежурю вторую смену. Только решил пообедать, а тут вызов. Голубчиков не хотите? — ядовито усмехнулся он. — Я так понимаю, с Семеном Яковлевичем вы уже поговорили?

Александр Борисович кивнул. Вытащил сигарету, закурил.

— «LM» — паршивые сигареты, — заметил Николаша. — Как вы их только курите? Уж лучше «Пэл-Мэл».

— Насколько я понял, вы с Летецким согласны? — спросил Александр Борисович, ища глазами пепельницу.

— Внешне картина ясна. Тут даже не скачок, а взрыв кровяного давления. Вы, наверное, обратили внимание при осмотре, что у покойного даже на висках с обеих сторон лопнули по три сосуда. Это уж, знаете ли, из области фантастики для такого крепыша, как Олег Дмитриевич. У него, как говорит домашний доктор, всегда было стабильное давление: сто двадцать на восемьдесят. Спортсмен, хороший теннисист, чего больше. — Судмедэксперт Николаев подсунул следователю пепельницу, видя, как последний стряхивает пепел в ладошку.

Он замолчал, сев на стул и ожидая, когда закончат свою работу его коллеги по бригаде.

— Элла Максимовна там? — спросил Турецкий.

— В гостиной. Летецкий дал ей успокоительное, так что можно, наверное, с ней побеседовать…

Примчались трое сотрудников ФСБ во главе с полковником госбезопасности Фоминым. Он сразу же заявил, что по распоряжению Президента к расследованию обстоятельств случившегося подключили и их службу. Невысокого роста, в круглых очочках, Игорь Фомин, назначенный недавно одним из заместителей созданного Антитеррористического центра, являл собой тип человека невзрачного, неприметного, больше похожего на бумажного канцеляриста. Рябоватое, в веснушках лицо, маленький рот и острые глазки производили весьма неприятное впечатление. И, ко всему, еще длинный, чуть загнутый вниз нос напоминал Кощея Бессмертного. Влетев в дом и поняв, что опоздал к началу осмотра, Фомин резкими кивками разослал своих сотрудников в разные стороны осматривать дачную территорию. Видимо, функции каждого были Фоминым расписаны заранее. Сам же он подошел к Турецкому.

— Ну что же, будем работать в контакте, — уверенно и резковатым тоном проговорил полковник Фомин, и Турецкий, кивнув, добавил про себя: «Наперегонки».

— Что тут произошло? Неужто убийство? — отрывисто спросил Фомин.

— Пока многое неясно, — вздохнул Турецкий. — Доктор Летецкий Семен Яковлевич — домашний врач Шелишей. Он первым обнаружил тело. — Александр Борисович отправил полковника к Летецкому, который все еще топтался у входа, точно не решаясь вновь войти в дом.

Фомин набросился на доктора, а Турецкий тем временем пошел в гостиную, к безутешной вдове. Тихо шелестел кондиционер, и в большой комнате было прохладно. Элла Максимовна с застывшим старушечье-скорбным лицом сидела в кресле и смотрела в угол комнаты, где стоял телевизор «Сони» с большим экраном. Турецкий подошел к ней, представился, сочувственным голосом выразил свои соболезнования, спросил, сможет ли хозяйка ответить на несколько вопросов следствия, сразу же извинившись за такую настойчивость.

— Я понимаю, — участливо сказала она. Глаза ее заблестели живым огнем, и лицо мгновенно преобразилось, тотчас возвратив свою былую красоту и очарование. «Такую женщину можно и от друга увести», — отметил Турецкий.

— Меня интересует ваш последний разговор. О чем вы говорили, был ли Олег Дмитриевич чем-либо обеспокоен, словом, меня интересует любая мелочь, любая деталь, которая, на ваш взгляд, даже не имеет особого значения, — усаживаясь в кресло напротив, сказал Александр Борисович.

— Да-да, я сейчас постараюсь вспомнить, — кивнула Элла Максимовна. — Дайте мне сигарету, пожалуйста.

Он вспомнил, что вчера после странного происшествия с Денисом, когда последний немного пришел в себя, разогрел плов — память, правда, к нему так и не вернулась, — они здорово надрались с Грязновым и Питером. Меркулов лелеял свой инфаркт и пил, как дама на выданье, дабы только не ударить в грязь лицом перед Реддвеем. Грязнов потом вызвал машину, развез Дениса, Питера и Меркулова, а Сашку затащил к себе в холостяцкое логово на Полянке. Они приняли еще по сто пятьдесят. Славка уже начал обзванивать старых подружек, но Турецкий восстал решительно: завтра на работу, да и перед Ирой надо соблюдать статус-кво не соломенного мужа. Поэтому с утра он выглядел кисло и только намылился сбежать к Питеру, благо есть достойный предлог, как свалилось это загадочное убийство, а то, что это убийство, Турецкий уже не сомневался, или, если выражаться точнее, насильственная смерть при загадочных обстоятельствах. Эту формулировку он и выдаст газетчикам. Александр Борисович подал вдове сигарету и сел напротив.

— Мы сыграли три сета в теннис, муж, как всегда, выиграл, он вообще прекрасно играл… — Употребив глагол в прошедшем времени, вдова прикусила губу. — Даже у Президента выигрывал. Потом вернулись в дом, приняли душ, я разогрела голубцы… Потом муж сказал, что у него немного кружится голова, и он ушел минут на двадцать вздремнуть, попросив, чтобы ровно через двадцать минут я обязательно его разбудила, он собирался поработать. Я убрала посуду, пошла в гостиную, включила телевизор, шли четырехчасовые новости по НТВ, я подумала, как раз посмотрю новости и пойду его будить. Посмотрела, вошла в спальню, а там… — Она запнулась, снова прикусив губу.

— О чем вы говорили за столом, Элла Максимовна?

— О чем? О предстоящей поездке в Америку, он рассказал программу будущих встреч, визитов, я, естественно, обрадовалась: впервые еду с мужем, да еще в такую ответственную командировку… — Слеза скользнула по ее щеке, она смахнула ее, вытащила платок. — Вот и все.

— А прислуга, ее не было?

— Они были с утра, повариха и уборщица. Приготовили голубцы, убрались, пока мы играли на корте, и должны были прийти в пять вечера. — Вдова посмотрела на часы. — Уже половина седьмого… Уборщица приходила, она здесь неподалеку живет, я попросила ее зайти попозже, тут уже работали ваши сотрудники, а повариха до сих пор не появилась.

— Понятно, — Турецкий вытащил из кармана бланк протокола допроса свидетеля. — А как вашу повариху зовут и где она живет?

— Ее Надя зовут, а фамилия… — Элла Максимовна напряглась, пытаясь вспомнить фамилию. — Надя… Простая фамилия. Нет, не помню. Знаете, я…

Глаза ее снова увлажнились.

— Ничего-ничего, это мы выясним, — успокоил ее Турецкий, наскоро записывая показания Эллы Максимовны.

— Она на станции живет, километра два отсюда.

Дверь в гостиную неожиданно распахнулась, и вошел Владимир Алексеевич Белов, премьер-министр страны, крепкий, осанистый, уверенный в себе, неся на лице мрачно-ожесточенную тень случившегося. За ним бесцеремонно прошествовали трое человек охраны, впившись в Турецкого подозрительными взглядами и готовые при первом неосторожном жесте наброситься на него и скрутить руки. Премьер, не замечая Турецкого, подошел к Элле Максимовне, она поднялась, но Белов энергичным движением усадил вдову обратно, взял ее руку и легонько сжал, произнеся положенные в таких случаях слова соболезнования. Премьер запинался, говорил сбивчиво, и Александр Борисович видел, как он потрясен происшедшим.

— Элла Максимовна! Олег был таким одаренным и толковым экономистом, политиком, организатором, что я не побоюсь этого слова и скажу, что мы потеряли будущего премьера или даже президента. Мы сегодня понесли такой урон, какой нам никакая инфляция нанести уже не сможет, — выговорил Белов.

Ему было за шестьдесят, но он держался молодцом. Широкая грудь и мощная шея свидетельствовали о могучем, богатырском организме, но и нагрузки, которые он на себя взваливал, давали о себе знать. Жесткие морщины прорезали лицо, под глазами лежали глубокие тени, и во всей широкой, чуть сгорбленной фигуре чувствовалась усталость.

Он обернулся, мельком взглянул на Турецкого, потом на вдову и, видимо, приняв следователя за родственника, приготовился и ему высказать необходимые слова утешения.

— Это следователь из прокуратуры, — объяснила Элла Максимовна.

— Старший следователь по особо важным делам Турецкий Александр Борисович…

Премьер крепко пожал ему руку.

— Это действительно особо важное дело, — кивнул он.

Двое охранников после такого рукопожатия Белова несколько смягчились во взорах и стали смотреть на Турецкого равнодушно-печально, как на лишний, но временно необходимый предмет ритуально-похоронного процесса.

— Вы уже сформировали собственное мнение относительно случившегося? — спросил Белов, обратившись к следователю.

Турецкий сказал сухо:

— Здесь может быть как естественная смерть, так и умышленное убийство. Нужно во всем тщательно разобраться.

— Я вас понимаю, — хмуро согласился премьер. — Если будет нужна моя помощь, звоните, я найду способ и время помочь следствию.

Он еще раз пожал руку вдове, высказал снова слова соболезнования, упомянув о помощи и всяческом содействии по всем вопросам, заявив, что расходы по похоронам и остальные хлопоты правительство возьмет на себя.

После этого он так же важно и шумно удалился. За окном зашумели моторы.

— Давайте выпьем виски, — предложила Элла Максимовна.

Турецкий с готовностью разлил «Джонни Уоркер» по стаканам. Они молча выпили.

— Извините, а курить здесь можно? — Александр Борисович вытащил свои паршивые «LM».

— Здесь уже все можно, — обреченно сказала вдова.

Они молча закурили. Турецкий оформил протокол допроса, уместившийся на одной странице, решив больше не терзать Эллу Максимовну формальностями. Вместе с премьером приехал начальник ХОЗУ кабинета министров, который хотел сегодня же расписать со вдовой весь порядок похорон и поминок, поскольку вечером он был обязан обо всем доложить Белову, а тот Президенту, как торжественно выразился полноватый и губастый руководитель хозяйственного управления, «всю процедуру будущего прощания страны с вице-премьером». Требовалось согласовать время, сроки, детали, все заранее подготовить, утрясти, спланировать. Элла Максимовна с грустью посмотрела на следователя, точно ей не хотелось с ним расставаться. В правительственную семью она внедриться еще не успела, а со старой, принадлежавшей Станкевичу, уже порвала. Турецкий был в курсе и этого развода, и этой женитьбы, о чем «Московский комсомолец» расписал пламенно, страстно и в подробностях. «Надо, кстати, покопать и Станкевича, — подумал Александр Борисович. — У него были причины не любить бывшего друга».

— Я вам позвоню на днях. Возможно, приглашу в прокуратуру или же сам подъеду, чтобы еще раз во всем разобраться, — сказал Турецкий.

Элла Максимовна назвала ему номер домашнего телефона.

— А сюда, на дачу? — спросил следователь.

— Здесь я не буду, — твердо ответила вдова. — Не смогу.

Александр Борисович выразил еще раз свои соболезнования, оформил протокол осмотра места происшествия и откланялся. Прошло как раз два часа, и Реддвей уже ждал его в гостинице. Все равно первоначальные результаты экспертиз и анализы будут в лучшем случае готовы только к утру завтрашнего дня. Он дал задания операм из МВД: навестить и допросить повариху и узнать, почему она не явилась, кто получал продукты и кроме нее имел к ним доступ; допросить уборщицу и коменданта: кто навещал Шелиша на даче в эти дни и сегодня с утра, кто обычно приезжал к ним по выходным, с кем они дружили здесь, на даче, — словом, все, что только можно, об их дачной жизни. Обойти соседей, допросить и их, что они видели сегодня, не залезал ли кто-нибудь в окно спальни. Эксперт-химик завтра даст заключение по голубцам, Николаев произведет вскрытие, картина более-менее прояснится и можно будет намечать те или иные версии, к примеру, был или не был подмешан яд в пищу.

Уже садясь в машину, он заметил Летецкого, идущего к даче, и попросил шофера притормозить.

— Семен Яковлевич, — выйдя из «Волги», обратился к нему Турецкий, — а мог ли, к примеру, какой-нибудь экстрасенс или колдун вызвать такую реакцию в организме?

— В принципе мог бы, будь на месте Олега Дмитриевича человек нервически слабый, подверженный таким внушениям и воздействиям. Но я еще раз говорю: у Шелиша был очень сильный и здоровый организм. Он, кстати, не курил, почти не пил, как я уже сказал, занимался спортом, так что… Он был сильный крепкий человек. Представляете, какой силы необходимо такое психическое воздействие?

— А со Станкевичем они поддерживали отношения? Я имею в виду Олег Дмитриевич?

— Я ни разу не видел, чтобы приезжал Геннадий Генрихович, — сказал Летецкий и, помолчав, добавил: — Там были сложные отношения во всех смыслах.

Выезжая из поселка, Турецкий был атакован журналистами, которые перегородили дорогу, требуя остановиться.

— Вот гаденыши! — возмутился шофер. — Может, даванем их, Александр Борисович? — почему-то со злостью предложил он.

— Да ты что, Петя, — удивился следователь. — Это же оплот нашей демократии.

— Дерьмократии, — поправил его Петя.

Турецкий хотел одернуть Петра Ивановича за столь непочтительное отношение к собственной власти и прокоммунистические выпады, но дверцу «Волги» уже открыли, и ему пришлось вылезать, что он и сделал, высыпав несколько приготовленных фраз: «Насильственная смерть при загадочных обстоятельствах. Следствие только начинается, поэтому никаких выводов о случившемся мы делать не можем».

— Когда появятся выводы? — спросила худенькая сексапильная журналисточка с черной челочкой, язвительно скривив губы.

«Где они только таких хорошеньких язв откапывают», — подумал Турецкий.

— Очень скоро, это я вам обещаю! — сказал он.

— У Турецкого всегда есть в запасе какая-нибудь версия! — выкрикнул один из тележурналистов. — Колитесь, Александр Борисович! Мы чувствуем, что вам известно больше, чем вы нам говорите. Это убийство?

— Мне всегда известно больше, чем журналистам, на то я и следователь, — усмехнулся Турецкий. — Но есть вещи, которые совсем не нужно говорить всем. Не исключено, что имеем дело с умышленным убийством! Не исключено! Пока все, ребята!

Он залез в машину, хотя еще минуты полторы его не хотели выпускать, но водитель даванул на газ, и прыткие журналисты попадали в стороны.

— Петя, ну ты что? — урезонил его Турецкий.

— Да хоккей же сегодня! — в сердцах вырвалось у водителя. — Чемпионат мира!

— А-а, — промычал Александр Борисович. — «А Шелиш его уже не посмотрит», — с грустью подумал он.

Питер в одиночестве потягивал виски, приходя в форму, когда Турецкий появился у него в номере. К счастью, «Белая лошадь» была только начата, и Александр Борисович присоединился к нему, вкратце пересказав происшедшее. Питер, как старая гончая, повел носом и засыпал его вопросами, упирая в основном на детали осмотра трупа потерпевшего.

— Завтра читай газеты, журналисты все распишут, — отмахнулся Турецкий. — А может, и фотографию дадут. А я тебе честно признаюсь: пока ни одной версии. Вот посмотрю результаты вскрытия и выводы экспертиз, там, может быть, что-то в мозгах появится, погутарим. А так чего воду в ступе месить.

— Воду месить? — удивился Реддвей. — Толочь.

— Какая разница: месить или толочь, одно и то же.

— Синоним! — радостно сказал Питер.

— Он самый…

— Чтоб воду в ступе не толочь, — вспомнил Реддвей. — Означает: говорить без толку.

— Правильно! — одобрил его Турецкий, прикладываясь к стакану с виски и со льдом. — Ледок хорош, язви его!

— Язви кого?..

— Все, с русским языком закончили! — решительно сказал Турецкий. — Давай по делу. Что у нас с алюминием?

— Мне не разрешили лететь в Красноярск…

— Почему?

Питер пожал плечами.

— Этот вопрос решим!

— Уже не надо. — Реддвей выложил телеграмму на английском.

— Что там?

— Из Гармиш-Партенкирхена сообщают, что двое террористов сегодня намерены лететь в Россию. И мне дополнительно сообщат их приметы, я дал номер твоего факса в бюро на Большой Дмитровке. Не хотел впутывать посольство, слишком много ушей и глаз, сам понимаешь, — добавил Питер.

— Когда сообщат?

— Ну в восемъ-девять вечера, я точно не знаю.

Турецкий тяжело вздохнул. Он вчера выдержал неприятный разговор с женой из-за своей алкогольной перегрузки со Славкой. Умная Ирина Генриховна была права: нечего пропивать последний ум. Поэтому сегодня он пообещал вернуться пораньше.

— Откуда вылетают эти террористы? — спросил Александр Борисович.

— Из Женевы.

— И ты думаешь, они отправятся в Красноярск?

— Почему нет? Токмаков для них персона нон грата. Он в лагере?

— Нет, он не в тюрьме, в том-то и дело. Ходит на службу, и охраны у него нет.

— Плохо.

— Плохо, — кивнул Турецкий. — А ты думал, что у нас по-прежнему каждого второго в кутузку сажают? Нет, бывает, но пока нет доказательств вины, человека арестовать не могут. — Турецкий допил виски. — Ладно, поехали ко мне. Хорошо, что я машину не отпустил. Там и погутарим. У тебя виски еще есть?

— Есть…

— Захвати! Поскольку ты мне должен.

— Почему я должен?

— Потому что я позвонил в Красноярск и попросил своего приятеля-«важняка» из крайпрокуратуры попасти Токмакова. Это значит, я за тебя сделал определенную работу. А как у вас? Сделал работу — плати!

— О'кей, я готов!

— Но я беру только борзыми щенками и бутылками!

— А щенки? — всерьез заинтересовался Реддвей. — Какая порода?

— Русская борзая, классику знать надо! — поднялся Турецкий.

— Я могу их купить для тебя здесь?

Турецкий по дороге долго объяснял Питеру, что щенков покупать не надо, это шутка. Питер посетовал, что русский юмор очень трудный, он выражается так же, как серьезные понятия, а у них юмор всегда имеет свою яркую окраску, его легко узнать.

Перед выездом из гостиницы «Советская», где остановился Питер, Турецкий позвонил Грязнову. Тот уже знал про Шелиша и был недоволен, что Турецкий не взял его с собой на осмотр места происшествия. Александр Борисович сообщил, что он с Питером едет к себе, и если у Грязнова нет никаких срочных дел, то и он может заглянуть.

— Как там Питер? — спросил Вячеслав Иванович.

— Баня ему понравилась, и он спрашивает, плова не осталось? Ты, если поедешь, пожрать возьми, а то я и пообедать сегодня не успел!

Оставив Реддвея караулить факс в своем кабинете, Александр Борисович двинулся к Меркулову с докладом. Его уже трясли президентские службы, требуя деталей и подробностей по делу о смерти Шелиша. Лара, временно прикрепленная помощницей к Турецкому, зная о том, что случилось, выжидающе взглянула на шефа, ее распирало профессиональное любопытство: в июне она заканчивала юридический и грозилась уйти из прокуратуры в адвокатуру. Для дамы это неплохой вариант. Их любовные отношения после того случая с «отмороженным» Тягуновым, сводившим счеты с мафией, наживавшейся на Чечне, когда Лариса выдала фээсбэшникам служебную информацию, прекратились как бы сами собой. Но Турецкий вообще долго ни на кого не мог злиться, тем более на женщин с такой красивой грудью, стройными ножками и такой загадочной линией бедра. Трепетные взгляды он уже испускал, давая понять своей молодой поклоннице, что готов к примирению и дальнейшим подвигам.

— Пока ноль, Лара, странная история, — бросил ей Турецкий. — Я у Кости.

Двигаясь по коридору, он усмехнулся. На Ларке была новая вязаная кофточка, которая предельно рельефно вычерчивала ее тугую красивую грудь. Она знала, что Турецкий без ума от ее груди и нарочно выставляла ее на всеобщее обозрение. Девушка немного похудела и стала еще краше. Турецкий глотал слюнки. На тонком Ларином лице завораживали большие и печальные черные глаза, в которых иногда вспыхивала вся скорбь еврейского народа. Лара наполовину принадлежала к этой прекрасной нации. Глаза, красивая грудь и темперамент происходили явно оттуда. Александр Борисович поймал себя на мысли, что всерьез рассуждает о ее прелестях, вместо того чтобы думать о деле Шелиша, и нехорошими словами выругал себя.

— Дважды в одну и ту же реку не входят! — твердо сказал он себе уже вслух, и новая секретарша Меркулова, пятидесятилетняя Татьяна Ивановна, недоуменно на него посмотрела. «Вот почему Меркулов не заводит себе молоденьких помощниц? — спросил он сам себя и тотчас ответил: — Потому что он умный и годика через два станет еще генеральным, а ты, Сашка, полный дурак!»

— Ну что там? — поднявшись из-за стола, спросил Костя.

— Да черт его знает. Вскрытие покажет, — ответил Турецкий.

— Меня Президент трясет! — рассердился Меркулов.

— А меня от этой истории, — тем же сердитым тоном ответил Александр Борисович. — Я же не оракул. Кровоизлияние в мозг, а почему произошло, поди догадайся. Поел, пошел отдохнуть на двадцать минут, просил жену разбудить, собирался работать. Та приходит, он мертвый, залит кровью. Внешне никаких следов асфиксии и насилия. Все изнутри. Резкий скачок давления. Да такой, что его доктор смотрел на меня как безумный. Бормотал что-то о фильмах ужасов. Он врач, он понимает, что говорит.

— Мы что, имеем дело со сверхъестественными силами? — усмехнулся Меркулов.

— Возможно, я бы этого пока не отрицал.

— И ты считаешь, я это должен сказать Президенту? — обозлился Костя.

— Я ничего не считаю, — взвился Турецкий, подскакивая со стула. — Но пойми, мы имеем дело с анормальной ситуацией. Только и всего.

— Не надо пока на это упирать, — мягко посоветовал Меркулов. — Давай поспокойнее. Сядь!

— У тебя выпить есть?

— Нет.

— Пойдем тогда ко мне.

— Там же Питер.

— Ах да. Вот видишь, я даже о нем забыл.

— Ну хорошо, я понял: ситуация вызвана внешними факторами, так? Какими, не будем уточнять, пока не ознакомимся с результатами вскрытия. Можно так сформулировать?

— Можно.

— Вот, мне пока больше ничего и не нужно. То бишь Александр Борисович Турецкий, следователь, которому поручено расследовать это дело, придерживается мнения, что смерть произошла насильственным путем. То есть налицо умышленное убийство? — закруглил Меркулов.

— Да…

— Ну вот, я хоть могу что-то вразумительное ответить Президенту, — обрадовался Костя, берясь за трубку прямого телефона с генеральным. — А ты пока составь короткое спецдонесение на мое имя.

— Хорошо. Я пойду. Там Питер один кукует. Ты зайдешь? Славка сейчас приедет.

— Конечно. Отзвоню и зайду.

— Слушай, — остановившись уже на пороге, бросил Александр Борисович, — а какого черта опять фээсбэшников подключили? Снова наперегонки будем бегать, информацию друг у друга выхватывать?

— Это Президент распорядился. И еще он сказал по «ящику», что лично будет держать это дело на контроле. Так что всем придется несладко, — вздохнул Меркулов. — Кстати, я тут Леву Скопина к тебе сагитировал. Переводится на заочное в своей аспирантуре и идет к тебе на подмогу. Все как ты просил.

Скопин, учась на последнем курсе юридического факультета МГУ, практику проходил у Турецкого и очень ему понравился. Живой, с фантазией, великолепной памятью на детали, интуицией, он оказался незаменим, когда они разыскивали одного матерого убийцу, и благодаря кропотливому труду Левы они таки его вычислили. Вычислили в прямом смысле, потому как, великолепно владея компьютером, Скопин ввел в память все данные о преступнике, выстроил программу и стал моделировать его дальнейшие поступки. Турецкий поначалу с иронией относился к компьютерным играм практиканта, но потом так увлекся, что они целыми вечерами просиживали за монитором, вводя разные мотивы и выстраивая последующие ходы убийцы. И на одном из них он попался. Поэтому сообщение Меркулова обрадовало следователя. Скопина именно сейчас ему всерьез не хватало.

Он вернулся к себе. Лара еще сидела на месте, хотя часы показывали половину седьмого.

— Чего домой не идешь? — спросил Александр Борисович.

— Кофе сделать?

— Давай.

Лара молча поднялась.

— Меня сегодня пригласили в Большой театр, а я идти не хочу, — улыбнувшись, доверительно сообщила она.

— Кто такой смелый?

— Да есть один воздыхатель. Сокурсник. Уже второй год пристает.

— А мы такие противные, что возим мордой по батарее своих воздыхателей? — усмехнулся Турецкий.

— Потому что эти противные любят таких же противных, и ничего поделать с собой не могут! — с вызовом ответила Лара.

Турецкий подошел к ней и обнял ее. Лара затрепетала, прижалась к нему, обхватив руками.

— Я люблю тебя! — прошептала Лара. — Такого, как ты есть, жутко противного!

Турецкий коснулся губами ее уха, чуть прикусил его.

— Я сейчас начну раздеваться, — томно простонав, сказала Лара. На покусывание уха она реагировала безотказно. — Что ты делаешь со мной!

— Это еще что такое?! — послышался зычный грозный голос за спиной Турецкого, и он резко обернулся, отстранившись от Лары. На пороге с набитым до отказа продуктами полиэтиленовым пакетом стоял улыбающийся Грязнов. — В служебном помещении настоящее грехопадение! Правда, во внеслужебное время, что вас несколько извиняет, — взглянув на часы и съехав на ласковый тон, договорил он.

— Я вас кипятком когда-нибудь ошпарю, Вячеслав Иванович! — возмутилась Лара.

— Вот так вся Прокуратура России относится к МУРу! — резюмировал полковник Грязнов. — За исключением отдельных личностей. Не будем уточнять и показывать пальцем.

— Будет вам! Я сейчас кофе принесу, — не скрывая своей радости, сказала Лара, взяла кофейник и пошла за водой.

В кабинете мирно похрюкивал Питер, запрокинув голову на кресло.

— Ты что, опять? — шепнул Грязнов.

— Девушек надо жалеть, — вздохнул Турецкий. — Особенно в тот момент, когда они пытаются совершить ошибку в личной жизни.

— Но не будущих адвокатов. Какие люди! — загремел Грязнов, пробуждая Питера.

— Не надо, пусть поспит, — попытался остановить его Турецкий, но было уже поздно. Реддвей, зевая, протирал глаза.

— Укатали наши горки сивку-бурку! — выкладывая на стол продукты, заулыбался Грязнов.

— Про сивку я знаю, — обрадовался Питер. — Не было факса?

— Ты же у нас дежурил, — упрекнул его Турецкий.

— Но ты разве не поставил на автомат? — не понял Реддвей.

— Я поставил, а полковник Грязнов спас прокуратуру от голода, — оглядывая гору продуктов, принесенных Грязновым, заметил Александр Борисович. — Что, Ротшильдом стал? Или премию дали за рационализаторское предложение? А может, взятку всучили?

— Один раз живем, Александр Борисыч! А потом, как-никак, иностранец в гостях. Хоть откормим немного, а то скажут — похудел в России.

— Откармливать, как свинью, меня не надо. Я вернусь, а моя жена скажет мне бай-бай и помчится искать худеньких джентльменов. Что тогда? Кто виноват и что делать? — рассмеялся Питер.

— Ну, жену мы тебе здесь найдем, не волнуйся. Баба с возу — кобыле легче! — отмахнулся Грязнов.

— Как ты сказал? — заинтересовался Питер.

— Ты меня слушай, я тебе столько расскажу, что уши завянут.

— Уши? Почему уши?

Лара принесла кофе.

— О, кофе, наконец-то! — просиял Питер.

— Ларочка, помоги нам оформить это хозяйство по-культурному на столе. А то мы лапти деревенские! — попросил Грязнов.

— Кто лапти? — не понял Реддвей.

— Он меня с ума сведет своей тягой к русскому языку, — вздохнул Турецкий.

— А что есть тяга? — снова спросил Питер.

Включился факс, замигала лампочка, и через мгновение поползла бумажная лента.

— О, наш! — подскочил Питер, бросившись к аппарату.

Подошел и Турецкий. Это был акт судебно-химической экспертизы: «Никаких ядов или токсических, отравляющих веществ в желудке и кишечнике Шелиша химиками не обнаружено. Кандидат химических наук Перцовский». Внизу рукой остряка Николаши была сделана приписка: «Продолжение следует».

— Это мне, иди пей кофе, — отрывая лист, полученный по факсу, сказал Питеру Турецкий, отметив, что Реддвей сумел быстро прочитать содержание акта, хотя все время канючил, что читает и пишет по-русски хуже, чем говорит. «Интересно, для чего он мне эту лапшу вешает? — подумал Александр Борисович. — И милая игра под любителя русских пословиц. Это у профессионального-то разведчика. Ухо надо держать востро, в две секунды облапошит».

— Ты хоть расскажешь, что там случилось? — нетерпеливо спросил Грязнов.

— Как видишь, ничего! — передавая факс, хмуро процедил Турецкий.

— От чего хоть смерть-то? — пробежав глазами факс, не понял Славка.

— От кровоизлияния в мозг.

— Инсульт?

— Инсульт. Обширный инсульт — таков окончательный диагноз.

— Инсульт — дело врачей, а не сыщиков! — усмехнулся Грязнов.

— Поверишь, Слава, не знаю, что и сказать. Все странно в этом случае. Я даже в некоторой растерянности, — погрустнев, признался Турецкий. — По всем признакам как бы насильственная смерть, убийство, но в спальню никто не входил, не влезал, и, как видишь, никто ничем не травил.

— Есть электромагнитные волны, с помощью которых можно, ну как это, манипулировать биополем человека, — закуривая сигару, неожиданно вклинился в разговор Питер.

— Забавно, — вздохнул Турецкий. — Но все это пока из области фантастики.

— К нам поступила секретная информация, что один ваш ученый такой прибор сделал, — сообщил Реддвей.

— Какой ученый?

— Его фамилия Володин. Но такого здесь, в Москве, нет, мы все уже проверили. — Питер скорчил грустную гримасу.

Даже Лара перестала накрывать на стол, слушая «сказки дядюшки Реддвея», — как определил про себя жанр этого сообщения Турецкий.

— Ты слышал, они проверили, — усмехнулся Турецкий.

— Да, наши очень хотели взять этот прибор. Но теперь, когда ничего не нашли, я вам выдал секрет. До этого не мог. Мне приказали там, наверху: молчи. Я и молчал, я подчиненный человек. — Питер развел руками и виновато улыбнулся. Через секунду он посерьезнел и сказал: — Но теперь я думаю, что такой прибор существует. Только так все это можно объяснить, Алекс. Ты согласен?

Своим невинно-проникновенным взором Питер умел убеждать, и Турецкий засомневался. Да и версия была слишком неожиданна, а такие Александр Борисович любил. «Но каковы америкашки! Оказывается, облазили всю Москву в поисках этого Володина, который создал какой-то там прибор, а они и про дело ничего не знали. Но коли американцы искали, значит, они не дураки. Этим, конечно, можно все объяснить, но это слишком просто. Впрочем, как все гениальное», — подумал про себя «важняк» Турецкий.

Их звали Тим Нортон и Владислав Гжижа. Денис засек их сразу, как только они вышли из дверей аэропорта и стали оглядываться в поисках машины. Денис подъехал поближе, чтобы быть на виду. Его «четверка» была хоть и старенькая, но чистая. Гжижа подошел сначала к таксисту, но тот его быстро отфутболил, видимо, кого-то ждал, потом поляк ткнулся в «бээмвушку», от которой тоже отошел, хозяин, скорее всего, заломил большую цену, не меньше полтинника баксов, а то и весь стольник, и Гжижа, поморщившись, окинул тоскливым взором череду иномарок. «Да у них еще и бабок нет, у террористов хреновых», — подумал Денис.

Заангажировал его на сегодняшний вечер Турецкий. Позвонил домой, приказав немедленно ехать к нему. А когда Денис примчался, то Питер уже попросил лететь стрелой в Шереметьево, выискивать в толпе эту парочку, сесть ей на хвост и проследить, куда они поедут. Хотя у Дениса на этот вечер были совсем другие планы. Он пригласил к себе старую боевую подружку Маринку, с которой они встречались уже третий год, а точнее, просто жили, и Маринка всерьез рассчитывала навсегда поселиться в однокомнатной квартирке Дениса на Первомайской. У нее были уже здесь свои тапочки, халат и даже пара трусиков и бюстгальтеров. Дядя, когда все это увидел, обреченно махнул рукой.

— Ну все, пиши пропало, — весело сказал он. — Если твоя подружка халат и тапочки принесла сюда, живым она тебя не отпустит.

Но Денису Маринка давно нравилась. Кудрявенькая, круглолицая, с блестящими черными глазами и постоянной улыбкой на полных губах, она обладала веселым, легким характером, не умела ссориться, дуться, а если и плакала, то стоило Денису показать ей язык, как она тотчас почти навзрыд хохотала. Природная отзывчивость и веселость избавляли ее от многих гнусных бабских черт — капризности, стервозности, жадности, завистливости. Вдобавок она была неболтлива и умела хранить тайны, что при профессии обоих Грязновых было чрезвычайно важно. И Денис спокойно мог приглашать великих сыщиков к себе, любой отдых которых при наличии выпивки и закуски не обходился без деловых обсуждений. Маринка же умела приготовить хорошую закусь из топора, не обращая внимания на мужские разговоры, а если и обращала, то ни с кем не делилась секретами, понимая, сколь опасно разглашать подобные вещи.

Грязнов-младший, как-то поругавшись с Маринкой, попробовал несколько раз затащить к себе на Первомайку других девочек, но те даже посуду после себя не мыли, а Маринка, приходя к нему, первым делом занималась уборкой, начинала готовить ужин, замачивала белье, все делала быстро, легко, успевая подставить свой упругий и лакомый задик во время готовки ужина, и Денис западал на нее с такой силой, что на следующий день долго не раздумывал над тем, чем занять себя вечером.

Звонок Турецкого застал их врасплох. Маринка заканчивала жарить котлеты, которые сама же сварганила из принесенного ею фарша, нашпиговав их чесноком и всякими специями, а Денис, приняв душ, уже расхаживал в махровом халате на голое тело и предвкушал сладкие любовные ласки, надеясь в объятиях темпераментной подружки забыться после вчерашнего удара по затылку. Он успел красочно ей поведать, как ему пришлось схлестнуться с пятью бандюгами, один из них скрытно подобрался к нему со спины и чем-то железным долбанул по голове. Не мог же Денис рассказать, что схлопотал этот удар просто так, из-за своей беспечности. Марина уже стала гладить его и целовать, тихо постанывая в его объятиях, но в эту секунду зазвонил телефон. Денис не хотел брать трубку, да и Маринка шептала: «Нас нет, не бери!», но какой-то сумасшедший сигнал из кодекса великого сыщика прорвался сквозь заслоны: мог звонить информатор, а «вовремя полученная информация — половина успеха» (Турецкий). А услышав голос учителя и то, что он хочет его немедленно видеть, Денис мигом забыл о нежной Марининой грудке и сказал, что выезжает. Марина от такой наглости несколько секунд не могла прийти в себя. Но Денис успокоил ее тем, что это всего на часок оттянет сладостный миг соединения, они прокатятся, возьмут по дороге шампанского и фруктов, коих не хватает на столе. Да и Турецкий без него дал опять слабину. Они уже видели с Маринкой его интервью, которое крутили по всем каналам, и звонок «важняка» означал одно: Александр Борисович решил подключить Дениса к расследованию убийства Шелиша.

— А ты что, этим тоже занимаешься? — ахнула Маринка. — У тебя ведь частное агентство?

— А куда Борисыч без меня денется? — усмехнулся Денис. — А потом, мы давно уже в связке работаем.

И они помчались. Маринка увидела, как Турецкий его встретил, обнял — пропуск выписывать было некому, чиновничий прокурорский народ исправно в шесть вечера разошелся по домам, и Александру Борисовичу пришлось спускаться вниз, чтобы провести мальчишку к себе. Заметив Марину, он весело махнул ей рукой, и она тоже радостно ответила.

— Мы что, тебя прямо с тела сняли? — нахмурившись, спросил Турецкий.

— Почти, — сказал Денис.

— Ну извини, брат, за такое хамство, — забубнил следователь, — но дело возникло неотложное и деликатное, а кроме тебя, подключать в данный момент некого.

Последняя фраза, брошенная Турецким не случайно, очень польстила Денису, и отказаться после такого комплимента он конечно же не смог. Когда они поднимались по широкой прокурорской лестнице, Александр Борисович вкратце описал историю с террористами. Питер тоже встретил его как родного, попросив об одолжении, и Денису было вдвойне приятно, что сам Реддвей подключает его к столь важной операции. Дядя незаметно подмигнул племяннику, что означало: давай, давай, не робей, мужик, видишь, какие дела затеваются. Другой бы до потолка прыгал от радости. Денис, понятное дело, не раздумывая, согласился. Он отправит Маринку домой, а через пару часов заявится, и они успеют восполнить сладкий греховный пробел. Маринка немного поворчала для приличия, но, когда Денис ей сказал: «Видишь, за кого ты замуж собираешься?! Что делать, если работа такая — бандитов да террористов ловить», — она затихла и прижалась к нему. Слова о замужестве легли бальзамом на ее сердце. Три года она ждала их, и вот теперь уже никаких сомнений не оставалось: Денис созрел для семейной жизни, и можно на полную катушку запускать предсвадебный маховик. А то мать уже запилила ее. «Если живете как муж и жена, то давайте расписывайтесь и живите дальше, как все люди делают, а не так: сегодня с одним, завтра с другим». Мать не понимала и не принимала никаких шведских вариантов, когда молодые пары живут несколько лет без всякой регистрации, чтобы проверить себя. А потом, матери хотелось побыстрее сбагрить старшую дочку, подрастала младшая, Танька, и она требовала забот, хлопот и расходов.

Грязнов даже не смог завезти Маринку домой, выкинул ее на «Чеховской», чмокнул в щеку, дал денег на фрукты и шампанское и сказал: «Жди, и я вернусь. Только очень жди!»

«Это, конечно, никуда не годиться, — нудел про себя Денис, мчась в аэропорт, — потому что я могу кончить, как дядя, таким же трудоголиком, без семьи и детей в холостяцкой запущенной квартире. У Турецкого же замечательная жена. Она не закатывает истерик, когда он по двое суток не приходит домой, не ревнует, что еще важнее, но дом блюдет, дочь воспитывает, Борисыч всегда в чистой рубашке. Это необходимо при их опасной профессии. А дядя носит свои форменные рубашки по две недели. Хорошо хоть носки меняет». Денис рассмеялся, лихо обгоняя «семерку» и поглядывая вперед: только бы на гаишника не нарваться!

К счастью, ему повезло. Гаишник, стоящий неподалеку от поворота на Шереметьево, уже схватил темно-синий «мерседес» и теперь, не спеша с ним расправляться, осматривал грязно-синие бока и поржавевший номер. «Потерю стольника долларов крутому водиле не миновать», — усмехнулся Грязнов.

Ориентировки, выданные Реддвеем и Турецким, Денис помнил наизусть: Тим Нортон и Владислав Гжижа. Второй по рождению чистокровный поляк, учился пять лет в Москве, даже был женат одно время на некой Снежане Буслаевой. Потом они развелись, и он уехал. Американец Тим Нортон изучал физику в Чикагском университете, несколько раз приезжал в Москву: в 91, 93 и 96-м на разные симпозиумы и конференции. Его интересовала проблема магнитных волн. Гжижа изучал математику и физику сначала в России, потом в Сорбонне. Но ни в России, ни в Париже университетов не закончил. Оба хорошо говорят по-русски. Нортону — 42, Гжиже — 36.

Когда они подошли поближе, Денис смог их разглядеть. Нортон, крепкий, плечистый, с рыжей окладистой бородкой а-ля рюс и небольшими глубоко посаженными светлыми глазками, вполне смахивал на вологодского мужика. Да и ходил он слегка переваливаясь, враскачку. Но, видимо, обладал недюжинной физической силой. Руки мощные, тренированные. Если ударит, то моментально собьет с ног. Гжижа — пожиже. Худенький, щупловатый, рот узкий, почти безгубый, небритость на лице, но глаза цепкие, острые, хорошая реакция, ориентированность. И, судя по поведению обоих, Гжижа, несмотря на возраст, в этой парочке главный. Инициатива принадлежит ему. Оба, как вышли, не произнесли ни слова, точно все заранее расписано, кто, чем занимается. Денис все считывал с их поведения и запоминал, чтобы потом подробно рассказать о прибывших Реддвею и Турецкому.

Факс пришел в 19.45. Там же был указан номер рейса, каким они прибывали: 21.30. Денис успел впритык в аэропорт, через десять минут ребята объявились. И не гони он под сто по Ленинградке, мог бы опоздать. Еще хуже, если б гаишник тормознул. Больших вещей у террористов не было. Одеты оба в джинсовые куртки, грубые ботинки на шнуровке, типа наших альпинистских. Таким, если вмочить, то противника вырубишь с одного удара. Одеты так, чтобы не выделяться в толпе. Скромничают. Наши бандиты в кожаных куртецах щеголяют. У каждого из террористов по спортивной сумке, плечи не оттягивают, значит, примчались налегке. И видимо, кто-то крутой их ждет здесь. Куда они без оружия?

Гжижа потолкался, подошел к другому таксисту и тоже получил отлуп. Двое парней подошли к ним. Поторговались и отошли. И тут поляк увидел Дениса. «Ну иди же, иди! — забормотал Денис. — Не я же за тобой побегу!» Гжижа помедлил и подошел.

— Куда? — деловито спросил Денис.

— На Серпуховку, — без всякого акцента сказал Гжижа, и Грязнов даже обалдел: настолько чисто, без всяких фонетических примесей поляк говорил по-русски. Не заподозришь, что иностранец.

— Садись, — бросил Денис.

— Сколько? — спросил Гжижа.

Денис вообще готов был везти их бесплатно. Работу, бензин, машину оплачивал Питер. Но везти бесплатно — значит вызвать подозрения. И тут надо не продешевить, но и не отпугнуть ценой. Вон автобус подходит, и ребятки побегут на него.

— Стольник, — сказал Денис, понимая, что цена смехотворная. Поэтому он оговорился: — Мне просто домой надо, хоккей сегодня, чемпионат мира.

— Поехали! — согласился Гжижа.

Он махнул рукой Нортону, а сам сел рядом с Денисом. Нортон у него за спиной.

«Профессионально сели», — отметил Денис.

— Как жизнь в Москве? — завел разговор Гжижа.

«Это хорошо, что разговорчивый», — подумал Грязнов-младший.

— Бьет ключом, и все по голове, — ответил он. — Гаишники штрафы собираются увеличивать. Это хуже, чем инфляция.

— Это точно, — искренне рассмеялся Гжижа, точно знал об этом не хуже Дениса.

— Где там, на Серпуховке-то? — спросил Денис.

— Покажем, — процедил Гжижа.

«Глупый вопрос задал! — отругал себя Денис. — Ведешь себя, как пацан!»

— А как заграница, братва? — бодро спросил он.

— Шумит. Курить можно?

— Кури, только окно приоткрой.

Гжижа вытащил пачку красного «Мальборо», предложил Денису, но он отказался.

— Не курю. Кефир и гантели.

— Что, спортсмен? — поинтересовался Гжижа.

— Раньше занимался. А сейчас просто держу себя в форме. Болеть нынче дорого.

— Извозом давно прирабатываешь?

«Э, браток, слишком литературно фразу строишь. Наши гопники так не говорят. Хоть и правильно глаголишь, да чересчур грамотно», — промелькнуло у Дениса, но он и почувствовал, что вопрос задан с дальним прицелом.

— Года два уже. Денег же ни хрена не платят. А так вечерок поработаешь, пару стольников имеешь, неделю можно жить, — рассуждал Денис.

Гжижа кивнул. Но с предложением не торопился. Хотя машина им нужна будет на эти дни. Ребята тертые, хорошо проинструктированы.

— А ты где работаешь? — спросил поляк.

— Работал. Менеджером в «Сникерсе». Полон орехов, съел — и порядок. Брали с машиной. Разъезжал, развозил товар, агитировал. Неплохо платили. Но сказали: в два месяца выучить английский. Чего я только не делал! И во сне учил, и репетитора нанял, но девчонка хорошая попалась, мы с ней вместо английского траханьем занимались. А через два месяца меня вызвали на экзамен, спросили чего-то по-английски, а я не бум-бум. И погнали. Вторую неделю никуда не могу устроиться. — Денис рассказал им историю своего приятеля Лехи Гаврилова один к одному. И про английский ввернул не случайно, чтобы те могли при нем спокойно базарить, хотя язык он знал, и довольно прилично.

— Что, и на завод не берут? — удивился Гжижа.

Нортон молчал. Видимо, говорил с акцентом и не хотел себя выдавать.

— Кому же на завод охота? Да и не платят им тоже по полгода. Сейчас присматриваю одно местечко.

— Нам будет нужна машина на неделю. Ты оставь телефон. Мы раскрутимся с делами и позвоним. Может быть, даже завтра… — неожиданно предложил Гжижа.

У Дениса знобкий холодок пробежал по коже. Он может влипнуть. Ребята проверят телефон и тут же поймут, что он за птица. Поймут, что им сели на хвост, и постараются его убрать. Такие церемониться не будут. Его даже Питер перед отъездом с Большой Дмитровки предупредил: «Только осторожнее. Они ребята опасные. Заметят слежку и могут повести на поводке, чтобы потом ликвидировать».

— Больших бабок не обещаем. Пятьдесят долларов в день устроит? Но с утра до вечера.

— Полтинник — нормально, — кивнул Денис. «Ребята цены знают», — подумал он.

— Диктуй телефон. Тебя как зовут?

— Леха. Леха Гаврилов. — Денис напряг последние извилины, даже вспотел, чтобы вспомнить телефон приятеля. С памятью после того удара было туговато. Но все же вспомнил. Надо будет только сразу ему позвонить, предупредить. Денис может даже пожить у него какое-то время. Под своей крышей ему никак нельзя. Фамилию «Грязнов» каждый московский уркаган знает, да и за бугром тоже. Денис продиктовал Гжиже телефон Лехи. «С другой стороны, это наилучший вариант — работать с ними, — подумал Денис. — Не надо голову ломать, сидеть на хвосте, маскироваться. Все адреса и явки они сами преподнесут нам на тарелочке с голубой каемочкой. Питер должен радоваться, что именно я взялся за это дело. Они бы с Турецким такого роскошного крючка не получили».

— Может быть, мы и сегодня позвоним, — сказал Гжижа.

Он, видимо, доверял своей интуиции, видя перед собой простецкого парня, желающего просто подработать. А может быть, успел перемигнуться с Нортоном. Он оглядывался, передавая ему сигареты. Хотя слишком уж все хорошо складывается. «Когда все идет в масть, жди подвоха», — любил повторять Александр Борисович.

— Ты когда будешь дома? — спросил поляк.

— Вас отвезу, и домой, — сказал Денис.

Они уже ехали по Большой Ордынке к метро «Добрынинская». Гжижа с интересом смотрел по сторонам.

— А Царицыно далеко? — поинтересовался Гжижа.

— Далековато. Это на окраине. Что, туда надо?

— Нет, я просто так спросил.

Поляк замолчал.

— Дальше поедем по Люсиновке, на Серпуховке одностороннее движение. Какой номер дома, чтобы понять, где сворачивать? — спросил Денис.

— Сорок четыре. Напротив института Вишневского, — подсказал Гжижа.

— Понял. Там только корпусов у этих домов до хрена. По десять-одиннадцать. — Они уже заворачивали на Серпуховку.

— Мы найдем. Ты притормози у почты.

«Гжижа хорошо изучил район, — пронеслось у Дениса. — А может, жил здесь с этой Буслаевой. У нее и решил остановиться. Или у соседей». В этих домах жило много пенсионеров, и большинство сдавало одну-две комнаты. Денис тут как-то искал одного хачика. Он притормозил у почты. Гжижа выдал ему стольник.

— Ну что, Леха, договорились, — сказал Гжижа. — Я тебе звякну. — Они вылезли из машины, огляделись, поджидая, пока Денис отъедет. И заодно проверяли: нет ли за ними хвоста. Питер просил его проследить номер дома и подъезд. А по возможности даже квартиру. Но сейчас Денису светиться никак нельзя. А эти еще стоят, смотрят, куда и как он едет. С какой скоростью. Им важно убедиться, что он уехал. И возможно, дом сказали наобум, а сами поползут на Люсиновку или на Мытную. И получается, что они обвели парнишку вокруг пальца. А позвонить пообещали так, для отвода глаз. И великий сыщик Грязнов-младший провалил важное задание Реддвея. Он не узнал, где остановились террористы. Денис притормозил на светофоре, уже намыливаясь повернуть обратно, но в последний миг раздумал. А вдруг позвонят? Реддвей просил сразу же заехать к нему в номер, рассказать обо всем. Но Денису надо мчаться к Лехе в Кузьминки, чтобы быть у него и ждать звонка. И это тоже дурацкая ситуация. Вот как он себя сейчас повел, как полный идиот или же выбрал единственно верный вариант? И спросить не у кого. Турецкий наверняка поехал к Ларе. Уж очень она жалась к нему. Телефон Ларисы у него есть.

Он остановился у телефонной будки, позвонил Гаврилову. Жетоны всегда носил с собой. На его счастье, бывший проповедник «Сникерсов» торчал дома. Но на заявление Дениса, что тот сейчас завалится к нему по важному делу, Гаврилов сердито промычал, что он не один. Лучше завтра. «Опять с этой коровой репетиторшей здоровье поправляет!» — разозлился Грязнов.

— Леха, я должен сегодня кровь из носа быть у тебя! — твердо сказал Денис. — Потом все объясню, это важно! Поэтому даю тебе полчаса, чтобы ты закончил свои сексуальные игры. Дело важное, повторяю. По телефону сказать не могу. Отправляй свою Элизабет домой. Все, до скорого!

Грязнов даже не стал выслушивать дальнейшие Лехины возражения. На Гаврилова надо переть танком, тогда он сдается. «Мне в случае чего хватит гонорара Питера, а двести баксов отдам Лехе за беспокойство и пользование его фамилией, — подумал Денис. — Будет у меня на подхвате».

Он уже сел в машину, когда вдруг вспомнил о Маринке. «Черт!» — даже вскрикнул он. Грязнов представил, как его хохотушка уже кусает себе локти, не ест, не пьет, считает минуты, поджидая любовничка, а он нагло собирается ее кинуть. Что он ей сейчас скажет? Пригласить ее к Лехе тоже не может. Денис только что его подружку вычистил. Да и как это будет выглядеть: они втроем в Лехиной семнадцатиметровке. Травматизм идиотизма. Несколько секунд он тупо сидел в машине, не зная, что делать, но потом махнул рукой. «От Лехи позвоню, — наконец решил он. — По дороге что-нибудь придумаю. Если, конечно, мозгов хватит».

Турецкий был у Лары. Ее родители укатили в Штаты. Отца Лары, известного профессора-сейсмолога, составившего новую программу борьбы с ураганами и смерчами, пригласили на месяц читать лекции в нескольких американских университетах, и он взял с собой жену, Ларкину мать, оставив дочурку горевать одну. Лара шепнула об этом Турецкому еще до приезда Дениса, и Александр Борисович, чувствуя, что несколько захмелел, решил дома не показываться. Тем более что повод был. Он позвонил жене с работы и сказал, что подъедет утром или позвонит, завтра пусть она читает газеты, и ей все станет понятно. Ирина Генриховна заявила, что об этом уже трубят по телевизору, и даже показали интервью с ним самим.

— А что значит «смерть при загадочных обстоятельствах»? — спросила жена.

— Я не могу говорить об этом по телефону, — ответил Турецкий.

— Тебе не страшно?

— Страшно.

— Мне тоже, — ответила Ира. — Приезжай поскорее.

— Хорошо, — сказал он и положил трубку.

И поехал к Ларе. К ним в компанию набивался и Грязнов, но Турецкий отправил его с Питером. Во-первых, Денис должен заехать к нему доложиться, а во-вторых, у Реддвея наверняка найдется еще пара бутылок виски, а Турецкий же на этом алкогольный марафон прекращает. Голова наутро должна работать как часы, дело ему поручили нешуточное, и стружку будут снимать только так. Да и Костю нельзя подводить.

— Я-то буду работать или нет? — обиженно спросил Грязнов.

— Я когда-нибудь без тебя справлялся? — с вызовом ответил Турецкий, и Славка расплылся в довольной улыбке.

— У меня тут кое-что появилось, — загадочно сказал он, постучав по голове.

— Запиши, чтоб не забыть, — кивнул Александр Борисович.

Грязнов посмотрел на друга, не понимая, шутит он или говорит серьезно. Он никогда этого не понимал.

Лариса приготовила крепкий чай с бутербродами. Она предлагала пожарить осетринки, давая понять, что умеет хорошо готовить, но Турецкий отказался. Они выпили по чашке крепкого майского чаю и занялись любовью. Разлука подействовала на нее благотворно, и Саша испытал давно забытое блаженство. Он даже признался, что был круглым дураком, пытаясь ее забыть, потому что лучшего наслаждения не знал с их первой встречи.

— Я тоже, — сказала Лара.

— У тебя кто-то был после меня?

— Один раз, — призналась она.

— Кто? — ревниво спросил он.

— Этот, сокурсник, кто меня в театр сегодня зазывал.

— И как он?

— Никак, — ответила она. — Я лишний раз поняла, что потеряла, и мечтала только о сегодняшнем вечере. Оказывается, это жуткая мука — любить. Поневоле сумасшедшей станешь. Видишь, как я влипла? Мне даже не стыдно все это говорить тебе. Сначала, когда мы расстались, я подумала, что все к лучшему. Да и родители уже попиливали, твердили о замужестве, вот я и решила: а вдруг? Парень он неглупый, работает юрисконсультом в одной крупной фирме, хорошо зарабатывает, у него машина. Пока «семерка». Словом, приличная партия. Мне хотелось увидеть твою вытянутую рожу, когда я объявлю всем о свадьбе. Мы несколько раз сходили в ресторан, потом у него был день рожденья, и он попросил меня остаться. У него своя двухкомнатная квартира. Приличная, у Савеловского. Я осталась. Он очень старался, но от волнения все сделал слишком рано, а потом у него вообще не получилось. Я его утешала. И когда утешала, поняла, что совсем его не люблю и у нас ничего не получится. Я думала, что он все понял. А тут вдруг звонок и приглашение в Большой театр, — Лара вздохнула. — Вот и все, что было.

Рассказывая, она разволновалась, принесла сигареты, вино, они выпили по бокалу сухой «Фетяски».

— А сегодня, когда ты меня обнял, я чуть сознание не потеряла. Не ворвись Грязнов, я бы, наверное, испытала самый настоящий оргазм, так меня захватило возбуждение. Я знаю, что мужикам нельзя об этом рассказывать, особенно тебе!

— Почему? — не понял Турецкий.

— Потому. Сразу же садишься на шею.

— А не наоборот? — язвительно спросил он, но Лара пропустила эту реплику мимо ушей.

— Я даже сейчас вся дрожу, вот потрогай!..

Он обнял ее, и она действительно вся затрепетала в его объятиях. Он и сам возбудился. Но тут зазвонил телефон. Это был Денис. Он вкратце пересказал ситуацию. Турецкий одобрил его план и попросил связаться с Питером.

— Ты ему только ничего не говори, потому что телефон в номере наверняка прослушивается.

— Я поэтому и звоню вам, — сказал Денис.

— Ты ему скажи, что все в порядке, и утром выдашь информацию. А если эти тебе позвонят, перезвони мне.

Александр Борисович положил трубку. «Ребята оказались смышлеными и обвели Дениску вокруг пальца, — подумал Турецкий. Он пожалел, что втравил его в это дело. — А если позвонят, и он будет с ними кататься по городу, то потом обязательно его уберут. Попросят отвезти в лес или в другое тихое место. И шлепнут. А сами укатят. Не было у бабы забот, так купила порося».

— У меня такое ощущение, что ваш Дениска немного легкомысленный и наивный, — помолчав, неожиданно сказала Лара. — Глаза горят, как у пионера. Зря вы его втягиваете в свои дела. Ему по башке когда-нибудь так настучат, что потом всю жизнь будет по больницам таскаться.

Турецкий вздохнул и поцеловал Лару. Она иногда зрила в корень. Да и вообще, Ларка была умная баба. Он обнял ее, и она снова вся вспыхнула, задрожала, и Турецкий приклеился. «И тут наваждение, — когда они через полчаса разлепились, подумал он. — Я сам влипаю в нее, как мальчишка. Ну что за жизнь пошла?»

Ночью Лара свернулась калачиком, прижалась к нему и мгновенно заснула. А Турецкий уснуть не мог. В голове то и дело возникали лаконичные строчки заключения химиков. Значит, никаких химических воздействий, никаких ядов. Вспышка давления, неизвестно чем вызванная. «Поневоле поверишь в аппарат этого… — Александр Борисович наморщил лоб, стараясь вспомнить фамилию изобретателя. — Бородин, Воеводин… Володин! Тьфу ты! Но если американцы искали его полгода, то куда он мог провалиться? И почему? Фээсбэшники зашифровали?» Но тогда они должны были знать, что случилось, а Фомин в восемь вечера позвонил Турецкому и минут сорок расспрашивал его о том, что могло случиться с Шелишем. Расспрашивал искренне и обеспокоенно. Ему тоже Ковалеву надо докладывать. Если б Володин был в их руках, они бы тихо молчали в тряпочку. А тут, видно, вообще ничего не знают. Фомин обиделся еще на то, что Реддвей общается исключительно с Турецким, а не заявился сразу же к ним. Потому что официально Антитеррористический центр в России возглавляет ФСБ, а не прокуратура. А Питер как бы руководит таким центром в международном масштабе.

— Какого черта он валандается с вами? Я же знаю, что он и сейчас у тебя! — сказал жестко Фомин.

«Проболтался, приятель! — поймал его Турецкий. — Значит, номерок Реддвея вы все же прослушиваете! Иначе откуда тебе знать, что он у меня». Впрочем, в этом следователь и не сомневался, но такое признание дорогого стоит.

— Ты его медом, что ли, потчуешь? — не унимался Фомин.

— Банькой, — заметил Турецкий, внимательно слушая, как Фомин отреагирует. Он не сбрасывал со счетов и версию с фээсбэшниками, долбанувшими Дениса. Грязнов-старший отдал снимки протектора на автотехническую экспертизу в лабораторию гаишникам, попросив найти эту машинку. Через недельку у Славки память должна проясниться. Можно, конечно, попробовать гипноз, но недельку можно подождать.

— Какой банькой? — не понял Фомин.

— Обыкновенной, по-черному, со снежком и пивом, — усмехнулся Турецкий.

— Ну, баньку и мы можем организовать, — с упреком сказал Фомин. — Ты ему подскажи там, что как-то неприлично нас обходить стороной.

«Не отреагировал на баньку, — подумал Александр Борисович. — Хотя мог и сыграть, они это умеют. Но о Володине они ничего не знают, тут чутье меня не подводит».

Лара неожиданно вздохнула во сне и еще сильнее к нему прижалась, сбросив с себя одеяло. Турецкий поднялся, укрыл ее длинные стройные ноги. Сходил в туалет, потом прошел на кухню, выпил сухого светлого вина, наполовину разбавив его водой. Сел голышом на табурет и закурил. Свет зажигать не стал. В окно смотрела полная луна, заливая кухню голубоватым светом.

«Значит, надо искать Володина, — вздохнул Турецкий. — Пускать Славку, как гончую, по следу. Он способный. Если, конечно, не сам Володин нажал свою кнопочку в 16.15 сегодня днем. Но это тоже вряд ли. Иначе американские спецслужбы его бы нашли. Скорее всего, Володин залег на дно с помощью братьев ученых. Если он жутко талантливый, то надо искать такого же талантливого, только под другой фамилией, и проверять. Это первое. С физиками переговорить. Они таких помнят и знают. Второе. Кто-то кнопочку все же нажимал и, судя по всему, находился неподалеку. Их могли видеть. Удобнее это сделать из другой дачи или из машины. Проверить все спецпропуска. Кто, приезжал, к кому. Хотя доказать будет ничего невозможно, пока не найдется Володин. Без него не докажешь».

Турецкий налил себе остатки вина, достал лед из морозилки. Если сейчас с неба свалится Ларкин папаша-сейсмолог с женой, хорошенькую картинку они узреют на своей кухне. Пожилой мужик расхаживает по ней голышом. Уже половина второго. Денис не позвонил. Но это еще ничего не значит. Они могут позвонить и утром. Но если не позвонят, выходит, они его раскусили. Значит, у них тут есть крепкие связи. Хотя их не может не быть. Или уж слишком осторожные. Ему только террористов сейчас для полного счастья не хватало. Пусть Питер подключает фээсбэшников. В конечном счете это их работа. Чего он опасается? Когда Александр Борисович спросил у него об этом впрямую, Реддвей как-то поморщился и ничего не ответил. Что-то он знает, но делиться не хочет. «Тоже гусь! — разозлился следователь. — Я на него паши, а он делиться информацией не хочет. Завтра же расколю его, иначе пошлю подальше!»

Турецкий вздохнул. Задумался. «А может быть, он делает правильно: лишняя информация, да еще какая-нибудь гадостная про славную ФСБ, мне ни к чему. Неужели от них просачивается информация?»

Мысли снова перекинулись к Шелишу. Чикагского мальчика не любила половина государства. Коммунисты кричали, что он агент ЦРУ. И любопытно, что вице-премьера убивают в тот момент, когда бывший заместитель начальника ЦРУ в Москве. А что, если Питер? Мягкая игрушка. Сын Питера Рон называет его «моя мягкая игрушка». Податливый, принимающий любые формы. «У разведчика нет нравственности». Это из афоризмов господина Реддвея. «Но мысль интересная, — загорелся Турецкий. — Реддвей компостирует нам мозги каким-то аппаратом Володина, чтобы завести следствие в тупик, пугает террористами, а его люди спокойно ликвидируют Шелиша. Стоп! Надо завтра ехать в морг к Николашке и присутствовать при судебно-медицинском исследовании трупа вице-премьера. А что, если на теле есть след от укола? Могли что-то ввести в кровь. Заключение о составе крови будет только завтра. Судмедэксперт обязан взять пробу крови и в лаборатории установить ее группу».

Турецкий так разволновался, что достал из бара профессорский французский «Мартель», явно привезенный в подарок знаменитому сейсмологу, и выпил полрюмки. Папаша Лары хранил его, видимо, для особо торжественных случаев, а тут нагрянул алкаш «важняк» и разорил коллекцию. Впрочем, профессор переживет, а господину Турецкому нужна именно рюмка хорошего коньяка, чтоб лучше голова заработала. Нет, в версию Питер-убийца, ни на чем не основанную, он мало верил. С Реддвеем они познакомились полтора года назад, и кое-что Александр Борисович про него проведал, кое-что высмотрел, вызнал, как бы американец ни разыгрывал из себя мягкую игрушку. Питер — сложный человек, можно сказать, что и сукин сын, но не паскуда. Да и притвора из него неважный. И потом, если б Питер задумал убить Шелиша, он бы сделал все тоньше. И уж сам бы никогда при этом не светился. Чего стоит нанять хорошего снайпера, который подстрелил бы в 16.00 обоих Шелишей, и у него бы оставался еще час до прихода уборщицы, а за этот час он бы добрался до Шереметьева. А тут кто-то явно еще захотел испытать и прибор.

— Тьфу ты! Дался мне этот прибор! — вслух выругался Турецкий и налил себе еще рюмку коньяку.

«Стоп! — еще раз скомандовал он сам себе. — Тим Нортон тоже кончал Чикагский университет. Физик и интересуется магнитными волнами. Зачем посылать сюда физика? А может быть, они приехали не за тем, чтобы убивать Токмакова, как предполагает Питер? Он ждет, что они присланы за этим, гоняется за ними, а в это время кто-то тихо и спокойно расправляется с красноярским алюминщиком. Браво, браво, господин Турецкий. Головка еще шурупит. И действительно, какого черта двум иностранцам переться в неведомый им Красноярск, где они никого не знают, когда проще нанять своего киллера. Да и дешевле».

— В этом что-то есть, — вслух проговорил Турецкий.

— Ты с кем тут разговариваешь? — послышался за спиной сонный голос, и Турецкий, вздрогнув от неожиданности, обернулся. Вспыхнул свет. На пороге стояла сонная Лара.

— Напугала ты меня, — прижимая ее к себе, сказал Александр Борисович.

— А почему ты не со мной? Я проснулась — тебя нет, и так испугалась, что сон прошел. А ты один тут пьянствуешь! Отцовскую коллекцию разорил! Ты с ума сошел! Он на свое шестидесятилетие собирает. А это какой-то редкий «Мартель», он мне говорил. Ты же не хотел пить. — Она внимательно посмотрела на него. — Из-за Шелиша своего не спишь?

— Когда-то и я должен работать, — усмехнулся он. — «Мартель» я ему верну. Свистну — и завтра из Парижа привезут. А расследование дела — это обыкновенная тяжелая работа. — Он обнял ее. — Ладно, пошли, завтра все равно вставать надо. И лучше как следует выспаться.

Денис позвонил Маринке уже в двенадцать ночи. Та закатила ему легкую истерику. Она тут с ума сходит, а он не мог даже позвонить. Грязнов стал ее успокаивать. А когда Маринка выяснила, что ее возлюбленный в Кузьминках у своего приятеля да еще собирается остаться у него ночевать, то вообще бросила трубку, заявив, что между ними отныне все кончено. От былой хохотушки не осталось и следа. Вылезла разъяренная тигрица, о каковой Денис даже и не подозревал.

Ситуация была патовая. Гаврилов тоже злился, потому что приятель ему ничего толком не объяснял. Да еще дал его телефон каким-то двум ханыгам, за которыми охотится. И представился его именем. Лехе эти неприятности ни к чему. Ему не нужны и двести баксов, за которые могут по головке настучать. И Анька-переводчица ушла рассерженная. Не обласканная. Потому что они только собирались заняться здоровым рабоче-крестьянским сексом. За секунду до звонка Грязнова-младшего Аня ушла принимать душ. Соседка по коммуналке, в которой жил Леха, весь вечер стирала, заняв ванную, а Анюта была девушкой чистоплотной. И плескалась, назло соседке, целых полчаса. Великий детектив успел примчаться. Анька вышла мокрая, она и волосы заодно вымыла, а Леха огорошил ее приятной новостью. Сказал: собирайся, приятель вот по делу приехал. Анна даже не поняла поначалу, подумала, что Гаврилову еще полчаса потребуется, чтобы переговорить с приятелем, который так и впился в нее двумя черными жучками глаз, то и дело поправляя косую челочку. Нервный такой приятель. Но у Аньки роскошные каштановые волосы, а особенно когда она их помоет, они делаются пышные, и все ее подруги стонут от восторга. Видимо, поэтому нервный сыщик так нахально и впился в нее взглядом. Но Гаврилов, помявшись, уже внятно ей объяснил, что сегодня у них ничего не получится, ему надо ехать с приятелем по делу. Анька озверела, тотчас собралась, замотав в пучок свои роскошные волосы, и, выходя, выдала тупоумному менеджеру «Сникерсов»:

— Больше мне не звони. С идиотами я встречаться не хочу!

Четко и определенно. Леха забормотал всякие извинения, но Анна не стала его слушать. И Гаврилов взвился на дыбы. Потому что Анька не только занималась с ним сексом, но в обмен на ласки еще и английским. Причем совершенно бесплатно. А самое главное, что вперемешку с поцелуями и поиском новых поз, Леха неожиданно, несмотря на свою тупость к языкам, стал просекать инглиш и уже спикать с Анькой в постели. Кто ему теперь возместит эти потери?! Нет, куда ни кинь, всюду клин. Грязнов-младший все опошлил и разрушил. А извозом Леха свои двести баксов в неделю заколачивал без проблем. Поэтому он наотрез отказался ему помогать и грозился, если ханыги позвонят в отсутствие Дениса, послать их подальше. Грязнов часа полтора его уговаривал. И все без толку. Потом спохватился и позвонил Маринке. И тут она ему еще выдала.

Он продолжал звонить и после того, как его подружка бросила трубку, но никто не отзывался. Наверное, она выдернула шнур из розетки. Денис вспомнил, что могут позвонить Нортон с Гжижей и перестал висеть на телефоне.

Леха гнал его из дома. Грозил отключить телефон. Он до того разбуянился, что Денису пришлось его повалить на пол и связать. Детектив пообещал засунуть кляп в рот, если Леха начнет орать. А связав неудачливого сникерщика, стал втолковывать всю государственную важность своего вторжения в его личную жизнь. Пересказал события, связанные с убийством Шелиша. У Гаврилова сгорел телевизор, и он ничего не знал. Услышав про смерть Шелиша, который ему нравился своей напористостью, Леха смягчился, задумался.

— Ты пойми, я свою будущую невесту бросил, оставил одну, и она заявила мне сейчас о разрыве. Стал бы я из-за каких-то ханыг это делать? Я вообще собирался взять тебя на работу к себе в агентство. Думал, провернем эту операцию, как напарники, и дальше будешь со мной работать. Все другие ребята ведут свои дела самостоятельно. Я зашиваюсь, потому что дел невпроворот. А это настоящая мужская работа. Да, трудная, тяжелая, опасная. Меня вчера вообще чуть не пришили. Но зато когда я нападаю на след, то кайф выше крыши. Это как охота. Идешь по следу и берешь дичь. А с какими людьми работаю?! Суперпрофессионалы. Один Турецкий чего стоит! А бабы, коли не понимают таких вещей, значит, в жены нам не годятся, и хорошо, что мы расстались сейчас, а не потом, когда они случайно залетят и заявят: все, миленький, я рожаю, шагом марш в загс. Ты думаешь, она с тобой сексом занималась? Она тебя объезжала, как норовистого конька, чтобы проглотить потом и привязать к себе… Ну что, развязать тебя?

Гаврилов кивнул. Денис даже сам проникся собственными доводами о том, что Маринка ему не подходит и хорошо, что он с ней порвал. Грязнов-младший развязал приятеля.

— Извини, старик. Но на карту поставлено слишком многое.

— Ты что же, меня и замочить мог? — обиделся Леха.

— Ну замочить — это слишком. Но вырубить — да.

— Ничего себе! — криво усмехнулся Гаврилов. — В своей же комнате попал в заложники.

— Ну так получилось. Я же думал, что мы друзья! В одной школе учились, в одну девчонку по уши влюбились. На кого мне еще было положиться? А решение требовалось выдать мгновенно. Естественным путем выскочило: Леха Гаврилов.

— А что за ханыги?

Денис взглянул на часы: час двадцать ночи. Они не позвонили. Что ж, подождем до утра.

— Да два соколика, — ушел в сторону Денис. — Скажу одну фразу, которую ты тотчас должен забыть. И скажу для того, чтобы ты, если они позвонят без меня, говорил нормально, без фортелей. За ними Интерпол охотится. Поэтому ребята суровые, безжалостные, и не вздумай фордыбачить. Вот тогда уж точно попадешь в жуткую историю.

Гаврилов от страха застыл, раскрыв рот.

— У тебя пистолет есть? — помолчав, спросил он.

— Настоящий детектив ходит без оружия, — важно ответил Денис. — А так-то есть, конечно.

Гаврилов достал из холодильника бутылку «Метаксы», которую приготовил для Аньки. Она любила греческий коньяк.

— Ладно, давай тяпнем! — миролюбиво предложил он.

— Кто же коньяк в холодильнике держит? — вспомнив уроки Турецкого, заметил Грязнов-младший. — Его пьют теплым, чтобы букет распробовать. А с Анькой восстановишь. Хочешь, я сам к ней съезжу и все объясню?

— Сама позвонит, я ее знаю. На такую корову кто еще польстится? Сто десять килограммов, представляешь? И вялая. Сопит только. Я из-за английского с ней и валандаюсь, — разливая коньяк по стаканам, вздохнул Гаврилов.

Они выпили. Закусили сыром. Часы показывали 1.50. «Вряд ли террористы позвонят», — подумал Денис. Он помедлил и снова набрал домашний телефон. Трубку подняли сразу же. Маринка не спала.

— Ну чего ты, еще дуешься? — спросил он.

— А ты как думаешь?! — уже без воинственной прыти, хлюпая носом, ответила Маринка. Для нее что плакать, что смеяться было делом минутным.

— Ты же понимаешь, какой важности сложились обстоятельства, если я вынужден торчать здесь, а не с тобой! Лешке всю любовную жизнь поломал. Его тоже невеста бросила, которую в двенадцать ночи я должен был выставить за дверь…

Денис специально сказал «тоже невеста бросила» и почувствовал, как Маринка напряглась.

— А что за обстоятельства?

— Я не могу по телефону о них говорить.

Она помолчала.

— Ты когда появишься? — спросила она уже примирительным голосом.

— До утра я тут как на привязи, — тяжело вздохнул Денис.

— А я утром уйду на работу, — сказала она, точно он об этом не знал.

— Я тебе позвоню и постараюсь за тобой заскочить.

— Я завтра до шести. У нас на весь день все расписано. — Маринка работала стоматологом у своего дяди, который имел небольшую собственную поликлинику, и заочно заканчивала медицинский. В принципе она была неплохим стоматологом и имела свою клиентуру среди продавщиц соседнего супермаркета. Несмотря на это, Денис полтора года не мог запломбировать себе зуб, Маринке никак не удавалось затащить его в свое кресло. — Ладно, заезжай полшестого, я тебе дупло закрою, — уже хихикнув, миролюбиво сказала она. — Заедешь?

— Постараюсь, — сказал Денис.

— Не постараюсь, а полшестого жду! — ультимативно заявила она, и в голосе снова послышались жесткие нотки.

— Целую!

— Пока, — нейтрально ответила Маринка. — Тебе дядя звонил и ругался, что ты им не доложился.

— Он из дома звонил?

— Он не сказал. Пока. — И она положила трубку.

За всей этой суматохой Денис напрочь забыл про дядю и Питера. Такой прокол с ним случился впервые. Видимо, память до сих пор не восстановилась. Леха с горя налегал на коньяк.

— Все нормально? — усмехнулся он.

— Попробовала бы взбрыкнуть только. В двадцать четыре часа с вещами вытурил бы ее обратно к матери, — чокаясь с Лехой, грозно проговорил Грязнов-младший. Выпив, он набрал номер домашнего телефона дяди. Но трубку никто не снимал. Денис набрал номер Питера. Трубку взяли сразу. И взял дядя, устроив ему сразу же маленький бенц по поводу его молчания. Грязнов-старший уже поднял на ноги всю ГАИ, чтобы они искали Денискину «четверку».

— В чем дело? — прорычал дядя, и Денис сразу понял: Иваныч круто набрался.

— Обстоятельства, — философски сказал племянник, помня замечание Турецкого, что телефон Питера прослушивается.

— Какие обстоятельства, мать твою так?! Совсем крыша из-за баб поехала?

— Примерно.

— У тебя что, язык отсох? — снова и нецензурно выругался дядя.

— Не телефонный разговор, — отрезал Денис. — Все в порядке. Александр Борисович в курсе.

Упоминание про Турецкого слегка отрезвило Грязнова-старшего. Он помолчал, сообразив наконец, почему его племянник говорит столь лаконично.

— Ну ладно, чтоб завтра же к 9.00 был у меня в кабинете. Все понял?

— Так точно, товарищ полковник, — последнюю фразу он сказал больше для Гаврилова и положил трубку.

Они допили коньяк и завалились спать. Но и утром, до восьми, до отъезда Дениса, никаких звонков не было. Сыщик приказал Гаврилову посидеть у телефона до двенадцати и поехал к дяде. На первом же перекрестке гаишник его тормознул: его «четверка» была в розыске. На Дениса тут же нацепили наручники. Денис потребовал тотчас отвезти его к дяде: удостоверение с фамилией «Грязнов» подействовало, но полковника на месте не оказалось, и молодого сыщика, несмотря на все его протесты, не отпустили. Хотя наручники сняли и даже принесли стакан чаю с бутербродом.

Вячеслав Иванович в те драматические минуты мчался в Мытищи. Утром позвонили из ГАИ и сообщили, что на голубом «рафике», принадлежащем ресторану «Голубые зори», обнаружены шины именно с таким рисунком, какой им прислали из Москвы. Грязнов, предчувствуя удачу, помчался сам.

Шофер, пожилой мужик лет пятидесяти, костерил гаишников последними словами. Ему только что подвалила везуха. Генеральный директор одного из закрытых акционерных обществ справлял на своей даче свадьбу дочери и подрядил Рашида Галиулина, как звали шофера, вместе с «рафиком» обслуживать это мероприятие. Рашид сделал две ходки, отвозя продукты на дачу, как его тормознули, арестовали машину и его самого. Мало того что ему ничего не заплатят, так еще крутой босс за то, что сорвал столь торжественный момент, и неустойку может потребовать. Рашид помимо завоза продуктов должен был везти гостей в загс, потом на дачу, а вечером развозить по домам. За день работы хозяин обещал двести долларов. Такой халтурой не бросаются. Но гаишники не обращали на Галиулина никакого внимания, лишь пригрозили, что, если он не умолкнет, они его отправят на пятнадцать суток за оскорбление чести мундира.

Примчавшись, Славка первым делом осмотрел шины: рисунок, без сомнений, был тот же. Об этом свидетельствовали дефекты, характерные только для этих протекторов. Об индивидуальных признаках шин на колесах транспортного средства судят по степени стертости протектора и отдельным дефектам, которые остаются на следах. Грязнов вызвал к себе Галиулина.

— Твои шины? — спросил он.

— Мои, — зло ответил Рашид.

— Та-ак, — заводясь, протянул полковник. — Где был два дня назад с двенадцати до трех дня?

— Я что, арестован? — возмущенно спросил шофер. — Покажи ордер на арест?

— Ты хочешь, чтоб все по закону было? — распалился Грязнов. — Сейчас будет!

Он открыл дверь.

— Прапорщик!

В комнату вошел сотрудник ГАИ.

— Посторожи его, я сейчас! — Славка выскочил из комнаты.

Прапорщик сел напротив Галиулина.

— Ты что, очумел, Рашид? — прошептал прапорщик. — Это же начальник МУРа полковник Грязнов! Сам прикатил. Ты понимаешь, куда ты вляпался?!

— А я ничего не делал! — с вызовом ответил Галиулин, но в его глазах блеснули испуганные огоньки.

— Ты-то, может, и ничего, а машина, видно, замазана! Угоняли?

— Да нет вроде…

— «Вроде»! — передразнил прапорщик. — Он тебя сейчас заберет в Москву, в Бутырку, и тридцать дней от звонка до звонка имеет право держать без всякого, а потом еще на тридцать продлит. А там…

Прапорщик махнул рукой. Галиулин облизнул запекшиеся губы.

— Да я ни сном ни духом, а машина в гараже, сам знаешь.

— Второй ключ у кого?

— У директора, он сам иногда ездит.

— Тогда все понятно, — вздохнул прапорщик. — Либо сбил кого-то и смылся, либо еще какие-нибудь темные дела проворачивал. Он-то откупится, а тебя посадят.

— Да ты что, Григорьич? — со стоном в голосе воскликнул Галиулин. — Да я-то тут при чем?!

— Ты-то! Твоя машина? Никто не имеет права к ней прикасаться! Ни директор, никто!

Славка курил, стоя на крыльце. Он и не собирался никуда звонить, хотя мог бы спокойно брякнуть Косте Меркулову, а тот имел право санкционировать арест. Все же речь шла о покушении на начальника Международного антитеррористического центра Питера Реддвея. Но он нутром чувствовал: мужик случайный, не той компании, которую он ищет. И такого эти бы не наняли. Он просто выжидал, что Галиулин, поостынув, выложит все, что ему известно. Если Турецкий прав, а он редко когда ошибается, то работали квалифицированные мафиози, они эти колеса выбросили на свалку, а шофер подобрал, потому что резина еще нестарая, колеса импортные и к этому полуразвалюхе-«рафику» никакого отношения не имеют. Была еще одна надежда на то, что шофер, кому приказали выбросить эти колеса и купить новые, пожадничал и толкнул их тому же Галиулину. Ради этого стоило немного помурыжить татарина.

Славку колотил даже озноб от предчувствия, что такой шанс у него еще имеется. За что он любил свое дело, так за эти минуты, когда появляется один шанс из тысячи. Один. Он докурил свой «LM», они тут с Турецким во вкусах не расходились, зашел к начальнику отделения ГАИ, выпил у него минералки. От коньяка отказался, потому что с утра никогда не похмелялся, хотя надрались они вчера с Питером на убой. Хорошо хоть виски, продукт качественный, и голова наутро не болела. И лишь после этого вернулся к Галиулину.

С первого же взгляда полковник понял: водила готов, родного отца сдаст. Славка подмигнул прапорщику, и тот послушно вышел из комнаты.

— Ну что, приятель, вляпался? — потирая руки, зычно проговорил Грязнов, усаживаясь напротив. — Ты еще не знаешь, в какое дело влетел!

— Я готов, товарищ полковник, все рассказать без утайки, что знаю. Все до последней капли!

— Ну если до последней…

— Два дня назад с двенадцати до трех, — затарабанил шофер, — был у тещи в гостях. Отмечали трехлетие внучки. Диляра зовут. Молодые немного посидели и убежали, у них там тоже у друзей праздник намечался, а мы с женой остались. Теща у нас хорошая, ветеран труда, на химкомбинате работала, имеет награды. Все свои собрались, но зашел сосед, он шеф-повар девятой столовой, пришел с бутылкой, понятно, за стол посадили, он подтвердит: я никуда не отлучался. Ну выпили с ним, перебрал, как всегда малость, и у тещи прямо заснул на пару часов, а потом жена разбудила, отвела домой. Мы рядом с тещей живем, она к вокзалу ближе…

— Ты мне про тещу не заливай! — рассердился полковник. — Шины откуда?

— Шины… — Галиулин запнулся, и у Грязнова екнуло сердце: что-то тут нечисто. Вячеслав Иванович специально дал ему немного выговориться, чтобы потом, ошарашив резким вопросом, взять тепленьким.

— Шины-шины, — не сводя глаз с Галиулина, проговорил Грязнов. — Только вот здесь не ври мне: не надо сказок, что на свалке нашел, мы это проходили!

— Да случайно встретились с мужиком, я на машине был, он посмотрел на мои колеса, стал их охаивать, они у меня взаправду лысые были, на честном слове ездил, ну и предложил. По дешевке. Сто тысяч за колесо. Я посмотрел: а они новые совсем, импортные, как не взять. Я тут же погнал сюда, к директору, уговорил его, вот и купили. Он, правда…

— Что?! — ухватился Славка.

— Говорит, ты не болтай, где взял, скажи, мол, у ханыги на шоссе. Я пообещал.

— А где этот мужик находится? Где брал?

— Мы в Измайлове, на рынке встретились. Он туда и подвез. У него «фольксваген»-фургон темно-синий…

— Номер запомнил?

— Номер? Да нет, я как-то…

— Ты вспомни! — потребовал Грязнов. — Вспомнишь, отпущу!

— Какой же номер? — Галиулин даже вспотел. — Первая «Е» вроде, а потом «Р» и три, пять — тридцать пять, а третья цифра то ли шестерка, то ли девятка. Триста пятьдесят шесть или триста пятьдесят девять, точно не могу сказать.

— А марка, говоришь, «фольксваген», темно-синий? — радуясь, как ребенок, этому признанию, переспросил Грязнов.

— Да, «фольксваген», я еще посмотрел и позавидовал: вот бы мне такой!

— А номер триста пятьдесят шесть? — не унимался Грязнов.

Галиулин с мольбой посмотрел на полковника.

— Триста пятьдесят шесть или девять, тут точно не помню!

Славка еще полчаса пытал его относительно номера, но Галиулин твердил как попугай: «триста пятьдесят шесть или девять».

На прощание он забрал у Галиулина одно колесо и уехал, оставив водителя в расстроенных чувствах: вся его халтура накрылась медным тазом.

Грязнов-старший высвободил несчастного племянника из-под жесткой опеки гаишников да еще дал им нагоняй, что за ночь они не могли отыскать одну машину, хотя она была введена в систему «Поиск». Но смягчившись и пообещав не жаловаться на них начальнику управления ГАИ, он попросил руководителя группы срочно проверить все темно-синие «фольксвагены»-фургоны с буквой «Е» впереди, с цифрами 356 или 359. Найдя фургон, он попросил ничего больше не предпринимать, а сразу же доложить ему.

По дороге Вячеслав Иванович вкратце рассказал племяннику о находке с шинами.

— Что с памятью-то? — сочувственно спросил он. — Не прояснилась?

— Нет, — вздохнул Денис. — Как дохожу до этого места и начинаю вспоминать, так даже голова болеть начинает.

— Может, тебе действительно стоит сходить к врачу? — спросил дядя.

— Когда?

— Да, со временем туговато. А тут еще Шелиш. Меня уже вызывали наверх, к министру, сказали, чтоб оказывал всяческую оперативную помощь прокуратуре и ФСБ. А то я без них не знаю, что делать.

В следственной части Генпрокуратуры, в кабинете у Турецкого, уже сидел Питер. Увидев Дениса, он обрадовался. Молодой детектив подробно изложил события прошлого вечера. Сделал паузу и позвонил Гаврилову. Тот наорал на Дениса, потому что у него дела и он должен уезжать. Но никаких звонков ему не поступало. Грязнов-младший разрешил приятелю покинуть телефонный пост.

— Могут еще сегодня вечером позвонить, — заметил Вячеслав Иванович.

— Вряд ли, — глядя в окно, сказал Турецкий. — Они его вычислили.

— Как? — не понял врио начальника МУРа.

— Обыкновенно. Номер машины запомнили. И сегодня утром им выдали информацию.

— Этого быть не может! — отрезал Грязнов.

Он взялся за телефон, чтобы звонить в ГАИ и выяснять, кто интересовался «четверкой» племянника, но Турецкий его попридержал.

— Надо деликатно поинтересоваться у ребят, сидящих на компьютере: кто, что, в какое время запрашивал информацию о «четверке» Дениса, — посоветовал Александр Борисович. — Это могут быть очень высокие лица, и сейчас по телефону они тебе не скажут.

— Черт! — вдруг выругался Грязнов, долбанул кулаком по столу, так что Питер даже вздрогнул. — Я же сам вчера Денискину «четверку» в розыск поставил!

Турецкий кисло усмехнулся и покачал головой.

— А я тебе постоянно о чем толкую: иногда надо думать, головка не только для похмелья предназначена, — глядя на воспаленное лицо полковника милиции, усмехнулся хозяин кабинета.

— А что было делать, если первый час ночи, а от придурка ни слуху ни духу! Я, естественно, замандражировал. На такое дело послали, а тут Питер в ухо дудит: «Это опасно, это опасно!» — рассердился Славка. — А племянник, как-никак, единственный.

Реддвей молчал, внимательно слушая весь разговор и посасывая трубку. Вошла Лара, принесла кофе, печенье, нарезанный лимон и ту самую начатую бутылку «Мартеля». Питер оживился. Грязнов из-за своих ночных треволнений вчера вылакал у него все виски, заставляя пить и его, и у него с утра трещала голова. Турецкий удивленно посмотрел на Лару. Он даже не заметил, как она утром прихватила с собой остатки «Мартеля». Они сегодня впервые заявились в следчасть вместе, и Меркулов, встретив их в коридоре, удивленно изогнул брови. Лара, оставив поднос на столе, вышла из кабинета, хотя Турецкий и предложил ей выпить с ними рюмочку.

— У меня дела, — индифферентно сказала Лара и вышла в приемную, не одарив Турецкого никаким приметным взглядом, точно они вообще никогда не состояли в интимных отношениях, а по служебным едва переваривали друг друга. «Это еще что за фокусы? — рассердился про себя Александр Борисович. — Новая тактика? Ну я тебе покажу новую тактику!»

Они выпили по глотку — Денис отказался, он был за рулем, — и Питер порозовел.

— Что скажешь, профессор? — спросил Питера Турецкий.

— Ты прав, мы его вспугнули, — вздохнул он. — И на Серпуховке его искать нет смысла. Жалко. Сегодня…

Питер, точно очнувшись, вдруг поднялся, схватил Турецкого за руку и, к удивлению присутствующих, вытащил его в коридор. Оглянувшись по сторонам, он прошептал:

— Сегодня из Гармиша приезжает твоя любимица Надя Павлова.

— Ты не хочешь, чтобы Славка с Денисом знали? — не понял Александр Борисович.

— Нет, хочу, но там у тебя утечка. Я вспомнил.

— Что? — не понял Турецкий.

— Утечка.

— Какая утечка?

— Утечка, — повторил Питер. — Подслушка.

— Ты считаешь, мой кабинет прослушивается?

— Да.

— Этого не может быть, — твердо сказал Турецкий.

— Я знаю.

— Откуда ты… — Александр Борисович уже хотел выматериться: приехал босс разведки и городит чушь, но мягкое лицо Питера вдруг явило такую жалостливую гримасу, что Турецкий запнулся. — У тебя точные сведения?

— Да.

— Откуда?

Питер вздохнул, как невеста перед женихом в ответ на сакраментальный вопрос: девушка она или женщина.

— Мне так сказали.

— Хороший человек сказал?

— Очень хороший.

— Тогда поверим. — Турецкий закурил. — Вот черт! Даже в голове не укладывается. Прямо-таки фантастика. И что теперь делать? Кабинет менять?

— Или кабинет, или все проверять. Но тут работа профи, нужен прибор, так на вкус…

— На ощупь, — поправил его Александр Борисович.

— Да, на ощупь трудно. Я попрошу, мне пришлют защиту. Это лучше.

— Но это дорого, наверное?

— Ну ничего. Тайна дороже. Так?

— Так, — вздохнул Турецкий.

— Извини, мне вчера из Гармиша позвонили и сказали, я чуть забыл, — объяснил Питер.

В коридор выглянул Грязнов-старший.

— Вы чего, ребята? — не понял он.

— Иди сюда! — позвал его Александр Борисович.

Грязнов подошел.

— Питер говорит, у меня кабинет прослушивается.

— Что, серьезно?

Питер кивнул.

— Обложили, гады! — Грязнов закурил. — Поехали ко мне!

— Подожди! У меня тут есть одна комната, нам выделили для допросов. Пошли туда! — Турецкий вернулся, забрал Дениса, бутылку и бумаги.

Лара, узрев этот переезд, удивленно вскинула брови.

— Мы посидим в допросной, если будут звонить серьезные люди. Вы также имеете право нас навестить, если, конечно, нет никаких противопоказаний: аллергии, сердечной аритмии и так далее, — пошутил Турецкий.

— А в чем дело-то? — не поняла Лара.

— А у меня дует. У Питера ревматизм. По просьбе гостя.

Лара удивленно хмыкнула. Окна она заклеивала сама еще осенью, и никаких сквозняков в кабинете не было. Но Александр Борисович не стал больше объясняться на эту тему. Он важно удалился.

Они перебрались в небольшую комнату, расселись за двумя столами.

— Сейчас придется отдать все силы, — продолжил Питер, — чтобы найти его…

— Их, — поправил Турецкий.

— Да, их…

— Гжижа по дороге спросил у меня, далеко ли до Царицына, — неожиданно вспомнил Денис. — Я ответил, что Царицыно на окраине, далеко. Спрашиваю: что, туда поедем? Гжижа отвечает: нет, он просто так спросил. И я почувствовал: он остался недоволен тем, что я задал этот вопрос.

— Может быть, он еще о чем-нибудь спрашивал? — не без иронии поинтересовался Турецкий.

— Нет, больше ничего!

— Ты уж говори все! — рассердился дядя. — Тут любая подробность важна!

— Да нет, больше он ничего не спрашивал, — твердо сказал Денис.

— Это интересно, — промычал Питер. — Что такое Царицыно?

— Это район Москвы, — объяснил Грязнов. — Но если у них там хаза, то найти ее вряд ли удастся. Это большой район.

— Но если они там будут появляться, то, значит, их можно будет увидеть, — заметил Реддвей.

— Искать иголку в стоге сена, — усмехнулся Турецкий.

— Это я знаю, — радостно кивнул Питер, имея в виду смысл пословицы. — А что делать?

— Хорошо, но кто будет искать? — взмахнул руками Турецкий. — Где люди? Ты об этом подумал?

— Мы все. Это очень важно. — Питер сделал очень серьезное лицо.

— На мне Шелиш. Сам Президент требует срочного расследования и раскрытия этого загадочного убийства, так что я выпадаю. Славка — тоже на Шелише. — Турецкий взглянул на Грязнова. — Костя сейчас с твоими этот вопрос утрясает. Я ему ультиматум выдвинул. Денис — тоже. Кто?

Реддвей молчал.

— И теперь скажи: почему ты не хочешь работать с ФСБ? Они мне уже звонили, жаловались, что ты с ними не контактируешь, обходишь стороной. Ты нам можешь сказать, в чем дело? — напрямую спросил Александр Борисович.

— Утечка, — мягко улыбнувшись, ответил Питер.

— И там утечка? — удивился Турецкий.

— Утечка, — упрямо повторил Реддвей.

— Та-ак, — проговорил Александр Борисович. — Ты понимаешь, о чем говоришь?

— Да. — Питер развел руками.

— Сведения тоже из Гармиша?

Реддвей кивнул.

— Может быть, они сказали и фамилию, через кого все утекает? — насмешливо поинтересовался Александр Борисович.

Питер помедлил и снова кивнул.

— И через кого же?

— Я обещал, что это останется в тайне. Это слишком серьезно, — вздохнул он.

— Тем более мы должны знать! — потребовал Турецкий. — Я не понимаю: либо мы работаем вместе, одной командой, и у нас нет друг от друга никаких тайн, либо начинаем делить: это мое, это твое, а это вообще не наше. Мы ведь тоже тут серьезными делами занимаемся. И враг у всех нас общий. Так?

— Так, — кротко согласился Питер.

— Тогда колись, а мы обещаем, что даже при пытках мы никому этой тайны не расскажем. Ну?

По лицу Питера было видно, какая борьба происходит у него в душе. Он молчал. Молчали и остальные.

— Я могу выйти, — неожиданно проговорил Денис. — Раз такое дело, то…

— Нет, не надо, — тяжело вздохнул Питер. — Я не доверяю одному человеку…

Дверь отворилась, и вошла Лара. За это короткое время она успела надеть новую блузку с яркими квадратами, а на шее у нее красовались красные бусы. Турецкий помрачнел, что пришлось прервать важный разговор, а Питер выразительно посмотрел на друга, как бы показывая лицом, что при ней он этого говорить не будет.

— Я не помешала? — заметив замешательство на лицах, спросила Лара.

— Ты нам никогда не мешаешь, — галантно улыбнулся Турецкий. — Но мы как раз начали говорить об одной интимной болезни, с какой познакомился один наш друг…

— Могу порекомендовать хорошего врача, — тут же предложила Лара.

— У меня тоже есть, — ответил Александр Борисович.

— Звонит Ирина Генриховна, — перешла на деловой тон Лара, всем видом показывая, что сделала это исключительно по старой любезности, — и хочет уточнить, если вы не сможете подойти к телефону, какие у вас планы на вечер? — глядя на Турецкого, спросила она. — Она интересуется, готовить ей ужин или нет.

— Пусть готовит, — помолчав, обронил Турецкий.

— Понятно. — Лара попыталась улыбнуться, но не смогла. — Кофе вам еще принести? — Она кокетливо посмотрела на Питера.

— Это можно, — сказал Грязнов-старший.

Лара собрала чашки и вышла из кабинета, даже не взглянув на Турецкого.

— Кто это, Питер? — спросил Александр Борисович.

— А кто у нас болен? — удивился Реддвей.

— Это не важно! Кто он?! Ты пойми, не зная, мы же не только себя подставляем, но и тебя тоже! — возмутился Турецкий.

— Я должен быть уверен, что вы никогда не… — Реддвей замялся, подыскивая нужный глагол.

— Мы обещаем: умрем, но тебя не продадим. И вообще, моментально забудем все, что ты нам сказал, — обняв Питера, пообещал за всех Турецкий.

— Просто они тогда сразу вычислят моего человека в Швейцарии, а потерять этого человека я не могу.

— Мы же тебе дали слово, — сказал Турецкий.

Реддвей взял листок бумаги и крупно написал: «Фомин».

— Фомин? — удивился Грязнов-старший.

— Тс-с! — Питер приложил палец к губам и тут же сжег бумагу.

— Этого не может быть! — обалдев, прошептал Турецкий. — Ты понимаешь, что говоришь?!

— Да, — невинно отозвался Питер, кивая.

— Откуда информация?

— Это все, что я могу сказать! — отрезал Питер. — Больше ничего не просите, не скажу!

— Так-так, — пробормотал Турецкий, разливая коньяк по рюмкам. — Что ж, это хорошо! Ты, Питер, настоящий друг, мы этого не забудем! Что ж, есть повод для отличного тоста: за нашего друга из далекого немецкого городка Гармиша у подножия Альп, где коровы ходят по улицам, как люди!

— Шутка, — улыбнулся Денис.

— Какая шутка? — не понял Александр Борисович. — Я сам видел, и Питер подтвердит.

— Да-да, — закивал Реддвей.

— За тебя, Питер!

Они все чокнулись и дружно выпили. Даже Денис.

— Ты чего пьешь, ты же за рулем?! — удивился дядя. — Кто нас повезет?

— Я что, извозчик? — разозлился Денис. — Имею я право один раз в жизни напиться?!

Сергей Басов ровно в девять утра позвонил в институт. Его дядя, академик Илья Евгеньевич Басов и директор НИИ физики электромагнитных излучений, был уже на месте и по привычке разбирал служебную корреспонденцию.

— Я сегодня не приеду, — сказал Сергей.

— Что-то случилось? — спросил Басов.

— Нет, — выдержав паузу, ответили на другом конце трубки, и академик в волнении снял очки, оторвавшись от бумаг. Пауза свидетельствовала, что племянник не хочет говорить об этом по телефону. — Просто немного сердце пошаливает, я полежу денек. А вечером к тебе заеду.

— Хорошо, Сережа, — мягко отозвался Басов. — Может быть, кардиограмму снять?

— Да нет, думаю, что ничего страшного. Обычное переутомление. Засиделся до утра, наглотался кофе, только и всего. Но лучше денек отдохнуть.

— Хорошо, загляни вечерком, — коротко сказал Басов и повесил трубку. Под словами «обычное переутомление» на только им двоим понятном языке подразумевалось чрезвычайное происшествие. Так они давно условились. Сейчас же, услышав эти кодовые слова, академик не на шутку взволновался. Так все прекрасно шло — и вдруг на тебе. У Ильи Евгеньевича действительно был когда-то племянник, Сергей Константинович, но он умер в трехлетнем возрасте. Академик никогда и никому об этом не рассказывал, и многие знали, что у директора в Воронеже жил младший брат, тоже физик. Три года назад Костя умер, облучившись во время внештатной ситуации на АЭС. Именно тогда же Басов, хорошо знавший талантливого физика и конструктора Валериана Володина, собиравшегося уезжать из России, предложил ему стать его племянником и поменять внешность. Этому предшествовали такие обстоятельства. Володин сконструировал аппарат, способный воздействовать на человеческое биополе, энергетику и изменять их.

Первые же опыты принесли неслыханные результаты, и Володин понял, что изобрел чудовищное оружие. А через три месяца ему позвонили и предложили купить его изобретение за пятьдесят тысяч долларов. Володин отказался. Тогда ему предложили полмиллиона. Володин бросил трубку. Лаборатория, где они вчетвером работали, находилась в Подмосковье. Это было закрытое космическое КБ Королева. Володин, понимая, что его телефонные покупатели не успокоятся, ночью приехал в лабораторию, достал из сейфа чертежи, опытный экземпляр своего «фантома Володина», как окрестил изобретение Басов, и все уничтожил. Сжег. Потом примчался к Басову и заявил, что ему надо срочно уехать. Его рано или поздно найдут и заставят все повторить. А он, несмотря на стойкость и отвагу, долго боли не выдержит. Он уже ненавидел свои мозги, придумавшие этот «фантом». Басов вполне серьезно выслушал его рассказ. Он давно мечтал перетащить Володина к себе в институт, дать ему лабораторию. Такого физика у него в НИИ не было. И Басов предложил ему эту сумасшедшую идею.

— Вас все равно рано или поздно разыщут, — сказал тогда Илья Евгеньевич. — За границей еще быстрее и легче с вами расправятся, заставят работать, если вы попробуете сопротивляться. А так вы будете спокойно работать, создавать новые полезные проекты, и никто не будет знать, куда исчез Володин. (Этому способствовало то, что Валериан был круглый сирота, воспитывался в детском доме и никаких родственников у него за все это время не объявилось. Даже фамилия была дана по имени директора детдома Владимира Ивлюшкина.) Пластическую операцию сделали в Швейцарии, документы в Воронеже.

И через несколько месяцев в институте появился Сергей Басов, получил лабораторию и стал работать. Фанатик своего дела, генерирующий любые идеи легко и свободно, охотно всем помогавший, он быстро обрел единомышленников и преданных сотрудников, стал любимцем коллектива института и его светлым гением. И ни один членкор не стал возражать, когда Басов-младший возглавил в НИИ целое направление, подчинив себе уже не одну, а несколько крупных лабораторий. И все понимали, кто будет руководить институтом после смерти Ильи Евгеньевича. А сам академик точно ожил, выглядел бодрым, энергичным, подтянутым, словно племянник вдохнул в него новую жизнь. Постепенно история с переменой лица и фамилии забылась, и Басовы, собираясь на скромные семейные торжества, даже не вспоминали Володина и его «фантом». Лишь Сергей изредка вспоминал своего ближайшего помощника Тюменина, молчальника Старостина и хохмача Толю Клюквина. Они вчетвером и сконструировали прибор. Но двое последних работали технарями и в существо дела не вникали. Миша Тюменин все понимал и знал. И был талантлив. Но Володин, точно оберегая его, до поры до времени отдельные элементы схемы не объяснял, отрабатывая с ним принципиальную идею. Конечно, Миша неглуп, даже талантлив, и может сам дойти до всего. Но ему потребуется на это лет пять-шесть, не меньше. И, уничтожив чертежи, свои записи, сам прибор, ему показалось тогда, что он избавился и от той опасности, которую несло человечеству новое изобретение.

И вдруг вчера, когда по всем телевизионным каналам стали показывать смерть Шелиша, а съемочная группа НТВ умудрилась показать даже внешний вид тела покойного, Сергей, увидев лицо бывшего вице-премьера, выслушав все комментарии о его загадочной смерти, понял: сработал его прибор, его страшное детище. Значит, Тюменин втайне делал копию. Воспроизвести прибор заново в такое короткое время он не мог, Володин даже некоторые ювелирные операции и часть плат делал на стороне, в КБ космической техники. Другое дело, что Миша, почувствовав настроение Валериана и разгадав его замысел, мог той ночью подменить прибор. Володин был тогда так взволнован, так спешил, что даже не стал раскрывать коробку. Внутрь могли насовать всякую дребедень. Но видимо, что-то страшило и Тюменина, коли он три года выжидал, не торопясь приводить прибор в действие. А там кто знает, то ли безденежье, безработица доконали его, то ли его прижали к стенке и он сдался бандитам, мафии, еще кому. Главное — прибор сработал. Его прибор! И есть первая жертва. Да еще какая! Вице-премьер, светлая голова, прораб новых, интересных реформ. Значит, действуют не бандиты, а некая всесильная теневая группировка, которая хочет завладеть властью. Повернуть страну в другую сторону. Это и испугало Сергея, и он всю ночь не мог заснуть.

Нет, не страх за собственную жизнь так взбудоражил его. Страх за свой народ, который, сам того не понимая, завтра может проснуться в очередном ГУЛАГе. Это предвидение, возникшее в ночные часы, оказалось пострашнее тех волнений, когда он почувствовал, что его ищут. Безмолвные люди с застывшими, как маска, лицами по нескольку раз просеивали всех сотрудников института, выискивая по фотографиям Валериана Володина. Но тщетно, ничего не найдя, они убрались ни с чем. И вот новый сюрприз.

Поэтому Сергей и не пошел с утра в институт. Он сходил, купил в ларьке «Союзпечати» все газеты, какие живописали о смерти Шелиша, просмотрел их, вчитываясь в каждую деталь страшных репортажей, точно старался убедить себя, что его прибор тут ни при чем, а зло совершено с помощью других орудий. Но чем больше он вчитывался, не пропуская и по телевизору дневные новости, тем отчетливее убеждался: все сделано с помощью «фантома». И видимо, нажимал на кнопки сам Тюменин. Он перестарался, усиливая напряжение кровотока. Сделай он его чуть меньше, случилось бы обычное кровоизлияние в мозг — и ни одна экспертиза, ни один врач не могли бы сослаться на некое «вмешательство извне», как прокомментировал происшедшее личный врач Шелишей Семен Летецкий. Но так или иначе, это его прибор. Он его создатель. И теперь получается, что он соучастник преступления. Убийца. Вот что вывело Сергея из равновесия.

Первым его побуждением после звонка директору было идти в Генеральную прокуратору, к этому «важняку» Турецкому. Его лицо по телевизору показалось Сергею умным и приятным. Он хотел подсказать ему только одно, чтобы следователь сосредоточил все силы на поиске прибора и его обезвреживании. А также на аресте Тюменина и тех людей, которые принудили бедного физика к его страшному использованию. Сергей и предположить не мог, что Миша Тюменин по своей воле совершил столь ужасное преступление. Скорее всего, его заставили и, может быть, он нарочно превысил допустимый уровень напряжения, дабы прежде всего Володин понял, что это убийство, а не обычный сердечный приступ.

Но, уже собравшись ехать к Турецкому, Басов остановился, вернулся в комнату. Ведь тогда ему придется рассказать и о своих подложных документах, и о пластической операции, обо всем. Ну ладно, он пострадает, но большая вина падет и на Илью Евгеньевича, чье имя всегда сопровождали такими эпитетами, как благородный, честный, бескорыстный, кто внес действительно огромный вклад в развитие русской и мировой науки. Академик не станет молчать и отсиживаться в тени. Он по своей пылкости, наоборот, возьмет всю вину на себя. И его изгонят из НИИ, из Академии наук, его имя станет причастным к этому убийству, а главное — к подлогу, обману, сокрытию. Имеет ли Сергей право подводить его? Газеты зальются злобным лаем и сведут этого чистейшего человека в могилу.

И Сергей никуда не поехал. Он достал бутылку коньяка и впервые выпил ее целиком, в одиночестве. Таким в три часа дня его и застал Басов, когда, не выдержав, сам решил навестить племянника. Сергей, увидев Илью Евгеньевича, бросился к нему на шею и разрыдался. Академик усадил его на кухне, приготовил крепкий чай и заставил все рассказать по порядку. А когда дядя убедился в правоте ученого относительно смерти Шелиша, то всерьез задумался.

Но что он мог ему посоветовать? Не ходить к этому следователю, ведущему дело, к этому Турецкому, ждать новой жертвы, а то, что она последует, не вызывало сомнений, или же самому броситься на поиски Тюменина и самому, быть может пожертвовав жизнью, остановить сумасшедшего физика и его хозяев? А что вообще можно было посоветовать в такой ситуации? Илья Евгеньевич накапал в чашку валокордину, выпил и тяжело засопел. Начались четырехчасовые новости по НТВ.

— Прошли сутки с убийства вице-премьера Олега Шелиша, — бодро вещал комментатор, — а это событие до сих пор не сходит с первых полос всех газет мира. Президент страны резко осудил это заказное преступление, направленное на подрыв всего реформаторского курса. Но еще более волнующим для мировой общественности остается то, каким способом было произведено это убийство. Пока ни Генеральная прокуратура, ни Федеральная служба безопасности не высказали своих мнений по поводу того, как убийцы осуществили свой жуткий план. Сейчас проводятся различные судебные экспертизы, но выводы пока хранятся в строгой тайне. Мы попросили высказаться академика Игнатия Федоровича Оболенского, занимающегося теорией электромагнитных излучений.

Заговорил Оболенский, и Басов, хорошо знавший Игнатия и друживший с ним в последнее время — их дачи на Николиной горе стояли рядом, — вышел в комнату, где стоял телевизор. Потянулся к телевизору и Сергей.

— Три года назад я знал одного очень талантливого физика, который занимался разработкой прибора по измерению электромагнитной полевой структуры человека. Этот аппарат, как его задумывал создатель, предназначался в первую очередь для нашей практической медицины, и его появление помогло бы уберечь многих людей от преждевременных инсультов и инфарктов. Но, как всякое неординарное открытие, оно позволяло как бы устроить любому здоровому человеку тот же самый инсульт и инфаркт. Я не знаю, был ли сконструирован такой прибор, но то, что он мог появиться на свет, я не сомневаюсь. И картина смерти уважаемого Олега Шелиша очень напоминает такой как бы спровоцированный инсульт.

Картинка изменилась. Вновь на мгновение появился диктор, а через несколько секунд и господин Суханов — лидер патриотических сил и основной претендент на пост Президента. Он холодно высказал свои соболезнования семье Шелиша и сказал:

— Само провидение словно диктует Президенту сменить антинародный, антипатриотический курс, который проводил бывший вице-премьер. Задумайтесь и вы, господин премьер, однокашник своего вице по Колумбийскому университету: куда вы ведете страну? В рабство мирового империализма, разрушая армию, вступая в их клубы и закрытые финансовые организации, продаваясь с потрохами Международному валютному фонду. Опомнитесь перед этим апокалиптическим знаком судьбы!

Сергей и Илья Евгеньевич, застыв, слушали эту яростную демагогическую речь черносотенного лидера с округлым мясистым лицом и колючими злыми глазками.

— Вот ведь кого они хотят возвести на трон благодаря этому убийству! — в сердцах воскликнул Сергей. — И это произойдет. И опять пойдет плясать кровавая метла!

Илья Евгеньевич молчал. Они вернулись на кухню.

— У тебя нет больше коньяка?

Сергей отрицательно покачал головой.

Басов-старший вышел на балкон, по-молодецки свистнул, заложив два пальца в рот. Выглянул из машины его шофер.

— Николаич, по дружбе, сходи купи бутылку коньяка. Только хорошего. Деньги есть? Я отдам. Спасибо.

Академик вернулся на кухню. Сергей, обхватив себя руками, смотрел в одну точку. От прежнего облика Володина у Сергея остались светлые кудри да голубые пронзительные глаза. Валериан в юности очень походил на Есенина. «Глаза мои васильки во ржи», — как писал поэт, таким был и Володин с округлым губастым лицом. В Швейцарии его чуть удлинили, сменили форму губ, убрали курносость, и романтик Валериан превратился в загорелого, мужественного скандинава с классическим римским профилем. За скандинава его принимали из-за голубых глаз и светлых волос. Но те, кто хорошо знал Володина, порой, глядя на Сергея, удивлялись.

— Прямо точь-в-точь володинские кудри, — увидев однажды племянника на даче Басова, восхитился Оболенский. — И глаза такие же, васильковые! Между прочим, редкий цвет глаз, — задумался Игнатий Федорович. — Очень редкий!

— Сергей еще такой же талантливый! — не моргнув глазом, поддержал Игнатия Илья Евгеньевич.

— А видимо, все же есть генотип талантливого человека, — увлекшись этой темой, заговорил сосед, и Басов-дядюшка с облегчением вздохнул, обрадовавшись, что удалось увести глазастого физика от скользкой темы. Но после этого Сергей на даче дяди почти не появлялся, предпочитая отдыхать в лесных домиках бывшего Госплана в Сходне, куда для Сергея постоянно доставала путевки Виктория Петровна, референт академика. Молодая, энергичная, обаятельная брюнетка с резковатым, задиристым характером, она уже два года весьма неравнодушно поглядывала в сторону Сергея, но он словно наложил строжайшее табу на свою семейную жизнь. Месяц назад он даже признался дяде, что если женится, то будет обязан рассказать самому близкому человеку и тайну своей личности. А этого делать не нужно.

— А потом, я уже привык к беззаботному холостяцкому житью, — усмехнулся он. — Оно сделало меня эгоистом. И привыкать к новому лицу рядом с собой большая работа. А наша Вика, сам знаешь, девушка независимая.

— Любовь не вздохи на скамейке, — заметил дядя. — Сколько времени я прошу тебя оформить на бумаге свои открытия, собрать воедино отзывы, патенты, чтобы мы без волокиты присудили тебе звание доктора технических наук. А ты все еще в кандидатах бегаешь. А я хочу до своей кончины сделать тебя членкором. Я так и сказал Оболенскому, что хочу свое место передать Сергею. Он достоин. И Оболенский согласился. Ты сейчас уже достоин! А если станешь членкором, то никто не посмеет отдать институт в другие руки. А знаешь, почему я хочу, чтобы ты возглавил институт? Не корысти ради, а токмо науки для! — уже сердито проговорил Басов. — И Вика все бы это сделала. И собрала, и оформила, и всем академикам бы печенки проела, а сделала бы тебя членкором. Она дева-воительница. А тебе такая жена и нужна.

Этот семейный разговор возникал уже не первый раз. Дядя подходил к своему семидесятилетию, вот и торопился одарить своего новоиспеченного племянника всеми благами академического бытия. И он был прав в отношении института и всяких бумажных премудростей. Сергей, как любой талантливый человек, увлеченный исключительно своим делом, мало заботился о внешней стороне карьеры. Поэтому, выслушав очередной выговор дяди, он нахмурился, скатал хлебный шарик и бросил в рот.

— Домашняя жизнь, дядя, материя тонкая, нежная, это не контракт, как пытаются нас уверить сегодня. Это все-таки волшебное соединение, слияние двух душ, а не двух капиталов или целей в жизни. А Вика подходит к этому несколько прагматически. Да, она хочет двигать мою карьеру и пожинать на этом и свои дивиденды, как она выразилась. Ее понять можно. Но меня это и пугает. Мне не нужно, чтобы моя жена двигала мою карьеру. Жена есть жена, как когда-то мудро заметил Чехов. Это нечто совсем другое. А Вика говорит, к примеру, не о любви, а о занятиях спортом, сексом и другими делами. — Сергей усмехнулся. — Да что я тебе объясняю, ты ее сам хорошо знаешь!

Илья Евгеньевич, несмотря на эти подталкивания, хорошо понимал Сергея. И ему хотелось, чтобы племянник помимо всего был просто счастлив, чтобы у него появились дети, образовался бы нормальный семейный уют. Вика конечно же к этому была неспособна. Так предполагал Басов-старший. Она с иронией отзывалась о своей знакомой, некогда московской красавице, которая теперь погрязла в стирке пеленок, распашонок, кормлении детей, приготовлении обедов и ужинов. Правда, ей лишь двадцать четыре года, она только что закончила институт, и понятно ее стремление пожить для себя, в свое удовольствие. Но жена есть жена. Сергей прав. Такой была Маша, прежняя супруга Басова-старшего, которая умерла три года назад от рака груди, так и не узнав, что у них появится племянник и наследник дел мужа. Илья Евгеньевич очень горевал по поводу этой утраты, но появление Сергея возродило его. А полгода назад академик даже влюбился. Случайно познакомился на концерте с очаровательной, еще совсем молодой женщиной. Она оказалась бывшей учительницей музыки, только вышедшей на пенсию. Но ей никак нельзя было дать пятьдесят пять лет. Она выглядела на сорок — сорок два года. Илья Евгеньевич пока не афишировал свою связь с Анной Петровной, как звали учительницу, но был несказанно счастлив, что встретил ее, и хотел, чтобы и его любимец непременно вкусил бы настоящих даров любви.

Появился водитель, принес бутылку армянского пятизвездочного. Продавщица по секрету сообщила, что коньяк неподдельный.

— Конечно, могла и соврать, — предупредил шофер.

— Сейчас попробуем, — поблагодарив водителя, сказал Илья Евгеньевич.

Они с Сергеем выпили по рюмке. Коньяк и в самом деле оказался настоящий. Конечно, это уже не тот армянский пятизвездочный, какой продавался в эпоху развитого советского социализма в любом магазине, тогда и в голову никому не приходило подделывать хорошие напитки.

— Знаешь, я за что хочу выпить, — наливая сразу по второй, сказал Илья Евгеньевич. — Я вот о чем думаю: раз ты додумался до такого прибора, то не надо обольщаться, что его не может создать кто-то другой. А значит, такое оружие все равно вскоре появится. Нужно разработать прибор защиты. «Антифантом Володина». Дать людям возможность спастись от страшного воздействия.

Сергей на мгновение задумался.

— Да, ты прав! — неожиданно загорелся он. — Как я об этом раньше не подумал! «Антифантом Басова» должен разрушить «фантом Володина»! Только так я смогу помочь всем! Только так! — зашептал он, резко поднялся и ушел в комнату.

Когда Илья Евгеньевич вышел из кухни, Сергей уже сидел за столом и что-то быстро записывал в блокнот. Директор НИИ подождал несколько секунд, ожидая, что хозяин обратит на него внимание, потом вышел в прихожую, надел плащ.

— Я пошел, Сережа, — сказал он.

— Да-да, я сейчас!

Басов подождал немного, но, так и не дождавшись этого «сейчас», тихо, по-английски ушел. Он даже не обиделся на такое невнимание. Теперь, пока Сергей не сделает свой «антифантом», он ни о чем и думать не сможет. «А он сделает его, — вздохнул академик, — и человечество получит полезную вещь».

— Куда? — спросил шофер. — К Анне Петровне? — Водитель уже знал возлюбленную директора по имени-отчеству.

— К Анне Петровне, — согласился Басов.

«Как хорошо, что у меня есть Анна Петровна, — подумал он. — Моя Анна Петровна Керн».

Виталик Санин впервые за последние три недели заявился домой около восьми, чем несказанно удивил жену. Выглядел он хмурым и усталым, и Наталья сразу же спросила его: «Ты что, заболел?»

— С чего ты взяла?! — возмутился он.

Костя Гринев подробно рассказал о своем визите к молодым химикам. Их офис из трех комнат располагался около метро «Новокузнецкая». В одной из комнат находилась небольшая лаборатория, естественно, никакой лицензии на то, чтобы производить опыты и вообще химичить. А десять «лимонов» им требовалось, чтобы завести свою аптеку и скромную фармацевтику. Проборцев показал договор о намерениях с одной баварской фармацевтической фирмой создать СП, но немцы ничего вкладывать не хотели, пока «Лето» не докажет им, что это надежная компания, у которой есть площади, деньги и возможности не только все пристойно организовать, но и успешно конкурировать с государственными аптеками. А чтобы получить лицензию, снять хорошее помещение, раскрутиться и начать работу, как раз десяти «лимонов» и не хватало.

Ребята поначалу занимались всякими посредническими операциями, кое-что прошло успешно, и они неплохо заработали, даже купили себе «мерседес», но потом несколько операций провалили и оказались на нуле. Тогда-то от отчаяния им и пришла в голову идея шантажа, тем более что яды у них имелись, которые они, как утверждают, успешно опробовали. Вот и решили, что крутые, и выбрали самый солидный банк, чтобы бить наверняка. Но ни тактику, ни стратегию не продумали. Виталик их переиграл, а ребята еще неопытные, не закоренелые убийцы, а попросту дилетанты.

— Поэтому они сейчас готовы сотрудничать на любых условиях. — Гринев усмехнулся, точно вся победа над ними завоевана исключительно им самим. — Этот Леня, когда провожал меня, тихо шепнул, что если у нас есть кандидат навылет, то он готов поспособствовать.

Виталик поморщился.

— Это лучше, чем нанимать киллера. Безопаснее. Леня говорит, что есть разные яды. Можно запрограммировать кончину на десятый — двадцатый день. Пообедал с человеком, к примеру, перед отъездом в отпуск, тот отправился в Испанию или на Гавайи, и вдруг приходит телеграмма: умер от сердечной недостаточности. А там пусть выясняют, отчего он загнулся, — увлеченно заговорил Костя, простодушно глядя на Санина.

Высокий, под два метра, Гринев отличался на редкость спокойным, даже флегматичным характером. Казалось, его ничто не может вывести из равновесия, и этот увлеченный тон рассказа подтверждал, что ребята ему понравились.

— Что ты предлагаешь? — спросил Виталик.

— Заманчивые пацаны, — весело ответил Костя. — Я почитал записи их экспериментов. Там и на крысах, и на собаках, есть два случая на людях. Один был бомж-алкоголик. Но его даже и вскрывать не стали. Тогда они наметили нормального пацана. Того вскрывали и все такое. В Склифе анатомировали, солидные люди. Диагноз паралич сердца. Они даже копию вскрытия показали. Я спрашиваю: что, просто так замочили? Леня говорит: нет, это был их подельник. Пронюхал про лабораторию, заинтересовался, а потом их проинформировали, что парень стучит в ментовку. Ну и пришлось позаботиться о мужике. Конечно, если они не блефуют, то их отпускать бы нежелательно. Узнают бандиты, быстро их к рукам приберут. Леня этого и боится, что из них живодеров сделают, вот и рвется под солидную крышу. О ядах знают только он и еще один пацан, так что утечки пока нет. Это важный момент. У меня есть одна сучара бандитская, я бы его с радостью на тот свет отправил!

Виталик изумленно посмотрел на своего начальника службы безопасности: он всегда полагал, что более добродушного человека среди своих сотрудников не встречал. Санин даже подумывал заменить его и поставить более жесткого парня.

— Я, понятное дело, могу только посоветовать, да и у нас не благотворительная организация, чтобы субсидировать всякие там банки-склянки-горчишники, но мыслишка одна есть: а что, если им аптечный киоск внизу поставить? — предложил Гринев. — Банк у нас солидный, людей бывает много, и совсем не бедных, я думаю, они на хлеб с маслом заработают. И пацаны при деле, под присмотром, а киоск разборный в подвале валяется. Когда газетный ставили, Миша сразу два приобрел. В метро же стоят, да и в других организациях есть, я видел.

Санин усмехнулся. Для начальника службы безопасности такое расположение к образумившимся вымогателям выглядит довольно странно. Конечно, в словах Кости есть рациональное зерно, если только все так, как он рассказывает. А если ему пустили пыль в глаза? Виталику самому не мешает все проверить.

— Мысль хорошая, — проговорил вслух Санин, но особого энтузиазма на его лице не нарисовалось.

— Во! — обрадовался Гринев. — А я уже с Леней обсудил этот вопрос, он согласен. Прошу прощения, что поперед батьки полез, никаких обещаний я не давал, но он согласен. Сказал, что через пару деньков позвонит.

Костя неожиданно рассмеялся, покрутил головой.

— Чего ты? — не понял Санин.

— Да я у Леньки спрашиваю: а ты че, не знал, что у нашего шефа тесть — генерал МВД? Он глаза вытаращил: нет, говорит. Пацаны, наивняк сплошной, а туда же, в бандиты лезут!..

Санин нахмурился. Те, кто приезжал пару месяцев назад, об этом знали. Один из них на прощанье бросил Виталику: «Ты только тестя своего не накручивай, зачем людей от работы отрывать, нас все равно не найдут!» Их и не нашли. Но про тестя те знали. А Проборцев сказал, что приезжали его люди. Нестыковка. Да и на наивного простачка он не тянет. Почему же такой прокол? И для чего вся эта хитроумная игра? Кто собирается его подставить?..

Виталик тяжело вздохнул.

— Тяпнули там? — в упор спросил он у Кости.

— Коньячишки по сто пятьдесят! — отмахнулся он.

— А если отравили?

— Что я, не вижу с кем разговариваю?! — обиделся Гринев.

«Надо менять Костю, — подумал Санин. — Иначе он меня когда-нибудь под монастырь подведет». Виталик взял его по просьбе старшего брата, работавшего в ФСБ, с которым давно был знаком. Сережка взамен поставлял Виталику кое-какую информацию за сутки раньше, а для банкира такие вещи стоят немало. Поэтому как только ему приходила в голову эта мысль — заменить Гринева, — все упиралось в Серегу и его услуги, за которые он брал лишь подношения исключительно ликеро-водочного ассортимента.

— А у тебя че, сомнения какие-то? — заметив странную реакцию Санина, не понял Костя.

— Доверяй, но проверяй, так, Костя? — Банкир улыбнулся.

— Это уж само собой! — поддержал его Гринев.

— Вот ты осторожненько и разузнай, чьи это ребята, — проговорил Санин. — Сфотографируй их, покажи фотографии брату, пусть он пошерстит своих. А то как бы мы с этой наживкой крючок не проглотили.

— Думаешь? — встревожился Гринев.

Несколько секунд он, не мигая, смотрел на Санина.

— Они по нашей просьбе кого-то убирают, а потом мы у них на поводке, и крупная бандитская группировка получает третий банк в России с тестем-генералом МВД в придачу, — улыбнулся Санин. — Может такое быть? И ты сам поосторожнее. Не забывай, они на меня второй раз наезжают, и с серьезными угрозами.

— Да… — промычал Костя. — Силой не получается, так хитростью. Я прослежу!

— Попроси Серегу проверить…

— А не засветим в случае чего ребят?

— А ты объясни, что хотим аптечный киоск ставить, вот и решили проверить.

— Сделаю! Ты голова, Виталий! — восхищенно пропел он.

На том они и закончили.

«Они посмотрели на дачу дочери и, видимо, решили, что я Ротшильд, — с горечью подумал Санин. — А у этого Ротшильда своих денег в глубокой заначке всего пара «лимонов», а долгов в два раза больше».

С дочерью из-за дачи, когда он увидел этот рыцарский стиль, Санин уже поругался. Теперь каждая тварь чиновничья будет вспоминать ему этот средневековый замок. Половину денег на него дал тесть, который, еще раньше работая в ГАИ, намолотил немало. Генерал в те времена переводил мятые трехрублевки и пятерки в драгоценные камешки. Дочь продала часть этой коллекции за миллион долларов. И все деньги вбухала в дачу, хотя строили ее солдатики почти за бесплатно. Деньги ушли на всякую итальянскую сантехнику, отделку, системы сигнализации, мраморные бассейны. Виталик дал дочери только триста тысяч долларов, но никому же не объяснишь, что за всем этим деньги тестя, еще щелоковского выкормыша. При Николае Анисимовиче воровали крепко. Сам он застрелился, пострадал, а тесть уцелел. Санин же гол как сокол, и задница в перьях. Жена с рождения дочери не работала, существуя первое время тоже на папенькин счет, а теперь сидит на шее у Виталика. Все из него сосут как могут, даже его куколка разошлась не в меру, требуя новых сверхмодных летних нарядов, старые, видите ли, она носить уже не может, стыдоба. Хоть в петлю лезь.

Станкевич на его звонки не отвечал. Это был дурной знак, потому что раньше Геник перезванивал мгновенно, финансовые вопросы того требуют, а тут тишина, точно Геннадий Генрихович хочет поставить вопрос на правлении о его замене. Такое желание он иметь мог, но, во-первых, подыскать замену не так-то просто, мальчика с улицы не возьмешь и абы кого — тоже. Во-вторых, Виталик не просто управляющий, а один из совладельцев, пятнадцать процентов акций принадлежат ему, он член правления, и остальные вряд ли поддержат Станкевича. Конечно, если найдется компромат или Геник захочет провести аудиторскую проверку, то тогда кое-что может и всплыть. Виталик изредка запускал руку в банковский карман, но тут копать нужно так, чтобы найти эти воровские ямы, аудитор должен быть суперстар. Впрочем, есть и такие. Но тут опять же вопрос: кто на замену?

Санин знает всех банкиров, и ни один из них Геника не устроит. Если только кто-то из молодых…

Виталик включил телевизор, услышал новости про Шелиша и вздрогнул. Такое ощущение, что Геник его и убрал, предчувствуя, чем грозит ему активная деятельность бывшего дружка. Подлил масла в огонь и Турецкий, заявив о «смерти при загадочных обстоятельствах», а потом и вовсе брякнув, что, возможно, совершено убийство.

— Отцу звонила? — спросил Виталик жену, кивая на экран.

— Он ничего пока не знает. Расследование, как ты видишь, поручили Генеральной прокуратуре и ФСБ еще подключили. Они так, на подхвате. Ты отцу пару финских кондиционеров обещал, а скоро лето уже.

— Я помню, — ответил Санин и нахмурился.

Наталья была всего на год его старше, но выглядела уже как старуха. Ее разнесло, и она походила на свою генеральскую мамашу с большим пузом и отвислым задом. Один раз на каком-то правительственном приеме Виталика приняли за ее сына, и он чуть не сгорел со стыда. Поэтому в последнее время старался повсюду ходить один или брал с собой свою куколку, на которую бросали завистливые взгляды, и министры охотно подходили с ним поболтать, плотоядно посматривая на грациозного и красивого зверька, Гелю. Что ни говори, а очень важно, кто рядом с тобой. От этого многое зависит, успешное прохождение тех же проектов. Наталья этого не понимает. У нее не хватает извилин, чтобы уяснить элементарную вещь: находясь рядом с ним, она всех отпугивает своим безобразным видом. Один раз, не выдержав, он сказал ей это открыто, и она с ним месяц не разговаривала. Даже отцу пожаловалась, и тот провел с ним воспитательную беседу относительно долга, нравственности и мужского женолюбия. Все укладывалось в простую житейскую формулу: «На стороне сколько угодно, но чтоб жена не догадывалась. Семья — это святое, жену обижать нельзя, на приемы брать любовницу не следует».

После этой ссоры Наталья загорелась сделать подтяжку лица, но московским хирургам она не доверяла и требовала, чтобы муж отправил ее в Лозанну или в Париж, а на это у Санина денег не было.

«Куда ни кинь, всюду клин, — подумал он про себя. — Интересно, кто же таким необычным способом убил Шелиша. Врагов, конечно, у него было много, но самый опасный — Станкевич. И не в жене вовсе дело, которую увел у Геника Шелиш, хотя и в ней тоже».

Геник был однолюб, и свою Элку-стерву любил беззаветно, это правда. Но Санин знал, сколько заводиков во время шелишевской приватизации умыкнул Станкевич, раздав мифическим компаниям. Олег с Кроминым, еще одним общим дружком Геника, разработали проект деприватизации, Президент его одобрил, и эта акция грозила Станкевичу и его темным западным воротилам просто разорением. Вот почему Олег стал для Геника врагом номер один. Желтолицый сам открыто это говорил Виталику. Кто же тут помог артисту-мартинисту?

Жена подошла сзади, обвила руками шею. Он уже понял, чего она хочет, но сопротивляться не стал.

— Когда кого-то убивают, я жутко возбуждаюсь, — с придыханием проговорила она, прижимаясь к нему щекой.

Во взоре Виталика проскользнула жуткая тоска, к счастью, жена этого не видела. За последние два месяца они лишь раз были близки, а завести себе любовника Наталья так и не смогла. Переспала один раз с замом отца, в чем сразу и призналась мужу. Больше никого совратить не сумела, ибо ни красотой, ни женским шармом не обладала.

Виталик приехал покорять Москву из Благовещенска, и конечно же ему хотелось тут и остаться. Наталья училась на экономическом на курс старше. На одном из студенческих вечеров она пригласила его танцевать и с такой страстью прижалась к нему большой жаркой грудью, что он жутко возбудился. До этого они с ребятами приняли по двести пятьдесят. После танцулек он пошел ее провожать, и она затащила Санина к себе в квартиру на Фрунзенской набережной, и утром их разбудил папаша, тогда еще майор. Он не стал устраивать сцен и скандала, а пригласил Виталика позавтракать, где прямо по-милицейски, выспросив сначала все про родителей и их социальное положение, брякнул:

— Ну чего, когда свадьбу играть будем? Я тоже мужик не московский, поэтому предубеждения к хорошим парням из глубинки не питаю. Ты-то хочешь за него? — спросил он дочь.

— Я хочу, — с жадностью сказала Наталья. — Я давно его высмотрела.

— Ну тогда решайте, когда и чего, мы с матерью раскошелимся. Родителей надо будет вызвать, — он строго посмотрел на Виталика.

Тот послушно кивнул.

Тесть тогда работал в ГАИ и зашибал прилично, поэтому свадьбу единственной дочери справил с помпой. До загса и обратно их сопровождали гаишные «Жигули» с мигалкой, пугая прохожих и водителей. В ресторан пришло человек сто. А через год тесть купил им двухкомнатный кооператив.

— Я уже соскучилась… — засопела в ухо жена. — Пойдем, киса, я хочу!..

Благополучно завершив исполнение супружеского долга, Виталик с облегчением вздохнул. Он боялся, что с женой у него ничего не получится.

— Жалко, что мы сына не родили, — лежа рядом с ним, мурлыкала жена. — Помнишь, я хотела, а ты взбрыкнул… После аборта мне сказали, что был мальчик…

— Тогда на что мы жили, вспомни, — отозвался Санин. — На копейки!

— Мы тогда нормально жили. Просто ты не захотел, а я, как дура, тебя послушалась. — На этом их разговор закончился, Виталику было скучно с ней разговаривать.

Санин вдруг вспомнил недавний разговор с Геником по поводу Шелиша, который в одном из интервью бросил странную фразу относительно того, что правительство должно ужесточить контроль за теми банками, которые переводят большие суммы за рубеж.

— Если его не утихомирить, он, чего доброго, вообще перевод валюты за границу запретит, — заметил Санин.

— У меня сейчас одна игрушка есть, с помощью которой любого человека навсегда утихомирить можно, — помолчав, обронил Станкевич.

— Что за игрушка? — не понял Виталик.

— Да так, — отозвался Геник и добавил: — Это я образно…

Но тогда фраза прозвучала совсем не образно, а как скрытая угроза. Может быть, он эту «игрушку» и применил?

Не успел Санин об этом подумать, как зазвонил телефон. Объявился Станкевич:

— Чего у тебя?

— Ты о Шелише слышал?

— Слышал. Чего ты звонил?

— Я хотел встретиться.

— По поводу?

— Дельце одно хотел обсудить.

— Что-то срочное или дня два терпит?

— Пару дней терпит.

— Так, сегодня четверг, давай в субботу. В полдень, в двенадцать ноль-ноль. Договорились?

— Договорились. Ты на похороны Олега пойдешь? — успел напоследок спросить Санин.

— Нет, — ответил Станкевич и отключился.

Гриша Старостин узнал о смерти Шелиша в Стамбуле. Он посмотрел новостную программу по телевизору, прослушал комментарий и кое-что смог уяснить, даже плохо зная турецкий, о причинах смерти вице-премьера. Мишка Тюменин перед исчезновением чертежей и прибора как раз поделился соображениями о его назначении, когда они, работая в одну из ночных смен, под утро распили пару бутылок «Русской».

Тюменин, быстро нагрузившись, тогда так и брякнул спьяну:

— Между прочим, исправление биополя и предупреждение инсультов и инфарктов — это лишь одна сторона. Но точно так же может быть и другая.

— Какая? — не понял тогда Гриша.

— Такая! Живет, к примеру, человек и на сердце не жалуется. А тут перевел диапазон в другой режим, нажал кнопочку, и самый закаленный здоровяк получает инсультик со смертельным исходом. Маленькая магнитная буря, о каких пишут в газетах. Только там превышение давления в пять-шесть атмосфер, а тут в сто или двести. Все просто. Вот, братцы, какую штуку мы делаем!

Конечно, Гриша и сам был не дурак, он кое-что кумекал и догадывался. А теперь ясно, что исчезнувший Володин или тот же Мишка аппаратик повторили и сейчас он в бандитских руках. И выглядит все так, что все сотворила как бы сама природа, никаких тебе следов, улик, а главное — видимости самого преступления.

Самолет в Москву вылетал на следующий день рано утром, у Гриши вечер был свободен. Он по старой привычке решил спуститься в соседний с гостиницей бар прополоскать горло после страшноватого известия. И обдумать, что ему теперь делать. Об этом догадываются и знают фактически они вчетвером. И еще те, с кем скорешились Тюменин или Володин. На Валериана Старостин грешить не хотел. Валерка и человек был совестливый, и ученый порядочный, тут нечего зря напраслину возводить. Да и потом, на кой черт ему было уничтожать впопыхах собственный прибор и все чертежи? Сколько ночей они горбатились как проклятые, корпели над отдельными узлами, придумывая миниатюрные блоки. Тюменин же в отличие от Володина был мужик скрытный. Жена его бросила, ушла к другому, и в душе физика образовалась какая-то червоточина. Миша и на Володина постоянно обижался. Все время твердил: «Он думает, я не понимаю! А я все понимаю, не хуже его! И сделать могу не хуже его. А он не доверяет. Я полностью даже всю схему не видел. Но понимаю, почему он не показывает. Хочет один потом сбагрить прибор толстосумам или янки. Те с руками оторвут. Я тут вчера такой один ход придумал, голова кругом пошла!» Какой ход, Тюменин не говорил, хотя они с Клюквиным в их замыслы не вникали. Они с Толей были чистые технари, им давали узел, и они разрабатывали. А тут вон оно как обернулось. Конечно, это всего лишь Гришины домыслы. По приезде он почитает газетки, покумекает. И на всякий случай заявит. В ФСБ или прокуратуру. Тут дело серьезное.

У Старостина оставалось на пропой полсотни долларов. Он всегда оставлял на последний вечер полсотни. Что это за жизнь, если без кайфа в Турцию сгонять. Жизнь и так собачья, носишься с высунутым языком, бабки зашибаешь, а его старший сын тут пошел с девкой в казино и четыреста баксов выкинул. Хоть и своих, заработанных, но все равно Гришу злость взяла. У него две дочери еще на руках, две родные сестры сыночка, старшая только школу заканчивает, вторая — восьмой. Дал бы каждой по сотне, и девки по новому платью к лету справили бы. Нет, ему хочется жить красиво. Гриша сына чуть из дома не выгнал. А отцу не хочется хорошо пожить? Отец тоже не дурак выпить и поесть вкусненького. Иногда и на стороне пошалить надо. И мать совсем даже не дура. Но они носятся оба как ошалелые, чтоб дочек поднять да выучить. А парня он в свое время пропустил, отбывая эти ночные и гробя свое здоровье на оборонку. Государство его выпнуло под зад коленкой, чтоб наперед лучше думал. Ну да ничего. Дочерей они с женой поднимут и для себя немного поживут.

В Шереметьеве его встретят. Он вез партию дешевых кожаных курток и разную недорогую бижутерию. Челночным извозом Гриша занимался уже два года. Когда прикрыли их лабораторию, он полгода поработал в одном закрытом НИИ, но на зарплату старшего лаборанта двоих дочек и сына тогда еще было не прокормить, и его приятель, тоже бывший майор, заманил Гришу легкими бабками, раз в две недели гонять в Турцию за дешевыми куртками, джинсами, бижутерией и прочим барахлом. Они сначала сбывали все сами на вещевых рынках, потом открыли собственные палатки. Сейчас этих магазинчиков в разных концах Москвы насчитывалось уже двенадцать. Год назад челночный извоз ударили налоговой лопатой. Одиночки быстро вылетели из колеи, но Гриша с Сан Санычем выжили. Раньше навар на одной поездке зашкаливал под сто двадцать процентов. Теперь с соблюдением закона скатился к двадцатипяти — тридцати, но и этой прибыли им хватало, чтобы не только держаться на плаву, а намазывать детям на бутерброд большой кусок масла. Хотя и бижутерия, и кожаные куртки дохода почти не приносили. Народ наелся. Сан Саныч, мужик дошлый, быстро перекрутил торговлю на спиртное и продукты. И Гриша вчера подписал с турками контракт на поставку прохладительных напитков, кофе и фруктов. Тут прибыль поменьше, процентов десять, но зато оборот, да и им расти надо. Сан Саныч уже о большом супермаркете мечтает. Ничего, все устаканится, и они еще в миллионерах походят. Говорят, те тоже из бедняков выходили.

Трейлеры через пару дней паромом переправят в Россию. Турки Гришу знали, и они сговорились даже без предоплаты. Доверие — великая вещь в бизнесе.

Он зашел в бар, кивнул верткому Исмаилу, бармену, пританцовывавшему за стойкой, и Исмаил первую рюмку водки плеснул ему по дружбе, за счет заведения. Гриша всегда оставлял хорошие чаевые: пять-шесть долларов, привозил из Москвы всякие сувениры. Вон и матрешки его красуются на полке. В этот раз он привез Исмаилу большую ложку, расписанную под Хохлому. Исмаил долго цокал языком и радовался. Сегодня Исмаил выглядел пасмурно, глаза его бегали.

— Кафе? — спросил Исмаил.

— Давай кафе и еще рюмашку, — кивнул Гриша.

Исмаил принес ему пару гамбургеров, зная русскую привычку основательно закусывать. Не успел Старостин махнуть вторую, как рядом на табурет подсел знакомец Исмаила. Гриша заметил, как они переглянулись и кивнули друг другу. Еще через полчаса Старостин уже опустошил с Султаном из Чечни бутылку водки.

Они перешли за столик. Султан, обрадовавшись тому, что Гриша из России, заказал по шашлыку, и они откуда-то появились, впрочем, в Стамбуле сервис налажен. Захочешь молодого барашка — будет и барашек. Султан заказал еще бутылку водки. Гриша же надираться не собирался. У него норма: триста пятьдесят — и как отрезано. Кроме того, надо выспаться как следует перед отлетом. После подписания контракта они тоже немного расслабились, но там Гриша себя контролировал и ушел трезвым как стеклышко. Дело пьяных не любит. А вся неделя выдалась напряженной, теперь же, когда все сделано, и успешно, можно и принять с устатку. А тут Султан. Они дружно выпили за установившийся мир в Чечне, за умного Масхадова, который Грише нравился, и Султан искренне расположился к Старостину. Да и шашлычки оказались отменными: нежная молодая баранинка, вымоченная в вине, наперченная, с помидорами и острым соусом. После второго куска у Гриши все горело во рту и требовалось промочить глотку. Султан заказал пару бутылок красного вина. И хоть Старостин не любил мешать, но пару стаканов с радостью осушил, чтобы унять злой огонь соуса.

На какой-то миг Грише показалось, что Султан нарочно его спаивает, и он тотчас стал закругляться.

— Все, пора, ту-ту пароход, самолет! — решительно сказал Гриша, поднимаясь из-за стола.

— На посошок винца! — потребовал Султан, и Гриша не мог отказать, потому что чеченец, едва Старостин дернулся по поводу столь дорогих угощений, сразу же сказал, что платит он, что ему просто приятно угостить земляка, потому что сам Гриша был родом из Ставрополья и родился на границе с Чечней.

Они выпили на посошок, Гриша хотел расплатиться с Исмаилом за кофе и водку, но бармен заявил: все заплачено, прилетай, дорогой, почаще. Старостин был рад, что полсотни остались нетронутыми, сгодятся в Москве на всякие вольности. Он даже подумал: не взять ли турчанку? На молодую не хватит, а так, средних лет запросто. Есть в Стамбуле и россиянки, они тоже за полтинник согласятся, но потом передумал: последний день, мало ли что подхватишь, а дома с женой надо отметиться. Не приведи Господи, привезешь какую-нибудь дрянь, слез и скандалов не оберешься.

Вернувшись в номер, он почувствовал, что крепко нагрузился. Залез в душ и долго стоял сначала под горячим, а потом под холодным. Голова чуть прояснилась, но в животе крутило. «Говорил же себе: не жри этот огненный соус!» — сердито выругал себя Гриша. Его в последнее время донимала изжога, и он всегда возил с собой «Маалокс». Высосав две порции лечебного геля, он сел в кресло. Голова кружилась, его чуть подташнивало. В животе шашлыки колом стояли, хотя баранина была отменная. Старостин еще подумал: «Странно, выпили вроде бы немного, две бутылки, ну и вина пару стаканов, но полкило водки меня с ног никогда не валило. А тут такая круговерть в животе, словно дерьма наелся».

Старостин решил сходить в туалет и очистить желудок. Этот верный способ действовал безотказно в таких ситуациях. Он поднялся, сделал несколько шагов по направлению к ванной, но в глазах неожиданно потемнело, его резко качнуло, и он, потеряв равновесие, полетел на пол, ударившись головой о дверной косяк.

Больше в сознание он не приходил. Через два часа лицо его заострилось и под ногтями выступила легкая синева.

Труп обнаружил под утро мальчишка-посыльный, которого хозяин отеля послал отнести кофе и булочки в номер Старостина, а заодно разбудить русского, который утром улетал. Старостин предупредил хозяина еще вечером, когда только направлялся в бар. Номер был закрыт, и на стук постоялец не откликнулся. Мальчишка вернулся с кофе и булочками обратно, а старый турок, владелец отеля, забеспокоился, сам поднялся с запасным ключом, открыл номер и, когда увидел лежащего на полу бездыханного Старостина, сразу все понял и тотчас вызвал полицию.

Приехавший полицейский врач констатировал смерть, происшедшую часов восемь назад. Полицейские начали составлять протокол и заниматься формальностями.

Толя Клюквин в то самое утро поехал в предварительные кассы Аэрофлота на Дзержинку за билетами до Барнаула. Хотя площадь уже называлась Лубянской, но Толя звал ее по-прежнему, когда в центре ее еще красовался памятник железному Феликсу.

Ансамбль Клюквина, называвшийся «Ату ее, косую!», менеджером которого он являлся, уезжал на гастроли на Алтай. Условия Толя выторговал сносные: по пять штук «зеленых» за концерт плюс проезд туда обратно. Зато десять концертов не только в Барнауле, но в Рубцовске, Горно-Алтайске, Бийске и где-то еще на Коксохиме, название города Клюквин уже не помнил. Его выпендрежники покривились, когда Толя все это им объявил, точно имели в России такую же популярность, как «Любэ» или «ДДТ». Кроме того, Толя договорился, что две трети этой суммы ему передадут черным налом, и рэпники неплохо заработают. Да и сам он внакладе не останется.

«Радуйтесь и этому, идиоты, и молитесь на своего менеджера! — хотелось выкрикнуть Толе, но он сдержался. — Спокойно, Толя, спокойно, — утешал он себя. — Последняя гастроль, и ариведерчи, Рома!» Так он им скажет, потому что Толю давно звали директором в Новый кукольный театр, где работала художницей его Надюшка. Осенью они распишутся, она родит ему кудрявенького мальчика, и все устаканится, как любил говорить Гриша Старостин.

Гришку он вспомнил не случайно. Вчера он посмотрел новости — убили вице-премьера Шелиша, и сразу же вспомнил тот аппаратик, который они делали под руководством Володина. Если это насильственная смерть, как болтали журналисты, то их «фантомчик» мог там сработать. Толя хотел лишь узнать, что думает по этому поводу Гриша, но жена сказала, что он в Турции и сегодня должен прилететь. Нет, он не собирался никуда бежать и кого-то закладывать, просто интересно.

А его кукольники в августе уезжали на две недели в Италию. Театр хорошо знали в Европе, и он много разъезжал, теперь поездит и Толя. Жалко только «косых» бедолаг, они без него пропадут. Да и деньги были неплохие, в театре он столько не заработает, но зато престиж, уважение, и задница не поджарена. Налоговая уже рыщет вокруг них, и надо смываться, пока не повязали. А Толе уже тридцать семь, не пацан, и пора переходить на нормальное житье: дом, семья, дети и уважение к закону.

Он подъехал к кассам около одиннадцати на своей старенькой «девятке». Ребятам он сказал подъехать к часу, времени полно, тем более что самолетами нынче народ не летает, и билеты он купил за десять минут. Толя всегда старался выглядеть элегантно, и сейчас на нем был светлый плащ, белая рубашка, бабочка, и кассирша на него кокетливо посмотрела.

— Мы на гастроли летим с ансамблем, ребята должны отдохнуть, поэтому можно первый ряд в салоне, — галантно попросил он. — Они длинные у меня, хоть ноги смогут вытянуть.

— А что за ансамбль? — заинтересовалась молодая пышка в кудряшках с ярко накрашенными губами.

— Это новый ансамбль, я их только раскручиваю, — небрежно сказал Толя. — Поэтому вряд ли вы их слышали.

— А я много ансамблей знаю, — не сдавалась кассирша.

— «Ату ее, косую!» слышали?

— Конечно! — просияла пышка в кудряшках. — И мне очень нравится!

— Правда?! — обрадовался Толя. — Что ж, приятно слышать.

— Они рэп играют.

— Играли, я сейчас обновляю программу.

— Как интересно! — Кассирша даже порозовела от волнения, и глазки ее заблестели.

«А она ничего, такая аппетитненькая и, верно, резвая в постельке», — подумал Толя. Гастрольная жизнь сделала его донжуаном, это была еще одна причина, по которой он решил переходить в кукольный. Мать правильно говорила: «Если сейчас не женишься, так всю жизнь и будешь баб перебирать!» А Толе захотелось постоянства. И Надюшка в этом плане была идеальная женщина: умная, красивая, работящая, квартира Толи заблестела, когда он разрешил ей жить у него. По выходным настоящие обеды, он мог пригласить солидных людей и друзей. Надя отскребла грязь из углов, побелила сама потолок, привела в порядок стены и полы, навела уют, повесила пару картин, украсила углы цветами, и когда он однажды вернулся, то не узнал свою мрачную холостяцкую берлогу. Поэтому и не хотел терять Надюшку. Но старые привычки не выбросишь в мусорное ведро с окурками. И сейчас, заметив восхищенный блеск в глазах пухленькой кассирши, он тотчас распушил крылышки.

— Я мог бы пригласить вас как-нибудь на концерт по возвращении, — предложил он.

— Правда? — воскликнула она.

— Какие проблемы? Нет ничего проще!

— Я была бы вам так признательна, — смутилась она и стала запрашивать другие места для ансамбля.

— А что вы сегодня вечером делаете… — Толя посмотрел на табличку и прочитал: «Вас обслуживает Васильева Т. П.», — Танюша, я угадал?

— Угадали… — кассирша порозовела от волнения.

— А меня зовут Толя. Так что вы делаете вечером?

— Не знаю, ничего. — Она пожала плечами.

— Мы могли бы сходить в Театр эстрады или к кому-нибудь из моих ребят, познакомились бы, так сказать, в неофициальной обстановке, — кокетничая, предложил он.

— А это удобно?

— Со мной все удобно!

Они договорились встретиться в семь вечера у памятника Пушкину.

Клюквин, окрыленный, выскочил из касс, одновременно досадуя на себя, что опять его потянуло на восемнадцатилетних. Только он успокоился. А кроме того, вечером он пообещал Наде быть дома, приедет ее двоюродная сестра, но придумать всегда что-то можно. Толя на всякий случай записал рабочий телефон Тани, можно позвонить и переиграть на завтра, они улетают через день, или вообще все отложить до возвращения из Барнаула. Надя как раз будет в Италии, и он сможет распорядиться своей квартиркой.

Толя уже садился в машину, когда подбежал рыжебородый увалень и стал с акцентом объяснять, что им нужно срочно попасть в Домодедово, они опаздывают. Подошел еще один, худой с узким ртом, протянул сто долларов.

— До Домодедова подбрось, на самолет опаздываем!

Толя замялся. С одной стороны, он должен был ехать к ребятам, отвезти билеты. С другой — еще половина двенадцатого, а они договорились в час дня. Да и стольники на дороге не валяются. Даже с той же Танечкой погужеваться нужны бабки, купить пару бутылок шампанского, коробку конфет, ликер, а сейчас у них с Надькой совместное хозяйство. Деньги он отдает ей, а заначки быстро кончаются.

— Браток, уважь, — сказал худой. — Мне этого американца в Новосибирск надо свозить, а он напился вчера, и я его еле поднял!

— Ес, ес, — бормотал рыжебородый.

— Ладно, поехали! Отвезу! — Толя взял стольник, сунул в карман.

Худой сел впереди, а рыжебородый сзади.

— Только сейчас гаишников, наверное, полно, вчера вице-премьера шлепнули, — отъезжая, сказал Толя.

— Как — шлепнули? — не понял худой. — Сказали же: при загадочных обстоятельствах.

— Ну это они говорят, а я знаю, что шлепнули. Только хитрым одним путем. Сейчас уже есть такой аппаратик.

— Какой аппаратик?

— Это не важно, но есть.

Они вырулили на Каширку, потом за город, помчались вдоль лесной полосы.

— Нам еще на дачу надо заехать, тут недалеко, давай здесь свернем, — попросил худой, указывая на ближайший поворот.

— На какую дачу? — не понял Толя.

— Вещи забрать, мы успеем, давай! Я тебе еще полтинник накину!

Толе это не понравилось.

— Ребята, мы так не договаривались! — заартачился он.

— Старик, все в ажуре! Тут моя дачка рядом, я сумку свою заберу, по пути же! Ты же видишь, я без вещей, а едем на неделю! — заулыбался худой.

Толя помедлил и свернул. Потянулась узкая асфальтированная дорога. С одной стороны поле, с другой лес.

— Черт, останови на секунду, янки развезло совсем! — попросил переводчик.

Толя взглянул в зеркальце: рыжебородый отвалился на сиденье и похрапывал с открытым ртом. Толя съехал на обочину, хотя не понял, зачем нужно останавливаться: пусть спит себе этот янки до самого аэропорта. Остановились у березовой рощицы. В глубине еще виднелись снежные островки. Переводчик, так Клюквин определил роль худого с небритостью на лице, выскочил из машины. Толя еще подумал: пописать захотел, а вслух сказать постеснялся. Хотя вся ситуация ему начала казаться странной и неестественной. Менеджер уже костерил себя за то, что пожадничал и связался с этими типами. Но рыжебородый явно был иностранец, это немного успокаивало. С другой стороны, насколько Толя знал, никаких дач впереди раньше не было. Могли, конечно, и понастроить. Лишь бы в историю не вляпаться. А то уже было: попросили одного вещи перевезти, а в чемодане оказался опиум.

Толя взглянул, сколько у него осталось бензина, и это было последнее, что он запомнил. Мощный удар по затылку моментально вырубил его. Гжижа тотчас открыл дверцу, отодвинул размякшее тело Клюквина на свое место, сам сел за руль, въехал в лес. Яма была уже готова. Нортон стянул удавкой шею Клюквина. Через десять минут они засыпали яму, аккуратно подровняли, накидали мха, забросали сухими березовыми ветками. Вблизи, а тем более издали понять, что здесь что-то закапывали, было трудно.

Машину обратно гнал Гжижа. И гнал лихо, под сто, «Жигули» даже скрипели. Уже подъезжая к Москве, они увидели гаишника, который радостно махал жезлом, приказывая им остановиться.

— Вляпались! — прошептал Нортон. — Гони мимо!

— С ума сошел?! — огрызнулся Гжижа. — Они тут через каждые два километра. Спокойно, отмажемся!

Он притормозил, улыбаясь, вышел из машины.

— Что, нарушили, капитан? Друг перегрузился, тороплюсь доставить. Сколько должен?

— Капитан Гусельников, прошу документы! — никак не отреагировав на вопрос о штрафе, козырнул гаишник.

Русские водительские права были сделаны для Гжижы и Нортона еще в Женеве. Сделаны так, что и экспертиза не отличила бы их от подлинных. Техталон они изъяли у Клюквина. В права Гжижа сунул капитану тот самый стольник, на который и позарился убитый физик. Капитан Гусельников поначалу нахмурился, но сумма была приличная, и гаишник задумался. Выручил террористов лихач на «ауди», который с таким форсом пролетел мимо, что у капитана глаза крутанулись от злобы и удивления: ведь видит, негодяй, что стоит страж порядка, а гонит так, словно решил положить на него!

— «Ауди», номер Е 146, — подсказал Гжижа. — Под сто тридцать пылит.

Капитан схватился за рацию и тотчас передал ближайшим постам номер нарушителя, приказав немедленно его задержать.

Эта «услуга» растопила лед отчуждения. Гусельников забрал купюру, вернул права.

— Не гоните, смотрите на знаки, — посоветовал он и пошел к машине, стоявшей на обочине.

До Москвы ехали под шестьдесят. Гжижа больше денег платить не хотел. На Каширке они передали «девятку» по договоренности двум чеченцам на детали. Паспорт и деньги оставили себе. Так им приказал Кузьма.

Вечером музыканты наседали на Надю, требуя Клюквина, но она ничего не могла им ответить. На следующий день они обратились с заявлением в милицию. Там им посоветовали подождать пару деньков: мало ли что могло случиться, их менеджер загулял и завтра объявится. Но Толя не появился и через пару дней. Наконец их заявление приняли, но гастроли в Барнаул срывались. Алтайская филармония метала громы и молнии: билеты проданы, и, если рэпники не приедут, они разорятся. Но милиция не торопилась даже выдавать им справки вместо паспортов, а по справкам отказывались продавать авиабилеты. Подключилось Министерство культуры, и кое-как, со скандалом ансамбль через неделю отправили. Музыканты укатили в Барнаул, пригрозив по возвращении начистить Клюквину морду, если он объявится.

Обратилась в милицию и Надя. С ней побеседовал милицейский следователь, взял у нее фотографию Толи и передал его данные пока в областной розыск. Он не поленился и после отъезда рэпников через три дня позвонил в Барнаул. Но там о Клюквине ничего не слышали.

Шелиша торжественно похоронили. Пришел Женя Кромин, товарищ Олега и Станкевича. Элла его знала, хотя Кромин поругался с Геннадием, когда последний был на взлете и ходил в помощниках Президента. Поругались они из-за той же приватизации, Элла сама слышала их ссору. Станкевич с Кроминым крыли друг друга последними словами, а Олег, возглавлявший Комитет по приватизации, сидел и молчал. Он успел тогда наклюкаться и производил жалкое впечатление, напоминая гадкого утенка. Элла Максимовна даже посочувствовала ему и увела его из столовой, уложила в гостиной на диван, погладила, и он заснул. А Кромин с Геннадием еще ругались полтора часа. Станкевич грозил, что скрутит Кромину голову, а Женя в ответ пообещал раздавить Станкевича как ползучую тварь. Почему ползучую, тогда было непонятно. Гена летал высоко, а Кромин крутился в Счетной палате.

Теперь он стоял рядом и бережно поддерживал Эллу за локоть. Извинился, что Лина не смогла прийти. У нее был прием какого-то принца. Ангелина, так звали жену Кромина, Эллу невзлюбила после того, как она увела Шелиша от Нины. Они дружили. Может быть, потому что обе были из провинции. Правда, сейчас Лина работала искусствоведом в Третьяковке, писала статьи, монографии, и довольно успешно. Не пришла, потому что не хотела ее видеть, считала хищницей. Элле передавали ее слова. Но Женька к ней лип. Мужчины любят красивых и хищных. Благородная Лина этого никогда не поймет, потому как боготворит только свои бессмертные шедевры. Она и в постели, наверное, говорит о Рембрандте и его световых открытиях, о которых написала книгу. А Кромин, стоя рядом, слегка сжимал ее локоток. Сжимал чувственно, страстно. И шепни она ему сейчас нежные слова, он отправится к ней домой и бросится на нее, как тигр. Но если Олега можно было взять за руку и увести — он давно и безнадежно был влюблен в Эллу, то Кромин, с которым Белов поздоровался весьма дружелюбно и успел шепнуть, чтобы тот ему позвонил, свою Лину не бросит. А судя по всему, он займет место Шелиша. Разговор об этом уже идет. Есть и другие кандидатуры, но Кромин один из первых.

Сколько у Эллы было планов с Олегом, и каких! И какие она лелеяла планы! Все рассчитала, все спланировала, и Олег ей нравился больше, чем Станкевич. В бывшем муже действительно было что-то ползучее, коварное. Олег же добрый, открытый, чистый, он и как мужик оказался прекрасным, и Элла забросила на эти полгода всех своих любовников. Нет, она не собиралась полностью от них отказываться, рано или поздно все утрачивает свою новизну, требуются более острые ощущения, но пока ей хватало и Шелиша.

Она вспомнила о нем, и слеза скатилась по щеке. Пришлось лезть за платком. Кромин заметил этот жест и еще сильнее сжал ее локоть. Совсем сильно. Как мужчина. Она и раньше замечала, что самое сильное влечение к ней всегда возникало у друзей ее мужа. Как, впрочем, и она вожделела к мужьям своих подруг. Это, наверное, естественно. Резче обнажаются сравнения.

Белов сказал несколько проникновенных слов. После него выступил Кромин. Элла и не знала, что он будет говорить. На таких панихидах все расписано заранее, и если Кромину дали слово сразу же после Белова, то это важный знак. Кромин сказал о незаурядном таланте Шелиша, о тех реформах, которые тот хотел довести до конца, но не успел. «Мы их обязательно завершим, и это будет лучшей памятью о тебе!» — закончил свою речь Женя, бросил горсть земли в могилу, вернулся к Элле и снова сжал ее локоть. «Ах ты проказник, Кромин!» — подумала вдова и перехватила пристальный взгляд Белова. «И этот туда же», — усмехнулась она про себя.

Как ни странно, но похороны возбуждают, психологи это давно заметили. Но Кромин Лину не бросит, это ясно как день. А становиться его любовницей неинтересно. И потом, в нем до сих пор слишком явно проступала ненависть к Станкевичу, и эта связь будет связана лишь с отмщением бывшему мужу, а не страстью к ней. Женька просто хороший кобелек и хочет до вхождения во власть успеть сорвать спелые ягоды. Он упрямый и цепкий. Олег — честный. Станкевич — хитрый и коварный. Элла всегда звала бывшего мужа по фамилии.

На похороны он не пришел. Это было бы вульгарно истолковано. Он все же умница, этот ее Станкевич. Из рода польских шляхтичей. В нем есть порода, ум, изящество. И ущербность. Элла ее хорошо чувствовала. Слабина. И наверное, ей стоит возвратиться к нему. Он никогда ее ничем не сковывал, не учил, как надо жить. Не выходить же замуж за одного из ее молодых любовников. И потом, Геннадий еще сможет взлететь. Его поддерживают за границей, он постоянно в разъездах, кого-то консультирует, читает лекции. Его всерьез обхаживает Суханов. А власть быстро может перемениться. Очень быстро. Женя Кромин хорош, но негибок. Ортодокс. К чему пришел и Олег. А в политике такие вещи недопустимы.

Панихида закончилась. Белов снова подошел к ней, предложил поехать в его машине. Элла согласилась, обернулась к Жене.

— А вы поедете, Евгений Сергеевич, на поминки?

— Если хозяйка пригласит, — грустно улыбнувшись, ответил Кромин.

— Поедет-поедет, — договорил за него Белов, взял Эллу Максимовну под руку и повел к машине.

Накрапывал дождик. Самая лучшая погода для похорон.

Журналисты еще задавались вопросами о загадочной смерти вице-премьера, как неожиданно для всех заместитель начальника Антитеррористического центра ФСБ полковник госбезопасности Фомин дал интервью, в котором подверг сомнению версию следователя Генпрокуратуры РФ Турецкого о насильственной смерти Шелиша. Его слова яркой шапкой на первой странице напечатал «Московский комсомолец» и цитировали все, кто писал об этом событии. Фомин прежде всего опирался на заключение судмедэкспертизы, проведенной известным экспертом Николаем Ильичом Николаевым из морга 1-й Градской больницы. Это заключение подтвердил самый известный судебный медик страны профессор Якушев. Профессор твердо заявил: смерть наступила в результате обширного инсульта. Вот, основываясь на этих заключениях специалистов, Фомин и выдал большое интервью журналистам Москвы, слегка попинывая Турецкого, который баламутит общественное мнение, выдумывая несуществующее и загадочное убийство.

— А спросите: есть ли у нашего уважаемого Александра Борисовича, профессионализм которого никто не оспаривает, хотя бы одно веское доказательство, подтверждающее его надуманную версию? — вещал на пресс-конференции, снимаемой всеми ведущими телеканалами, Фомин. — А передо мной лежат два заключения опытных экспертов. Имеется показание жены Шелиша, утверждающей, что за короткое время перед этим они провели два с половиной изнурительных часа на корте. Я просмотрел рабочий график Олега Дмитриевича за последнюю неделю. Он работал, господа журналисты, по четырнадцать — шестнадцать часов в сутки, а спал по четыре-пять часов! Плюс, извините меня, молодая энергичная жена, а незадолго до этого печального события развод с первой женой и прочие стрессы и неприятности. Да вы сами же, господа журналисты, его третировали своими статьями! И Дума за последние два месяца три раза включала в повестку дня вопрос о его отставке. А подметные письма, которые он получал: грязные, уничижительные, злые! Я не хочу никого сейчас обвинять, политика есть политика, но она, извините, требует и железного здоровья, а три месяца назад, по свидетельству врачей, у Олега Дмитриевича случился гипертонический криз. Мало фактов? Я переговорил с его коллегами по работе, они все в один голос утверждают, что в последние недели он жаловался на усталость, бессонницу. Вот где надо искать причину всего происшедшего, а не городить огород из фантазий! И еще подумайте: ну кому понадобилось убивать Шелиша? Никто в дом не входил, никаких телесных повреждений медики у него не обнаружили, никаких ядов в организме не выявлено. Резкий скачок давления, инсульт, смерть. А отчего возник этот резкий скачок? По-моему, я довольно убедительно перечислил те причины, которые привели к трагической смерти. И это, господа, вся правда.

Станкевич сидел перед телевизором, и довольная улыбка не сходила с его губ. Он недооценивал этого полковника Фомина, считая его больше серой лошадкой, нежели всадником, если брать фрейдовскую терминологию. «Неплохо, неплохо поработал», — бормотал он.

С Тюмениным он уже разобрался, дал ему нагоняй, даже высказал напрямую свои подозрения: а не умышленно ли Михаил Михайлович сделал свою работу столь явно. Тюменин стал оправдываться, говорить, что он и раньше предлагал опробовать влияние прибора сначала на собаках, тогда можно было бы определить уровень его воздействия на организм человека. Станкевич вспомнил: разговор о собаках действительно был — и не стал нагнетать обстановку. Мих Мих и без того чувствовал себя не в своей тарелке. Геннадий Генрихович выпил на даче с ним коньячку, расспросил, что его гнетет.

— Я боюсь, ребята тут же просекут, — сказал он. — Тут и ежу все понятно.

— Какому ежу? — не понял Станкевич.

— Обыкновенному. Ну нашему брату, физику.

— Что, все физики такие умные?

— Ну не все, а попадаются. Через одного.

— Так кто в первую очередь просечет? Эта ваша четверка? — прикидываясь непонятливым, спросил Станкевич, разминая в ладони теннисный мяч. Лет пять назад, играя в теннис с Президентом, он сломал руку, и тогда врач, чтобы побыстрее восстановить двигательно-мышечные функции руки, посоветовал по нескольку часов работать с мячом. Рука восстановилась, но привычка осталась. Мяч помогал снимать и мышечное напряжение в стрессовых ситуациях. Сейчас причин для волнений было немало. Он и не ожидал, какая волна поднимется со смертью Шелиша. Не ожидал, что этот следователь Турецкий сразу же выдвинет версию умышленного убийства. Не ожидал, что так остро отреагирует на смерть Шелиша сам Президент. Не ожидал и такой агрессивной реакции от Белова. Он надеялся, что премьер вздрогнет. Если не испугается, то ощутит легкий холодок страха. Потому что это предупреждение касалось и его.

За несколько дней до смерти Шелиша Станкевич встретился с ним для решающего разговора. Он просил у Олега час времени, приглашал на обед, но Шелиш выделил ему лишь сорок минут. Правда, согласился подъехать к Геннадию на дачу, где он часто бывал, и любил этот дом, окруженный соснами.

Они расположились на террасе, хозяин выставил напитки, легкие закуски, чтобы их беседа не производила вид протокольной встречи. Олег приехал в легкой тенниске, охрану оставил в машине. Геннадий Генрихович кивнул Кузьме, тот проверил, не прослушивают ли их машины, вернулся, кивнул: все нормально.

Станкевич намеренно начал разговор о судьбе сына. Летом он прикатит на каникулы, сейчас уже конец апреля, и этот вопрос надо решать цивилизованно, а не так директивно, как Элла: Дима будет жить у них, он все знает, Олег с ним уже виделся в Женеве и все вопросы обсудил.

— Абсурд какой-то! — закончил Станкевич.

— Во-первых, я с ним не говорил, — чуть растягивая губы в усмешке и поправляя очки, сказал Шелиш. — Элла тут действительно погорячилась, Дмитрий еще ни о чем не знает. Мы с ним не говорили на эту тему. Я с ним действительно виделся в Женеве, когда летал на переговоры, но как друг семьи. Мужества не хватило, чтоб все рассказать. Он так заинтересованно расспрашивал о тебе, что ты, как ты, и я промолчал. — Олег посмотрел на Станкевича. — А ты не говорил ему о нас?

— Я не говорил, — хмурясь и наливая себе мартини, холодно отозвался Станкевич. Воспоминания о сыне, особенно его неподдельное трогательное внимание к отцу, за судьбу которого он искренне переживал, когда тот вышел из большой политики, развод и боль-тоска по Элле снова накрыли его жарким облаком, и сердце вдруг защемило. Он не стал звать Кузьму, который разжигал костер во дворе, чтобы жарить шашлыки. «Сделай на всякий случай, — сказал Геннадий Генрихович, — гость откажется, мы полопаем». Станкевич налил себе четверть стакана коньяка и залпом выпил. И через мгновение сердечная боль отступила. Он всю жизнь считал себя оптимистичным циником и крепким прагматиком. Чувственная сторона души как бы в расчет не принималась. А когда ушла Элла, он довольно болезненно все это пережил. Неожиданно для себя.

Хозяин поднял бутылку, предлагая налить и Олегу. Последний заколебался: в юности они оба любили сухой белый мартини и пили его постоянно.

— Ладно, плесни немного, — согласился Шелиш, бросая в стакан два цветных шарика льда.

— А чего ты со мной как с Сухановым держишься? — усмехнулся Станкевич.

— Но вы, я слышал, друзья теперь. — Насмешливые нотки прозвучали в реплике гостя.

— Я был у них на съезде, только и всего. Но поскольку свои меня старательно избегают, то мне было приятно посидеть у чужих, — улыбнувшись, выговорил Геннадий.

— Тебя никто не избегает, ты сам уклоняешься…

И снова насмешливые искорки в глазах. «Раньше он был простодушнее, — подумал Станкевич. — Не наивнее, а именно простодушнее, сердечнее даже. Власть она, конечно, не сахар».

— Последний раз мне даже приглашение не прислали, — пожаловался Станкевич. — А что стало с нашими отношениями? Я помню, когда тебя все начали поливать грязью, а потом вышибли из правительства! Ты прибежал ко мне, и я утешал тебя, вытирал сопли, вступился, пошел один против всех, а потом уговорил Белова взять тебя под крыло. Уговорил! Настоял, вытребовал, взял его за грудки! А когда я попросил у тебя занюханный Комитет по экологии, ты испугался, что тебя лично обвинят в протекционизме, испугался статеек, громивших мой фонд, испугался еще раз вылететь из правительственного кресла, на этот раз слишком высокого. Я хоть и знал, что ты всегда был трусоват, но почему-то наивно верил в наши юношеские идеалы дружбы. Помнишь? «Ради друга и жизни не жалко. Я знаю, что мы будем верны этому девизу и через сорок лет. Твой друг Олег», — процитировал хозяин.

Он положил на стол уже старенькую книгу Вениамина Каверина «Два капитана», раскрыл ее, взглянул на надпись, сделанную когда-то Шелишем. Олег чуть заметно запунцовел, увидев книгу, но через мгновение еле заметная ироническая улыбка снова мелькнула на губах. Но произнести свою ироническую мысль он не отважился. Допил мартини, и Станкевич снова наполнил его бокал. Гость на этот раз не противился, и это был хороший знак, означавший, что предубеждение, с каким приехал Шелиш, понемногу рассеивалось, и он готов был воспринять дружеское слово. «Это хорошо я с книгой придумал, — пронеслось у Геннадия Генриховича. — Медные трубы не до конца вытравили нежный сок романтики». Олег оглянулся на сосны, росшие на участке и образовавшие небольшую сосновую рощицу, которой Станкевич так гордился и которой восхищались все, кто бывал у него на даче. И Элка любила ее. Геннадий захлопнул книгу.

— Могу возвратить ее тебе, если хочешь, — сделал рискованный шаг хозяин, пододвинув роман Каверина к Олегу, но последний помрачнел, опустил голову. «Не пережимай! — тотчас остановил себя Станкевич. — Мягче, не лезь на рожон!» — Не поверишь, но мне так обидно, — помолчав, продолжил Геннадий Генрихович, — что какие-то наветы, сплетни вдруг развели нас в разные стороны, что, кажется, сделали чуть ли не врагами. Что случилось, Олежка? Куда все подевалось? И бурная юность, и клятвы, и двадцать лет пылкой дружбы? Я постоянно думаю об этом и не могу найти ответа. Мне кажется, мы просто перестали по-человечески относиться друг к другу и все меряем законами дурной политики, выгодами собственной карьеры, мы потеряли себя за это время.

— «Аркадий, не говори красиво», — усмехнулся Шелиш. — Ты сам всегда повторял мне эту фразу Базарова, а теперь мне хочется адресовать ее тебе. Ты умеешь подбирать слова. У меня в какой-то миг комок встал в горле. Но ты прав в одном: мы действительно никогда всерьез и откровенно не говорили о том, что развело нас в разные стороны, как ты выразился.

— Развело ли? — удивился Станкевич.

— Развело, Геннадий Генрихович, ой как развело, — вздохнув, неожиданно твердо проговорил Шелиш. — Но могу тебе честно сказать, что всегда уважал тебя и ценил твой ум, ту поддержку, которую ты мне оказывал. Что было, то было, хотя я в нашей дружбе всегда выполнял роль младшего брата, мнением которого можно было пренебречь, который в силу обстоятельств был вынужден идти у тебя на поводу, слушаться, подчиняться, выполнять указания, потому что приходил Гена и говорил: «Все просчитано, Олег, другого выхода нет и не будет!» Я, если ты помнишь, артачился, задирался, скулил, пытался укусить себя за хвост, я возражал, но Геннадий Генрихович выходил из себя, крыл меня матом, я уползал, зализывая раны, но делал то, что было приказано. Делал, Геночка, делал и получал очередную оплеуху, а ты похлопывал меня по спине и говорил: «На войне без ранений не бывает. Держись, казак, атаманом будешь!» И я держался, мечтая стать атаманом. И вот стал им. А ты снова хочешь пересадить меня с белого коня на каурую лошадку, что иноходью мчится за командиром. Так ведь?..

Шелиш еле сдержал победную ухмылку, смахнув со лба пятерней рыжую челочку, точно давно разгадал тайные замыслы старого друга и теперь, признаваясь в этом, как бы побуждал и его к откровенности.

— Я лишь пробовал давать тебе советы, Олежка, — мягко сказал Станкевич. — И упаси меня Бог, я не покушался на твое честолюбие. Да, может быть, ошибался! Но и ты не без греха. И Президент. А эта война в Чечне? Разве не жуткая ошибка? Мы все ошибались. Не ошибаются одни дураки. А мы шли на ощупь, вслепую, подчас каждый тянул в свою сторону. Россия — не какая-нибудь Англия или Франция, где время рационализма измеряется веками, где сверкали такие мыслители, как Декарт, Вольтер, Руссо, Паскаль, мы — страна чувств и страстей, вот и шарахались из стороны в сторону. Неужто конкурс честолюбий развел нас?

— Он тут ни при чем. И ошибки ни при чем. Если б дело было только в них, я бы за тебя всем морду бил. — Шелиш смутился, но тут же прямо посмотрел Геннадию Генриховичу в глаза. — Суть в другом. Просто у тебя совсем другие мыслители. Не общечеловеческого, как говорится, разлива, и вот они-то меня и не устраивают.

— Может быть, ясней выразишься? — вытащив из кармана теннисный мяч и начиная разминать его в руках, скривил губы хозяин.

— А ты не понимаешь? — с грустью спросил Олег. — Тайна Полишинеля твои странные дружеские связи с двумя известными тебе нью-йоркскими банками, а точнее, с их владельцами, о которых ходит весьма дурная слава, твоя дружба с синьором Лускони, с колумбийцем Талавайро. Да чего я тебе буду всех перечислять! Ты сам знаешь, к какой масти принадлежат твои друзья, наставники, кредиторы, воспитатели, как их еще можно назвать, но именно это заставляет меня быть очень осторожным во всех наших встречах. Мы же не олухи царя небесного, и все мгновенно просчитывается. — Олег вытащил какую-то таблетку и проглотил, запив глотком мартини, мельком взглянул на часы. — Да, они богатые люди, но они типичные теневики, если не сказать круче, мафиози, у них в руках свои карманные сенаторы, конгрессмены, члены правительства, даже целиком правительства в ряде стран, но ты сам понимаешь, что за компания тебя окружает в последние годы. И я бы хотел надеяться, что они еще не затянули тебя в свои сети. Хотя надежды на это у меня лично никакой нет. Совсем. А я знаю, что у них интерес к России весьма обостренный: плутоний, никель, медь, нефть, алюминий, алмазы, платина… Больше не надо перечислять? Ну и соответственно аппетиты. И не иметь здесь свою организацию, не формировать свое лобби, своих сенаторов и членов правительства — не скупать и дальше запущенные рудники в Норильске, заводы в Якутии и Красноярске, скважины в Тюмени они не могут. И не остановятся, пока не скупят, не захватят все. И это началось еще тогда, когда ты стал советником Президента, а меня поставил во главе приватизации. И я подыгрывал тебе уже тогда, еще плохо понимая, зачем моему другу какая-то заброшенная шахта в Соликамске, скважины в Нефтеюганске. Обо всем этом я узнал позже и понял, что был лишь мягкой игрушкой в твоих руках, которая могла принимать любые позы. И это было страшное открытие…

Шелиш неожиданно замолчал, точно его и сейчас объял этот страх и он потерял дар речи.

Станкевич помрачнел, резко поднялся, ни слова не говоря, вышел, нашел в гостиной коробку с сигарами, принес на террасу, взял одну из них, провел перед носом, вдыхая аромат табака, не спеша закурил.

— Я понимаю, не ты лично их покупал, тогда еще и речи не могло быть о вашем союзе, они использовали тебя лишь как влиятельного посредника, щедро выплачивая комиссионные. Со мной ты не делился, да я бы и не принял эти грязные деньги, ты даже вида не подавал, что тебе платят за все это, переводя кругленькие суммы на твой счет в Швейцарии, Нью-Йорке, ты выдавал это за помощь, за искреннее желание помочь стране, мне, Президенту, дабы побыстрее раскрутить маховик приватизации и не дать коммунистам шансов на возврат. «Чем больше предприятий отдадим в частные руки, — темпераментно говорил ты, — тем больше появится собственников, тем меньше останется коммунистов, тем необратимее будут реформы». И я верил в это. Я заблуждался, но не ты. Ты уже вовсю работал на свой «клан», отстаивая, зубами выгрызая их интересы, подстегивая меня, давя на мою неокрепшую психику, извини за школьное определение, но это так. Ты был всегда сильнее, мощнее по энергетике, всегда ведущим, умел тащить за собой, а я привык идти в фарватере. И за то, что я наломал дров с приватизацией, в огромной степени спасибо тебе. И правильно меня сняли. Но нет, ты меня не бросил, ты продолжал тащить за собой, и вот тогда я понял: если я от тебя не освобожусь, то плохо кончу.

Станкевич молчал, слушая этот, видимо, наболевший в душе Шелиша монолог, изредка отхлебывая из стакана, не стремясь прервать его. Сигара его успокоила. Гость говорил правду. На то они и друзья, чтоб не вилять в разные стороны. Станкевич даже обрадовался тому, как неизмеримо интеллектуально вырос Шелиш за эти годы. Геннадий Генрихович на каком-то этапе проморгал, не заметил, как Олег мощно пошел в рост и теперь попросту сравнялся с ним, а значит, успешнее может быть их новый союз.

— И вот я освободился. Посмотрел на все со стороны и понял, с кем ты. Ты с ними. А я по другую сторону. И получается, я теперь тот, кто должен вас остановить, должен сам исправить свою преступную ошибку молодости. Все просто, не так ли?

Олег открыто усмехнулся, глотнул мартини, не удержался от восхищения.

— Все же как хорош мартини! Умеют, сволочи, ничего не скажешь! — Олег выдержал паузу. — А с «Азотроном» эта твоя эпопея! Все расписал как по нотам и сам же продирижировал. Сначала почти довел завод до банкротства, купил по дешевке за сто миллионов, потом зарядил тех же заказчиков и стал качать прибыль, кстати, не вложив в завод пока ни цента! Я сейчас составляю уже список таких радетелей, и твоя фамилия стоит там на первом месте!

— Моя? — удивился Станкевич. — Кроме фонда, я вроде бы больше нигде зарплаты не получаю.

— Насколько я знаю, ты же председатель ОНОКСбанка?

— Почетный, общественный, — перебил хозяин. — Все дела ведет Санин…

— За «Азотрон» тебе придется отвечать! Вместе с Саниным, конечно! А там уж разберетесь, кому сколько положено. Хотя я-то хорошо знаю, что происходит в ОНОКСе, недавно с Саниным разговаривал. Без твоего слова там и сторож не чихнет, а Санин все та же мягкая игрушка. Но я его предупредил, что расплата может быть весьма тяжелой!

В глазах Шелиша промелькнули злые искорки.

— Ну ты у нас, по-моему, из мягкой игрушки превратился в стойкого оловянного солдатика, — не без иронии заметил Геннадий Генрихович.

— Чем и горжусь! Так что давай не будем темнить! Мы оба толковые мужики и хорошо разбираемся в этих ситуациях. Ты решил быть с ними, с «мировым кланом», с губителями России? Прекрасно. Я же после всех шараханий вышел из потемок на прямую российскую дорогу и с нее не сверну!

Станкевич знал, что они быстро нащупают основную тему разговора, и Шелиш в течение первых же двадцати минут ее столь лихо очертил, что облегчило Геннадию Генриховичу весь дальнейший разговор.

— Да, ты прав, я с ними, — признался он. — Больше того, я тот, кто возглавляет здесь всю работу «мирового клана», с Россией и российскими компаниями. И мы уже неплохо поработали. У нас здесь свои банки, заводы, шахты, скважины. Свое лобби в Думе. Мы очень сильны. И после двухтысячного года мы будем иметь свое правительство. Своего президента. Осталось всего-то три года. Ну а зачем ждать, подумали мы. Разве нельзя все это сделать раньше? Мы взвесили свои возможности и пришли к выводу, что можем. Собственно, за этим я тебя и пригласил. Заметь, первого из всех. Зачем менять состав кабинета, когда в нем старые друзья, единомышленники. Сейчас серая кошка меж нами пробежала, но старая дружба не ржавеет. И в силу этого я даже не обижаюсь, что ты увел у меня жену. Согласись, это не лучший твой поступок.

— Соглашусь и чувствую вину перед тобой. Я знаю, что ты любил Эллу и сейчас любишь. Но она уже не любит тебя. Может быть, и меня разлюбит, когда я окажусь не удел. Но пока я счастлив.

На этот раз ироническая краска исчезла, и впервые на его узких губах проскользнула горькая улыбка.

— Так вот, я предлагаю тебе содружество, — воспользовавшись этой откровенной нотой, напористо заговорил Станкевич, — войти равноправным членом не только в наш «клан», но даже в совет «клана». Я убедил остальных, что ты достоин быть членом верховного совета «клана». И дальше будем работать вместе. Наш Старик тебя бросит, Белов обменяет в критической ситуации на другого, мы же — никогда. Соглашайся, и весь мир станет нашим. И ты перестанешь бояться, что завтра тебя скинут. Я тебе гарантирую: ты станешь премьером. Я обещаю это!.. Что же касаемо ярлыков, — поморщился хозяин дачи, — относительно губителей и рыцарей России, то давай не будем! Коммунисты рай обещали и кисельные берега, а устроили образцовый ад, мы же строим, расширяем рынки, и благодаря нам, мне Россия вольется в единый европейско-американский союз и станет равноправной частичкой единой и неделимой земной цивилизации! И я сегодня, а не ты способствую тому, чтобы эта отсталая расейская колония превратилась в такую же мощную индустриальную державу, как Соединенные Штаты!

Станкевич побагровел, выплеснув с яростью последние слова. Уже запах шашлыков потянулся со двора на террасу», а Кузьма умел их делать, и мясо выбирал отличное, сам мариновал, и Шелиш оглянулся, бросив взгляд на костер. Он выдержал паузу, и Геннадию Генриховичу показалось, что вице-премьер клюнул, не такой уж был он великий патриот, чтобы не понимать, сколь велика сила, стоящая за Станкевичем, какими капиталами она ворочает и как надежно прикрывает своих членов в любой точке земного шара, если по мановению всесильной руки из Нью-Йорка, где находился совет, возникали войны и, как марионетки, падали президенты и премьеры, которые пробовали пойти против них. Шелиш все это знал. Геннадий Генрихович, еще когда они дружили, не раз исподволь заводил эти разговоры, и Олег соглашался: да, это сила, с которой нельзя не считаться, с ней иногда полезно устанавливать контакты, чтобы решать общие вопросы, ну, к примеру, ограничивать влияние фундаментальных исламистов в ряде регионов, ибо те сражались только за веру, а краеугольным камнем «мирового клана» был капитал, его приумножение, и с его помощью вхождение во властные структуры. Шелиш и Станкевич заканчивали один экономический факультет и вместе проходили стажировку в США, в Нью-Йорке, в Колумбийском университете. Они хорошо знали экономические законы человеческого общества, умели их использовать, и кому, как не им двоим, вместе быть у экономической, а значит, и политической власти в России.

— «Политика — концентрированное выражение экономики», тут Маркс безошибочно прав, — улыбнулся Станкевич. — И коммунисты это хорошо понимали, создавая свою сверхдержаву. И мы тоже это понимаем и стремимся этот принцип воплощать в жизнь, чтобы завладеть всем миром. Согласен со мной?

— Ты сам все прекрасно понимаешь, — отозвался Шелиш. — Я устал от дискуссий на эту тему. Ты зовешь меня вступить в мафиозный «клан». Я этого не хочу и не хочу дискутировать на сей счет, объяснять тебе, в чем разница между мафией и демократическим государством! Мы же не в студенческом политклубе, и нам не по семнадцать лет…

— Ты как был, так и остался идеалистом, — усмехнулся Хозяин.

— Не вижу в этом ничего плохого! — задиристо ответил Шелиш.

— А идеалисты никогда не чуяли реального положения вещей. И в конце концов всегда проигрывали…

— Чутье тебя подводит, старина, — заметил Шелиш, и в его глазах блеснули злые огоньки. — И Россию вы проиграете. Мы с Кроминым уже подготовили программу по деприватизации. И мы проведем ее. Оставим собственность тем, кто честно работает, кто свои капиталы не гонит в зарубежные банки, кто истинно хочет помочь России. У остальных же все конфискуем, заберем и передадим в честные, чистые руки. Мы наведем порядок, а я исправлю свои ошибки. Это моя заветная мечта, и Президент с премьером программу поддержали. А значит, мы осуществим ее. Вот и ответ. Старая дружба, как видишь, иногда ржавеет.

Он победно улыбнулся. Взглянул на часы.

— Опять те же слова, те же лозунги: чистые руки, честные сердца! — вздохнул Станкевич. — Чекистские формулы. Опять сортировка людей по классовому признаку. Не надоело?..

— Извини, но ты передергиваешь, и я не хочу больше тратить свое время на глухого, который заученно твердит одно и то же! Мои те самые сорок минут, что я тебе обещал, истекли! Я знал, о чем пойдет разговор, и, честно говоря, не хотел ехать. Да, вы поборетесь, я знаю. Через Думу, свою прессу, телевидение. Но если Дума пойдет против, мы ее распустим, а народ будет за нас, ты же знаешь наш народ. Он мудрей вашего «мирового клана». Все просчитывается, мой бывший друг, все просчитывается. Я хорошо усвоил твои уроки. А вам уже стало лень этим заниматься. Что ж, вы проиграли. Боссы оттуда тебе этого не простят. Подумай, может быть, не поздно открутить все назад? Или уже завяз?..

С каждым предложением Олег бил все точнее и точнее. И больно. Он не щадил того, у кого забрал жену. Он хотел добить, растоптать его окончательно.

— Если надумаешь идти с нами, приходи в правительство. Где найти — знаешь. Я попробую дать тебе шанс. А если нет, прощай. Оказалось не по пути. — Он поднялся, взглянул в сторону Кузьмы, который уже пробовал первую палочку шашлыка. — Жаль, не попробую шашлык, чувствую, вкусный! Кстати, а как вы думаете формировать уже сейчас новый правительственный кабинет? Путем отстрела старых членов? Было бы интересно знать, — с вызовом спросил Шелиш, помедлил, глядя на Станкевича, точно ожидая ответа. Но тот промолчал. «С помощью отстрела, ты прав», — ответил он ему про себя, и Олег точно разгадал эту фразу. По его веснушчатому лицу пробежала легкая тень страха. Он облизнул губы. — Прощай, Гена!

И легко сбежал с террасы, вышел за ворота. Кузьма принес пять шампуров с шашлыками на террасу.

— Что, не уговорил? — спросил он.

— Нет, — ответил Станкевич.

— Это было понятно, — обжигаясь и поедая шашлык, процедил Кузьма. — Ты его всегда недооценивал. Думал, что он мальчик в розовых штанишках. А мальчик взял да и увел у тебя жену. И глазом не моргнул. Тебе, Генрихович, надо изживать эту детско-расейскую болезнь. Ты же у нас корень. А он гнить не должен.

Эта встреча и последние слова Кузьмы вспомнились Станкевичу, когда он решил по душам побеседовать с Тюмениным и узнал, что тот до сих пор боится своих ребят: Старостина, Клюквина и Володина. Последнего, может быть, и стоило бояться, но он канул в неизвестность, а это означало, что за ним стоят определенные силы.

— Пусть этот вопрос вас не волнует, — сказал Геннадий Генрихович. — Тут мы все держим под контролем. Ваши друзья уже забыли обо всем.

— Они физики и кое-что в этом понимают, — нахмурился Тюменин.

— Я же говорю, что мы об этом позаботились. Посложнее с Володиным, мы до сих пор не можем его найти, но со временем решим и этот вопрос, — вздохнул Хозяин. — Он мог сменить фамилию, даже внешность, но мы найдем его. Что еще вас беспокоит?

— Зачем ему менять внешность? — пожал плечами Миша. — За границу, наверное, уехал. Он талант.

«Талант! — вдруг ухватился за это слово Станкевич. — Вот кого надо искать!» Тот же Тюменин месяца три назад указал ему как-то на статью Сергея Басова в одном научном журнале. «Вот бы нам кого заполучить! — загорелся Миша. — Мы бы такие дела развернули!» Фраза запомнилась. Но тогда он не хотел превращать домашнюю лабораторию в филиал института. Слишком было опасно, учитывая будущий ряд акций по устранению потенциальных противников. Месяц назад Редли, позвонив ему, всерьез поставил вопрос об организации своего научно-исследовательского центра. И по оценкам экспертов лучше всего такое дело организовать в России. Там много талантливых людей, получающих гроши, а то и вовсе сидящих без работы.

— Но кое-какие приборы, к примеру оборонно-стратегического значения, нам выпускать не позволят, — заметил Станкевич.

— Нет таких крепостей, которые бы не брали большевики, — засмеялся Билл. — Твои слова!

— Это Сталин говорил.

— Тем более! Подумай, Эжен! Выкупи какой-нибудь паршивый НИИ, мы тебе поможем с оборудованием, и под этой крышей делай что хочешь. Подумай!

Они говорили по-английски, и Геннадий Генрихович обещал подумать. А неделю назад Билл даже прислал двух физиков, которые приехали с готовым планом организации такого центра и готовы были подключиться к его созданию. Но их приезд совпал с устранением Шелиша, и Станкевич запросил отсрочки: в первую очередь необходимо запустить своих людей в правительство, а имея их, можно будет делать что угодно. Но исподволь Станкевич прорабатывал и эти вопросы.

— А с академиком Басовым Володин был знаком? — спросил Геннадий Генрихович у Тюменина.

— Да его все знали. Это же величина была! — ответил Миша.

Когда Тюменин узнал, что они должны будут убрать Шелиша, вице-премьера, Михаил Михайлович запротестовал.

— А нельзя для эксперимента какого-нибудь урку замочить? — предложил он.

— Нельзя, — отрезал Станкевич. — Он сейчас самый опасный человек на свете. И для тебя тоже, поскольку мы уже играем в одной команде. И я не имею права рисковать всеми нами. Нашим благополучием, будущими твоими разработками. И потом, мы же договорились, Михал Михалыч: за политику и стратегию отвечаю я. И если я принимаю решение, то оно просчитано на много ходов вперед. Мы же не дети. Я не могу пока рассказать тебе все. Принимай на веру, коли согласился со мной работать. Да и незачем тебе вдаваться в подробности.

— Но я же нажимаю кнопку, — вытерев пот со лба, пробормотал Тюменин.

— Нет, кнопку нажимаю я, — мягко, но твердо поправил его Хозяин. — Ты техник, рядовой исполнитель. Я не хочу преуменьшать твою роль, но незачем ее и раздувать в этой ситуации.

Станкевичу не понравился тот разговор. Как не нравились и эти нынешние страхи. «Что за явление этот русский мужик?! — не первый раз возмущался в душе Геннадий Генрихович. — Любой другой, будь на его месте самый паршивый немец или даже француз, спокойно бы выполнял свою работу, получал свои деньги, следя за исправностью их поступления на счет, ел, пил, наслаждался жизнью, требовал баб и шашлыков, как тот же Кузьма, за что я его и люблю, а Тюменин даже не знает, сколько у него на счету, никогда не просит карманных денег, не вспоминает о бабах и без удовольствия лопает все, что ему подадут. Молчит и с утра до вечера пропадает в лаборатории. Словно турист, постоялец, временный гость в доме. О чем он думает, когда остается сам с собой? О чем?!»

Тюменин пугал Станкевича своим молчаливым напряженным присутствием, вот почему Геннадий Генрихович с таким вниманием прислушивался ко всем его репликам и высказываниям.

— Нам сейчас важно усовершенствовать работу аппарата до такой степени, чтобы он действовал в дальнейшем филигранно. Как часы, с точностью до секунды. Больше ошибаться мы не имеем права. Ты это понимаешь, Миша?

— Так точно, — ответил он. — А что, мы еще кого-то… — он не договорил.

— Еще кого-то, — кивнул Станкевич. — Ты кто по званию?

— Капитан, — подумав, ответил он. — То есть бывший, сейчас уже запаса.

— Пора тебя в генералы производить, как думаешь?

— Не знаю, — на полном серьезе ответил Тюменин. — А зачем? Я ж в запасе.

— Это шутка, — улыбнулся Станкевич.

— А-а, — промычал он.

Турецкий нашел Лару в курилке на лестничной клетке и заставил прекратить болтовню с Верочкой, секретаршей генерального, главной модницей прокуратуры. Они оживленно обсуждали тему женских летних нарядов.

— У тебя мои визитки хранятся?

— А у кого же еще.

— Мне нужен телефон Оболенского, академика, мы с ним в «Аргументах и фактах» сидели на «круглом столе», он сунул мне свою визитку, а я передал ее тебе!

— Это что, так срочно?

Турецкий бросил на нее недоуменный взгляд, и Лара, тяжело вздохнув, точно ее принуждали мыть пол в приемной, принялась рыться у себя в столе. Визитки навалом лежали в большой коробке из-под «Вишни с ликером», любимых конфет Лары, хотя Александр Борисович еще недели три назад заставил ее таки купить специальный альбом с кармашками для визиток и рассортировать их в алфавитном порядке.

— Какого черта они до сих пор валяются у тебя в коробке? — обозлился он. — Будь я капиталистом, как Питер, непременно уволил бы тебя за неисполнение такого простого поручения.

— Капиталисты и платят в пять раз больше своим помощникам! — парировала Лара.

— Тебе что, на жизнь не хватает?

Лара посмотрела на шефа как на неизлечимо больного, слов у нее просто не нашлось. Но визитку она отыскала довольно быстро.

Турецкий схватил ее: «Игнатий Федорович Оболенский, академик РАН», два телефона, второй, дачный, написан ручкой — и бросился к себе звонить.

— Можно было бы и спасибо сказать, — напомнила Лара Турецкому, который уже перешагнул дверь своего кабинета.

Александр Борисович вернулся и нахально поцеловал ее в губы.

— Сумасшедший! — прошептала Лара.

Турецкий набрал сразу же дачный телефон. Ответил приятный женский голос и, узнав, кто спрашивает академика, сообщил, что Игнатий Федорович уже неделя как в отъезде, на симпозиуме в Париже и прибудет только через два дня.

— А в Париже у него телефон есть?

— Да, есть, но… Что-то случилось? — встревожился голос, но следователь тут же успокоил дочь: судя по молодому голосу, это была именно она, хотя кто его знает.

— Нет-нет, не беспокойтесь, мне просто нужна срочная консультация, поэтому я рискну, с вашего позволения, позвонить ему туда. Вы не дадите мне его телефон?

— Пожалуйста, он остановился у наших друзей… — И дочь продиктовала парижский телефон. Турецкий позвонил в Париж, но там ответили, что господин Оболенский под Парижем на даче какой-то знаменитости. Турецкий знал по-французски несколько фраз, поэтому большую часть слов не понял, но слова «виляж» и «вилля» он понимал. Телефон на «вилля» эта французская паршивка просто не дала, заявив, что не знает. Все складывалось против Турецкого.

Оболенский занимался как раз электромагнитными излучениями, мог знать Володина и уж наверняка прокомментировал бы реальность версии Турецкого несколько шире, чем он сделал это в телевизионном интервью. Сейчас в связи с нападками Фомина, который выставил его просто идиотом, это было самое главное. Генеральный и тот поверил больше фээсбэшнику, чего раньше никогда не случалось, и Турецкий чувствовал себя уязвленным. Больше того, он понимал, что если за неделю он не представит достаточно убедительных доказательств, то дело по факту смерти Шелиша прикажут производством прекратить, тем паче что хватало и очевидных тяжких преступлений, которыми следователю-«важняку» надо было заниматься. Но поскольку дело Шелиша все же находилось на личном контроле у Президента и премьера, Александра Борисовича Турецкого другими делами пока не нагружали, но по грустному взгляду Меркулова он понимал: скоро эта лафа кончится, а значит, с расследованием убийства Шелиша надо спешить.

Денис уже третий день, как гончая, носился по Царицыну, выискивая следы Нортона и Гжижы. Приехавшая из Гармиша Надя Павлова дежурила у метро, оперативники МУРа прочесали на всякий случай Серпуховку, Люсиновскую и Мытную, но возвращались с тем же результатом: террористы как в воду канули. Реддвей запрашивал дополнительные данные, весь центр был поднят на ноги, но новых данных о связях боевиков с Россией не поступало. Проверили и Буслаеву, но она два года назад благополучно вышла замуж, стала Семеновой, родила ребенка и как уехала на майские праздники к родственникам мужа в Звенигород, так и не возвращалась. Грязнов-старший даже отрядил своего сотрудника с участковым проверить квартиру, но те обнаружили там нового мужа в пикантном положении, с любовницей, но тот о бывшем муже своей жены не имел никакого понятия, знал лишь, что Снежанка когда-то была замужем за поляком. Один раз кто-то звонил ей, голос мужской, но незнакомец не представился и повесил трубку. Рухнула и эта надежда. Утром, на третий день Реддвею пришел факс с сообщением о том, что перед отъездом Гжижа в одном из разговоров упоминал о какой-то школе. Понятно, что речь шла не о средней общеобразовательной, а некоем центре подготовки русских террористов. Питер, получив факс, пришел в еще большее возбуждение. Оказывается, он давно подозревал, что в Москве, наподобие швейцарской и гаитянской школ, создана и русская, но до сих пор это были лишь его предположения.

— Обнаружить и разрушить — дело части и доблести! — высокопарно сказал он Турецкому.

— Чести, — поправил его Александр Борисович. — Какого черта мне надо чужую работу делать? — он все еще не мог поверить, что Фомин работает на некий мафиозный «клан».

Разговор происходил в курилке, на лестнице, и они говорили открыто.

— Я тебе дам доказательства, — вздохнув, выговорил Питер. — Хотя у моего начальства есть другие планы относительно Фомина, я отдам его тебе. Но ты мне — школу, иначе мне секир башка, — признался он.

Поэтому на третий день Денис, взяв карту, стал объезжать те здания, в которых могла располагаться школа. Он даже не стал исключать и общеобразовательные, но особое внимание уделил всяким училищам, профтехцентрам, курсам вождения, ЖЭКам. Последние, имея отдельные трехэтажки, для своей подкормки сдавали по пол-этажа для всяких бухгалтерских курсов. И поэтому могли сдать помещение для какой-нибудь военно-патриотической школы. А именно под такой вывеской, скорее всего, организовали свой центр русские мафиози. Так считал Денис.

И в 16.30 ему повезло. Он увидел увальня Нортона, который тащил в авоське пиво, воду, пакеты с чипсами и орехами. Грязнов-младший, узнав вологодского мужика с рыжей окладистой бородой, даже взмок от возбуждения и медленно, на приличном расстоянии двинулся следом за Нортоном. Он просил у дяди другую машину, его «четверка» была засвечена, террористы ее знали, но полковник отказал, поэтому Денис на время поменялся машинами с Лехой, который уже нудно требовал зачисления его в штат агентства и зарплату не меньше 300 долларов в месяц. Грязнов-младший был вынужден пообещать и теперь катил на Лехиной красной «семерке» вслед за террористом.

Тим по дороге несколько раз инстинктивно оглянулся, и Денис был вынужден его обогнать и припарковаться у какого-то НИИ. Не доходя до института, Нортон свернул во двор. Денис вышел и двинулся за ним пешком. Благо рядом была остановка и народ сворачивал туда же, видимо, двор был проходной. У обыкновенной шестнадцатиэтажки со стороны фасада была приделана короткая лестница. Нортон поднялся по ней и вошел в дверь. Денис деловым шагом продефилировал мимо, взглянув на вывеску: «Клуб отдыха «Солнышко». «Хорошее название для террористического центра», — подумал Грязнов. Он запомнил номер дома, корпус и название улицы. Вернулся к институту, позвонил дяде. На месте его не оказалось. Телефон Питера в гостинице молчал. Они предварительно договорились о кодовом сообщении. Денис должен был спросить: «Автандил, дорогой! Пачему я тебя жду, а?» А Питер бы ответил: «Не туда попали». Это бы означало, что террористы найдены и Реддвей ждет его у входа в гостиницу. Лара у Турецкого ответила не сразу, он названивал ей минут двадцать, телефон был занят. «Надо будет пожаловаться мэтру, чтоб он всыпал ей как следует за пустопорожнюю болтовню по телефону!» — разозлился Денис. Через двадцать минут она все же сняла трубку и сообщила, что Александр Борисович отъехал и будет только в шесть. Оставался целый час.

Он купил холодной колы, промочил горло, сидя в машине. Вот уже несколько дней дневная температура не опускалась ниже двадцати, и зелень вмиг занялась, но синоптики уже обещали циклон с севера. Стоял май, а весна еще не начиналась. Денис не уезжал, не зная, на что решиться. Ему очень хотелось узнать побольше об этом клубе отдыха, но, судя по окнам, там было две или три комнаты, а значит, если сыщик там появится, то его сразу засекут и он их спугнет. Его мучило и другое: Тим мог его засечь и войти в первую же попавшуюся организацию, чтобы сбить молодого детектива с толку, а потом исчезнуть оттуда и вообще слинять из Царицына. А потом ищи-свищи их в десятимиллионной Москве. Грязнов напряг память, прокручивая, как Нортон оглядывался. Он конечно же заметил «семерку», которая еле плетется за ним, хоть и в отдалении. Но машина Тиму была незнакома, это первый факт в пользу Дениса. Кроме того, впереди тащился инвалидский «Запорожец», прикрывавший его. И скорее всего, Нортон оглядывался на «Запорожец», уяснив себе с третьего раза, что ползет инвалид. Потом он уже не оборачивался.

— Нет, рисковать я не имею права, — проговорил вслух Денис. — А засим поеду к Турецкому. Тот всех разыщет.

Турецкий появился у себя только к половине седьмого. Денис измаялся, болтаясь у ворот, потому что Лару куда-то услал Меркулов с поручением, а звонить Константину Дмитриевичу и просить его заказать пропуск Грязнов не хотел, да и какая разница, где ждать.

Александр Борисович отругал его за это.

— Для дела хоть самого Президента можно поднять с постели, — изрек он. — Но коли ты здесь, дуй за Питером, он только что звонил из гостиницы и наверняка плещется в душе. Пропуска закажу.

— Вы даже не спросили меня… — начал было Денис, которого распирало оттого, что он нашел террористов, но Турецкий перебил молодого сыщика:

— Вижу-вижу, что нашел! Молодец! А я постараюсь сейчас отыскать твоего дядю. Дуй!

Когда Денис привез Питера, которому еще по дороге Грязнов успел рассказать о своих мытарствах и сомнениях, у Турецкого уже сидели Славка и Меркулов.

Александр Борисович победно оглядел вошедших.

— Вот он, герой дня! Изловитель злосчастных террористов! — ткнул он пальцем в Дениса.

Питер, расширив глаза, прижал палец ко рту и умолял Турецкого не произносить вслух таких слов, ведь их наверняка подслушивают.

— Вот! — Турецкий выложил на стол два «жучка». — Конечно, могут быть и еще, но в других кабинетах. А теперь посмотри на это! — подвел он Питера к окну. Наверху, скрытый широким карнизом, помещался продолговатый прибор, прикрепленный к стене.

— Такой? — спросил Александр Борисович у Реддвея.

— Ну есть и такой, есть и поменьше. Это самый дешевый, — улыбнулся Питер.

— Государство не Ротшильд! — резюмировал Турецкий, — но оно беспокоится о нас. Я пожаловался Белову на утечку сведений и намекнул, — Турецкий похлопал Питера по плечу, — что имею сведения, которые смогу доказать документально, о некоторых высокопоставленных товарищах, не будем называть фамилий, которые работают на преступные кланы. Вчера твой Фомин прислал свою справку Президенту и Белову, а сегодня начал уже трезвонить по всем каналам. Премьер вызвал меня и спросил мое мнение на этот счет.

Александр Борисович гордо посмотрел на Реддвея, по лицу которого разлилось уныние.

— Я же просил, Алекс! — умоляюще проговорил американец.

— Я ничего ему не сказал! Я как раз хотел обсудить с тобой возможность сковырнуть этого тарантула с нашей шеи. Разве плохо?

— Плохо, — сказал Питер. — И потом, я не решаю такие проблемы.

— Ладно, — согласился Турецкий. — А Косте можно сказать?

Питер молчал.

— Все! Но я пожаловался. Сказал, что не могу работать в таких условиях. И попросил обеспечить мне полную секретность следствия. Белов — четкий мужик!

— Нет, ты расскажи, как он тебя принимал! — просиял от гордости за друга Грязнов.

— Ну зачем, господа из ЦРУ могут подумать, что мы тут запросто с премьерами на короткой ноге, а это не так. Или еще хуже, что Турецкий отчаянный грубиян. Так вот, я пожаловался. И намекнул. Премьер возмутился. И полчаса назад, когда я вернулся, некоторые товарищи, присланные Беловым не из ФСБ, прошу заметить, а отдельные специалисты из «Белого дома», нашего «Белого дома», пошукали тут с приборами, нашли и показали мне эти «жучки» иностранного производства, сказали, что доложат об этом Белову и поставили электронную защиту по его указанию. Поэтому говори все, что думаешь! — громко сказал Александр Борисович.

Питер грустно вздохнул и опустил голову.

— Ты недоволен?

— Да, — простодушно ответил Питер.

— Чем ты недоволен?

— Тебе надо все же советоваться. Я хотел провернуть одну операцию с этими, — Реддвей кивнул на «жучки». — Подсунуть ему кое-какую дезинформацию. Очень важную. Так все красиво было задумано, а ты все испортил!

— Извини, — посерьезнев, проговорил Турецкий. — Что ж ты сразу не сказал?!

— Ладно, проехали, как у вас говорят, — усмехнулся Питер.

Зазвонил телефон. Александр Борисович с грустью смотрел в сторону, даже не думая снимать трубку.

— Ты чего телефон не берешь? — возмутился Меркулов и снял трубку.

— Алло?.. Да, это я… У нас тут оперативное совещание… Да по поводу Шелиша… Да, нашли… Поставили… Понял. Сейчас зайду! — Костя поднялся. — Генеральный. Почему-то по городскому. Вы еще не уходите?.. Саша! Я к тебе обращаюсь!

— Нет, Костя, иди, я дождусь.

— Не грусти, Питер, все будет хорошо, — улыбнулся Меркулов и ушел.

— Ладно, займемся делом, — затянув узел галстука и сделав официальное лицо, проговорил Турецкий. — Питер, больше ошибок не будет. Ты меня знаешь.

— Я тебя знаю, — улыбнулся Реддвей, стараясь снять ту напряженность, которая возникла по его же вине.

— О'кей! Ну что там, Денис?

Грязнов-младший рассказал о своих успехах. Александр Борисович выслушал его сообщение без видимого энтузиазма.

— Что-то тут не то, — сказал он. — Не водят ли эти хлопцы нас за нос? То, что Нортон провел Дениса, сомнений не вызывает. А вот вся эта история насчет школы… — Турецкий посмотрел на Питера. — Тебе не кажется, что все это липа? Два террориста с физическим образованием приезжают в Россию, чтобы обучать местных головорезов. Чему? А, Питер?

— Хотя бы электронным средствам разведки, работе с новейшей аппаратурой подслушивания и прослушивания, химическим способам воздействия на людей, с пластической взрывчаткой, это не так уж мало, — серьезно ответил Питер. — Террористы сегодня меньше работают кулаками, но больше головой.

Он говорил как по писаному, точно собирался прочитать присутствующим лекцию о современном терроризме. Турецкий слушал его с усталым видом.

— А ты считаешь, что у нас нет своих ребят, которые все это знают? — удивился он.

— Может быть, и есть, но их не так много. Раз! — Питер выбросил большой палец. — Потом, на Западе вся эта индустрия развивается быстрее. Конечно, у Гжижы и Нортона наверняка здесь есть еще какие-то дела. Эта поездка для них тоже практика, а потом, они еще, как это сказать, проверяемые…

— Проверяющие, — подсказал Турецкий.

— Да, проверяющие. Там в Нью-Йорке Билл Редли должен знать, что за школа есть в России. Они, как и мы, создают универсальный тип террориста и антитеррориста. Это очень серьезно. Я удивлен, Алекс, что ты так легкомысленно к этому относишься — Питер даже обиженно посмотрел на Турецкого.

— Питер говорит важные вещи, — согласился Грязнов-старший.

— Хорошо, я с вами согласен, вы меня задавили, — поднял руки вверх Турецкий. — Но клуб отдыха «Солнышко» — это насмешка Нортона над Денисом. Как считаешь? — Александр Борисович обратился к Славе Грязнову.

— Похоже, — кивнул Реддвей. — Надо проверить.

— И все же эта идея со школой… — начал было Турецкий, но Питер бросил на него предупреждающий взгляд, и следователь замолчал. — Хорошо, заряжай, Вячеслав Иванович, своих ребят, и будем все проверять. Идет?

— Идет! — кивнул Реддвей.

Денис повез Питера к себе в агентство, куда должны были подъехать и оперативники Грязнова, выделенные им в помощь Реддвею. Они должны были разработать конкретный план действий на завтра.

Когда американец уехал, Турецкий облегченно вздохнул, достал из сейфа фляжку с коньяком, налил полстакана и залпом выпил. Ему хотелось выматериться, но он сдержался. Питер — друг, но сейчас эта дружба становилась обременительной. Белов, предоставивший ему всю полноту действий и свое покровительство, надеялся, что убийца будет найден в самое ближайшее время, а Фомин посрамлен. И Турецкий пообещал ему это. Тут уж не только его личная честь, но и честь всей Генеральной прокуратуры была поставлена на карту, а он должен отвлекаться от дела и заниматься террористами.

— Ладно, все, Питер наш друг, но он уехал, — наливая коньяк Грязнову, сказал Турецкий. — Что у тебя, Славка?

— Я выяснил, что с Володиным работали еще трое: Тюменин, Старостин и Клюквин. Двое последних технари, собирали узлы по схеме, а вот Тюменин разбирался и в основах. Родители Тюменина сказали, что сын в командировке где-то на секретном объекте, наезжает редко, когда будет — неизвестно. А со Старостиным и Клюквиным дела похуже. Первого отравили в Стамбуле. Он был «челноком». В желудке обнаружен сильнодействующий яд, а Клюквин пропал. Поехал за билетами для ансамбля, и с концами: ни его, ни билетов. Я говорил с кассиршей, это агентство на Дзержинке, Клюквин — парень не промах, успел ее закадрить, и она прождала его два часа у памятника Пушкину. Но билеты она ему выдала, пять паспортов он имел с собой, народу в агентстве почти не было. Но когда он вышел и приблизился к машине — у него светлая «девятка», мы ее тоже поставили в розыск, — то к нему подошли двое. Поскольку Клюквин ее закадрил, то Танюшка через окно, естественно, проследила за ним, углядела машину и тех двоих: один худой, другой — с рыжей бородой. Она еще подумала, что кто-то из ансамбля.

— Гжижа и Нортон?! — загорелся Турецкий.

— Я это как-то не взял в расчет… — задумался Грязнов. — А ведь могут быть и они, черт возьми! Слушай, давай-ка возьмем их портретики и прокатимся прямо к Танюше.

— Поехали! По дороге договорим.

Относительно Володина Грязнов узнать ничего не мог. Сирота, из детдома, пропал бесследно. Славка ездил в институт Басова, разговаривал с директором Ильей Евгеньевичем. Володин занимался практически теми же разработками, что и НИИ Басова. Академик был знаком с Валерианом и постоянно звал к себе. Но где он сейчас, директор не знал.

— Басов, правда, занервничал, когда я заговорил о Володине, и мне показалось, что академик чего-то недоговаривает, — добавил Грязнов.

— Чего, как думаешь? — спросил Турецкий.

— Мне кажется, он знает, где Володин, — твердо сказал Грязнов.

Турецкий помолчал.

— Тебе бы потрясти его — мягко, душевно, — закуривая в машине, проговорил Славка. — Потому что, когда я стал расспрашивать о Шелише, не могла ли его смерть быть вызвана некими излучениями, — Басов четко ответил: могла, но нужен прибор.

— Откуда он знает про прибор? — удивился Турецкий.

— Вот то-то и оно! — зацепился Грязнов. — Я задал аналогичный вопрос. Басов ответил, что эта идея давно витает в воздухе, но создавал ли такой прибор Володин, он не знает. А после этого вопроса он вообще заторопился, сослался на то, что ему надо ехать на заседание президиума Академии. Я не поленился, позвонил туда. Никакого заседания у них на этот день не намечалось.

— Крутит академик.

— Крутит! — согласился Славка. — Но я — МУР, уголовка, поэтому он меня побаивался, а ты все же прокуратура, к тебе он с большим почтением отнесется. И хорошо бы Костя поприсутствовал. На таком уровне с ним погутарить.

— Может, еще Белова пригласить? — язвительно заметил Турецкий, но Славка насмешку пропустил мимо ушей.

— В Стамбул не надо ехать?

— Хорошо бы прокатиться. Да, боюсь, денег не дадут.

— А ты Белову позвони!

— Вас так и тянет за границу пивка попить!

Они приехали в агентство, вызвали Танюшу, показали ей фотографии. Нортона она опознала сразу же, он курил у самого окна, Гжижу рассмотрела похуже, но и он был похож на второго.

— О нашем разговоре, Танюша, никому ни слова! — строго предупредил Грязнов. — В случае чего звоните прямо мне! — И полковник милиции кокетливо заулыбался, подсунул ей свою визиточку, написал даже домашний телефон.

Они вышли из агентства.

— Что, разослать всем ориентировку с фотографиями? — спросил Славка.

— Немедленно! Но предупредить, чтобы не задерживали, а взяли под колпак. Правда, наши так возьмут, что переполошат мальчиков, — вздохнул Турецкий.

У следователя тоже имелись кое-какие сведения. Так, в день убийства на территорию госдач Совмина заезжала машина Геннадия Станкевича. Он сам был за рулем, позади двое охранников. Александр Борисович узнал, к кому приезжал бывший помощник Президента. Зам министра приборостроения Дитковский показал даже точное время его появления: четверть пятого. Но именно в 16.15. — 16.20 наступила смерть Шелиша. Вряд ли Станкевич мог успеть доехать до дачи Дитковского, с одного края на другой ехать минут десять — пятнадцать. Это в том случае, если он имел приборчик, а на заднем сиденье вместо одного из охранников сидели Володин или Тюменин. Но тем не менее Турецкий намеревался навестить Геннадия Генриховича или вызвать его к себе.

Шелиш увел у последнего красавицу жену. За это, правда, давно не убивают, но чем черт не шутит. Надо еще раз заехать к Элле Максимовне расспросить о бывшем муже. На какие средства они жили, к примеру? На деньги фонда Станкевича? Но доходов у фонда кот наплакал, поскольку не ведется никакой коммерческой деятельности. Возникает вопрос в задачнике: кто его тогда субсидирует? Да столь хорошо, что команда Станкевича проводит крупные международные конференции, а сам председатель то и дело разъезжает по заграницам. И еще один вопрос: в чем не ладили два закадычных дружка Шелиш и Станкевич? Эту информация сообщил Летецкий, кого Турецкий успел еще раз допросить. Сплошные вопросы, в которых нужно разбираться и разбираться. Но в первую очередь надо потрясти Басова, Грязнов прав. И искать террористов Питера. Все это может иметь значение по делу о смерти Шелиша. Вот теперь Турецкий всерьез им займется.

Кромин уехал с работы в три часа дня, дома была одна теща, и он, наскоро перекусив, заварил себе крепкого кофе и закрылся в кабинете, набрасывая конспект выступления о программе своей деятельности на посту первого вице-премьера. Завтра в одиннадцать утра его вместе с премьером Беловым ждал президент, и за пятнадцать минут Кромин должен был высказать те идеи, которые помогли бы выбраться правительству из неплатежей и вывели бы страну на уровень процветания. Его козырная карта — программа деприватизации, которую они разработали вместе с Олегом и суть которой в общих чертах Президент уже одобрил. Собственно, Кромина и брали исключительно по этой причине: Президент в свой последний четырехлетний срок очень хотел сокрушить таким цивилизованным путем нарастающую на теле новой демократической власти мафию, за счет немыслимых богатств которой нищал простой народ. Поэтому Евгений Сергеевич и хотел обозначить реальные контуры будущей деприватизации и показать полученные уже в этом году выгоды. А они заключались в следующем: прекратить вывоз капиталов за границу, а значит, правительство должно во всех крупных акционированных предприятиях либо иметь контрольный пакет акций, либо право вето на подобные операции. Кромин с Шелишем предлагали как бы миттерановский вариант перераспределения средств и доходов в пользу государства. Тогда не будет головной боли с выплатой пенсий и зарплат госслужащим, шахтерам, рабочим оборонных отраслей. Реальные цифры у Кромина имелись, требовалось сжато, четко и лаконично рассказать об этом Президенту, произвести на него впечатление умного, энергичного и масштабно мыслящего стратега. Посему в речи никаких вводных предложений. Телеграфный, тезисный стиль изложения доклада с краткой расшифровкой наиболее сложных положений. Повтор только выигрышных моментов. Легкость, живость подачи, все бумаги должны лежать в стороне, все цифры держать в уме, использовать яркие примеры, метафоры, живой образный язык. Глупых улыбок не производить, но и мрачность лица не выказывать. Открытость. Умение маневрировать. И сразу же без натуги отвечать на любой вопрос. Прикинуть кандидатуру председателя Счетной палаты, об этом просил Белов, даже выдал свой список, подчеркнув тех, кого он будет поддерживать.

Премьер просил не волноваться. «Вопрос уже практически решен, — сказал он, — Президент вас знает, так что не волнуйтесь». Еще назначая Кромина в Счетную палату, первое лицо государства напутствовало его на решительную борьбу со всякого рода финансовыми нарушениями, и о первых докладах Евгения Сергеевича одобрительно отзывался Белов, а следом за ним и Президент, который конечно же знал о них от своих помощников.

— Авторитет и лицо у вас есть, поэтому речь пойдет только о программе, сроках ее реализации и конкретной отдаче. Вот три кита, об остальном не думайте, — напутствовал его Белов, когда они вместе возвращались с поминок. — Я думаю, мы с вами продолжим то, что начал Олег… Жалко, что так все случилось… — Он помолчал. — А Элла Максимовна где работала до замужества? — спросил неожиданно Белов.

— В одном экономическом журнале, она доктор наук, — ответил Кромин.

— Вы спросите у нее деликатно, если ей потребуется помощь в трудоустройстве, то мы поможем, — проговорил Белов.

— Хорошо…

— А со Станкевичем вы не общаетесь?..

— Нет. Я еще раньше с ним идейно разошелся, — усмехнулся Кромин.

— Мне Олег рассказывал об «Азотроне». Они ведь до сих пор не внесли ни копейки, а прибыль уже получают. Просто так, за красивые глаза! Ох и авантюрист Геннадий Генрихович! Светлая голова, и многое ведь мог сделать для России… — Премьер не договорил.

Кромин хотел поправить Белова, сказав, что Станкевич давно уже не авантюрист, а самый настоящий бандит с большой дороги, но воздержался. Все ж, когда-то они были друзьями, и сейчас хула могла прозвучать навязыванием своего мнения. Олег, царство ему небесное, правильно говорил: «Не надо разглагольствовать, кричать на всех углах, что Станкевич вор и мафиози! Надо бить фактами. Точными, сухими цифрами: сколько дал, сколько взял, куда дел, во что превратил и так далее. Против фактов никому еще отбиться не удавалось».

Олег по своей запальчивости даже считал Гену главным врагом России. Перебравшись на дачу, он позвонил Кромину и сказал: «Приезжай, я встречался со Станкевичем и такого тебе порасскажу, что у тебя волосы дыбом встанут!»

Волосы дыбом встали. Когда Кромин узнал о смерти друга. Теперь ему одному придется довести до конца то, что не сделал Олег. Это его долг.

А завтра надо все же постараться. Противники уже знают, что выбран Кромин, и Кречетов, мечтавший занять это место, активизирует свою патриотическую гвардию. И не только патриотическую. Гвардию Станкевича, к примеру. Шелиш предупреждал: если кого-то и стоит опасаться, то Геннадия. Бывшего друга. Вот уж никогда бы не подумал. Он темная личность, все это говорят. Суханов наверняка позвонит Президенту и попросит его переменить решение, обещая вечный мир и согласие в обществе. В Кузбассе опять зреет забастовка, и Суханов будет гарантировать, что, если поставят Кречетова, он ей не позволит начаться. Да мало ли какие у него найдутся козыри. И все может измениться в течение часа.

От этой мысли у Кромина пересохло во рту, он поднялся, налил себе немного джина, набросал много льда, добавил тоник. Это был любимый его напиток. В дверь скребся Чарли. Хозяин помедлил и впустил пса. Бело-коричневый, из породы биглей, Чарли прибежал к нему, положил голову на колено и с такой тоской посмотрел на него, что Кромин удивился.

— Что, Чарли? Чего ты затосковал?

Чарли прыгнул лапами к нему на грудь, лизнул в щеку. Хозяин потрепал пса за длинные уши.

— Извини, мне некогда, старина, завтра сам знаешь какой у меня день. Очень важный!

Кромин на кресле-вертушке повернулся к столу. Пятнадцать минут. Странно, что Президент ото всех требует укладываться в пятнадцать минут. Почему не в двадцать или двадцать пять? С дикцией у Кромина вроде бы все в порядке, с внешностью тоже. Он взглянул на себя в притененное стекло книжного шкафа: черные волосы, удлиненное лицо, прямой нос, большие глаза. В юности все прочили ему карьеру актера. Он действительно прошел три тура в Щепкинское, но сдавать общеобразовательные не стал, а отнес документы на экономический в МГУ. В группе в двадцать пять человек мальчиков было пятеро и двадцать девчонок. Половина сразу же влюбилась в него. Тут ему действительно повезло. И Элла на похоронах прижималась к нему бедром. А на поминках украдкой сжала его ногу. Элла ему нравилась. В ее глазах с поволокой не истаивала тонкая порочность. И это заводило его.

Женя вспомнил пять цифр, которые он должен сказать Президенту. Память редко подводила Кромина. Этими цифрами лучше закончить. Так будет эффектней. Надо просто оправдать ожидания Белова и Президента. Только оправдать, ничего не завоевывая.

Женя положил руки перед собой и спокойно, без напряжения, негромким голосом изложил вслух все тезисы, которые он собирался высказать Президенту. Память его не подвела, и, заканчивая, он привел пять сравнительных показателей: что они имеют сегодня и что могут иметь в результате проекта деприватизации уже завтра.

— Не послезавтра, господин Президент, — выдержав паузу, добавил Кромин. — А завтра. Все наиболее сложные расчеты я показывал моим коллегам из правительства и Владимиру Алексеевичу, они могут подтвердить их абсолютную реальность. Причем я специально даже занижаю показатели на пятнадцать — двадцать процентов с учетом всяких форс-мажорных обстоятельств, но Владимир Алексеевич меня заверил, что они исключены.

«Безусловно», — подтвердит Белов.

— Итак, осталось получить только ваше окончательное благословение, господин Президент, и я готов, засучив рукава, день и ночь работать, чтобы осуществить эту программу. Я говорю это, как гражданин своей страны, как демократ, верящий в новую Россию. Меня призывает к этому память о моем друге, с которым мы все это делали, Олеге Шелише. Я закончил, господин Президент. Спасибо.

Женя посмотрел на часы. Ровно четырнадцать минут. Одна минута в запасе, на всякое волнение. Хотя сейчас он старался говорить не торопясь, а там наверняка темп будет побыстрее.

— Что ж, спасибо, товарищ Кромин, — имитируя голос Президента, — заговорил Женя. — Я рад, что мы получаем такого умного и интересного вице-премьера, и с вашим приходом, я надеюсь, страна заживет еще богаче, а реформы пойдут оживленнее. У меня вопросов нет. Владимир Алексеевич?

— А чего, тут все ясно, — забасил Кромин, подражая премьеру. — Пусть начинает работать, и в добрый путь!

Волнующий момент, крепкие рукопожатия. Президент подписывает указ. Будет целовать или не будет? Скорее всего, будет. Улыбки на лицах, он приглашает выпить по бокалу шампанского. Нет, шампанского не бывает. Это потом, в своем кабинете, надо будет захватить несколько бутылочек коньячка и шампанского. Фрукты. Это уже в «Белом доме», когда Белов официально представит Евгения Сергеевича Кромина персоналу и он станет первым вице-премьером правительства. Фотографии в газетах, телевидение показывает его фотопортреты, журналисты начинают ворошить грязное белье. Ах, Эллочка, а мне так хотелось, но нет, я на эту удочку не поддамся. Никакого компромата мафия на меня не найдет.

— И им останется одно, — трагическим голосом, подражая Левитану, проговорил Кромин, — убить его, так как он был неподкупен. Трагическое форте оркестра. Занавес.

Пришла Лина. Он тоже выбрал девочку из Твери, как Станкевич из Вологды, и тоже красивую, но в Лине была русская иконописная духовная красота. На нее хотелось смотреть, ее приятно было слушать. Но с ней не хотелось в постель. В юности все ищут одухотворенную красоту, в зрелости же хочется плотской. Судьба беспощадна. У Лины постоянно были женские проблемы, и они месяцами не касались друг друга. Кромин несколько раз попробовал найти утешение на стороне, но, видимо, партнерши встречались неудачные, и он, махнув рукой на личную жизнь, занялся политикой. Ездил, выступал, пытаясь пройти на выборах в Думу, но его обошел толстосум Криницын, подкупив половину избирателей. Потом Шелиш предложил разработать вместе программу деприватизации. Разрабатывал Кромин ее фактически один, Шелиш то уезжал в Рим, то торчал на заседаниях правительства, то парился в Кремле на приемах. Но Женя не роптал. Ему важно было зарекомендовать себя. И Олежка первый сказал Белову, что Кромин сделал львиную часть программы. И вот наставал его звездный час.

— Волнуешься? — Лина уже переоделась, обняла его сзади за плечи, прижалась щекой.

— Нет, просто думаю, как уложиться в пятнадцать минут.

— Наши уже знают. Директор вызвал меня и, хитро улыбаясь, спросил: «Надеюсь, Женя нас не забудет?» Ты нас не забудешь?

— Первые три месяца даже не подходи, а потом поговорим. Только составьте толковую программу. Я вам найду меценатов. Не хуже Третьякова.

— Хорошо бы, — вздохнула Лина.

Вернулась дочка из музыкальной школы, и жена ушла ее кормить. Спросила: когда он будет ужинать?

— Как обычно, в восемь.

— Уже полвосьмого.

Кромин даже не заметил течения времени.

— Тогда через полчаса.

В сердце кольнуло, и Кромин нахмурился: это еще что такое? Неужели он всерьез волнуется? Но никакого волнения в душе не ощутил. Нормальная работа. Никакого перенапряжения. Но боль мгновенно растаяла, и он с облегчением вздохнул.

О смерти Шелиша болтали разное. Одни соглашались с Фоминым из ФСБ: обычные перегрузки, просто Олег их не замечал, да еще новая жена и эта думская травля, а он с его застенчивой полуулыбкой и манерой отшучиваться все это копил в себе. Вот и прорвалось. Другие говорили о каких-то сверхъестественных силах, о вмешательстве извне, убийстве. Даже Элла сказала: «Его убили». Но это чушь на постном масле. Олег всегда был слабоват. Один раз он при Кромине чуть не упал в обморок. А тут и теннис, и эта порочная кобылка Элла, и передряги в правительстве, и их работа над программой — все совместилось, и сосуды лопнули. Все просто. Когда убийство, всегда есть киллер, пистолет, нож, да что угодно. Тяжелый бронзовый подсвечник. В России все перепуганы убийствами. А кого убивают? В большинстве таких же бандитов, неважно, где они: в законе, под охраной закона или же вне его. Этот следователь Генпрокуратуры Турецкий, которого почему-то принял сам Белов — случай исключительный, — только разжигает слухи и сеет панику. Фомин довольно убедительно выступал, Кромину понравилось. Женя и Белову это сказал: «У нас либо ждут чуда, либо надеются на чудо, а реально мыслить считается дурным тоном». Белов промолчал, хотя по лицу было видно, что он не согласен. Кому нужно было убивать Шелиша, скажите на милость? Разве что Станкевичу, у которого шустрый Олег увел жену. Но Станкевич и на дуэль бы его не вызвал. Хитрый и расчетливый полячишка.

Лина позвала мужа ужинать. Теща и дочь уже поели и смотрели телесериал.

— Давай как-нибудь пригласим Нину Шелиш? — неожиданно предложила жена.

— Она звонила?

— Нет, но мне так ее жалко. Ее даже на похороны не пригласили, а она отдала Олегу всю молодость, всю жизнь. И как месть судьбы этой хищнице, которая рассчитывала воспользоваться вице-премьерскими благами. Только страшная месть. Не божеская. Ты не будешь против, если я ее позову?

— Ради Бога! — Кромин пожал плечами. — Она только утомляет своей болтовней. А что касается мести, — Женя съел кусок мяса и, отодвинув тарелку, взял стакан с джином, отхлебнул, — то я видел, как был счастлив Олежка. И это дорогого стоит, как говорится. Поэтому не надо осуждать Эллу. Не судите и не судимы будете. Мне, например, было непонятно, почему она живет с этим пауком Станкевичем. И я понял ее, когда она от него ушла.

— Ты же дружил с ним, а сейчас тоже его судишь, — заметила жена.

— Именно потому что дружил! Если уж Олега, чистейшую душу, трясло, когда он рассказывал о Станкевиче, если уж Олег его ненавидел, то можно представить себе, что это за человек! — Кромин допил джин.

— А мне он нравился, когда был помощником Президента. Умный, взвешенный, спокойный, — сказала жена. — Мне было приятно с ним общаться, он хорошо знал живопись и тонко ее чувствовал. Я даже пожалела, когда ты перестал приглашать его в наш дом. А вот его жена мне никогда не нравилась. Я понимаю, чем она нравится вам, мужчинам, но тут уж… — Лина сотворила ироническую гримасу.

Кромин развел руками.

— Понять женщину может только сам Господь, который ее сотворил! Умно сказано.

— Кем? — не поняла Лина.

— Пока мной, а может быть, и до меня кто-то сказал.

Кромин поднялся из-за стола, его вдруг резко качнуло в сторону, и он чуть не упал, успев схватиться за шкаф.

— Что с тобой? — обеспокоилась жена.

— Чувствую, напился! Голова даже закружилась. Хорош джинчик! — усмехнулся Кромин.

— Не пей больше, я прошу тебя. Завтра такая встреча, а ты джин стаканами!

— Да я пошутил, я выпил-то граммов семьдесят.

— Иди приляг, отдохни. Тебе нужно как следует выспаться перед завтрашним раундом. Напряжение все-таки большое. — Лина стала убирать со стола.

— Ладно, пойду, — Кромин забрал свой стакан со льдом, из которого он пил джин.

— Жень, не надо, я прошу тебя! — умоляющим тоном проговорила Лина.

— Я немного, глоток — и спать!

Он вышел из кухни. В гостиной плеснул себе джина, тоника, поболтал со льдом и залпом выпил. Развязал галстук, снял рубашку, брюки — его пошатывало, и он с трудом удерживал равновесие. «Что за черт? — даже рассмеялся Кромин. — Не пьяный, а голова кружится! Кому-нибудь расскажи, не поверят!»

Кромин любил выпить, и спокойно выпивал грамм четыреста, сохраняя при этом ясность ума и памяти. — Но что происходило с ним сейчас, он понять не мог. «Может быть, в джин что-то подмешано? — подумал он, растянувшись на постели. — Но бутылку привез приятель из Парижа, хотя кто может сегодня за что-то поручиться. Вполне могли подмешать какой-нибудь наркотик. Есть такие остряки. Тонкий шприц и порция ЛСД. А от него не только голова, но и крыша поедет».

Вошла Лина, взглянула на мужа, подобрала его вещи, разбросанные по всей спальне, аккуратно сложила их на стул.

— Ну как ты?

— Ты знаешь, я думаю, что в джин что-то подмешали.

— Что?

— Не знаю. Может быть, ЛСД.

— ЛСД? Это такой синтетический наркотик?

— Он самый. А может быть, другой, но сильный. Я тебе клянусь: выпил сто граммов, не больше, а такое ощущение, что осушил пару бутылок. Голова кружится.

— Давай вызову врача.

— Нет! — Кромин на мгновение даже приподнялся, но снова рухнул на постель. — Ты с ума сошла! Потом все будут говорить: Кромин напился.

— Может, валерьянки?

— Нет, не надо.

— Ладно, отдыхай.

Лина ушла. Голова у Кромина тяжелела. Он вдруг подумал: надо пойти очистить желудок. Женя поднялся, держась за стенки, прошел в туалет. К счастью, жена была в гостиной и о чем-то говорила с матерью. Но в туалете ничего не получилось. Поплевавшись, Кромин вернулся обратно, рухнул на кровать. Спазмы сжимали горло, дышать становилось труднее. Теперь он уже ясно понимал, что джин отравлен. Попробовал подняться, но не смог. Странная сила не давала даже приподнять голову. В глазах все кружилось, спальня ходила ходуном. Кровь уже пульсировала в висках, сердце с трудом справлялось с повышенным кровотоком. Кромин хотел позвать жену, чтобы она вызвала врача, но только глухо простонал. Язык его не слушался. Женя понимал, что без врача ему уже не обойтись. Он еще верил, что утром сможет подняться и в одиннадцать быть у Президента. Он должен завтра использовать этот шанс.

— Я должен! — с трудом пробормотал он.

Удар был молниеносным и разящим. Кромин потерял сознание. Когда Лина вошла и посмотрела на мужа, на его раскрытый рот и неподвижный взгляд, она оцепенела. Еще через полчаса приехал врач, смерил пульс, давление, осмотрел зрачки, прослушал сердце.

— Он жив? — плача, спросила жена.

— Жив, — устало сказал врач «скорой» из спецуправления, складывая в сумку инструменты. — Сходи за носилками, — бросил он санитару.

— Что с мужем?

— Видимо, произошел резкий скачок артериального давления и, как следствие, кровоизлияние в мозг, инсульт… А уж каков характер всего этого — сказать сейчас трудно… Он сильно нервничал сегодня?

— Да нет, совсем не нервничал. Поужинал, сказал, что устал, решил отдохнуть. Вот только выпил немного, и ему стало плохо. — Лина дрожащими руками взяла бутылку джина, передала ее врачу. — Он сказал, что джин отравлен.

— Мы проверим. — Врач забрал бутылку.

Кромина погрузили на носилки и увезли. Лина поехала с мужем. Через час доктор Храмцов, дежуривший в тот вечер в Боткинской, вышел из реанимационной и сообщил, что у Кромина сильное кровоизлияние в мозг, но он жив. Правую сторону тела парализовало, повреждена речь, и он пока не может говорить.

— Сейчас он вне опасности, — закончил доктор. — Давление в норме, как ни странно, — врач усмехнулся, наморщил лоб. — Загадки природы.

— Завтра он должен был быть у Президента, — глотая слезы, проговорила Лина. — Он не сможет?..

Доктор недоуменно посмотрел на нее.

— Благодарите Бога, что ваш муж остался жив, — устало проговорил Храмцов, закуривая сигарету и, смягчившись, добавил: — Поезжайте домой, сейчас вы ему все равно ничем не поможете. Я думаю, он еще дней десять проведет в реанимации, пока мы не убедимся, что никакая опасность ему больше не угрожает.

Доктор двинулся по коридору.

— Подождите! — Лина окликнула врача. — А этот джин, вы проверили его?

— Какой джин? А-а, врач со «скорой» что-то говорил. Но я этим не занимаюсь. Его завтра передадут в лабораторию. Сегодня там уже никого нет.

Нортон был категорически против их участия в устранении Клюквина. Они привезли чертежи будущего центра для Станкевича, приехали получить «ловушку» и прибор. И еще провести несколько занятий с русской группой по современным средствам прослушивания. Собственно, группой пятерых парней из фонда Станкевича назвать было трудно, но тем не менее ребята были подобраны с умом: спокойные, интеллигентные, грамотные, все с высшим техническим образованием, и Нортону с Гжижей хватило двух дней, чтобы быстро ввести их в курс дела. Кое-какие приспособления, которые привез Кузьма, Нортон не видел даже у западных спецслужб. В этом плане Станкевич заимел хорошего физика, недаром именно в России задумывалось создание целого технологического института по разработке новых электронных средств защиты и подслушивания.

«Ловушка» — так назывался миниатюрный «микроклоп» в специальной оболочке, который вводился под кожу человека и мог там существовать в течение двух лет, был разработан тоже в лаборатории Станкевича. Нортона трудно было удивить крошечными гигагерцевыми передатчиками, работающими на сверхвысоких частотах с миллиардами колебаний в секунду. Он видел «жучки» величиной с рисовое зернышко, обеспечивающие качество звучания не хуже лазерного проигрывателя. Причем тембровая избирательность их была такова, что в небольшой комнате, в которой одновременно находились и разговаривали двадцать человек, «клоп» безошибочно выделял того, на кого он был настроен. Им не мешали ни работающий в комнате телевизор, ни стиральная машина.

Но гигагерцевая «ловушка Станкевича», подлинное имя изобретателя Тим не знал, отвечая всем этим качествам, без проблем приживалась в соединительной ткани человека, не вызывая отторжения и нагноений. Кроме того, Кузьма выстрелил ею в Питера, и тот благодаря особым мазям даже не почувствовал проникновения в него инородного предмета. Это была уже фантастика, и Нортон не мог уехать в Женеву, не проверив, насколько реален этот опыт. Если это так, то он первым поддержит субсидирование центра в Москве и готов там работать подмастерьем у великих русских физиков. В этом смысле Тим был человеком науки, а не террористом. Но он вступил в Женевскую группу после того, как его отца, неплохого физика-теоретика, в пятьдесят пять выбросили из государственного института без выходного пособия, потому что он совершил какую-то ошибку в расчетах. Отец, не выдержав унижения, застрелился. После этого Тим понял, что государство — тоже мафия и, может быть, это наихудшая форма из всех существующих и самая жестокая, ибо маскируется под лозунгами порядочности и демократии. Та мафия, к которой принадлежал он, защищала его как члена своей семьи, давала обещание заботиться о нем и всех его родных, что бы с ним ни случилось, и разрывала свои обязательства лишь при одном условии: если Тим совершит предательство и нарушит свои обязательства перед «мировым кланом финансистов». Так называлось это сообщество.

С испытанием «ловушки» их миссия в России заканчивалась, и Нортон торопился закончить это последнее поручение, чтобы уехать побыстрее домой. Москва стала угнетать его. Точнее, не сам город — он любил старые постройки, а настойчивые попытки выследить их. Тим знал, что с сохранением паспортного режима и старой милицейской системы их могут даже в этом многомиллионном городе отыскать через два-три дня, а теперь, когда на них висело еще и убийство, оставаться в столице было небезопасно. Первый раз приехав в полюбившуюся ему Москву, Нортон почувствовал себя довольно неуютно, он отказался и от предложения Кузьмы покутить на прощание с девушками в ресторане, хотя раньше всегда заводил в России романы с местными красавицами: ни в одной стране мира не было таких восхитительных молоденьких шлюх.

Кузьма уговорил их прикончить Клюквина. Последний знал о технических разработках Станкевича и хотел донести в милицию. Так им объяснили. Поэтому Тим не испытывал к незнакомому Клюквину сострадания. Ему просто не хотелось отвлекаться на пустяки. Каждый должен делать свое дело. Но Кузьма доказывал, что привлекать своих киллеров ему не хочется: те производят много шума, да и многие уже под колпаком, а тут надо все сделать тихо и незаметно. Тем более что через пару дней они сядут в самолет и улетят. Кузьма и тут все продумал. Поскольку их уже засекли и знают в лицо, он заготовил им визы в Литву, там их встретят, посадят на первый же самолет до Женевы. Эта мера предосторожности необходима, мало ли что взбредет в голову муровским сыщикам, они под любым предлогом могут задержать их при посадке в Шереметьеве. А в Женеве пусть руководство разбирается, где у них произошла утечка сведений. А то, что это так, они и сами поняли. За простую же работенку по устранению Клюквина они получат шесть штук «зеленых», по три на нос.

Гжижа засмеялся. За аналогичную работу на Западе платят десять — двадцать штук. Но Кузьма резонно ответил: они же не наемные киллеры, а коллеги, они делают одно дело, поэтому он обращается к ним за помощью, и по три косых на нос — это скорее всего легкие премиальные от господина Станкевича за быструю и качественную работу.

Гжижа поморщился: он не любил премиальных, ему вообще была чужда эта система добавочных денег. Если работа стоит двадцать штук, надо их и платить, а не выдумывать еще какие-то премиальные. Нортон же ответил, что они были бы рады помочь, но еще предстоит испытание «ловушки», а это не так уж безопасно.

Кузьма заулыбался и сказал, что он ночи не спит, думает, как ублажить ребят, и для их прощальной ночи приготовил каждому по восхитительной красивой шестнадцатилетней девочке, о которой они будут вспоминать всю оставшуюся жизнь. А тут работы на пару часов, тем более что Кузьма все уже продумал: где, как, что. Тем более дело срочное: пока он ищет киллера, договаривается с ним, Клюквин может заложить Станкевича, а значит, свернуть и ту программу с Антитеррористическим центром, которая уже задумана. Сладкоголосый и напористый Кузьма быстро сломал их, и они согласились. Да и по три штуки лишних иметь в бумажнике не помешает.

Кузьма изложил свой план, дал каждому по фотографии Клюквина, все продумал и с машиной: где, на каком километре по дороге в Домодедово следует свернуть. Мало ли в Москве исчезает людей, милиция первое время не будет даже объявлять розыск, а когда объявит, то ребят и след простыл.

Они проехали по домодедовской трассе, Кузьма показал им подходящее местечко, и потом они все сделали без проколов. Лишь на обратном пути, когда их остановил гаишник, Нортон занервничал и приготовился к тому, чтобы ликвидировать и его. Но Гжижа выручил.

Накануне Тим засек хвост. Красная «семерка» явно ползла за ним, прикрываясь «Запорожцем». Когда она промчалась мимо, Нортон увидел в ней Грязнова-младшего. Поэтому он и завел его в клуб отдыха «Солнышко». К счастью, мальчишка тотчас убежал докладывать своим хозяевам, и Тим мог спокойно вернуться домой. Они жили с Гжижей в соседнем доме. Кузьма им снял квартиру заранее, но встретить не смог, именно в этот день проходила операция по устранению Шелиша. Но поскольку заранее было все обговорено, Кузьма даже отправил по факсу подробную схему, как проехать, пройти, найти дом, квартиру, заранее переслал ключи, так что они без хлопот добрались самостоятельно. Гжижа прекрасно говорил по-русски и Москву знал неплохо. Поэтому террористы, не обнаружив Кузьму в аэропорте, не растерялись. В тот же вечер, узнав, в какую западню попались Нортон и Гжижа, Кузьма перекрестился и, съездив в церковь, поставил свечку во спасение. Он только представил, как Грязнов-младший фотографирует взглядом номер машины, — и охранника прошиб холодный пот: завтра же у него на хвосте висели бы МУР и Генпрокуратура. К счастью, не растерялся и Гжижа, не доверившись частнику и намеренно назвав адрес на Серпуховке, где когда-то жил со своей Буслаевой. Так вместо того, чтобы попасться в западню, уготованную Питером, его и русских сыскарей прокатили по всем статьям.

Через час, собрав вещи и вызвав Кузьму, Тим и Гжижа перебрались в его двухкомнатную квартиру на Алтуфьевке. Начальник охраны Станкевича пока жил на даче Хозяина. Нортон нутром чувствовал, как Питер наступает им на пятки, привлекая к их поиску государственных и частных сыщиков типа этого Дениса Грязнова. Все это выглядело странным. Антитеррористический центр существовал и в России, сформированный из кадров ФСБ. Это было неплохое элитное подразделение, но по непонятным причинам Реддвей в контакт с ними не вступал. Значит, не доверял кому-то из руководства, другого объяснения не было.

— Радуйся, что не привлекает, — усмехнулся Гжижа, когда Тим поделился с ним этими соображениями.

— Выходит, он боится ФСБ, потому что там работает наш человек? — задал вопрос уже Кузьме Нортон. — И Станкевич об этом знает, но не хочет его задействовать по мелочам.

— А если и так, парни, то не ломайте головы над вопросами, о которых вам ничего знать не надо, — усмехнулся главный охранник Станкевича. — Любопытство в нашем деле ни к чему.

— Это точно! — рассмеялся Гжижа.

Он вообще считал, что надо делать то, что приказывают, и поменьше задумываться. Тим же любил всякие головоломки и мог за их обдумыванием провести целый вечер. Гжиже нравились красивые телки без извилин. Нортон любил опытных, в возрасте женщин, с которыми можно было еще и поговорить в постели. Они были очень разные, эти два террориста, но, как ни странно, работали в связке уже пятый год и неплохо ладили друг с другом. Больше того, они не спорили по пустякам, не старались надолго удерживать за собой место лидера, кем поочередно становились в зависимости от ситуации. И в какой-то миг Нортон слушался Гжижу, а через два часа поляк беспрекословно подчинялся Тиму. В истории с Клюквиным первым неожиданно согласился Гжижа, и Нортон скрепя сердце подчинился.

— И все же, — точно задетый за живое, заинтересовался Нортон, — у вас есть свой человек в ФСБ? Мне просто интересно, Кузьма, я без всякого умысла спрашиваю…

— Хочешь пообщаться? — хохотнул Кузьма.

— Он коллекционирует этих ребят, — прокомментировал Гжижа. — Ты бы видел, сколько у него дома книг по шпионам и шпионажу. Ему пора уже звание профессора присваивать.

— Без комментариев, ребята! Так у вас говорят? — Кузьма подмигнул Нортону, и тот больше не стал задавать вопросов.

Но, несмотря даже на эти связи Станкевича, надо было убираться из России. Оставалось лишь проверить «ловушку». Аппарат для проверки был уже у Тима. Для этого требовалось как можно ближе подобраться к Реддвею.

Бывший полковник ЦРУ занимал полулюкс на втором этаже в гостинице «Советская» на Ленинградском проспекте. Нортону удалось снять номер почти напротив. Это было рискованно, потому что Реддвей и его люди знали Нортона и Гжижу в лицо. Поэтому Тим, лучше Гжижи знавший спецтехнику, приказал напарнику сидеть дома и наслаждаться боевиками по видику, благо у Кузьмы, большого любителя триллеров, была коллекция из четырехсот кассет разных жанров, но в основном триллеры, детективы и порнуха. Тим же, накупив гамбургеров и чизбургеров в «Макдональдсе», засел в одноместном номере, ожидая возвращения Питера.

Нортон занял свой номер в половине первого дня. Он не спеша настроил аппаратуру, но в полулюксе Реддвея не было, и никаких сигналов не поступало. От безделья Тим включил телевизор. Не снимая ботинок, лег на кровать. По «ящику» показывали новости. Тим внимательно выслушал весь блок, но о Клюквине ничего не сообщалось. Впрочем, ему сказали еще в Женеве, что у русских по телевидению редко говорят об убийствах, сообщают только о насильственной смерти известных людей. Клюквин же к таким не относился, поэтому если даже его и нашли, то вряд ли об этом объявят в новостях.

«Его вообще не найдут, поверьте мне, — решительно сказал Кузьма. — А к лету земля так зарастет травой, что вы сами это место не найдете».

Питер тем временем вместе с Денисом находился уже в клубе отдыха «Солнышко». Но там, как и предполагал Турецкий, ни о каких курсах ничего не слышали. Нортона воспитательница опознала: да, он заходил, говорил с акцентом, спрашивал, нельзя ли снять одну из комнат под офис, но ему отказали. Незнакомец ушел. Значит, слежку он почувствовал и попросту Дениса обвел вокруг пальца.

Они попробовали в ДЭЗе узнать, кто сдает квартиры, но жильцы, как правило, сдачу квартир внаем в ДЭЗе не регистрировали, и ничем сыщикам помочь там не могли. Денис рванулся было к старушкам во дворе, но Питер его остановил. Если Нортон обнаружил за собой хвост, то они наверняка с квартиры уже съехали. Не дураки, чтобы сидеть и дожидаться Дениса с компанией.

Покрутившись в Царицыне, Питер отправился на поклон к Турецкому. Александр Борисович рассказал ему об устранении его подопечными русского гражданина Клюквина, о том, что Грязнов поехал раздавать портреты Нортона и Гжижи всем постовым.

— Мы их выудим даже в многомиллионной Москве, — твердо сказал Турецкий.

Питер приехал не один, а с Надей Павловой, изящной, загорелой, несмотря на апрель, миниатюрной блондинкой, приветливой и улыбчивой. Надя хорошо знала Турецкого по работе в Гармише и, увидев его, бросилась ему на шею в тот самый момент, когда Лара была в кабинете и разливала кофе. Денис тотчас обратил внимание на растерянное лицо Лары и огоньки ревности в ее глазах, хотя Надя была просто рада увидеть коллегу по «Пятому уровню» и ничего другого столь теплая встреча не означала. Но «важняк» точно нарочно погладил Надю по спине и крепко прижал к себе, непонятно для чего добавляя Ларе переживаний и демонстрируя нежные отношения с эффектной блондинкой.

Однако Александр Борисович знал, для чего распалял ревнивое воображение Лары. В одиннадцать утра, придя на работу, он недоуменно спросил свою помощницу, где она шлялась вчера целый вечер, потому что накануне он ей названивал до двенадцати ночи и хотел предупредить, что в девять встречается с домашним врачом Шелишей Летецким и часа полтора с ним проговорит по разным вопросам, поэтому прибудет в контору лишь к одиннадцати.

— А меня сокурсник вытащил поужинать в ресторан, — нахально заявила Лара.

— Тот самый?

— Тот самый.

— А потом ты поехала к нему?

— А что? Ваше превосходительство чем-то недовольно? — с вызовом спросила Лара.

— Я искренне рад за тебя! — улыбнулся Турецкий. — Мне просто нужно было сообщить тебе деловую информацию. Может быть, ты дашь мне его телефон, чтобы в следующий раз я мог срочно найти тебя?

— Я не люблю, когда меня отвлекают в неурочное время, — нагло сказала Лара.

Турецкий помрачнел, точно ему плюнули в лицо, развернулся и ушел к себе в кабинет. Лара, понимая, что перегнула палку, сама сделала кофе, бутерброды, принесла в кабинет, надеясь объясниться и рассказать всю правду, что ни с каким сокурсником она не встречалась, а ездила к тетке, которая живет в Бирюлеве, это черт-те где. У тетки лежал большой отрез старого китайского шелка, который она хотела отдать Ларе, чтобы племянница сшила себе чего-нибудь на лето. Вот из-за этого шелка да из желания лишний раз потом завладеть вниманием Турецкого она и таскалась на край света, вернувшись домой только в половине первого. Лара уже мечтала о примирении и нежных объятиях, кабинет закрывался на ключ изнутри, и они иногда пользовались этим обстоятельством, как вдруг объявилась эта Надин и начался концерт по заявкам. Александр Борисович разыгрывал нежное па-де-де с гостьей, которая, впрочем, принимала его ухаживания за чистую монету и отвечала с подчеркнутой нежностью, заводя уже Питера, который давно неровно дышал к Наде, хоть и старался в отличие от русского следователя соблюдать внешние приличия.

Лара вышла из кабинета и расплакалась. Не оттого, что она открыла в Турецком бабника, эта истина была ненова, а оттого, что ей не удалось объясниться и она наговорила любимому мужчине кучу всяких глупостей. У Лары вообще плохо получались розыгрыши, она постоянно переигрывала, не умела сдерживаться и с легкой улыбкой воспринимать подлые мужские укусы, словом, вела себя, как баба, в столь простых ситуациях.

Пока все перекусывали, хозяин кабинета безуспешно пытался отыскать Грязнова, чтобы тот дал отбой по Царицыну, но в кабинете начальника МУРа телефон не отвечал, а дежурный толком не мог сказать, где сейчас начальник. Он забегал минут на десять и вновь с кем-то куда-то умчался.

Турецкий посмотрел на часы. К трем он собирался поехать в Боткинскую и узнать все о состоянии здоровья Кромина. Внезапное кровоизлияние в мозг у Шелиша и Кромина, людей физически здоровых, вызвало подозрение о некоем насильственном вмешательстве извне. Но в ситуации с Кроминым якобы фигурировала отравленная бутылка джина, о которой ему по телефону сообщила жена не состоявшегося теперь вице-премьера. Накануне визита к Президенту Кромина убирают, а ведь он с Шелишем разрабатывал эту пресловутую программу деприватизации. Наиболее бойкие газетчики тут же увидели в этом главную причину казуса и навесили массу жирных вопросов.

Позвонил Меркулов, попросил зайти. Когда Турецкий явился к нему, у него в кабинете сидел Лев Скопин. Александр Борисович тепло поздоровался с ним: обнял, похлопал по плечу.

С шапкой густых русых кудрей, в обычной клетчатой ковбойке, Лева напоминал вечного студента с физтеха образца шестьдесят третьего года. Моторный, импульсивный, на ходу рождающий идеи, он приводил и Меркулова и Александра Борисовича в восхищение. Константину Дмитриевичу удалось перевести Скопина из очной в заочную аспирантуру, ему фактически оставалась только защита. И теперь он сможет поработать в следственной бригаде Турецкого.

— Готов? — спросил его Турецкий. Он уже встречался с Левой и ввел его в курс расследуемого дела.

— Почти, — кивнул Скопин. — Фактически с послезавтрашнего дня я в полном вашем распоряжении. Но я времени зря не терял и вот откопал тут одну статейку по вашей теме в «Технике — молодежи»… — Лева стал рыться у себя в сумке.

— Это мы знаем, — по-отечески усмехнулся Турецкий, — что ты никогда времени зря не теряешь. Нам с Константином Дмитриевичем, старым пням, за тобой не угнаться.

— Вот! — пропустив мимо ушей ироническую тираду своего шефа, воскликнул Лева.

Он протянул журнал «Техника — молодежи» за 1988 год. Статья называлась «Больше инсультов не будет» и рассказывала о необычном аппарате, сконструировать который задался целью молодой физик Валерьян Володин. Этот аппарат, если удастся его создать, сможет вместо таблеток регулировать артериальное давление, быстро приводить его в норму, регистрировать опасные бляшки и тромбы в любом участке человеческого тела и производить массу других полезных действий. В статье, написанной некой журналисткой Таракановой, приводились и куски из интервью с Володиным. Один абзац Скопин выделил зеленым маркером. В нем Володин говорил: «Я только опасаюсь обратного эффекта, потому что, как любой вид энергии можно использовать в разных целях, так и волновую, магнитную энергетику можно направить во вред человеку: не погасить, к примеру, тот же скачок артериального давления, который способен вызвать инсульт, а, наоборот, вызвать его. И в данное время меня весьма тревожит именно эта проблема. Я бы не хотел создать аппарат, который стал бы смертоносным оружием».

— Ты читал? — спросил Турецкий у Меркулова.

Костя кивнул.

— А кто эта…

— Я разыскал ее и говорил с ней, — тотчас подхватил Скопин. — Она узнала о Володине и его изобретении от Клюквина, с которым случайно познакомилась на каком-то концерте. Тот пробовал ее закадрить, поэтому и разболтал о том, что чертежи фактически готовы, и они начали сборку этого аппарата, но Минздрав почему-то отверг их предложение, хотя раньше был весьма заинтересован и хотел выделить часть денег. Поэтому кто теперь даст деньги и чем все закончится — неизвестно. Володин даже сказал им, — а их осталось четверо, таких энтузиастов, — что если государство откажет им в субсидиях, то он вложит свои накопленные средства. Кое-что у него было, он запатентовал больше полусотни разных технических изобретений и открытий, поэтому деньги у него водились, потом хотел продать дачу, машину, ну и так далее. Когда Тараканова с ним встретилась, вопрос еще не был решен, но Володин уже склонялся к тому, что вложит свои деньги. Он даже ей сказал, что так, наверное, будет лучше, тогда он сам решит, в чьи руки передаст аппарат и добьется, чтобы он не был использован во вред человеку. Больше она ничего не знала. Через год она попыталась найти Клюквина и Володина, но телефоны, которые у нее были, не отвечали. Вот пока вся информация. Я пытаюсь через компьютер Академии наук найти кого-нибудь из этой четверки, но пока безрезультатно.

Вошла секретарша Меркулова, принесла факс, положила перед ним. Константин Дмитриевич несколько раз прочитал его, нахмурился.

— Старостина и Клюквина можешь вычеркнуть из списка разыскиваемых, — мрачно ответил Турецкий. — Их убили. Остались в живых только Тюменин и Володин. Если, конечно, они носят те же фамилии, — добавил Александр Борисович. — И те же лица…

Скопин внезапно вспыхнул, подался вперед.

— Это хорошая мысль относительно лица! — проговорил он.

— В смысле? — не понял Меркулов.

— Маэстро прав, — Лев кивнул на Турецкого. — Володин, скорее всего он, мог сделать пластическую операцию и сменить фамилию. Но если последнюю угадать трудно, то лицо вычислить легче!

— Как это? — удивился Александр Борисович.

— Мне только будет нужна его старая фотография.

— Она у нас есть.

— Прекрасно! Видите ли, хирург, который берется за такую пластическую операцию, исходит из особенностей данного лица, которое при небольших изменениях можно сделать неузнаваемым. У моего приятеля, он медик, есть такая программа. Мы зададим ее и получим несколько новых лиц Володина, постараемся угадать, какое бы он выбрал, ну а найти человека, имея лицо, уже дело техники… — Скопин посмотрел на Турецкого и улыбнулся. — Я не думаю, что он подался в дворники или рэкетиры. А крупных научных сред обитания не так уж много. Через два дня мы либо его отыщем, либо поймем, что в России его нет.

Турецкому нравилась хватка Левы, его импульсивность и умение точно выбрать путь поиска. Он даже внутренне немного завидовал своему бывшему стажеру, а ныне коллеге, из которого года через три может получиться талантливый следователь. Он переплюнет их с Грязновым и станет весьма ценным «важняком». Кадры надо растить. Александр Борисович, думая о Володине, и внешне представлял его себе таким, как Скопин: легким, подвижным, спортивным, в простой ковбойке, с короткой стрижкой, с открытым улыбчивым лицом, обаятельным, с серыми вдумчивыми глазами.

Скопин взглянул на часы и резко поднялся. Он вообще не мог долго усидеть на одном месте, точно вместо сердца у него был реактивный моторчик, заставлявший его постоянно двигаться.

— Меня ждет академик Оболенский через пятьдесят минут, это все к нашему вопросу, поэтому я, наверное, побегу… — заторопился он.

Турецкий снова почувствовал ревнивый укол самолюбия: он только что, слушая Леву, вспомнил про Оболенского, который вчера должен был прилететь из Парижа. Александр Борисович вчера вечером звонить не стал, давая старому академику возможность насладиться встречей с молодой женой, Турецкий успел узнать и это. А у Левы, видимо, этих комплексов не было напрочь, он взял да и нахально позвонил вчера и забил, стервец, время встречи. Впрочем, теперь, когда пришел Скопин, незачем суетиться.

— Передай привет Игнатию Федоровичу, — ласково улыбнулся Александр Борисович. — Мы немного знакомы. И скажи Тане, его жене, что, в связи с тем что приехал ты, срочность моей встречи отпадает.

— Так вы тоже… — Скопин улыбнулся и не договорил.

— Не забудь купить цветы, это располагает к доверию, старик жутко любит свою молодую жену и оценит твой жест, — напомнил Турецкий.

— Спасибо за подсказку, я, кстати, собирался это сделать, — ответил Лева, ретируясь уже к дверям. — Где вас вечером можно будет найти?

— Я тебе сам позвоню.

— Все, пока!

Скопин убежал.

— Подметки на ходу рвет, стервец! — не выдержал Турецкий и закурил, пододвинувшись к кондиционеру.

— Да, способный парень, — кивнул Меркулов.

— Ты покажи статейку генеральному, чтоб он не косил взглядом, — попросил Турецкий, кивнув на «Технику — молодежи». — А то я чувствую, он хочет как можно скорее закончить это неприятное дело.

Меркулов согласно качнул головой, пододвинул другу факс, пришедший двадцать минут назад. Послание было из Красноярска. В нем сообщалось, что сегодня утром тремя выстрелами в упор был убит генеральный директор Красноярского алюминиевого завода и председатель совета директоров объединения Токмаков. В факсе была изложена просьба о передаче этого дела «важняку» Турецкому, который еще неделю назад попросил Красноярскую краевую прокуратуру усилить охрану Токмакова, так как располагал фактами о возможном покушении. «Не исключено, — сообщал прокурор Красноярского края, — что преступная ниточка ведет в Москву, передача дела старшему советнику юстиции Турецкому ускорила бы раскрытие этого преступления».

— Они проворонили, а виноват Турецкий!

— Откуда у тебя эти сведения? — заинтересовался Меркулов.

— Питер сказал. Когда они стали прослушивать переговоры Женевской группы, то там часто мелькало имя Токмакова, из чего Питер понял, что его хотят убрать, причем исполнитель акции планировался от них. Поэтому он и прилетел и гоняется сейчас за Гжижей и Нортоном. Но на них не похоже. Хотя вполне могло быть, что один из них слетал в Красноярск и сделал свое дело… — Турецкий задумался.

— Возьмешь это дело?

— Я не могу, Костя! На мне же висит дело Шелиша, ясности никакой в доказательном плане, сроки поджимают, а тут еще Кромин. Я собираюсь сейчас смотаться в Боткинскую, — Турецкий погасил сигарету. — Подключи Валю Поздеева. Он мужик опытный, неглупый, аккуратист и все пылинки там соберет, а потом мы вместе с ним помозгуем, если я увижу, что есть московский или женевский след.

— Наверняка есть.

— Я понимаю, поездка эта минимум на неделю, а то и на две, — разволновался Турецкий. — А дело Шелиша тем временем у меня завалится. Теперь же, когда Лева так мощно ко мне подключился, мы к концу недели вам выложим на стол свои аргументы. Здесь убийство, а не естественная смерть!

Меркулов вздохнул, помолчал.

— Хорошо, уговорил.

— Слушай, я пойду, а то у меня там Питер и его очаровательная помощница из Гармиша!

Турецкий поднялся и двинулся к двери.

— Я могу ему сообщить? — кивнул он на факс.

— Да. Я думаю, в четырехчасовых новостях уже объявят. Подожди секунду!

Александр Борисович вернулся к столу.

— Звонил Белов, он просил нас срочно заняться расследованием этого неясного происшествия с Кроминым и дать им вразумительный ответ, что же произошло: обычный инсульт или… Так что займись этим материалом, хотя дела по этому факту пока не возбуждай. Расследуй в рамках дела Шелиша. — Костя тяжело вздохнул. — И еще. Я тебя прошу: никаких комментариев журналистам. Особенно про это, — Меркулов кивнул на статью. — Сам понимаешь, какую панику все это может вызвать. Все родственники инсультников побегут к нам с заявлениями о преднамеренных покушениях на их жизнь, начнется паника.

— Можешь не объяснять, я все понял. Ситуация, конечно, хреновая: если аппарат действительно существует, жертвой могут оказаться и более высокопоставленные лица. В том числе и Президент. Надо узнать, на каком расстоянии эта штуковина может действовать… — Турецкий задумался. — Мы должны подумать о безопасности премьера и Президента.

Тим Нортон первым услышал из четырехчасовых новостей НТВ известие об убийстве Токмакова. Он знал, что такое устранение было задумано давно и должно было отвлечь внимание Реддвея от прибытия в Москву Гжижы и Нортона, если вдруг их приезд каким-то образом станет известен Питеру. Задержка с ликвидацией Токмакова и их засветка по прилете в Шереметьево очень плохо отразилась на всей их работе в Москве, но, возможно, теперь Реддвей ослабит свой напор и отпустит вожжи, поэтому Тим прослушал информацию о Токмакове с большим удовольствием. По возвращении он и Гжижа должны будут представить подробные отчеты, и Нортон отметил эту задержку как нежелательный элемент. Высшая дирекция разведки все это проанализирует и выдаст свои рекомендации, чтобы впредь подобные вещи не повторялись.

Прослушав новости и вздохнув с облегчением, он на пару часов заснул, проснувшись оттого, что в наушниках мягко шелестели голоса. Нортон прекрасно знал, что многие номера «Советской» прослушиваются, и весь звук сразу же вывел в наушники.

Один из голосов он тотчас узнал — Тим обладал почти абсолютным музыкальным слухом — это был Питер Реддвей. Ему понадобилось еще сорок секунд, чтобы идентифицировать и второй голос — он принадлежал Надежде Павловой, помощнице Реддвея. Тим обладал неплохой информацией на эту гармишевскую красавицу: русская, прекрасно знает языки, к балерине Наде Павловой никакого отношения не имеет, работала полгода в Женеве, следя за их группой. Но ее засекли, и она исчезла. Эта строчка в досье на Павлову звучала странно. Тим, приученный ловить таких блох, сразу почувствовал тут двойное дно: если ее засекли, то почему не обезвредили, а если она смогла так ловко исчезнуть, то почему не описали подробно, как она ушла. Обычно такие проколы описывались тщательно, чтобы боевики знали свои ошибки и впредь их не повторяли. Но о своих сомнениях руководителю их группы он не сообщил. В Антитеррористическом центре не любили, когда сотрудники проявляют повышенное внимание к техническим деталям той или иной операции. И все же эта часть досье на Павлову ему показалась весьма загадочной.

Тим вспомнил ее фотографии: изящная блондинка, сексапильная, голубые глаза, всегда загорелая кожа, красивые ножки, этакий голливудский стандарт. На ее счету трое убитых боевиков из голландской группы. Стреляла Надя без промаха, лучше любого мужика, на стрельбах из десяти выбивала 98 очков, такого ни одна женщина не показывала. Характер твердый, решительный, знает приемы кун-фу, карате, хотя сила удара небольшая. Умеет метать ножи, тут очень хорошие показатели, но предпочитает пистолет и всегда стреляет первой. Беспощадна, ибо террористы убили ее родителей. Предана Реддвею, который ее привлек к работе и воспитал. Под колонкой о любовных связях стоял знак вопроса. Предположительно высказывалось, что имеет интимную связь с Питером, но и тут стоял знак вопроса, ибо Реддвей был женат, имел двоих детей и очень любил жену.

— А кто, по-твоему, тогда убил Токмакова? — спросила Надя Павлова.

— Значит был третий — он либо в Москву не заезжал, либо выехал раньше. Жалко, что я не могу поехать на расследование, я бы по почерку сразу узнал, чья это работа, — вздохнул Питер.

Возникла пауза. Послышался звук открываемой бутылки, бульканье воды.

— Тебе налить?

— Немного.

— Что это у вас были за перемигивания с Турецким? — не без иронии спросил Реддвей. — Он тебя по спинке гладил…

— Разве меня нельзя по спинке гладить? — рассмеялась Надя. — Или ты ревнуешь?

— Я? — удивился Питер. — Почему я должен тебя ревновать? Ты свободная женщина, а Турецкий статный и симпатичный. И вовсе не глупый…

— Значит, ты разрешаешь мне закрутить с ним легкий роман?

— На такие действия разрешения не спрашивают, а служебной необходимости в этом нет, но ты вольна делать то, что тебе нравится. — В голосе Питера явно слышались обиженные нотки.

Звук был отличный. Тим быстро вычислил и расстояние, на котором можно будет вести подслушку: в принципе, совсем не обязательно было снимать номер, голоса неплохо прослушивались бы в десяти метрах от гостиницы, в машине, дальше требовалось бы усиление звука. Поэтому «ловушка Станкевича» оказалась чрезвычайно интересным экспериментом и открывала весьма соблазнительные перспективы: ведь если загарпунить таким способом Президента, директора национального банка, то можно стать миллиардером, записывая и продавая их секреты. А для разведки «ловушка» — вообще уникальная находка.

Нортон поднялся, продолжая слушать болтовню Реддвея и Павловой. По сути, его проверка была закончена: он знал, на какой частоте работает передатчик, вживленный в Питера, знал параметры расстояний приема звука. Задачи снять какую-либо информацию с Питера у Тима не было, а он не привык делать то, что не входило в его обязанности. В их рискованном деле такой консерватизм оправдывал себя: речь шла о сохранении собственных жизней. Можно было отключаться и ехать домой. Часы показывали 18.10. На сегодняшний вильнюсский они уже опоздали, а завтра спокойно могут отправляться.

За окном было еще светло, грело солнышко, Нортон потянулся, чтобы снять наушники, но прозвучавшая из уст Нади фраза заставила Тима насторожиться.

— Если удастся доказать, что они убили Клюквина, то по русским законам им может грозить даже смертная казнь, — проговорила Надя. — И в обмен на жизнь им ничего не останется, как выдать всю организацию. С Гжижей придется повозиться, а Нортон поумнее, он пойдет на сотрудничество.

— Да, ребята вляпались, — согласился Питер. — Теперь одна задача: не выпустить их из Москвы.

— Но если их фотографии розданы всем постовым, то в течение суток их обязательно обнаружат. Вокзалы, станции, аэропорты взяты под наблюдение, и где-то они обязательно объявятся… — Тим похолодел, услышав эти слова.

Эта новость на мгновение парализовала его. Значит, их где-то засекли с Клюквиным. Только где?.. Нортон вытащил платок, вытер пот со лба. Либо у агентства, откуда Клюквин выходил, либо… Мысль на мгновение запнулась. Там, в лесу, мог быть какой-нибудь грибник, собиратель бутылок, и он видел, как тащили труп. А там раздолье для криминалистов: ворсинки от брюк, следы ног вокруг ямы, да мало ли что. И этот грибник, скорее всего, сможет их опознать. Его и Влада уже повсюду ищут. У постовых их фотографии. А он хотел сейчас выходить. Внизу у входа в гостиницу дежурят милиционеры. Брать его сразу же не будут, проследят, куда он поедет, чтобы взять обоих. Через них выйдут на Кузьму и Станкевича. И они провалят основную русскую группу. Как все глупо! Недаром предчувствие подсказывало ему, что не стоит ввязываться в убийство этого бывшего русского физика.

— Ты на меня до сих пор сердишься? — неожиданно спросила Надя.

— Я на тебя не сержусь, — ответил Питер.

— Лучше было бы, если б ты сердился.

— Почему?

— Когда мужчина сердится на то, что дама оказывает знаки внимания другому мужчине, значит, он ревнует, а если он ревнует, он любит.

— Железная логика…

— Увы, да.

— Тогда я сержусь.

— Ты серьезно?

— С юмором у меня не всегда получается, ты же знаешь.

Возникла пауза. Тима не интересовали уже их личные отношения, ему хотелось, чтобы Павлова или Питер снова завели разговор о них, об этом убийстве. Нортону было важно знать: нашли труп или нет. Тогда можно было бы определить, где их засекли и чем располагают русские сыщики. За умышленное убийство по русским законам грозил расстрел или долгий срок лагерей, причем теперь, когда Россия вступила в Совет Европы, их обязаны будут выдать и швейцарцы. Поэтому, даже если они вернутся, им придется залечь на дно, заиметь другой паспорт, сменить внешность. Хлопот будет немало. Если только они выберутся. Если. Шансов очень мало.

Послышались какие-то странные чмокающие звуки, и Тим не сразу понял, что там, в соседнем номере, целуются. Потом возникло тяжелое, напряженное дыхание, шуршание одежд, и он понял: они раздеваются.

И снова чмокание, тихий стон Нади.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Питер.

Яростные вздохи, поцелуи, стоны, хрипы, Тим даже возбудился, столь страстная вырисовывалась картина звуков. Он представил себе, как эта белокурая красотка извивается под тяжелым телом Питера Реддвея, и снял на время наушники. Долго этот плюшевый медвежонок не продержится.

Ему надо было раньше опробовать «ловушку». Реддвей часто бывает у Турецкого, и там наверняка они обсуждали методы по их поимке. Нортон достал еду и в нервном припадке съел сразу все гамбургеры. Послышались голоса из наушников. Он тотчас надел их.

— Я так счастлива, — закурив, прошептала Надя. — Я знала, что у нас все это случится. Я и ехала сюда с мыслью, что мы встретимся и у нас все произойдет. Люблю тебя, и мне больше ничего не надо.

Питер хмыкнул.

— Что?

— Когда влюбляешься, то поначалу действительно ничего не надо. Но постепенно одной любви на расстоянии становится мало, хочется его сократить до простого касания, потом хочется семьи, уюта, детей, а потом надоедает и это, и хочется снова бурных страстей, влюбленности, и все начинается сначала, — философски проговорил Реддвей.

— А ты по любви женился?

— Нет. Отец Эммы был разведчиком, моим шефом. Он долго никуда не ездил, а тут решил вырваться, проинспектировать одну службу. Поездка была несложная и даже неопасная. Он и умер-то от инфаркта, пролежал в гостиничном номере больше суток. Потом врач мне сказал, что если б сразу была оказана помощь, то он бы прожил еще лет десять — пятнадцать. После этого Эмма осталась сиротой. До этого я часто бывал у них в доме, у нас были теплые, дружеские отношения, и больше ничего. Когда я пришел в ее дом с соболезнованиями, она бросилась мне на шею, заплакала, я обнял ее и… невольно поцеловал. Вышло совсем случайно, а она приняла это за любовный порыв и первая объяснилась. Смотрела на меня заплаканными глазами и спрашивала: «Ты любишь меня, любишь?!» Мне ничего не оставалось, как кивнуть… А дальше все начали меня поздравлять, особенно обрадовалось командование, которое ломало голову, как быть с девушкой: выплачивать ли ей пожизненно пенсию за отца или выдать солидное единовременное пособие. И я явился как палочка-выручалочка… — Питер помолчал. — Мы жили неплохо, родился сын, тоже Питер, он погиб, ты знаешь, потом родился Рон… Я часто разъезжал, и это спасало семью от развала. Вот так мы прожили двадцать два года. Составилась целая биография. Я вообще считал, что настоящий разведчик не имеет права на семью, не может даже всерьез влюбляться…

— И сейчас так считаешь?

— Иногда.

Снова послышался звук поцелуя.

«Да, Реддвей, кажется, влип, — подумал Нортон. — Эта Надя держит его мертвой хваткой».

Он вдруг подумал, что если милиции раздали их фотографии, то их обязательно должны показать в гостиницах, а та администраторша, которая оформляла ему номер, сразу же его узнает и укажет, где он поселился. И Тима накроют, как птичку, в этой мрачной, обшарпанной клетке. От этих размышлений ему стало не по себе, и он снова захотел сбежать, но вовремя удержался. Еще только половина девятого, на улице светло, а надо выйти попозднее, сразу же взять такси и уехать. Если только Гжижу не заловили. Правда, он собирался весь день смотреть боевики, а Кузьма собирался подкинуть ему для развлечений девочку.

— Мы должны взять этих ребят, — сказал Питер. — И еще — я теперь буду бояться за тебя. Это плохо. Для профессионала это отвратительно.

— Ты можешь не бояться, — задиристо ответила она. — Для этого надо просто запретить себе любить или сказать себе: все это чушь, эта русская девочка, и слова, которые я ей шептал. Все шепчут эти слова, делая это. И все встанет на свои места. Главное, убедить себя. А ты умеешь себя убеждать. Считай, что просто ничего не было. Так, минутное увлечение. И все у тебя пойдет по-прежнему!

Послышались шаги, шуршание одежд, потом хлопнула дверь.

— Черт! — выругался Питер.

Видимо, Павлова ушла. Реддвей налил себе воды или виски в стакан, залпом выпил. Тяжело вздохнул. Заходил по комнате. Наконец не выдержал, вышел, прошелся по коридору, постучал в дверь. Потом еще.

— Надя, открой, — попросил он.

— Я легла спать, — донесся глухой женский голос.

— Надя!.. Пойми, я совсем не о том хотел сказать! — заговорил по-английски Реддвей. — Совсем не о том. Знаешь, так бывает. Хочешь сказать об одном, а говоришь совсем другое. Точно тебя черт за язык дергает… Надя!

Питер тяжело вздохнул, помолчал.

— Я люблю тебя, это правда… — прошептал он.

Послышались шаги, открылась дверь. Пауза. Потом снова поцелуй. Значит, помирились.

— Я люблю тебя! — прошептал Питер.

— Я тоже тебя люблю…

Увлекшись этой мелодрамой, Тим не сразу понял, что кто-то стучал в его собственную дверь. Он тотчас выключил свой приемник, убрал его и наушники в сумку, подскочил к окну. Но номер находился на третьем этаже, и прыгать было рискованно. Несколько секунд Тим раздумывал, что ему делать: открывать или превратиться в глухонемого. Но тот, кто стучал, наверняка слышал этот разговор из наушников, и не открывать дверь — значит, навлекать на себя еще большие подозрения.

Нортон подошел, открыл дверь. На пороге стояла крашеная блондинка с нахальными зелеными глазами. Отстранив пальчиком Тима, она без спроса вошла в номер.

— Вы к кому? — не понял он.

— К тебе. — Девочка села на стул, положила ногу на ногу и зазывно посмотрела на Тима, поглаживая себя по бедру. Фигурка у нее была неплохая, только грудь маленькая, которой она стеснялась, хотя Тим не любил большегрудых.

— Но я вас не знаю…

— Давай познакомимся. Меня зовут Наташа. Натали.

Тим ей не ответил.

— А тебя как?

— Никак.

Девица явно подрабатывала в номерах, поэтому и вела себя столь раскованно и свободно. Информацию таким подкидывали горничные. Тим уже хотел выдворить ее в коридор, но ему неожиданно пришла в голову забавная мысль: а ведь она сможет ему помочь выбраться. Такие знают черный ход, и Натали выведет его из гостиницы. Он и администратору сказал, что снимет номер всего лишь на сутки и съедет, возможно, раньше. А за сутки он заплатил, поэтому претензий к нему у администрации не будет.

Девица взглянула на бутылку с колой.

— Можно попить? — спросила она.

— Попей, — разрешил он.

Девица сделала несколько глотков, села на кровать, как бы давая понять, что она готова с ним переспать. Тим вытащил сто баксов и показал девице.

— Хочешь заработать?

При виде этой купюры у Натали радостно блеснули глаза. По всей видимости, ее такса составляла вдвое меньше. Она улыбнулась ему и не спеша стала расстегивать коротенькую юбочку. Тим с интересом смотрел на нее.

— Подожди, это мы успеем. Мне надо отсюда незаметно выйти. Не через парадный вход. Там один придурок ко мне привязался и никак не отстает. В гостинице же не один выход. Выведешь, получишь. Сможешь?

— Есть один выход во двор…

— Пошли!

Натали заколебалась. Она не привыкла баксы зарабатывать каким-то подозрительным путем. Могут еще захомутать, а потом оправдывайся, что видишь этого мужика в первый раз. Но клиент не походил на бандита, да и горничная сказала, что он иностранец. Проститутка помедлила, застегнула юбку, поднялась и скомандовала: «Пошли!» Выходя из номера, Нортон больше всего боялся столкнуться лицом к лицу с Питером. Но этого, к счастью, не произошло. Натали повела его какими-то темными коридорами, и Тим уже опасливо поглядывал на нее. Он слышал об опере Глинки «Иван Сусанин». Поэтому, оказавшись во дворе, а еще через две минуты на оживленной вечерней улице, на Ленинградском проспекте, он обрадовался и тотчас вручил проводнице сто баксов. Она пощупала, проверяя, не фальшивая ли банкнота, и, убедившись, что ее не надули, засунула ее в лифчик. Тим удивленно хмыкнул: те же дурные манеры, что и везде.

Нортон остановил первую попавшуюся машину.

— На Алтуфьевку поедем?

— Сколько?

— Сто тысяч.

Водитель задумался.

— Сто десять, — сказал Тим.

— Ладно, поехали.

Тим забросил сумку в машину, оглянулся: Натали выжидающе смотрела на него.

— Хочешь, поедем, — предложил он.

Натали пожала плечами, но, поразмыслив, села в машину. Возвращаться в гостиницу и ходить с протянутой рукой по номерам ей не улыбалось, тем более что из двух предыдущих номеров ее с треском выперли да пригрозили милицией. А тут, может быть, удастся еще заработать, ведь сто баксов рыжебородый дал ей за то, чтобы она его вывела. Поэтому за «лав» ему придется еще раскошелиться и выдать, как минимум, полтинник. А денежки у этого увальня, судя по всему, водятся.

Нортон же подумал, что ему после всего услышанного тоже не мешает расслабиться, а Натали не самая худшая шлюха, которую он встречал в своей жизни. А главное — совсем не дорогая.

Турецкий позвонил в химическую лабораторию и узнал, что английский джин, который дома пил Кромин, оказался в полном порядке и никаких лишних, а тем более вредных примесей в нем обнаружено не было. Поэтому версия об отравленном джине рухнула, впрочем, Александр Борисович в нее и не верил. Он приехал в Боткинскую, чтобы поговорить с доктором Храмцовым, который наблюдал Кромина. Нужно выяснить причины инсульта у столь крепкого и здорового человека, каким являлся Евгений Сергеевич Кромин. Следователю удалось даже отыскать врача «кремлевки», у которого полгода назад проходил диспансеризацию Кромин. Врач дал самую отменную характеристику здоровью своего пациента и был очень удивлен, что он угодил в больницу, да еще с инсультом.

— Надо было пережить такое потрясение, чтобы получить многоочаговый инсульт, что я никому этого не пожелаю, — заявил по телефону врач.

Подошел Храмцов. Турецкий высказал ему свои сомнения в том, что инсульт имел естественные причины. Да, Евгений Сергеевич немного, наверное, волновался перед встречей с Президентом, но особых причин не было. Вопрос был фактически решенный, хотя противники назначения Кромина на этот пост имелись.

— Вы считаете, что неким колдовским способом был произведен инсульт? — усмехнулся Храмцов.

— А вы не допускаете вмешательство некоего аппарата, который с помощью электромагнитных излучений способен менять силу кровотока и уровень артериального давления? — загадочно спросил Александр Борисович.

— В принципе допускаю, — ответил Храмцов. — Как и то, что Иисус Христос был конкретной исторической личностью и жил с первого по 33 год первого тысячелетия нашей эры. Но пока все это звучит фантастично.

— Скажите, а когда можно будет пообщаться с Кроминым?

— Через месяц. Речь к тому времени вряд ли полностью восстановится. Если она вообще восстановится.

— То есть карьера его закончена?

— Политическая и правительственная на несколько лет несомненно. А там посмотрим. Всякое бывает. Организм сильный, сердце крепкое, я думаю, восстановление пойдет быстро. Я не знаю, насколько он крепок духом. Иногда, бывает, привозят полного дохляка, а он не только из смертельной ямы выкарабкивается, но и полностью приходит в норму. А подчас крепкого мужика пустяковый удар полностью превращает в развалину, и он выходит дряхлым, сломленным стариком инвалидом. Так что никогда не стоит ни о чем загадывать…

Храмцов закурил папиросу, и Турецкий вытащил свои «LM».

— То есть вы не усматриваете пока никакого покушения на жизнь Кромина? — уточнил Турецкий.

Храмцов пожал плечами.

— Я бы сказал так: у меня нет никаких фактов, чтобы выстраивать подобную гипотезу, — ответил он. — Сомнений много, а фактов нет.

— А что за сомнения? — ухватился следователь.

— Вы знаете, в нашей практике они не играют существенной роли. Это природа, и ей свойственна неповторимость. Когда с человеком случается инсульт, а тут всегда наблюдается резкий подъем артериального давления, то наша задача прежде всего привести его в норму. Когда же мы в больнице измерили давление Кромина, то оно было в норме… Случай весьма редкий.

— То есть такого не бывает…

— Почему не бывает. Может быть, он успел принять клофелин или давление могло само войти в норму, а скачок был вызван природными излучениями или в самом организме существует некая аномалия, о чем мы еще не подозреваем. Причин может быть много, и, пока мы не проведем все исследования, утверждать что-либо наверняка довольно затруднительно.

— Вы в курсе того, что случилось с Шелишем?

— Большей частью понаслышке. Материалов вскрытия я не видел, поэтому затрудняюсь прокомментировать этот случай.

Турецкий тяжело вздохнул. Храмцов помолчал, докурил папиросу, затушил ее.

— А этот аппарат, о котором вы говорили, он существует? — спросил доктор.

— По всей видимости, да. И в руках преступников, как вы понимаете, сильнейшее оружие. И перед ним все беззащитны: от супермена до Президента с его мощной охраной, — проговорил Турецкий.

— А тот, кто его изобрел…

— Мы не можем его найти. Но он-то его изобретал вам в помощь, а те, в чьи руки попал, воспользовались его обратной силой. А тут, как вы сами утверждаете, никаких улик нет.

— Пока нет, — помедлив, ответил Храмцов. — Если б я смог закончить до конца свои исследования, то, возможно, дал бы вам в руки кое-какие факты…

— Что значит — если б смогли закончить? — не понял Александр Борисович.

— Кромина от нас забирают. Он пациент «кремлевки», и они уже звонили. «Скорая», не разобравшись, по чистой случайности привезла его к нам. Но им позвонила жена, и они заберут его не сегодня завтра. Там и условия лучше, и уход, и питание, словом, тут все понятно, поэтому… — Храмцов развел руками. — А на основании одних догадок выдвигать столь фантастичную версию, тут мои коллеги меня распнут. Я и без того наполучал оплеух.

— Если я принесу вам все медицинские материалы Шелиша, вы сможете дать квалифицированное экспертное заключение о причине? — спросил Турецкий.

— Оно уже есть и подписано академиком Боголюбовым, а спорить с ним… — Храмцов усмехнулся. — Я докторскую шесть лет защитить не могу, за то что когда-то публично осмелился высказать противоположное ему суждение, а вы мне предлагаете вступить с ним в новый виток борьбы. Я вообще без работы останусь. Поймите меня правильно, я вовсе не считаю, что он играл на руку вашим преступникам. Просто одни и те же факты можно по-разному трактовать.

Подошла сестра, что-то сказала на ухо Храмцову. Он кивнул, поднялся.

— За вашим Кроминым приехали. Так что в следующий раз идите не к нам, а в «кремлевку». Рад был познакомиться!

Они пожали друг другу руки, и Храмцов ушел.

Турецкий поехал к себе. Интересно, что раскопает Скопин у Оболенского? Все равно надо связываться с Басовым и пробовать искать Володина через него. Почти сутки не появляется Грязнов. Наверняка что-то нашел и роет, как крот, в одиночку. Денис совсем сник после того, как спугнул Нортона. Надо парня поддержать, а то веру в себя потеряет. С Ларой они не виделись несколько дней. Точнее, видели друг друга каждый день, но «видеть» и «видеться» — это совсем разные вещи. Турецкий хоть и не лингвист, но смысловая разница должна быть в этих словах. Они все работают как ломовые лошади, а результат пока нулевой. «Но это только такая видимость, что нет результата, — усмехнулся он. — На самом деле мы уже где-то совсем близко от разгадки. В двух шагах… Вот Грязнов объявится и первым принесет радостную весточку».

Грязнов в эти часы мчался проверять темно-синий фургон «фольксваген», номер которого был Е 359 PP. Он попал в аварию на Можайке, и Славка, не раздумывая, помчался туда, стал трясти водителя, но в тот субботний день, когда стукнули Дениса, машина находилась в гараже, по субботам и воскресеньям у них в фирме не работают, а сам водитель — его звали почти так же, как знаменитого маршала, Георгий Иванович Жуков — никуда не выезжал и весь день возился во дворе с машиной соседа, они меняли ему мотор. Все соседи его видели, подходили, здоровались, давали всякие советы, потому что каждый второй теперь автомобилист.

— Мальчишки гурьбой крутились, Кашкадаров из второго подъезда подходил, почти час простоял, у него «жигуленок» «четвертый», потом Осипов Григорий Иванович нам новый набор своих отверток принес, свои-то у соседа все в зазубринах, соскальзывают, и руки бьешь. Потом жена его в два часа нас обедать зазвала, мы, значит, поели и снова занялись и часов до восьми вечера провозились, пока не стемнело. Ну а там, как полагается, по двести пятьдесят с огурчиками. Домой как пришел, упал замертво и до утра проспал как младенец. Так намаялся за целый день, — подробно пересказал тот субботний день Жуков. «День-то рядовой, а запомнил, как именинный», — подумал полковник.

Авария на Можайке была небольшая, «шестерка» подрезала фургон, а потом резко затормозила — впереди возникла пробка, и «фольксваген» слегка «клюнул» ее в зад, разбил себе фары и погнул крыло и бампер. Георгию Ивановичу было за пятьдесят. Худенький, небольшого роста, в кепке, одетый просто, но опрятно, он чем-то напоминал водителей послевоенного времени. Невиновный в происшедшем, Жуков был очень расстроен этой дурацкой аварией. В его большой водительской жизни это была вторая авария и опять же не по его вине. Поэтому не поверить в его рассказ с установкой мотора соседу было никак невозможно. «Фольксваген», конечно, могли выкрасть, вывести из гаража, сделать свое дело и поставить на место, но такой аккуратист, как Жуков, это непременно обнаружил бы и поднял скандал. Салон у него сверкал чистотой, коврик посредине да и сам фургончик был ухожен, вылизан.

Славка хорошо знал такой тип водителей: они на подозрительное дело не пойдут, они лучше мотор соседу поставят и с него пару сотен возьмут, чем неизвестно куда ехать. Поэтому подозревать Жукова было затруднительно, хотя на своем веку Грязнов повидал всяких преступников — и простодушных, и хитрованов, очень умных. Мог, конечно, наврать, напутать Галиулин, надо было, чтоб он посмотрел на фургон, опознал водителя, а после этого стоило и потрошить Жукова. Каким бы хитрованом он ни казался, полковник его быстро выведет на чистую воду. Вячеслав Иванович осмотрел колеса: импортные, новенькие, видимо, недавно поставленные. Это настораживало.

— Давно менял колеса? — спросил Грязнов.

— Полгода назад, — занервничав, ответил Жуков. — Редко езжу. Фирма туристическая, лето начинается, работы много, а зимой стоим. Мне-то что. Стоять еще лучше: зарплата идет. И надо же, самая работа пошла, завтра иностранцев встречать, а он меня носом в дерьмо! — Жуков показал на усатого с круглым выпирающим брюшком владельца «шестерки», который беспокойно прогуливался неподалеку. Видимо, мужик куда-то сильно спешил, он не походил на крутых лихачей. — Я бы таких пристреливал на месте! — в сердцах выпалил Георгий Иванович.

Усатый, услышав эти слова, поежился и отошел подальше от Жукова.

Грязнов чисто по-человечески понимал Жукова, он сам не любил вот таких шустрых, старающихся объегорить другого на трассе. И судьба по справедливости, как правило, награждает лихачей и шустряков. Теперь за ремонт «фольксвагена» усатый выложит пару тысяч «зеленых», да за свою пару, если не больше. «Жигули» пострадали сильнее: весь багажник помят, оба задних крыла всмятку.

— А в понедельник, когда в гараж пришли, ничего странного с машиной не заметили? — спросил Грязнов.

— А что странного? — не понял Жуков.

— Ну кто-то ее брал покататься, к примеру?

— Может, и брали, — помрачнел Жуков, разговор ему явно был неприятен, — я тут с женой еще поругался, поэтому пришел, как говорится, не в себе и особенного внимания не обратил. У нас замдиректора еще ездит иногда, у него права и доверенность на машину имеются… Правда, он предупреждает, когда берет.

— Всегда предупреждает? — поинтересовался Грязнов.

— Иной раз и так съездит, потом скажет. А в чем дело?

— Есть один интерес, — многозначительно проговорил Грязнов. — Я думаю, мы еще потолкуем на эту тему.

— Я не ездил, это точно, а остальное меня не касается! — решительно отрезал Георгий Иванович.

Больше расспрашивать водителя Вячеслав Иванович не стал. Записал лишь все его данные и поехал в управление. По дороге он снова проиграл в памяти весь разговор с Жуковым. Его насторожили многие вещи: и то, как водитель выпячивал свое алиби, расписывая в подробностях ту субботу, и то, что не заметил в понедельник, брали или нет машину, и попытка подставить замдиректора. Жуков явно чего-то опасался, и те самые шины ему скорее всего было велено сжечь или где-то закопать. А он пожадничал и продал. И занервничал Георгий Иванович. Что ж, пусть понервничает.

Чертежи «антифантома Володина» Сергей Басов закончил сутки назад, передав их в мастерские. За эти две недели он спал по четыре часа в сутки, работал как вол, вдохновенно и неистово. Пожалуй, ни над одним своим проектом он не трудился так яростно и с такой почти фантастической силой: Сергей с невероятной легкостью преодолевал любые препятствия, встававшие на его пути. Решения приходили самые неожиданные, мгновенные, точно сам Господь подталкивал его в спину, заставляя спешить с изобретением «антифантома».

Илья Евгеньевич его не трогал. Он сам оформил ему творческий отпуск, а чтобы племянника не беспокоили по пустякам, сказал Вике, которая настойчиво хотела повидаться с ним, что Сергей Константинович уехал на пару недель в Сочи по горящей путевке. У Вики, референта академика, которая постоянно занималась путевками для Басова-младшего, даже вытянулось лицо от удивления.

— Что это еще за горящие путевки, Илья Евгеньевич?! — У Вики хищно раздулись ноздри.

Само понятие «горящая путевка» относилось к застойным временам. Оно означало, что есть бесплатная — раньше подобные вещи большей частью оплачивались профсоюзами — путевка в Мацесту, Ялту, Сочи, куда угодно, но надо ехать завтра. Поэтому, когда говорили, что Иван Иваныч уехал по горящей путевке, то сие означало, по бесплатной и совсем не важно, на какой курорт и что лечить: сердце, желудок или легкие.

Понятно, что сейчас горящих путевок быть не могло, у Басова-старшего это вырвалось механически, но Вика тут же подумала, что Софочка в аппарате Федерации профсоюзов ее просто надувает, хотя она ей выбила земельный участок в тридцати километров от МКАД в товариществе ученых. Сейчас самая захудалая путевка в подмосковный санаторий стоила один-два миллиона рублей, а уж в Сочи выкладывай тысячу долларов, и коли сохранились в природе горящие путевки, то почему Вика их не имеет — вот что взволновало молодого и неотразимого референта.

Басов, поняв, что обмишурился, стал на ходу придумывать байку о том, что президиум Российской Академии наук подключили к такому курортному обслуживанию, но хороводят там не профсоюзы, у которых ничего нет, а аппарат «Белого дома», то есть подключили их к правительственным каналам. Вот там еще бывают горящие путевки. Одна из них подвернулась, ее предложили Илье Евгеньевичу, он взял ее как бы для себя, но поехал племянник.

— Он вконец вымотался с последним проектом, спал по четыре часа в сутки, вот я его и отправил…

— А что же вы мне ничего не сказали, — обиделась Вика, — я уже выписала ему снова коттедж в Сходне, в дачном поселке «Мемориал», счет отдала в бухгалтерию. Выходит, ему это не нужно?

— Почему не нужно, очень даже нужно. Это же на лето. А тут я его просто выпихнул на юг, чтоб он немного подзагорел и искупался в море…

Илья Евгеньевич осекся. Он подумал, что когда сотрудники увидят Сергея, бледного, с бледным, измученным лицом и с кругами под глазами, то все тут же поймут, что ни на какой юг Басов-младший не выезжал. Это будет некрасиво.

— Правда, я его знаю, проваляется все две недели на диване в номере с книжкой в руках, — смущенно добавил Басов.

— Почему, Сергей Константинович любит плавать. Он мне сам рассказывал, что его любимое развлечение — подводная охота и собирание всяких ракушек, — сказала Вика.

— Под водой тоже не позагораешь, — заметил Илья Евгеньевич и подумал, что надо где-нибудь достать морских ракушек. Лучше всего позвонить в Ялту, и пусть его старый друг Коста Георгиади пришлет ему самолетом.

— Илья Евгеньевич, ваш племянник, Сергей Константинович, звонит, — сказала по внутренней связи секретарша. Басов густо покраснел, но тут же нашелся.

— Вот, видимо, уже из санатория, — заулыбался он, снимая трубку.

Любопытство Вики к племяннику директора имело свои причины. Им снова неожиданно заинтересовался Станкевич. Правда, тот вечер пошел кувырком. Геннадия Генриховича совершенно неожиданно вызвали в Минфин для делового разговора, и он смог уделить ей лишь полчаса, угостил шашлыком, подарил бутылку мартини и спешно отправил домой, попросив разузнать о Басове-младшем все, сблизиться с ним, если возможно, его заинтересовала бы любая конфиденциальная информация, все расходы и хлопоты он готов щедро оплатить. Он даже выдал ей триста долларов на предварительные расходы: пусть поведет его в театр, в ресторан, куда угодно. Гонорар будет еще щедрее.

— А что нужно узнать? — не поняла Вика.

— Я хочу знать о нем все. Где учился, как провел детство, чем занимается, что делает, привычки… — Геннадий Генрихович улыбнулся. — Это звучит пока странно и непонятно, но так нужно. Я потом все объясню. И еще: все это решительно между нами. Договорились?

Басов слушал взволнованную речь племянника, и Вика пожалела, что находится в кабинете, а не в приемной. Там она бы послушала, о чем они говорят.

— Хорошо, отдыхай, я скоро заеду, — проговорил Басов и, взглянув на Вику, поправился: — Подлечу, быть может. Как вода в море?.. Понятно, я так и знал, что будет холодная. Май еще… Ладно, договорились. Пока. Звони, не забывай!..

Сергей, выслушав эту абракадабру про море, громко чертыхнулся, но потом понял, что дядя сочинил про него очередную легенду.

Илья Евгеньевич положил трубку.

— А вы тоже в Сочи собираетесь? — удивилась Вика.

— Вообще-то я ему обещал, что подъеду, но сейчас уже вижу, что не выберусь, — сообщил академик, не глядя подписывая бумаги, принесенные Викой, лишь бы побыстрее отпустить ее. Ее любопытство раздражало старика.

Сергей попросил дядю срочно заехать к нему по одному вопросу, и не вечером, а желательно днем в обед, даже обещал его покормить отбивными, хотя именно сегодня Илью Евгеньевича ждала на обед Анна Петровна, но он не стал распространяться об этом по телефону. Тайная разведка донесла, что Вика, насмехаясь, громогласно комментировала при всех его отношения с Анной Петровной. Мол, старик на старости лет сошел с ума и все такое прочее. Басов поначалу обозлился и хотел немедленно уволить насмешницу, которой позволил сесть себе на голову. Его расположение к Вике объяснялось поначалу стремлением женить племянника на красивой, пробивной и неглупой даме, он знал таковых немало, и именно они выводили своих талантливых, но лишенных всякой практической хватки мужей в академики и лауреаты. Но когда Сергей наотрез отказался от этого варианта, то и у Басова всякий интерес к Вике мгновенно пропал. А когда ему донесли про эти насмешки, то он вконец разозлился. На его счастье, из министерства пришло письмо об очередном сокращении штатов. Требовали сократить шесть единиц, и Вику он первой вычеркнул из списка сотрудников без всякого сожаления. Хотя референт ему был нужен, но он договорился с Академией, что эта единица будет идти за счет ее бухгалтерии. Там даже обозвали эту должность, как референт-координатор института и РАН. Но отдавать Вике эту должность он не собирался. Больше того, Илья Евгеньевич фактически договорился со своей Анной Петровной, что она будет исполнять эти обязанности. Тогда они смогут видеться каждый день, а потом уже проще будет узаконить их личные отношения.

Басов надеялся, что отдел кадров известил всех, кого институт увольнял по сокращению, но, судя по игриво-насмешливому настроению референта, Виктория Петровна была еще не в курсе.

Вика забрала со стола бумаги, поднялась, чтобы покинуть кабинет, но Басов ее остановил:

— Я, видимо, первый вынужден объявить вам пренеприятное известие, Виктория Петровна, но у нас объявили очередное сокращение, и я с болью в сердце был вынужден вписать вашу кандидатуру в этот список…

— Меня?! — удивилась Вика.

— Да. Я же не могу сократить лаборанта или электрика, без них мы пропадем. Администрация обязана прежде всего лишаться своего аппарата, поэтому я был вынужден. Вере Сергеевне скоро на пенсию, ее я не мог, как вы сами понимаете, так что не обессудьте, ничего не поделаешь… — горестным тоном поведал Басов.

— Да я же делала за вас половину работы! — возмутилась Вика. — Я ездила, моталась, обхаживала директоров заводов, чтобы пробить институту какой-нибудь резервуар или загогулину, делала все это за полцены, без всякого перечисления, подчас за полдня и привозила не через неделю, а в тот же день! Разве не так?!

Басов утвердительно покачал головой. В этом плане Вика действительно проявляла чудеса, работая подчас за весь отдел снабжения.

— Так в чем дело, Илья Евгеньевич?!

— А у меня к вам претензий по работе нет, — развел он руками. — Но есть приказ министерства, я обязан подчиниться. Вам выплатят пособие, я думаю, с вашими способностями вы найдете себе работу, я могу порекомендовать вас, так что, принимая это решение, мы учитывали все факторы.

Басов знал, что Вика просто так не сдастся, но был готов к этому натиску.

— Я понимаю, в чем тут дело, — усмехнулась Виктория Петровна. — Я посмела при всех высказать свое отношение к вашей связи с этой учительницей и, признаюсь, была не права, но мной руководила обыкновенная бабья ревность. Я неравнодушна к вам, вы не могли этого не заметить, и рассчитывала, что смогу завоевать ваше сердце, но была не права…

Басов удивленно вскинул брови. Он ожидал любого поворота в объяснениях, но только не этого. Вика проявляла симпатии к племяннику, все это знали, но Илья Евгеньевич никогда не замечал ее внимания по отношению к себе.

— Поэтому я и старалась зарекомендовать себя в ваших глазах незаменимым человеком. Я говорю это искренне. — Глаза Вики увлажнились, она достала из сумочки платок.

— Я тронут, Виктория Петровна, вашим признанием, но вы же знаете, что в этих вопросах я никогда не руководствуюсь личными симпатиями или антипатиями. Вопрос, увы, решенный. Я еще раз повторяю, что готов помочь вам с будущим трудоустройством, если у вас возникнут сложности.

— Спасибо! — Вика поднялась, в ее глазах блеснули злые огоньки. — Я сама сумею решить этот вопрос. Мне только жаль вас, ибо другого такого человека, как я, подыскать вам будет трудно!

— Я в этом не сомневаюсь, — согласился Басов.

— Могу я не отрабатывать двух месяцев?

— Конечно. Если у вас есть какая-то работа на примете, куда вас примут завтра, то я готов отпустить вас.

— Спасибо за вашу доброту, — язвительно проговорила Вика. — Вы приняли разумное решение! Прощайте, Илья Евгеньевич, надеюсь, что мы больше никогда не увидимся.

Басов ничего не ответил. Оскорбленная Вика пулей вылетела из кабинета, хлопнув дверью. «Вот уж кому-то достанется стервоза! — вздохнул Басов. — Не приведи Господь!»

Он набрал телефон отдела кадров и дал его начальнику нагоняй за то, что он не исполняет своих прямых обязанностей. Приказ был подписан вчера днем, а некоторые сотрудники до сих пор не оповещены.

— Я всех оповестил, Илья Евгеньевич, кроме Корецкой, — стал оправдываться начальник отдела кадров, который, как опять же донесли доброжелатели, попивал тайком горькую, причем делал это в конце дня уже на работе. — Вчера во второй половине дня ее в институте не оказалось, а сейчас мне сообщили, что она находится у вас…

— Я ее уже известил, если она захочет уйти сразу, то ей не надо отрабатывать два месяца. Вы меня поняли? — спросил Басов.

— Так точно, Илья Евгеньевич! Будет сделано! — отрапортовал бывший подполковник.

Басов решил на десять минут заехать к племяннику, чтобы потом отправиться все же на обед к Анне Петровне. Она холодный свекольник сделала с овощами да зразы на пару. По части кулинарных талантов Аннушка даже превосходила его покойную жену. Сергей и тот оценил эти достоинства. И стол сервировала так, что подниматься из-за него не хотелось.

Сергей был снова не на шутку встревожен и мерил шагами комнату. Едва Илья Евгеньевич вошел, он протянул ему «Московский комсомолец», где писали об инсульте Кромина. Статейка шла под интригующим заголовком «В России опасно быть вице-премьером». И хотя там не сообщалось, что инсульт был вызван искусственно, но племянник почему-то был уверен, что сработал опять его аппарат.

— С чего ты взял, что это твой «фантом»?! — рассердился Илья Евгеньевич. — Тогда давай составляй списки инсультников и всех заноси в свои жертвы! Этим молодцам только и нужно, чтобы захватить внимание читателей да похлеще преподнести заурядную информацию, и ты первый у них на крючке!

— Я чувствую… — ответил Сергей. — Видно же, что идет большая игра, кому-то неудобен был Шелиш, а теперь его единомышленник Кромин и кто-то старается вывести в вице-премьеры своего протеже. Это же видно! Просто сейчас они действовали более тонко и осторожно. Я должен повидаться со следователем Турецким и рассказать ему все. В случае с Шелишем он, видимо, догадался, а случай с Кроминым обойдет, хотя здесь надо искать их личного врага. Причем я чувствую: он где-то совсем рядом с ними, чуть ли не их друг, я чувствую, дядя!.. — Басов-младший с мольбой посмотрел на дядю.

Илья Евгеньевич нахмурился, вытащил из «дипломата» бутылку вина, которую вез к Анне Петровне, попросил Сергея открыть ее, набрал номер телефона.

— Аннушка, я с полчасика задержусь. Непредвиденные обстоятельства… Нет-нет, я обязательно буду, только попозже… Хорошо, целую тебя!..

Басов положил трубку. Сергей разлил киндзмараули по бокалам. Они выпили.

— Это не московский разлив, — удивился Сергей.

— Мой грузинский коллега с оказией прислал несколько бутылочек, — сообщил Илья Евгеньевич. — Не могут у нас для всех делать хорошие вещи.

Он помолчал, как бы обдумывая слова племянника. Ему нетрудно было понять чувства Валериана Володина, переживавшего за то, что его изобретение служит злым силам. Истории науки известна судьба Оппенгеймера, Нильса Бора, Андрея Сахарова, переживавших за то, что человечество, едва укротив атом, занялось не строительством электростанций, а атомными бомбами. Творец, безусловно, несет ответственность за свое открытие, но только в том случае, если он сам разрешил, позволил его использовать во зло. А этак и первого изобретателя топора можно обвинить в убийстве всех тех, кто лишился жизни на плахе. Так считал Илья Евгеньевич. Валериан же был натурой более тонкой, более чувствительной. Поэтому он и не пытался связать свою судьбу с женщиной. Уделять ей много времени он не сможет, но переносить ее страдания, ссоры для него окажется тяжкой мукой. И что тогда? Разрыв? Новые муки? А если дети? Он, прошедший тоску детского дома, переживший страдания по материнскому теплу и ласковому слову, жену из-за детей не бросит, а значит, будет терпеть и мучиться. Для творчества — это не самая лучшая оболочка. Страдания хороши изначально, как почва. А творчество начинается тогда, когда есть внутренний, пусть относительный, но покой.

— Что мне тебе сказать, Сергей? — допив вино, заговорил Илья Евгеньевич. — Когда мы вместе принимали решение о твоем новом рождении, я просил тебя крепко взвесить все про и контра, семь раз подумать и ответить: да или нет. А ответив, не возвращаться заново к прежним долгам и привычкам, не мучиться оттого, что ты не Володин, сирота безродная. Ты обретал отца и дядю, которые брали на себя ответственность за тебя. И это, ты знаешь, была не игра. Я сегодня не столько числю тебя в своих племянниках, сколько люблю тебя, как сына. Вот ведь какая притча. И тут уже пути назад нет. Пойми, мне будет не то что стыдно, что я принимал участие в этом обмане, мы никакого вреда этим поступком никому не принесли, мне будет больно оттого, что ты уже не сможешь вернуться к имени Сергей Басов, ибо нельзя дважды войти в одну и ту же реку. А значит, я потеряю сразу и племянника и сына. Поможем ли мы следствию, не уверен, а вот тем мафиози, которые тебя искали, непременно, и этот Турецкий защитить тебя от них не сможет. Наше государство даже привычки такой — защищать свидетелей — еще не заимело, слишком мал демократический градус преобразований.

Вот теперь и суди сам: что приобретем мы с тобой и что потеряем. И потери, я вижу, будут значительнее по всем позициям. А дальше поступай сам как знаешь. — Голос у Ильи Евгеньевича захрипел, нелегко ему дались эти слова, ибо он уже видел, что Сергей все решил. Решил идти прямо сейчас, не откладывая.

Басов замолчал, ожидая ответа Сергея. Он перестал метаться по комнате, а сидел в кресле и, казалось, безучастно смотрел в окно. Внутренне он успокоился. Только каково его решение: окончательно рвать связь с Басовым или же наоборот? Академик понимал и другое: хоть легко вроде бы Валериан вписался в его семью, но все равно он не мог расстаться с тем прежним, детдомовским Володиным. Ведь в Клину оставался детский дом, его воспитавший, был жив еще директор Владимир Саввович Ивлюшкин, кого он почитал в свое время за отца, и нянюшки, кому раньше Валериан писал по праздникам поздравительные открытки, приезжал в гости. И порвать эту ниточку оказалось труднее, нежели образовать другую, басовскую. Он и мучился оттого, что не может раз в год съездить к ним, накупить подарков, постоять у родных окон, увидеть родные лица. Валериан Володин был сентиментальным человеком.

Илья Евгеньевич украдкой посмотрел на часы: тридцать минут истекло, и Аннушка Петровна его уже нервничает, выглядывает в окно, заново ставит все подогревать, не зная, какие сложные проблемы задерживают ее избранника.

— Ты, наверное, проголодался? — спохватился Сергей.

— Нет, я обещал к Аннушке заехать.

— Поезжай, что же ты ее томишь, — грустно улыбнулся он. — Никуда я не пойду. Ты прав, дядя, маета моя пустая и доводы твои серьезные. Мы уже построили нашу семью. Разрушать легко, а строить трудно. Извини, что я дергаю тебя по этим пустякам, но мной временами точно бес понукает, покоя не дает. Что в институте?

Лицо Ильи Евгеньевича прояснилось, посветлело.

— Сократил я Викторию Петровну, для всех ты в Сочи отдыхаешь, это сдуру ляпнул, ну да вернуться уже можешь, коли оказия есть. Через пару дней ребята сборку начнут «антифантома», вот и возвращайся. Как соберем, я сам поеду в прокуратуру к Турецкому и его передам. Мне вчера Игнатий звонил, говорил, следователь к нему оттуда приезжал, расспрашивал его о твоем приборе, он сказал, что такое вполне возможно, порекомендовал ко мне обратиться. Я, кстати, тебя подключу, ты им все и поведаешь, не раскрывая источника, и тем себя успокоишь. Так что не думай, что они по ложному следу идут.

— Это хорошо! — вдруг загорелся Сергей. — Меня это и беспокоит больше всего, чтобы их остановить. Я даже в приборе новом такую штуку придумал, что можно аппарат тот сразу и навсегда вывести из строя. А как выведем, так я и вовсе успокоюсь. Рано еще человечеству подобные вещи иметь. Не созрело оно.

Басов-старший поднялся, посмотрел на телефон.

— Поехали со мной, пообедаем у Аннушки, — предложил он.

— Да нет, чего я там буду мешать, — отмахнулся Сергей. — У меня отбивные есть и пельмени.

— Она приглашала, между прочим! — Илья Евгеньевич тут не приврал, Анна Петровна действительно приглашала приехать их обоих, ибо была уверена, что одинокий мужчина не может себе приготовить достойное блюдо. Ему просто самому хотелось побыть с ней наедине, но сейчас он понимал, что племянника одного оставлять нельзя. — Собирайся, поехали!

— Так я же в Сочи? — усмехнулся Сергей.

— Да я одной Виктории это сказал, чтобы она, узнав о сокращении, не бросилась к тебе и не напросилась бы в снабженцы или в помощники. Опасная она баба. Я дурак был, что тебе ее еще сватал! Вот была бы трагедия, если б ты меня послушал! — негодовал Илья Евгеньевич. — Собирайся, собирайся, я без тебя не поеду!

Сергей вздохнул, стал переодевать рубашку.

— На улице с такой познакомишься и в восхищение придешь: умна, боевита, иронична да еще красавица. А внутри плесень да чернота. Души нет…

«По пути надо заехать коньяку или вина купить, — подумал Басов-старший. — На работу, я чувствую, сегодня уж не вернусь. Не до работы тут».

Станкевич сидел как на иголках: Белов в эти минуты встречался с Президентом, чтобы обсудить и новую кандидатуру вице-премьера. От этого разговора зависело очень многое. К удивлению Станкевича, Людочка Апухтина, которая по-прежнему снабжала его всей информацией из «Белого дома», в числе кандидатур на пост вице-премьера назвала и фамилию Санина. Белов с ним разговаривал по телефону дважды по двадцать минут. О чем они говорили, Людочка не знала. Окончательно же этот вопрос будет решен на встрече с Президентом. Она уже началась, и Геннадий Генрихович нервничал: кого на этот раз выберут на эту должность. Слишком уж много надежд возлагал он на нового распорядителя всей экономикой государства.

Странно, что Апухтина ничего не сказала о Кречетове. Видимо, ее предложит сам Президент. Суханов с ним снова разговаривал, и беседа, как передал народный лидер, была благожелательная. Мнение о Кречетове у Президента самое прекрасное, и его кандидатура обязательно будет рассматриваться. Станкевичу конечно же все равно, кто будет: Санин или Кречетов. Оба послушные. Кречетов даже удобнее, потому что его имя со Станкевичем никак не связывают. Всегда с Сухановым. А последнего Кречетов открыто презирает, и тот общается с ним по указке Геннадия Генриховича. Санина же считают его ставленником и любые действия Виталика будут невольно соотносить с ним. Это плохо.

Но откуда и как выскочила кандидатура Санина? Белов же хорошо понимает, кто стоит за ОНОКСбанком. Может быть, этим жестом он дает понять, что настала пора заключать перемирие? Это стоит хорошенько обдумать. А как иначе трактовать приглашение Санина? Не заставит же он его пойти против Станкевича? Санин не согласится… Не согласится ли? А если этот гаденыш согласится?.. Стоп. Всю карьеру Санину сделал он. Он вывел ОНОКСбанк в тройку крупнейших. Неужели Белов полагает, что это заслуга Санина? А как он еще может думать? Наверное, так и думает: талантливый банкир, молодой, перспективный, с нуля вывел банк в число первых в России, но находится под дурным влиянием. Вполне возможно и такое мнение. Забавно, забавно…

Вчера он принимал Людочку. Встречу с женой отодвинул еще на три дня, хотя вдова рвется и негодует, что он не спешит ее принять. У баб вообще нет памяти. Еще полмесяца назад Элла его и знать не хотела, а теперь не понимает, почему он оттягивает их встречу. Как будто он что-то ей должен.

Людочка принарядилась и весьма волновалась. Но все прошло хорошо. Он угощал ее осетриной, икрой и шампанским. Она выпила пару бокалов, порозовела, щечки зарумянились, глазки заблестели. У Людочки под стать фамилии русское, слегка овальное красивое лицо с полными розовыми губками и алыми пятнами на щечках. Расположена к полноте, хотя замужем она не была, не рожала, и ей нет еще тридцати. Девушка на выданье. Но весьма деловая, несмотря на кустодиевскую внешность, располагающую на первый взгляд к любовным усладам.

Людочка, и до развода дышавшая в сторону Станкевича весьма неровно, после ухода Эллы резко активизировалась, сама стала звонить, сообщать различные новости, и Геннадий Генрихович как бы попал в зависимость от нее. Он понимал, что ни деньги, ни дорогие подарки, ни угощения ее не интересуют. Она сама достаточно зарабатывала, ей хватало и на наряды, и на развлечения, квартиру ей купили родители, люди тоже небедные, и Станкевич ей был нужен как мужчина. Если уж не как муж, то как постоянный любовник. Она давно этого хотела и теперь желала получить свое. Так считал Геннадий Генрихович, и, приглашая ее, он с этим как бы примирился. Ибо оттягивать дальше встречу было невозможно, а терять Людочку Апухтину он не мог: слишком важную роль она играла во всех его интригах, играла сознательно и добровольно, добывая такую информацию, которую и ловкий шпион, работая на ее месте, не всегда сумел бы получить.

Поэтому, немного выпив и закусив, перед десертом он решил показать Людмиле, как перестроил второй дачный этаж, она была здесь последний раз три года назад. Он повел ее в свой кабинет, устроенный со вкусом на старый манер с коврами и старинными ружьями, длинными трубками на деревянной подставке, французской шпалерой во всю стену из жизни Наполеона Бонапарта и Жозефины Богарне, старинными миниатюрами начала девятнадцатого века и большим резным письменным столом, покрытым зеленым сукном, с чернильным прибором, каким мог пользоваться Пушкин, перьями, каковыми писали в ту эпоху, костяным ножом для разрезания книжных страниц и статуэтками Александра I, любимца Станкевича — в стиле его эпохи был обставлен кабинет.

Людочке он понравился, а запах душистого табака даже восхитил ее. Вдоль стен от пола до потолка были расположены книжные полки, заставленные теми же старинными книгами, но Геннадий Генрихович вовсе не выбирал их специально для декора, это были его книги, из его семейной библиотеки, их собирал еще его отец, а Геннадий отобрал для кабинета те, которые издавались в девятнадцатом веке.

Рядом с кабинетом находилась и спальня, декорированная той же мебелью в стиле ампир, что преобладал в начале прошлого века: широкая кровать с ажурным пологом, стулья, скамеечки, зеркало со столиком для дамских безделиц — пока он был пуст, и гостья это отметила. Хозяин предложил Людочке прилечь на пуховую перину, представить себя на мгновение барышней того времени, только что получившей письмо о заветном свидании и теперь мечтающей о том, как это свидание произойдет. Гостья легла, раскинула руки, закрыла глаза, Геннадий прилег рядом, наклонился и поцеловал ее. Людочка только и ждала этого мгновения, обвила его шею и не отпускала, пока они не познали друг друга, точно боялась, что он ускользнет, сбежит навсегда.

Станкевич и здесь не подкачал, постарался изобразить и пылкость, и страсть, благо особо напрягаться для этого было не нужно: Людмила могла увлечь любого кавалера нежной пышностью своего тела. Именно пышностью, а не телесным излишеством да бело-розовым оттенком девичьей кожи, твердостью сосков и неподдельной самоотдачей.

После этой близости и той сладкой неги, которую испытал Геннадий Генрихович, он вдруг всерьез задумался: а не жениться ли ему? Он и не ожидал, что именно с Людочкой он почувствует себя снова настоящим мужчиной, ибо ее робость, потаенная девичья стыдливость и кустодиевская пышность точно пробудили его от долгого сна. После Эллы и того нервного стресса, который принес ему развод, Станкевич был близок с женщиной всего один раз — это была старая сокурсница по университету. Она развелась с мужем, позвонила ему и заявилась уже слегка подшофе. Ей тоже требовалась нервная встряска, и она буквально затащила его в кровать. Но праздника не получилось. У обоих осталось горькое разочарование, и сокурсница, не попрощавшись, утром исчезла. Геннадий Генрихович с большим оптимизмом смотрел на Вику Корецкую, надеясь, что, скорее всего, она со своей энергией и сексапильностью, отсутствием комплексов вдохнет в него угасшее мужское начало. Но обстоятельства помешали в прошлый раз их сближению, и вот Людочка совсем внезапно пробудила в нем мужчину, так элегантно вписавшись и в старинный кабинет, и в спальню, точно все для этого и создавалось.

Хозяин предложил гостье спуститься вниз, полакомиться фруктами, намекнув, что они могут еще вернуться сюда, если захотят, и Людмила снова вспыхнула, на ее щечках заалел румянец. Ей понравилась эта экскурсия.

Они вернулись в гостиную на первом этаже. Кузьма произвел уже перемену стола, на нем красовалась ваза с фруктами, сладости, печенье, заваренный горячий чай, французский коньяк и неизменное мартини, которое Станкевич пил в любое время дня.

— Ты не изменяешь своему вкусу, — улыбнулась Людочка, взглянув на мартини и согласившись выпить полстакана со льдом.

Ее щеки еще розовели от неугасшего возбуждения, глаза сохраняли блеск, и «все оттого, — подумал Станкевич, — что обычная планируемая и ею и мною постельная интрижка превратилась в изысканный спектакль. Я его задумал и поставил, отчего мы оба получили удовольствие, а не горький осадок, как с сокурсницей, и привкус этого удовольствия сохранится надолго».

— Что говорят о Кромине? — налив и себе мартини, спросил Геннадий Генрихович.

— Да ничего, — улыбнулась Людочка. — У нас его не знали, поэтому и сожалений нет. Говорят, что мужик перенервничал, слишком уж он хотел стать вице-премьером, вот и остался с носом. Белов не хочет твоего Кречетова и будет упираться, — добавила она. — Но все в конечном счете решает Президент, а что у него в мыслях, то нам неведомо. Там еще выплыла одна кандидатура — нынешний министр финансов, но он вряд ли пройдет. Слишком стар, а сейчас тенденция брать молодых. И твой Санин — фигура тут самая предпочтительная.

— Вот уж не ожидал, — усмехнулся Станкевич. — Он звезд с неба не хватал…

— А твой Санин чем-то понравился Шелишу, — сообщила Людмила. — У них была встреча, длившаяся сорок пять минут, Олег Дмитриевич вышел его даже проводить в приемную, долго жал руку и вообще был доволен разговором.

— Вот как? — удивился Хозяин.

— Санин тебе не рассказывал об этой встрече?

— Рассказывал, но как-то вскользь. Мол, говорили о том о сем, не собирается ли он принять пост, если предложат, так, о всякой чепухе, по его словам…

— А мне показалось, что речь шла о чем-то более серьезном. — Людмила закурила. — И было такое ощущение, что они обо всем договорились. О неких совместных действиях. Так мне показалось.

— Любопытно…

— Во всяком случае, когда я приносила им чай, Шелиш требовал его согласия, и тот, поупрямившись, согласился. Я вошла, они прервали разговор и возобновили его, когда я ушла. Санин знал, что я связана с тобой?

— Знал, когда ты раньше работала со мной, но я с ним о своих симпатиях никогда не говорю, — со значением проговорил Станкевич, и Людочка снова порозовела.

— Меня тут в прокуратуру вызывали в связи с Шелишем, следователь, я забыла его фамилию…

— Турецкий?

— Да Турецкий…

— И что? — с нарочито безразличным видом спросил Станкевич.

— Да все выпытывал, сколько он работал, как себя чувствовал, про этот криз, когда он поругался с советником Президента, у него давление подскочило. У меня каждый день подскакивает, я только никому не говорю. О тебе спрашивал.

— Что обо мне? — встревожился Геннадий Генрихович.

— Да ерунду всякую. Про вашу дружбу, бывал ли ты у него, заходил, звонил…

— А ты?

— Я сказала, что не заходил, не звонил, напомнила о жене, которую увел Шелиш. Он говорит: «Да-да, конечно».

Людочка замолчала, взяла персик, стала есть.

— Что-то еще спрашивал? — поинтересовался Станкевич.

— Я уже не помню, он часа два расспрашивал. Про распорядок дня, когда приходил, когда уходил, были ли враги…

— А ты что? — уцепился Шелиш.

— Я ответила: конечно, были! Его пол-Думы ненавидело, все патриоты сожрать были готовы, и с администрацией Президента он все время цапался. Если б не Белов, который его постоянно прикрывал, то его давно бы убрали. Этот следователь все какого-то убийцу ищет. Я ему сказала: да если б меня так травили, я бы давно рехнулась, а не только от инсульта умерла. Ты знаешь, я поражаюсь: банкиров, бизнесменов, спортсменов в упор в подъездах и в машинах расстреливают, они как будто не замечают, а тут мужик от инсульта умер, они всех на ноги подняли! Он же не только меня, а его помощников, референтов, замов, шофера — всех замучил. Нинку, его бывшую жену, она мне звонила, два раза на допрос вызывал. Эта уже разревелась, бедная. Там у нее брат ляпнул, когда они разводились, что он его прикончит. Он из этих, из патриотов. Так и брата, и ее притащили, очную ставку между ними устроили, она перепугалась, а брат кричит: «Жалею, что не я его придушил, гада!» Можешь себе представить эту сцену. Надеюсь, ума у них хватит его не посадить…

— А что, таких дураков тоже хватает, — задумавшись, отозвался Станкевич.

— Нет, бывает, конечно, но Нинке он помогал, я сама ей каждый месяц от него деньги передавала, она была рада, зла не держала…

— И сколько он ей отступных платил?

— Семьсот тысяч. Не такая уж маленькая сумма. Хотя детей у них не было, мог бы не платить. И без того квартиру ей оставил.

Они еще поболтали немного о всяких пустяках, но сообщение о бурном ходе следствия оставило в душе Геннадия Генриховича неприятный осадок. Людмила это тотчас поняла и засобиралась домой, не став вспоминать о повторении экскурсии наверх. Хотя он и пытался ее удержать, даже предлагал остаться до утра, обещая вечером шашлыки и маленький фейерверк, но гостья сослалась на обещание быть сегодня у родителей, там тоже маленький семейный праздник.

Прощаясь, он сказал, что хотел бы в следующий раз ее видеть подольше.

— Будет такое неодолимое желание, звоните, Геннадий Генрихович, — улыбаясь, столь же вежливо ответила гостья. — Завтра, как все прояснится, я вам позвоню.

На прощание он поцеловал ее в щеку, и она снова вспыхнула. Он отправил ее на своей машине, сказав шоферу сначала заехать к ней домой, там подождать ее, а потом отвезти к родителям.

«А почему бы не жениться? — снова подумал Станкевич, вспоминая вчерашний раут. — Во всяком случае, в ее преданности мне сомневаться негоже, в ее симпатиях также. А то, что нет столь бешеной страсти, какая была к Элле, так это, может быть, и лучше. Жена есть жена, как говорили в старину, и этим все было сказано. У Кузьмы хорошее чутье, он редко ошибается в таких вещах, а при виде Людочки он млеет, как пчела у цветка. В мои годы выбрать хорошую жену не так-то просто. А она долго ждать не станет. Упорхнет, и буду локти кусать».

Воспоминания немного отвлекли Станкевича. Он посмотрел на часы: половина пятого. До шести Белов обязательно вернется, на шесть у него назначена встреча. К пяти должен подъехать Санин. Во-первых, он сам просил о встрече, а в связи с открывшимися обстоятельствами она стала необходима и Станкевичу. Теперь ему важно знать, о чем все же его доверенное лицо секретничало с Шелишем. И не от Виталика ли Олег был столь хорошо осведомлен о связях Станкевича с «мировым кланом». Санин в курсе всех его манипуляций. На что же Санин тогда согласился? А соглашаться с Шелишем по любому вопросу означало действовать во вред Станкевичу. Виталик уже давно завидует его деньгам, а такая зависть опасна. Она легко подтолкнет его на путь предательства…

Геннадий Генрихович так встревожился, раздумывая о встрече Санина и Шелиша, что поднялся и налил себе полстакана коньяку. Махнул его залпом, даже не почувствовав вкуса и запаха, чего никогда с ним не случалось. В принципе Санин на этой встрече повел себя правильно, да, нужно было соглашаться, он только забыл одну, но весьма важную вещь: нужно было обо всем рассказать ему, Хозяину, на которого он работает. В России люди еще никак не могут привыкнуть к мысли, что есть рабы и есть хозяева и последние могут делать с рабами все, что угодно. Эта идиотская красная империя кроме разора экономического оставила и разор духовный: глупое убеждение, что все люди равны между собой. Вот и Виталик так думает. И всерьез числит себя со Станкевичем в приятелях. А раз они в приятелях, раз наравне, значит, Станкевич должен делиться. Пусть не в равной пропорции, но делиться с каждой сделки. Наверняка Санин размышляет именно так. А если Гена не делится, то надо его наказать!..

Станкевич тяжело вздохнул и налил себе еще коньяку.

«Неужели он всерьез задумал пойти против меня? — усмехнулся Геннадий Генрихович. — Вот идиот! Ведь кроме денег и баб у этого придурка больше нет никаких пристрастий! Куда же он рвется?!»

Станкевич закурил сигару. Да, он с ним не делился, не собирался и цента давать ему из тех сорока миллионов, что провернул с подставной «Радугой». Во-первых, эти деньги заработал лично он. Своим умом и оперативностью, а во-вторых, Виталик и без того тихо приворовывает, думая, что Хозяин не знает. А Хозяин знает все. Все суммы до цента, которые красавчик умыкнул со счетов банка, потому что главбух — тайное доверенное лицо Геннадия Генриховича — составляет ему подробные отчеты по каждой операции, где есть хоть малая заинтересованность управляющего банком. На сегодняшний день Саниным украдено 5 миллионов 670 тысяч долларов. Немалые денежки. Так какого рожна ему еще надо? Понятно, что содержать двух любовниц, жену, дочь и жадного тестя-генерала радость не большая. Но Виталик сам выбрал эту ношу. Еще рано предъявлять гамбургский счет воришке, посмотрим, что между собой решат премьер с Президентом. В этой стране и такой придурок, как Санин, может занять пост первого вице-премьера.

Вошел Кузьма, сел за стол, налил себе чаю и пододвинул вазу с печеньем.

— Ну как наш розанчик?.. Умиротворен? — усмехнулся Кузьма, хватая пригоршню печенья, устраиваясь на диване и прихлебывая чай.

— Розанчик повел себя странно, — проговорил Станкевич. — Попробовал всего и уехал.

— Ну и правильно. — Кузьма сузил свои раскосые глаза. — Девушка всего попробовала, теперь надо оценить, что чего стоит и какую тактику выбрать. Розанчик уже не в том возрасте и положении, чтобы становиться чьей-то любовницей. Ей нужен муж, статус-кво. Вот она и хотела понять ваши, сир, намерения.

— Об этом разговора не было…

— А зачем разговор? Умной женщине и так все понятно: трепетность обращения, сила желания, страсть влечения или влечение страсти… — Он хитро улыбнулся. — Если мужчине хотелось еще, значит, не так все плохо. Если маэстро волновался, значит, не относится как к очередной шлюхе, ну и так далее, если беззаветно смотрел в глаза, то еще лучше. Это же азбука.

— Ты как гуру у нас, — насмешливо улыбнулся Станкевич. Но, несмотря на усмешку, Станкевич ценил незаурядный ум и проницательность своего охранника.

— Женитесь, Геннадий Генрихович, хорошую бабу, пардон, диву найти нынче трудно, — серьезно проговорил Кузьма. — Подумайте…

— Трудно, — помолчав, ответил Станкевич. — Трудно привыкать к чужим требованиям, капризам. Семейному этикету. Я понимаю, что Люда, может быть, единственная женщина, которая мне сегодня нужна, но что-то меня останавливает. Я даже не так страшусь Эллы, с этой все просто и все понятно, а тут как заново родиться.

— Вот уж не думал, что такой мужик, как ты, способен испытывать страх перед особой противоположного пола. — Кузьма загреб еще пригоршню печенья.

— Тут не страх… — Станкевич задумался. — Разве Подколесин испытывал страх перед Агафьей Тихоновной? Тут другое. Тут боязнь сломать в себе что-то очень важное…

Внизу засигналила машина. Кузьма, как кошка, подскочил к окну. Выглянул.

— Наш красавчик приехал…

Он нажал кнопку на пульте, расположенном в нише стены и скрытом портьерой. Ворота бесшумно открылись. «Вольво-640» въехала во двор.

— Заходи, к Гене-цвали, — скаламбурил Кузьма, помахав ему из окна. — Не любит меня твой банкир, не жалует, — проворчал он.

Санин заявился, держа в руках бутылку хорошего английского джина и «Швепс-тоник». Вытащил из кармана сотовый телефон, положил на стол.

— Лед есть? — деловито осведомился он и взглянул на Кузьму. Станкевич не произнес ни слова, не без иронической улыбки разглядывая приехавшего Санина, ухоженного, в дорогом костюме, ярком обезьяннем галстуке с золотой бриллиантовой булавкой и такими же, стоящими больше пятидесяти тысяч долларов запонками, часами «Роллекс», всем своим видом олицетворяющего современного преуспевающего банкира. Виталик даже не вписывался в весьма не бедную по интерьеру гостиную дачи, которая тотчас померкла и стала казаться мрачной и убогой. Весь его вид требовал мраморных колонн и пышных фонтанов, фейерверка роскоши и богатства.

— Сейчас лед принесу, — сказал Кузьма.

Санин выглядел именинником и не мог сдержать торжествующей улыбки.

— Что, Белов уже позвонил? — удивился Хозяин, потому что от Людочки звонка еще не было, а она, как обычно, узнает первой, ей докладывают референтки из Кремля, которых она с помощью Станкевича регулярно подкармливала всякими дорогими безделушками.

— Пока еще нет. — Виталик посмотрел на часы. — Но вот-вот должен.

— Считаешь, утвердят тебя?

— Не знаю, — уклончиво проговорил Санин.

— Я думаю, будет Кречетов. Мне Суханов сегодня позвонил, сказал, что Президент ему твердо пообещал, — сообщил Станкевич, больше всего желая досадить этому яркому павиану, в котором Хозяина раздражало все: и его безвкусица, и страсть к дорогим вещам, и непомерное честолюбие, и непроходимая тупость, неумение просчитывать любую ситуацию на десять ходов вперед. Виталик считал всегда на четыре, считая, что этого достаточно.

— Да? — сияние Виталика тотчас померкло.

— А ты уже губу раскатал?

— Что, нельзя помечтать? — обиженно отозвался Виталик.

«Чистый Бальзаминов, — усмехнулся про себя Станкевич. — И как раньше я всего этого не разглядел?»

— Я ведь запретил тебе даже думать о госслужбе, — холодно заметил Геннадий Генрихович. — В чем дело?!

— Это же не госслужба. Это власть.

«Вот придурок, — обозлился Хозяин. — С ним даже разговаривать нормально невозможно».

— Завтра же газеты растрезвонят о твоих любовницах, о замке в Подушкине и назовут тебя вором. На том вся твоя власть и закончится… Захотелось, чтобы прилюдно тебя выставили под зад коленом?

Виталик поморщился: он не любил грубых шуток Станкевича. Кузьма принес лед. Виталик налил себе джина, разбавил его тоником, бросил три больших кубика льда.

— Тебе налить? — спросил у Хозяина Санин.

— Мартини.

Виталик налил Генику мартини, бросил лед, принес ему стакан. Санина уже воротило от этого сытого, хамоватого Хозяина, который разговаривал с ним, как со своим рабом, презрительно и через губу. «Да кто он, черт возьми?! Какого дьявола я терплю его грубые выходки?!»

— О чем ты хотел поговорить? — спросил Геннадий Генрихович.

— Да так…

— Говори, не стесняйся. Ты же знаешь, что от Кузьмы у меня секретов нет.

— Это касается сделки с «Радугой».

— И что?! — недовольно протянул Станкевич и презрительно оттопырил верхнюю губу.

— Мои ребята проверили, вся эта «Радуга» обыкновенная подстава, — стараясь еще сдерживаться и не выходить из себя, начал разговор Виталик. — Нельзя было найти что-нибудь поприличнее? Если налоговая полиция разнюхает, могут быть серьезные неприятности. Раньше ты действовал более осторожно.

— А что может быть? — не понял Хозяин. — Ну допустим, разнюхают, обвинят в преднамеренном присвоении сорока миллионов. Мы, правление, снимем тебя с должности за эти махинации, ты же подписывал договор.

Виталик, потрясенный этим наглым, циничным заявлением, посмотрел на Станкевича, точно желая услышать опровержение, что Хозяин пошутил, и только. Но Геннадий Генрихович, врезав Санину по роже этой фразой, победно улыбнулся.

— Ты это серьезно?

— Вполне. За это ты и получаешь неплохую зарплату, да еще подворовываешь прилично.

Санин напрягся, выдержал паузу, допил джин. У него появилось такое ощущение, точно его с головы до ног облили помоями. И это после того, как он исправно семь лет пахал на Станкевича, рисковал собственной задницей, осуществляя сомнительные операции. Эта мафиозная сволочь решила, что он Фукс и его дело сидеть в тюрьме. Еще никогда в жизни Виталика так не унижали. Даже Кузьма опешил от такого хамского разговора и кривил рот, не понимая, что происходит.

— Мне что, сейчас написать заявление об уходе? — с вызовом спросил Санин.

— Пиши.

Виталик вытащил ручку, оглянулся в поисках бумаги.

— Кузьма, принеси ему бумагу, — нагло усмехнулся Хозяин.

Кузьма принес листок бумаги. Санин сел, написал заявление. Отдал Станкевичу. Тот прочитал.

— Сначала мы проведем ревизию, а уж потом я подпишу. Ты же знаешь, как это делается.

— Договорились, — кивнул Виталик.

Он плеснул себе еще полстакана джина, добавил тоника и льда. Выпил.

— Можешь забрать эту дрянь с собой. Мы ее не пьем.

Санин не обратил внимания на его хамские слова, сунул телефон в карман. Он неожиданно зазвонил. Санин вытащил его, нажал кнопку вызова.

— Я слушаю… Да это я… Понятно… — Последовала странная пауза, во время которой лицо Санина неожиданно посветлело. Он выпрямился, закивал. — Да-да, я понял… Конечно… Завтра буду… Договорились… — Виталик отключил телефон.

— Что? — спросил Станкевич.

— Ничего, — жестко ответил Виталик. — Я же у тебя больше не работаю!

И он решительно вышел из гостиной. Хозяин даже привстал с кресла.

— Догнать? — спросил Кузьма.

Замурлыкал телефон в комнате. Станкевич не ответил Кузьме, снял свою трубку. Звонила Людочка Апухтина.

— Премьер уговорил Президента назначить Санина. Но пока никакого официального решения нет, Белов только что позвонил Санину и попросил его прийти завтра в девять тридцать утра к нему на прием. Я так понимаю, все будет зависеть от этого разговора. Если он пройдет нормально, то в одиннадцать они едут к Президенту и последует официальное назначение. Президент очень хотел Кречетова, но Белов тут проявил неожиданную твердость и переломил ситуацию. Вот так. Ты рад?

— Да… — бесстрастно проговорил Станкевич. — Я хочу тебя видеть.

— Ты этого действительно хочешь?

— Да.

— Мне показалось вчера…

— Тебе показалось, — мягко оборвал он ее. — У меня просто разболелась голова, давление вдруг подскочило. В моем возрасте это бывает, — усмехнулся он.

— Почему ты мне не сказал?

— Ну знаешь…

— Хорошо. Но сегодня я не могу…

— Я понял…

— Нет, это совсем не то, что ты понял. У моей подружки, ну там, откуда я сейчас получила информацию, день рождения, я пообещала, что приду. Сам понимаешь, насколько это важно.

— Подарок за мой счет, поэтому не жмись и поступай соответственно фантазии. Могу сейчас подвезти деньги.

— У меня пока есть. Если ты хочешь, пойдем вместе.

— Я бы не хотел. Ты сама понимаешь. Была бы она из другого садика, я бы пошел.

— Я понимаю. Тогда до завтра.

— Договорились. Я тебя целую.

— Я тоже.

Станкевич положил трубку, посмотрел на Кузьму.

— Как видишь, один вопрос уже решился, — усмехнулся Хозяин.

— А второй уже уплыл, — сообщил Кузьма.

— Далеко не уплывет. Плавать еще не научился.

Кузьма сделал кислую мину.

— Чего ты на него наехал? — помолчав, спросил он. — Я бы даже сказал, что оскорбил, повозил рожей по батарее? Вы же, сир, всегда такой выдержанный, обходительный, умеющий погасить любой конфликт и вдруг — на тебе!

— Сам не знаю, — наливая себе мартини, ответил Станкевич. — Меня иногда бесит его самодовольная воровская рожа. Эта воинственная пошлость, безвкусица, тупость. Меня трясет от этого! А так я и наезжать на него не хотел, у меня, как говорится, и в планах ничего такого не было…

Зазвонил телефон. Геннадий Генрихович кивнул. Кузьма взял трубку.

— Слушаю… — Последовала пауза, лицо Кузьмы напряглось. — Понял… Я все понял! Сейчас буду!

Он положил трубку, взглянул на Хозяина.

— У нас, кажется, проблемы.

Пока все не склеивалось: и разговор Скопина с Оболенским утешительных результатов не дал, и ситуация с Кроминым повисала в воздухе. Турецкий допросил всех в «Белом доме», его оперативники прошерстили и переговорили со всеми на даче. Один сосед видел, правда, «мерседес», похожий по описаниям на машину Станкевича, но не обратил внимания на тех, кто сидел в машине. И время не запомнил. Ходил в лес за грибами, увидел, что у забора дачи Шелиша стоит «мерседес». Вся информация. Оперативники позже доложили, что стекла в машине затемненные, поэтому сосед увидеть никого и не мог. Но Станкевич ездил именно в это время к Дитковскому, встреча была назначена заранее, за неделю, замминистра специально спланировал свое время так, чтобы приехать именно к четырем. Станкевич приехал в 16.15. Александр Борисович специально его не вызывал, чтобы собрать о нем как можно больше сведений. Нутром чувствовал, что он не посторонний в этой истории. Может быть, и самый главный. Меркулов, которому Турецкий рассказал о брате первой жены Шелиша, грозившем его убить, посоветовал проверить и эту версию, но брат тогда был весь день на работе и имел твердое алиби. Александр Борисович это проверил.

Важно было подтвердить и версию о воздействии аппарата Володина, иначе тот же Фомин поднимет его на смех. Как сквозь землю провалились два террориста из Швейцарии. Они-то уж наверняка могли порассказать много интересного, но объявившийся Грязнов-старший, которому Турецкий сделал втык за то, что он тратит время на поиск дурацких колес, поведал, что фотографии еще только будут раздавать, их не успели распечатать, потому что испортился ксерокс в ГУВД и, вместо того чтобы найти другой, этот взялись ремонтировать. Словом, все как обычно в Поднебесной.

Телефон Басова не отвечал ни дома, ни на работе. Секретарша сказала, что директор будет только завтра. Турецкий, не любивший сидеть сложа руки в таких ситуациях, позвонил Элле Максимовне. Встреча с ней была запланирована. Тогда она была в горе и подробных показаний дать не могла. И хотя Александр Борисович не рассчитывал выудить у нее что-нибудь сенсационное, но по опыту знал, что контролируемый участок надо пропахивать по нескольку раз: обязательно что-то объявится такое, что не заметил с первого раза. И в этом отношении допрос жены умершего был важен для следствия.

Вдова была дома и охотно согласилась встретиться. У Турецкого даже возникло ощущение во время телефонного разговора, что ей очень одиноко и она рада видеть кого угодно, лишь бы не быть одной. А кроме того, уже при первой встрече между ними возникла некая связь, и безутешная мадам Шелиш, как ему показалось, посматривала на него с явным женским интересом. Вообще-то он должен был пригласить ее в следственную часть, но решил съездить к ней домой.

Турецкий помчался к ней, бросив Лару опять в неведении относительно своих вечерних планов. После легкой размолвки из-за Нади Павловой они вроде бы помирились, хотя настроение у «важняка» высоким градусом не отличалось. Когда работа не ладится, ему и на баб смотреть неохота, и коньяк кажется горьким, как водка.

Единственное, что осталось Элле от бывшего вице-премьера, — это двухкомнатная квартира на Рублевке. Старую, трехкомнатную, он оставил прежней жене, Нине, а новую они едва успели обставить кое-какой мебелью. Вот и все наследство да пара тысяч долларов сбережений. Расставаясь со Станкевичем, Элла не выставила ему никаких условий, радуясь, что он вообще согласился на развод. Теперь же, задним числом, она хотела урвать свой кусок, была даже согласна вернуться к нему, хоть и испытывала прежнее отвращение.

Однажды, когда они еще жили вместе, проснувшись среди ночи, она вдруг увидела его желтое восковое лицо и страшно перепугалась, точно рядом с ней лежал покойник. С той ночи и появилась эта брезгливость, которую она никак не могла подавить в себе. Поэтому и бросилась в объятия к розовощекому Олегу. Конечно, не только поэтому, но одной из причин разрыва и стало это физическое отвращение к мужу.

Элла Максимовна встретила его в нарядном длинном платье приглушенных желто-красных, тонов, которое очень шло ей, еще эффектней подчеркивая статную фигуру и красивое лицо. Турецкий готов был поклясться, что хозяйка надела это платье специально, чтобы заинтересовать собой, впрочем, он и не мог думать иначе. Она предложила гостю кофе, выставила на стол коробку конфет и печенье.

Александр Борисович пошел вместе с ней варить кофе, чтобы начать разговор на кухне, в непринужденной обстановке.

— Я вижу, вы немного оправились от вашего горя, — закуривая свои «LM», улыбнулся он.

— Время все лечит, как, кстати, и одиночество, а последним я переполнена: последние три дня ни одного звонка, — заговорила она. — Вы — первый, поэтому я так и ухватилась за вас.

Она так и сказала: «ухватилась за вас», и Турецкому понравилось это выражение, как и ее искренний тон с самого начала.

— Вы ведь тоже не верите, что произошел несчастный случай, что все случилось от переутомления, как некоторые стараются преподнести эту внезапную кончину?

— Ваш Фомин…

— Он не наш, — сразу же поправил ее гость.

— Да, простите, не ваш, но он либо дурак, либо выполняет чью-то волю. Вы гораздо умнее и тоньше его. — Она улыбнулась, бросая ему эту улыбку, как теннисный пас, и Турецкий тотчас подхватил его.

— Вот тут вы попали в самую точку, — рассмеялся он.

— Нет, я серьезно, я же вижу, с кем имею дело.

— И мне нравится ваш острый ум!

— Спасибо, мне давно уже никто не говорил комплиментов.

Элла Максимовна посмотрела на него тем загадочным взором, который подразумевал многое, и Александр Борисович даже заволновался.

— Но если мы с вами сходимся в главном, то встает закономерный вопрос: кто? Не Господь же обрушил на него свою кару.

— А я знаю кто, — ответила хозяйка.

— Вот как? — удивился Турецкий, и сердце его забилось еще сильнее. — Может быть, поделитесь своей тайной?

— Это тайна только для непосвященных. Шелиша убил мой бывший муж, Станкевич. Только официальных показаний я давать не намерена. Вы понимаете почему? Меня уберут точно так же и сразу.

— Мотив — ревность? — затаив дыхание, поинтересовался следователь.

— Ну что вы, он на такие благородные поступки не способен. — Элла Максимовна взглянула на свой пустой бокал, и Турецкий поспешил наполнить его. — Деньги. Все дело в них.

— Но… — Александр Борисович изобразил недоумение на лице, подталкивая хозяйку к дальнейшему объяснению.

— Тут все просто. Когда-то с помощью Шелиша Геннадий нахватал много предприятий. Часть из них благодаря ему была куплена через подставных лиц западными воротилами, и там, естественно, был и процент прибыли Станкевича. Когда Олег все понял, он пришел в ужас: страну разворовывают по кускам, как говорил он, ничего нашего скоро не будет, и мы будем учиться по западным учебникам. Он с Кроминым разработал программу деприватизации. Она предполагала национализацию сырьевых рудников и крупных заводов. А это означало разорение Станкевича и его западных приятелей. Их потери равнялись бы миллионам долларов. А кто же просто так все это отдаст? Поэтому и Шелиша, и Кромина не стало. Вам понятно?

— Я кое о чем таком догадывался, но вы так просто и доступно объяснили, что я восхищен! За вас! За ваш блестящий ум и конечно же красоту, которая меня делает пигмеем в вашем присутствии! — вдохновенно произнес Турецкий.

Настроение снова начало возвращаться к нему.

— Да вы искуситель, — рассмеялась Элла Максимовна, — и сердцеед!..

— Я становлюсь им, когда вижу перед собой такую богиню!

Он выпил кофе. Элла Максимовна налила ему еще чашку.

— Но способ исполнения убийства, согласитесь, довольно необычный. Здесь у вас никаких догадок?

— Тут увы! Если б я знала, я сразу бы позвонила и рассказала, а так, я понимаю, обвинять Станкевича абсурдно. Уж легче все приписать ревности. Однажды он говорил по телефону с Биллом Редли, это глава «клана» воротил. Разговор шел по-английски, но я язык знаю и, находясь на кухне, невольно прислушивалась. Речь шла о каком-то аппарате, имеющем довольно большую силу. И Станкевич сказал Биллу, что ему удалось заполучить его. Но что это был за аппарат, для чего, Геннадий в разговоре не объяснял. Помню, что Редли хотел его заполучить, но бывший муж явно не хотел отдавать и все свел к тому, что с пересылкой стоит повременить, мол, Россия сегодня плацдарм наступательных действий. Меня тогда заинтересовал этот аппарат, и я спросила у мужа, что это такое. Он сказал, что к нему заявился один сумасшедший конструктор, который хочет продать свое изобретение, оно помогает восстанавливать давление, и требует чуть ли не миллион долларов. Но я тогда не обратила на это внимание, все старались что-то продать, но сейчас думаю, может быть, с помощью него все и произошло? Если тот аппарат помогал восстанавливать давление, он был способен его и увеличивать. Как вы думаете?..

Турецкий, слушая Эллу Максимовну, чуть не подпрыгнул от радости. Он пожалел, что не заявился к ней раньше. Вдова Шелиша давно знала разгадку страшной тайны и до сих пор никому ее не открывала.

— Возможно и это, — сдерживая напор радости, ответил Турецкий.

— У вас даже глаза загорелись, — подметила она.

— Вот как? — наигранно удивился он. — Это потому что я смотрю на вас.

— Да вы просто опасный донжуан! — вспыхнула она. — Ну а что другое может быть? Ведь в желудке ничего не нашли, а пресловутые магнитные бури не убивают здоровых мужиков.

— Все возможно, — снова согласился Турецкий. — Но это, как говорится, предположение, а следствию нужны доказательства. Я не могу предъявить обвинения вашему первому мужу лишь на том основании, что он с кем-то разговаривал по телефону о некоем аппарате, а вы слышали. Тем более, что этот разговор шел по-английски, а там каждое слово имеет несколько значений в зависимости от контекста. И потом, он даже не упоминал, что кого-то хочет убить с помощью этого аппарата. И вы, как свидетель, весьма неудобный, ибо развелись, потому что не любили мужа, а значит, не можете быть объективны, или, как говорят юристы, здесь пахнет оговором. Словом, кисея, из которой платье не сошьешь. Кстати, у вас прекрасное платье, я сразу же обратил внимание.

— Тогда больше не буду его надевать, — ревниво сказала Элла.

— Почему?

— Потому что вы свой первый взор обратили не на меня, а на платье!

— Зато теперь я от вас не могу глаз оторвать.

«Этак мы далеко зайдем!» — пронеслось у него. Но он был так рад, что вся картина вдруг открылась как на ладони, что за одно это уже был влюблен в Эллу Максимовну. Теперь все встало на свои места: аппарат у Станкевича, мотивы ясны, и Володин, по всей видимости, у него же. Не важно, в каком качестве — заложника или работника. А всех других, причастных к изобретению, он уничтожил. Они могли понять, как убрали Шелиша, и становились опасными свидетелями, и Володин, возможно, нарочно переборщил со скачком давления, чтобы подать сигнал своим соратникам. Станкевич это разгадал и свидетелей убрал. Значит, и Нортон с Гжижей приезжали как бы на показательные стрельбы. Все правильно, они оба физики и неплохо в этом разбираются. Станкевич демонстрировал новое оружие, которое мечтают заполучить на Западе. Одним ударом убить нескольких зайцев. Но пока это версия. Генеральный предположений не примет. Да и опасно расшифровывать имя убийцы, если Фомин работает на него. Станкевич спрячет аппарат, уберет Володина, и Турецкий окажется в роли унтер-офицерской вдовы. И хозяйку надо увести в другую сторону: ее наблюдения весьма опасны, если она поделится ими еще с кем-нибудь.

— Вы, кажется, задумались над моими словами, — заметила Элла Максимовна.

— Я думаю о вас, — сказал он.

— И что же?

— Сдается мне, что у такой женщины всегда должно быть много поклонников…

— Они были. Но, выйдя замуж за Олега, я разом обрезала все связи, чтобы жена Цезаря всегда была вне подозрений, а сейчас мне не хочется к ним возвращаться. — Она смотрела на него столь откровенно, что Турецкий заерзал на месте. Одна часть его души уже стремилась убежать на службу, чтобы как по тревоге собрать всех членов бригады и дать конкретные задания по делу, а другая останавливала его, убеждая, что если он уйдет, то оскорбит Эллу, которая рассчитывает провести этот вечер с ним. — Я чувствую, что вы голодны, можно я вас покормлю?

— Не стоит беспокоиться…

— У меня есть два хороших эскалопа, не сопротивляйтесь! — Она поднялась и пошла на кухню. — А кроме того, я и сама проголодалась.

«Ах, что за женщина! — подумал Александр Борисович. — Недаром Шелиш не побоялся испортить карьеру и ради нее бросил свою жену, с которой прожил почти двадцать лет. А я паршивый донжуан, которого лишь могила исправит».

Он уже знал, что никуда не побежит, и пробудет здесь до тех пор, пока его не выгонят.

— У вашего бывшего мужа есть охрана?

— Да, ее возглавляет бывший правительственный охранник, который работал с ним еще у Президента. Довольно нахальный и гнусный тип, готовый на все. Его фамилия и имя — Виктор Кузнецов, но Станкевич зовет его Кузьма. Он с ним не расстается. А у Кузьмы еще есть несколько парней, они и раньше работали, но сейчас я их что-то не вижу. Потом, в банке есть охрана…

— Это ОНОКСбанк?

— Да, — бросая на сковородку эскалопы, рассказывала Элла Максимовна. — Бывший муж создал его практически на свои деньги, поэтому это как бы его личный банк.

— Но он же один из крупных, там миллиардные обороты.

— А Гена вовсе не бедный. Я думаю, что на его личных счетах миллионов триста долларов имеется. Он, правда, никогда мне не говорил о своих доходах, и я, даже разведясь, наивно полагала, что у Станкевича ну пара-тройка миллионов. А недавно Санин, это его банкир, номинальный управитель ОНОКСбанка, проговорился о трехстах, и я обалдела. А живет Геннадий Генрихович в отличие от остальных «новых русских» очень скромно. Этакий советский Корейко. Нет, он не грызет сухую корочку, у него «мерседес» и пьет он только мартини, но зайдите к нему в квартиру, туда, где мы жили: обыкновенная меблирашка, стенка «Хельга», как у всех обывателей, мебель хоть нестарая, но стандартная. И питается он скромно. Иногда шашлычок, сыр, зелень, лепешки. И одевается, как обычный чиновник. Хорошо, но без изысков, не от Диора и Версачи. Когда я просила какую-нибудь модную тряпку, он, скрипя зубами, вынимал свои доллары. Ну вот все и готово!

Они вернулись в гостиную, и Турецкий с жадностью съел эскалоп: за всеми передрягами он не успел сегодня пообедать.

— Я ему звонил несколько раз, но дома застать его невозможно, — заметил Турецкий.

— А он постоянно живет на даче, там у него штаб-квартира. — Элла Максимовна призывно посмотрела на гостя, как бы говоря: я тебя покормила, теперь пора и за дело. Так, во всяком случае, показалось Александру Борисовичу.

Самое простое в создавшейся ситуации — это нагрянуть на дачу, но ордер на обыск никто, естественно, не даст, а тихо прошарить ее не удастся. «Для начала надо установить за дачей круглосуточное наблюдение, — подумал Турецкий. — Возможно, удастся увидеть Володина, это будет повод для вторжения».

Элла Максимовна, не доев эскалоп, неожиданно поднялась и ушла в ванную. Александр Борисович занервничал. Он все понимал и в то же время не хотел ставить себя в глупое положение. Чем хороша эта игра полуслов-полувзглядов для женщин, тем что всегда можно дать обратный ход, удивиться и сказать: «Что это с вами, мой милый?»

Но Турецкий тоже поднялся, нехорошо сидеть увальнем перед пустой тарелкой. Он предположил, что она вернется в халате, но Элла Максимовна лишь подкрасила губы, помада стерлась после жирного эскалопа.

— Вы тоже хотите в ванную? — спросила она. — Я достала вам розовое полотенце.

Александр Борисович прошел в ванную, помыл руки. На столике перед зеркалом стояло много баночек с разными кремами, от которых исходил нежный возбуждающий запах.

Турецкий вернулся. Хозяйка уже убрала со стола и снова заваривала кофе.

— Не против еще по чашечке кофе?

— С вами даже чашечку яда приму с радостью, — грубовато пошутил он.

— Все следователи такие сердцееды?

— В нашей конторе только один я такой непутевый! Все остальные нормальные прокуроры, следователи: строгие и суровые.

— А любите выстраивать этакие интимные отношения, чтобы получше узнать свою жертву, — язвительно заметила хозяйка.

— Нет, я просто стараюсь держаться искренне. И если дама мне нравится, то я открыто признаюсь в этом, помня, что я в первую очередь мужчина, а уж потом следователь.

— Это интересно. Вы мне этим, наверное, и нравитесь, — открыто сказала она. — Я тоже стараюсь быть искренней, но женщине сделать это труднее, она испорчена игрой. Вы ведь тоже себе немного подыгрываете?

— Бывает…

Кофе сварился, Элла Максимовна принесла его в комнату, остановилась у стола, неожиданно повернувшись к Турецкому. На мгновение они оказались друг напротив друга, лицом к лицу, но этого оказалось достаточно, чтобы искра возбуждения сблизила их.

Кофе так и остался на столе. Турецкий вышел от нее в половине двенадцатого вечера и поплелся домой. Машину он давно отпустил. Элла предложила ему остаться у нее, но Александр Борисович сослался на дела и звонки. Телефон дома наверняка уже обрывают.

С Эллой Шелиш они договорились созвониться. Турецкий попросил ее никому не распространяться об их разговоре. «Если твоя версия верна, то твой бывший муж этим же способом уберет и тебя», — сказал он.

— Я же не дура, — усмехнулась Элла Максимовна.

За это короткое время она даже привязалась к нему.

— Еще ни с кем из мужиков у меня такого не было! — призналась она.

«Нортон и Гжижа могут скрываться если не на даче, то тогда на городской квартире Станкевича. Она все равно пустует, — подумал Турецкий. — Надо бы ее осторожно проверить. Славкины ребята к таким трюкам привычны, и надо, чтобы он их зарядил».

Вернувшись домой, он сразу же позвонил ему. Но телефон не отвечал. Не было в своем номере и Питера. Турецкий подумал, что Реддвей может быть в номере Нади Павловой, ее разместили на том же этаже, но звонить туда не стал. Да и жена, которую он разбудил, сказала, что Питер не звонил.

— Позвони Ларе, она трезвонила, — сонно отозвалась Ира.

Александр Борисович позвонил своей помощнице: у нее могла быть информация для него. Но оказалось, что Лара трезвонила без всякой причины, снедаемая лишь чувством ревности. Уходя, он не стал ей говорить, что идет к вдове, а сказал, что поедет к одному физику.

— Ну как твой физик, хорошенькой оказалась? — ядовито высказалась Лара. Бабы всегда все просекают моментально.

— Слово «физик» всегда было мужского рода, — парировал Турецкий. — Ты же знаешь, дело есть дело.

— Ладно, — сказала она, — я уже сплю. Что-то подвинулось? — потеплев голосом, уже сочувственно спросила она.

— Подвинулось.

— Что?

— Спи, не телефонный разговор!

— Целую, — успела вставить Лара, прежде чем Турецкий повесил трубку.

Кузьма привез Нортона и Гжижу к отстойнику, где находился литовский поезд перед подачей на перрон вокзала, и стал уговаривать белокурую высокую проводницу впустить раньше срока в вагон двух приятелей иностранцев, рассказав, что бурно провожались, один из них оставляет в Москве невесту, вот и набрался с горя, а другой за компанию.

Иностранцы стояли за спиной Кузьмы, пошатывались и смотрели на проводницу бессмысленно-глупыми глазами.

— А если я их на перрон поташу, то вмиг менты загребут, у меня уже так было, — жалился он. — Да и с двоими я не справлюсь. А ребятам надо срочно в Вильнюс, там их ждут, они из Международного Красного Креста, мирные люди, врачи, никогда не пили, а тут купились на русское гостеприимство — и вот результат.

— Вы, русские, пьете как лошади, и других спаиваете! — зло, с акцентом проговорила проводница, и Кузьма подумал, что с пьянством немного перегнул: проводница сама оказалась пострадавшей. «Муж бросил, осталась с ребенком, это хорошо, значит, полтинник возьмет», — промелькнуло у него.

— Да они-то не виноваты, поскольку совсем не пьющие, они врачи, а наши их спиртом. Я сам вообще не пью, красавица, и с тобой полностью согласен. — Он маслено посмотрел на длинноногую, но с лошадиной рожей проводницу.

Она стояла у окна вагона, двери были закрыты, и все зависело от нее, от ее желания.

— Вот посмотри, билеты, паспорта, визы, все есть, они ж не «зайцы». — Кузьма вместе с билетами протянул ей пятьдесят баксов. — Я тебя умоляю, посмотри!

И он, подпрыгнув, как кошка, буквально впихнул ей в руку билеты и паспорта.

— В баскет играл? — оценив его кошачий прыжок, улыбнулась проводница.

— А как же, за сборную! — соврал Кузьма.

— Это еще что такое? — строго спросила проводница, наткнувшись на полтинник.

— Да это от нас ребенку на конфетки, скажете: дяди-врачи из Международного Красного Креста прислали подарок. — Кузьма нарочно два раза ввернул про Красный Крест, это действовало на всех успокаивающе.

Проводница помедлила, раздумывая брать — не брать. С одной стороны, она все же рискует, бригадир может пройти, проверить готовность, но она знала, что он почти никогда не ходит, девушки все серьезные, с работой в республике сложно, и они за свои места держатся, а сегодня он принимал какого-то гостя и вряд ли появится: ей уже доложили. А пятьдесят баксов на дороге не валяются, дочке она давно платьице обещала, и в театр ее сводит, у нее в воскресенье выходной. Поэтому она сунула деньги в кармашек, проверила билеты, паспорта, даже удостоверения МКК, которые имелись у Нортона и Гжижи. Да и парни были симпатичные, глупо улыбались, стоя за спиной у этого русского баскетболиста.

— Они тихие, — словно угадав ее мысли, рассмеялся Кузьма. — Выручи, родная моя!

Последнее ласковое слово решило все сомнения. Ее еще никто так не называл.

Она вздохнула и пошла открывать дверь. Как ни странно, но пьяненькие залезли без посторонней помощи и даже немного отрезвели. Кузьма завел их в купе, подмигнул.

— Завтра обязательно позвоните! — напомнил он. — Спасибо тебе, — ласково глядя на проводницу, заулыбался он. — Тебя как зовут?

— Аугуста…

— А меня Виктор. — Он нахально чмокнул ее в щеку. Проводница даже отпрянула в сторону. — Ну что ты, я же по-дружески!

Аугуста смутилась. «Совсем уже отвыкла от нормального обращения», — подумала она.

— Часто ездишь?

— Три раза в неделю здесь бываю.

— Может быть, встретимся как-нибудь? — Ножки и фигурка у Аугусты были просто загляденье. «Личико немножко подкачало, — отметил про себя Кузьма, — но с лица воду не пить».

— У нас часов шесть всего свободного времени получается.

— Ну и что? У меня машина, «мерседес», по Москве покатаю, не против? — улыбался Кузьма. — Не женат, чтобы ты не думала, что я какой-нибудь там бабник.

Аугуста пожала плечами.

— Значит, договорились. — Он снова чмокнул ее в щеку, но на этот раз она выстояла.

Кузьма ушел. Аугуста, улыбнувшись, помахала ему из окна. Виктор ей понравился.

Он неожиданно появился на перроне, принес ей шоколад и бутылку кока-колы. Ему надо было удостовериться, что ребята отчалят нормально, но он изобразил, что захотелось с ней снова повидаться, для этого и разыгрывал любовные пассы в вагоне.

Аугуста смутилась, когда он сказал, что хотел бы ее снова увидеть. Глаза ее заблестели, и она долго не могла прийти в себя. Понимала, что так быть не может, что она не из тех, в кого влюбляются с первого взгляда, но Кузьма даже не вошел в вагон, чтобы еще раз попрощаться с приятелями, лишь заглянул в окно и помахал им с перрона. Они еще немного поболтали. Кузьма сказал, что ему всегда нравились литовские девушки, что фигура у нее божественная и мужики ничего в бабах не понимают, пропуская мимо такие ножки. Аугуста лишь вспыхивала и улыбалась. Она готова была отдаться ему прямо сейчас, если б он отважился проехать с ней до соседней станции, но она понимала, у него машина у вокзала, он крутил ключами, и молчала.

Когда дали отправление, Кузьма потянулся поцеловать ее, но она сама поцеловала его в щеку и нежно посмотрела на него.

— Я буду через два дня, — сказала она. — Всегда этот же, шестой вагон.

— Договорились! — улыбнулся он.

Он дождался, пока поезд отойдет, а болтая с Аугустой, лучшего прикрытия нельзя было и придумать, осторожно проверил и милиционеров, шастающих по перрону, но те вели себя спокойно, точно никакой наводки не получали. Он знал, что транспортная милиция существует отдельно и, пока они получат информацию, пройдет не один день. А может быть, так умело менты работали, тихо и без напряга шерстя публику, во что Кузьма, конечно, не верил.

Теперь оставалось только ждать и надеяться, что гости успешно пересекут русско-литовскую границу, а в Вильнюсе их уже ждали. Кузьма попросил отправить ребят первым же рейсом куда угодно, хоть во Францию, лишь бы они выбрались за кордон.

Нервничал и Станкевич. Слишком много знали эти двое, чтобы отдавать их в руки прокуратуре. Он даже хотел позвонить Фомину, дабы тот проследил за их переправкой через границу, но Кузьма его отговорил. Ненужный шум ни к чему.

Геннадий Генрихович позвонил в Женеву, помощнику Редли, который курировал эту группу, и предупредил его: ребята наследили и их важно на время куда-нибудь отослать, изменить паспорта и внешний вид.

Наутро раздался долгожданный звонок из Вильнюса. Гости прибыли благополучно, в 12.45 они отбывали в Вену. Кузьма попросил позвонить, когда они улетят.

— Ну вот, а ты волновался! — весело сказал он Хозяину. — Ну что, ехать в Воронеж?

— Успеется. Надо решить все вопросы здесь.

Станкевич с утра был не в духе.

— Санин хоть и трус, но самомнение у него большое, — проговорил за завтраком Кузьма. — Убирать его, по-моему, нет смысла. Третий труп вице-премьера наделает много шума. Поэтому надо лаской и деньгами.

— Его — деньгами? — накалился Станкевич. — Я бы придушил этого ворюгу собственными руками.

— Э, да ты, брат, совсем не в форме! — удивился Кузьма. — Не забывай, там тесть — генерал МВД, и Санин считает, что с такой опорой он может спокойно послать тебя подальше. А начнутся разборки, тесть ввяжется, и мы заварим такую кашу из шрапнели, что все зубы переломаем. Все же нормально. Санин — наш. Ну повздорили немного, Виталик залупился, но он же понимает, что вытянул козырного туза. Тут мы его недооценили, надо это признать, умаслить его самолюбие, и он станет как шелковый. Я понимаю, что Шелиша с Кроминым купить было невозможно, хоть ты этого и хотел. И дал бы, сколько ни запросили. Так чем хуже Санин? Тем, что глупее и жаднее? Так это еще лучше.

Часы показывали девять тридцать утра. Встреча Санина и Белова должна была уже начаться.

Премьер не стал ходить вокруг да около, а выложил ситуацию как она есть.

— У Президента есть сомнения относительно вашей кандидатуры, — заговорил он. — И не потому, что вы работаете в связке с Геннадием Генриховичем, наоборот, у нас в отличие от покойного Олега Дмитриевича и Кромина мнение о нем неплохое. Он толковый организатор, экономист, а то, что много заработал, как это волновало Шелиша, то тут мы ставим ему в плюс такую заслугу. Хватит юродствовать, прошли те времена, когда к богатым относились с подозрением…

Белов выдержал паузу. Санин знал, что у самого премьера на западных счетах имелось около трехсот миллионов долларов, и он не считал это позорным фактом своей биографии. Все американские президенты всегда были миллионерами, и это не мешало им работать на пользу своей страны. В этом отношении он полностью расходился с Сухановым и по этой же причине не хотел Кречетова, который имел дальнюю цель: занять его место.

— У меня лично одно сомнение: вы всегда работали в банке, коллектив там небольшой, а тут… — Премьер выдержал паузу.

— Я работал начальником управления, — начал было Санин, но Белов его перебил:

— Я знаю-знаю, но то было давно, и большую часть времени вы проработали в банке. Это, кстати, неплохо…

— Но мне приходилось участвовать и в различных акциях и проектах по возрождению тех самых предприятий, которые мы покупали. В частности, я поднял часть заброшенных медных и никелевых рудников в Красноярском крае, поднял «Азотрон», когда он был на грани краха…

— А почему не делаете вливания в «Азотрон»? Из обещанных ста миллионов вы пока не перевели ни копейки, — сурово напомнил премьер.

— Мы заключили сейчас договор с одной эстонской фирмой на проведение полной компьютеризации завода. Это сорок миллионов. И проведение ее позволит вдвое повысить рентабельность предприятия, — солгал Санин.

— Да? — удивился премьер. — Я не знал. Ну тогда хорошо, это разумный шаг. Правильно, что не перевели деньги на завод — их бы тут же разбазарили, а не вложили в дело.

Этот факт несколько затормозил наступательный напор премьера, он стал разговаривать в более дружелюбных тонах.

— Я, естественно, позвал вас не для того, чтобы отчитывать за предыдущие ошибки, их у вас, наверное, было меньше всего, а главная заслуга в том, что, начав с нуля, при вас банк вошел в тройку крупнейших в России и стал известен в Европе. Я тут читал отчет о ваших европейских связях и диву давался. Значит, и в России можно создавать такие компании, как «Форд», «Дженерал электрик» или «Мицубиси». Ваш банк сегодня способен создать в России такую фирму мирового уровня, и я-то лелею надежду, что вы, имея опыт и связи, наладите именно это дело, которое и государству будет давать солидные прибыли, и мы сможем за счет этого резко поднять социальный уровень жизни: повысить пенсии, платить людям по безработице, как это делается во всем мире. И поднять наконец-то культуру. А то сами видите, кино почти умерло, библиотеки на грани краха, театр еще как-то живет за счет энтузиазма. Вот с какой целью я вас приглашаю и почему у нас с Президентом пал выбор именно на вас.

— Спасибо, я думаю, что в этом плане у меня действительно есть опыт, и я сумею тут наладить работу, — проговорил Санин.

— Ну и второе. Шелиш и Кромин много сил вложили, подготовив проект по деприватизации. Вы, наверное, слышали?

Виталик кивнул.

— Мы хотим, чтобы он был осуществлен. Я надеюсь, Евгений Сергеевич все же справится с болезнью и поможет вам в этом. Не знаю, на каких началах, пока врачи склоняются все же к инвалидности, но хотя бы советами, консультацией… Мы хотим его запустить как можно раньше. Вы в принципе согласны с такой постановкой вопроса?

— В принципе — да, но тут надо хорошенько подумать, как бы не случилась вторая экспроприация. Я говорил с западными банкирами на этой неделе, они в панике, и подобный шаг оттолкнет многих, мы затормозим тот рост инвестиций в нашу экономику, который начался при вашей активной инициативе в этом вопросе. — Санин специально польстил премьеру, зная, что это была его любимая идея еще с давних времен.

— Да, я тоже сегодня всю ночь ворочался, мне уже шлют письма, звонят западные инвесторы и предприниматели, поэтому и здесь я рад, что мы понимаем друг друга. Вы не такой экстремист, как Кромин. Он тут такой список подготовил, что даже Президент, просмотрев его, усомнился: стоит ли вообще затевать эту деприватизацию, не есть ли это зловредная акция. У первой жены Шелиша отец ярый коммунист, и хоть Шелиш развелся с ней, но тестю симпатизировал, и вообще, он к концу жизни резко полевел и стал относиться к частной собственности как ко злу.

— Я этого не знал, — удивился Санин.

Он действительно был поражен, услышав от премьера такую характеристику Олега.

— Открыто он это не высказывал, но в приватных разговорах меня это настораживало. Он как-то сказал мне, мы сидели на даче, жарили шашлыки и вдруг такая тирада: «А коммунисты в общем-то правы, Владимир Алексеевич, наша попытка скопировать американский опыт и стиль жизни обречена на неудачу. Народ это не принимает». Я был удивлен, попытался с ним даже поспорить, но он с таким азартом полемизировал, что я растерялся. Поэтому он и Кромина сагитировал под эту коммунистическую идею, нас с Президентом увлек легкой возможностью пополнить казну, но чем больше я сегодня думаю об этом, тем осторожнее, считаю, надо осуществлять эту программу в жизнь. Вот такие мои соображения по этой части, хотя сама идея плодотворна и кое-где мы просто профукали, отдали за бесценок огромные сырьевые ресурсы, и тут надо решительно все изменить. Как говорят, пусть господа капиталисты делятся! — Белов засмеялся.

Вошла Людочка, принесла на подносе чай и печенье.

— Вы согласны со мной?

— Да, я полностью согласен с вами и сам хотел высказать вам те же самые мысли.

— Спасибо, Людочка.

Секретарша ушла.

— Рад, что мы тут сходимся! — Владимир Алексеевич посмотрел на часы. — Ну что же, Президент нас ждет, он мне доверяет в моем выборе, и я надеюсь, что я в вас не ошибся.

— А я хочу вас заверить, что постараюсь оправдать ваше доверие, — заверил премьера Санин.

— Еще один щекотливый вопрос. — Белов выдержал паузу. — Президент может спросить, поэтому вы должны быть готовы к нему. Этот средневековый замок рядом с Барвихой — он как бельмо на глазу. Чего это вы так? Журналисты в первый же день начнут драть вас за уши!

Владимир Алексеевич засмеялся.

— Дело в том, что… — начал Санин, но Белов его перебил:

— Поймите, я не против, чтобы богатые люди строили себе такие хоромы, и когда вы были банкиром, то никто даже не заикался, но теперь, как говорится, любое лыко в строку.

— Кстати, деньги давал дочери не я, — усмехнулся Санин. — У нее есть дед, он долгое время проработал в ГАИ, причем постовым на серьезных трассах и скопил себе немалое состояние…

Белов нахмурился.

— Да, мне уже докладывали о нем. Я министру сказал, чтобы он по-тихому проводил его на пенсию. Вы не будете возражать? Как-никак, и эти вопросы будут вас отчасти касаться.

— Не буду, — ответил Виталик.

— Вот и договорились! Поехали!

Они поднялись. Санин облегченно вздохнул.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке! — улыбнулся Белов.

В тот же день ребята Грязнова по-тихому проверили квартиру Станкевича, но там никого не обнаружили. Они даже провели легкий осмотр, но по солидному слою пыли на столах убедились, что в квартире уже дней пять никто не появлялся. Сам полковник все-таки добился, чтобы фотографии Нортона и Гжижи раздали всем постовым, отправили по вокзалам и аэропортам не только Москвы, но и других российских городов, откуда есть рейсы поездов и самолетов за границу. Работу Вячеслав Иванович проделал большую. Теперь оставалось только ждать.

Наблюдать за дачей Станкевича Грязнов пока отправил Дениса. Все его люди были в разгоне. Но к вечеру двоих ребят он обещал найти.

— Главное, чтоб никто не засветился! — потребовал Турецкий.

На Большую Дмитровку приехал Питер. Сияющий, как самовар, словно нашел террористов, но, оказывается, у него сегодня просто было хорошее настроение.

— Момент неподходящий, работать надо, — иронически заметил на это сияние Турецкий. — И тут мне сдается, что ребятки твои улетели за кордон…

— Но не через один аэропорт они не проходили! — сказал Грязнов.

— Они же не идиоты и понимают, что засвечены.

— А как бы ты выехал? — спросил Грязнов.

— Рига, Таллин, Вильнюс на поезде, там другая зона, оттуда есть самолет в Европу…

— Сегодня на все вокзалы информация ушла, и, если они там объявятся, их задержат, — сказал Славка.

— А почему ты решил, что они уехали? — спросил Питер у Турецкого.

— Я бы на их месте ликвидацию Клюквина наметил перед отъездом. Мало ли что. Свидетели, другие накладки, эти вещи всегда планируются заранее. Поэтому сделали черное дело — и вперед. Логично?

— Логично, — вздохнул Славка.

— А они по тем поступкам, что мы знаем, похожи на идиотов? Не похожи. Ты позвони своим, — Александр Борисович обратился к Питеру. — Я думаю, не сегодня завтра они объявятся в Женеве. Им же надо доложить начальству. Да и вырвавшись отсюда, они почувствуют себя на свободе и особенно маскироваться не будут. Нам надо знать, где они.

— Я уже позвонил, — кивнул Реддвей. — На всякий случай.

— Приезд Нади на него хорошо действует, — заметил Славка.

— Женщины не могут на мужчин действовать плохо, — философски изрек хозяин кабинета. — Просто мужчины бывают разные. Я вот вчера послушал одну даму и понял, какой я тупой. — Турецкий бросил мимолетный взгляд на Грязнова, который вкратце знал итоги посещения Эллы Шелиш, естественно, лишь деловую его часть.

— Но если они там, выходит, я зря горбатился? — с обидой произнес полковник Грязнов. — Триста пятьдесят фотооттисков я заставил своих сделать, по всем точкам разослал. Всех как чертей загонял, сам до полуночи вчера сидел!

— То-то я тебе не мог дозвониться! — усмехнулся Турецкий.

— Доброе дело и в воде не тонет, — весомо и на удивление правильно сказал Питер, вспомнив русскую пословицу.

— Ты смотри, как шпарит! — удивился Грязнов. — А мы тут его русскому языку пытаемся учить!

Лара принесла кофе. Она очень старалась, была шелковая, как побитая жена.

— Вы слышали? Нового вице-премьера только что назначили, — сообщила она. — Какой-то Санин, банкир, кажется, возглавлял ОНОКСбанк. Президент его уже поздравил.

Турецкий посмотрел на часы. «Станкевич все-таки протащил своего», — подумал он.

— Включи, — кивнув на телевизор, попросил он Грязнова.

Шли двенадцатичасовые новости. Но о Санине ничего не говорили.

— Опасное в России место — вице-премьер, — насмешливо вздохнул Питер и взглянул на Турецкого: — У тебя дело хорошо продвигается?

— Хорошо бы шло, давно бы на даче у Славки гудели, — ответил следователь.

— Если женевские «жучки» мы здесь проворонили, тогда поедем вместе в Женеву их, как это… выковыривать, — неожиданно сказал Питер. — Они, как я понял, теперь важные свидетели по твоему делу.

— Да, знают они много, — согласился Турецкий.

— А мы там их прижмем, — заверил Реддвей.

— И опять без меня, — огорчился Грязнов.

Лара, собиравшаяся уже уходить, с тоской посмотрела на шефа. Но он лишь подмигнул ей, давая понять, что никуда не поедет: кто его и на какие шиши выпустит?!

Лев Скопин, заполучив фотографию Володина, запустил ее в программу по пластической переделке лица, и компьютер выдал несколько вариантов того, как данное лицо можно изменить. Лева оставил прежними лишь волосы и глаза.

Один из новых портретов, которые выдала машина, показался Скопину знакомым. Точно он где-то его уже видел. Это было лицо типичного скандинава, с которым сыщик явно был незнаком, и все же оно кого-то напоминало. Лева около получаса мучился этой загадкой, пока не вспомнил, что видел этого человека на одной из фотографий, висевших в кабинете у Оболенского.

— Племянник академика Басова! — воскликнул вслух Скопин.

Цепочка в мозгу словно замкнулась, и он понял, что нашел Володина. Скопин поднялся, подошел к холодильнику, достал банку любимого вишневого компота и выпил сразу два стакана.

Но как следователь, он тотчас вспомнил знаменитое изречение Турецкого: «Когда нашел узелок или ниточку, не впадай в эйфорию и не кричи: «Эврика!» Помни: узелок может быстро развязаться, а ниточка порваться».

Поэтому он не помчался как оглашенный на Большую Дмитровку, а тотчас позвонил Тане. Академика дома не было, но Лева попросил разрешения на секунду заглянуть к ней по одному важному делу: ему надо было собственными глазами убедиться, что оба портрета идентичны, на память полагаться не следует, и постараться уговорить Таню дать ему на время эту фотографию со стены.

Через час он был уже у Оболенских. Таня заметно волновалась, она даже была смущена этим внезапным визитом и не знала, куда деть руки. Лева, чтобы устранить неловкость, перешел сразу к делу:

— Мне, собственно, надо посмотреть одну фотографию, которая висит в кабинете твоего мужа. Можно мне на нее взглянуть?

— Конечно… — Она улыбнулась, провела его в кабинет.

Скопин впился в лицо Сергея Басова, разглядывая его черты, потом вытащил свой портрет, сделанный на компьютере. Последние сомнения исчезли: это был один и тот же человек.

— Нам на некоторое время потребуется эта фотография, — проговорил Лева, обернувшись к хозяйке дачи. — Я бы не мог ее взять? С возвратом, конечно. Я полагаю дня на два. Я сделаю копию и тут же привезу.

— Хорошо, — безропотно сказала Таня.

Она вытащила из застекленной рамочки фотографию, отдала ее Леве.

— Спасибо…

— Что-то важное? — спросила она.

— Думаю, да. Я не хотел бы опережать события и заранее о чем-либо говорить, — пробормотал он. — Просто не хочу, чтобы Игнатия Федоровича будоражил этот вопрос, все может оказаться и не так…

— Я понимаю, — улыбнулась Таня. — Все-таки один факультет кончали. Выпьешь кофе?

— Я не знаю. — Скопин спрятал фотографию в сумке, посмотрел на часы.

«Никогда не спеши, — поучал его Турецкий. — И если хозяйка просит выпить с ней кофе, это хороший знак и стоит им воспользоваться. Кто знает, что она выболтает за столом».

— Останься ненадолго, — улыбнувшись, ласково попросила Таня. — А то в прошлый раз мы с тобой и двумя словами не перекинулись, я уж не стала вам мешать…

Лева помедлил, согласно кивнул, сбросил сумку с плеча, давая понять, что он согласен задержаться.

Они сидели на кухне, Таня сделала бутерброды с колбасой и сыром, порезала овощи и копченых угрей, которых академик привез из Франции. Таня сидела напротив и с улыбкой смотрела на него.

Ее рыжеватые вьющиеся волосы, как корона, обрамляли спокойное, с редкими веснушками лицо, на котором сияли светлые лучистые глаза. Таня почти не пользовалась косметикой, да это было и не нужно, столь соразмерно и красиво все оттенил сам Создатель, что Скопин, взглянув на нее, снова затрепетал от любви. Он даже уронил вилку. Хозяйка улыбнулась, подняла ее, принесла другую.

— Наших кого-то видишь? — спросила Таня.

— Почти никого. Валька иногда позванивает, он теперь солидный адвокат, ездит на «вольво», сделал себе трехкомнатную квартиру, приглашал на новоселье, но я не пошел. Замотался, как всегда.

— Это твоя коронная фраза! — нервно рассмеялась Таня.

— Это уже не фраза, а судьба, — усмехнулся Лева. — А ты работаешь?

— Работала некоторое время юрисконсультом в одной фирме, но потом надоело, да и муж не хочет…

Слово «муж» прозвучало как-то неестественно, фальшивь, и они оба смутились.

— Академикам теперь регулярно выплачивают зарплату? — пошутил Скопин.

— Выплачивают регулярно, только вряд ли на нее проживешь. Игнатий издал две книги в Штатах, сейчас одна выходит во Франции, подписал договоры с Германией, Бельгией, его туда приглашают с лекциями, но теперь уже осенью, наверное, поедет.

— А ты?..

— Он хочет, чтобы я с ним поехала, но я не знаю. Надо все же думать о работе, а то совсем квалификацию потеряю. Это быстро. Его не станет, и что я буду делать? Милостыню собирать?

Она с горечью усмехнулась. Они помолчали. Таня затронула, видимо, наболевшую тему, и Лева не стал ее развивать. Снова посмотрел на часы.

— Я знаю, ты хочешь спросить, почему я вышла замуж за Игнатия? — поспешив, спросила Таня.

— Нет, я даже и не думал.

— Ты же любил меня, я знаю. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и Скопин, не выдержав ее взгляда, опустил голову. Таня дотронулась до его руки, погладила ее. — Ты тогда был совсем как ребенок, ты и сейчас еще дитя, а три года назад совсем выглядел несмышленышем. Я в начале последнего курса заболела, ты помнишь, месяца три пропустила, всем говорила, что почки, но то была наша женская болезнь… — Таня на мгновение запнулась, прикусила верхнюю губу. — Меня вылечили, но сказали, что детей я иметь не смогу. Представляешь, какой был удар, а Игнатий Федорович, ты знаешь, он дружил с моими родителями, тут заявил: ерунда, будут дети! И повез меня в Штаты, там посмотрели, даже хотели делать операцию по пересадке яичника, но я отказалась. Операция была не только дорогой, но и жутко сложной. Опасной. Впервые в мире хирург брался пересадить яичники. Он был знаменит и раньше занимался пересадкой органов. Все это должно было занять шесть месяцев, от меня требовалось письменное согласие. Хирург говорил, что уверен на шестьдесят процентов. Я представила, как меня всю располосуют, будут рыться в моем теле, а потом рекламировать, как подопытную обезьяну, и отказалась. А потом все равно это будут уже не мои дети, так какая разница, лучше взять ребенка из роддома… Игнатий Федорович меня не уговаривал, он понимал, что я могу умереть. Пока шли переговоры, пока меня обследовали, мы все время были вместе и подружились. Мне даже показалось, что я полюбила его. Так бывает. Трудная минута в жизни, а рядом с тобой крепкий внимательный мужчина, симпатичный, умный, талантливый, переживающий за тебя, а вокруг все им восхищались, брали автографы, меня окружали лаской, словом, ты понимаешь… А потом, я всегда была влюблена в отца, и эта любовь как бы перенеслась на Игнатия. Вот такая история.

Она замолчала. Оцепенев, сидел и Лева.

— Что ты молчишь?

— Прости меня, — прошептал он. — Я ничего не знал… об этом.

— Но сейчас я поняла, что это было совсем другое чувство. И Игнатий это уже понял. Он даже сам советует мне найти кого-нибудь. Смешно, конечно. Он делает это из добрых побуждений, потому что все понимает. Он еще раньше предупреждал, что я могу не преодолеть этот возрастной барьер между нами и долго не соглашался стать моим мужем. Но я упрямая, — она усмехнулась, — и настояла на своем. А теперь сама все осложнила и постоянно думаю о тебе. Однажды увидела тебя на улице, и меня словно парализовало. Я хотела тебя окликнуть, открыла рот и не смогла произнести ни слова. А ты был, как всегда, в замоте и куда-то бежал. Даже не оглянулся. А когда позвонил, я буквально побелела. Дома была моя приятельница, у нее округлились глаза, она подумала, что с Игнатием плохо или кто-то из моих родителей умер. И когда ты пришел, я боялась зайти в кабинет к вам. Чуть поднос не уронила. И грустно, и смешно.

Он взглянул на нее и сам дотронулся до ее руки. Она крепко сжала его пальцы.

— Я ведь знаю, что ты меня до сих пор любишь. Правда?

Лева кивнул.

— Спасибо тебе.

— За что?!

— За то, что ты есть.

— Я…

— Не надо, не говори! — прервала она его. — Ничего сейчас не говори. Потом. Ты обо всем подумай и позвони, если захочешь, но сейчас я и без того так напряжена, что, кажется, сейчас взорвусь… Взлечу на воздух.

Она нервно рассмеялась.

— Ты иди. Мне очень трудно было все это рассказать тебе, а теперь я должна побыть одна, я…

Лева поднялся. Он подошел к Тане, погладил ее по голове, она рванулась, бросилась к нему на шею, заплакала. Он гладил се по спине и приговаривал:

— Я бы никогда не перестал любить тебя… Никогда, слышишь?..

Начальник службы безопасности ОНОКСбанка Гринев первым из своих поздравил шефа с новым назначением, усаживая его в машину, когда Санин вышел от Президента. Виталик попросил у Белова три дня, чтобы закончить все дела на прежней работе, сказав, что еще до решения этого вопроса он подал заявление об уходе. Премьер недоуменно изогнул брови.

— Мы окончательно разошлись со Станкевичем, и у меня теперь нет никаких обязательств перед ним. Поэтому ваши естественные сомнения относительно реализации программы деприватизации, где на первом месте стоят предприятия, принадлежащие ему, как говорится, лишены оснований. Я буду действовать, лишь учитывая выгоду государства, а не конкретных лиц, Владимир Алексеевич, — торжественно заявил Санин, когда они вместе вышли из кремлевского кабинета.

— А почему раньше не сказали? — усмехнулся Белов.

— Не хотел, чтоб вы подумали, будто я всеми силами хочу заполучить это место и ради него готов заложить старого товарища, — ответил Санин.

— Спасибо за откровенность и приятную информацию. Я думаю, мы сработаемся! — улыбнулся Белов.

— Не сомневаюсь, — просиял улыбкой Виталик.

Гринев поджидал шефа в машине с грустным лицом.

— А как же теперь банк? — спросил он.

— С банком покончено! — рубанул рукой воздух Санин. — Начинается новая жизнь. И для тебя тоже. С Беловым я договорился, он разрешил двух-трех человечков взять с собой. Ты первый в этом списке. Возьми еще кого-то из охраны, кого считаешь преданным и толковым парнем. Ну а третьим…

— Куколка? — расплылся Гринев.

— Надо подумать. На время всякое баловство придется прекратить. Сам понимаешь. Стоит жене взбелениться, пооткровенничать с журналистами — и завтра я, как Валентин Ковалев, наш славный министр юстиции, вылечу в три секунды из «Белого дома». А куколка закапризничала в последнее время. То ей не так, другое не этак… Придется попоститься, что делать.

— И болтает куколка много, — поддакнул Гринев. — Всем талдычит: вот мы с шефом… стоит мне пальчиком шевельнуть, как вы все отсюда вылетите… Такие фразочки отпускает, как королева Марго!

— А чего не докладываешь? — нахмурился Санин. — Я бы ей язычок подрезал!

— Я ей сам сделал замечание. Отозвал в сторону и выдал. Говорю: ты чего язык распустила?! Чего шефа позоришь?! Он что у тебя, помело, затычка во всех дырках?! Она побледнела, тут же просекла этот момент и просила вам не сообщать.

— Молодец! Правильно сделал! Ну а что с нашими химиками?

— Братан все проверил, никаких связей ни с одной из группировок вроде нет…

— Что значит — вроде нет? — перебил Виталик.

— Просто нет. Если только специально так все камуфлировано, хотя на бандитов это не похоже. Как сказал братан, «чересчур умная уж получается операция». Я, кстати, когда вчера подъезжал, спросил Проборцева, знал он о тесте-генерале или нет. Признался, что знал, а для меня вроде дурака свалял, под наивняка сработал. Вот… — Гринев вытащил пузырек с бесцветной жидкостью. — Через двенадцать дней клиента не будет, и обещал никаких следов. Я его предупредил: смотри, парень, на дне морском сыщем. Клялся, что ему подводить нас резона нет.

Санин еще вчера вечером приказал своему начальнику охраны, чтобы окончательно проверить ребятишек, взять у них пузырек с ядом. Виталик и Наталья постоянно жаловались на соседскую овчарку по даче, которая облаивала каждого в округе днем и ночью. Особенно она доставала семейство Саниных по ночам, будя их своим лаем в три-четыре часа утра. Виталик после этого не мог до утра заснуть и приезжал на работу с больной головой. Никакие разговоры-уговоры соседа не помогали. Бывший генерал внутренней службы, начальник зоны, руководитель союзного главка исправительно-трудовых учреждений, то есть тюрем и лагерей, после смерти жены он полюбил эту овчарку больше жизни. Вот Санин и придумал, для чего ему понадобился этот пузырек.

Сам же он еще вчера решил расправиться со Станкевичем. Последний просто так его из своих клещей не выпустит. Тем более когда Санин займет место вице-премьера. И уж конечно не простит, если Виталик попробует реквизировать его предприятия. Он либо его уничтожит, как Шелиша и Кромина, либо опозорит, выдав компромат журналистам, вываляет в грязи так, что Виталика вычистят из правительства в две секунды и он станет безработным. Поэтому иного выхода, как убрать самого Станкевича, у Санина не было. Тогда и банк переходил под его покровительство, потому что Виталик считался его основателем и был одним из владельцев, да и его карьера в правительстве могла бы спокойно продолжаться: Виталик благоволит банку, а последний кормит его.

Эта перспектива настолько его захватила, что он все продумал до мелочей. Сам придет к нему мириться, принесет бутылочку доброго старого токая, Геник когда-то его очень любил. Оставалось лишь незаметно капнуть в вино капельку яда, который, как клялся Проборцев, не имел ни цвета, ни запаха. Перед этим он попросит Хозяина, чтобы они переговорили наедине, без Кузьмы, отвлечет Геника пустяковой просьбой, типа принести коробочку конфет или других сладостей, и, пока Геник подойдет к шкафу и на мгновение повернется к нему спиной, Виталик все это и проделает. Унизительный диалог на даче накануне беседы с Беловым доказал, что вдвоем им не ужиться на этом свете. А пост вице-премьера — великий подарок судьбы, единственная возможность получить власть и сделать такую карьеру, о которой он мечтал с младых ногтей.

Виталик сунул пузырек в карман. Он поэтому и брал Гринева с собой. Даже если тот догадается, то топить шефа не будет. Парень проверенный. Несмотря на свою рыхлость, он кое-что кумекал. Это он раскопал, что главбух сочиняет на него доносы Станкевичу. Но Санин не стал пороть горячку и возмущаться. Он посадил лишь своего делопроизводителя-архивиста, и тот умело подчищал договора и ведомости, которые свидетельствовали против Санина. Конечно, Виталик был не дурак и хорошо понимал, что если начнут раскапывать сделку с «Радугой», то шишки посыплются на него. Геник тут его лихо подставил.

— Надо отметить это дело! — сказал Гринев.

— Ты прав! — согласился Санин. — Поехали ко мне, порадуемся, так сказать, в лоне семьи, — предложил Санин.

— Народ в банке ждет, все уже знают, купили шампанского, торт, народ в полной эйфории, — напомнил начальник службы безопасности.

— Ты прав, народ надо уважить. Это и их праздник, — согласился Виталик. — Поехали!

Он открыл шторку звуконепроницаемого стекла, которое отгораживало их от водителя. Гринев давно уже поставил эту перегородку. Как у богатых американцев. Подчас в машине обсуждались такие вещи, что какой бы ни был преданный водитель, знать их ему было ни к чему. Вот Санин и придумал эту штуку.

— Петр Ефремович, давайте в банк, — приказал Виталик.

Через час Реддвей уже знал, что Нортон и Гжижа прибыли в Женеву. Правда, вели они себя довольно скрытно и осторожно, да и встречавшие их проявили максимум подозрительности, долго крутили по городу, но разведка Питера сработала так четко и хитроумно, что никто ничего не заподозрил. В самой группе уже шла тотальная проверка всех боевиков, и агент Реддвея, внедренный туда, не мог поднять и головы. Всех бойцов держали в закрытой зоне, как бы под домашним арестом, никого не выпуская и перекрыв каждому все каналы связи с внешним миром. В Москве Питеру, казалось, уже нечего было делать.

Результат поездки особых успехов не принес, если не считать истории с Клюквиным, но и тут доказательства строились лишь на показаниях девочки-кассира. Правда, их было достаточно для того, чтобы допросить швейцарцев в качестве подозреваемых, протокол допроса капитана Гусельникова прибавлял многое. Но до сих пор грязновские сыщики не могли найти труп Клюквина, а без того трудно было расследовать это убийство. Единственно, чем мог гордиться Питер, так это неожиданным сближением с Надей, но и оно не очень его радовало. Вставал закономерный вопрос: а что делать дальше? Оставить все как есть, посчитав их связь легким командировочным романом? Надя ему нравилась, но и разрушать налаженный семейный быт, бросать сына Питеру не хотелось. Да и сложатся ли их отношения вообще? Он старше Павловой на семнадцать лет. Через десять ему будет под шестьдесят, а ей сорок, бальзаковский возраст, когда так обостренно хочется житейских перемен и новизны чувств. Сегодня разрушит все он, через десять лет она. Зато останется это десятилетие, которое он проживет ярко и насыщенно. Но как проживет эти десять лет его сын? Не нанесет ли он ему жестокую рану, которая отразится на всей его дальнейшей судьбе?

Эти вопросы мучили теперь опытного разведчика не меньше служебных проблем, узел которых так и не удалось развязать в России. Реддвей опасался откровенничать на личные темы с Турецким. Последний относился к своим амурным похождениям довольно легко, мучил ту же Лару, которая жертвенно все ему прощала. Надя этого не захочет. Да и Питер, как говорили в России, был сделан из другого теста.

Он уже собирал вещи, чтобы возвращаться домой, когда позвонил Грязнов и попросил заехать к нему на Петровку, 38. Рассказ гаишного капитана Гусельникова, его описание «Жигулей», на которых ехали в Москву Нортон и Гжижа, нервное поведение обоих выдавали их с головой. Только где они расправились с Клюквиным? Ясно, что не доезжая аэропорта, где-то в лесу, где есть удобный съезд с правой стороны.

Они тут же с муровским полковником наметили отрезок, на котором могли свернуть террористы. Вячеслав, не любивший откладывать дела в долгий ящик, схватил машину, посадил Питера, и они помчались на трассу.

Грязнов, как хорошая русская борзая, тотчас взял след, определив самый удобный съезд с шоссе, и медленно двинулся вдоль березовой рощицы, поглядывая назад.

— Надо было отъехать так, чтобы трасса практически была не видна, — размышлял он вслух, — а вон там рощица уже кончается… Так они ехали, теперь с шоссе их никто не видит, и до конца рощи им доезжать смысла не было… Значит, где-то здесь! Выходим!

Они вышли из машины, двинулись в глубь рощи.

Трава уже зеленела, и березки шумели буйной листвой.

— Ищи, где верхний слой был срезан! — бросил полковник Грязнов Реддвею.

Питер уже был недоволен его действиями. Чего проще взять человек десять и прошерстить рощицу. А они помчались вдвоем, словно им указали заданный квадрат. Реддвей вдруг увидел прореженные полоски травы, словно земля недавно была вскопана. Он кликнул Грязнова. Тот примчался, нагнувшись, походил вокруг, принюхиваясь, увидел старые следы и остановился.

— Стой и не двигайся! — приказал он. — Это здесь!

Он бросился к машине, вызвал экспертов-криминалистов и оперативников.

— Может быть, нам еще стоит расширить поиск? — предложил Питер.

— Все уже нашли! — уверенно сказал Грязнов. — Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал!

— Кто танцевал? — не понял Реддвей.

— Учись, Питер, пока мы с Борисычем живы! — возбужденно отозвался он, даже не расслышав его вопрос. — Это у вас там всякие Мегрэ, а у нас любой русский человек, понюхав землю, тебе сразу скажет: копали неделю назад. И точка. А дальше уже дело техники, которая сейчас и подскочит.

Приехали оперативники и эксперты-криминалисты из криминалистического управления ГУВД, осторожно вскопали землю и, к удивлению Питера, извлекли труп. Эксперты сняли отпечатки хорошо сохранившихся следов ног, а один из экспертов нашел даже пуговицу иностранного производства и еще шерстяные ворсинки, скорее всего от свитера. То ли Гжижа, то ли Нортон оставили эти «визитки», когда возились с телом. Неподалеку были обнаружены следы шин с рисунком протектора «Жигулей». Как известно, рисунок протектора автомобильной шины состоит из рельефных деталей различной формы, расположенных в определенном порядке. Шины дорожной проходимости имеют мелкий и неглубокий рисунок. При осмотре измерили величину элементов рисунка протектора и сфотографировали их. Участки объемных следов были изъяты, а также скопированы при помощи гипса и полимерных материалов.

Грязнов, порывшись в соседних кустах, нашел небольшую саперную лопатку. Видимо, ребята торопились и не удосужились как следует замести следы. Лопатка как вещественное доказательство была немедля приобщена к делу.

Счастье сыщика похоже на любовную охоту. Оно улыбается лишь тем, кто верит, что рано или поздно своего добьется. Через день гаишники нашли и «Жигули» физика. Чеченцы, получив машину на запчасти, пожадничали и, перекрасив, толкнули ее заезжему «братку» из Твери, которого и прихватили шустрые постовые из Солнечногорска. Эксперты нашли на стекле пальчики, как выяснилось позднее, они принадлежали Нортону. Через пару дней, поняв, что ему шьют чужую мокруху, раскололся и «браток», вывел на чеченцев, которые опознали по фотографиям Нортона и Гжижу, заявив, что получили машину от них. Но того, кто их свел, они не знали. Сказали, что незнакомец позвонил от Толика, сказал, какой товар и сколько он хочет получить, назвал место, где им передадут «жигуленок». Толя же, почуяв недоброе, подался, видимо, в бега, потому что нигде отловить его муровцы пока не могли.

Эта раскрутка убийства заставила Питера притормозить с отъездом. Он лишь отправил Надю обратно в Гармиш. Провожая ее в аэропорт, Реддвей выглядел грустным. Надя понимала его состояние и на прощание сказала, что ему не нужно ничего менять, да и она не хочет строить свое счастье на несчастье его жены и сына.

— Берите пример с Турецкого, — усмехнулась она. — Он, по-моему, влюбляется во всех женщин, которых встречает на своем пути, и не мучается, когда с ними расстается.

— Но я же не Турецкий, — с обидой сказал Питер.

— Нормальный мужчина всегда чем-то похож на Турецкого, — рассмеялась Надя.

Реддвей, проводив ее, долго размышлял над последней ее фразой. Что она хотела сказать?.. Что она и сама такая же, как Турецкий, и не хочет себя сковывать обещанием, данным одному мужчине? Но Питер никогда не думал, что Надя такая легкомысленная. Наоборот, ему казалось, что Надя при всей своей красоте очень надежный и верный человек. За ней многие ухаживали в центре, но она никогда ни с кем не вступала в близкие отношения. Эти ее качества и подкупали Питера. А когда произошла их близость, он считал, что не вправе относиться к этому как к легкой интрижке, поэтому так тяжело все и переживал, предаваясь мучительным раздумьям о своем и ее будущем. Она доверилась ему, и он должен решить, как им быть дальше. И вдруг такое заявление, которое повергло его в растерянность. Но нашлись «Жигули» Клюквина, начались допросы покупателя, и личные проблемы на время отступили на второй план.

Теперь в руках Питера и Турецкого были веские доказательства причастности двух женевских бойцов к убийству русского гражданина Анатолия Клюквина, и Генеральной прокуратуре можно было выписывать постановление об аресте убийц и о выдаче Швейцарией двух преступников. А когда они попадут в руки российского правосудия, то и у Турецкого возникнет надежда на хорошую сделку. В обмен на сохранение жизни — получить у террористов сведения о всей террористической группе. Вот тогда это была бы очень успешная акция, которая подняла бы престиж и Антитеррористического центра в Гармише. Питер сейчас нуждался в таком успехе, потому что американская власть в целом, и ЦРУ в частности, скептически относились к его затее с этим центром, и вопрос о дальнейшем финансировании этой организации, которой руководил Реддвей, висел на волоске. Для Турецкого это тоже было выигрышно, он мог бы стать одним из заместителей Питера от России, где преступные террористические группировки наращивали свои мускулы. А чем плохо еще некоторое время пожить в Гармише? На этот раз он мог бы взять с собой семью, и они с Питером ходили бы друг к другу в гости.

Об этом мечтал Питер, надеясь на успех, когда ехал сюда. Но потом пришли разочарования, а сейчас надежда снова расправляла свои крылышки.

Когда только раскручивалась история с найденными «Жигулями», Александра Борисовича вызвал к себе генеральный. Время, отпущенное им лично на расследование загадочной смерти Шелиша, истекало, но веских улик в руках у Турецкого до сих пор не было. Перед встречей с ним он мучился одной дилеммой: посвящать генерального в версию причастности Станкевича или нет. «Важняк» боялся преждевременной утечки информации. И не потому, что он не доверял генеральному прокурору, считая его ставленником мафиозных сил, нет, новый руководитель прокуратуры пытался в меру сил бороться со злом. Но в силу своих обязанностей не имел права скрывать полученные факты от сопредельных силовых ведомств, а это означало, что Станкевич сразу же будет об этом знать и предпримет срочные контрмеры.

— Мне нужна еще неделя, чтобы во всем разобраться, — вздохнув, объявил Турецкий, когда, поздоровавшись, генеральный спросил о результатах расследования.

— А что удалось выяснить? Удалось ли собрать улики в пользу вашей версии, о которой вы так широко объявили журналистам? — спросил генеральный.

— Пока ничего убедительного я сказать не могу. Словом, мне нужна еще неделя, чтобы аргументированно доказать свою версию.

Генеральный нахмурился.

— Это дело на контроле премьера и Президента, — решительно проговорил он. — И я не могу прийти к ним и сказать: у меня есть очень опытный следователь — Турецкий, который просит отсрочку в расследовании, он немного расслабился: коньячок попивает, с девушками болтает и за десять дней ничего толком не смог расследовать!

Замечание о коньячке и девушках покоробило Турецкого. Даже Меркулов помрачнел, не ожидая от генерального такого грубого выпада. «Интересно, кто же ему доносит всю эту чепуху? — усмехнулся про себя Александр Борисович. — Что за гнида?»

— И вообще, Константин Дмитриевич, я недоволен работой вашего следственного управления. Вы у нас шеф следствия? — Генеральный поморщился, вытащил таблетку, запил ее водой. У него была язва, она время от времени давала о себе знать, и весь аппарат об этом был осведомлен. — Прошло то время, когда результата нужно было добиваться любой ценой. Но когда результативность раскрытия преступлений на нуле, то это свидетельствует о плохой работе не только подчиненных, но и руководства. Я в данном случае говорю и о себе. Значит, мы не умеем руководить. И все прошлые заслуги, которые имеете вы, Константин Дмитриевич, и вы, Александр Борисович, не могут перекрыть данный позорный факт и волокиту по важному делу. Я тут еще прочитал справку Поздеева по делу об убийстве директора Красноярского алюминиевого завода Токмакова. Следствие проведено неплохо, но убийца опять-таки не найден. А утверждение Поздеева, что действовал профессионал, да еще из другой страны, этот вывод, извините, звучит неубедительно. Нам только не хватало сегодня все списывать на зарубежных террористов! Да газеты просто засмеют нас!

Генеральный выдержал паузу. Он в силу старого воспитания очень серьезно относился к печатному слову.

— Словом, пишите рапорт на мое имя, приводите объяснения, почему вам не удалось найти убийцу вице-премьера. Я же склоняюсь к мнению Фомина из ФСБ о том, что здесь естественная смерть. Словом, прекращайте это дело! Мы не можем отвлекаться на неперспективные дела, когда следственное управление буквально завалено работой, и я никого даже в отпуск не могу отпустить! — приказал он.

Конечно, Турецкий мог рассказать о своих подозрениях, причастности двух швейцарцев к убийству Анатолия Клюквина, а тот вместе с убитым Старостиным создавали «фантом Володина», который использовали как орудие убийства, и прекрасную историю, подаренную Эллой Максимовной, о мотивах Станкевича. Он даже хотел все это выложить, если генеральный посоветует ему прекратить дело, но упоминание о Фомине вызвало настороженность. Турецкий вдруг вспомнил, как недавно на одном из расширенных совещаний силовых ведомств в правительстве, куда пригласили и его, Фомин и генеральный сидели рядом и о чем-то постоянно перешептывались. «Они если не друзья, то хорошие приятели, может быть, учились вместе, — подумал Турецкий. — Вместе собираются, чтобы пропустить рюмочку-другую, отметить праздник, и завтра же все это узнает Станкевич. Какие его действия?»

Он вспомнил налитые кровью глаза Шелиша, и ему стало не по себе.

— Я могу обратиться за советом к премьер-министру? — спросил Турецкий.

У генерального от такого вопроса даже округлились глаза.

— Что это за совет? — не понял он.

— Это чрезвычайно деликатная ситуация. В моей следственной практике я еще не сталкивался с подобными проблемами. Они касаются важнейших вопросов экономики государства, и я обязан строго конфиденциально сначала доложить об этом премьер-министру, тем более что Владимир Алексеевич в личном разговоре со мной такое право мне дал, — жестко заявил Александр Борисович.

Генеральный несколько секунд молчал, не зная, что ответить своему подчиненному.

— Я как бы действую через вашу голову, но это ни в коей мере не является ущемлением ваших прерогатив как руководителя прокуратуры. Больше того, если премьер-министр согласится, я готов изложить данную ситуацию в вашем присутствии, но когда вы выслушаете, вы поймете, почему я настаивал именно на такой встрече. Речь идет о безопасности как самого Белова, так и Президента.

От последних слов у генерального пересохло в горле, и он снова налил себе минералки.

— Константин Дмитриевич докладывал вам о тех подслушивающих устройствах, что были обнаружены у меня в кабинете, — не дав генеральному опомниться, заявил Турецкий. — Я тогда посоветовал не поднимать шума, но осторожно провести служебное расследование по этому поводу. Оно проводилось?

Генеральный посмотрел на Меркулова. Константин Дмитриевич развел руками. Турецкий знал от Кости, что именно в этом кабинете ему посоветовали не заниматься ерундой, а проверить лишь безопасность кабинетов. Но чтобы провести даже такую проверку, требовалось просить технику у ФСБ. Только там имелись такие приборы, которые могли бы обнаружить низкочувствительных «клопов», но генеральный не захотел беспокоить начальника ФСБ по таким пустякам. Александр Борисович сознательно свел разговор к этому инциденту, чтобы намекнуть своему высшему начальнику о допущенной им халатности.

— Вы считаете… — смутившись, начал разговор генеральный, и Турецкий, не дожидаясь продолжения фразы, утвердительно качнул головой.

Положение было затруднительное. Выручил Меркулов.

— Раз премьер сам дал Александру Борисовичу такое право, то, я думаю, тут не будет большого нарушения субординации, если он им воспользуется, — мягко сложил фразу Константин Дмитриевич.

— Пожалуйста, воспользуйтесь этим правом, — согласился генеральный, — но я бы хотел присутствовать при этом разговоре.

— Хорошо, — ответил Турецкий.

Вопрос о прекращении дела Шелиша был временно приостановлен до консультации с премьер-министром.

Они вышли с Костей из кабинета генерального, зашли к нему. Меркулов закрыл дверь на ключ, вытащил из сейфа бутылку кизлярского «Юбилейного», который предпочитал всем остальным сортам коньяка, наполнил две двадцати граммовых рюмочки. Они молча выпили.

— Что за осведомитель у нас появился? — сердито поинтересовался Костя.

— Тут можно грешить на кого угодно, — махнул рукой Александр Борисович. — Секретарша генерального Вера в курсе, потому что в последнее время зачастила к Ларе: то зовет ее покурить, то показать модную тряпку, то подарила ей помаду, потом тени. Откуда такая внезапная любовь?

— Ты серьезно? — удивился Меркулов. — Думаешь, он сам?

— Трудно сказать. Но думаю, носит сплетни наверх не она. Ее используют другие.

— Кто?

— Полагаю, что полковник Фомин из ФСБ. Мне Лара сказала, что Вера захаживает на Лубянку. А уж Фомин в элегантной упаковке преподносит нашему. Меня настораживают его симпатии к этому пройдохе. Тот же действует тихо и осторожно, шпигуя шефа «наушной» информацией о пошатнувшейся дисциплине в подведомственном аппарате. А генеральный — человек строгий, принципиальный, ему не нравится, что следователи позволяют себе пропустить рюмочку в течение рабочего дня. Раньше за это с работы снимали. Хотя он и не ханжа, он демократ, он за справедливость. А Фомин тихо гадит. И происходит процесс наращивания кристалла. Видишь, и в тебя камешек уже пущен…

— Да я хоть завтра на пенсию. Мы уже поругались. Вроде была устная договоренность относительно Скопина, приношу приказ о прикомандировании Льва к следственной части, не хочет подписывать. Сказал, за два месяца заплатите, а в штат не возьму! Кого-то своего хочет перетащить из глубинки. Не знаю теперь, как Леве в глаза смотреть. Выдернули парня из аспирантуры!

— Что же ты мне раньше не сказал?! — возмутился Турецкий.

— Он поставил в известность об этом за секунду до твоего прихода к нему.

— Черт! — Турецкий налил себе еще рюмку и залпом выпил.

Подошел к окну и несколько секунд стоял молча.

— Зачем тебе встреча с Беловым? — спросил Костя.

Турецкий тяжело вздохнул.

— Пойдем ко мне.

Костя взглянул на потолок и кивнул. Они зашли в кабинет к Турецкому.

— Мне надо ехать с Питером в Женеву и арестовать этих мерзавцев. Иначе мы ничего не докажем. А они прямые свидетели. Я думаю, что и аппарат они увезли с собой. А бездоказательные показания того же Володина ничего не решат, ты же понимаешь. И естественно, я буду расследовать это дело в нормальный двухмесячный срок, как и предусмотрено УПК!

Зазвонил телефон. Турецкий поднял трубку.

— Сергей Басов никуда не уезжал, — доложил Скопин. — Он и сейчас дома.

— Ты где?

— Я звоню из автомата напротив.

— Я еду, жди! — сказал Александр Борисович. — Встретимся у подъезда.

Он положил трубку.

— Лева? — спросил Меркулов.

— Володин дома. Едем к нему.

— Ни пуха!

— К черту! — Турецкий подмигнул Косте, и первым вышел из кабинета.

Турецкий примчался в район метро «Академическая», где жил Сергей Басов, минут за двадцать. Лева сиротливо потягивал квасок, стоя у будки рядом с ханыгами, которые попивали пивко, с недоумением поглядывая на рослого блондина, глотавшего кислый квас.

Увидев шефа, Скопин оставил недопитую кружку и бросился к нему.

— Может быть, взять бутылочку коньячка? — деловито осведомился он и, заметив недоуменный взгляд Турецкого, смущенно пробормотал: — Нет, я не буду, но иногда для доверительного общения это помогает. Потому что, сами понимаете, разговор будет нелегким… Деньги у меня есть.

Александр Борисович задумался.

— Ладно, возьми, — согласился он.

Меркуловские сорок пять только раззадорили Турецкого, которому для вхождения в норму требовалось сто пятьдесят, никак не меньше. Да и беседа с генеральным слегка взвинтила старшего следователя по особо важным делам, особенно его грубоватое упоминание о девушках и коньяке. А информация о Скопине вообще вывела Турецкого из себя. И еще то, что Костя принял это как данность, даже не попытавшись что-либо возразить генеральному. Раньше он умел драться. А теперь… Укатали сивку прокурорские горки.

Вадим вернулся радостный с бутылкой «Метаксы» в руках. Он чувствовал свою вину за то, что напился пару дней назад, и старался хоть чем-то ее загладить.

Басов открыл дверь и удивленно посмотрел на незнакомых посетителей.

— Я — Турецкий Александр Борисович, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации, — протягивая свое удостоверение, отрекомендовался он. — Это мой коллега, следователь Лев Скопин. Можно войти?

Сергей неожиданно смутился. Он даже не взглянул на удостоверение, не отводя глаз от следователя.

— Я вас узнал, — сказал он. — Видел по телевизору. Входите!

Они вошли. Басов занимал маленькую двух комнатную хрущобу. В комнате помимо письменного стоял большой чертежный стол, по стенам высились стеллажи с книгами, рулонами бумаги, старый шкаф с посудой и безделушками, висел парадный портрет академика Басова, написанный маслом, старинная конторка, для того чтобы писать стоя, в углу тахта, заправленная теплым пушистым пледом, на ней подушка, рядом на тахте и на полу стопка книг. Видимо, Сергей до их прихода читал, лежа на тахте.

— Я прошу прощения, у меня постоянно такой кавардак, — проговорил он, убирая книги на полку. — Ко мне редко кто заходит, поэтому я живу, как мне удобно.

— Нормальная творческая атмосфера, — улыбнулся Турецкий. — Это мы должны просить прощения за такой нежданный визит, но я уже неделю безрезультатно звоню к вам в институт, а застать вас не могу…

— Мне не передавали, — снова смутился он.

— Правильно, потому что я не представлялся, — улыбнулся Александр Борисович. — Не хотелось, знаете ли, будоражить чиновничье воображение. А то моя должность звучит несколько сурово: следователь, да еще по особо важным делам Генпрокуратуры, у дамочек сразу придыхание в голосе и повышенный интерес. Собственно, мы заехали проконсультироваться с вами по одному вопросу. — Турецкий скосил глаз на Вадима и вытащил бутылку «Метаксы». — Набрались нахальства и позволили себе заявиться к вам с коньяком. Знаете ли, по русскому обычаю с пустыми руками в гости не ходят. Но если вы не употребляете, то мы тут же этот вопрос снимаем.

— Нет, коньячок я пью. Немного, но иногда полезно, чтобы снять лишнее напряжение, — закивал Сергей. — У меня лимончик и апельсины есть…

— Вот и чудесно! — промурлыкал Турецкий.

Басов ринулся на кухню. Турецкий снял пиджак, оставшись в одной рубашке.

Лева порадовался тому, как шеф легко преодолел первый барьер, тотчас расположив к себе незнакомого человека, и действительно создал непринужденную атмосферу визита. «Учись, Лева, мотай на ус!» — сказал он себе.

— А может, мы на кухне? — предложил Турецкий, заходя туда.

— Но я боюсь, тут тесно, — пробормотал хозяин. — Эти хрущевские кухни рассчитаны для одного человека.

«Нордическая фактура лица совсем не соответствует характеру, — тотчас подметил Вадим. — Такое лицо к суетливости и бормотанью не располагает. То первое, круглое, подходило больше».

— Поместимся! — уверенно сказал Александр Борисович. — Зато курить можно. Опять же с вашего разрешения. Это я один только такой неисправимый греховодник. Лева у нас не курит.

— Пожалуйста, курите! Проходите, если вас не смущает такая теснота!

Через минуту они уже сидели за кухонным столом, а «важняк» уже разливал коньяк. Плеснул он две капли и Леве. Для компании.

— Что ж, за знакомство? — подняв рюмку, предложил Турецкий.

— Рад познакомиться, — заулыбался Басов. — Кстати, давно хотел с вами познакомиться, наслышан!

— Вот как? — промурлыкал Турецкий. — Надо же! Я, оказывается, еще и популярность имею!

Они выпили. Рюмки были подходящие для Турецкого — сорокаграммовки.

— Мы, чтобы долго вас не задерживать, сразу перейдем к делу, — начал Александр Борисович, доставая свои «LM» и закуривая. — Нам порекомендовали к вам обратиться…

— Кто? — удивился Басов.

— Игнатий Федорович Оболенский, — тут же приврал Турецкий. — Мы запухли в деле Шелиша, вы, наверное, слышали?

— Слышал, — помрачнев, проговорил Басов.

— Вот. Ситуация непонятная. Жил здоровый, цветущий человек, и вдруг такая оказия. Все сходятся на том, что присутствовало вмешательство извне, некая сила, которая в один миг свела вице-премьера в могилу… — Турецкий выдержал паузу. Молчал и Басов. — Вот… Нас некоторые ваши коллеги уверяют, что могло иметь место некоторое электромагнитное влияние, даже некий аппарат…

— Володина, — подсказал Басов.

— Вот! — ухватился Александр Борисович. — И вы о нем слышали?

— Это я его сконструировал, — признался Сергей.

От неожиданного этого признания, которое произошло в первые же минуты разговора, Скопин даже махнул залпом свои полрюмки и закашлялся.

— Сережа, дайте ему что-нибудь запить!

Хозяин засуетился, открыл бутылку боржоми, и Скопин, выпив воды, вытер слезы, выступившие на глазах.

— Я больше не буду, — пообещал он.

— Я, честно говоря, давно к вам собирался, просто есть одно обстоятельство, которое не давало мне это сделать, — проговорил Басов. — Я сейчас все объясню…

Сергей подробно рассказал, как делал аппарат, как его уничтожил, как согласился по предложению академика Басова сделать пластическую операцию, как мучился, когда узнал о смерти Шелиша, ибо сразу все понял.

— Получается, что Тюменин украл его? — уточнил Турецкий.

— Выходит так.

Александр Борисович покачал головой.

— Что со мной будет? — собравшись с духом, спросил Сергей.

— Мы не собираемся вас наказывать или привлекать к ответственности. Ваше право менять лицо и даже фамилию, уголовного наказания за это не предусмотрено. Оно могло бы быть, если бы вы с помощью этого задумали избежать правосудия за совершенное преступление, но ведь вы его не совершали… Так я вас понял?

— Да, все, что я вам рассказал, чистая правда, — признался Басов.

— Хотя своими действиями вы ввели нас в заблуждение, и я долгое время предполагал, что преступник — это вы. То есть он мог выдавать себя за вас и от вашего имени совершать преступления, — уточнил Турецкий.

— Я понимаю… — Басов опустил голову.

Александр Борисович вытащил фотографию, которую Денис снял, наблюдая за дачей Станкевича: лысоватый человек, сидящий на лавочке во дворе с книгой.

— Вы не знаете этого человека?

— Это Миша Тюменин, — помолчав, ответил Сергей. — Тот, кто работал со мной над аппаратом. Только он жутко постарел… Я знал его совсем молодым… — Басов долго не мог оторвать глаз от фотографии. — Это он все сделал?

— А были другие? — не понял Турецкий.

— Были еще Старостин и Клюквин. Они, конечно, работали технарями, исполнителями, но разобраться в устройстве аппарата, думаю, смогли бы…

— Их нет в живых…

— Разве они умерли? — пробормотал Сергей.

— Их убили…

Несколько секунд Басов сидел неподвижно.

— Кто?..

— Это нам еще предстоит выяснить, — сказал Александр Борисович.

— А когда вы снимали Тюменина?

— Несколько дней назад.

— Где?

— В интересах следствия мы не можем пока вам ответить на этот вопрос, Сергей Константинович. Как бы вы могли охарактеризовать Тюменина?

Турецкий выпил коньяк и снова закурил.

— Можно я тоже закурю? — попросил Басов.

— Пожалуйста. — Александр Борисович пододвинул пачку сигарет Басову.

— Я когда-то курил, потом бросил…

— Может быть, не стоит и начинать? — усмехнулся Турецкий.

— Ничего, еще раз брошу.

Сергей закурил. Руки у него дрожали. Скопин не сводил глаз с Сергея, обеспокоенный его нервным состоянием.

— Тюменин нормальный вроде мужик. Был женат, разошелся, он фанатик, как и я, вся жизнь в работе. Разошелся из-за того, что не хватало денег, жена нашла какого-то бизнесмена, который прилично зарабатывал, и ушла к нему. Миша очень переживал. Вообще-то он скрытный по характеру. Интроверт. Все в себе. Немного медлительный, но упорный. Если поставит цель, то добьется. Безусловно способный технарь. Я старался не посвящать их во все тонкости работы, потому что понимал, что аппарат может быть использован во зло, а когда пошли звонки с разными предложениями, я и решил его уничтожить, знал, что рано или поздно меня обманут и превратят его в мощное оружие. Но он, видимо, раскусил мой замысел и обманул. Хотя я всегда считал его честным человеком и доверял ему. Так мне казалось. В потаенные уголки его души, естественно, не проникал, мы не были настолько дружны…

— А если бы вы написали ему письмо, он знал ваш почерк?

— Да… — подумав, ответил Басов.

— Если б вы написали ему письмо с просьбой прийти к нам, — неожиданно попросил его Турецкий. — Сейчас Тюменин — единственная наша зацепка, единственный свидетель, кто бы мог разоблачить эту преступную группу. Она очень влиятельна, и нет никакой надежды, что преступники раскаются и в чем-то признаются. Судя по вашему рассказу и этой фотографии, а она снята скрытным путем, ваш Тюменин здесь не позирует, он сам с собой, и, как вы сами понимаете, он не до конца опустившийся человек. Его могли, наконец, заставить это сделать. И если б он помог нам, то мы бы избавили людей от этого страшного орудия и разоблачили бы злодеев. Пока мы знаем двоих, кто пострадал…

— Второй Кромин? — спросил Сергей.

— Да. И эти люди ни перед чем не остановятся. Следом за Шелишем и Кроминым может последовать и третий, и четвертый. А если аппарат попадет за границу и его начнут тиражировать?! Представляете, какое зло он может принести людям?

— Я представляю… — прошептал Басов.

Он вдруг закрыл лицо руками и выбежал в другую комнату. Турецкий не ожидал такой реакции, вздохнул и почесал затылок. Посмотрел на Леву. Тот поднялся и тоже вышел в комнату. Басов был в спальне. Оттуда слышались порывистые всхлипывающие вздохи, и Скопин постеснялся войти за ним следом. Турецкий явно перестарался в своем обличительном пафосе, и хрупкая психика Сергея не выдержала этого нажима.

Сергей вернулся через пять минут. Он уже держал себя в руках, только лицо его было бледным, и глаза горели сумасшедшим огнем.

— Я согласен написать все, что вы скажете. Я могу даже сам пойти к нему и встретиться с ним, — проговорил он.

— Нет, этого не надо, — сказал Турецкий. — Я попросил бы вас написать собственноручно все, что вы нам рассказали, а мы с Левой пока набросаем текст письма Тюменину. Здесь важно продумать каждое слово, а вы как бы пропустите этот смысл через себя, подбросите туда тех словечек, оборотов, которые он знает, которые ваши, понимаете?..

— Да-да, я понимаю.

— Значит, так и сделаем. Простите, что несколько взволновали вас, но ситуация у нас непростая. И еще: никому ни слова о нашем визите. Даже дяде не надо. Он человек немолодой, разволнуется. Пусть это будет нашей тайной. Договорились?

— Да.

Через два часа протокол допроса Володина-Басова был готов. Положив листы в портфель, Турецкий протянул свою визитку.

— Я позвоню вам прямо завтра. Вот мои телефоны, если что-то из ряда вон выходящее, срочно звоните.

— Спасибо. — Глаза Сергея посветлели, на лице вспыхнула улыбка. — Я хочу еще сообщить, что разработал чертежи «антифантома Володина». Опытный экземпляр будет готов через неделю. Новый прибор сможет регистрировать действие «фантома», определять его местонахождение и даже в состоянии вывести его из строя.

— Прекрасно, — кивнул Турецкий. — Это честный поступок ученого и конструктора.

На улице Скопин остановил Турецкого.

— Но ведь мы могли его задержать на несколько дней, чтоб он был под рукой! Басов принял другое имя, фамилию, живет по подложным документам, это уголовно наказуемо!

Александр Борисович удивленно взглянул на Леву.

— Ты всерьез так считаешь?

— Нет, я считаю, что вы, то есть мы поступили правильно. Я даже не ожидал от вас такой человечности… — Скопин не нашел подходящего слова. — Почему вы так поступили?

— Надо быть идиотом, чтобы применять букву закона там, где она принесет вред, тем более что проступок Володина малозначителен. А так он еще немало сделает для России. И в этой ситуации он уже ничем не может помочь. Вот разве что письмо…

— Он же сделал «антифантом»! — напомнил Лева.

— Тем более.

Они подошли к киоску с пивом.

— А как насчет того, чтобы по кружечке пивка? — спросил Александр Борисович. — Ты любишь пиво?

— Не знаю, — пожал плечами Лева.

— Надо определяться, — наставительным тоном произнес «важняк». — В таких вещах мужчина в твоем возрасте уже должен разобраться. Вкусы, пристрастия, взгляды, позиции. А все начинается с элементарного. С пива, например!

И они встали в очередь за коренастым мужичком в кепке, который держал под мышкой пустую трехлитровую банку.

Пока Турецкий продумывал текст разговора с Беловым, оперативники Грязнова придумали, как проникнуть на территорию дачи Станкевича и передать записку Тюменину. Поскольку дачи были бывшего Совмина и к ним подходили трубы газа, воды и отопления, то существовал свой ремонтный участок со слесарями, сантехниками и газовщиками, которые время от времени проверяли, нет ли утечки газа, воды, меняли старые прокладки в кранах. Публика на дачах жила грозная, правительственная, и начальство гоняло обслугу, заставляя их проявлять инициативу. А тут еще пошел разговор о счетчиках на газ и воду, и руководство требовало проводить разъяснительную работу. Вот под этим предлогом Турецкий с Грязновым и решили послать Скопина.

Вячеслав Иванович поначалу жутко сопротивлялся. Лева вызвался сам, и Турецкий согласился.

— Ты что, с ума сошел?! — возмутился Грязнов. — Какой из него слесарь-сантехник?! Типичный интеллигент! Его тут же просекут и по башке наколотят!

— Я, между прочим, когда учился на юрфаке, два года подрабатывал этим ремеслом у себя в РЭУ, — встрял в разговор Лева, обсуждение происходило в его присутствии.

— Это важно!

— Да возьми моих ребят! Они тебе таких сантехников изобразят, пальчики оближешь. Мы же часто для проверки квартир косим под кого-нибудь, а сантехник у них у всех вторая специальность! — настаивал полковник милиции. — Ты не забывай, там Кузьма, каратист, обладатель черного пояса, хладнокровный убийца.

— А я об этом и помню, — кивнул Турецкий. — И твоих муровцев он всех в лицо знает.

— Да у меня есть новые оперативники, которые пару месяцев всего работают! — возразил Славка.

— Для меня важно не только техническое исполнение этой акции, — проговорил Александр Борисович. — Лева быстро оценит обстановку в доме, настроение людей, того же Тюменина, подметит те детали, мимо которых твои новички прошлепают, а от этого визита, единственного, считай, многое зависит. Кроме того, Скопин вообще не производит впечатление человека, каким-то боком относящегося к правоохранительным органам. Есть стереотипы, которые сразу же настораживают. Крепкий, плечистый, с осторожным взглядом сантехник тотчас привлечет внимание. А этот похож на студента, который подрабатывает себе на хлеб, и одним своим видом он сразу же опустит планку подозрительности.

— Ну не знаю, смотри! — раздраженно сказал Грязнов. — Ты у нас бригадир, тебе и решать.

— Давай, Лева, готовься! — помолчав, решительно приказал Турецкий. — Только никакой самодеятельности! Задача одна: постараться найти Тюменина, и точка. Если не получится, если он где-нибудь в лаборатории, в подвале, куда тебя не пустят, не лезь. Поблагодари, выжми чаевые и сматывайся. Будем тогда дальше думать.

Текст записки был уже готов. Турецкий составлял ее вместе с Левой. Остановились на коротком, на страницу, тексте, который с добавлением своих словечек переписал Басов. В послании сообщалось, что следствию все известно об убийстве Шелиша и покушении на Кромина, что дача Станкевича под наблюдением, и Володин поручился за него: если Тюменин придет с повинной, то основная вина падет на организаторов — Станкевича и Кузьму. В конце записки Сергей вспомнил, что у Миши были живы родители, люди простые, нормальные, которых он очень любил, и Басов-Володин дописал: «Подумай о своих стариках, для которых ты единственная надежда и опора, какой для них будет позор, если тебя возьмут как убийцу. Я бы такого не перенес. В.».

Володин всегда все записки так подписывал. В конце были указаны телефоны, по которым Тюменин должен был позвонить и произнести кодовые фразы. «Добрый день! А мне нужна Марина Сергеевна!.. Извините!» — первая фраза на случай согласия. Марина Сергеевна была его тетка, ей он мог позвонить справиться о родителях. Володин не знал, что тетка умерла полгода назад. Тюменин сам узнал об этом спустя три месяца после ее смерти. Вторая фраза: «Извините, это квартира Морозовых? Извините!» — на тот случай, если он не может самостоятельно покинуть дачу и его нужно освобождать, выводить, но и эта фраза также означала согласие. Василий Трофимович Морозов был старый сослуживец отца, и Тюменин с ним часто общался. Память у Володина всегда была хорошая. Имена родственников Тюменина упоминались для того, чтобы не возникло сомнений относительно подлинности записки. Любой почерк можно сымитировать, а такие вещи не подделываются. В конце была приписка: «Телефоны запомнить, записку уничтожить, спустить в унитаз».

Только менты были способны написать три последние фразы, ибо всегда держали преступников за дебилов. Интересно, что на этой фразе настоял Грязнов.

— Сразу почувствуется ментовский дух! — сказал он. — А то пишете, как пособие для нелегала.

— Не чрезмерно мы педалируем? — спросил Турецкий.

— А как еще? Он наверняка об этом ночи напролет думает, — заметил полковник Грязнов.

Лева считал тон записки довольно суровым.

Они втроем поспорили относительно того, стоит ли сообщать об убийстве Старостина и Клюквина, но Грязнов настоял и на этом, дабы Тюменин знал, что такая же участь ждет и его. Турецкий боялся перегнуть палку. И без того информация убойная, а тут еще о Старостине и Клюквине.

Экипировал Скопина Турецкий, сам слегка подгрязнил берет и спецовку, чтобы сантехник имел соответствующий вид: не чумазый, но и не ухоженный. И время выбрали послеобеденное, когда Тюменин, пусть даже проработавший всю ночь, должен проснуться, хотя Басов не замечал, чтобы напарник любил работать по ночам. Когда конструировали аппарат, просто была вынужденная ситуация, но Турецкий предположил, что ностальгия по старым временам и нежелание видеть себя на ярком свету могли переменить распорядок жизни физика, в чем, как убедился чуть позже Скопин, руководитель следственной группы не ошибся.

Впустили его на территорию дачи не сразу. Сначала проверили документы, потом, видимо, звонили в РЭУ, проверяли. Александр Борисович специально запретил местным начальникам звонить самим и предупреждать о приходе, что иногда делалось. «Но тут должно пахнуть русским разгильдяйством», — сказал он. Начальница эксплуатационной конторы даже с уважением на него посмотрела.

— Вы и такие вещи продумываете? — удивилась она.

— Когда не нужна лишняя дырка в голове, то будешь продумывать и это, — усмехнулся «важняк».

Наконец Леву впустили. Охранник провел его к дому и сдал на руки Кузьме, который пронзительным зеленым глазом прощупал его, как рентгеном, осмотрел сумку, прошарил комбинезон.

— У вас доступ как в министерство, — насмешливо заметил Скопин.

— А ты в первый раз, что ли? — спросил Кузьма.

— Я уже два месяца работаю. У Снегиревых был, у Потаниных, но такого супершмона не было.

— У нас и есть министерство, — отозвался Кузьма. — Куда тебе?

— Мне надо осмотреть все точки в доме, где есть водяные, газовые краны и конфорки. Потому что там будут поставлены счетчики. Если скроете и обнаружится утечка, а мы сразу это засечем, то заплатите огромный штраф, а можем в наказание вообще отключить газ и воду. Теперь с этим делом строго.

— Что, так сразу и обнаружите? — усмехнулся Кузьма.

— А как же! Меня, собственно, на компьютер взяли, его на следующей неделе поставят, а машину не обманешь, она будет все считать: сколько вы потребляете по счетчикам и сколько фактически. На выходе тоже будет счетчик, и по разнице сразу обнаружится, сколько у вас лишних кранов и горелок. Из «Московского комсомольца» уже звонили, попросили им сообщать, кто газ и воду утаивает. Живут-то здесь министры, а для «комсомольцев» кого-нибудь из больших чинов выстегать — удовольствие на первую полосу.

У Левы разыгралась фантазия, и он лил воду как из ведра, чувствуя, что Кузьма клюет. Скопину было важно, чтобы он показал все горелки. Несколько штук обязательно должно было быть в лаборатории, и сейчас обладатель черного пояса напряженно обдумывал, вести сантехника туда или нет.

— Значит, скоро ты будешь главный человек в нашем ремонтном ведомстве? — спросил Кузьма.

— Ну не главный, но и не последний, а может быть, первый, потому что все цифры будут у меня в электронной памяти, а каждая цифирька, сами понимаете, — немалая денежка. Конечно, не такие уж астрономические суммы вы будете платить, но все же.

— Ну что ж, значит, будем дружить! — весело сказал Кузьма. — А ты краны-то чинить умеешь? У нас в ванной и на кухне подтекает. А если счетчики поставите, то за день столько накапает, что жить не захочется.

— А как же! Все краны починим. Я и прокладочки захватил. Немецкие! Личные!

— Понял! — рассмеялся Кузьма. — Не бойся, не обидим! Пивка, водочки, мартини для разгона?

— Не, это после. Сначала — дело.

— Молодец! Пора на смену старым козлам и вымогателям приходить молодой поросли! — бодро сказал Кузьма. — Со знанием компьютера. Учишься?

— А как же! На программиста и учусь. Кончаю уже.

— Значит, и программы составлять умеешь?

— А як же ж, — на украинский манер отозвался Скопин, приняв шутливый тон разговора распорядителя-охранника.

За полчаса Лева сменил прокладки в ванной и на кухне. Кузьма постоял, посмотрел, как он работает, и ушел, оставив сантехника одного: сомнений в его подлинности у охранника не появилось. Лева прислушивался к звукам и запахам, исходящим из дома. То сверху, то снизу доносился непонятный шорох, в доме находились люди. И один из них был Тюменин. Встретятся ли они? Физик мог читать в своей комнате и за все это время не выйти оттуда, а Скопин при такой плотной опеке Кузьмы, естественно, туда не сунется. Он даже не знает, где эта комната находится.

— Молодец, — проверив краны, проговорил Кузьма и протянул пятьдесят долларов. — За личные прокладки. Хватит?

— Нормально! — пряча деньги, кивнул Лева.

— Кофейку тяпнешь? Или чего-нибудь покрепче?

— Кофейку, — согласился Скопин. Ему важно было тянуть время, чтобы придумать ситуацию, при которой он мог встретиться с Тюмениным.

— Вот настоящий интеллигентный сантехник! — радовался Кузьма. — Он и работу делает на совесть, с ним и о политике потолковать можно, — доставая кофе, сахар и печенье из старого буфета и снимая чайник с горелки, комментировал он. — Если лет через десять ваше поколение займет ключевые позиции, то можно будет надеяться, что мы приблизимся к Европе. Тогда и машину можно будет бросать где угодно, не включая охранную сигнализацию. Механическое соблюдение порядка — обязательный признак цивилизованного человека. В Германии или во Франции, когда загорается красный свет на перекрестке, все механически останавливаются, а на зеленый идут, точно так же и водители. Ни у кого в башке и мысли не возникает, что можно перебежать. А у нас черт-те что! Я бы разрешил гаишникам пристреливать нарушителей, потому что по-другому это быдло не понимает! А едет в «мерсе» слизняк упакованный, гонит на желтый, и не стукнет ему в башку, что надо притормозить.

Кузьму понесло, и он еще минут пять, пока они пили кофе, разглагольствовал о порядке, который любил больше всего на свете, а потому и немцев — как самую разумную нацию.

— Недаром у них больше всего философов, и каких! Гегель, Кант, Шопенгауэр, Ницше — это вершины!

Они сидели на кухне, Кузьма не торопился показывать ему краны и горелки, точно ждал, что Леве надоест его болтовня, он запишет количество и спокойно удалится. Так оно и оказалось.

— Ну что, может, ты запишешь количество и на этом покончим? — спросил он. — Тут я тебя не обману, потому что из-за копеек мы себе сложности устраивать не намерены. Потом притащишь свои счетчики, мы их поставим, и найн проблем.

— Мне надо обязательно самому посмотреть краны и горелки, — с грустью сказал Лева, точно ему не хотелось делать всю эту черновую работу. — У нас есть разные конфигурации счетчиков: квадратные, прямоугольные, круглые, плоские. Есть наши, а есть импортные, разных цветов. К примеру, к какому-то крану прямоугольник не подойдет, не поместится или по цвету смотреться будет некрасиво. Надо прикинуть, чтобы потом прийти и за полчаса все поставить. Порядок такой.

— И опять ты прав! — согласился Кузьма. — А во мне, чуешь, сидит эта русская закваска анархии! Пошли!

И он повел его сразу в лабораторию, уставленную приборами, сказав, что Хозяин в прошлом технарь, физик, любит науку и для собственного удовольствия сидит паяет, и тут пара кранов и пара конфорок. В лаборатории никого не было. Лева пристально оглядел ее, оценив, что оснащена она весьма пристойно. Даже есть установка для вакуумной пайки, а огромные микроскопы предназначены для сборки микроплат.

— Усек, какие нужны счетчики?

Скопин кивнул, с сожалением покидая лабораторию. Внутренне он уже смирился с тем, что Тюменина не увидит.

— Есть еще одна ванная и туалет наверху, рядом со спальней хозяина, но тебе придется поверить мне на слово, потому что туда мы не пойдем. Хозяин там не один, а с невестой, сам понимаешь, что вторгаться туда неудобно. Но там, я тебе расскажу, два крана, ванна, душ, туалет и биде. Все. Сантехника итальянская, поэтому ты себе представляешь. Туда счетчики желательно поэлегантнее, может быть, импортные, подумай. Все сделано под белый фарфор, так что и счетчики желательно такие же. Кстати, я видел итальянские, они хорошо вписываются, поэтому если в вашей конторе нет, то мы сами купим. Ты позвони мне, когда проверишь.

Лева кивнул. Они зашли еще в ванную, Скопин записал в блокнот цвет стен, прикинул, где ставить счетчики.

— А на кухне у вас тесновато, — проговорил Скопин, направляясь туда. На удачу, там наливал себе кофе Тюменин. Он был в длинном махровом халате, на редких седоватых волосах блестели капельки воды, видимо, он только что вышел из душа.

— Проснулся, Миша! — радостно поприветствовал его Кузьма. — А это наш сантехник, скоро придет счетчики ставить, и прощай вольная вода! Сколько за перерасход там?

— Пока копейки, но потихоньку начнут увеличивать, сами понимаете, и каждая лишняя пригоршня будет отражаться на кошельке… — заверил Лева.

— Вот так, Миша, поэтому лишняя копейка не помешает!

«Понятно, чем они его держат», — подумал Скопин.

Зазвонил телефон, Кузьма снял трубку с аппарата, стоявшего в кухне.

— Слушаю… Да… Привет!.. Понятно! Подожди, я переключусь на радио! — Он вытащил трубку, включил ее. — Я сейчас, — бросил он Скопину. — Попей пока кофейку! Миша, налей ему!

Кузьма вышел, продолжая разговор. Лева посмотрел на физика. Выглядел он ужасно: вздутые мешки под глазами, дряблая кожа щек и жуткий взгляд самоубийцы. Момент был подходящий, и Скопин тотчас его использовал, потому что Кузьма мог вернуться в любую минуту. Лева оглядел кухню, но глазка видеокамеры не обнаружил, значит, можно было действовать открыто. Он протянул Тюменину записку. Тот недоуменно посмотрел на сантехника.

— Это от Володина. Спрячьте, потом прочитаете.

Тюменин взял записку, развернул, увидел почерк, подпись, свернул ее и спрятал в карман. Проглотил комок, вставший в горле.

— Где он?

— Здесь… — Лева сделал себе кофе. — Нам очень важно, чтобы вы приняли правильное решение. — Там телефоны, по которым вы сможете позвонить и сказать кодовые слова. Мы будем ждать три дня. Не делайте глупостей. Если сложно вырваться, то скажете другие слова, технология в записке изложена.

Тюменин со страхом смотрел на Скопина. Он вытащил записку, пытаясь понять, что происходит.

— Потом прочитаете, не сейчас! — натянуто улыбнулся Лева. Он сел за стол, глотнул горячего кофе, обжегся. — С водой перебоев не бывает? — заговорил Скопин на нужную тему. Кузьма мог специально уйти, чтобы послушать, о чем они могут говорить. Кроме того, в кухне мог стоять «клоп», чтобы Хозяин имел возможность прослушивать, о чем тут говорят. К счастью, если он сейчас с невестой, то вряд ли этим занимается. — Хорошо тут у вас. Тихо. Я у Потаниных был, там двое сыновей как врубят свои колонки, оглохнуть можно. Мы все держим под контролем. И водоочистку, и канализацию. Абсолютно все, — добавил Лева, глядя в глаза Тюменину.

Последний, кажется, понял, кто такой Скопин и о чем идет речь. Спрятал записку и опустил голову.

— Ладно, я пойду, а то дел еще много!

Лева вышел. Кузьма болтал по телефону в гостиной.

— Подожди, у меня тут сантехник! — Кузьма оторвался от трубки.

— Мне еще весь поселок обойти надо. — Скопин показал на часы.

— Тебя как кличут-то?

— Лев Скопин.

— Давай, пока, Лева! Позвони насчет счетчиков!

— Договорились!

Скопин ушел. Вышел за ворота, двинулся в сторону опушки леса, где его поджидал Денис.

— Ну что? — спросил Грязнов-младший.

— Нормально! Все получилось!

Станкевич был удивлен, узнав, что приходил сантехник.

— Сегодня суббота, а по субботам такие организации не работают, — сказал он.

— Я звонил в РЭУ, Губина была на месте, она подтвердила, что им дали неделю на подготовку и установку счетчиков, вот они и вкалывают по субботам. Какой-то экспериментальный участок из них делают, где проверяют эффективность нововведения, — доложил Кузьма. — Да и парень-сантехник не липовый, я за ним понаблюдал, краны на кухне и в ванной он починил. Со своими прокладками пришел. Немецкими. Пришлось полтинник отдать.

— Разбалуешь, — нахмурился Станкевич.

— Парень — важное лицо, он будет сидеть на компьютере и считать перерасход газа и воды, — заметил Кузьма. — Я с ним законтачил, поэтому больших проблем с перерасходом не будет.

Станкевич поморщился.

— Я не обеднею оттого, что перерасходую пару литров воды. Через час должен приехать Санин. Он попросил переговорить наедине. Люда поедет домой, а потом вернется. Ей надо взять кое-какие вещи. Съездишь с ней. А мы с Саниным обсудим спорные проблемы.

Кузьма сузил свои рысьи глаза.

— Я понял, все будет тип-топ! — не дав охраннику открыть рот, произнес Станкевич.

Турецкий договорился встретиться с Беловым утром в понедельник. «Важняк» сказал о просьбе генерального присутствовать на встрече. Премьер не возражал.

Встретившись с премьером, Александр Борисович рассказал ему обо всем. Они говорили втроем, Белов не стал даже приглашать референта. Рассказ Турецкого потряс собеседников. Генеральный по привычке стал требовать доказательств, хотя бы по части того, что такой аппарат действительно возможен. «Важняк» предложил пригласить Сергея Басова, ведущего ученого НИИ электромагнитных излучений, он может рассказать всю техническую подоплеку этого изобретения. Параллельно он практически разработал точно такую же штуку, но делать ее не стал. Больше того, он сконструировал «антифантом», на тот случай, если здесь, в России, его опередят или аналогичное изобретение появится на Западе.

— Может быть, пригласить сейчас этого Басова? — предложил генеральный премьеру.

— Зачем? — нахмурился Белов. — Лично я верю Александру Борисовичу. У вас есть повод не доверять своему следователю?

— Повода у меня нет, — заюлил генеральный. — Просто слишком все фантастично.

— Я это уяснил еще из объяснений своего врача, профессора Ухторского. Он большая умница и в приватном разговоре твердо сказал мне: тут либо действовал великий колдун, либо инопланетяне, либо дьявольское изобретение. Склоняюсь больше к последнему. И он не ошибся. Благодаря Александру Борисовичу мы об этом узнали. Какие ваши предложения? — Премьер посмотрел на Турецкого.

— Нужно произвести обыск на даче Станкевича, изъять аппарат и арестовать всех троих. Мы связались с Тюмениным и надеемся, что он явится с повинной. Это значительно бы облегчило дальнейший процесс расследования. Затем надо ехать в Гармиш, Женеву, чтобы вместе с сотрудниками Антитеррористического центра арестовать и привезти сюда двух боевиков одной ультралевой группы. Мы на сегодняшний день уже располагаем весомыми доказательствами того, что гражданин Бельгии Тим Нортон и гражданин Израиля Владислав Гжижа виновны в умышленном убийстве российского гражданина Анатолия Клюквина. Кроме того, Нортон и Гжижа приезжали сюда по вызову Станкевича, знакомились с действием аппарата Володина, и я не исключаю, что увезли его с собой. К сожалению, задержать их здесь мы не смогли. Это наша вина. Тут милиция нас подвела, на сутки позже они распространили среди своего личного состава ориентировки и фотографии преступников, и те ускользнули. Честно говоря, я еще не знаю, как им это удалось.

— А почему так? — недовольно повел бровями генеральный.

Турецкого эта реплика возмутила.

— А потому, что я работаю один, господин генеральный прокурор, — возмутился он. — Больше того, на свой страх и риск я привлек в бригаду следователя Скопина, который согласен перейти на работу к нам в следственную часть Генпрокуратуры, так в пятницу мне Константин Дмитриевич сообщил, что вы не подписали приказа и не хотите брать его в штат Генпрокуратуры, хотя в устной форме такое согласие давали. А Скопин — следователь одаренный, работает по двадцать часов в сутки и многое сделал, чтобы распутать это сложное дело. Прошу прощения за свою невыдержанность и резкость тона, но я настаиваю включить в мою группу следователя Скопина. Он толковый криминалист, заканчивает аспирантуру и готовит диссертацию о методике расследования заказных убийств!

— Это интересно, — проговорил Белов. — А что, у вас есть какие-то возражения против этого…

— Скопина, — подсказал Турецкий.

— Да, против Скопина.

— Никаких, — натянуто улыбнулся генеральный. — Я вообще не понимаю, почему такие незначительные вопросы мы должны решать в вашем присутствии, товарищ премьер-министр, и отнимать ваше время.

— Какие-то еще есть ко мне просьбы? — спросил Белов.

— У меня одна. Чтобы этот разговор не вышел за пределы этого кабинета, пока мы не произведем обыск и аресты, — попросил Турецкий.

— Думаю, это выполнимо, — улыбнулся Белов.

— У меня в связи с предложениями Александра Борисовича есть просьба, — заговорил Генеральный. — Мы с нашим бюджетом не осилим его заграничную командировку в Гармиш и Женеву…

— Я бы хотел, чтобы со мной поехал Скопин. Один я не управлюсь, — попросил Турецкий.

— Тем более, — вздохнул генеральный.

— Напишите мне служебную записку. В силу важности этого дела я выделю деньги на эту командировку из правительственного фонда, — согласился Белов. — Что еще?

Турецкий хотел сказать о Фомине, предупредив тем самым и генерального, но, вспомнив слово, данное Питеру, воздержался.

— Вроде бы все, — улыбнулся Турецкий. — Прошу прощения, что отняли у вас драгоценное время, но вы сами просили, как будут какие-то результаты, проинформировать вас. Я этой вашей просьбой и воспользовался.

— Благодарен, что не забыли! — поднимаясь и пожимая руки Турецкому и генеральному, проговорил Белов. — Весьма содержательная информация. Я бы хотел быть в курсе удачного завершения этого дела!

Турецкий со Скопиным прибыли из Мюнхена на поезде в Гармиш-Партенкирхен, небольшой южно-баварский городок, расположенный в предгорьях Альп, уже к вечеру. Питер предоставил им бесплатно две комнаты в офицерском корпусе центра, зная, что на скудные командировочные российских следователей в гостинице не проживешь и дня.

Турецкий уже побывал в Гармише, командированный туда на международный симпозиум «Научно-технический прогресс и сфера обитания человека». Но эта ни к чему не обязывающая вывеска была предназначена лишь для зевак, на самом же деле тема симпозиума звучала иначе: «Актуальные проблемы международного сотрудничества по борьбе с межнациональными мафиозными структурами, терроризмом и организованной преступностью». Тогда все входы в Патони-отель и в конференц-зал были блокированы двумя десятками крепких молодых людей, а на лацканах костюмов участников белели визитные карточки со странным словом: «Консультант». В зале можно было увидеть лучших агентов ФБР, Скотленд-Ярда, Интер- и Европола. По задумке руководителей четырех стран — Б. Клинтона, Б. Ельцина, Г. Коля и Д. Мейджора предполагалось, что конференция положит начало новой межнациональной организации по борьбе с терроризмом. Питер Реддвей, представлявший США, сделал толковый доклад, рассказав, что международная мафия на сегодняшний день представляет реальную угрозу миру и бороться против нее надо сообща, не жалея никаких денег, иначе уже завтра все человечество окажется заложником этой самой богатой транснациональной организации. В выступлении он призвал растить в большом количестве своих Джеймсов Бондов, которые смогли бы устранять зло в любой точке земного шара.

От России на симпозиуме выступил Турецкий. Он поиронизировал над Питером по поводу Джеймса Бонда, который имел право убивать, несмотря на все существующие законы, но им негоже выдвигать в качестве идеала этакого романтизированного террориста. Далее он предложил переподчинить Международный антитеррористический центр Организации Объединенных Наций. Турецкий призвал уважать законодательства всех стран и действовать совместно с правоохранительными органами той страны, на территории которой разыскивается тот или иной террорист или отдельная мафиозная группа. Таким образом, своим выступлением он свел на нет саму идею организации такой межнациональной организации, за что ему и досталось по возвращении. Но выступлением дело не ограничилось. Турецкий вместе с Реддвеем и группой «Пятый уровень» участвовал в операции против алмазного монополиста — фирмы «Марс».

Питер, встретившись с Турецким тем же вечером, сообщил новости не слишком приятные. Проверка всех боевиков, затеянная в Женевской группе, еще не закончилась, хоть и наметились некоторые послабления, во всяком случае, их агент дал о себе знать, передав, что грозовая туча вроде прошла мимо него, их выпускают из «карантина», но пока действовать свободно, как раньше, он еще не может. Ничего агент не знал о Нортоне и Гжиже, хотя задание — срочно выяснить их местопребывание — он получил.

Все это руководитель антитеррористического «Пятого уровня» успел рассказать по дороге, заявив, что его очаровательная жена Эмма приготовила ужин и с нетерпением их ждет. Турецкий, зная, что в гостях у Питера побывать придется, привез в подарок сыну Реддвея Рону модель российского правительственного «ЗИЛа».

Рон собирал модели всех машин мира, но «ЗИЛа» у него не было. Даже Реддвей не смог достать эту игрушку перед отъездом. Турецкий же стащил ее у Лары в тот вечер, когда был у нее. Лет десять назад ее отцу заводчане подарили красивую модель на юбилей, и «членовоз», как тогда его звали, пылился в шкафу. Лара, разбирая перед приездом родителей завалы всякой дребедени, выудила красивую игрушку оттуда и поставила на сервант. Но в такие подробности московский гость вдаваться не стал, и на восхищенный вопрос Питера: «Где ты это достал?! Я всю Москву облазил!» — скромно ответил:

— Я знаю, что придется тебе в ножки кланяться, вот и постарался. Трудно было, сам понимаешь.

Питер тяжело вздохнул, понимая, что в ответ на такой подарок надо тоже отвечать чем-то достойным.

— Он меня вынуждает на адекватное действие. Знает, старый черт, что Питер в долгах не сидит.

— В долгу не остается, — поправил Турецкий. — Опять очередную гадость придумал!

— Какая гадость?! — возмутился хозяин. — Это большая радость! Мое начальство в Штатах направило письмо вашему Белову с просьбой во второй раз откомандировать тебя в группу «Пятый уровень». Ты будешь моим заместителем и начальником всего Восточноевропейского отделения. Причем платить зарплату тебе будут Соединенные Штаты, от России ничего не требуется, только сказать: «Добро — о'кей!» Они еще налоги с тебя будут сдирать.

— Драть, — поправил Турецкий.

— Ну драть. Это плохо?

— Это хорошо! — обрадовался Скопин.

Турецкий же, однако, особого восторга не выказал.

— Я тебе такую характеристику выдал, что в Вашингтоне изумились. Будем вместе с гор на лыжах шу-у-у. — Реддвей живописно изобразил, как они будут кататься на лыжах с Альп. — Баньку построим, я знаю где! У подножия Альп, на «Цук — шпиц», много снега, можно головой прямо в сугроб. Ты не рад? — огорчился Питер.

— Я рад, — согласился Александр Борисович. — Почетную ссылку, как Меншиков в Березово, заслужил. Ты только помоги этих стервецов поймать, и я готов в обмен на них приехать сюда, в Гармиш-Партенкирхен.

— Тут ничего не поделаешь, придется немного подождать, — мило улыбнулся Питер, наполняя стакан Турецкого виски. Лева от крепких напитков отказался, выбрав запотевшую бутылку крепкого баварского черного пива.

Эмма, жена Питера, милая, обаятельная женщина, которая на протяжении всего разговора сидела, молча улыбаясь, ибо Реддвей испросил у нее разрешение говорить на языке гостей, а по-русски она не знала ни слова, принесла большой запеченный кабаний бок. Хозяин взревел от восторга, взялся за большой нож и большую вилку, отрезая гостям по большому куску.

— Вот так они и живут! — тяжело вздохнул Турецкий. Он произнес тост за прекрасную хозяйку и даже поцеловал Эмму в щеку.

— Ты смотри, он московский донжуан! — предупредил жену Питер.

— Я люблю донжуанов, — ответила по-английски Эмма.

Турецкий, съев несколько ароматных сочных кусков кабанятины, снова свернул на старую тему.

— Питер, нам ждать у моря погоды никак нельзя! Нам дали десять дней, и только! Поторопить твоего агента никак нельзя?

— Я постараюсь, но… — Питер развел руками и скорчил грустную гримасу. — Я даже связи с ним не имею. Но что у вас там за начальник? Десять дней на поимку таких опытных террористов — это смешно. Месяц, я еще понимаю.

— Постарайся, Питер! Вопрос жизни и смерти!

Они вернулись в офицерскую казарму в безрадостном настроении.

— Если и здесь сорвется, подам заявление об уходе! — сказал Турецкий. — Перейду в газету. Или в детективное агентство «Глория».

— Вам-то есть теперь куда уходить! — не без зависти заметил Лева. — А у меня один путь — в адвокатуру. Наукой сейчас заниматься глупо.

— Да по мне, лучше детективом к Денису Грязнову пойти работать, чем сюда. Там хоть живое дело. А тут… — Турецкий махнул рукой.

— А чем тут плохо? Замечательный курортный городок, две зимние Олимпиады проходили, лыжные трассы, трамплины…

— Вот именно, трамплины, чтобы шею ломать!

Александр Борисович лег в кровать, достал «приемничек» Басова, включил его.

— Что это вы? — удивился Солонин.

— А он и как обычный приемник работает. Музыку послушаем. Я, к примеру, люблю джаз, французских шансонье, это моя молодость, — признался Турецкий. Он покрутил ручку настройки. Канал, на котором работал «фантом», молчал. Неожиданно зазвучала иностранная речь, полилась музыка, возник хрипловатый голос Чарльза Рея. — А я тебе что говорил? — обрадовался Александр Борисович. — Поищем Париж!

Он снова стал крутить колесико настройки. Неожиданно послышались голоса, мужской и женский. Разговор шел на английском, и так чисто звучала речь, точно люди находились в соседней комнате. Турецкий замер: это были голоса Реддвея и его жены. Его мягкий баритон трудно было с кем-то спутать. Насторожился и Вадим, удивленно посмотрел на шефа.

— Они говорят о нас! — прошептал Скопин.

— Послушаем, — насторожился Турецкий.

«Мне жаль Алекса, но я ничем не смогу им помочь», — вздохнул Питер.

«Рон так и уснул с машиной», — сказала Эмма.

«Игрушка замечательная! — отозвался Питер. — Надо его дочке что-то подарить…»

Замигала зеленая лампочка на передней панели. Когда Басов рассказывал об устройстве «антифантома», он объяснил: это означает, что данный разговор кто-то подслушивает, и можно определить местонахождение тех, кто ведет подслушку. Он нажал соседнюю кнопку, вспыхнул маленький сканирующий экран, и в углу его засигналила желтая точка.

— Здесь, в Гармише, находятся те, кто подслушивает Питера! — сообщил Турецкий. — Давай искать!

Они вышли на Марианплац. Работали рестораны, кафе, бары, казино, ездили автомобили. Турецкий надел наушники, чтобы лучше слышать сигнал. Он был одновременно световой и звуковой. Они пошли в сторону вокзала. В Партенкирхене город состоял из двух городков — Гармиша и Партенкирхена. Отель размещался рядом с костелом. Рядом с Пост-отелем сигнал звучал так мощно, что Турецкий полностью убрал звук.

— Здесь! — сказал он и неожиданно замер: ему показалось, что в окне второго этажа промелькнуло лицо Нортона. — Пойдем! — приказал он и двинулся обратно в сторону офицерского корпуса. Лева поплелся за ним. Но Турецкий свернул к дому Реддвея. Он поднял его с постели и, повелительным жестом запретив говорить, вытащил его на кухню. Содрал со стены какую-то записку, предназначенную для Рона, и написал на ней: «Тебя прослушивают, Нортон и, может быть, Гжижа здесь, в Пост-отеле в Партенкирхене». Питер, рассеянно моргая, смотрел на него. Турецкий написал: «Если все понимаешь, то кивни!» Питер кивнул. «Завтра встречаемся в четыре утра у нас. Ни о чем серьезном с женой не говори, болтай о пустяках. Захвати блокнот. Говорить будем записками. Понятно?» Питер кивнул. Турецкий изобразил на лице галантную улыбку, помахал ручкой и потащил Скопина к выходу.

— А почему у нас-то общаться записками? — не понял Лева.

— Учись, пока я жив, — повеселев, самодовольно сказал Турецкий. — Я, кажется, понял, почему Дениса долбанули по затылку! В самого Питера вогнали «клопа», вот в чем секрет! В тело, понимаешь?! Он упал, капли крови на снегу, но, ошалелый от жара и холода, он этого даже не почувствовал. А потом дубовым веничком я же, как идиот, все и размял, размассировал. И они его все это время потрошили! И нас вместе с ним! О майн Готт!

Турецкий схватился руками за голову. Скопин из полубредового монолога шефа ничего не понял: кого долбанули, куда, какие капли крови на снегу и причем тут дубовый веник. Льву на мгновение даже стало страшно: если у Турецкого началась белая горячка — бутылку виски 0,7 литра они с Питером вдвоем уговорили, а потом полирнули все это еще джинчиком, немудрено ошалеть от такого количества выпитого, — то один Скопин с заданием не справится. Вот уж выпала командировочка!

Басов четвертые сутки томился на даче Станкевича. Время уговоров закончилось. Почти четверо суток Геннадий Генрихович разными способами добивался от физика лишь одного: сделать работающую копию аппарата. Он предлагал ему миллион долларов наличными, пытался шантажировать тем, что убийство Шелиша падет на него, угрожал смертью, но Сергей не соглашался. Он уже понял, что перед своим побегом Тюменин не выдержал и, обманув Хозяина, уничтожил проклятый «фантом», а значит, так тому и быть.

Перелом наступил на пятый день, когда утром в половине девятого Басова подвели к окну, и он увидел во дворе беззаботно прогуливающегося Владимира Саввовича Ивлюшкина, директора его родного клинского детского дома. Физик тотчас узнал его и обомлел. Саввич, как все в детдоме звали Ивлюшкина, заметно постарел, сгорбился, седые волосы торчали в разные стороны. У Сергея слезы брызнули из глаз. Кузьма тотчас увел его от окна. Владимир Саввович и придумал ему фамилию — Володин, использовав свое имя.

Кузьма привел Сергея в кабинет Станкевича. Тот сидел за столом, пил кофе и курил сигару. Охранник усадил Басова в кресло напротив хозяина.

— Кофе? Чай?

— Нет, не хочу.

— Вы узнали своего бывшего директора?

— Зачем вы его привезли?

— Ни один волос не упадет с головы твоего старого воспитателя, если аппарат будет сделан. Больше того, я пожертвую твоему детдому сто тысяч долларов, — объявил Станкевич. — Обещаю также, что в России новых жертв больше не будет, я отправлю аппарат в Америку, я просто обещал и не могу нарушить собственное слово. Если откажешься — утоплю старика в болоте. Второй жертвой станет Илья Евгеньевич, и так до тех пор, пока ты не согласишься. Даю минуту на раздумья. Если нет, Кузьма увозит его и привезет пленку, где все сам увидишь.

— Вы что, зверь? — удивился Басов.

— Да, я зверь. Хомо хомини люпус эст. Мы все волки в этом стаде. Настал час зверя, как было писано в Апокалипсисе, и мир отныне будет принадлежать нам. Я не шучу, как вы уже поняли, Сергей Константинович. Решайте, как, по вашим принципам, стоит спасать человечество, жертвуя близкими или далекими. Я с удовольствием поспорю с вами чуть позже, но сейчас давайте решим основную проблему. Итак, я даю вам минуту!

Геннадий Генрихович положил перед собой часы. Выпустил несколько сигарных колец, и они медленно поплыли по кабинету. Кузьма ловил мух. Делал он это мастерски, реакция у него была отменная. Минута истекла.

— Ваше слово, Валериан Владимирович?

Басов молчал.

Станкевич кивнул Кузьме. Тот шумно вздохнул, лениво поднялся и двинулся к двери.

— Нет! — выкрикнул Сергей. — Хорошо, я сделаю, я сделаю этот аппарат. Только отвезите Саввича домой. Он уже старик, ему тяжело вдали от дома…

— Вообще-то я пригласил его пожить у меня, — улыбнулся Геннадий Генрихович, торжествуя победу. — Ведь много времени тебе не потребуется?

— Мне потребуется пять дней, если у вас есть все детали.

— Все будет.

— Но сначала вы отвезете Саввича домой, это мое условие! — жестко проговорил Басов. Он с такой суровостью посмотрел на Станкевича, что тот сразу же согласился.

— Какие проблемы…

— Но это еще не все, — перебил Хозяина Сергей. — Когда я сделаю работу, вы привезете его сюда, и мы уедем вместе. Одни. Это тоже мое условие.

— Договорились, — кивнул Станкевич. — Пусть его увезут! — Хозяин бросил взгляд на Кузьму. Тот вышел.

— Вот такой разговор мне нравится, — усмехнулся Геннадий Генрихович. — Что ж, раз мы все решили, приступайте, Сергей Константинович. Где лаборатория, вы знаете. Составьте список всех необходимых деталей. Те, что будет не хватать, мы завтра обязательно доставим.

Басов помедлил, презрительно усмехнулся и ушел.

Станкевич решился на столь рискованную затею после разговора с Президентом. Он пожаловался ему на обыск, выразил возмущение, и Президент, не знавший всего происшедшего, пообещал разобраться. На следующий день на дачу к Станкевичу приехал Меркулов из Генеральной прокуратуры, принес свои извинения, заверив его, что подобное впредь не повторится. Геннадий Генрихович с бесстрастным лицом выслушал извинения и потребовал убрать всех соглядатаев. Кузьма к тому времени обнаружил двоих оперативников Грязнова, подменявших днем Дениса, и каждое утро сам теперь проверял окрестности, но никаких подозрительных личностей вокруг дачи больше не крутилось. Тогда и возник этот вариант с Басовым. Догадаться о том, что это и есть Володин, после находки Вики было нетрудно. Узнал Станкевич и о клинском детском доме.

Кузьма, напуганный вторжением МУРа и лихим шмоном, проведенным на даче, пытался отговорить Хозяина от столь рискованной затеи, напоминая о волчьем нюхе Турецкого, но «важняк» находился далеко, в Гармише, а остальные были укрощены гневом Президента.

— Другого такого случая у нас не будет! — рассуждал он. — Сделаем аппарат и махнем на Майами. Поживем там месяц, пока «игрушку» скопируют, и, если тут шума не будет, вернемся.

— А Людочка? — спросил охранник.

— Я уже с ней договорился. Там и брак зарегистрируем. Проведем медовый месяц. Ты себе подыщешь крутую негритяночку и разомнешь свои старые члены. А на это время пришлем сюда ребятишек, пусть они расчистят поле для гольфа, уберут урода Турецкого, Грязнова, его племянника, отправим их на инвалидность, припугнем остальных, всех, кто был замешан в этом наглом вторжении. Никому не прощу. Все равно наступает лето, время отпусков, а с делами Санин один управится. Прибавлю ему процентик, это несколько миллионов, он землю будет рыть. Без аппарата в Америке появляться не могу. Раструбил всем, Билли уже губы раскатал, у него врагов тоже хватает, а я вдруг обосранный приеду. Такого со Станкевичем еще не бывало. И не будет!

— А что потом с Басовым-Володиным? — спросил Кузьма.

Геннадий Генрихович помолчал.

— Посмотрим. Нам главное — его сломать. Если сделает аппарат, то будет замаран. Думаю, он либо сам покончит с собой, как Тюменин, а если выдержит, то станет на нас работать, никуда не денется. Меня тоже больше всего Турецкий беспокоит. Фанатик истины. Он крепкий орешек. Я уже звонил Фомину. Но тот сам мандражирует. Его неожиданно вознамерились куда-то перевести, даже с повышением, а Антитеррористический центр слить с МВД, словом, обычная чехарда. Мне только непонятно, почему Белов стал играть в эти игры. Накануне того шмона Турецкий с генеральным были у Белова. Зачем, что они решали? Потом, правда, этого вшивого следователя услали в Гармиш. Мне доложили, что американцы прислали письмо с предложением сделать Турецкого заместителем Реддвея. Я надеюсь, что это и явилось темой обсуждения. Такой поворот событий был бы нам на руку. Вот там, на Западе, мы бы его крепко заарканили. — Геннадий Генрихович ядовито усмехнулся. — Девочки там что надо, а он слабак в этом отношении.

Станкевич налил себе мартини. Кузьма с завистью посмотрел на него. Хозяин помедлил и налил ему полстакана.

— Ладно, расслабься! — сказал Геннадий Генрихович. — А то и тебе нервотрепки хватило через край. Но больше ни-ни!

Турецкий нагрянул к Элле Максимовне почти без предупреждения. Позвонил из автомата у подъезда, до этого у очаровательной вдовы минут сорок телефон был мертво занят. «Важняк» сразу предупредил, что находится внизу и времени у него в обрез.

— Тогда, может быть, перенести нашу встречу на завтра? — кокетливо предложила Элла.

— Мне важно увидеть тебя немедленно! — потребовал Александр Борисович.

— Заходи! — сказала вдова.

Она встретила его очаровательной улыбкой и сразу же прильнула к нему с поцелуем. Из одежды на Элле был только легкий халатик, и она сразу же дала понять, что готова покориться бурной страсти, но Турецкий быстро перевел разговор в деловое русло.

— Я хочу наказать твоего бывшего мужа, но мне нужна помощь, — объяснил он. — Ты согласна мне помочь?

— С большим удовольствием! Этот сукин сын решил жениться, и я готова на все, чтобы этому помешать!

— Ты хорошо знаешь его дачу?

— Конечно. Каждый закуток.

— Мне нужен план.

За полчаса они вычертили план дачного дома, где что находится. Элла даже показала доску в заборе, которая специально «пришита» для вида, и «лаз» служил отступлением на тот самый пожарный случай, когда надо исчезнуть незаметно.

Турецкий все же дожал Грязнова, и он согласился дать двух человек, третьим полковник был готов пойти сам.

— А может быть, ты пойдешь с нами? — спросил сыщик.

— Запросто! — загорелась вдова. — Я хочу увидеть его рожу, когда ты загонишь его в угол.

— Прекрасно! — улыбнулся Александр, он и не рассчитывал на такой подарок. — Тогда собирайся! — Он взялся за телефон, чтобы звонить Грязнову.

— Что, прямо сегодня? — удивилась она.

— Классики советуют не откладывать на завтра спешные дела, — улыбнулся Турецкий.

Через два часа Элла Максимовна с охранником, им выступал один из оперативников Грязнова, подъехала к воротам дачи. Станкевич был обозлен, что бывшая супруга примчалась без звонка, хотя это было в ее духе, и долго не хотел ее впускать. Но оскорбленная вдова пригрозила устроить перед воротами сидячую забастовку и созвать журналистов для пресс-конференции. Станкевич сдался и впустил ее.

— А это еще кто?! — обомлел он, увидев охранника.

— Это мой охранник, — представила она. — Вдруг ты на меня набросишься и будешь насиловать.

Весь шум понадобился Турецкому, чтобы отвлечь внимание стражи у ворот. После налета муровцев Станкевич увеличил наружную охрану до трех человек. Один дежурил на въезде, а двое других прохаживались по территории. Расчет оказался верен. Двое других охранников, изнемогавших от скуки, тотчас поспешили на помощь приятелю, так как Элла барабанила в ворота не переставая.

Благодаря этому маневру Турецкий с Грязновым и оперативником Шустровым подобрались к дому с другой стороны и влезли в окно, благо одно из них оказалось открыто. Пока Хозяин и Кузьма препирались с Эллой Максимовной, Турецкий проник в лабораторию и нашел там Басова. Физик, увидев следователя, бросился к нему на шею и заплакал.

— Я знал, я верил, что вы меня не бросите! — забормотал он, глотая слезы. Грязнов от злости даже заскрипел зубами.

— Ты готов дать показания, что был захвачен силой, и тебя вынудили здесь работать? — спросил Турецкий.

— Да-да! — закивал он.

Александр Борисович взял рацию и связался с Меркуловым. Едва он сообщил, где находится, Костя дурным голосом закричал, что его разыскивает генеральный, он взбешен, а если выяснится, что Турецкий самовольно снова проник на дачу, то Лефортова ему не миновать.

— Мне нужно, чтобы ты санкционировал ордера на обыск и арест Станкевича и Кузнецова и выслал сюда следственную бригаду, — попросил Турецкий.

— Ты с ума сошел!.. — завопил Меркулов.

— Костя, я только что освободил заложника, Сергея Басова, он рядом со мной. Ты ничем не рискуешь, я все беру на себя! Мне нужна помощь! Сережа, подтверди!

— Я подтверждаю, — взяв рацию, проговорил Басов. — Это я, Сергей Басов. Они захватили меня и насильно удерживают уже в течение пяти дней. Они заставляют меня снова делать «фантом», я согласился, потому что они… — Басов не выдержал и разрыдался.

Александр Борисович выхватил рацию.

— Тебе все ясно? — спросил следователь Турецкий.

— Хорошо, я высылаю! — обреченно прошептал прокурор Меркулов.

Видимо, голоса в лаборатории услышал бдительный Кузьма и ворвался туда с пистолетом.

— Всем стоять! Не двигаться! — закричал он, но грязновский оперативник Толя Шустров, вышколенный годами работы в МУРе, заслышав шаги и сразу же заняв место по другую сторону дверей, вырубил охранника мощным ударом, едва Кузьма с пистолетом влетел к ним.

— Наручники! — приказал Турецкий. — Оружие в целлофановый пакет. Ничего здесь не трогать! Сережа, оставайся здесь! Толя, — обратился следователь к Шустрову. — Ты отвечаешь за обоих головой!

Турецкий с Грязновым двинулись в гостиную. Когда они вошли, то застали весьма занятную картину: Станкевич, окруженный тремя вооруженными охранниками, стоял в центре. Перепуганная Элла сидела на диване. Геннадий Генрихович ожидал увидеть кого угодно, но только не Турецкого. При его появлении лицо Хозяина приобрело странный темно-коричневый оттенок, и кожа стала похожа на древний пергамент. Но он не растерялся.

— Это бандиты, они тайком пробрались в мой дом! Взять их! — крикнул он.

Грязнов даже не полез за табельным «Макаровым», увидев направленные на них автоматы охранников.

— Стойте! — закричал Турецкий. — Я старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации Александр Борисович Турецкий! — Он вытащил из кармана свое красное удостоверение и поднял его вверх. — Рядом со мной начальник Московского уголовного розыска полковник Грязнов Вячеслав Иванович!..

— Да, вот, — опомнился муровец и тоже вытащил удостоверение.

— Вы нас не можете не знать! — продолжил Турецкий. — И мы здесь расследуем особо тяжкое преступление против нашего государства. Немедленно покиньте помещение дома и оставайтесь до особого распоряжения на своих постах. Сейчас сюда приедет следственная бригада Прокуратуры Российской Федерации и Московского угрозыска. Занимайтесь исполнением своих охранных обязанностей! Никого на территорию дачи, кроме следственной бригады, не впускать! Исполняйте!

Властный, жесткий голос Турецкого словно душем окатил ретивых охранников, и они попятились к выходу.

— Стоять! — взвизгнул Станкевич. — Вы сейчас подчиняетесь мне и отвечаете за мою безопасность! Я приказываю арестовать их!

Парни были в милицейской форме, из внутриведомственной охраны. Станкевич то ли пожадничал на частных «горилл», привыкший пользоваться государственными благами, то ли решил, что так будет надежнее. Но в последнюю секунду, когда сержант, руководивший этой тройкой, в нерешительности остановился, не зная, чей выполнять приказ, вмешался Вячеслав Иванович.

— Сержант, ты меня знаешь и, как и я, являешься сотрудником МВД. Как старший по должности и званию, приказываю: принять к исполнению распоряжение старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации. Кру-го-ом марш! — рявкнул Грязнов, и охранники, тотчас развернувшись, вышли из гостиной.

Станкевич, поняв, что проиграл, попятился к выходу, но полковник моментально разгадал и этот маневр. Он, как кошка, метнулся к двери и отрезал Хозяину путь к отступлению.

— Сядьте, Станкевич! — поморщился Турецкий.

Грязнов подтолкнул Хозяина к дивану и силой усадил его.

— Вы за это ответите! — прошипел Геннадий Генрихович.

— Отвечу, — кивнул следователь. — Но сначала вам придется дать кое-какие объяснения.

— Я буду отвечать только в присутствии моего адвоката! — отрезал Хозяин и замолчал.

— И что дальше? — не поняла Элла.

— Сейчас прибудет следственная группа, начнут обыск, — пояснил Александр Борисович. — Вашего бывшего мужа подвергнут аресту, пока на тридцать суток…

— Я должен позвонить! — Станкевич резко поднялся.

Грязнов растерянно посмотрел на Турецкого.

— В интересах следствия я не разрешаю вам звонить.

— Я пока не арестован! Я у себя дома и буду делать что хочу! — закричал он, ринулся к телефону, но Грязнов снова отбросил его на диван.

— Надень на него наручники! — приказал Турецкий.

— Вы не имеете права! Покажите мне ордер на арест! У вас его нет! Вы действуете, как бандиты! — закричал Станкевич. — На помощь!

Грязнов замялся, не очень понимая, нужно ли принимать столь радикальные меры.

— Я сказал: надень на него наручники! — зарычал Турецкий.

— Спокойнее, — обиделся Грязнов. — Я не оглох пока.

Но наручники он на Станкевича надел.

— Вы за это ответите! Я вас с дерьмом смешаю! — продолжал бесноваться хозяин дома.

— А у вас ордер действительно есть? — заинтересовалась Элла.

— Будет, — сказал Турецкий. — Чуть позже.

— Ничего у них нет! — истерично засмеялся Станкевич. — Они действуют, как бандиты!

— Позвони, узнай, выехала бригада или нет? — попросил Александр Борисович Грязнова.

Тот достал рацию, позвонил. Меркулов попросил передать трубку Турецкому.

— Ну что?! — не понял следователь.

— Бригада выехала, ордер на арест и обыск я подписал, не поставив в известность генерального, — сообщил Костя. — Ты мне скажи, Басов действительно там и удерживался насильно Станкевичем?

— Да! — ответил Александр Борисович. — Я что, когда-нибудь тебя подводил?

— Может быть, мне доложить генеральному?

— Пока не нужно. Я сам приду к нему с заявлением и все объясню. Сейчас важно осуществить первый этап без помех. Что-нибудь есть от Питера?

— Пока ничего. Даже телефон Питера не отвечает.

— Хорошо, я через пару часов буду! — Турецкий отключил рацию. Грязнов растерянно смотрел на него. — Все в порядке. Бригада с минуты на минуту будет. Санкции на проведение обыска и ареста обитателей дачи получены, — добавил следователь, взглянув на Эллу. Александр Борисович почувствовал неожиданно слабость в ногах и сел в кресло.

— Может, кофейку? — спросила Элла Максимовна.

— Было бы неплохо, — кивнул Грязнов.

Она поднялась.

— Геник, а тебе? — уже ласково поинтересовалась она.

— Пошла вон, сука! — прошипел Станкевич.

— Фи, как неинтеллигентно! — усмехнулась вдова, с торжеством глядя на бывшего супруга. — Александр Борисович, вы мне не поможете? — удаляясь на кухню, проворковала она.

— Сейчас…

Посидев еще несколько минут, Турецкий поднялся. Он чувствовал себя разбитым.

— Присмотри за ним, — кивнув на мрачного Станкевича, проговорил Турецкий Грязнову и прошел на кухню. — Что нужно?

Элла подошла к нему, прижалась всем телом.

— Здесь наверху есть одна роскошная спальня, — прошептала она. — Меня страшно возбуждают такие ситуации!

Александр Борисович с удивлением посмотрел на нее.

— Это замечательно! — сказал он. — Только у меня, к сожалению, все происходит наоборот.

Обыск прибавил к общей картине кое-что существенное. В комнате Кузьмы эксперты нашли схему дачи Шелиша, его участка и подъездных путей к нему. На чердаке был обнаружен небольшой арсенал: два автомата «узи» с запасными обоймами, несколько пистолетов, винтовка с инфракрасным прицелом, приборы ночного видения, десяток подслушивающих устройств: от миниатюрных «клопов» до сверхчувствительных «пушек»-звукоуловителей. В сейфе Станкевича помимо денег и драгоценностей на сумму около сорока миллионов долларов была найдена и «пуля-ловушка», аналогичная той, которую внедрили в тело Реддвея.

Басов собственноручно написал подробное объяснение случившегося. Этого было достаточно, чтобы возбудить уголовное дело против Станкевича и Кузнецова по двум статьям — 126-й и 222-й — УК РФ: за похищение человека и незаконное хранение оружия. Один из сотрудников МУРа тотчас выехал в Клин, чтобы допросить Ивлюшкина.

Еще через час Меркулов и Турецкий вошли в кабинет генерального, который, на их счастье, всю первую половину дня проторчал в Государственной Думе, где рассматривался вопрос об организованной преступности в стране, и был не в духе: депутаты снова вспомнили дело Шелиша, заявление Турецкого по телевидению и назвали прокурорский корпус болтунами.

Прочитав заявление Басова на свое имя, хозяин кабинета неожиданно посветлел лицом.

— Надо брать этих негодяев! — воскликнул он.

— Они уже арестованы и помещены в одиночные камеры Бутырской тюрьмы, — с бесстрастным лицом доложил Меркулов. — На даче Станкевича старшим следователем Турецким произведен обыск.

— Молодцы! — Генеральный от возбуждения даже поднялся и прошелся по кабинету. — Что-то нашли интересное?

Лишь после этого одобрения Турецкий выложил на стол протокол обыска. Генеральный читал его внимательно, возбужденно похмыкивая и удивленно покачивая головой.

— Сорок миллионов долларов! — не выдержав, воскликнул он. — Деньги так нужны для бюджета, Президент обрадуется! Вот и четвертушка пенсионерам!

— Я также думаю, что эксперты после проведения исследований тоже нас порадуют, — вставил свое слово Турецкий.

— Уже два состава преступления налицо, а если будет и третья статья, то это… — Генеральный радостно потер руками. — Молодцы, молодцы!

Турецкий вдруг понял, почему так обрадовался генеральный прокурор: теперь, когда Станкевич в Бутырке, то и запись его беседы с Саниным приобретала свое важное значение. У генерального возникала возможность себя показать и предостеречь премьера Белова от вице-премьера, вступившего в сговор с международными преступниками. А может быть, генеральный сам метит на место вице-премьера?

— Я бы хотел обратить ваше внимание, что в разработке и реализации всей этой операции самое активное участие принимал врио начальника МУРа полковник милиции Грязнов Вячеслав Иванович со своими оперативниками, — заговорил, пользуясь благоприятным моментом, Турецкий, — и я бы хотел, чтобы со стороны Генпрокуратуры ему была бы вынесена благодарность за действенную помощь. А еще лучше, если бы вы прямо сейчас позвонили министру внутренних дел и сказали об этом.

— А что за спешка? — не понял генеральный.

— Именно эта помощь ему и вменяется в вину некоторыми его благодетелями в кавычках, и я боюсь, как бы они Грязнову шею не сломали. Потом раскручивать ситуацию назад будет нелегко…

— Опять ведомственные амбиции, — усмехнулся генеральный. — Что ж, друга в обиду давать не надо, тут я вас поддерживаю…

Он тут же по «вертушке» соединился с министром МВД, рассказал вкратце о происшедшем и попросил выразить благодарность Грязнову, пообещав, что письмо с похвалой от Генпрокуратуры уйдет к ним сегодня же.

— Нормально! — рассмеялся генеральный. — Он уже хотел подписывать приказ о снятии его с должности. А что с Нортоном?

— Пока нет никаких вестей, но в Женеву его доставили без осложнений, — сообщил Меркулов.

Турецкий с удивлением посмотрел на Костю: он ничего ему не сообщал об этом.

— Я только что получил телеграмму от Скопина, — пояснил Меркулов. — Теперь надо бы подтолкнуть наш МИД, чтобы они проявили активность.

— Обязательно! Я сегодня же позвоню замминистра, — Генеральный что-то записал себе на календаре. — Ну что, братцы? — загадочно посмотрел он на Турецкого и Меркулова. — Хлопот вы доставляете много, но иногда и радуете. Я предлагаю по такому случаю по рюмке коньячку для снятия стресса. Я представляю, в какой нервный ступор вы попали сегодня, Александр Борисович! Небось ворвались на дачу без ордера на арест и обыск, лишь интуитивно подозревая, что Басов находится там! Я прав? — торжествующе спросил генеральный.

Он открыл сейф, достал полбутылки французского «Наполеона» и рюмки.

— Вы, как всегда, правы, — вздохнув, признался Костя.

— Закрой дверь!

Меркулов закрыл дверь на ключ.

— Победителей, говорят, не судят, — разливая коньяк по рюмкам, заметил генеральный. — Но вот с авантюризмом, Александр Борисович, надо кончать.

— Я из-за него чуть инсульт сегодня не заработал! — подходя к столу, вздохнул Костя.

— Вы не правы, — улыбнулся Турецкий, беря рюмку. — Я все знал заранее.

— Откуда? — не понял генеральный.

Турецкий достал «радиоприемник» Басова, положил на стол.

— Это «антифантом» Басова. У него в петличке рубашки был зашит сигнал, и я определил, где он находится, — солгал Александр Борисович. Он включил «приемник», и замигала красная лампочка. Следователь крутанул ручку настройки и послышалась мягкая лирическая песенка в исполнении Джо Дассена. — Так что никакого нарушения закона не было.

Костя с удивлением смотрел на друга.

— А что же ты мне ничего не сказал?!

— Извини, тут я не прав.

— Что ж, тогда это совсем замечательно! — обрадовался генеральный. — Я чувствую, вы становитесь на путь исправления, — рассмеялся он.

Они чокнулись и дружно выпили. Костя поморщился.

— Да, у меня еще конфеты есть! — спохватился хозяин кабинета и вытащил из сейфа коробку. — Кстати, вы знаете, что вас во второй раз приглашают работать в Гармиш? — обратился он к Турецкому. — Премьер не возражает. Мне, честно говоря, будет жаль расставаться с таким ценным работником, но портить обедню я не хочу, понимаю, там и зарплата больше, да и пожить в цивилизованной стране после нашего разгула криминальщины тоже неплохо. Вам дают сразу бесплатную квартиру, можете поехать с женой, с дочкой, и ей будет полезно поучиться за рубежом, она выучит язык, преимуществ много.

Костя с грустью смотрел на друга, он уже знал об этой новости.

— Будем оформлять документы? — спросил генеральный. — Естественно, это дело вы закончите, доведете до суда, потом сходите в отпуск, а где-то к сентябрю и отправитесь.

— Подумать можно? — спросил Турецкий.

— Ну конечно! С женой обсудите, с дочкой. Только не затягивайте. Там нужно заготовить массу всяких характеристик, справок, словом, формалистики до черта. Американцы в этом отношении нас переплюнули. Ну что, по второй?

— Кто же от второй отказывается? — удивленно промычал Турецкий.

В субботу Турецкий с женой заявился на свадьбу к Денису. Тот был рад его появлению, а Маринка большому кухонному комбайну.

Костя на правах заместителя генерального прокурора вручил сыскному агентству «Глория» благодарность, в которой были отмечены как заслуги агентства, так и лично его руководителя — Дениса Грязнова в раскрытии ряда операций по поиску и поимке особо важных государственных преступников и выражалась надежда на будущее сотрудничество, а также ценный подарок в виде именных часов.

Вячеслав Иванович также преподнес грамоту от МУРа и часы, что произвело на родственников невесты неизгладимое впечатление, как и присутствие на торжестве столь важных персон.

Грязнов-старший сиял и чувствовал себя именинником. Министр поставил вопрос об утверждении его в должности начальника МУРа, заметив, что ходить в вечных врио для такого замечательного сыщика, как Вячеслав Иванович, не гоже.

В пятницу вечером пришла телеграмма от Скопина. Он сообщал, что вопрос с выдачей Нортона благополучно разрешился, и в понедельник он вылетает вместе с арестованным в Москву.

Сидя за свадебным столом, Костя разъяснял Ирине Генриховне, жене Турецкого, все прелести жизни в Гармише. Она не возражала, радуясь больше всего за дочку, которая в живой языковой среде подучит немецкий и английский.

Сам Александр Борисович сидел грустный и почти не пил. Затосковал и Грязнов, узнав о переводе друга в Гармиш. А поскольку Турецкий и Меркулов почти не пили, то и у него пропала всякая охота к спиртному.

— Ну что, ты растрясешь этого Нортона? — с постной рожей спрашивал Славка, глупо было сидеть и молчать за праздничным столом.

— Куда он денется, — вздыхал Турецкий. — Мы провели обыск на квартире Кузьмы и обнаружили немало интересного. — Есть оружие, наркотики и пальчики того же Нортона. — А если он скажет, что действовал под давлением Кузьмы и не он организатор убийства, то у него есть шанс получить десять — двенадцать лет. Кто же на такое не клюнет. Кроме того, он технарь и занимался всегда организацией подслушивания, мокруха вроде бы первое его дело, поэтому расколется, я чувствую. И Кузьма расколется. Вышка ему обеспечена, но, если поможет следствию и все чистосердечно расскажет, опять же есть шанс на пожизненное. Это все же жизнь. Нам надо с тобой труп Тюменина найти. Он где-то недалеко от дачи Станкевича. Мы уже нашли свидетелей, которые видели, как вечером Кузьма выезжал на машине в сторону болот. Тебе это что-то говорит?

— Понял! — утвердительно кивнул Грязнов.

— Вы, может быть, хоть на свадьбе прекратите вести служебные разговоры?! — возмутился Меркулов. — Люди радуются, о счастье говорят, а вы о трупах! Кстати, мне адвокат Станкевича уже звонил, Григорий Горелик, я тебе, Саша, не завидую. Он тебе всю печень проест.

— Она у меня несъедобная, — отозвался Турецкий.

Свадьба еще была в разгаре, когда Ирина Генриховна запросилась домой. Хотел уходить и Турецкий, но Денис с Маринкой стали просить его остаться.

— Леха Гаврилов Ирину Генриховну отвезет, он совсем не пил, потому что ему ночью надо кого-то из родственников встречать в аэропорту, — нашелся новоиспеченный муж и тут же выудил из-за стола Гаврилова.

— Только ты не пей! — попросила Турецкого Ирина Генриховна.

— Ты же видишь, я совсем не пью! — успокоил ее Александр Борисович.

— Это меня и тревожит, — сказала она.

Проводив жену, следователь вернулся за стол.

— Ну что, Борисыч? — Славка с тоской посмотрел на него.

— А, наливай! — махнул рукой Турецкий.

Они славно набрались с Грязновым, Костя к тому времени уехал, и Славка потащил друга в свою холостяцкую берлогу, мотивируя тем, что скоро они расстаются, Сашка бросает его одного на произвол судьбы, поэтому надо надраться до чертиков.

Только они по-шустрому сварганили стол, благо Денис нагрузил их и выпивкой, и закусками, которых оставалось в изобилии, как раздался звонок. Звонил Костя.

— Саша, ЧП, — услышав голос Турецкого, заговорил Меркулов. — Кузнецов, или как его, Кузьма, сбежал из Бутырки. Невероятно, но факт. Там церковь организовала какой-то день примирения, и он умудрился затащить монаха к себе в камеру, переоделся в его одежду и дал деру, воспользовавшись суматохой. А без него, сам понимаешь, все моментально рассыплется. Славка-то как?

— Нормально, — взглянув на заснувшего полковника, вздохнул Турецкий. У него от этого известия улетучился весь хмель.

— Я уже поднял всех на ноги, милиция сейчас перекрывает аэропорты, вокзалы, автостанции, на дорогах расставляют посты, важно, чтоб он не ушел. Извини, что помешал вашей вечеринке. Если что, ты мне звони в любое время.

— Во сколько это случилось?

— Между четырьмя и пятью вечера. Точнее, около шестнадцати тридцати.

Турецкий посмотрел на часы: 21.45.

— Тут еще субботний день. Пока спохватились, пока раскачались, нас никого не могли найти, он, конечно, и мог уйти за пределы области, а может быть, и дальше. Но тут есть один резон: ни паспорта, ни других документов у него нет, как денег и одежды, а в рясе да без гроша за пазухой далеко не ускачешь, поэтому, мне думается, он вряд ли помчался, как заяц, без оглядки. Не тот субъект. Он матерый и опытный волк, ты сам мне говорил. Значит, день-полтора ему необходимы на экипировку и добычу денег и продовольствия. Вот из этого и будем исходить.

— Хорошо! Я понял, начинаю действовать!

Александр Борисович бросил трубку. Тут же позвонили из МУРа. Турецкий сказал, что все знает, и попросил прислать машину.

После чего он потащил Грязнова в туалет. Влил в него стакан крутой марганцовки и поставил под контрастный душ. Когда Славка немного пришел в себя, Турецкий рассказал о происшедшем. К прибытию машины начальник МУРа смотрел на водителя трезво и осмысленно.

— Может быть, Дениса поднимем? — заикнулся по дороге Вячеслав Иванович.

— Не надо! — отрезал Турецкий. — У них же брачная ночь.

— Она у них два года длится, — заметил Грязнов.

— Счастливый, — промычал Александр Борисович.

Он почти не вслушивался в пьяную болтовню полковника милиции, который был послабее Турецкого в отношении выпивки, хоть постоянно хорохорился, стараясь пить наравне, сейчас старшего следователя занимала только одна страсть: он старался вжиться в шкуру этого поджарого, тертого калача, исполнителя всех преступных замыслов Станкевича, человека, без которого уличить в преступлениях самого Хозяина будет очень трудно. Костя тут прав на сто процентов. А как себя поведет Кузьма? Он один, а ментов много… Достать деньги и одежду. Это первое. Денег надо не меньше двух-трех тысяч баксов, чтобы купить паспорт и билет, но долго оставаться в Москве ему нельзя. Аэропорты исключены. На машине ненадежно. Поезд. И желательно куда-нибудь побыстрее за кордон.

— Тебе по ориентировке на Нортона и Гжижу еще приходили сведения? — спросил Турецкий Грязнова.

— Да что-то было…

Они подъехали на Петровку.

— Не уезжайте никуда, вы можете понадобиться, — попросил Александр Борисович шофера.

— Хорошо.

Они поднялись на этаж к Грязнову.

— Достань сведения по Нортону и Гжиже, — потребовал Турецкий. — И пусть кофе сварят покруче.

«У кого он может взять деньги? Если где-то был тайник, то вычислять его бессмысленно».

— Узнай, послали людей на дачу Станкевича?

Из богатых друзей есть только Санин. Вице-премьер. Следователь нашел его домашний телефон. 22.30. Позвонил. Санин был дома.

— Виталий Александрович, вас беспокоит старший следователь по особо важным делам Прокуратуры Российской Федерации Турецкий Александр Борисович, добрый вечер…

— Добрый вечер. — Голос у Санина дрогнул, и у Турецкого замерло сердце от предчувствия.

— Я должен к вам подъехать и задать вам несколько вопросов.

— Но уже поздно. Нельзя это перенести на понедельник…

— Нельзя. И потом, вы хотите, чтоб я вас вызвал повесткой в следственную часть?!

Почему-то вызова по повестке боялись все, даже вице-премьер.

— Это займет десять минут, — смягчил тон Александр Борисович.

И Санин согласился. Через пятнадцать минут следователь был у вице-премьера. Он провел гостя в кабинет.

— К вам звонил или заезжал Кузнецов Виктор Николаевич, охранник Станкевича? — сразу же задал вопрос Турецкий.

— Мы с ним всегда были на ножах. То есть не симпатизировали друг другу. — Услышав вопрос, Виталик вспыхнул, точно его в чем-то уличили.

— Я спрашиваю: звонил или заезжал он к вам?

— Нет, не звонил, не заезжал.

— Вы в этом уверены?

— А что? — Санин порозовел, боясь выдавить из себя неосторожное слово.

— Я просто хочу, чтоб вы повторили свой ответ.

— Зачем?

— Так нужно.

— Я ничего не хочу повторять! Я — вице-премьер правительства! А вы без всякого на то основания устраиваете мне в моем же доме гнусный допрос! Я этого так не оставлю! — истерично стал выкрикивать Санин.

Александр Борисович поднялся.

— Успокойтесь, Виталий Александрович, — мягко сказал он. — Во-первых, я приехал с вашего согласия. Во-вторых, Кузнецов опасный государственный преступник и обвиняется в убийстве вашего предшественника, тоже вице-премьера, Шелиша Олега Дмитриевича, а сегодня он сбежал из СИЗО Бутырки и может совершить еще немало преступлений, так что я приехал к вам для вашей же пользы.

— Но вы смеете подозревать меня в чем-то в связи с ним?!

— Я вас не подозреваю. Я задал вам конкретный вопрос, потому что вы были знакомы. Вы же не будете отрицать этого знакомства?

— Я уже объяснил: мы ненавидели друг друга!

— Но сегодня он звонил или заезжал к вам?

— Нет, нет! Вы довольны?

— Спасибо.

Турецкий быстро заполнил протокол допроса и дал его подписать Санину.

— Разве это был допрос?! — возмутился Санин. — Мы договаривались о беседе, и ничего подписывать я не буду!

— Хорошо. — Следователь сунул протокол в карман, подошел к двери. Санин вытащил из ящика стола какие-то таблетки, стал жевать, демонстрируя свое ужасное состояние.

— Мы его все равно поймаем, Виталий Александрович, — улыбнувшись, проговорил Александр Борисович. — И если вы сейчас ввели следствие в заблуждение, то… — Турецкий усмехнулся, развел руками, и за этим жестом можно было предположить все, что угодно, даже арест, и Санин заволновался. Он даже поднялся с кресла.

— До свидания! — «Важняк» решительно распахнул дверь.

— Подождите! — остановил его Санин. — Вернитесь…

Виталик рухнул в кресло. Александр Борисович вернулся.

— Он заехал, я его не звал, — промямлил вице-премьер. — Мы действительно с ним всегда были на ножах…

— Чего он хотел? — перебил Турецкий.

— Денег. Он мне угрожал, прошу это отметить, он взял их с помощью угроз, давления…

— Сколько?

Санин замялся.

— Отвечайте честно!

— Две тысячи долларов. И миллион рублями.

— Что еще?

— Одежду. Он явился в этой рясе…

— Где она?

— Сейчас. Он потребовал ее немедленно сжечь, но я не сжег, я как раз хотел звонить вам, но подумал: сегодня суббота и никто не работает, а в понедельник…

— Принесите!

Вице-премьер сбегал, принес завернутую в газету рясу и черные ботинки.

— Когда пришел и когда ушел?

— Появился в половине шестого — в семь, а ушел полчаса назад. Я закрыл за ним дверь, и вы позвонили.

Турецкий взглянул на часы: 23.01. Если б Санин сказал ему об этом по телефону сразу же, они могли оцепить район и взяли бы Кузьму.

— Что он взял из одежды?

Санин продиктовал размеры, цвет костюма, рубашки и даже носков. Турецкий записывал.

— Что еще? Машину, документы?

— Нет! Только одежду. Еще он принял душ, побрился, сбрил свои усики, поел. И все. Пригрозил…

— Оружие взял? Нож, пистолет?

— Нет-нет, у меня нет дома оружия. Он ничего не взял… Еще очки. Хамелеоны. От солнца. И почему-то трубку. Мне привезли из Голландии. Взял трубку. Да, и трость-зонтик. Черный. Все.

— Вспомните еще раз. Это все? — наскоро записав слова Санина в протокол и протянув вице-премьеру лист для подписи, спросил следователь.

Санин внимательно, шевеля губами, перечитал показания и на этот раз расписался.