Ключ, грубо и топорно сработанный в соседнем «Металлоремонте», решительно отказывался входить в сухое лоно замка, словно боялся раскрыть какую-то только ему известную тайну английской замочной скважины. Поартачившись для приличия еще минуту-полторы, замок все-таки сдался, полностью вверив себя заботам хозяйки ключа.

Занося в коридор тяжеленную сумку, Татьяна подивилась неожиданной игривости своего воображения. Хотя, при нынешней-то жизни, образное мышление — одна из немногих радостей, которую можно себе позволить. И чем гуще туман впереди, тем ярче и откровеннее становятся образы.

Хлопнув сумкой об стол, Татьяна в раздражении подошла к окну. Опять забыла купить соль. Покупка соли, спичек и другой подобной мелочи давно превратилась в процесс, попахивающий мистицизмом.

О них помнишь весь день. Идешь в магазин специально за ними. Вернувшись домой с полными сумками, понимаешь — забыла купить соль. И топаешь за ней к тете Даше в соседнюю квартиру.

«Надо бы с зарплаты купить мешок. Или два. Хотя… — Татьяна с сомнением оглядела пятиметровую кухню. — Мешка, пожалуй, многовато будет».

— Мамуль, привет, — в унисон пропели два голоса, и в коридоре послышалась возня.

— Димка говорит, что в китайских только ноги ломать, они все одноразовые. — Илюшка с детской непосредственностью проталкивал давнюю свою мечту о роликовых коньках. — И вообще, он говорит, что все китайское — дерьмо.

— Послушай, сынок… — Сергей тщился попедагогичнее извлечь из цепкой детской памяти неизбежные следы дворового влияния. — Во-первых, слово «дерьмо» интеллигентные люди не употребляют. Во-вторых, не все китайское так плохо. Только дешевое. — Он с сомнением оглядел свои кроссовки и задвинул их под тумбочку.

— Так ведь на дорогие коньки у нас все равно нет денег, — резонно заметил Илья.

— У нас пока и на дешевые нет, — вмешалась Татьяна. — Вот получит папа гранд — тогда посмотрим.

Гранд виделся Илюшке высоким иностранцем в малиновом пиджаке и с сигарой. В багажнике «грандовского» лимузина были и роликовые коньки, и игровая приставка, и еще множество полезных и необходимых вещей.

— А как можно получить этого Гранда?

— Трудно, сынок, — с грустью ответил Сергей скорее себе, чем сыну. — Очень трудно.

Тема, над которой Сергей работал уже добрый десяток лет, заинтересовала, кажется, кого-то на Западе. Эта заинтересованность вполне могла пролиться золотым дождем на иссушенное экономическими реформами конструкторское бюро Сергея.

Семья Зотовых относилась к тем реликтам, которые вроде бы и не замечали, что в ажурной модели новой России для науки нет места. Ну, не вписывается… Придавленный к своему рабочему столу тяжестью знания законов диалектического и исторического материализма, Сергей свято верил, что все сегодняшние трудности носят сугубо временный характер. На уходящих в коммерческие джунгли коллег он смотрел как на ренегатов и переставал с ними здороваться. С фанатичной верой в необходимость своих исследований он несколько лет бомбардировал письмами все ведущие институты мира. И, дождавшись заинтересованного выражения, появившегося на сытом, лоснящемся лице, одушевился: я же говорил! Теперь Сергей жил ожиданием действий, логически, как ему казалось, вытекающих из этой заинтересованности.

Татьяна, человек более рациональный и не столь одержимый, не видела себе применения в этой новой жизни. С грустью наблюдала она, как пустеют коридоры института, который уже год существовавшего за счет. сдачи в аренду первого этажа, где пышным цветом расцветали коммерческие структуры самых разных направлений деятельности. Обмен валюты, плавно перетекая в шиномонтажную мастерскую, другой своей стеной упирался в магазин китайской одежды, функционирующий под вывеской «Автосалон Маранелло».

Татьяна понимала, конечно, что строгим соблюдением режима работы (да и не строгим тоже) она лишь оттягивает неизбежный конец своей научной деятельности. После нескольких неудачных попыток заняться репетиторством она, отчаявшись, решила затаиться и ждать. Волна вынесет..

Бездействие, разумеется, влекло за собой денежные затруднения. При распределении их скудного бюджета Татьяна, проявляла чудеса изобретательности, а периодические ночные звонки из страны сказочных грандов вселяли надежду и помогали выживать.

Была, правда, еще дачка, подаренная родителями Сергея. Небольшая, но в дорогом и, как любят говорить риэлтеры, «престижном уголке ближнего Подмосковья». Суммы, которые предлагались за нее, вызывали у Татьяны легкое головокружение. Но — рос Илюшка. Ему, как любому городскому ребенку, требовались ягоды и свежий воздух, а этого на участке было в избытке. Поэтому вопрос о продаже по обоюдному молчаливому согласию был отложен на неопределенный срок.

«Отправлю-ка я их туда на выходные, — решила Татьяна, накрывая на стол. — Прямо сейчас соберу — несколько банок тушенки, макароны., пакет молока… — Она досадливо поморщилась, вспомнив про соль. — С утра пошлю Сергея в магазин».

В соседней комнате Сергей пытался объяснить сыну, кто такие олигархи, стараясь держаться при этом в рамках приличия. Непростая задача — доступно раскрыть тему, скрывая при этом свое истинное отношение к ней.

— Именно их, сынок, и называют — олигархи, Узок круг этих людей. Страшно далеки они от народа.

— А у них есть ролики? Настоящие, не китайские?

— Думаю, что нет. Оки пользуются другим транспортом.

Телефонный звонок застал Татьяну в немом оцепенении, вызванном новым вопросом сына:

— Пап, а кто хуже — Потанин или Чубайс?

Сергей схватил трубку, пользуясь возможностью не отвечать, и после коротких приветствий позвал:

— Мамуль, тебя!

Звонила Кира, старая подруга по университету, оставившая педагогическую стезю еще несколько лет назад. То, чем она занималась сейчас, называлось непонятным, но модным словом — «визажист» и, судя по всему, приносило неплохие деньги.

— Танюшка, ты мне жаловалась, что начинаешь потихоньку расползаться. Мне сегодня привезли коробку новой формулы для похудения. Гербалайф рядом с ним — как каменный топор рядом с атомной бомбой. И абсолютно безвредно! Желающих — море. Если хочешь, могу оставить одну до понедельника.

— А-а-а… сколько?

— Цена? Да гроши! Двести баксов!

— Ну, Кирюша, не знаю… Это же два месяца моей работы.

— А милый твой что, все толкает кругом свои идеи? Я еще три года назад говорила: окорочками торговать надо, а не идеями. Идеи — слишком скоропортящийся товар.

— Ладно, Кирюш, успокойся. Не вздумай при нем это сказать. И извини, спасибо тебе, конечно, но такое похудение мне не по карману.

— Погоди, Танюша, погоди. Не кипятись. Долго ты еще намерена протирать задарма стулья в своем институте?

— А что, есть что-то дельное?

— Дельное не дельное, но вполне реальное. И достаточно материальное.

— Ну-ка, ну-ка…

— У нас тут в центре один Буратинка богатенький есть. Просил найти даму, серьезную, не вертихвостку, которой мог бы доверить квартиру. Ну, там уборка, стирка-глажка, обеды-ужины.

— Домработницей, что ли?

— Называй, как хочешь. А пятьсот баксов — как с куста. Тут тебе и похудение, и Илюшкины коньки.

— Ясно, ясно. — Татьяна в растерянности морщила лоб, не зная, как реагировать на столь курьезное предложение. — Ну, не знаю, Кирюша, не знаю. Нет. Думаю, пока я к таким подвигам не готова.

— Смотри, тебе виднее. Такими деньгами не разбрасываются. Да и дел-то — на несколько часов в день.

— Спасибо, Кирюша, за заботу. Извини, мне моих мужиков кормить пора, стонут уже. Созвонимся. Пока.

— Ну, пока.

Не успела Татьяна положить трубку, как любознательный сын вновь озадачил ее:

— Мам, а мы какие окорочка едим — американские или голландские?

— Не знаю, Илюша, Какие были, те и купила, А что, есть какая-то разница?

— Димка говорит, что все американские на гармониях.

Татьяна вопросительно посмотрела на мужа. Тот, сообразив о чем речь, пришел на помощь:

— Не на гармониях, а на гормонах.

— А чем они отличаются?

— А чем твой Димка отличается от моего письменного стола? — в свою очередь озадачил сына Сергей.

Илюшка засопел и ушел в другую комнату. Татьяна укоризненно посмотрела на мужа и собралась дать профессиональный анализ его педагогической деятельности, но не успела. Из комнаты появился Илюшка и вполне серьезно объявил:

— Димка выше. И худее. Не намного, правда.

Татьяна поняла, что из этого тупика мужу уже не выбраться, и взяла инициативу в свои руки.

— Все. Поговорили — и будет. Живо в ванную. Мыть руки — и за стол. Ужин остывает.

Илюшка пожал плечами и направился в манную, бормоча себе под нос что-то о гормонах и письменном столе.

Сергей проводил его внимательным взглядом и спросил:

— Танюш, а кто такой этот Димка?

— Кажется, олигарх в масштабе их класса. Папа — владелец какой-то живодерни рядом с метро, то ли чебуречная, то ли пельменная. На родительские собрания присылает официантку.

— А как этот Димка учится?

— Редко.

— Действительно, олигарх.

— Мамуля! Чур мне самый маленький окорочок, а макаронов совсем не надо!

— Окорочок я тебе дам самый средний, а макарошек — чуть-чуть. Совсем без гарнира нельзя, ты же не троглодит.

— Если троглодитов не кормят макаронами, хочу быть троглодитом.

— Не спеши, сынок. — Сергей смачно хрустнул маринованным огурцом. — Если так дальше пойдет, скоро все станем троглодитами.

— А я, между прочим, буду из вас самой толстой троглодиткой, — заявила Татьяна, с задумчивым видом обсасывая косточку.

— Не понял. — Сергей долго наматывал на вилку длинную макаронину. — Это ты к чему?

— Кирюша звонила. — Татьяна тяжело вздохнула. — Предложила какую-то новую формулу для похудения. Двести долларов.

Сергей усмехнулся, наливая Илюшке сок.

— Лучше бы она подсказала, где эти деньги заработать.

— Подсказала. — Татьяна вытерла руки салфеткой и, брезгливо поморщившись, бросила ее в пустую уже тарелку.

— Что, колготки продавать? — Сергей внутренне напрягся, понимая, что не в состоянии ничего противопоставить даже торговле колготками.

— Да нет. Еще почище. Домработницей к «новому русскому». Пятьсот в месяц. Я так понимаю, за честность.

— Пятьсот — чего? — спросил Сергей, внимательно глядя на жену.

Татьяна, старательно отводя глаза, пожала плечами.

— Долларов, конечно.

— Домработница? Пятьсот долларов?! — Сергей вскочил из-за стола и убежал в ванную. Долго, тщательно мыл руки. Вернувшись, сел и уставился куда-то в пространство.

— Начальник моего отдела получает триста долларов — в рублях, конечно. Я, ведущий инженер проекта, — двести. Ты, кандидат наук, — меньше ста. А домработница — пятьсот! Положительно, мир сошел с ума.

— Пойми, Сережа, — осторожно начала Татьяна. — Платит-то не какой-то обобществленный мир и не безличное государство, а предельно конкретный человек, которому нет никакого дела ни до твоего проекта, ни до моих научных заслуг. А вот домработница ему нужна, и за свой жизненный комфорт он готов платить столько, сколько считает необходимым.

— Откуда они взялись, Тань? Откуда у них такие деньги? — в задумчивости пробормотал Сергей.

— Не знаю, Сереженька. Не исключено, что он сумел продать свой проект раньше и удачнее, чем ты — свой.

— Не верю! — В глазах мужа зажегся знакомый фанатичный огонек. — Не верю!

И ты не веришь! Человек, работающий столько, сколько работаю я, никогда не швырнет пятьсот долларов на домработницу! Никогда! Ему деньги нужны! Бумага — раз! Оборудование — два! Компьютеры — три! Есть еще четыре, пять, шесть — и так далее! Бред какой-то… — Он немного успокоился. — Домработница — кандидат наук. Надеюсь, я слышу это в последний раз.

— А с Димкой английским языком занимается тетя — тоже кандидат наук, — решил поучаствовать в разговоре Илюшка. — Его папа говорит, что английский сейчас важнее, чем русский и математика.

— Может быть, может быть, — кивнул отец. — Хотя глупость все это. Если учить один английский, на нем не о чем будет говорить. — И вдруг, словно прозрев, внимательно уставился на сына. — Послушай-ка, друг мой. Что это ты нам здесь зубы заговариваешь, а? Ну-ка, марш спать!

— А почитать… — заныл Илюшка, скорчив кислую мину. — Мне Майн Рида на три дня дали…

— Хорошо. Полчаса, не больше. Завтра вставать рано.

Термометр на стене показывал +130. Максим массировал жуткий шрам на правой ноге и жмурился от удовольствия. Боль, давно ставшая привычной, боль, с которой он жил последние три года, — уходила. Он знал, что это не навсегда, что через несколько часов боль вернется, но эти два часа были для него и орденом, и премией, и всеми существующими наградами. Все, в чем отказало ему благодарное правительство — из двенадцати лет службы два года пришлись на Афганистан, еще полтора — на Чечню, — он получал здесь, в сауне фитнесс-центра. А всего-то и делов — ежедневная горячая сауна. Из-за нее он и устроился сюда, когда после полуторагодичного скитания по госпиталям и больницам вынужден был уволиться из МВД с пенсией, которой хватало аккурат на два посещения сауны. А куда, собственно, еще податься бывшему офицеру УЭПа, заслужившему несколько медалек и нищенское пособие в обмен на изуродованную миной ногу?

Поежившись несколько минут под ласковыми струями душа Шарко, Максим натер шрам бальзамом и оделся. До начала рабочего дня оставалось немногим менее часа, и он отправился осматривать вверенный его заботам объект.

Тренажерный зал, как обычно, сверкал идеальной чистотой, а сами тренажеры попахивали еще магазинной смазкой. Не потому, что были новыми, — просто мало кто ими пользовался. В массажных кабинетах, естественно, царил полный бардак. Но Максима это не касалось. Через полчаса приедет массажист и отвезет груду грязных простыней в прачечную. Потом, к восьми вечера, одна из «ночных массажисток» привезет чистое и выглаженное белье обратно. Обычная, давно налаженная процедура.

Дальше — кабинет косметолога. Ключ — только у Киры, даже хозяева не заходили сюда без ее ведома. Превращения здесь происходили поистине голливудские. Максим часто видел, как заходили сюда посиневшие от буженины жены новой номенклатуры, а выходили через часок-полтора здоровые, розовощекие деревенские девки. Хоть сейчас на сеновал. Мужья их забегали к Кире перед важными встречами — убрать с носов фиолетовые прожилки. Неизвестно, надолго ли их физиономии оставались плакатно-здоровыми, но шли они сюда косяками. Иногда, в отсутствие хозяев, Кира с очаровательной улыбкой просила Максима помыть сауну. Это означало: «Пускаю клиента в обход кассы. Ты ничего не видел». В конце удачного дня такая слепота материализовывалась в сорок-пятьдесят лишних долларов, а совесть мучила его значительно меньше, чем боль в ноге. В российском малом бизнесе закон сообщающихся сосудов работает, как ни в одном учебнике. Если хозяин отлучается с рабочего места ради побочного заработка, доходы его предприятия почему-то резко уменьшаются. «Три толстяка», как называли владельцев фитнесс-центра, отлучались часто, и обвинить их можно только в плохом знании законов физики. Откровенно говоря, им вполне хватало и того, что проходит через кассу. Хотя бы потому, что касс, как в любом уважающем себя предприятии, было две: одна — для хозяев, вторая — для инспектора налоговой службы, большого любителя ночных массажей и блинчиков с икрой. Он любил также «неожиданно» нагрянуть двадцатого числа каждого месяца ровно в двадцать два часа. Если что-то мешало — звонил и заранее предупреждал. Полное взаимопонимание между наиболее умными налогоплательщиками и службами, контролирующими их доходы, — величайшее завоевание капитализма, облаченного в российские лапти. Есть, с кого брать пример: Газпром, АвтоВаз и прочие налогов не платят, а называется это все «дифференциацией задолженности». Или — «реструктуризацией долгов». Словом, какого-то хорошо оплачиваемого филолога словесно пронесло… А Самому чья-то мудрая голова посоветовала внести в декларацию целый «БМВ», что он по простоте душевной и сделал, дав богатую пищу сочинителям анекдотов.

Максим мельком осмотрел раздевалки, машинально поправил вешалки и вернулся на свой пост. Включил для проверки все камеры. Работают. Как часы. Внешняя показала Володю Кровеля, стоящего перед центром и упорно перебирающего огромную связку ключей.

«Если будет пробовать все по очереди — здесь и состарится», — подумал Максим и нажал кнопку электрозамка. Володя от щелчка вздрогнул и начал подозрительно оглядывать стены — не знает, что ли, где камера? Камера, правда, меньше булавочной головки, но Максим, придя сюда впервые, опытным взглядом обнаружил ее сразу.

Надо заметить, что название фитнесс-центра «Три толстяка» не совсем соответствовало истине. Толстяков было двое — Костя Баргузов и Петя Генин. Кровель, третий совладелец, был высоким, худым, сутуловатым, как все бывшие волейболисты. В центре он появлялся редко, крутил заработанные деньги на каком-то продовольственном рынке. Тем же, только на вещевом рынке, занимался и Генин, Так что полновластным — хозяином центра являлся, по сути, один Костя.

— Здорово, Макс. — Володя бросил. на стол сумку и оглядел коридор. — Зги два коммерсанта еще не появлялись? — В его голосе послышались неприязненные нотки, и Максим, в который уже раз, отметил: не все так безоблачно во взаимоотношениях троицы.

— Пока нет, — сухо ответил он, создавая видимость субординации.

— Заказов сегодня много?

— Как обычно, — пожал плечами Максим. — Несколько человек к Кире, два вечерних заказа на сауну, днем — банкиры, по абонементу.

— «Массажисток» просили? — Кровель поморщился, точно от зубной боли.

— Нет, только массажиста. Настоящего, — уточнил Максим.

— Что они, импотенты все, что ли, в тих, банках? — с раздражением процедил Молодя. И его можно было понять: «массажистки» давали основной доход фитнесс-центра. — Ладно, я у себя. — Он прошел в директорский кабинет. Каждый из трех совладельцев ежедневно подчеркивал, что этот кабинет — его, только его.

Максим проверил содержимое бара и холодильника. Удовлетворенно хмыкнул. Позвонил Кире — предупредить о заказах. Сбегал в ближайший магазин, где купил еще ящик пива на всякий случай. Аккуратно подклеил чек в журнал расходов. В этот момент одновременно загорелась лампочка вызова «интеркома» и раздался звонок в дверь.

— Слушаю, — бросил Максим в «интерком» и включил внешнюю камеру. Перед дверью стояли два толстяка, Костя и Петя, а за ними маячила невысокая фигура массажиста.

— Толстяки не звонили? — прорычал «интерком» голосом Кровеля.

— Прибыли явочным порядком, — ответил Максим и нажал кнопку электрозамка.

Коридор заполнился шумом, топотом и басовитым матом. Два толстяка никак не могли разом пройти в одну дверь, а уступать друг другу они не привыкли. Воспитание по позволяло. Максим вышел в коридор и предложил бросить монетку. Костя в задумчивости посмотрел на него. Петр же тем временем протиснулся в дверь.

— Бесполезно, — хмыкнул он, войдя в коридор. — У Константина все монетки — специальные. Он в «орла» и «решку» еще с колыбели натаскан.

— Тоже мне, образец честности, — огрызнулся Баргузов, заполняя собой дверной проем. Уж массажиста пропускать вперед он не собирался.

Толстяки скрылись за дверью директорского кабинета, и через десять секунд оттуда высунулась голова Кровеля.

— Макс! В течение получаса нас ни для кого нет!

— Ясно, — кивнул Максим и ушел в свой угол.

— Ну что, орел? — раздался из «интеркома» голос Баргузова. — Решил за наш счет помочь своему кенгу? А нас спросил?

— Тоном ниже, Бар, — прошипел Кровель. — Я тебе не мальчик, отчитываться перед тобой не намерен.

Максим протянул было руку, чтобы выключить «интерком», но отдернул ее. Толстяки наверняка услышат щелчок, а объясняться с ними не хотелось.

— Что значит — не намерен? — включился в разговор Генин. — Бабки-то общие. Ты можешь не брать свою долю процентов, но нашу, будь добр, верни.

— А я с тебя требую процент за твоего сапожника? Ну-ка, Петенька, скажи: я хоть раз упрекнул тебя этим кредитом?

— Заткнись! — рявкнул Костя. — Леха — наш общий кент, и мы обязаны ему помочь. Кроме того, мы с его бизнеса долю имеем, и ты это знаешь!

— А твоего козла мочить давно пора, — добавил Петр.

— За козла, Петенька, можно и ответить, — злобно прошипел Кровель. — За метлой следи чуток, базар-то фильтруй. — Послышалась какая-то возня, потом он продолжил: — Это — ваша доля. Хватит? И нечего козлить всех подряд.

— А мне сказали, ты ему без процентов дал, — с обидой протянул Баргузов. — Если так, то все заметано.

— Кто сказал-то, Бар?

С минуту все молчали. Потом Константин откашлялся и тихо произнес:

— Да есть тут один… Что скажешь, Петенька?

Генин молчал.

— А Леха-то когда отдаст? — вкрадчивым голосом спросил Костя.

— Неважно, — пробурчал Генин. — Я эти бабки сам в общак внесу.

— А ты не крутишь с нами, Петенька, а? Может, процентик с него все-таки дерешь?

— Гадом буду. Бар, — ни копейки! — обиделся Гении.

— Ладно, сухопарые мои, — снова заговорил Кровель. — У меня вот какой вопрос на обсуждение. Бабки мы вносили поровну, делим их — тоже поровну. Я тут немного прикинул. Вот листик. Посмотрите-ка, это любопытно. Эта цифра — то, что заработал вне бани Петр. Эта — моя. А вот этот круглый ноль — твой. Бар. Что получается? Мы бабки крутим — а ты жируешь. Занялся бы чем-нибудь, а? Девок здесь по ночам трахать занятие не очень для нас прибыльное.

— Э-э-э… — угрожающе промычал Константин. — Ты что, в натуре, совсем охренел? А братва накатит — ты, что ли, разбираться с ней будешь? Или ко мне прибежишь?

— До сих пор мы эти вопросы вместе решали… Или ты хочешь сказать, что я плачу тебе за крышу? Самому-то не смешно? Авторитет, твою мать…

— Я тебе пасть-то твою поганую сейчас заткну!

— Стоп! — прокричал Генин. — Успокойтесь вы, оба! Вова, кончай бузить. А ты, Бар, подумай. Может, тебе лучше свалить от нас?

— Ты тоже считаешь, что я этих денег не заработал?

— А чем ты их заработал? Тем, что девок по углам терроризируешь?

Послышался грохот. Потом мат, крики. Максим под шумок выключил «интерком». Очень вовремя. Тотчас хлопнула входная дверь, и в коридор вплыла Кира, заполнив помещение запахом фиалок Монмартра.

— Привет, — весело бросил ей Максим, по привычке восхищенно закатив глаза и разведя руками. — Мадемуазель, сегодня вы выглядите даже лучше, чем вчера.

— Привет, Макс. — Кира попробовала его имя на вкус, сморщила носик и откровенно уставилась на него, стремясь произвести впечатление новым макияжем. Впечатление оказалось не совсем то, на какое она рассчитывала, но все же. Вчера вечером Кирочка, очевидно, переутомилась, а в ее возрасте трудно это скрыть даже под самым искусным макияжем. Два еле заметных лучика в уголках глаз говорили о небрежном отношении ко сну, а сеточка морщин возле губ — о непреодолимом желании решить свои семейные проблемы, которое с каждым годом лишь усиливалось.

Кира давно и всерьез собралась замуж и не скрывала этого. «Нерушимые» и «вечные» трехмесячные связи, красной нитью проходящие через всю ее жизнь, надоели ей окончательно. Об этом она плакалась Максиму в свободные от посетителей минуты. Плакалась, мило воркуя и закатывая глазки.

Сквозь женщин она смотрела, точно сквозь оконное стекло, видела в них только источник дохода. Мужчин подразделяла на три основные категории. Первая до двадцати пяти и после шестидесяти — совершенно бесперспективная. По разным причинам. Те, что победнее, были неинтересны ей. Тем, что побогаче, — неинтересна она. Вторая категория — средний возраст с набором кредитных карточек. Причина ее бессонницы. Будучи, впрочем, дамой отнюдь не глупой, она понимала, что в ее возрасте — ближе к сорока, чем к тридцати — рассчитывать здесь также не на что. Поэтому весь накопленный запас сил и энергии она обращала на третью категорию — средний возраст, не сумевший себя реализовать. Стоило Кире узнать о высшем юридическом образовании Максима, как он тотчас же попал в сферу ее жизненных интересов. Рассуждала она при этом весьма тривиально, но, как ей казалось, логично. Вот, дескать, женится он на мне — я из него такого адвоката сделаю, что Резник и Падва заплачут горючими слезами от зависти в ответ. Максим на ее откровенные намеки только усмехался; флиртовать же старался осторожно, чтобы ненароком не обидеть ее всерьез.

— Весело было? — как бы невзначай спросил он, улыбаясь.

— Где? — не поняла Кира и нахмурила лобик.

— Ну… — Максим неопределенно развел руками. — Вчера. Розы, шампанское, ужин при свечах?

— А пошел ты… — беззлобно отмахнулась Кира. — Кому нужна старая, больная, одинокая девушка? Тебе вот все намекаешь, намекаешь, а ты… Дубина ментовская…

— За мента ответишь, — сделал страшные глаза Максим.

— А против дубины, значит, не возражаешь? — Кира распахнула модный летний плащ — и оказалась в кожаных шортах, колготках в крупную сетку и высоких ботфортах. Глядя куда-то в потолок и лукаво улыбаясь, потерлась о Максима бедром и промурлыкала: — Мужчина, угостите даму сигаретой!

— Слушай, а похоже… — с преувеличенным восхищением протянул Максим и хохотнул: — Хоть сейчас на Тверскую!

— Дурень! — отрезала его Кира. — Там бабок берут кучу, а тебе здесь задарма может достаться! — Она прикурила и уже нормальным деловым тоном осведомилась:

— Генералиссимусы здесь?

Максим молча кивнул, и Кира с испуганными глазами на цыпочках прокралась к себе в кабинет.

— Стоп, радость моя! — остановил ее на пороге окрик Кровеля. — Как жизнь? — Он многозначительно посмотрел на часы, — Кира опоздала на сорок минут.

— Володенька, — захныкала Кира, — у меня же первый заказ только через полчаса.

— Ладно. Проехали. Пойдем-ка — запишешь мне двух фемин на завтра. Хорошие, только пальчики толстые, от бриллиантов опухли.

Следом за Кровелем в коридор вывалился красный, как вареная креветка, Костя Баргузов и проревел:

— Кира, ты мне тетку обещала! Где она?

— Будет, Костенька, будет, — промурлыкала из своего кабинета Кира. — Раз я обещала, значит, будет.

— Смотри у меня, девушка, повнимательнее со мной. А то тебя подпрягу, — ухмыльнулся Баргузов.

— А не боишься, что я у тебя жить останусь? — парировала Кира.

— Макс, — прохрипел селектор голосом Генина. — Если меня будут спрашивать — я здесь до двух, потом пусть звонят на мобильный.

— Ладно, начальник, чего уж… — сиплым голосом старого зека ответил Макс.

— А пошел ты, — тихо буркнул Петр. — Рожа ментовская…

Щелкнул замок, и прихожая наполнилась пыхтеньем и голосами:

— Мамуль, завтрак готов?

Татьяна тщательно смазала мармеладом последний тостик и положила его на блюдо.

— Готов, спортсмены, готов. Бегом под душ — и за стол. — Она включила под кофеваркой огонь, расставила на стол тарелки, поставила сахарницу и масленку. Взгляд упал на пустую солонку. — Папочка! Ты можешь пока не разуваться. Соли нет абсолютно. Пока ты весь такой спортивный, сгоняй-ка в гастроном. Две пачки — домой, одну — на дачу.

— Чур, я с папой! — Илюшка уселся прямо на пол и начал надевать кроссовки.

— Ты бы лучше пока принял душ и почистил зубы. Папа вернется через пять минут.

— Ну, мам… — заныл Илюшка. — Папа как раз закончит про племя вако. А то я их от сиу не отличаю…

— Тогда, конечно… Просто не представляю, как ты мог жить до сих пор, не отличая вако от сиу. Только быстренько, а то кофе остынет.

Татьяна вышла на балкон. Сергей с Илюшкой — в спортивных костюмах одного цвета — пересекали двор и весело о чем-то болтали. Она проводила их взглядом до самого угла, еще раз удивившись: как вырос Илюшка за последний год… Высокий и очень ладно скроенный, он выглядел значительно старше своих восьми лет. Она подумала о том, что лучше быть толстой и бедной, но счастливой, чем такой, как Кира — богатой, но одинокой. И лучше за малые деньги заниматься любимым делом, чем за большие — тем, от чего тебя тошнит.

День выдался солнечным и теплым, и настроение было соответствующим. Темные подтеки на стенах соседней пятиэтажки еще напоминали о прошедших апрельских дождях, а дворники в оранжево-зеленой униформе уже суетливо готовились к грядущим майским грозам.

Татьяна с детства любила эти две чудесные недели, обозначая их в старорежимном стиле — от ленинского субботника до Дня Победы. Раньше Москва в эти дни поражала чистотой. Сейчас, после отмены субботников, чистоты поубавилось, зато она, чистота, стала величиной почти постоянной. «Не все плохо в моем Отечестве», — с улыбкой подумала Татьяна. Еще бы Илюшку устроить на лето в какой-нибудь лагерь… Дорого, конечно, но — что сейчас дешево? И что может быть дороже здоровья единственного сына?

— Здрасьте, теть Тань! А Илья дома?

Татьяна посмотрела вниз и увидела Димку. Низенький карапуз, стриженный ежиком, хитро щурился на нее, покачивая висящими через плечо роликовыми коньками.

— Он в магазине. Но гулять сегодня не пойдет. Они с папой на дачу сейчас едут.

— Понятно, — разочарованно протянул карапуз. — До свидания, теть Тань. — Он медленно побрел через двор.

Навстречу ему шла соседка, тетя Даша. Шла, понуро опустив плечи. Татьяна дождалась, когда она поднимет голову, и приветливо помахала ей. Тетя Даша, не ответив, опять съежилась и медленно вошла в подъезд. «Странно, — отметила про себя Татьяна. — Кажется, я ее ничем не обидели. А сумка у нее — точь-в-точь наша, наверное, тоже на Черкизовском купила. Интересно, зачем тете Даше пляжная сумка?»

Мысли Татьяны переключились на пляжную тему. Было бы здорово втроем съездить летом на море. У Сережи есть в Голубицкой приятель. Если бы удалось уговорить Сережу с ним связаться, им бы пришлось потратиться только на дорогу. Ну, еще на питание, но летом в Краснодарском крае все дешево, денег понадобится немного. Если бы еще Сережин гранд — все вопросы отпали бы. Но и без гранда есть о чем поговорить.

Цель-то какая — две-три недели на берегу моря, на свежих овощах и фруктах, на парном молоке и живой рыбке! Илюшке радости — на весь следующий год. И Сергею польза. «Да и мне», — заключила Татьяна, похлопав себя по крутым бедрам.

Звонок в дверь отвлек ее от летних грез. На пороге стояла тетя Даша и молча рассматривала половик. «Ну и видок у нее, — подумала Татьяна, здороваясь. — Прямо чаша, полная скорби».

— Тетя Даша, что случилось? Чем вы так опечалены?

Тетя Даша подняла полные слез глаза и протянула ей сумку.

— Что это? — с недоумением спросила Татьяна.

— Соль… — с трудом выдавила соседка, и из глаз ее брызнули слезы.

— Ну-ка, ну-ка, заходите, тетя Даша, заходите, — засуетилась Татьяна. Расскажите, что у вас произошло.

— Ничего, Танюша… — Соседка топталась у порога, настойчиво протягивая ей сумку. — У меня — ничего. — И сквозь всхлипывания добавила: — Твоя соль…

— Да нет, тетя Даша. — Татьяна погладила соседку по плечу, пытаясь успокоить. — Спасибо, мне сейчас мои мальчишки принесут.

— Не принесут, Танюша… — Соседка бросила сумку на пол и уткнулась своим птичьим личиком в грудь женщины.

И тут до Татьяны стало доходить… Сквозь причитания соседки она с трудом разбирала: Илюшенька… Машина… «Скорая помощь»…

Мир потемнел — и исчез. Машинально продолжая поглаживать соседку по плечу, Татьяна медленно сползла по дверному косяку. Перед глазами вспыхивали разноцветные огни, дышать стало невозможно — да и не хотелось. Сквозь густую черноту пробивались чьи-то голоса, но она совершенно не улавливала слов. Резкий запах нашатыря вывел ее из оцепенения. Звуки вокруг начали складываться в слова. Чьи-то тоненькие пальцы затолкали под язык таблетку. Она попробовала подняться, но ватные ноги не слушались.

— Где они? Что с ними?

— Ага, приходит в себя, — раздался откуда-то сверху голос тети Даши. — Володя, беги в гараж, подгоняй машину. Надо ехать и больницу.

— Что с ними?!

— Успокойся, милая, успокойся… С Сережей — ничего. А вот с Илюшкой — плохо. Под машину попал. Но «Скорая» приехала сразу. Сережа с ним поехал. И мы сейчас — туда же. Там все и узнаем. — Соседка помогла ей подняться, подвела к креслу. — Ты только держись, девонька. Тебе теперь много сил потребуется.

После ухода следователя они еще долго сидели в Костином кабинете, молча переваривая случившееся. Первым тишину нарушил Костя. Истребив пятую подряд сигарету, он тихо проговорил:

— Ты клиентов обзвонил? Надо бы отменить все заказы до похорон.

— Обзвонил всех. На автоответчик записал, что центр закрыт до четверга, — ответил Максим.

Они помолчали еще минут пять. Максим тяжело поднялся, сходил в свою конторку, принес водку, закуску, стаканы. Костя молча разлил. Они выпили. Разлили по второй. В этот момент хлопнула входная дверь, и в кабинет вихрем влетела растрепанная Кира.

— Что случилось, господа? Ни черта я не поняла. Почему центр закрыт до четверга? И зачем я понадобилась вам в субботу?

Максим опустил глаза и пробормотал:

— Принеси-ка себе стакан и присядь. Сейчас все расскажем.

— Да не буду я с вами пьянствовать. Я водку терпеть не могу! — возмутилась Кира. Стакан, тем не менее, принесла. — Что это? — уставилась она на полный стакан водки, накрытый хлебом. — Что это значит?

— Петьку убили, — тихо сказал Костя. — Сегодня утром.

— Как? Кто? — Уголки ее губ опустились, и сразу стало ясно, что. Кире не двадцать пять. — За что?

— За деньги, наверное, — пожал плечами Костя. — За что же еще убивают? Как у тебя, кстати, с алиби? Следователь считает тебя главной подозреваемой.

— Меня? — Челюсть у Киры отвисла; густо напудренное лицо стало похожим на бухарскую дыню. — Он что, дурак? Я весь день была у друзей на даче, в Кратово. Двадцать человек подтвердить могут.

— Не обращай внимания, Кирюша, — пробормотал, не отрывая глаз от стола, Максим. — Это Костя неуклюже шутит. Нервы, стресс, сама понимаешь… Это ничего, пройдет. Ты выпей, Петра помяни…

Кира залпом ухнула полстакана, зажмурилась и покраснела. Отдышавшись, спросила:

— Так что все-таки произошло? Может мне кто-нибудь толком объяснить?

Костя хотел что-то сказать, но промолчал. Выпил и кивнул Максиму. Тот провел ладонью по лицу, сморщил лоб и заговорил:

— Утром кто-то из Петькиных соседей позвонил в милицию и сообщил, что у него и квартире что-то происходит. Приехали менты и взяли под руки Вову Кровеля, потного и трясущегося. На полу, с двумя дырки ми в голове, лежал Петр, а рядом — пистолетик, которым эти дыры проделали.

— Так что же получается: это Вова его? — в растерянности пробормотала Кира.

— Получается, так. — Максим развел руками. — Кровель, конечно, в отказе. Говорит: ему Петька позвонил на мобильный, срочно потребовал приехать. Он прилетел на всех парах, а Петька лежит. И пистолет — рядом. Пока он эту картину созерцал, менты и навалились. Утверждает, что его подставили.

— Как же… — Кира тупо смотрела на полный стакан. — Как же так..? Есть же какие-то отпечатки пальцев, экспертиза… Не мог же Вовка его, в самом-то деле…

— О таких деталях следователь с нами не говорил, — усмехнулся Максим и поморщился. Нога болела сильнее обычного. Он встал, прохромал через весь кабинет и уставился в окно. — Тебя, кстати, он завтра тоже вызовет. Так что будь готова.

— А о чем мне с ним говорить? — пробурчала Кира.

— Будешь просто отвечать на вопросы, и ничего страшного не случится, — веско заметил Константин. — Главное — правда, только правда и ничего, кроме правды. И не кокетничай с ним, он при исполнении…

— Учту, — кивнула Кира. — А сами-то вы что об этом думаете?

Максим пожал плечами. Костя недобро ухмыльнулся.

— Гнус он, этот твой Володя, — процедил он сквозь зубы. — Его из грязи в князи подняли, от наркоты вылечили, а он… Знаете, где его Петька нашел? — Костя посмотрел на свои кулачищи и, не дождавшись ответа, продолжал: — На Преображенском рынке просроченное пиво продавал, козел. Дурью приторговывал. Менты его за пиво повязали, а при обыске палатки нашли анашу. Петька его еле отмазал. Условно два года влепили, а могли бы лет пять общего режима повесить. Я Петру еще тогда сказал: мутный он, твой Володя. И фамилия у него жидовская. А Петя же доверчивый. В долю его взял, как приличного. И вот — результат. Ладно. — Константин шлепнул ладонью по столу так, что стаканы подпрыгнули. — Макс, не в службу, а в дружбу — вызови такси. Тошно.

— Ты что, не на машине? — удивился Максим и вспомнил: точно, стоянка перед центром с утра была пустой.

— Какая машина! — Костя скривился. — Видел же, какой я прибыл. Шевелиться не мог.

— Хорошо, — кивнул Максим и вышел. Через несколько минут вернулся. — Сделано. Скоро будет у подъезда. Кстати, — заметил он, — надо бы деньжат, на похороны. Венки, ленточки, поминки. Сам понимаешь…

— С бабками, уважаемые, мы все пролетаем, — проворчал Костя. — Весь общак центра был у Петьки дома. Забрал его Кровель, не забрал — неизвестно. Ясно, что теперь все наши денежки вместе с протоколом находятся где-нибудь на Петровке. Так что на похороны будем скидываться из своих, кровных. Вопросы есть?

— А много там было-то? — шепотом спросила Кира.

— Много будешь знать — замуж выйти не успеешь, — отрезал Костя. — Сама прикинь, голова-то есть. Три года работы центра, плюс доли на двух рынках. Сто лет роскошной жизни на Багамах…

— Да, Кирюша, так каждый день. Хорошо еще, больница рядом. В Склифе-то к нему не пускали, а теперь — наоборот. — Татьяна посмотрела на часы и поморщилась. — Нет, с работы я, конечно, уволилась. Деньги? А что — деньги? Дачу продадим — вот и деньги. Ты? У тебя что, есть такие деньги? Половина? Завтра? А остальное? Не знаю, Кирюша… Если только в течение месяца… Ладно, Кира, извини, мне к Илюшке пора. Да, завтра вечером приедешь — поговорим. Без Сережи я такие вопросы решать не берусь. Хорошо. Пока.

Татьяна повесила трубку и бессильно опустилась на стул. Дни проходили бесконечной серой чередой, и она давно потеряла им счет. Ежедневное стояние в очередях за диетпитанием, душный вонючий транспорт, кладбищенский покой больничной палаты. Смена белья, легкий массаж худого, неподвижного тела, тяжелое, через силу, кормление. Беседы с врачами, стыдливо прячущими глаза и бормочущими что-то о сложном экономическом положении медицины, об отсутствии квалифицированного младшего медперсонала, о дороговизне импортных лекарств.

Один Юра Лившиц не сдается. Рассылает результаты анализов и снимки своим бесчисленным родственникам во все концы земного шара, консультируется с какими-то светилами, ежедневно что-то проверяет и перепроверяет. Но когда речь заходит о конкретной цене за операцию, чтобы вернуть Илюшке хотя бы речь, он, смущаясь, уходит от ответа и ворчит что-то вроде:

«Ничего, я еще в несколько мест позвоню. Может, там будет подешевле».

А вечером, когда Илюшка засыпает, — все сначала: грязный троллейбус с засаленными поручнями, стирка, глажка. Несколько часов липкого тяжелого сна, прерываемого постоянным кошмаром: прямо на нее, на огромной скорости, несется кроваво-красный лимузин. Она хочет крикнуть — и не может, связанная кем-то по рукам и ногам. Во рту — сухой твердый кляп. И только открытые, полные ужаса глаза фиксируют неотвратимо надвигающуюся массивную хромированную решетку со звездой посередине. Она встает, идет на балкон, выкуривает две сигареты подряд — со студенчества не курила — и опять проваливается в душную бездну сна.

Сергей, постаревший за эти четыре месяца на добрый десяток лет, заменяет ее в больнице на выходные. Улыбаться он, кажется, разучился окончательно.

Следователь, поначалу рьяно взявшийся выискивать и расспрашивать свидетелей происшествия, молчит уже второй месяц. Скорее всего никто и никогда эту машину уже не найдет.

Татьяна встала, побросала в сумку чистое Илюшкино белье, сок, пюре. Захлопнула дверь и вышла в дождливое августовское московское утро.

— Привет, старики. Как Илюшка? Сдвиги есть? — Кира стояла посреди комнаты, соображая, куда бросить сумку и куда потом сесть.

— Привет. Присаживайся. — Сергей просто сбросил на пол ворох белья и одернул на кресле покрывало.

— Пойдемте на балкон, покурим. Три часа уже не курила. — Кира поковырялась в сумке и извлекла пачку «Парламента».

— Кури здесь. — Татьяна тщательно протерла пепельницу и поставила ее на журнальный столик перед Кирой. — Это мы при Илюшке только на балконе баловались, а теперь — все равно.

Кира глубоко затянулась, и на лице ее ясно читалось блаженство. Тотчас спохватившись, — не ко времени выражать удовольствие, — состроила озабоченную мину и поинтересовалась:

— Так что с Илюшкой? Может, помощь какая нужна? В хорошую больницу устроить — раз плюнуть! Не бесплатно, конечно, но — вполне приемлемо.

— Нет, Кирюша, спасибо. — Татьяне не терпелось перейти к делу. — С больницей мы сами разберемся. Что насчет дачи? Не передумала?

— Ну о чем ты?.. — Кира широким жестом достала из сумочки толстую пачку долларов в банковских упаковках. — Здесь на дне тысячи больше половины. Считайте. Все, что удалось пока собрать.

Татьяна с Сергеем в смущении переглянулись. Считать никто не решался — друзья все-таки. С другой стороны — деньги, конечно, сумасшедшие.

— Да неудобно, Кирюша. — Сергей смотрел на деньги с каким-то странным выражением. — Без оформления, без бумаг…

— Вот завтра-послезавтра и оформим. Свои ведь люди. Что же я вам, не доверяю? А недельки через две после оформления и остальные соберу. Под бумажку-то их легче будет найти.

— Ну, с оформлением никаких проблем не будет, — в задумчивости пробормотал Сергей. — Только, Кира, я тебя очень прошу: не задерживай с оставшейся суммой. Возможно, через неделю-другую Лившиц все-таки решит вопрос с операцией.

— О! Кстати, насчет Лившица. — Кира уселась поудобнее и закурила следующую сигарету. — Я тут по своим каналам навела о нем справки. Интересная картина получается. Его отец, знаменитый в прошлом нейрохирург, дернул в Штаты еще в семидесятых. Сейчас уже не практикует, но заведует кафедрой где-то на Среднем Западе. Есть еще четыре брата, по ним можно географию учить: один — в Австралии, двое — в Штатах, еще один — в Израиле. И все — нейрохирурги. А вот наш Юрий Львович наотрез отказывается уезжать куда бы то ни было. Жена с ним развелась и увезла ребенка в Израиль. А он — никак. Родину, что ли, боится предать?

— Что же удивительного в том, что человек хочет жить и работать в своей стране? — осторожно поинтересовался Сергей. — Я, например, тоже никуда не хочу.

— Так ты-то — Зотов, Сереженька! А он — Лившиц! Говорят, между прочим, что хирург — от Бога. В Штатах миллионером был бы! А здесь так в Склифе и загнется. Или в своей однокомнатной конуре в Южном Бутове.

— А ты знаешь, Кира, сколько он для нас делает? — Сергей закурил, подошел к окну и долго смотрел на освещенную двумя тусклыми фонарями лужу, в которую превратился их двор. — Иногда, вопреки всему, мне кажется, что Россия — самая светлая в мире страна. Только здесь могут рождаться Юры Лившицы, люди, обладающие… каким-то внутренним светом. Рано или поздно именно к этому свету потянется лучшая часть населения. Хорошо, что они не уезжают. Без них будет темно.

— Эка ты, брат, в поэзию ударился. — Кира, захлопав ресницами, уставилась на педантичного сухаря Сережу, она не узнавала его. — Я-то просто подводила к тому, чтобы вы познакомили его с одинокой состоятельной и самостоятельной девушкой среднего возраста. На предмет возможного совместного ведения хозяйства, а ты во-он куда…

— У тебя, Кира, как я вижу, очередной ниток матримониальной программы. — Сергей грустно улыбнулся. — Только с Лившицем, боюсь, тебе ничего не светит. Он живет работой. Тебя же это не устроит.

— Это точно. — Кира по-кошачьи потянулась, сладко зевнув. — Это все лирика. Вы мне скажите: денег за дачу на операцию хватит?

Татьяна пожала плечами и вопросительно посмотрела на Сергея. Тот почесал в затылке.

— Должно… Все зависит от того, как она пройдет. Если понадобится длительная реабилитация, может не хватить.

— И что будете делать? — Кира переводила взгляд с Сергея на Татьяну и обратно. — Жить-то на что будете?

— Сережин гранд… — начала было Татьяна, но Кира ее перебила.

— Эти песни мы уже слышали. — поморщилась она. — А что-нибудь поконкретнее?

Сергей, насупившись, смотрел в окно. Татьяна, смущенно улыбнувшись, развела руками.

— Понятно, — Кира с решительным видом затушила сигарету. — Мое предложение, Танюха, остается в силе. У меня больше нет подруги, которой я доверяла бы на все сто.

Татьяна украдкой глянула на Сергея, который демонстративно отвернулся, делая вид, что ничего не слышит.

— А что там надо делать, Кирюш?

— То же самое, что делаешь дома, только за деньги. Квартира у этого мужика упакована по классу «люкс». Все существующие в природе электроприборы и машинки — стиральная, гладильная, посудомоечная — присутствуют. Мужик одинокий, баб в дом не водит, так что ничего смертельного. Сделаешь одну генеральную уборку, а потом будешь приходить раз в неделю — пыль смахивать. Ну, конечно, носки-рубашки постирать-погладить, ужин приготовить. На продукты и химчистку денег он будет давать — баксов пятьсот-шестьсот в месяц. Не поленишься дойти до рынка, купить продукты там, а не в супермаркете, все сэкономленное — твое.

— А чем он занимается, этот барон? — презрительно усмехнулся Сергей.

— Почему барон? — пожала плечами Кира. — Хотя, может, и барон. Во всяком случае, деньгами упакован по самые ресницы. Он наш директор. А чем еще занимается — да кто их сейчас разберет? Коммерсант, из новых.

— Бандит, что ли?

— Бандитом, Сережа, человека может назвать только суд. А мы пока можем называть его так: специалист по распределению денежных потоков.

Таня обреченно вздохнула, глядя на мужа. Неуверенно пробормотала:

— Пять лет университета, три года аспирантуры, еще два года — защита диссертации. Несколько серьезных научных работ. И вот — достойный венец карьеры: домохозяйка у криминального авторитета. Да…

— У меня, Танюша, почти такой же путь. Только аспирантуру бросила на второй год, о чем очень жалею. Надо было сразу.

— Погодите-ка. — Сергей в возбуждении прошелся по комнате. Глаза его горели, даже сама походка выражала негодование. — Вы тут все о науке толкуете, а ведь дело даже не в этом! Об элементарном чувстве собственного достоинства вы подумали? Об Илюшкиной психике вы подумали? После операции он заговорит — я в этом абсолютно уверен! — и кто-нибудь спросит его: «Мальчик, а кто твоя мама?» — Что он должен отвечать? «Да так, носки стирает бандиту». Об этом надо думать!

Татьяна долго наблюдала за мужем, наблюдала с каким-то странным выражением, И вдруг заявила:

— Хорошо, Кира. Я согласна. Завтра выхожу на работу. — И, обращаясь к Сергею, бросила:

— Чтобы Илюша сказал это, нужна операция. Ты сможешь ее оплатить из своего оклада-жалованья?

Максим сразу узнал ее, хоть и не видел после похорон. Такая же строгая, неулыбчивая, холодноватая. Пожалуй, складки у губ стали резче, глубже. Неудивительно: остаться в тридцать лет вдовой с двумя детьми на руках и с грустными воспоминаниями о некогда богатой и беззаботной жизни…

Сердце неприятно кольнуло: конечно, за четыре месяца можно было выбрать время если не заехать, то хотя бы позвонить. Нехорошо как-то получилось, недобро. Максим смотрел ей в глаза и ждал.

Лена не спеша открыла сумочку, достала сигареты, закурила. «„LM“, — мельком отметил Максим. — Н-да… При живом Петре ниже „Парламента“ не опускалась, а теперь…» Молчание затягивалось, и Максим склонил голову набок, словно побуждая ее начать.

— Максим, — тихо проговорила Лена и вдруг закашлялась; глаза заслезились, щеки покрылись нездоровым румянцем. — Максим, ты, насколько мне известно, долго работал в милиции. — Непонятно: вопрос это или утверждение? Он на всякий случай кивнул. — Поэтому я и пришла именно к тебе. Мне не к кому больше идти.

— Смелее, Леночка, смелее, — сказал Максим. — В милиции я давно уже не работаю, поэтому со мной можно говорить совершенно откровенно.

— Да, — кивнула она собственным мыслям и по слогам произнесла: — От-кро-вен-но. Хорошее слово. «От», «кровь» и «вена». Интересное слово. — Она грустно улыбнулась. — Если, откровенно, то я никогда не верила в то, что Петю… Что Петра… Словом, что это сделал Кровель. Он, конечно, отнюдь не ангел, скорее наоборот, но за Петю кому угодно мог горло перегрызть. А тут — это… И Петя ему верил. Жаль, что меня в то утро не было. При мне убийца не рискнул бы стрелять.

Максим с сомнением покачал головой и медленно, тщательно подбирая слова, проговорил:

— По-моему, Лена, очень хорошо, что ни тебя, ни детей дома не было. Страшно подумать, что могло бы произойти, будь вы дома.

— Может, ты и прав, — задумалась она.

Немного помолчав, сказала: — Впрочем, все это из области предположений. Лирика, одним словом. А у меня тут появилось нечто вполне конкретное. Ты видел дня три назад передачу по телевизору — то ли «Криминальная хроника», то ли что-то в этом роде? Там про… про Петра рассказывали.

— Видел, — кивнул Максим. — Весь центр видел. Здесь же и смотрели.

— После передачи ко мне зашел сосед из квартиры напротив. Интересные вещи рассказывал.

— Что именно? — спросил Максим, чувствуя, что Лена опять погружается в свои мысли.

— Что? Ах, да… сосед. В то утро он уезжал в командировку. Без четверти десять за ним должен был заехать приятель — отвезти его в аэропорт, но задерживался. Сосед нервничал, то и дело глядя в дверной глазок. Было почти десять, когда к нам в дверь позвонил человек. Сосед видел передачу, видел, естественно, и Кровеля. Так вот: человек, вошедший к нам в квартиру, был не Кровель. — Лена закурила очередную сигарету и откинулась на спинку кресла.

— То есть как? Как не Кровель? — Максим лихорадочно размышлял, не в силах пока ухватить сути услышанного. — А кто же? И что он мог увидеть в глазок? Нет, Лена, подожди… Говоришь, около десяти?

— Да, около десяти. Лица он, конечно, не видел. Но очень хорошо разглядел фигуру. Человек был раза в три крупнее худосочного Кровеля. Здоровенный, можно сказать, толстый. Как Бар…

— Подожди-подожди… — Максиму показалось, что он поймал ниточку. — Около десяти… В десять пятнадцать является Кровель, и через пять минут его вяжут. Вполне возможно, он говорит правду. Его подставили. — Максим задумался и, усмехнувшись, добавил: — А может, и врет.

— Возможно, — тихо сказала Лена. — Но ему я верю. А этому быку Бару — нет.

— Стоп, Лена. Я все понимаю, но тут ничего не попишешь. Константин зашел в парную в девять, а вышел после одиннадцати. Я в это время находился здесь и могу подтвердить его алиби хоть на Библии, хоть на ельцинской Конституции.

Лена сразу поникла. Затушила сигарету, встала.

— Не знаю, Максим. Ничего я не знаю. И не знаю, что мне делать с этой информацией.

— Ну уж здесь-то я могу посоветовать точно: идти к следователю. Если есть хоть какая-то вероятность, что Кровель говорит правду, следствие просто обязано эту вероятность проверить.

Взгляд Лены потеплел. Она опять уселась в кресло.

— Значит, ты считаешь, что надо идти к следователю?

— А как же!? — удивился Максим. — Обязательно! Или ты думаешь… — Он внимательно посмотрел на нее и усмехнулся. — Думаешь, что все мы здесь — одна шайка-лейка? Убили твоего мужа, посадили Володьку Кровеля, а теперь проматываем их доли?

— Ну, честно говоря, — она виновато улыбнулась, — были такие мысли.

— Глупо, Леночка. Очень глупо. — Максим покачал головой. — Если честно, то мне в равной мере неприятны и Бар, и Кровель. Но я — юрист, Лена. Законник. Я — за торжество справедливости. Так что — к следователю, и немедленно.

— Я… — Лена осеклась. — Я хотела бы тебя попросить об этом. Пойми, мне очень тяжело ворошить… вспоминать… С тобой — еще куда ни шло. А следователь мне неприятен. Нет, я не могу.

— Хорошо, — согласился Максим. — Только не сегодня. Сегодня я работаю. И еще: мне нужны координаты твоего свидетеля.

— Это просто. — Она протянула ему красивую визитную карточку с длинным столбцом телефонов. — Он дома всегда после шести.

— Завтра же навещу следователя. — Максим сунул карточку в карман. — Не беспокойся. Как дети?

— Ничего хорошего. — Лена закурила очередную сигарету. — Не успеваю я с ними. Я же теперь работаю. Долю Петину Бар зажал. Говорит: деньги пропали. Вот и кручусь, как могу. Дети, в общем, сами по себе. Мама пытается помочь, но в ее возрасте это плохо получается. Ничего, пробьемся. Бар скоро появится?

— Да, должен с минуты на минуту, — сказал Максим, посмотрев на часы.

— Тогда я побежала. — Лена затушила сигарету и поднялась. — Не могу видеть его самодовольную рожу, хоть убей.

Максим как раз успел закончить утреннюю уборку, когда появился Константин. Медленной, уверенной поступью советского номенклатурщика он прошествовал в кабинет, снял пиджак и разложил бумаги на столе (что за бумаги — непонятно; он же читает по слогам!) Начальственным басом протрубил в селектор:

— Максим, если свободен, — зайди ко мне!

Максим зашел. Встал у двери, переминаясь с ноги на ногу. Косте захотелось поиграть в большого начальника, — его право.

— Расскажи-ка мне, что вчера ночью произошло?

— Ничего страшного, — Максим пожал плечами. — Один сопливый банкирчик подвыпил и начал девочек обижать. Я встрял. Он заявил, что сейчас вызовет бригаду и сровняет здесь все с землей. Я предложил позвонить сразу, пока он еще может говорить. Слово за слово. Он начал грубить. Обычная история. Оказалось, что у него просто нет денег заплатить за, пардон, полученные уже сеансы «массажа».

— Как решил вопрос? — хмыкнул Костя. — Он хоть жив?

— Жив, а что ему сделается? — Максим говорил нарочито спокойным голосом. — Приехали Капитан с Шутом. Паренек понял, что они сейчас докурят и начнут резать его на ремни. Тут же позвонил папе, папин шофер привез денег. Все, что должен нам, и еще столько же — ребятам. Уехал тихий, бледный. Вежливый.

Костя поморщился и спросил:

— А что, без этих ментов никак нельзя было?

— Никак, — заявил Максим. — Вызывать бандитов против бандитов — себе дороже. Тебя же потом и повяжут. А здесь — легалы. Пусть жалуется.

— Логично, — неохотно согласился Костя. — А мы не потеряли клиента?

— Такого клиента дешевле потерять, чем сохранить.

Константин опять кивнул и начал перекладывать на столе бумаги. Минуты через дне он окончательно в них запутался и в растерянности посмотрел на Максима.

— Что-нибудь еще?

— Есть, — кивнул Максим. — Есть свидетель.

— Какой свидетель? — не понял Константин. — Свидетель… чего?

— Сосед Петра видел, как незадолго до убийства в его квартиру входил человек. Не Кровель, — уточнил Максим.

— А где же он был до сих пор?! — проревел Константин; он тотчас же побагровел.

— В командировке, — ответил Максим. — С того самого утра. К десяти часам ждал шофера, постоянно смотрел в глазок. И видел очень крупного, даже толстого мужчину, которому Петр открыл дверь.

— Меня, что ли? — хохотнул Костя.

— Почему именно тебя? — удивился Максим. — О тебе, слава Богу, речи нет. В Москве с продуктами давно все в порядке, так что упитанных ребят наплодилось множество.

— И откуда же эта информация? — подозрительно прищурился Костя. — Уж не от Елены ли?

— От нее, — кивнул Максим.

— О Господи! — Константин закатил глаза. — Как она меня достала! Я-то думал, что-то серьезное, а здесь… Ты же не дурак, Макс! Пораскинь мозгами!

— Не моя задача. — Максим улыбнулся уголками губ. — Следователь пусть раскидывает, у него их много.

— Она что, к следователю собралась? С этим липовым свидетелем?

— Почему липовым? — изумился Максим. — Ему-то на кой черт вся эта возня?

Константин прищурился и долго смотрел на подчиненного, устало качая головой. Он всем своим видом как бы говорил: «Эх, ты, дубина стоеросовая! Ни черта ты не понимаешь!»

— Ну, хорошо. — Костя откинулся на спинку кресла. — Послушай, что я об этом думаю. Не думаю, что Ленка с Кровелем обо всем договорились заранее, — очень сомнительно. Ленка в Петьке души не чаяла. Да и дети… А вот через месяц-другой, когда все более-менее улеглось, они могли и встретиться. Свидания — вещь недорогая, сам был ментом, знаешь. Кровель ей и напел. Вытащи, дескать, меня отсюда, а я тебе — половину спрятанного мной общака. Как гонорар. Возможно такое? — Максим промолчал, и Константин продолжил: — Возможно, даже очень. Другое дело — успел ли он этот общак спрятать, или менты все забрали? Но это и неважно. В любом случае он ей не даст ни гроша, вот увидишь. Главное для него — выйти на волю. На второй день его уже никто днем с фонарем не разыщет.

— И куда же он?.. — спросил Максим. — Если общак у ментов?

— У него и без общака денег хватает! А вот Ленка — дура, он ее просто поимеет.

— Свидетель, — тихо напомнил Максим. — Свидетель в твою схему никак не вписывается.

— Ну да!? — Костя даже развеселился. — Еще как вписывается! За десять процентов предполагаемой суммы половина наших дорогих сограждан против мамы родной будет свидетельствовать, вот Леночка этому лоху и наобещала! Еще, небось, и ублажила втихаря.

— Может, ты и прав, — кивнул Максим. — Очень похоже, что прав… Только не наше это дело — мозгами шевелить, напрягаться. Пусть следователь все это и ковыряет. Завтра съезжу к нему — и гора с плеч.

— Ты? — изумление на Костином лице граничило с растерянностью. — А ты-то здесь при чем?

— Лена попросила, — ответил Максим. — Ее можно понять. Начинать все это дело в ее положении трудновато.

Костя снова покраснел, заерзал в кресле. Не зная, куда деть руки, закурил. Лоб его покрылся испариной.

— Нет… Ну, конечно… Да нет… Если, хочешь выглядеть идиотом — пожалуйста! Твое дело… Я бы… Нет, я бы на твоем месте никуда не ходил.

— Ты за меня не переживай, Костя, — хмыкнул Максим. — Я уже столько раз в жизни выглядел идиотом, что это вошло в привычку. А вдруг? Вообрази на секунду: вдруг это и правда не Кровель?

— А кто?! — неожиданно заорал Костя. — Кто, если не он? Взяли прямо тепленьким, а он ни при чем? У тебя что, крыша едет? Это другим простительно, детективов начитаются и умничают! А ты-то — бывший мент! Юрист, твою мать! Иди, куда: хочешь! Нравиться тебе кретином выглядеть — твое дело! Иди отсюда, все!

Максим вышел, хлопнув дверью сильнее, чем хотел, и направился к своему креслу. На сиденье лежал купленный утром «Спорт-экспресс». Он развернул его на футбольной странице и начал внимательно читать, стараясь отвлечься от неприятных мыслей. Чушь. Опять подняли крик о проблемах судейства, и ни слова о качестве российского чемпионата. Максим в раздражении перевернул страницу, вернувшись к началу. Невольно улыбнулся. Результаты жеребьевки Лиги Чемпионов. «Манчестер», «Бавария» и «Барселона» — в одной группе. Жребий действительно слеп. Он окончательно развеселился, увидев спартаковский «фарт». В одну группу с чемпионом России попала сборная мира, выступающая под флагом мадридского «Реала», и сборная Южной Америки, ослабленная несколькими итальянцами и называющаяся почему-то миланским «Интером». Чтобы спартаковцы не ушли от такого счастья в запой, им на съедение подкинули каких-то австрийцев. Максим прочитал предположительные стартовые составы команд, криво усмехнулся и бросил газету на стол.

А вдруг Кровель не врет? Он тут же забыл о футболе, хоккее и прочих перетягиваниях каната. Если Кровель не врет, то версия получается очень даже стройная. Предположим, какой-то толстяк из окружения Петра (то есть знакомый и Бара, и Кровеля, и, возможно, его, Максима) имеет на него зуб, да такой, что готов на убийство. Петька об этом, к сожалению, не знает, или знает, но не придает особого значения. Толстяк приходит около десяти к Петру домой, убеждает того срочно вызвать Кровеля (бизнес?) Петр звонит Кровелю и просит немедленно приехать (именно этой версии до сих пор придерживается Кровель). Толстяк сразу после звонка дважды стреляет, уходит, вызывает из телефона-автомата милицию и тихо исчезает. Кровель приезжает через четверть часа, долго звонит, потом толкает дверь — она открыта. Находит уже мертвого Петра, ему становится нехорошо — и тут появляется милиция и начинает вязать ему руки морским узлом. Время смерти с точностью до десяти минут определить невозможно, поэтому единственный и очень верный подозреваемый — Кровель. А тут еще — вчерашняя ссора, о которой Максим, естественно, следователю рассказал.

Итак, толстяк. Если он существует, то где-то совсем рядом. Хорошо бы спросить о возможном толстяке самого Кровеля, но кто же его, Максима, к нему допустит? А может, к черту все это? Какое ему до этого дело?

Он поморщился, вспомнив, как вершитель законности и справедливости, бравый капитан УЭП Максим Серов так глубоко провалился в черную дыру махинаций одной из «честнейших» финансовых пирамид, что при первом удобном случае был с почетом откомандирован благодарным руководством покорять Кавказ. Копал бы не лопатой, а кисточкой, — ювелирнее, ювелирнее! — глядишь, и нога была бы целой, и повысили бы в чине. Максим погладил ногу, не напоминавшую о себе уже несколько дней. Толстяк… Кто это может быть?

Тень накрыла газету и почти весь стол, а дверной проем исчез за огромной тушей Кости Баргузова.

— Макс, ты на меня не дуйся. Погорячился немного. Нервы. — Максим кивнул. Бар продолжил: — Я тут думал о толстяке. Ты, конечно, прав: все может быть. — Костя нахмурился и уселся верхом на стул. Долго молчал, потирая ладонью лоб.

«Думает, наверное», — промелькнула у Максима шальная мысль, от которой он вынужден был отказаться по причине ее полной фантастичности.

— Вот какая история, Макс. — Константин жадно затянулся сигаретой, хватил кулаком по столу и простонал: — Черт! Черт! Не могу я стучать на людей! Не обучен!

«А чему ты вообще обучен? — чуть не спросил вслух Максим. — Разве что кулаками махать…»

— На рынке, где Петька деньги вертел, есть один арендатор, Леха. Обувью торгует.

С Петькой они знакомы с детства, самбо вместе занимались. Ситуация сложилась так, что у него зависла огромная партия зимней обуви. То ли поздно пришла, то ли что — не знаю. В детали не вдавался. Склад завален теплыми башмаками, а денег — ни гроша. А в марте надо уже летней обувкой прилавки загружать, а то опоздаешь. Вот он и выклянчил у Петьки деньги под летний контракт. Обещал все вернуть к середине апреля, да так и не прокрутился. А может, прокрутился, но решил Петю кинуть. В общем, денег не отдал. Петька-то где крутой, а где — размазня натуральная. Хоть и нельзя так о покойнике, но ведь правда! Поорал он на Леху, поорал и ушел ни с чем. Отношения у них обострились. Я чувствовал: Петька ко мне хотел за помощью обратиться, да передумал, решил подождать. — Баргузов гордо выпятил то, что считал грудью, сжал челюсти и грозно сверкнул лихим прищуром. — Вот и дождался. Как говаривал генералиссимус: нет человека — нет проблемы. В общую кассу Петр деньги внес — свои, кровные. А я теперь к Лехе и докопаться не могу — ничего он у меня не брал. А Ленке хорошо было бы сейчас их отдать…

Костя пустил в потолок несколько густых струй дыма и закончил:

— Вот такая история, Макс. Да ты должен Леху знать! Он здесь бывал. Шкаф — больше меня! Самбист бывший.

— Как фамилия? — спросил Максим.

— Нефедов. — Костя помолчал и с задумчивым видом потер гигантской клешней свои лоснящиеся щеки. На безымянном пальце сверкнул крупный бриллиант в платиновой оправе. — Я-то с ним особенно не кентовался, а Петька — не разлей вода… Такие вот дружки бывают, Макс… Впрочем, может, он и не имеет к этому никакого отношения…

Алексея Нефедова Максим знал гораздо лучше, чем мог предположить Константин. Несколько лет тот тренировал оперативный состав ОБХСС, потом — УЭП. В списке любых подозреваемых в каких угодно преступлениях Максим, нисколько не сомневаясь, поставил бы Нефедова на самое последнее место. Было очевидно: Баргузов его топил. Явно рассчитывал на то, что следователь узнает от Максима о Нефедове уже завтра. Узнает, безусловно. Но сначала хотелось бы услышать всю эту историю из уст самого Леши.

«Я уже, слава Богу, не мент, никаких расследований не провожу. Соблюдать какие бы то ни было юридические формальности, нормы и порядок оперативных действий совершенно не обязан!» Кажется, впервые за долгое время Максим порадовался тому, что не имеет к МВД никакого отношения.

Ровно в поддень Татьяна вышла из лифта на четвертом этаже и остановилась, пораженная. «Такой должна быть дверь в хранилище швейцарского банка», — подумалось ей. Цельнометаллический блок, обитый дорогой кожей, таращился на нее огромным выпуклым глазом светло-желтого стекла. Звонок справа от двери был выполнен из тяжелой, старинной на вид бронзы. Она глубоко вздохнула и потянулась к звонку.

В этот момент в двери что-то щелкнуло, и откуда-то сверху приятный баритон произнес:

— Заходи, не бойся. Открыто.

Она осторожно потянула на себя ручку замысловатого бронзового литья, и дверь неожиданно легко открылась. Татьяна нерешительно переступила порог, и дверь с приятным щелчком захлопнулась.

Шесть ламп-глазков, вмонтированных в подвесной потолок, обволакивали холл необычным желто-зеленым свечением. Четыре двери и встроенный в стену шкаф были отделаны дубовым шпоном. А может, действительно были дубовыми. Как завороженная, смотрела Татьяна на эти чудеса евроремонта, пока голос из приоткрытой двери ванной не вывел ее из оцепенения:

— Проходи в комнату, располагайся. Я сейчас добреюсь и выйду.

Татьяна открыла правую дверь — и попала в залу. Только так и можно было назвать это помещение. Паркет из разных пород дерева украшал затейливый рисунок. На блестящей белизне стен — яркие аляповатые пятна: пара красных боксерских перчаток, окруженных четырьмя почетными грамотами; сувенирные металлические нунчаки, соединенные толстой серебряной цепью; пара дуэльных пистолетов; несколько самурайских мечей; две дурные копии Босха и одна, очень приличная, — Левитана, все в безвкусных позолоченных рамках. Угол залы прикрывало тканое полотнище в виде стодолларовой банкноты (из расплющенного носа Бенджамина Франклина на красной ленточке свисала золотая медаль непонятной природы).

Стол, возвышавшийся в центре комнаты на шести толстых гнутых ножках, был завален всякой всячиной. Газету «Из рук в руки» плотно прижимало к столешнице добротное издание «Приглашения на казнь» В. Набокова. Тоненькая стопочка сторублевых купюр сиротливо расположилась в углу, опасаясь нарушить художественный беспорядок долларовых бумажек разного достоинства. В широкой хрустальной вазе для фруктов покоились две полные пистолетные обоймы. Венчал этот дизайнерский изыск ананас, надетый на полуметровый макет Эйфелевой башни. Все, кроме денег, было покрыто толстым слоем пыли.

— Как впечатление? — раздался мужской голос, и комната вдруг сразу стала меньше. Татьяна с легким испугом посмотрела на вошедшего хозяина и на какое-то время лишилась дара речи. Необъятный махровый халат был туго стянут на животе двухметрового детины, ширина плеч который почти равнялась росту. Сияющий лысый череп не вязался с добродушной, даже детской, улыбкой. Он бросил оценивающий взгляд на несколько грузноватую фигуру Татьяны, хмыкнул и плюхнулся в огромное кресло, которое сразу вдруг куда-то исчезло.

— Ну, присаживайся. Знакомиться будем.

Татьяна нерешительно присела на край стула, прижимая к себе сумочку.

— Меня зовут Константин. Можно просто Костя. Про тебя я почти все знаю, так что можешь не представляться. Теперь — о деле. Парень я не привередливый, так что условий будет немного. Поесть люблю вкусно. — Костя коротко хохотнул. — Побольше мяса, хорошего и разного. Денег на еду не жалею, проблем у тебя с этим не будет. Супов не ем.

Теперь — одежда. Белье и рубашки меняю каждый день. Костюмы — там, в шкафу. Погладь сразу все, тебе же будет легче потом. Вся необходимая техника в доме есть. Как ею пользоваться — разбирайся сама, там в инструкциях все не по-нашему. Я умею включать только микроволновку, да и ту с трудом.

Режим твоей работы меня не интересует — твои проблемы. Вечером я должен возвращаться в чисто убранную квартиру, и меня должен ждать ужин. Разумеется, чистое белье и рубашка. И еще. Вряд ли кто-то будет тебя беспокоить в мое отсутствие, но если что — никому не открывай. Никому. Вопросы?

— А где что находится? Пылесос, например?

— Ну, милая, это уж ты сама разбирайся. Пылесос, кстати, вот стоит. — Костя показал на изящный предмет с надписью «Rainbow» на боку. — А вот как им пользоваться — темный лес. Там режимов работы тьма тьмущая. Хочешь пылесосить, а тебя увлажняет. Хочешь воздух проозонировать — а он бабки со стола сосет. Так что сама, милая, сама…

— Все ясно. — Татьяна оглядела комнату, прикидывая в уме, сколько времени может занять генеральная уборка. — Константин Михайлович, когда я могу приступить?

— Михайлович… — Костя усмехнулся. — А что, просто Костя — никак?

— Не привыкла, извините.

— Ну, как удобнее… Приступить? — Хозяин пожал плечами. — Минут через десять я уеду — и вперед. Да, еще. Самый больной для тебя вопрос. — Он указал на пачку рублей на столе. — Здесь три миллиона, вернее, тысячи, по-новому. Это — на продукты. Как кончатся — оставь записку. — Он помолчал и добавил: — И полный отчет.

Оставшись одна, Татьяна начала поэтапное исследование квартиры. На кухне она наткнулась на горы грязной посуды. В ванной ее ждал ворох грязного белья. Стало ясно, что с генеральной уборкой придется повременить.

Она переоделась в домашний халат, покурила и, вздохнув, приступила к исполнению своих высокооплачиваемых обязанностей.

Дверь открыл карапуз в бейсболке и майке с надписью «Чикаго Булз». Сосредоточенно глядя на Серова, он внушительно поигрывал водяным пистолетом.

— Ты Нефедов? — нашелся, наконец, Серов.

— А мы с вами знакомы? — с серьезнейшим видом осведомился карапуз.

— Пока нет. Скажи-ка мне, папа дома?

— А-а-а… вам папа нужен. — Мальчишка не мог, да и не хотел скрывать разочарования.

— Я думал, вы из школы, записывать меня пришли. Пап! — крикнул он, глянув через плечо. — Тут к тебе дядя, похожий на учителя, но не учитель. Дядъ, а вы кто?

— Максим, не приставай к человеку. — Мужчина лет тридцати пяти в майке-борцовке с удивлением смотрел на Серова голубыми глазами ребенка. Из-за огромных бицепсов ему приходилось держать руки чуть приподнятыми. — Максим! Серов! Какими судьбами?

— Может, я не вовремя? — смутился Максим.

— Да нет, нет, все в порядке. — Алексей широко улыбнулся. — Раздевайся, проходи. Извини за бардачок. Жена с младшим в деревне, у родителей. А я вот пытаюсь старшего в школу пристроить. Не поверишь: на две недели младше какого-то дурацкого лимита — и не берут. Ждите, говорят, еще год.

А он уже читает, пишет и с компьютером балуется.

Алексей снял со спинки стула эспандер и повесил его на дверной крючок. Потом убрал со стола бумаги и сел напротив Серова.

Максим смотрел на этого симпатягу и не знал, с чего начать. Сидел и вертел в руках пачку сигарет, разглядывал стеклянный шкаф напротив, заполненный кубками и медалями на ленточках.

— Ты по делу? Или просто в гости? — осторожно осведомился Алексей.

Максим пожал плечами и улыбнулся. Пытаясь как-то объяснить причину своего визита, наконец сказал:

— С одной стороны — в гости. С другой — хотелось бы получить от тебя кое-какую информацию.

— Информацию? — Алексей с удивлением взглянул на Максима. — Вот уж не думал, что являюсь обладателем какой-либо важной информации. Постой-ка, нахмурился он вдруг. — Ты же из органов уволился? Мы же с тобой в сауне встречались у Пети Генина?

— Все верно, — кивнул Максим. — Я лицо неофициальное, поэтому отвечать на мои вопросы ты совершенно не обязан. — Он оглядывал комнату в поисках пепельницы, но безуспешно.

— Если курить — то на балкон. — Нефедов не удержался и опять расплылся в улыбке. — Сам я почти не курю. Два карапуза в доме, сейчас третьего ждем.

Они вышли на балкон, и Максим закурил.

— Ты со спортом окончательно завязал?

Алексей грустно улыбнулся. Потом просветлел лицом, как будто вспомнил что-то приятное.

— Не знаю, Макс. Двадцать пять лет жизни. Заметь, лучших лет. Мастер международного класса. По дзюдо, между прочим, тоже. Хорошие были времена. Тренировки, разъезды, соревнования. Словом, занимался тем, что мне очень нравилось и неплохо получалось. В прошлом году заявился вне конкурса на Кубок Москвы. Допустили за старые заслуги. Девять схваток — девять чистых побед.

— Из этого можно сделать вывод, что сегодняшнее занятие тебе не очень по душе?

— Это, Максим, мягко сказано. — Нефедов ненадолго задумался. — Я, когда ушел с ковра, тренером работал несколько лет, потом — учителем в школе. Там-то и встретился с Гениным. У него в той школе сын учится. А с Гениным мы еще в детстве вместе бороться начинали. Один возраст, один вес — спарринг-партнерами были на тренировках, а на соревнованиях — соперниками. Только он не очень серьезно к борьбе относился. Так, здоровья и силы ради, как к физкультуре. Выше первого разряда так и не поднялся, а потом вообще бросил.

— Тебе есть что вспомнить, — обронил Максим.

— Да, конечно. Так вот, Петр сказал мне, что стал совладельцем рынка и предложил попробовать себя в качестве челнока. «Деньги, — говорит, — не проблема. Раскрутишься — вернешь». И правда, сначала все здорово пошло. Особенно на фоне в учительской зарплаты. С Петькой я уже через несколько месяцев рассчитался. Год закончил с большущей прибылью. А потом… Пойми правильно, я никого не обвиняю. Сам цурак. Тоже, «Крокус Интернешнл» нашелся… — Алексей грустно улыбнулся и вдруг крикнул: — Тетя Маша! Погоди, я мигом! Извини, Максим, я на две секунды. — И выскочил из квартиры.

Вернувшись через две минуты, объяснил:

— Соседка, с пятого этажа. Я ей постоянно твержу: не таскай сама сумки. Скажи, что надо, — я принесу. Так нет же, наберет четыре авоськи, протащит их пять метров — отдыхает. Так полдня до квартиры и идет. А ей — лет сто… До тыщи осталось. Жалко бабку. Дети померли, внук — пьянь беспросветная… Ах, да, — вспомнил он. — На чем мы остановились? Ну, конечно, сделка века… На севере Португалии купил большую партию зимней обуви. Отличные модели, классная кожа. Предоплату, сволочи, потребовали. Все отдал, что было. Ждал к началу октября. Прислали в середине февраля. В это время зимнюю обувь покупают только отмороженные. До сих пор на складе лежит. Миллионера из меня не получилось, как говорил Бендер. Придется переквалифицироваться. Не знаю, правда, в кого.

— Сколько ты занял у Генина?

— А это важно?

— Можешь не отвечать, это не допрос.

— Да ладно, чего уж… — Нефедов махнул рукой. — Сто двадцать тысяч. Долларов, конечно. Как раз на две машины летней обуви.

— Как потом складывались ваши отношения?

— Да вроде нормально… — Алексей пожал плечами. — Петька, конечно, не ангел, но отнюдь не сволочь. Он же все видел. Ну, поорал на меня немного — так я его понимаю, деньги были предприятия, а не его личные.

— Вот что, Алексей… — Серов смотрел себе под ноги, стараясь говорить помягче. — Постарайся как следует сосредоточиться и вспомнить тот день, когда Петра… Ну, ты понимаешь, о чем я. Все, до мельчайших деталей.

— Сейчас. — Нефедов потер пальцами виски. — Встал в шесть, бегом слетал на рынок, — не удивляйся, я каждое утро туда бегаю. Продавец должен знать, что он под наблюдением с утра и до ночи, иначе начнет воровать — потом уже не остановишь. На обратном пути зашел в магазин за молоком, — значит, было уже начало девятого. Позавтракали, жена с детьми уехали в парк, в Сокольники, на электромобилях покататься. Я сидел дома до половины первого, до их возвращения. Бухгалтерию подбивал. Несколько раз звонил на рынок, — у меня два контейнера телефонизированы.

— Продавцы могут это подтвердить? — спросил Максим, глядя во двор, где три малыша строили башню из песка.

Нефедов искоса глянул на него, прищурился. Помолчав немного, пробурчал:

— Что-то не пойму я, Макс, твоих вопросов. Почему кто-то что-то должен подтверждать? Я слышал, Кровеля с поличным взяли?

Максим кивнул.

— Да, конечно. Надо было тебе с самого начала сказать. Есть свидетель, который за несколько минут до приезда Кровеля видел человека, входящего в Петькину квартиру. Человека твоей комплекции, Леша.

Алексей широко раскрыл глаза и присвистнул. Достал у Максима из пачки сигарету, закурил.

— Да, дела… Продавцы здесь, конечно, не свидетели. Они же не могут определить, откуда я звонил.

Максим тяжело вздохнул и с надеждой в голосе спросил:

— Может быть, тебе кто-то звонил? Сюда, домой…

— Звонил..? — Алексей опустил плечи и с виноватым видом пробормотал: — Да, звонили. Только я к телефону не подходил. Очень не хотелось с Петькой объясняться. Думал: соберу деньги — тогда и появлюсь. Кто же знал, что так получится?

Несколько минут они стояли молча, погруженные в свои мысли. Потом Максим, стараясь не смотреть Нефедову в глаза, тихо сказал:

— Тебя вызовут к следователю. Возможно, уже сегодня. Будь готов, Леша.

— Да, конечно… — Алексей поморщился. — Только чего мне готовиться-то? Добавить к уже сказанному нечего…

— Вспомни все хорошенько. Может быть, кто-то подтвердит твое алиби. — Максим вошел в комнату и задержался у стола, вспомнив разговор с Баром.

— Леша, скажи мне: ты с Баргузовым хорошо знаком?

Нефедов усмехнулся:

— Хорошо — не то слово. Давно — так будет точнее. В соседнем зале груши колотил. Долго колотил, упорно. Кандидат в мастера по боксу, тяжелый вес.

— Не очень ты его жалуешь, я вижу.

— Совсем не жалую, — охотно согласился Алексей. — Недобрый он человек. А точнее — сволочь редкостная. Петькиным арендаторам от него доставалось — не дай бог! Моих продавцов не трогает, побаивается. — Он посмотрел на свои кулаки и хмыкнул. — Я же могу и башку отвинтить при случае.

— Он, по-моему, тоже не слабак, — осторожно заметил Максим.

— Нет, конечно, — кивнул Алексей. — Здоров, как буйвол. Только все навыки в кабаках да борделях оставил. Слабого ударить — это он мастак. Правда, сильному с ним связываться тоже не стоит. Свора у него опасная.

— Хорошо, Леша. — Максим направился к выходу. — Ты все-таки постарайся что-нибудь вспомнить. Привет тезке!

Сергей не вошел, а влетел в квартиру. Не разуваясь, прошел на кухню.

— Танюха, кричи «ура»! Лившиц нашел клинику в Израиле, где берутся сделать операцию за весьма умеренную плату!

Татьяна подставила ему для поцелуя щеку, потом другую, после чего они молча с минуту стояли посреди кухни. Стояли обнявшись.

— Умеренную — это сколько? — спросила наконец Татьяна, осторожно освободившись из объятий мужа.

— Там, понимаешь, довольно хитрая схема, — смутившись, начал объяснять Сергей. — Пятьдесят надо отдать сразу, а остальное зависит от результатов операции и сроков реабилитации.

— Но у нас же нет таких денег, Сережа, — в растерянности пробормотала Татьяна.

— Давай считать вместе, — бодро заявил Сергей. — Сейчас у нас двадцать две тысячи. Кира даст еще восемнадцать. Итого — сорок. Мне на работе обещали три. Юра Лившиц готов помочь — у него есть две. Сорок пять, Неужели мы не найдем еще пятерочку?

— Ты говоришь о пятерочке тысяч долларов? У тети Даши, что ли, одолжим? До получки, да? А еще — билеты, проживание в гостинице, питание! И чем потом все это отдавать? Хорошо, если ты получишь этот гранд. А если нет?

Сергей молчал, глядя прямо перед собой. Потом со вздохом проговорил:

— Извини, Таня. Я об этом даже не подумал… Но что делать? Не отказываться же?

— Нет, конечно, — успокаивала Сергея жена. — Надо как следует все продумать и решить, как быть дальше. Кстати, позвоню-ка я Кире.

— Алло, Кирюша! Это Таня. Как твои дела?

— Ничего хорошего. — Голос у Киры был усталый, тусклый. — А что у вас?

— У нас, кажется, получше. Лившиц нашел клинику. Срочно нужны деньги, Кирюша.

После долгой паузы Кира ответила каким-то чужим и очень неприятным голосом:

— Деньги, Татьяна, нужны всем. Увы, здесь я ничем не смогу тебе помочь. Денег у меня сейчас нет и в ближайшее время не предвидится.

— Но как же..? — Татьяна ничего не понимала. — Ты же обещала… Срок уже давно истек.

— Странная ты. Я же не отказываюсь от своих слов. Хотя, честно говоря, могла бы это сделать, и ни один суд меня бы не тронул. По документам — дача моя. Государство оценивает ее в десять тысяч новых рублей. Я тебе уже отдала в пятнадцать раз больше. Была бы я нормальным человеком — сделала бы тебе ручкой, и все дела. Но я честная, и признаю — восемнадцать штук за мной. Но отдать я их смогу не раньше, чем они у меня появятся. Я достаточно ясно излагаю?

— Я не понимаю, Кира… — В глазах Татьяны стояли слезы, и она готова была разрыдаться. — Нам ведь Илюшку отправлять в Израиль… Что же нам делать? Ведь только ради этого дачу продавали.

— Мне очень жаль твоего сына. Если бы я могла, я помогла бы вам. Но сейчас, повторяю, сейчас я не могу вам помочь. Займи где-нибудь. Квартиру продайте. — И после минутной паузы: — Ладно, Тань, извини. Я очень занята.

— Но ты же ограбила нас! И Илюшку убила! Как ты можешь!? — кричала Татьяна, обливаясь слезами. Трубка отвечала равнодушными гудками.

Сергей налил стакан воды и заставил жену выпить. Усадив ее на стул, он минут десять пытался дозвониться до Киры. Трубку никто не поднимал.

Совершенно оглушенные, они до темноты молча просидели на кухне. Уже утихли во дворе детские голоса, когда Татьяна с усилием проговорила:

— Интересно, сколько может стоить наша квартира?

Выходной день Максим решил посвятить важному занятию. Выпив с утра традиционные три чашки кофе с несколькими сигаретами, он спустился к метро и купил в киоске кипу свежих газет. Вернувшись домой, сложил их аккуратной стопкой на стуле. Рядом со стулом поставил холодную бутылку колы и, облачившись в длинный махровый халат, залег на диван — читать. Сначала прикончил «Спорт-экспресс» и «Клаксон», потом перешел к темам более скучным. Телефонный звонок не позволил ему до конца изучить славную трудовую биографию нового (но немолодого уже) премьера-академика, написанную в замечательном стиле старорежимной «Правды».

Телефон продолжал трезвонить, и Максим, поморщившись, потянулся к трубке. Телефонные беседы в его сегодняшний распорядок не вписывались, и он окончательно расстроился, сообразив, что придется вставать — рука не дотягивалась.

— Алло, слушаю, — произнес он таким загробным голосом, что думающий и чувствующий собеседник на другом конце провода просто обязан был повесить трубку. Там, очевидно, был человек, плохо разбирающийся в интонациях.

— Максим Андреевич? Добрый день. Петелин.

Раздражение уступило место любопытству, и Максим уже более бодрым голосом произнес:

— Добрый день, Анатолий Иванович. Чем обязан?

— Вы сегодня, насколько я осведомлен, не работаете? — В голосе Петелина не было ни вопроса, ни утверждения. Так, набор звуков, несущий некую информацию. Максим промолчал. С тоской посмотрел на газеты, лежащие на стуле. — Если есть время, хотелось бы, чтобы вы заскочили ко мне. Сможете?

— Нам нет преград, — хмыкнул Максим. — Ни в море, ни, тем паче, на суше. Во сколько?

— Чем быстрее, тем лучше. — Казалось, говорил автоответчик. — Буду ждать. — Таким гоном можно приглашать и на свадьбу, и на казнь — и в обоих случаях он будет одинаково неуместен.

— Э-э-э, — протянул Максим, глядя на часы. — Через сорок минут подъеду. С вещами.

— Остроумная шутка, — вяло отозвалась трубка и замолкла.

Татьяна сидела верхом на чемодане и курила, стряхивая пепел прямо на пол и наблюдая, как сквозняк уносит его к двери и дальше, в длинный общий коридор, выложенный неровными досками с облупившейся грязно-коричневой краской. Она боялась поднять глаза, не желая видеть ободранные обои времен кукурузной экспансии. Примерно на высоту человеческого роста все стены были заляпаны жирными пятнами. Из потолка в жутких желто-зеленых разводах и подтеках сиротливо торчали два оголенных провода. Когда-то, наверное, здесь висела лампа с оранжевым абажуром.

Окно было распахнуто настежь уже с полчаса, но затхлая вонь не уходила. Совершенно матовые оконные стекла покрывал толстый многолетний слой какой-то липкой субстанции.

Конечно, неплохо было бы сначала сделать хоть какой-то ремонт, а уже потом переезжать. Но договор обмена был составлен однозначно: утром — переезд, вечером — деньги.

Слава богу, бывшему владельцу вся эта возня в обменной конторе надоела не меньше, чем им, и деньги он отдал вчера, взяв с них слово, что сегодня квартира освободится.

Вся мебель была сгружена к стене; мебель заняла добрую половину комнаты. Грузчики, конечно, сразу уехали, вверив Сережиным заботам мешки, ящики и чемоданы.

Татьяна расстегнула свою сумочку и потрогала толстую пачку иностранных дензнаков. Двадцать тысяч долларов. Доплата за их переезд в эту странную коммуналку на самой окраине города. На первый взнос за операцию теперь не хватало трех тысяч. И ресурсов — никаких. Кира просто растворилась — точно кусок рафинада. На работе не появляется, дома телефон не отвечает. Позавчера Сергей ездил на дачу — все закрыто, соседи никого не видели.

Татьяна подошла к окну и швырнула вниз окурок. Отсюда, с девятого этажа, совсем рядом казалась Московская кольцевая дорога. Даже гул грузовиков слышен. Внизу, под окном, в углу широкой асфальтированной площадки, приютились два древних отечественных автоинвалида. Она вспомнила их уютный зеленый двор с чистенькой детской площадкой, где они с Илюшкой провели столько счастливых дней. На глаза навернулись слезы.

— Слышь, соседка, знакомиться-то будем? Или как?

На пороге комнаты, подбоченившись, стояло неопределенного пола и возраста существо, одетое настолько нелепо, что Татьяна невольно улыбнулась. Грязный засаленный махровый халат с разноцветными заплатами на локтях и еще в нескольких местах был запахнут на мужскую сторону, однако где-то в районе груди обнаруживались две выпуклости, указывающие на принадлежность к прекрасной половине человечества. Из-под халата виднелись голубые мужские кальсоны, чуть прикрывающие устрашающего вида кроссовки с неровно приклеенным гордым логотипом «Адидаса».

— Да, конечно, извините. Меня зовут Татьяна. — Она смущенно улыбнулась и протянула руку. В нос ударил какой-то знакомый, но давно забытый запах. В сочетании с затхлостью комнаты запах производил нокаутирующий эффект. «Господи, да это обычный перегар, — промелькнула мысль, — только очень резкий».

— Ты, девонька, ручонку-то не тяни. — Существо почесало щетину над верхней губой и осторожно погладило большую волосатую бородавку на щеке, чем вновь вызвало сомнения относительно своей половой принадлежности. — Так только жлобы знакомятся.

— Простите, я не понимаю. — Татьяна с облегчением отдернула руку.

— А чего тут понимать? Банку поставь, колбаски-огурчиков порежь. Дернем по стопарю вот и познакомимся.

— Какую банку? — в недоумении прошептала Татьяна. — А, ну да, конечно. Я поняла. Сейчас муж вернется. Тогда и решим.

— Ты замужем, что ли? — почему-то удивилось существо и сорвало костлявой рукой дырявый платок с головы, обнажая несколько клочков седых, давно не мытых волос, расчесанных на пробор, очень похожий на обычную лысину. Стало ясно: женщина. По крайней мере, бывшая.

— А что вас так удивляет? — Татьяна пыталась не дышать, поэтому говорила с трудом, почти шепотом. — Что в этом необычного?

— Все необычно. — Существо принялось почесывать чуть ниже спины. — Какой же нормальный мужик свою жену в такой глютеус максимус засунет?

«Глютеус максимус — на латыни, кажется, задница, — вспомнила Татьяна. — Однако мы только с виду вчера из пещеры!»

— Не москвичи, что ли? Из Кислодрищенска Мухосранской губернии в столицу пожаловали? — спросило существо.

— Да нет, москвичи. — Татьяну развлекала дворовая витиеватость речи соседки. — Коренные. Я на Арбате родилась, муж — в Сокольниках.

— А что же тогда… — начала было соседка, но вдруг сразила Татьяну наповал своей логикой: — Сами разбирайтесь. Не мое это дело. — Обдав Татьяну густым кислым выхлопом, ока удалилась в коридор.

— Погодите, — спохватилась Татьяна, скорее из вежливости. — А как вас зовут?

— Забыла. Банку поставишь — вспомню! — раздался из комнаты плохо поставленный баритон. Очевидно, это была шутка, потому что из другого конца квартиры послышался трубный хохот.

В этот момент щелкнул замок, и в коридор осторожно, брезгливо морща нос, вошел Сергей.

— Привет, мамулька! — Он чмокнул жену в щеку, старательно делая вид, что ничего страшного в их жизни не произошло и все эти изменения — явление временное.

— Привет, — устало улыбнулась Татьяна. — Тут соседка бутылку требует, иначе отказывается знакомиться. Колоритнейший, скажу тебе, персонаж. Изъясняется на смеси латыни с лагерной феней, а пахнет — закачаешься!

— Не до бутылок, Танюша. — Сергей закурил, подошел к окну. — Я только что из больницы. Встретил там Лившица.

— Что? Что-то не так с Илюшей? — встревожилась Татьяна.

— С Илюшей все, как прежде… — Сергей собрался с духом и снова заговорил: — Лившица я не совсем правильно в последний раз понял. Пятьдесят тысяч — это только цена операции. А еще — плата за больничную койку, лекарства, послеоперационные процедуры. Кроме того, только один из нас должен ехать. Билеты, гостиница, питание…

— Стоп, — остановила мужа Татьяна. — Короче, сколько еще надо?

— Минимум тысяч двадцать, — с грустью ответил Сергей. — Это — если все пройдет удачно.

— Ясно. Что будем делать?

— Кира не звонила? — осторожно спросил Сергей.

— Куда она должна звонить? — невесело усмехнулась Татьяна. — Если бы и хотела — номера не знает.

— Да, ситуация… — Сергей почесал в затылке. — Было бы у кого одолжить…

— А отдавать чем? Комнатой в коммуналке?

— К концу лета я твердо рассчитываю получить деньги за проект, — тихо проговорил он.

— Ты сам-то себе веришь?! — Татьяна сорвалась на крик. — К концу прошлого лета ты тоже рассчитывал!

— Ну, Танюша, теперь ситуация иная. Сейчас продажей занимаются профессионалы.

— Тем более. Кто тебе сказал, что они с тобой делиться будут?

— А что делать-то, Тань? — чуть не плача, спросил Сергей.

— Думать, Сережа, думать. — Она прижалась к нему, стараясь загладить резкость своих слов. В конце концов, муж ни в чем не виноват. — Что-нибудь обязательно придумаем.

Максим сделал два глотка и, дождавшись, когда тепло черного бразильского солнца разольется по всему телу, потянулся за сигаретой. Уже несколько дней разговор с Петелиным в машине не выходил у него из головы. Следствие зашло в тупик, и крайним, по старому русскому обычаю, окажется скорее всего Кровель. Петелинский «загашник» опустел: все, кого он проверял, имели хорошее крепкое алиби. Против Кровеля, собственно, тоже был только тот факт, что он находился на месте преступления. Отпечатков его пальцев на пистолете нет. Мотивы… Может, они и имелись — у всех компаньонов рано или поздно возникают разногласия. Но не убивать же из-за этого? Тем более так нелепо. Убил — и сидит, ждет милицию.

Слишком много натяжек. Да и версия, на которой настаивает Кровель, звучит вполне логично. Того, кто звонил в милицию, найти так и не удалось. Однако этот факт ни о чем не говорит. Ну, боится человек чего-то. Не хочет связываться со следствием — по причинам, известным ему одному. Отнюдь не факт, что звонил именно убийца, имевший целью подставить Кровеля. С другой стороны, если основываться на его, Кровеля, показаниях, то толстяк должен быть его хорошим знакомым. Ну в самом деле, не стал бы Генин срочно вызывать Кровеля из-за человека, которого Кровель не знает.

Максим начал вспоминать детали, рассказанные ему Петелиным. Двое толстяков, которых Максим не знал, отпали сразу. Один все время находился в офисе, что подтвердили человек двадцать. Второй — вообще за границей. Наиболее вероятным «претендентом» являлся Нефедов. Но — до показаний отставного полковника, не верить которому было бы верхом идиотизма. Да и толстяком Нефедова мог бы назвать только человек с плохим зрением, а сосед Генина этим не страдал. Оставался Баргузов.

Здесь сходилось все: и мотивы имелись (Бар — просто сволочь, не умеющая зарабатывать деньги самостоятельно, и Генин давал ему это понять), и возможности (для него человека убить — что стакан воды выпить), и фигура. Действительно — толстяк.

Но… Своим-то глазам Максим, слава богу, верил.

Звонок в дверь прервал его детективные изыскания, и на экране монитора появилась миловидная женщина с грустным неулыбчивым лицом. Максим удивился, но дверь открыл.

— Здравствуйте, — проговорила женщина приятным, но усталым голосом. — Мне нужна Кира.

— Добрый день, — ответил Максим, разглядывая гостью. Она не походила ни на одну из клиенток Киры. Вообще, она казалась здесь чужеродным элементом. Самый минимум косметики. Высокая, чуть полноватая. Недорого, но со вкусом одета. Красивое лицо с первыми признаками увядания. Умные глаза интеллигентки как минимум в третьем поколении. Интеллигентностью веяло и от лица, и от манеры держаться — скупые, точные движения, не имеющие целью выставлять напоказ свои прелести. Такие люди, как правило, знают себе цену, но, к сожалению, не всегда ее получают.

Максим встал, — не задумываясь, автоматически: при таких женщинах нельзя сидеть — и предложил гостье кресло. Она осторожно опустилась на краешек, оглядывая обстановку. Без особого, впрочем, интереса.

— Как вас зовут? — спросил почему-то Максим, чувствуя, что с приходом гостьи атмосфера в помещении как-то неуловимо изменилась. Даже дешевые итальянские бра на стене показались старинными, отлитыми из хорошей бронзы.

— Татьяна, — немного удивившись, ответила она.

— А по отчеству? — Максим не смог бы этого объяснить, но почему-то был уверен, — что она привыкла именно к такому обращению.

— Павловна. — Гостья улыбнулась одними уголками губ. — В вашем центре принято обращаться по имени-отчеству?

— Нет, конечно, — смутился Максим и неожиданно для самого себя спросил: — Вы, наверное, учительница?

— В каком-то смысле — да. — Она улыбнулась. — Во всяком случае — педагог. — А вас как зовут?

— Максим, — ответил он. Назвать отчество ему и в голову не пришло.

— Так что с Кирой? — прервала неловкое молчание Татьяна, напомнив о цели своего визита.

— Киры еще нет, — пожал плечами Максим. — Ия, честно говоря, не уверен, что сегодня она вообще появится.

— Разве она здесь не работает? — с тревогой в голосе спросила Татьяна. — Мне казалось…

— Работает, — поспешил успокоить гостью Максим. — Но сейчас она в отпуске. Появляется редко, только на самые срочные и дорогие заказы. Кажется, долги. Подрабатывает где-то на стороне. Хотите кофе? У меня хороший, настоящий. Бразильская контрабанда, — улыбнулся он как можно шире, поймав себя на мысли, что непременно хочет ей угодить.

— Хочу, спасибо, — кивнула Татьяна и бросила быстрый взгляд на его сигареты. Он его, тем не менее, заметил и протянул ей пачку, предупредительно чиркнув зажигалкой. Татьяна молча курила, пока Максим варил кофе. Потом, сделав первый глоток, тяжело вздохнула:

— Очень жаль, что я ее не застала. Очень жаль. — Она подняла на Максима грустные усталые глаза. — Максим, вы не могли бы мне подсказать, где ее можно найти? Дома телефон не отвечает.

— Так она вам должна? — спросил он, догадавшись о причинах внезапного отпуска Киры в разгар сезона. — И много? — Она молча кивнула. — Странно, а недавно дачу купила. Так хвалилась…

— Она у нас ее купила, — тихо произнесла Татьяна. — Но деньги отдала не все.

— Татьяна Павловна, — говорил Максим, — мне кажется, вы зря беспокоитесь. У Киры есть свои недостатки, но она — честный человек. Я уверен: она отдаст все, что должна.

— Я понимаю, Максим. — Татьяна смотрела в пустую чашку и говорила почти шепотом. — Я знаю Киру почти двадцать лет и не сомневаюсь в ее честности. К сожалению, для меня очень важен фактор времени.

Максим с пониманием кивнул. Немного помолчав, спросил:

— Что, это очень срочно? Нельзя подождать несколько месяцев?

Татьяна отрицательно покачала головой.

— У меня сын очень болен. Нужна операция. Дорогая. Из-за этого дачу и продали..

— Вон оно что… — в задумчивости протянул Максим. — А что с сыном? Ох, простите, я, кажется, лезу не в свое дело…

— Под машину попал. На переходе. Множество травм. Поврежден позвоночник. Лежит без движения, не говорит. Хорошо, хоть жив остался, хирург попался замечательный.

— Так ведь виновник должен все оплатить! Вы что, в суд не подавали? — возмутился Максим.

Татьяна с горечью усмехнулась.

— Нет виновника. Скрылся. Не нашли. Знают только, что большая иномарка, а их в Москве, — сами знаете, сколько.

Они замолчали, и Максим заметил, как у губ Татьяны обозначились резкие складки. Он сварил еще кофе, предложил ей сигарету. Горе этой красивой, сильной женщины было столь велико, что скрыть его она не могла, как ни старалась. Максим заскрежетал зубами от сознания собственного бессилия — ему очень хотелось ей помочь. Но Кира хороша! Знала же, стерва, все знала!

— Вот что мы сделаем, Татьяна Павловна… — Максим закурил. — Я постараюсь сегодня же найти Киру и серьезно с ней поговорить. Не могу ручаться за результат, но сделаю все, что в моих силах. Оставьте ваш телефон. Как только что-то прояснится — позвоню.

— Спасибо вам, Максим. Большое спасибо. Если вы мне поможете, вы сделаете доброе дело. — Надежды, однако, в ее голосе не было.

Хлопнула входная дверь, и по коридору со слоновьей грацией прошествовал Константин. При виде Татьяны его физиономия вытянулась, как у дядюшки Тыквы из знаменитого мультфильма про Чиполлино.

— О! Какие люди! Мое почтение! — Он церемонно поклонился.

— Здравствуйте, Константин Михайлович, — произнесла Татьяна.

— Забастовка пролетариев умственного труда? Или прогул? — хохотнул Бар, махнув рукой Максиму. Не дожидаясь ответа, он протопал к своему кабинету. У двери остановился и, обернувшись, спросил: — Татьяна, а ты, часом, не ко мне? А то — прошу!

— Нет, Константин Михайлович, нет, — поморщилась гостья. — Я к Кире. А ее, оказывается, нет.

— Ладно, — кивнул Баргузов. — Если что, я у себя. — Он прикрыл за собой дверь.

Максим с изумлением смотрел на Татьяну; в его глазах читался немой вопрос.

— Да, — нехотя кивнула она. — Мы знакомы. Я работаю у Константина Михайловича. Свободный рынок диктует свои законы и навязывает свои правила игры.

— Работаете? У него? Где? — срываясь на фальцет, воскликнул ошеломленный Максим.

— Домработницей, — развела руками Татьяна. — Болезнь сына — вещь дорогостоящая, а педагоги нынче не в фаворе у правительства. Моей зарплаты и на лекарства не хватило бы. Я пойду, пожалуй, — добавила она после неловкого молчания.

— Да, конечно, — кивнул Максим. — Всего вам доброго, Татьяна Павловна. Что-нибудь выясню — обязательно позвоню.

— Спасибо вам, Максим, еще раз спасибо. — Она виновато улыбнулась и ушла, унося с собой ауру спокойной мудрости и долготерпения. А Максим стоял, точно истукан, стоял, тупо глядя на давно закрывшуюся дверь и чувствуя, как что-то давно забытое, доброе коснулось его крылом — и улетело. Он давно не встречал таких людей. Они были реликтами, посланцами из далекого прошлого, описанного великими романистами. Их еще удавалось встретить в советскую эпоху, редко, но удавалось.

А сейчас… Максим был уверен до сегодняшнего дня, что они вымерли, как вид, абсолютно не способный строить свою жизнь на базе товарно-денежных отношений. Они являлись выходцами из той эпохи, когда людей оценивали по силе духа, таланта, по способности сопереживать. Если, конечно, была когда-нибудь такая эпоха.

В непроглядной тьме наших «измов» они, как первые христиане, несли людям свет, не думая о том, что большинство — то самое молчаливое большинство всегда или слепо, или заражено очередной идеей очередного вождя. И ему, большинству, все равно, свет вокруг или тьма.

Это непонятной природы пятно на роскошном покрывале не давало ей покоя уже несколько дней. Рискнуть, что ли, и попытаться выстирать его в машинке? С другой стороны, надпись на этикетке однозначно запрещала это делать. Наверное, все-таки придется нести в химчистку. А в чем нести? Покрывало огромное, с толстым ворсом и длиннющей бахромой. «Нужен чемодан», — решила Татьяна. Во время уборки она где-то видела несколько чемоданов. Но где? Точно, наверху.

Татьяна встала на стул и открыла верхний ящик встроенного в стену шкафа. Огромный черный чемодан на колесиках отпадал — слишком уж велик. Чуть подальше, в глубине, — другой, попроще, из добротного кожзаменителя. Она с силой потянула чемодан на себя и чуть не свалилась со стула. Тяжелый, хоть и пустой на вид. Она с трудом опустила чемодан на пол и отстегнула ремешки. Замков не было, только длинная «молния», проходящая по всему периметру. Татьяна открыла чемодан. В нем лежал большой «дипломат». Старый, потрепанный. Никаких кодовых замков, никаких ключей. Она нажала на кнопку, подняла крышку — и тотчас же захлопнула ее. Несколько минут сидела не шелохнувшись, инстинктивно прижимая рукой крышку и чувствуя, как кровь стучит в висках, как все лицо заливается пунцовой краской. Потом осторожно, двумя пальцами, снова приподняла крышку и со страхом заглянула внутрь.

Такого количества денежных знаков стодолларового достоинства она не видела никогда. Сорок семь тысяч долларов, лежащие ровными стопками в сейфе Сережиного кабинета, показались ей каплей в море.

Татьяна захлопнула крышку «дипломата», закрыла чемодан, перетянула его ремнями. С трудом подняла чемодан и забросила в недра шкафа. Пошла в ванную и долго, очень долго мыла руки, намыливая их снова и снова. Затем вышла на лоджию и закурила. Со второй сигареты начала соображать… Сколько же там денег? В одной банковской упаковке — десять тысяч. А сколько их там? Пятьдесят? Да нет, больше. Может быть, сто, а то и двести. Откуда же у Константина такие деньга?

«А мое-то какое дело? — спросила она себя. — А такое! — Какая-то частица ее „я“ не хотела успокаиваться. — Здесь на двадцать Илюшиных операций! А Константин их в казино просадит!»

Она вспомнила счета из модных ресторанов, валявшиеся на столе, — счета на две, три тысячи долларов. Почему бы не попросить у него в долг? Не зверь же он, в конце концов.

Татьяна позвонила Сергею, предупредила, что задержится, и принялась гладить костюм.

Константин явился около восьми вечера. От него попахивало потом и — совсем чуть-чуть — спиртным.

— О!.. — с удивлением пробасил он. — Мажордом при исполнении! Что, Танюша, мужик выгнал? — Он неприятно хохотнул, скинул пиджак, снял галстук, расстегнул до пупа рубашку и плюхнулся в кресло. Не давая ей ответить, весело продолжал: — Не переживай! У меня оставайся, только ненадолго. Я одну и ту же женщину больше недели не терплю. Надоедает. — Он снова расхохотался.

— Юмор у вас, Константин Михайлович… — Татьяна с усилием улыбнулась, пытаясь ему подыграть. — Непривычный. Дел много, вот я и решила закончить основное как можно быстрее.

— Ну смотри, как знаешь, — Константин плотоядно ухмылялся, пожирая глазами рубенсовские формы Татьяны. — Если что — я как пионер: всегда готов!

— Вы выпили, Константин Михайлович. — Она по-прежнему старалась через силу улыбаться. — Очень жаль. Я хотела с вами серьезно поговорить.

— А разве можно серьезно говорить с одетой женщиной?.. — опять хохотнул хозяин, но, наткнувшись на ее взгляд, осекся. — Да ты извини, это я так, треплюсь просто. Что там у тебя — выкладывай!

— У меня — беда, Константин Михайлович. Не знаю, рассказывала ли вам Кира о моем сыне…

— Погоди, погоди… — Константин нахмурился. — Нет, не рассказывала.

— У моего сына тяжелая травма. Он срочно нуждается в операции, которую могут сделать только в Израиле… — Татьяна помолчала, собираясь с духом. Мерзкая ситуация. Никогда в жизни не просила в долг денег.

— И что? Визу не дают?

— Да нет, визу дают. Денег не хватает. Хочу попросить у вас в долг. — Татьяна почувствовала, как запылали щеки. Хотелось встать и убежать.

— У меня? — В голосе Константина слышалось искреннее удивление. — А почему — у меня?

— Потому что мне не у кого больше просить. Наши друзья — люди небогатые, от получки до получки с трудом дотягивают. — Татьяна пыталась сдержать слезы, но было уже поздно. Тонкая соленая струйка затекла в уголок губ, и она украдкой ее вытерла. — Вы человек известный и, наверное, богатый. Я верну все до копейки, честное слово!

— А почему ты не попросишь у Киры? Она что — бедная? Дачу продайте, квартиру. Я-то тут при чем? — Его удивление уже переросло в раздражение. — Много надо-то?

— Двадцать пять тысяч. Долларов. — Татьяна глядела прямо перед собой и боялась пошевелиться. Краем глаза заметила, как у Константина отвисает нижняя челюсть и образуется вертикальная складка на лысине.

— Сколько?! — Константин смерил ее ледяным взглядом. — Ты, мать, что сегодня съела? — Он вскочил, быстро прошелся по комнате. Остановился у двери и провел ладонью по черепу. — Нет, вы ее послушайте! Отдаст она! Интеллигенция! Клоуны драные! Совсем охренели в своих академиях! Живут впятером на сто баксов в месяц, а оперируют суммами, которые им и во сне не снились!

Он снова уселся в кресло и ударил кулаками по подлокотникам — ударил так, что они затрещали.

— Тебе за эти деньги четыре года пахать, не жрамши! И это — у меня. Другие меньше платят. Двадцать пять штук! Что, сладкого нашла? За идиота меня держишь?

— Подождите, Константин Михайлович. — Татьяна неожиданно успокоилась. — Квартиру мы уже продали. Дачу — тоже. Кире, кстати. Она еще должна нам восемнадцать тысяч. Я уверена — она вернет.

— Вот ее и дои! А ко мне с такими вопросами и близко не подходи! — Константин никак не мог прийти в себя. — Знаешь, как мне эти бабки достаются? Что я каждый день башкой своей лысой рискую — это ты знаешь? Это тебе не штаны протирать в НИИ ваших сраных!

Татьяна поднялась, пробормотала извинения и, не зная куда деть глаза от стыда, юркнула в прихожую. Константин еще что-то кричал ей вслед, но она уже закрывала за собой дверь.

Последний контрольный звонок. В это время она или спит, или только что встала.

И в том, и в другом случае надо дождаться, пока Кира не поднимет трубку. Максим набрал номер, переключил аппарат на дозвон и стал терпеливо ждать. Длинные гудки действовали на нервы, но он терпел — сидел, закинув руки за голову и закрыв глаза. Минут через десять, однако, терпение лопнуло. Максим выключил аппарат, закурил и нервно прошелся по комнате. Потом вышел на улицу.

Один из последних сентябрьских дней… Солнце, словно прощаясь, ласкало заспанные лица прохожих. Какой-то парень с отрешенным видом ковырялся под капотом «Шевроле», помнившего, наверное, еще Авраама Линкольна. Чудовищный двигатель автоветерана то ревел, словно от зубной боли, то глох, очевидно, не желая иметь дело со своим нынешним хозяином. Старичок, конечно же, умирал от тоски по родным «хайвэям». Парень выпрямился и с видом великомученика посмотрел на небо, потом на часы. Вся его рубашка, еще минут двадцать назад, наверное, белая, была покрыта пятнами и стирке уже не подлежала. Максим подошел ближе, с интересом взглянул под капот. Парень уставился на него с надеждой во взгляде.

— Не хочет. Понимаете что-нибудь? Максим пожал плечами. Попросив у парня перчатки, проверил крепления проводов и привод зажигания. Включил стартер. Мотор взревел, чихнул несколько раз и заглох. Максим извлек на свет божий то, что осталось от некогда белоснежной губки воздушного фильтра. Твердый, обугленный и промасленный комок полетел в урну. Мотор заработал ровно, без всхлипов.

Парень молча достал бумажник и вопросительно посмотрел на Максима. Тот отрицательно покачал головой и бросил:

— Купи новый фильтр. Не вздумай без него долго ездить, двигатель посадишь.

Парень широко улыбнулся и протянул Максиму измазанную машинным маслом пятерню. Тот свел свои ладони в символическом рукопожатии, кивнул и хмыкнул, глядя, как парень поспешно вытирает руки свежим номером «МК».

Рядом взвизгнуло тормозами еще более странное транспортное средство — какой-то жуткий продукт случайной связи «Жигулей» с «Москвичом», — из него, тихо и беззлобно матерясь, вырвалась на свободу Кира. Следы бессонной ночи безжалостно проступали сквозь густой слой косметики. Увидев Максима, Кира попыталась улыбнуться. Улыбка получилась неестественная, даже какая-то зловещая.

— Извините за лицо, — бросила она и, отвернувшись, решительно зашагала к дверям фитнесс-центра.

— Хорош натюрморт… — прошептал Максим и двинулся следом.

Кира пыталась вставить ключ в замочную скважину и не попадала. Наконец опустила руки и в растерянности посмотрела на Максима.

— Хреново? — спросил он, открывая дверь и пропуская ее вперед.

— По-всякому, — буркнула Кира и нырнула в свой кабинет.

— Мне бы с тобой поговорить, — заявил Максим, поставив ногу на порог и не давая ей закрыть дверь.

— Максик, милый… — заныла Кира. — Ну, полчасика, а? Дай мне в порядок себя привести. Сама себе противна, а ты — поговорить!

— Душу за полчаса не отмоешь, — с задумчивым видом проговорил Максим; но, сжалившись, пошел ей навстречу. — Ладно. Мажься. Через полчаса жду. Обязательно.

Он вернулся к себе и тщательно вымыл руки, вонявшие машинным маслом. Заварил кофе, удобно устроился в кресле и закурил. В этот момент зазвонил телефон. Максим каким-то образом научился довольно точно определять, кто звонит. Когда звонок взвывал часто, нетерпеливо, резко — звонил Бар. Мягкие, мелодичные трели выводили клиенты. Сейчас звонок был сухой, безразличный, чисто информативный, хотя и не без некоторой тревоги. Максим поднял трубку, поздоровался. Звонил сменщик. Поскольку работа была круглосуточной, общались они исключительно по телефону.

— Послушай, Макс, тебе сегодня никто из должников не звонил?

— Пока нет. Да у меня их и немного.

— Зато у меня — целый фолиант. Думаю, пора прекращать эту порочную практику. Кризис кризисом, но ведь в конце месяца свои же бабки вкладываем. Тебе это надо?

— Нет, конечно. — Максим попытался возразить: — С другой стороны, не было пока случая, чтобы не возвращали… Боюсь, начнем давить — клиентуру растеряем. Кризис — это ты верно подметил. Но ведь приличные клиенты — люди с гонором. Уйдут — больше мы их не увидим.

— Так я же и не призываю отшивать постоянных, твердых клиентов. Я же понимаю, что есть люди, без которых нам не обойтись. На неделю задержит, зато потом и отблагодарит за доверие так, что хочется кредит еще на месяц продлить… Проблема — их друзья, друзья их друзей, любовники бывших любовниц… Пропадет — где такого искать?

— Ясно, Серега. Согласен. Что ты конкретно предлагаешь?

— Я уже начал. Хочу до конца месяца подбить все бабки и сжечь свой долговой гроссбух. Вчера обзвонил всех, кого застал.

Так что жди, сегодня начнут подъезжать. Возьми в тумбочке тетрадь, отмечай всех, кто отдаст. Идет?

— Идет. Я сегодня тоже позвоню.

— Еще одна проблема, Макс. В комнате отдыха, в гардеробе, задняя стенка рухнула. Она и держалась-то на каких-то распорках, а сейчас выскочила. Не в службу, а в дружбу: будет свободное время — посмотри.

— Хорошо. Пока.

— Пока.

Максим направился было в комнату отдыха, решив сразу снять этот вопрос, пока есть время, но не успел.

Грохнула входная дверь, следом за ней — директорская. Максим усмехнулся. Константин уже не считает нужным здороваться. Что же, его право. Воспитывать его поздно и бессмысленно. Максим включил сплит-систему, и тяжелый табачный дух, заполнявший помещение, моментально улетучился. Вымыв чашку, Максим проверил содержимое холодильника.

Дверь у Кости была приоткрыта. Оттуда доносился голос:

— Ты что, оглох, балбес? — Костя с кем-то мило беседовал по телефону. — Я же сказал: через неделю! Все! Привет жене. Что? Все, я сказал! Закончили!

Интересная манера вести разговор — отметил Максим. Говорить, не слушая ответов. Он-то уже привык к этой особенности, а вот другие… Максим задумался. Баргузов всегда так говорит по телефону — нетерпеливо, отрывисто. Но вспомнился случай, когда из сауны доносилось терпеливое, монотонное бормотание: «Да, хорошо… Ладно, пока… Привет жене… Хорошо…» Ровно без всплесков, как… Сердце кольнуло, и жаркая волна прилила к горлу… Как магнитофон…

— Максим, твоя вечная невеста готова выслушать полную гнева обличительную речь — касательно своего предосудительного поведения — и со смирением принять приговор.

Он вздрогнул и обернулся. Перемены, происшедшие с Кирой, впечатляли. Перед ним стояла стройная, подтянутая женщина, несколько легкомысленно одетая, что отнюдь ее не портило. Лицо посвежело, на щеках играл нежный румянец. Искусно подкрашенные глаза лучились плутовским весельем. От Киры исходил едва уловимый аромат французского парфюма.

— Присядь-ка, слабая женщина. — Максим кивнул на кресло. — Ваше поведение, мадемуазель, — это, к счастью, только ваши проблемы. Я хотел поговорить о проблемах, которые ты создаешь другим людям.

Он внимательно посмотрел ей в глаза. Она отвела взгляд, засуетилась, заерзала в кресле.

— Что ты имеешь в виду? Какие проблемы я создаю? И кому?

Максим демонстративно отвернулся, занялся кофеваркой.

— Кофе будешь? — спросил он, не оборачиваясь, и, услышав утвердительное мычание, сварил две чашки.

Когда Кира поднесла к губам чашку, он спросил:

— Сколько ты должна Татьяне за дачу? Когда обещала отдать? Почему прячешься?

Кира внешне никак не отреагировала. Она медленно, маленькими глотками отхлебывала из своей чашки и смотрела прямо перед собой, мимо Максима. Он заметил, что глаза ее повлажнели, но голос оставался твердым.

— Ты уверен, что должен влезать в это дело? Оно ведь тебя никаким боком не касается…

— Касается! — перебил ее Максим. — Касается! Ты же не сволочь, Кира. Я знаю это, и ты знаешь, что я знаю. Что случилось? Объясни, будь добра! — Она молчала. Лицо ее сморщилось, разом потеряв привлекательность. По щеке прокатилась слезинка. — Ты же знаешь, из-за чего они продавали дачу. Будь на твоем месте кто-то другой, — он бросил взгляд в сторону директорского кабинета, — я бы и разговора не затевал. Но ты-то, ты!.. Ты же нормальный человек! Решила попробовать себя в роли рэкетирши?

— Ничего я не решала, Макс, — вздохнула Кира. — Так получилось. Жизнь все решила.

Максим удивленно посмотрел на нее. Покачал головой.

— Что значит — жизнь решила? Что заставило тебя обманывать людей, которые тебе верили? Зачем ты покупала дачу, заведомо зная, что денег у тебя на нее нет?

Кира достала из сумочки зеркало, платок. Тщательно вытерла слезы. Макияж был безнадежно испорчен, и она досадливо поморщилась.

— Пойми, Максик. Мне же обещали эти деньги. В долг, конечно, но обещали. Еще за пол года до покупки…

— Что, обещали и не дали? — Максим смотрел на Киру с недоверием. — Кто же это?

— Вот-вот… — Она кивнула. — В этом и состоит главная проблема. Петя обещал. Генин.

— Вон оно что… — протянул Максим. — Постой-ка, но ты же купила дачу уже после… Ну, позже?..

— Да, конечно, — согласилась Кира. — При том разговоре присутствовал Бар. Я — к нему. Он — с широкой душой, мол, если тебе Петька обещал, можешь на меня рассчитывать. Только не сразу. Через недельку-другую. Ну я и оформила покупку, обещав отдать остальное через две недели.

— И что?

— А ничего. — По ее щеке снова прокатилась слеза. — Я ему все объяснила, а он мне — твои, мол, проблемы. Сколько, говорит, тебе не хватает? Восемнадцать? О’кей, решим. Дам, если переоформишь дачу на меня. — Кира разрыдалась, и Максиму пришлось ее успокаивать.

— Продай к чертовой матери эту дачу! — решительно заявил он. — Продай — и дело с концом! И с Татьяной рассчитаешься, и свои деньги вернешь.

Она криво усмехнулась, стараясь не смотреть на Максима.

— Думаешь, ты один такой умный? А чем я, по-твоему, занимаюсь целый месяц? Думаешь, это легко? Уже всех риэлтеров обегала! — Она опять вытерла слезы, уничтожив последние следы косметики. — Сейчас осень! В стране кризис! А домик летний, старенький. Желающих продать — море. Желающих купить — никого. Я же ради этого и отпуск взяла. Думаешь, я развлекаюсь? Приятно мне, что ли, от Таньки прятаться? Я же все понимаю, Макс. И Илюшку с пеленок знаю…

— Понятно, Кирюша, понятно. — Он кивнул, похлопывая ее по плечу. — Иди к себе, умойся. Иди, Кирюша. А я пока посижу, подумаю.

В мертвой тишине, нарушаемой тихим журчанием воды из крана, звон разбитой тарелки прозвучал взрывом. Осколки скользили по кафелю, отскакивая от стен и мебели, крутились, точно посредственные фигуристы.

Татьяна поднесла руки к лицу, потерла мальцами виски. Надо что-то с собой делать. Сначала — рубашка, сожженная перегретым утюгом. Теперь — тарелка. Она тщательно подмела пол, высыпала осколки в мусорное ведро и вышла на балкон. Рука, потянувшаяся было за сигаретой, нащупала в нагрудном кармане деньги. Она еще раз их пересчитала. Десять пятидесятидолларовых бумажек. Месяц домработницы равен четырем месяцам старшего научного сотрудника Академии педагогических наук. И нечего смеяться.

На телефонной тумбочке, под пачкой сигарет, лежала кипа квитанций за телефон, квартиру, свет. Лежали и деньги на все эти выплаты, а также ароматизированная розовая бумажка, на которой корявым почерком десятилетнего прогульщика было нацарапано: «Уезжаю на неделю. Готовить не надо. Заплати за квартиру и т. д. Привет. Костя».

Неделя… Татьяна прикурила одну сигарету от другой. Закашлялась. Успокоившись, глубоко затянулась и закрыла глаза. Вчера опять звонил Юра Лившиц. Место для Илюшки зарезервировано, но надо спешить. Еще немного — и руководство клиники вынуждено будет снять заказ. И даже брат Лившица ничем помочь не сможет.

Неделя… Этот парень из фитнесс-центра, Максим, — он обещал помочь в поисках Киры. Хорошо бы… Сказал — проблема трех-четырех дней. Вопрос, правда — найдет ли Кира за эти дни деньги?

Неделя… Татьяна решительно затушила сигарету, прошла на кухню и выключила посудомоечную машину. Вынесла в прихожую стул, достала чемодан, затем «дипломат». Взяла две упаковки по десять тысяч и положила их в свою сумочку. Трясущимися руками схватила зажигалку, с четвертой попытки, наконец, прикурила. Перед глазами возникло немытое лицо соседки — она нагло пожирала ее, Татьянину, колбасу и с задумчивым видом инспектировала содержимое ее же холодильника: что бы еще стянуть? И в эту грязь, мерзость, в этот ад должен будет вернуться Илюша? Нет. Татьяна взяла из «дипломата» и бросила в сумочку еще десять тысяч.

«Я отдам, — убеждала она себя. — Найду Киру — и отдам. И комнату эту вонючую обменяю на квартиру. Пусть однокомнатную. Пусть за городом — но обменяю».

Неделя… Она быстро переоделась, тщательно закрыла сумочку и, прижимая ее к груди, направилась к выходу. Перед дверью замерла. Потом опять достала «дипломат» и вернула туда десять тысяч. Выскочила из квартиры, громко хлопнув дверью. Костина соседка, выходя из лифта, окинула ее таким долгим и внимательным взглядом, что Татьяне стало не по себе.

И в метро, и в трамвае она крепко прижимала сумочку к груди и то и дело ловила на себе тяжелые, неодобрительные взгляды, заставлявшие ее покрываться пунцовой краской. Весь мир, казалось, знал о том, что она сделала. Никто не высказывал этого вслух, но смотрели все так, что она начала себя презирать.

Возле подъезда своего дома Татьяна села на скамеечку к попыталась собраться с мыслями. Мысли плодились, рождались и умирали так быстро, что она не успевала ухватить хотя бы одну из них. Просидев так минут двадцать, Татьяна встала, бросила тоскливый взгляд на дом и, понурившись, побрела обратно, к конечной остановке трамвая. Минуг через десять появился трамвай; он сделал круг и остановился. Двери раскрылись, и из трамвая вышел Сергей. Он поднял голову и увидел жену.

— Танюша, — растерялся Сергей, — что ты здесь делаешь? — И, не дожидаясь ответа, сообщил: — Звонил из Тель-Авива брат Лившица. Сказал, что может удержать заказ еще четыре-пять дней, а потом — все. Придется ждать, как минимум, полгода.

— Покупай билеты, Сережа, — выпалила Татьяна на одном дыхании. — Я нашла деньги.

Сергей удивленно посмотрел на нее. Потом спросил:

— Где?

— У Кости. В долг взяла.

— Что, он так просто дал тебе двадцать тысяч? — В голосе мужа звучало изумление.

— Он же мне доверяет, — пожала плечами Татьяна; она отвела глаза, почувствовав, что опять начинает краснеть.

— Что же мы стоим? — засуетился Сергей. — Надо же срочно ехать за билетами! Илюху забирать!

Сергей схватил ее за руку и потащил к дому. Татьяна засеменила следом, безвольно опустив голову.

Максим вошел и направился к двери директорского кабинета. Вспомнив, что Бар неожиданно сорвался в отпуск и не оставил ключей, он прошел в свой закуток.

Везде было убрано, все сверкало чистотой. Максим усмехнулся, вспомнив, сколько потратил сил, чтобы приучить напарника убираться перед уходом. Что ж, игра стоила свеч. Он с удовлетворением оглядел сверкающий кафель стен и ковровые дорожки, словно только что доставленные из магазина. Дверь в теплую еще сауну была открыта, и оттуда тянуло густой смесью эвкалипта с пихтовым маслом. Тоже хорошо. Дальнейший осмотр был прерван негромкой, но настойчивой телефонной трелью.

— Фитнесс-центр «Три толстяка». Слушаю вас.

— Мне бы Константина Баргузова, — проверещал телефон голосом человека, не привыкшего произносить больше двух слов за раз.

— Константин Михайлович в отпуске, — заявил Максим.

— Он сказал, что сегодня приедет, — настаивал голос. — Мне он нужен. Срочно.

— Очень жаль, но ничем не могу помочь. Попробуйте позвонить ему на мобильный. — Разговор начал утомлять, поскольку не имел смысла.

— Пробовал… — протянул собеседник. — Никто не отвечает.

— Что ему передать, если появится? Кто звонил?

— Я… — На том конце провода задумались. — Он просил говорить об этом только с ним, но уж раз так дело повернулось… Я автожестянщик, из сервис-центра «Мерседес». Константин не захотел оставлять машину в центре, просил меня сделать все дома, в гараже. Не очень удобно, конечно, но мы договорились. Сделал-то я все давным-давно, а он машину не забирает. Получается, что мне свою некуда ставить, а ведь дожди уже. Так что передайте ему, пожалуйста: ссориться с ним я не хочу, но жду еще два дня — и выгоняю его «мерс» на улицу. Сколько можно? — Мастер явно выдохся после такой тронной речи; он сопел в трубку, пытаясь восстановить дыхание.

— Передам, — пообещал Максим и задумался. С чего бы это Костя бросил машину? На время отпуска — понятно, но человек говорит — давно. — Послушайте, а когда он вам ее… отдал? И что случилось? Почему не в сервис-центр?

— Отдал… Да давно, — выдохнул мастер и, набрав в легкие побольше воздуха, продолжил: — Месяца четыре назад. Накануне майских праздников. Как раз в первый выходной. Что случилось? Да не знаю. Левое крыло, капот — всмятку, фара — вдребезги. В центре требуют справку об аварии, а у него ее не было. Почему бы не сделать частным порядком, за деньги-то? Я согласился, а теперь вынужден свою «шестерку» под дождем держать.

— Ясно… — протянул Максим. — Как только объявится передам. Всего хорошего.

— До свидания, — с облегчением выпалил мастер.

Максим повесил трубку и продолжил осмотр помещений. Комната отдыха, массажные кабинеты, тренажерный зал. Все в полном порядке. Молодец, Серега. Можешь, если тебя заставить. Максим проверил бар, холодильник. Вспомнил о задней стенке гардероба, но посмотреть ее опять не успел. В дверь позвонили, и он включил видеофон. Сотрудники соседнего банка, в большом количестве. Черт, совсем из головы вылетело… У них же сейчас время абонировано. Максим открыл дверь, скорчил весьма радушную гримасу и поздоровался. Банкиры загалдели, не обращая, впрочем, на него никакого внимания. Протопали в раздевалку. Максим включил печку в сауне и насос — в бассейне, стараясь показать, что давно уже ждет гостей. Четверо просеменили в сауну, один зашел к Максиму, сделал заказ: пиво, рыба, минералка и так далее. Просто, привычно и толково. Клиент постоянный, ясно, что любит и ценит добрую баньку и хороший сервис. Типичный банкир новой — самой новой — формации. Руку тянуть не спешит, но и нос не задирает. Обращается на «ты», но и, представляясь, называет только свое имя. Вежлив, корректен, воспитан.

Максим приготовил закуски, откупорил бутылки и, пожелав клиентам хорошего отдыха, вернулся к себе. Сварил кофе. Раскладывая по полочкам все, что творилось в голове, машинально листал записную книжку. Баргузов… Ох, не прост этот совсем простой на вид тип. Ох, не прост…

Максим поморщился, силясь вспомнить, зачем ему понадобилась записная книжка. Разбитый «Мерседес»… Справка об аварии…

Он раскрыл книжку на нужной странице и набрал номер.

— Дежурный по Управлению ГАИ Москвы слушает…

— Добрый день. Серов из УЭПа. Мне необходимо связаться с майором Ковалевым, а я никак не могу найти его телефон.

— Минутку. УЭП? Серов? Ждите.

— Майор Ковалев слушает, — раздалось через минуту.

— Здорово, Саня. Это Серов.

— Макс? С ума сойти! Ты откуда?

— С этого света, Саня, с этого. Жив, здоров. А ты как?

— Нормально. Ты куда пропал?

— Долгая история, Саня. Запиши мой домашний телефон. — Максим продиктовал. — Будет время — позвони. У меня к тебе дело, Саня.

— Что, права отняли? Или машину угнали?

— Хуже, Саня. Записывай. — Максим продиктовал предположительное число и месяц. — Все ДТП с иномарками, скрывшимися с места аварии. Хотя погоди…

Уточню. Нет ли в розыске вишневого «Мерседеса»? Где-то в этих числах, вероятно, что-то произошло с вишневым «Мерседесом».

— Не темни, Макс. Если что-нибудь знаешь, подъезжай сюда и колись. Все равно я с тебя теперь не слезу.

— Да не знаю я ничего конкретного, Сань… — Максим понял, что сам себя загнал в угол. Навыки, конечно, теряются. Несколько лет назад он сумел бы сформулировать вопрос так, что никто ни о чем бы не догадался. — Могу тебе твердо обещать: если что-то вскроется, ты первым об этом узнаешь.

— Ладно, верю. — Было очевидно, что Ковалев не очень-то верит старому знакомому. — Жди. Минут через пятнадцать позвоню.

— Телефончик запиши…

— Не надо, дорогой, он у меня на дисплее светится, так что никуда тебе не деться.

Максим откинулся на спинку стула, закинул руки за голову и закрыл глаза. Что за чертовщина? Откуда всплыл вишневый «мерс»? Максим не знал, откуда такая уверенность, однако не сомневался: через этот «Мерседес» можно выйти на что-то важное. Телефонный звонок прервал его размышления.

— Алло, Макс… Это Ковалев. — Голос звучал сухо, почти официально. — Я тут посмотрел… Знаешь, тебе бы лучше подъехать ко мне.

— Что-то серьезное?

— Да уж, друг мой, серьезней некуда. Вишневую иномарку, предположительно, «Мерседес», — разыскиваем и мы, и МУР.

«Только этого мне и не хватало!» — подумал Максим.

— Сегодня я все равно не сумею, — заявил он. — Ты бы рассказал пока, что к чему. Мне бы легче было.

— В то утро, примерно в начале одиннадцатого, на Большой Черкизовской вишневая иномарка сбила ребенка и скрылась с места аварии. Некоторые свидетели утверждали, что это был «Мерседес». Паренек тот, Илюша Зотов, на всю жизнь, наверное, инвалидом останется. А ты мне — сумею… не сумею… Так что сам понимаешь… Жду.

— Да не знаю я, Саня, где эта машина! Поверь, не знаю! Как только что-нибудь выясню, сообщу. Все. Пока. Спасибо.

— Не за что, Макс, не за что. С огнем только не играй, не надо. Ладно, мент?

— Ладно, мусорок.

Худое, бледное лицо Илюшки… Огромные глаза, полные — не боли, нет, боль стала уже частью его самого — надежды… Глаза его говорили… Нет, кричали: «Мамочка, ведь все будет хорошо, правда?»

Сергей, осунувшийся, серьезный, чмокнул жену в щеку, пробурчал: «Ладно, мать, не хнычь. Все сделаем, как надо. Вернемся как новенькие!»

Татьяна утерла слезы, затушила сигарету и придирчиво осмотрела хозяйский гардероб. Вот этот костюм, шелковый, цвета «электрик», она, кажется, так и не успела прогладить. Татьяна сняла костюм с вешалки и разложила на диване.

В прихожей хлопнула дверь, и в комнату вошел Константин. Он катил за собой огромный чемодан на колесиках. Оставив чемодан у двери, он раскинул руки в стороны и пропел с дурацкой ухмылкой:

— Ужель та самая Татьяна? Здорово! Как дела? Даем стране угля?

— С приездом, Константин Михайлович. Как отдохнули? «Сказать? не сказать?»

— Разве это отдых, Танюша? Отдых — в фитнесс-центре, а весь этот туризм — сплошная усталость!

Он швырнул пиджак на кресло, потянулся и удалился в ванную. Появился через дне минуты, уже в одном халате, и вышел на балкон.

— Эх, Россия! Отдохнуть по-человечески можно только в Москве. А заграницы эти… Сущая обдираловка!

Константин вернулся в комнату, открыл чемодан и вытряхнул на диван его содержимое.

— Вот, хозяйка! Халтурку тебе подкинул! Половину, правда, так ни разу и не надел. Но это уже ты сама разбирайся. Чемодан закинь наверх. — Константин направился было в ванную, но остановился. — Хотя ты, наверное, не сможешь. Высоко. Я сам. — Он взял пустой чемодан и пошел в прихожую.

— Константин Михайлович, я должна вам сказать нечто важное! — крикнула ему вслед Татьяна.

— Важные вещи между мужчиной и женщиной не говорятся, а совершаются, — хохотнул Константин. — Сейчас, подожди… Э-ге-ге…

Из прихожей послышался протяжный свист, затем злобный матерок. Татьяна оторвалась от глажки и с усилием подняла глаза. На пороге, закрывая собой весь дверной проем, стоял Константин и сверлил ее тяжелым, недобрым взглядом. Глаза его и губы превратились в узенькие щелочки, ноздри раздувались, как у коня перед скачками. Он оторвал руку от косяка и, сделав три шага, остановился, широко расставив ноги и упершись кулаками в бедра.

— Где? — вполголоса произнес он.

— Я же хотела вам сказать, Константин Михайлович…

— Что ты, мразь, хотела мне сказать? Что украла у меня пятьдесят тысяч баксов? Это ты хотела мне сказать, да? — Он шагнул к Татьяне и схватил ее левой рукой за горло.

— Я взяла только двадцать тысяч, — прохрипела она.

— А вернешь пятьдесят, — шептал он ей в лицо, брызжа слюной. — И не выходя отсюда! Поняла, сука? Делай, что хочешь, звони, куда хочешь — но к утру пятьдесят штук должны быть здесь! — Он сдавил ей горло так, что вывалился язык.

В глазах у Татьяны потемнело. Колени предательски задрожали и подогнулись. Из последних сил она выдавила:

— Я верну двадцать тысяч. Больше у меня нет. Можете меня убить.

— И убью! — Он ткнул ей большим пальцем в солнечное сплетение, и она рухнула на пол. — Думаешь, рука дрогнет?

Едва отдышавшись, но ничего перед собой не видя, Татьяна встала на четвереньки и начала шарить вокруг руками, ища точку опоры. Мощные руки вновь сдавили ей горло и одним рывком поставили на ноги.

— Вспоминай, шлюха старая, кто может дать тебе бабки! Быстро вспоминай, пока я тебя на ремни резать не начал! — прошипел Константин над самым ухом. — Ну?! — Он прижал Татьяну к стене и дважды смачно плюнул ей в лицо. — Вспомнила?!

Татьяна машинально ухватилась за ручку утюга. И вдруг, не соображая, что делает, ударила Константина утюгом в лицо. Острый край утюга вошел в висок, точно нож в масло. Ярость в глазах Баргузина сменилась на удивленное выражение. Затем взгляд его как-то странно остекленел… Рука, сжимающая горло Татьяны, трижды дернулась — и повисла плетью. Константин покачнулся — и рухнул на пол. Дважды вздрогнул и затих. Халат распахнулся, и на свет божий явились тучные телеса.

Татьяна выронила утюг, осторожно, на цыпочках, обошла Константина и скользнула в прихожую. Захлопнув за собой дверь, она прижалась к ней спиной. Медленно опустилась на пол. В голове была лишь одна мысль: «Сейчас встанет, выбьет дверь и убьет. Убьет. Убьет».

Надо бы вызвать «Скорую»… Но телефон — в комнате, а при одной мысли о том, что туда надо зайти, становилось дурно, ноги отказывались повиноваться. Прошло довольно много времени, а из комнаты не доносилось ни звука. Татьяна, наконец, решилась приоткрыть дверь. В нос ударил мерзкий запах паленого мяса. «Утюг!» — промелькнула мысль. Она бросилась к розетке. Так и есть — утюг все время оставался включенным. Он упал Константину на грудь и, оставляя жуткие следы, сполз к гениталиям. Там тоже все было сожжено.

Татьяна выдернула вилку из розетки и бросилась в ванную, из последних сил сдерживая позывы к рвоте. Минут десять ее выворачивало наизнанку. Совершенно обессилев, она подползла к крану и включила воду. Долго и тщательно умывалась. Вымыла и вытерла утюг. Вернулась в комнату, стараясь не смотреть на пол. Повесила в гардероб выглаженный шелковый костюм. Взгляд упал на труп — и она опять стремглав бросилась в ванную.

Татьяна провела в ванной весь день, до вечера. То и дело мыла руки, несколько раз ополаскивала холодной водой пылающее лицо. Часами сидела вна табуретке в углу, сидела, ни о чем не думая и ничего не чувствуя.

Наконец неконтролируемые эмоции сменились раздумьями.

«Я — убийца, мое место — в тюрьме, — промелькнула первая мысль. — Я убила человека из-за денег… Нет, неправда. Не из-за денег! Я защищалась! Это он хотел меня убить! Я только защищалась!»

В том, что Константин привел бы свою угрозу в исполнение, Татьяна не сомневалась ни секунды: столько в его глазах было ненависти, злобы, желания убить, растоптать, уничтожить.

«Я только защищалась, — успокаивала она себя. — Он хотел меня убить. Он гораздо сильнее меня и легко мог это сделать. Я только защищалась. Я не виновата, что под руку попался именно утюг. Я была почти без сознания. Суд должен меня оправдать. Конечно, оправдает…»

Она уговаривала себя долго, тщательно подбирая аргументы в свою защиту, пока не поняла главное: суд может оправдать убийство, совершенное в пределах необходимой самообороны, но никогда не оправдает воровства. А воровство всплывет, в этом можно не сомневаться. Самый тупой следователь обязан будет задать себе вопрос: что могло до такой степени вывести из себя достаточно уравновешенного и очень самоуверенного бугая, что вынудило его поднять руку на беззащитную женщину? Если, конечно, она ни в чем не виновата… Если… С этого «если» все и начнется. «Где вы, Татьяна Павловна, нашли деньги на лечение сына? Дача? Да-да, конечно… Квартиру поменяли? Как трогательно… Маловато будет, гражданка Зотова. А вы, случаем, в карман к убиенному не заглядывали? Может, глубоко залезли, он и психанул? Вы бы, гражданочка, признались… Смягчает, знаете ли… Если суд узнает, что вы покойному были должны энную сумму иностранных дензнаков, ни один присяжный не поверит в необходимую самооборону. Так что, Зотова (даже „гражданку“ уже опустит), убийство — оно и есть убийство. И никаких „самооборон“. Признайтесь: денежку возвращать не хотели? Много взяли-то? Да вы рассказывайте, не стесняйтесь. Следователь — он как врач, ему врать нельзя. Хотите, чтобы я что-то доказал? Пожалуйста! Сейчас мы напишем сумму, необходимую на операцию, плюс — проживание вашего супруга в Земле Обетованной, минус — ваша дача, минус — доплата за ваш обмен. Полученная разница и будет ценой жизни господина Баргузова Никчемной жизни, дрянной — я с вами здесь полностью согласен. Но — жизни… Никто не давал вам права эту жизнь у него отнимать. Так что, Зотова, вот вам бумага, вот ручка — пишите. Что, рука дрожит? А за утюг хвататься — не дрожала?»

Стоп, Зотова, стоп. Ты случайно — совершенно случайно! — убила человека, который хотел убить тебя. А у тебя — сын. Муж, который без тебя мало на что способен. Ты заранее пытаешься обвинить себя в убийстве, которое вряд ли кто-нибудь сможет доказать. Не надо. Константин, по большому счету, сам виноват. Ты — жива. И Илюша жив. И Сергей. Надо жить. Надо искать выход. И не надо посыпать голову пеплом, не стоил он того.

Татьяна, насколько смогла, привела себя в порядок, оделась и прильнула к дверному глазку. Никого, Она выскользнула из квартиры, бесшумно закрыла дверь и, не вызывая лифта, спустилась по лестнице.

Милиционер Кулиев все так же строго смотрел на Максима — тем же взглядом он уже двадцать два года смотрел на всех, входящих в здание. Соседний плакат поведал Максиму сильно приукрашенную историю создания советской милиции, рассказал о ее огромном вкладе в дело построения развитого социализма на всей территории бывшего СССР. Были здесь подретушированные цековскими художниками плутоватые физиономии всяких шляхтичей, чухонцев и жмудинов, сделавших карьеру в стране победившего гегемона. Максим хмыкнул и невольно улыбнулся, прочитав подпорченный неумолимым временем текст «Морального кодекса советского милиционера». Когда-то он, молоденький курсант, наизусть заучивал эту красиво сформулированную ахинею. То были времена великих страстей и звонких фамилий: Щелоков, Чурбанов… Краса и гордость Советской милиции, столпы правопорядка — как его понимали члены живого уголка геронтолога, то бишь Политбюро предпоследнего созыва.

Петелин опаздывал уже на час. Максим изнывал от ожидания. Вчерашняя догадка и необходимость срочно с кем-то поделиться заставляли его поминутно оглядываться на входную дверь. Строгая сержантша из окошечка бюро пропусков пристально следила за всеми его перемещениями и что-то чиркала на листе бумаги. Максим заговорщически подмигнул ей, вызвав неодобрительное покачивание головы, и отвернулся, уставившись на план эвакуации в случае пожара. Сержантша напряглась, челюсть ее медленно выдвинулась, глаза, и без того не очень большие, превратились в крошечные щелки. Стало ясно, что в свое время она долго изучала «Моральный кодекс» в той его части, где говорилось о повышении бдительности.

— Максим? Серов? — Петелин был растрепан, глаза горели, пиджак (чудо!) — нараспашку, а галстук и вовсе отсутствовал. — Лялечка, милая, отметь-ка этому гражданину пропуск. Он ко мне.

Сержантша отложила в сторону лист бумаги, на котором был изображен мужчина, весьма похожий на Серова, и быстро выписала пропуск. Они поднялись в кабинет Петелина. За столом сидел рыжий лейтенант-«песняр» и напевал что-то очень лирическое в телефонную трубку, временами хихикая.

— Брысь, — вполголоса произнес Петелин.

Лейтенант, жалобно мяукнув, бросил трубку и тотчас исчез, как сквозь землю провалился.

Петелин положил на стол увесистую папку. Затем принялся выдвигать и задвигать ящики стола, выдерживая паузу, обязательную, как он, наверное, считал, в его работе. Через несколько минут он, наконец, поднял на Максима чистые, невинные глаза, в которых легко читался вопрос.

— Я знаю, кто убийца! — выпалил Максим.

Петелин со скучающим видом отвернулся к окну и, как бы между прочим, спросил:

— Чей?

— Генина, конечно, — удивился Максим. — Чей же еще?

Петелин утвердительно кивнул и пробормотал:

— Да, конечно… — Тяжело вздохнув, пробурчал: — Давай, выкладывай.

— Баргузов, — заявил Максим. Немного помолчав, собравшись с мыслями, он выложил все свои соображения по этому поводу.

Петелин молча слушал, глядя почему-то не на собеседника, а на толстую папку, которую принес с собой.

— Значит, Баргузов, — медленно проговорил он после долгой паузы. — Но это — только предположения, так? Время выйти из центра у него было. Время, чтобы уговорить Генина вызвать Кровеля, затем убить Генина и вернуться в центр — тоже. Мотивы — налицо. Все логично, но абсолютно бездоказательно. И кто, интересно, говорил за нею по телефону? Ты же сам слышал?

— Слышал, — поморщился Максим. — Слышал. Понимаешь, в чем дело… Тот разговор, из сауны… Разговор, абсолютно не баргузовский! Тихий, спокойный. Смирный такой. Бар так не разговаривает. Он же очень эмоционален. Орет, хохочет… Попрощавшись, тут же прекращает разговор. А тут… Одно и то же — полчаса. Все — на одной ноте. Запись это была, точно. Обманул он меня, как пацана. И потом, — Максим поднял руку, останавливая Петелина. — Он в то утро сбил ребенка, на Преображенской площади. Я точно знаю. Звонил приятелю в ГАИ, проверял.

— Да, уважаемый Максим Андреевич, — следователь неодобрительно покачал головой. — Превышаем мы свои полномочия, ох, превышаем… — Петелин опустил глаза, подумал и, быстро подняв голову и глядя на Максима, спросил: — А когда ты пришел к этим выводам? И — где?

— Вчера вечером, — пожат плечами тот. — Узнал о разбитой машине, обнаружил дверь — все и слепилось. Кое-что, конечно, проверил. Превысил, как ты говоришь, полномочия.

— Где? — настойчиво повторил Петелин. — Где ты был в это время?

— На работе, — удивился Максим. — В фитнесс-центре.

— Кто-нибудь может это подтвердить? То, что ты весь день был именно там?

— Конечно, — Максим внимательно смотрел на Петелина округлившимися глазами. — Клиенты. Банкиры. В мини-маркете, весь персонал. — Он повел головой влево-вправо и вкрадчиво спросил: — А что случилось? Почему это кто-то должен подтверждать?

— Случилось, — кивнул Петелин. — Именно — случилось… Видишь ли, Максим, — он встал, прошелся по кабинету. Опять сел. — Ни подтвердить, ни опровергнуть твою блестящую дедукцию мы не можем. Опоздал ты. На пару дней. Я только что с места происшествия. Убили твоего Баргузова. Сегодня утром домработница наткнулась на хладный труп. Не совсем, впрочем, хладный. В некоторых местах — наоборот. Какие-то орлы тщательно прогладили горячим утюжком те места, где побольнее, а потом — этим же утюгом — размозжили череп. Грамотно, прямо в висок. Утюжок, конечно, вымыли. И вообще, никаких отпечатков. Только Баргузова и домработницы. Так что, Максим, — закончил следователь, — твоя версия интересна только с точки зрения теории. История, так сказать, позднего озарения.

Лишь спустя минуту-другую Серов понял, что рот у него открыт, и сомкнул челюсти.

— Ты похож на леща, выброшенного на берег, — без улыбки заметил Петелин. — Отвык уже?

— Да уж, — протянул Максим, ощущая в голове космический вакуум. — И что? Есть какие-то версии, предположения?

— А что тут предполагать? Не домработницу же в этом обвинять, — Петелин невесело усмехнулся. — Пытки с утюгом… Тут все ясно — криминальные разборки. Денежки искали. — Он задумчиво схватил ладонью подбородок. — Почему-то не нашли. Мы-то нашли сразу. Целый, можно сказать, чемодан. А они — нет. Кстати, следов поиска вообще нет никаких. Ограничились одними пытками. А может быть, искали очень аккуратно.

— А как домработница? — спросил Максим.

— Вы что, знакомы? Милая интеллигентная женщина. Ужаснулась, конечно. Но истерики не было. Знаешь, что-то в ней есть. Порода. Эмоции — только в кругу близких. Дала показания, расписалась, я ее отвез домой. Потому, извини, и задержался.

— Ну дела, — протянул Максим. — Погоди, а что же теперь с Кровелем будет?

Петелин пожал плечами.

— Обвинение против него, согласись, и так хлипкое. Проверим все, что ты мне здесь нарисовал, и скорее всего отпустим. Может быть, твой родной УЭП заинтересуется денежками, которые мы нашли. Тогда они пусть им и занимаются. Ладно, мне пора. Давай пропуск.

Небо, еще утром такое ясное, темнело, затягиваясь сытыми жирными тучами. Маленькие игрушечные машины длинной вереницей ползли по Окружной в обе стороны, время от времени захлебываясь истеричными воплями клаксонов. Лес потемнел и казался безбрежным, как океан на рекламных буклетах турагентств, но не голубым, а таким, каков он и есть на самом деле, без ретуши и прикрас: темным, зловещим, опасным и — манящим.

Татьяна отошла от окна, прикурила очередную сигарету и устало рухнула на диван. Мыслей не было, да и быть не могло. Голова была пустой, как раскаленная оболочка спутника, вошедшего в атмосферу, чтобы в ней и сгореть. Ниже, под сердцем, поселилась боль и так сжилась с душой, что, казалось, обитала там вечно. И с этой душой, израненной, исковерканной, перепачканной, Татьяне предстоит жить всю оставшуюся жизнь. Всю жизнь…

Надо смириться и привыкнуть. Привыкнуть…

Она вяло поднялась, вернулась к окну и бросила вниз окурок. Подхваченный ветром, он шлепнулся о стену дома, рассыпавшись целым фейерверком маленьких звездочек, и медленно, по странной причудливой траектории, полетел к земле. Коротко завис, понежившись в воздушном потоке, и рухнул, неуклюже покатившись по асфальту, как десантник-первогодка, не сумевший погасить свой парашют.

Тучи на горизонте потемнели настолько, что полностью слились с лесом. Мир стал плоским, втиснутым в твердую сферу.

Конечным… там, за горизонтом, ничего уже нет. Когда-то, конечно, было. Давно, в те незапамятные времена, когда летним воскресным днем на лесной лужайке звонко смеялся Илюшка, и они с Сережей украдкой от сына целовались. Они были молоды, счастливы, полны сил и надежд. У них был чудесный сын. Любимая работа. Друзья. Мир был безграничен, и право выбора было за ними. Давно это было. Давно… Почти пять месяцев назад.

Татьяна посмотрела вниз — и отпрянула от окна. Голова закружилась, мир завертелся, как в калейдоскопе, и рассыпался. На кухне зашипела сковорода, вызвав очередной приступ тошноты. Уже два дня она не могла заставить себя хоть что-нибудь съесть. Во всем мерещился запах паленого мяса.

— Эй, соседка, — прокаркала из коридора ошибка природы. — Тебя хочет усатый корнет! — и расхохоталась, довольная собой, своим юмором и той странной гармонией, в которой прошла ее нелепая и никчемная жизнь, полная бутылок, собутыльников и кислой капусты на завтрак.

Звонил Максим, из фитнесс-центра. Он обещал разыскать Киру. Татьяна долго не могла понять, что ему нужно, продиктовала свой адрес. Вдруг до сознания дошли слова: «Деньги на операцию… Константин…» Потом обожгло: «Преступление и неизбежное наказание. Я думаю, вы меня понимаете…»

Татьяна бессильно повесила трубку. В глазах потемнело. Она сильно сдавила пальцами виски. Преступление — и неизбежное наказание… Конечно, он все знает. Откуда? Не важно. Главное, что жить с этим нельзя.

На ватных ногах она медленно зашла в комнату и села у окна. Он все знает. Значит, узнают и другие. Сережа… Илюша…

Что ему от нее надо? Что значит — поговорить? Убедить ее явиться с повинной? Или — шантажировать?

Она горько усмехнулась. А что с нее, собственно, взять? Да и на шантажиста этот парень совсем не похож… Хотя, кто знает, как они выглядят — шантажисты? А как выглядят убийцы?..

Все-таки, вероятнее всего, — явка с повинной. Татьяна вспомнила слова Сергея: «Что мы скажем сыну: твоя мама — домработница у какого-то бандита?» А что они скажут теперь? «Сынок, ты не волнуйся, но твоя мама — убийца и воровка». Так, что ли?

Все тело дернулось, пронзенное судорогой. Она встала. Надо дождаться Максима. Надо выяснить, что ему известно и что он от нее хочет. Надо…

Взять себя в руки. Срочно. Татьяна одернула кофту, инстинктивно поправила прическу. Подошла к зеркалу — и ничего там не увидела. Нелепый мазок художника-недоучки. Ни одной индивидуальной черты. Губы, нос, глаза — все это было, но все — не ее, чужое. Из зеркала на нее смотрела Беда, а Беда делает всех людей похожими друг на друга: королей и нищих, придурков и гениев, красавиц и уродов.

«Здравствуйте, Максим, — скажу я ему. — Что Вам угодно?

— Ты — убийца, — скажет он спокойным, лишенным эмоций голосом. — И мне угодно сдать тебя в милицию.

А я скажу ему… Я скажу… Что, что я смогу ему ответить?!»

Звонок в дверь прогремел, как взрыв в горах. Настойчивый, требовательный. Неумолимый, как…

Как расплата…

Татьяна шагнула к двери — и замерла. Постояв какое-то время, повернулась и медленно, нетвердым шагом направилась обратно к окну.

— Татьяна Павловна, а у меня хорошие новости! — Максим обошел соседку и, постучавшись, толкнул дверь комнаты Зотовых.

Сквозняк ворвался в распахнутое окно и, облизав пустую комнату. Шумно захлопнул ставни.

Нещадно слепило солнце, и Сергею казалось, что вся его энергия была сконцентрирована в одном узком луче, падающем прямо на его пересохшее горло. Он хотел крикнуть — и не мог. Сверкающая бирюза волн Красного моря сливалась на горизонте с неестественной, театральной синевой неба. Туда, за горизонт, молча уходила Татьяна, с каждым шагом все глубже увязая в ярко-синей бездне. Тревога охватывала каждую клеточку его тела, но он не мог ни пошевелиться, ни предупредить ее.

«Таня! Танюша! Вернись!» — бессильный шепот застрял в горле, и он тихо заплакал, опустив голову.

«Папа, папочка…»— слабый, тоненький голосок стелился над морской гладью, и Сергей увидел быстро растущую точку там, куда ушла Татьяна. Он рванулся из последних сил и, проваливаясь, побежал туда, где все четче и четче над голубой гладью моря вырисовывалась худенькая фигурка сына. Сергей протянул навстречу руки — и проснулся.

Сбросив с себя остатки кошмара, вызванного скорее всего бессонными ночами, проведенными возле кровати сына после операции, Сергей осмотрелся. Белоснежные стены, безбрежная синь за окном. Рядом — Илюшка…

Лежит, глядя на него синими — в цвет окна — глазами и, протянув слабую, тоненькую ручку, шепчет:

— Папа, папочка… Я могу двигаться… Папочка… Я говорю…

Сергей заплакал и, ничуть не стыдясь своих слез, прильнул к щеке сына, бормоча что-то бессвязное, полное счастья и радости. Илюшка говорит… Ручки двигаются… Это же…

Он вскочил и бросился к телефону. Долго, тщательно сверяясь с записной книжкой, набирал их новый домашний номер, и еще дольше ждал, ждал, ждал. Трубка гудела длинно, безнадежно…