Интерпол против наркомафии — долгая война. И никак ни той, ни другой стороне не обойтись без русских… Даже в Португалии.
1.0 — сканирование, распознавание, верстка, скрипты, spellcheck, аннотация — Isais.
Набережная Марины ди Виламоура плавилась от зноя. Яхты, в унынии опустившие паруса и грустно повесившие свои бушприты, казались нереальными в густом липком мареве — казались сошедшими со старинной литографии. С каким удовольствием они рванули бы сейчас в безбрежную гладь океана, подальше от разомлевшего под солнцем асфальта и изнывающей от жары сонной бухты!
Увы… Их хозяева, как все нормальные люди, в этот час или принимали морские ванны, или прели под тентами возле бассейнов, или честно зарабатывали пневмонию в кондиционированных комнатах отелей, осененных, как плохой армянский коньяк, пятью фальшивыми звездами.
Изредка из одного ресторана в другой перебегали официанты. Перебегали, прикрыв ладонями макушки и стараясь как можно быстрее выскочить из-под лучей ультрафиолета, — то ли в поисках дополнительного заработка, то ли последних сплетен.
Три огромных шкиперобородых скандинава, принявших с утра недельную дозу горячительного, не замечали, казалось, ни солнца, ни моря. Их мутные глаза высматривали прохладную гавань, из которой можно было бы отправиться в столь желанную алкогольную кругосветку.
Как стая дельфинов за лайнерами, за ними неотступно следовали их бизоноподобные жены; женщины отчаянно потели и ежесекундно вытирали свои морковного цвета лица насквозь промокшими платками.
Чуть поодаль в растерянности топтали размягченный солнечным жаром асфальт менее живописные группы; все эти люди, по-видимому, ломали головы над одной и той же проблемой: как бы выбраться из пекла, не заплатив за прохладу денег? Эта проблема, надо заметить, представлялась неразрешимой: в разгар туристического сезона прохлада в Виламоуре — весьма дорогое удовольствие.
Замысловато разукрашенная овощами рыбка, которую португальцы называют «золотистой», одним своим видом возбуждала зверский аппетит, возбуждала, впрочем, ненадолго. Рыба оказалась необычно вкусной, не очень жирной, зажаренной по всем В правилам кулинарного искусства, но, так и не осилив ее, я понял: есть в такую жару противопоказано.
Официант смотрел на меня испуганными кроличьими глазками, ожидая, видимо, замечаний по поводу свежести рыбы. Я успокоил его, как мог, и попросил принести чашечку кофе и бутылку ледяной минералки. Довольный отсутствием претензий, официант улыбнулся, удалился. Вернулся с кофе и водой. После чего, в смущении потупившись, сунул под блюдце счет.
Смущение официанта было вполне оправданным: счет в полной мере соответствовал искаженным понятиям алгарвийцев о престижности их курортов. Несколько лет назад кто-то не очень остроумный, но очень восторженный сравнил в печати Виламоуру с лучшими летними курортами мира, и теперь сонмы европейских тугодумов, из года в год приезжавших сюда исключительно из-за доступности местных прелестей, попадают в своеобразный финансовый капкан. Цены выросли в несколько раз, догнав и уже кое в чем обогнав цены самых фешенебельных курортов мира, уровень же сервиса остался — в лучшем случае — прежним.
Официант тотчас сообразил, что сдача остается ему. Он расплылся в такой дружелюбной и милой улыбке, что, казалось, повеяло свежим морским бризом. Расслабившись, официант согнул одну ногу в колене. В такие моменты его, очевидно, учили заводить с клиентом приятную беседу — беседу ни о чем.
— Очень жарко сегодня, сеньор, не так ли?
— Фаш калор, — подтвердил я, едва не расхохотавшись.
Это обычное, казалось бы, словосочетание произносилось в Алгарве настолько часто, что приезжий вполне мог заподозрить: все население провинции охвачено эпидемией шизофрении. Только прожив здесь достаточно долго, я понял, что «фаш калор» — не просто «жарко». Понимать так эту фразу — значит слишком уж упрощать и без того простые местные нравы. «Фаш калор» — это приглашение к беседе и ее конец. «Фаш калор» — это образ мыслей, образ жизни, состояние души.
«Фаш калор», — с оптимизмом заявляет в казино игрок, только что просадивший все свое состояние. «Фаш калор», — в задумчивости цедит сквозь зубы предприниматель, неожиданно получивший возможность с помощью нескольких телефонных звонков решить все свои проблемы, — и небрежно отодвигает от себя телефонный аппарат. Все можно сделать в этом мире, всего можно добиться, стоит лишь чуть поднапрячься, но «фаш калор» — и все летит в тартарары.
— Сеньор не алгарвиец, не так ли?
— Тонко подмечено.
— Я сразу понял. Сеньор очень странно произносит некоторые слова. В Алгарве так не говорят. — Официанта аж распирало от гордости: догадался-таки! — Сеньору нравится у нас? У вас, на севере, такой погоды не бывает… Ведь сеньор — с севера, не так ли?
Что верно, то верно. Только он, проницательный мой, имеет в виду север Португалии. Мой Север — он гораздо севернее.
На моем Севере — если я еще имею право называть его «своим» — скоро начнутся затяжные осенние дожди. Люди, выходя из домов, будут все теплее одеваться; деревья, наоборот, — скидывать с себя тяжесть пожелтевших летних одежд.
Сигарета кончилась, а я так пока и не придумал, чем бы заполнить вторую половину дня. В офисе делать решительно нечего. Ничего серьезного в ближайший месяц не предвидится, а с текучкой секретарша, слава богу, справляется лучше меня.
За спиной кто-то вежливо откашлялся, и мягкий баритон проговорил на великом и могучем:
— Ничего, если я присяду? Не возражаешь?
…Моя нижняя челюсть отвисла. Темные очки, закрывающие половину узкого лица; фигура атлета-десятиборца; сдержанная «евразийская» улыбка…
Сармат. Пришелец из другой вселенной. Не друг, не враг… Рад ли я ему? Скорее да, чем нет.
— Привет… — Я еще не вполне оправился от шока, но виду старался не подавать. — Как ты меня нашел?
Сармат едва заметно улыбнулся. Что эта улыбка означала: искреннюю радость или смертный приговор? Н-да… «Восток — дело тонкое», как говаривал незабвенный красноармеец Сухов.
— Хватку теряешь, старик, — проговорил он по-английски, заметив подошедшего официанта. — Секретарша твоя шепнула мне на ухо — назвала пару-тройку твоих любимых харчевен. Вот я здесь.
— Ясно. — Я кивнул и развел руками. Затем попросил официанта принести еще воды и кофе — для Сармата. Его, конечно, не обманешь, поэтому спросил прямо, не виляя: — А зачем, собственно? Никак в отпуск?
— В отпуск, — подтвердил Сармат. — А вообще — дело есть. — Заметив, наверное, гримасу на моей физиономии, он поднял руку, предупреждая возможные протесты. — Выбор за тобой. Никакого давления, старичок. С позиций официоза ты не наш.
Сармат дождался, когда официант, наконец, удалится, и продолжил:
— Если бы ты сумел что-то выяснить о реальных (заметь, старичок, — реальных!) источниках доходов вот этого персонажа… — Он положил на стол тоненький концерт. — Я уверен, что нашлись бы благодарные люди, для которых заплатить много — всего лишь способ заработать гораздо больше.
— Забери, Сармат. Даже смотреть не стану. — Я вытер платком вспотевший лоб. Затем налил себе воды из его бутылки. — Ты должен знать: в эти игры я больше не играю. Да и деньги меня мало интересуют, возраст не тот. И не так уж я беден. — Я окинул критическим взглядом свои явно ослабевшие руки, давно уже не поднимавшие ничего тяжелее пивной кружки. — Работничек из меня сейчас… как из дерьма пуля. — Я отвернулся и позволил себе пофилософствовать: — Раньше работать было интереснее — была идея. А деньги — они всего лишь деньги. Я уже не молод, и трудно меня переубедить…
Сармат допил кофе и, окинув обманчиво равнодушным взглядом набережную, процедил сквозь зубы:
— Знаешь, где в твоей философии прокол? — В узеньких бойницах его глаз сверкали молнии. — На оси Южная Америка — Балканы.
— Мимо, Сармат. Не мои это дела.
И вообще, не строй из себя дешевого шантажиста. Не верю. Выпьешь чего-нибудь?
Не так давно бывшие младшие братья — болгарские оружейники — столкнулись с серьезной проблемой в Южной Америке, а богатенький британец из Гибралтара эту проблему для них решил. С моей подачи. Если бы об истинных «корнях» сделки узнали бывшие хозяева этого рынка, завтрашний рассвет стал бы для меня недостижимой мечтой.
— Понимаю тебя, — кивнул Сармат, — понимаю… Что ж… Наверное, этого и следовало ожидать. — Мое предложение выпить он, похоже, проигнорировал. — Что ж, так, конечно, удобнее…
— Что ты понимаешь?! — взорвался я. — Что вы все там понимаете? Я уже другой, ясно тебе? Уже четыре года, как я выпал из обоймы.
— Да, конечно. — Он, казалось, меня не слышал. — А ведь была надежда. Была… И не только у меня. Старик, скажи честно: хорошо живешь? — По лицу его блуждала снисходительная улыбка.
— Нормально, — буркнул я и, подозвав официанта, попросил его принести две порции коньяку. — Живу, как умею. В ваши игры играть не намерен, учти.
— Учту, — хмыкнул он и чему-то грустно улыбнулся. — С утра — офис, внимательное чтение газет. Потом тягостные раздумья: где бы и чего бы сожрать на обед? После обеда — опять проблемы: как бы половчее убить остаток дня? Нет, я, конечно, понимаю: иногда приходится, черт побери, и поработать. Подписывать какие-то скучные бумаги, отслеживать перемещение каких-то денег. Но так, слава богу, не каждый день. А каждый день, вернее, каждый вечер, — тоскливый взгляд на себя в зеркало: кто это? Я? А брюхо откуда? И мысли… Все туже, туже… Мозги-то все жиже, жиже… Двигаться — лень, думать — тем более. Скажи, в чем я ошибся?
Я молчал, потягивая совершенно неуместный в такую жару коньяк. Сейчас бы стакан ледяной водочки. Да под маринованный огурчик…
Прав он, конечно, на все сто прав. Только кто дал ему право на эту правоту? Кто он, черт подери, такой, чтобы учить меня жизни?! Я хотел было возмутиться, отчитать его — и промолчал. Он прав…
— Все правильно, старичок, — тихо проговорил Сармат, выплескивая свой коньяк в бадью с фикусом. — Ни в чем я не ошибся. Ошибся тот, кто тебя рекомендовал. Жаль. Сармат почти никогда не ошибался в людях. Раньше… — Он встал и, бросив на стол крупную купюру, процедил:
— Цвети, алгарвиец.
Это было уже настоящим оскорблением.
— Стой, Сармат! — Я смотрел ему в глаза и, кажется, начинал заводиться. — Стой. Присядь-ка. Рассказывай: что у тебя? Только, — я сделал предупредительный жест, — никаких обещаний! Буду думать.
— Думать не вредно, старичок. Думай. Право выбора — за тобой. А рассказывать мне нечего. — Он подмигнул и подвинул ко мне конверт. — Здесь есть все. Жду твоего звонка после восьми. Я в «Маринотеле». Номер телефона запомнишь? Или записать?
Я посмотрел на него, точно на идиота. Ответив невиннейшим взглядом, он кивнул на прощание. Шагнул в пекло — и направился в сторону, прямо противоположную «Маринотелю».
Странный парень. Я встречался с ним всего три-четыре раза, но готов был поклясться, что он не лгал. А ведь доверчивость — одно из многочисленных достоинств, которыми природа меня обделила. Что я о нем знаю? Он — Посредник милостью божьей. Не брокер, делающий навар на том, что знакомит покупателя с продавцом, а Посредник по самому большому счету. Знакомый со всеми правилами крупной игры и зачастую сам их устанавливающий. О его связях можно только догадываться, потому что, разговаривая с ним, вы никогда не услышите ни одного имени. Известно, что он является доверенным лицом глав финансовых и промышленных империй, а также чиновников самого высокого ранга. Ходят слухи, что к его помощи прибегали даже при возникновении локальных вооруженных конфликтов. И они затухали. Такая вот легенда во плоти. Появился на горизонте лет десять назад, тогда ему было около тридцати. Появился из ниоткуда. Ни имени, ни фамилии, ни национальности, ни вероисповедания. Зато совершенно свободное владение по крайней мере тремя языками, плюс блестящее знание любой проблемы. Любой.
Конверт… Большой, полноформатный, но тоненький. Что там? Обычный гонорар бывшего аналитика бывшей мощнейшей спецслужбы мира, или… Или… Что же, так и будем голову ломать? Может, лучше ее сначала проветрить? Чутье подсказывало: торопиться с распечатыванием конверта не стоит. Распечатаешь — и все, назад дороги уже не будет. Хочу ли я этого? Четыре года жизни преуспевающего португальского бизнесмена средней руки даром не проходят. В той, прошлой, жизни, ставшей уже легендой, я часто мечтал о таком вот тихом спокойном закате. И вот он, в руках. Как та синица…
Голова шла кругом. Дожил… Лукавство с самим собой — самое нелепое, что можно придумать. Да, я ненавидел собственное прошлое. Да, я его откровенно стыдился и тщательно скрывал. Да, да! И я с тоской вспоминал о нем.
Сармат появился как бес-искуситель. Я бежал от своего прошлого, связанный с ним тоненькой, но прочной нитью. Вернее, резиночкой. Явился Сармат — и я с ускорением лечу обратно, в омут человеческих страстей, в мир дворцовых заговоров, переворотов, путчей — всей этой грязи и мерзости, призванной поставить одних людей над другими. Я не супермен, отнюдь. Просто один из сотен, может, тысяч, работавших на Систему.
Четыре года назад — как странно, ведь сегодня годовщина! — после бессонной ночи при полной боевой готовности я увидел на экране телевизора того, кто по слепой причуде политического жребия стал вдруг Главным. И он дрожал, заикался, шарахался от собственной тени. Тогда я понял: еще один день в Системе — и не отмыться. И придется всю жизнь ходить, не смея взглянуть людям в глаза.
Я был не одинок. Таких, как я, было много. Людей, посвятивших себя службе Державе. Но мы оказались бессильны, столкнувшись с грязью политических интриг, вынесших на самый гребень волны такое непотребство, над которым теперь откровенно хихикает весь мир. Даже не смеется — хихикает…
Выйти из Системы было нетрудно. Мне — легче, чем другим. Потому что я давно жил по легенде, которая стала моим «я». Причудливо тасуется колода…
Ерунду Сармат, конечно, не предложит. Во-первых, я могу обидеться. Во-вторых, он и сам ерундой не занимается. Браться за серьезную работу, не продумав всех последствий и не оценив возможных потерь — моральных, юридических, финансовых, в конце концов, — я тоже не могу: не юноша уже.
Для начала необходимо полностью отвлечься, чтобы потом, ближе к вечеру, принимать решение на свежую голову. Словом, выйти из-под влияния эмоций. Кажется, я знаю, что мне нужно. Давненько мы не брали в руки шахмат…
— Алло, Кирк? Я. Через часок? В Кинта ду Лагу? Понял. До встречи.
…Года три назад в Валенсии, в одном из портовых кабачков, я стал свидетелем драки. Человек пять местных бугаев наседали на какого-то парня лет тридцати пяти. Парень оказался не промах, двоих уложил сразу, но силы были явно не равны. Получив стулом по голове, он совсем сник. Видя, что его противники на этом не остановятся, я решил вмешаться. На моей стороне был фактор неожиданности, и через несколько секунд последний из нападавших успокоился в углу, явно надолго. Испуганный бармен помогал мне приводить в чувство избитого парня, все время тараторя, чтобы мы срочно уходили. Так мы и поступили. Парень, морщась от боли, указал на свою машину. Я изумился… «Бугатти-ЕВ-110»! Увидеть такую тачку хоть раз в жизни — уже удача, а этот драчун раскатывает на ней по портовым кабакам. Новый знакомый продолжал меня удивлять.
— Кирк Фицсиммонс, — представился он. — К вашим услугам. Я ваш должник.
Я очень далек от мира больших денег, но это имя не слышать не мог. Обычно оно продолжало славный «разбойничий» ряд: Ротшильд, Рокфеллер, Дюпон, Морган, Вандербильт. Потом — Фицсиммонс.
Мы загнали машину прямо по трапу на яхту (так он называл свое судно) и отплыли на Балеары. За годы, проведенные в Португалии, я приобрел одного настоящего друга — Кирка. Наверное, я был первым, кто совершенно равнодушно относился к его деньгам. Это ему и понравилось. В минуты, когда его душила тоска, он ехал ко мне плакать в жилетку. А я — к нему.
— Привет, амиго! Только что проводил замечательных ребят из Южной Америки. Ты думаешь, они приехали засвидетельствовать свое почтение? Правильно, нет. Правильно, хотели денег. Правильно, не дал. И не дам. Какие-то они все кровожадные. Как ты с ними уживался?
— Дай им заработать, а сам не плати.
— А это как?.
— Ну, например, сфотографируйся с ними на фоне своей яхты и подпиши фотографии: «Моим лучшим деловым партнерам и друзьям Хосе и Хуану от их прилежного ученика Кирка Фицсиммонса». Под такую фотографию они получат кредиты сразу от всех южноамериканских банков.
Секунд десять Кирк остолбенело смотрел на меня во все глаза, потом хлопнул по столу своей лапой профессионального яхтсмена, упал на траву и затрясся от хохота.
— Мир ищет финансовых гениев в Принстоне, Оксфорде, Сорбонне, Токио, а они здесь, в алгарвийском захолустье! Ами-го, быстро говори, сколько ты хочешь в год за свои советы? Прямо сейчас подпишу чек на любую сумму!
Чек от Кирка Фицсиммонса — это хорошо, это принимает любой банк в мире.
— Мои советы, Кирк, — всего лишь полет фантазии, а фантазия не имеет цифрового эквивалента. Давай лучше сыграем в шахматы.
— Мне трудно с тобой играть, амиго! Ты философ, мыслишь абстрактно, а я — финансист, привык считать. Мы даже за шахматной доской играем в разные игры.
Первая партия закончилась вничью, затем три партии подряд выиграл я. Кирк явно не знал теории, но обладал врожденным позиционным чутьем.
— Что-то ты, амиго, слишком сильно играешь для португальца.
— Шахматы — явление социальное, а не национальное.
— Согласен. Однако вернемся к нашим делам. В конце августа я отправляюсь на яхте с инспекцией своих владений. Это займет около двух месяцев. Предлагаю тебе присоединиться. Прекрасно проведем время. Заодно, если захочешь, войдешь в курс дела. Можешь рассматривать все это как предложение контракта на работу. В общих чертах я знаю, чем ты сейчас занимаешься. Поверь, твой бизнес никогда не даст тебе и половины того, что предлагаю я.
Увы, дружище Кирк… Кажется, опоздал ты со своим предложением. Ты не знаешь, чем я собираюсь заниматься, и слава богу.
— Быть консультантом у великого Кирка Фицсиммонса — большая честь для меня. Слишком большая. Сейчас мы друзья, потом ты станешь боссом, я — подчиненным. Нет, Кирк, я слишком долго боролся за свою независимость. Она мне дороже любых денег. Но за предложение — спасибо.
— Странные вы, галлы, люди. Разве нельзя восемь часов в сутки быть подчиненным, а шестнадцать — другом?
Эх, Кирк…. Я такой же галл, как ты зулус.
— Лучше позволь мне иногда бывать здесь в твое отсутствие. Видишь ли, мой филологический труд часто требует полной изоляции, а в городской квартире добиться этого невозможно.
— Это не проблема. Ключи будут у Педро, — знаешь, охранник на въезде? Если понадобится машина — в гараже «Альфа-Ромео-33». Не новая, но все в порядке — страховка, техосмотр и прочее.
Кирк с несколькими запотевшими бутылями «Гролша» вернулся в беседку возле бассейна. Человек, придумавший холодный «Гролш» в жару, достоин Нобелевской премии в области медицины. Идея, равная, по меньшей мере, открытию пенициллина.
— Знаешь, амиго, ты, конечно, прав. — Охлажденный изнутри Кирк был склонен пофилософствовать. — Не надо тебе работать у меня. Не твое это. Финансы — дело скучное, кропотливое. Один процент успеха — талант, девяносто девять — просиживание штанов ради обработки полученной информации и анализа результатов. А твоя стихия — неожиданный причудливый виток фантазии, меняющий не столько результат, сколько изначальный посыл. В банковском деле тебе не было бы цены, но только при наличии хорошей школы и многолетней практики. У тебя же этого нет, не так ли?
— Верно, нет. — Я усмехнулся, вспомнив свои дипломы, полученные еще в эпоху исторического материализма. В одном я значился как «инженер по эксплуатации автотракторной техники», в другом — как «переводчик-референт с португальского и английского языков». От финансов далековато… — Каждый должен заниматься своим делом. Нести свой крест на свою Голгофу…
— Знаешь, амиго, разговор у нас какой-то странный, — резонно заметил Кирк. — Если у тебя проблемы — скажи, решим. Возможности, слава богу, есть, ты знаешь.
— Знаю, Кирк, знаю. — Просто я думал о своем. — Я, пожалуй, поеду, дела…
— Хорошо, амиго. — Кирк, конечно, понял, что мне хочется побыть одному. — Позвони через недельку, прощальный ужин закатим. На яхте, как ты любишь, идет?
— Идет, дружище, пока.
Дома я прежде всего прослушал запись на автоответчике, затем прочитал два послания, полученные по факсу. Ничего срочного: секретарша сообщила, что завтра опоздает на два часа, а двое контрагентов известили меня факсом, что получили все, что заказывали, и качество вполне соответствует заявке. Надеются, что в дальнейшем… И так далее.
Трудно с этими латинос. Знают же номер офиса — так нет, обязательно надо отправить все на домашний. Знак, так сказать, глубокого уважения.
Тяжело вздохнув, я взял маникюрные ножницы и вскрыл сарматовский конверт, из которого выпала фотография. Закружившись в воздухе, она спланировала под диван. Я крякнул, опустился на колени и принялся шарить рукой в толстом слое пыли. В конце концов нашел.
С фотографии на меня смотрело неуловимо знакомое лицо. Большие, чуть навыкате, глаза, залысины на лбу, тонкий, с горбинкой, нос. Хорошее лицо, умное. Только одна неприятная черта, но она портила его окончательно и бесповоротно. Жёсткий, колючий взгляд не сулил ничего хорошего тому, кто встанет на пути этого парня.
«…СПРАВКА
Божко Кирилл Игоревич, 1952 г.р., украинец. Родился в Киеве в семье видного советского дипломата. Закончил КГИМО по специальности „Международные экономические отношения“. Стажировался в Англии, Швейцарии, Испании. В 1982 г. защитил кандидатскую диссертацию по теме „О рентабельности советских, инвестиций в туристический сектор экономики стран Юго-Западной Европы“. До 1985 года — ведущий специалист по Испании и Португалии Института мировой экономики АН УССР. В мае 1985 года неожиданно меняет профиль работы, начинает заниматься исключительно экономическими связями Украины со странами Ближнего и Среднего Востока, а также юридическим обеспечением этих связей.
Защищает докторскую диссертацию по Международному торговому праву. Параллельно создает и запускает в работу значительное количество акционерных обществ и товариществ, направленных в основном на импортно-экспортную деятельность. На территории бывшего СССР широко использует имя и политическое влияние отца, известного в прошлом дипломата, за рубежом — остатки советских внешнеторговых структур и обширные личные связи. Фактически монополизировал целые отрасли торговли на территории Крыма, украинского и российского Причерноморья. Личная собственность учету не поддается, так как почти вся недвижимость и коммерческие структуры зарегистрированы на подставных лиц.
При возникновении конфликтных ситуаций, связанных с появлением конкурентов, использует личную охрану, целиком состоящую из бывших сотрудников КГБ СССР и МВД Украины и России и объединенную в частное сыскное агентство „Скиф“. Некоторые сотрудники „Скифа“ до сих пор пользуются значительным влиянием в различных спецслужбах, что практически сводит на „нет“ все немногочисленные усилия правительственных органов, направленные на раскрытие финансовой нечистоплотности г-на Божко. Кроме того, известно, что г-н Божко тесно связан с верхушкой уголовного мира Украины и России, некоторые воры в законе называют его своим другом.
В настоящее время К. И. Божко постоянно проживает на юге Португалии, где владеет рядом коммерческих структур и недвижимостью. Разведен. Дочь, 20 лет, живет с матерью в Калифорнии…»
Не понял… А от меня-то что требуется? Источники дохода — более чем очевидные. Налицо весьма удачливый бизнесмен, человек, безусловно, незаурядный, талантливый, энергичный.
Связи с уголовниками? Просто анекдот… Пусть мне покажут хотя бы одного постсоветского нувориша, который их не имеет, — обещаю до конца жизни дважды в день молиться за него.
Немного подумав, я распростился с последними надеждами на то, что мои заказчики — частные лица, защищающие собственные финансовые интересы. Людей, сопоставимых по возможностям с Божко, — единицы. Сармат на них работать не станет. Вывод неутешителен: он работает на Организацию.
Я принял добрую дозу коньяка. Внутри сразу потеплело.
Есть еще, конечно, Дед. Кстати, где его телефон? Вот он.
— Привет, Дед! Узнал? Извини, что так долго молчал. Как здоровье?
— Привет, привет. Здоровье нормальное. Но важно другое. Я знаю, зачем ты звонишь. Сармат рядом?
— Нет. Я вижу, ты осведомлен обо всем. Колись.
— Уверен, ты уже все решил. Совет первый — о заказчике не беспокойся. Здесь все чисто. Совет второй: хорошо подумай, прежде чем дать Сармату ответ. И последнее: наколку на тебя дал я. Извини.
Вот так. Ничто в жизни не могло заставить Деда указать на меня пальцем. Ничто, кроме совести. Значит, он что-то знает про Божко. Моя задача — найти это «что-то». Подсказки здесь неуместны.
Настроение сразу улучшилось. Сармат оказался именно тем, кем я его считал. Более того: вероятно, он тоже ученик Деда, ученик, прошедший с ним до конца. Значит, в экстремальной ситуации — но только в самой экстремальной! — я могу рассчитывать на поддержку Деда. Уже кое-что.
…Работа. Я в возбуждении вышагивал по квартире. Внутри, где-то в области солнечного сплетения, чуть-чуть начинаю покалывать. Столь знакомое прежде и, казалось, навсегда уже забытое ощущение опасности. Адреналин наполняет мускулы, сжигая все болячки, нажитые за четыре года бездействия. Четыре года одиночества, позорного бегства от самого себя. Долгие четыре года, в течение которых я пытался убедить самого себя, что живу. Как глупо и бездарно…
Стоило Сармату мелькнуть перед глазами и поманить пальчиком — и все. Весь небоскреб лжи и самообмана рассыпался, как карточный домик. Прав Сармат. Тысячу раз прав. Тошнит меня от самого себя, когда гордо, по-алгарвийски выпятив нажитое брюшко, расхаживаю я по Виламоуре в поисках ресторана, в котором еще не жрал.
Существует, конечно, и другая сторона медали. Тихий, размеренный образ жизни. Не очень большой, но твердый доход. Не любимая, но и не обременительная работа, отнимающая три-четыре часа в день. И — самое главное — полная, безграничная свобода. Ночи — без кошмаров, прогулки — без оглядки, друзья — без подвоха. Что это? Стабильность? Или болото? Готов ли я всего этого разом лишиться? Вопрос, конечно, интересный…
А почему, собственно, я должен это терять? Выполню задание — и вернусь… Н-да… Дважды в одну реку… Не лги, старик. Сам себе не лги. Слишком много «но». Во-первых: если вернусь. Существует «но», не так ли? Во-вторых: если захочу вернуться. Что отнюдь не факт. Я не португалец. Я русский. Сармат предоставляет мне шанс вернуться. Туда, откуда я так позорно сбежал, окрасив собственную обиду и бессилие красивыми словами, брошенными через плечо. А Сармат — тот остался, и Дед остался. И все четыре года они провели на самой верхней палубе судна, обдуваемые всеми ветрами, обливаемые всеми ливнями, но — у штурвала. А я, как прилипала, присосался к днищу, поросшему сладкой жирной травкой, и щиплю ее понемногу. Благо, надолго хватит. Только вот самый сопливый юнга смотрит на меня теперь брезгливо, потому что имеет на это полное право. Надоем, намозолю глаза — и сковырнут меня ржавым багром. И поплывут дальше… А мне уже их не догнать — мышцы атрофированы.
Все, хватит с меня психоанализа, плавно перешедшего в самобичевание. Так и расплакаться недолго. О своей горькой судьбе. Хм… Ехать пора. Сармат уже ждет.
— Алло. Да, я. Слушай внимательно. Доедешь до коммерческого центра «Мар-а-Виста» на набережной Квартейры. Центр — со сквозным проходом. На выходе поверни направо, в сторону центрального проспекта. На проспекте — еще раз направо. Метров через пятьдесят увидишь «Кадиллак-бар». Жди меня там.
— Понял, выхожу, — ответил Сармат, нисколько не удивившись. Значит, мои подозрения не беспочвенны.
Через десять минут Сармат прошествовал через узкий проход «Мар-а-Висты». Прошествовал, облаченный в костюм такого заядлого туриста, что меня охватила зависть. Подождав еще несколько минут и убедившись, что беременная негритянка, вошедшая следом за ним, «хвостом», безусловно, не является, я двинулся в «Кадиллак-бар».
Сармат потягивал пиво, со страхом поглядывая на экран, с которого прямо на него мчался спортивный автомобиль. Завсегдатаи бара решили, что два соседа-англичанина онемели от удивления, случайно встретившись в забытой богом и нормальными людьми Квартейре.
Разыграв спектакль, мы пересели за угловой столик, расположенный так, что подойти к нам незамеченным не мог никто.
Я знал, что ты согласишься, — обронил Сармат, все еще глядя на экран. Автомобиль летел в обратную сторону, выпуская густые клубы дыма.
— А с чего ты взял, что я согласен?
— Глаза, старик. — Он улыбнулся одними уголками губ. — Глаза у тебя теперь живые. Днем были оловянные.
— Фаш калор, — изрек я с глубокомысленным видом. Сармат с удивлением посмотрел на меня, но промолчал.
Я сделал заказ. Когда бармен удалился, Сармат спросил:
— Прочитал?
— Разумеется.
— Вопросы?
— Есть, — кивнул я. — Во-первых, источники доходов — совершенно очевидные. Торгует человек, и удачно. Во-вторых…
— Погоди. — Глядя в окно на вечерний проспект, Сармат принялся объяснять: — В Европе, в том числе в России и на Украине, уже несколько лет действует разветвленная организация наркодельцов. Они не связаны со старыми производителями и дистрибьюторами. Это не мафия, не триада, не южноамериканцы, не нигерийцы. Вообще непонятно, кто они такие. Есть косвенные — повторяю, косвенные — данные о том, что управляют организацией отсюда, из Алгарве. Мне кажется, тебе не надо знать источники этих данных: легко сбиться с правильного курса. Путем анализа мы отобрали: несколько кандидатур, наиболее вероятная из которых — Божко. Структура его предприятия «Ситас Импекс, С.А.» более всех остальных подходит для выполнения подобных операций. Но дальше — тупик. Легальными методами к нему не подступиться. Кремень. Со всех сторон прикрыт. — Сармат склонил голову набок и развел руками. — Понимаешь, зачем ты понадобился?
— Да уж, — кивнул я, в задумчивости глядя на полупустой бокал. — Твоя неуверенность означает одно: что вас устроит любой ответ — и положительный, и отрицательный. Так?
— Правильно понимаешь. — Сармат поморщился. — Все правильно. Разумеется, если этот ответ будет подтвержден неопровержимыми фактами.
— Интересно, — покачал я головой. — А какими именно фактами?
— Хороший вопрос, — кивнул Сармат. — Сразу оговорюсь: о суде речь пока не идет и, боюсь, не пойдет в дальнейшем. Если это Божко нам его до суда не довести. Силенок маловато. Кроме того, твои доказательства в суде звучать не могут — сам понимаешь. Главное — подтвердить наши подозрения. Или опровергнуть. Наша задача — попросту уничтожить организацию. В методах и средствах мы тебя не ограничиваем. Более того, в случае необходимости мы сможем привлечь наших европейских партнеров. Обговорим это отдельно. Теперь — детали. Держи. — Сармат протянул мне ключ и карточку с номером сейфа в страховой компании. — Там найдешь все необходимое спецоборудование и снаряжение. Если чего-то не хватает оставишь там записку, через неделю доставят.
— А если мне понадобятся документы, визы, деньги, в конце концов?
— Все там. — Сармат загадочно улыбнулся. — Несколько паспортов, кредитные карточки. Правда, — он улыбнулся еще шире, — фотографии все разные. Но для тебя, насколько мне известно, это не проблема.
— Не проблема, — согласился я.
Если когда-нибудь вы увидите рекламный плакат, с которого загорелые молодые люди с лицами жизнерадостных идиотов будут убеждать вас в том, что в Алгарве никогда не случается плохой погоды — не верьте. Спросите у меня. Я расскажу…
Я расскажу, как с середины сентября ежедневно шли дожди, прогонявшие с пляжей стайки припозднившихся туристов. Расскажу, как несколько раз в этом же месяце проносился над побережьем вихрь, срывавший последние жухлые листья с неприлично облысевших миндальных деревьев. Как горько пили весь месяц в прибрежных забегаловках рыбаки с продубленными ветрами лицами — в море нельзя, шторм. Как бригады «разномастных» строительных рабочих, спугнутых с лесов раскатами грома, выхлебывали в прилегающих к стройкам пивнушках все спиртное. Как часами бродил я вокруг здания, где расположен офис «Ситас Импекс. С.А.», бродил, запоминая лица сотрудников, выясняя график дежурств охраны, фиксируя едва уловимые пощелкивания и помигивания лампочек сигнализации в оконных переплетах, — словом, выполняя всю ту скучную, рутинную, но необходимую работу, предшествующую акции. Все это — с зонтиком в руках и с самым равнодушным видом, на какой только был способен.
Четыре дня назад дожди внезапно — для метеорологов — прекратились, и установилась погода, вполне соответствующая русскому «бабьему лету». Тепло, но не жарко. Сыровато, но не дождливо. Приятно, но скучно.
К вечеру ветер загнал скопившиеся было тучи в океан, и они тонули, взывая о помощи, сигнализируя своими рваными лохмотьями, окровавленными закатом. Растревоженный океан швырял на берег высокие злобные волны, и они шипели, пытаясь сожрать пляжи и подмыть тем самым основу основ алгарвийской экономики, построенной, без всякого преувеличения, на песке.
Откинувшись на спинку сиденья, я еще раз прокрутил в голове все, что собирался сегодня сделать. Только бы кто-нибудь был у Тейшейры. Есть. Очередная дама бальзаковского возраста плачется ему в жилетку по поводу последних двадцати лет, прожитых, по ее мнению, впустую. Похоже, не врет: С такой фигурой трудно было бы прожить их иначе.
— О! Мой друг! Какой сюрприз!
Тейшейра, владелец музыкального бара «Россио», поспешил прекратить разговор с дамой, благо повод появился. Познакомив меня со своей собеседницей, он в нескольких словах рассказал всю мою биографию. Затем усадил вашего покорного слугу за стол.
Когда Тейшейра покупал этот бар — небольшой, на отшибе, в самом конце набережной, — многочисленные друзья недоумевали и разводили руками. Хитрющий Тейшейра молчал, утвердительно кивая головой: да, на отшибе; да, трудно найти; да, далековато от праздношатающейся толпы разноплеменных туристов. Довольно скоро все стало на свои места. Прямо через дорогу от этого единственного в квартале бара располагалась пожарная часть, и пожарники — люди, как известно, самые занятые на свете, — вскоре переселились к Тейшейре, где оставляли значительную часть своего жалованья. Пожары случались крайне редко, и Тейшейра с каждым месяцем все больше шутил, все лучезарнее улыбался, а мудрые друзья-советчики чесали в кучерявых затылках, удивляясь причудам экономической фортуны.
— Что будешь пить? Пока ничего? А когда начнешь? Может быть, минеральной воды? Как дела? Как бизнес? — Я молча улыбался, ожидая, когда у Тейшейры кончатся вопросы, ответов на которые он не ждет. — Как тебе вчерашняя игра «Бенфики»? Жоао Пинту — великий футболист, согласен? Да, конечно, у него нет поддержки, но хорош, правда? Что? Не Ромарио? При чем тут Ромарио? Я говорю про Жоао Пинту!
— Согласен, Тейшейра! — не выдержал я. — Жоао Пинту — маленький гигант большого футбола, но я предлагаю обсудить другую проблему. Час назад я подписал контракт, после чего могу несколько лет сидеть на берегу и плевать в море — беднее, не стану, а дома у меня есть бутылка коньяку, такого ты никогда в жизни не пробовал. Дай-ка мне на часок твою машину, и я со всеми возможными предосторожностями привезу ее сюда. Моя машина осталась возле офиса, — ключ куда-то запропастился.
— Какие проблемы! Держи! — Есть у Тейшейры очень хорошее качество: готовность всегда прийти на помощь. По крайней мере, если эта помощь — не деньги.
— Риту я тоже прошу принять участие в нашей дегустации. Обещаю, оцените. — Мне стало жалко даму. После долгой и теплой беседы с красавцем Тейшейрой — и в пустую холодную постель… Лучше уж пусть пьет всю ночь. Кажется, ей это нравится.
Так… Где его машина? Ага, вот она. Старенький «Сааб-Турбо». Вполне возможно, что это — излишняя подстраховка, но если служба безопасности «Ситаса» все же возьмет меня за кадык, то мою машину им не найти. Через нее обо мне можно узнать все необходимое за двадцать минут. А идти к «Ситасу» пешком — и вовсе глупо. Странно одетый дядя с рюкзаком за плечами — для ночной октябрьской Квартейры фигура слишком неординарная.
Оставляю машину у соседнего дома. Захожу в подъезд. Бегом поднимаюсь на верхний этаж, открываю дверь на террасу. Никого. Быстро переодеваюсь — надеваю спортивный костюм и самые заурядные китайские кеды. Всякие «Адидасы» и «Найки» больше подходят для дискотеки, чем для серьезных дел. Укладываю все снятое с себя в маленькое отделение рюкзачка. По пожарной лестнице — наверх. Разбег… А, черт! Вот они, облака табачного дыма, литры спиртного, тонны моллюсков, рыбы и мяса! Далековато… Да и разбег какой-то косолапый получается. Спорт — это жизнь, что ни говори. Лет шесть-семь назад я на такую мелочь и внимания не обратил бы, а сейчас…
Аккуратно, мелкими шагами вымеряю разбег. Как бы попасть на толчковую ногу? Проблема. Любовно поглаживаю свой животик, уговаривая его не мешать. Высота-то — шесть этажей. А внизу — мозаика алгарвийской мостовой с острыми столбиками — чтобы машины на тротуар не заезжали. Столбики эти кажутся мне сейчас противотанковыми надолбами.
Зажмурившись, мысленно произношу четыре известные мне слова из слышанной когда-то молитвы — и лечу. Долго, свободно парю над четырехметровой пропастью… Тюк!
Вы когда-нибудь падали на бетон? Нет? Тогда вы меня не поймете… Несколько минут лежу, пытаясь собрать воедино кое-какие крепко ушибленные конечности. Кажется, пронесло. Все цело, только шишек набил. Везет. В голове промелькнула совсем уж дурацкая мысль: если поймают — назад прыгать не придется.
Кое-как восстановив дыхание, — мои свистящие вздохи разбудили, наверное, половину квартала, — достаю из рюкзака веревку с крюком, зацепляю ее за каминную трубу. Нужное мне окно — метрах в трех от крыши. Спускаюсь. Замок в раме — самый обычный. Универсальная отмычка справляется с ним за пятнадцать секунд. И вот я в кабинете референта. Распределительный щит — у двери. Сигнализация достаточно хитрая, но не новая:. Десять секунд… Дверь в кабинет Божко. Дольше подбираю отмычки, чем открываю замок. Простота, с которой я проникаю в его кабинет, настораживает. Впечатление такое, что ничего не боится господин Божко в Португалии! Или шеф его службы безопасности — пентюх.
Верхний ящик стола. Фотографирую все, что есть. Камера, функционирующая в инфракрасном диапазоне, — подарок Сармата. Второй ящик. Третий… Восьмой.
Сейф. Замок — электронный. Достаю из рюкзака код. Две минуты. Три. Шесть. Щелчок. Сейф открыт.
Да, г-н Божко не беден. Судя по нижним отделениям сейфа. Деньги. Пачками. Разные. Как на практическом семинаре по экономической географии. Если бы у меня прежде не было морального оправдания моей деятельности, то сейчас оно появилось бы. Держать такое количество наличных денег в сейфе — просто аморально. Здесь сладко пахнет белым порошком.
Однако — к делу. Верхнее отделение — две папки. Фотографирую все подряд. Потом разберусь. Еще восемь минут. Закрываю сейф. Код послушно возвращает замку первоначальную комбинацию. Заряжаю телефонные трубки дополнительными мембранами — так лучше слышно. Особенно, если находишься чуть ли не в километре от телефона. Вытираю все, за что хватался. Проделываю обратный путь. Странно, но он кажется мне значительно короче. Может, страх помогает? Наверное, не без этого.
Еду к своей машине, оставляю там рюкзачок, достаю из багажника коробку с драгоценной бутылкой. Поспешно возвращаюсь в бар.
— Друзья мои! Вот и я! А вот — то, что я вам обещал! — Тейшейра с Ритой, конечно, заметили, что я слишком возбужден и дрожу, но, надеюсь, отнесли это на счет моего безусловного трепета перед жемчужиной закавказского виноделия. — «Давид Сасунский», друзья! 1948 год! Один очень богатый человек из Армении подарил. Такой бутылки вы не увидите больше никогда, гарантирую.
Я, впрочем, тоже. Почти наверняка.
Апельсиновый сок с трудом цедился сквозь зубы, не желая нырять в коньячный омут желудка. Пухленькие, лишенные всякого изящества, мешочки под глазами бестактно напоминали о возрасте. Верхняя губа дергалась, стоило только вспомнить о ночном возлиянии и о Рите, три часа настойчиво полировавшей мое колено своей могучей дланью. Благо, в самые критические моменты, когда казалось, что она уже не остановится, на выручку неизменно приходил верный и проницательный Тейшейра. Иначе пасть бы мне жертвой ее нерастраченной в сексуальных баталиях женской мощи.
Губа опять дернулась, затем — правое веко. Мозг тоскливо и обреченно искал выход из очевидного тупика: как бы побриться так, чтобы нанести поменьше увечий и без того весьма непрезентабельной физиономии?
Полчаса назад артиллерийская канонада — со свистом, воем и взрывами — заставила меня с головой нырнуть под одеяло и сжаться в комок. Перед внутренним взором промелькнули живописные картины — знаменитое лиссабонское землетрясение, — видел я когда-то такие старинные гравюры. «Землетрясение» сменили лихорадочно горящие глаза какого-то безымянного усатого диктатора, с остервенением нажимающего красную кнопку. Потом видения померкли, и слегка протрезвевший мозг подкинул очередную версию, куда более правдоподобную: звонит телефон.
Я собрал остатки того, что в героических романах называют «силой воли», и вскочил на ноги. Так, наверное, назвали бы в тех же романах тот вялый набор некоординированных перемещений в пространстве, в результате которых я оказался на четвереньках перед замолчавшим уже телефоном, — что было обидно вдвойне.
Через пятнадцать минут, когда я, корча из себя раннего христианина, страдающего садомазохистским комплексом, истязал под душем свою плоть — то ледяной водой, то кипятком, — телефон зазвонил опять.
На сей раз неизвестный собеседник молча выслушал мои соображения по поводу утренних звонков, записанные на автоответчик, и расхохотался голосом Кирка.
— Привет, амиго! — Жаль. Кирк ни черта не понимает по-португальски, а то бы оценил мой вдохновенный спич. — Куда ты пропал? Я приехал еще позавчера. Вчера целый день пытался до тебя дозвониться — безрезультатно. Как появишься — дай знать. Я — в Кинта ду Лагу, но могу отъехать, так что звони на мобильный.
Скользя по полу и спотыкаясь, я подлетел к телефону. Кирк, естественно, уже отключился. Я набрал номер его мобильного, и телефонная компания металлическим голосом воинствующей феминистки сообщила мне, что номер — в данный момент — недосягаем. Если я найду нужным связаться с абонентом в любое другое время… и так далее. Автоответчик на вилле Кирка попросил меня связаться с ним после трех часов дня, позвонив ему на мобильный. Номер, однако, не сообщил.
Покончив с бритьем и — удивительно! — порезавшись при этом совсем чуть-чуть, я принялся оборудовать темный чулан под временную фотолабораторию. Проявление негативов с дальнейшей их сортировкой заняло около четырех часов, а тщательность, с которой я пытался выполнить давно забытую работу, окончательно выветрила из головы все ночные кошмары. Словом, к трем часам дня я был трезв, бодр, горд собой и голоден.
Кирк позвонил сам. Сообщил, что в пять часов у него арендовано время на корте теннисной академии Дэвида Ллойда, и пригласил меня присоединиться. Мысль о подвижных играх энтузиазма у меня не вызывала, но я согласился, вспомнив о замечательном баре всего в сорока метрах от кортов.
— Пойми, амиго, — Кирк потягивал грейпфрутовый сок, — оффшорные зоны — это не совсем то, что ты думаешь. И совсем не то, что думают о них люди, никакого отношения к ним не имеющие. Наивно было бы рассматривать их лишь как способ уклониться от налогов. Все гораздо сложнее.
— И все же? — Я вопросительно взглянул на приятеля. — Если не налоги, то что?
— Новые мировые реалии, амиго, — усмехнулся Кирк. — Скрытая форма протеста самой деятельной части человечества против диктата правительств. Вообрази… — Он развел руками. — Сегодня в мире живут и работают примерно два-три десятка человек. чьи доходы вполне сопоставимы — или превосходят бюджеты доброй половины стран — членов ООН. Такие корпорации, как, скажем, «Мицубиси», давно уже являются — де-факто — независимыми государствами с вполне сформировавшейся структурой: со своей мощной службой безопасности, способной в случае необходимости превратиться в армию; с законченным циклом производства, начиная от добычи полезных ископаемых и заканчивая продажей на мировом рынке космических технологий; с огромными людскими ресурсами, уже несколько поколений обучающимися и работающими в замкнутой системе корпорации; с собственной, наконец, социальной программой, куда более эффективной, чем государственная. Я уж не говорю о мощнейшей банковской сети, способной противостоять всем превратностям мировой экономики.
— А хорошо ли это, Кирк? — я в недоумении пожал плечами.
— Неважно, амиго, — покачал он головой. — Это — новая реальность, и все обязаны с этим считаться. В том числе правительства. В данном случае, как ты понимаешь, корпорация заинтересована в существовании правительства с его налоговой системой гораздо меньше, чем правительство — в существовании и процветании корпорации. Естественно, что внутри подобной корпорации зреет глухой протест против бесстыдного диктата государства. Получается, что корпорации не нуждаются ни в государственной полиции, ни в армии — есть свое, более эффективное, — ни даже в государственных банках, которые зачастую больше мешают, чем помогают. Вот тебе, амиго, и объяснение — почему оффшорные зоны приобретают все большую популярность.
— В общих чертах — понятно. — Я допил сок и энергично закивал головой. — Но в твоих рассуждениях… есть прокол. Пока не знаю, где именно, но чувствую: есть.
— Найдешь — скажи обязательно, — рассмеялся Кирк. — Может, разубедишь меня, и я подарю свои банки неимущим. — Он посмотрел на часы и поднялся.
— Пора, поехали в теннис играть, а то зажиреем.
Мы приехали в теннисную школу Дэвида Ллойда, в Вале ду Лобу. Переоделись, вышли на корт. Кирк дважды подавал. После чего бросил ракетку.
— Плечо потянул на прошлой неделе. Поиграй, а я посижу в баре.
Из группы беседующих игроков предпенсионного возраста отделился самый спортивный и направился ко мне. Он был чуть выше меня ростом, широкоплечий, с мощным торсом. Улыбаясь, протянул руку:
— Кирилл Божко, — английский почти безупречен, — подданный Украинского Королевства. — И расхохотался.
Я представился, назвав свое португальское имя, изобразил улыбку и добавил:
— Подданный Солнечной системы.
В теннис он играл значительно лучше меня, поэтому мы почти все время проговорили. Интересный тип этот Божко. Если бы не задание Сармата, мы могли бы стать приятелями.
— А у вас серьезные друзья. Этот парень, что пришел с вами, кажется, Фицсиммонс? Я несколько раз видел его фото в журналах.
— Да. Весь мир знает Фицсиммонса.
— Еще бы! Вы тоже, из мира денег, яхт и банков?
— Нет, я из мира автомобилей «Опель», детективной литературы и ежегодных трехнедельных отпусков.
Он опять расхохотался.
— А я торгаш. Импорт-экспорт. Масштабы не Фицсиммонса, но тоже стараемся.
Знаю я про ваши старания. Если бы ты догадывался, сколько я о тебе знаю, задушил бы меня прямо здесь. Сейчас это не трудно.
Божко пригласил меня, — а через меня и Кирка — пообедать в ресторане. Я отказался, сославшись на режим, и вопрос с Кирком отпал.
Океан выдохся. Вся скопившаяся за осень и зиму дурная энергия пролилась на землю бесконечным двухнедельным ливнем, оставившим в воздухе легкий, едва уловимый аромат тления. Февральское солнце щадило скудный бюджет муниципалитета, выполняя за него работу по просушке отелей, готовившихся через несколько месяцев принять первые партии британских и скандинавских спонсоров-туристов.
Мелкие предприниматели-алгарвийцы оживали — натирали замшевыми тряпочками пропылившиеся за зиму исхудавшие бумажники. Рыбаки, уставшие от безделья и опухшие от дешевого кислого пойла, громко именуемого «столовым вином», все чаще спорили в прибрежных кабачках, доказывая друг другу преимущества весенней сардины перед зимней. Диспуты сплошь и рядом принимали угрожающий характер и казались театром абсурда, поскольку этих преимуществ никто никогда и не отрицал.
Ртутный столбик на шкале термометра поднялся до отметки +24, и аборигены со вздохом облегчения сбросили с себя куртки и плащи. В воздухе чувствовалось предвесеннее настроение. Все — и природа, и люди, — все чего-то ждали.
Ждал и я. Чего — уже и сам не знаю. Километры изведенной магнитофонной ленты с телефонными разговорами Кирилла Божко свидетельствовали лишь об одном: он, конечно, не святой, но тем, в чем его подозревает Сармат, он не занимается. Всего, что я услышал за несколько месяцев, хватило бы на небольшой штраф от налоговой инспекции, взимаемый в административном порядке. Ничто в «Ситасе» (кроме огромного количества наличных денег в сейфе) не указывало на какую-либо связь с миром наркобизнеса. А деньги, как известно, не пахнут. И доказательством не являются. Иными словами, если бы я был агентом налоговой службы, я бы уже прекратил наблюдение.
Увы, я не агент налоговой службы. Поэтому две недели ливней, когда океан, казалось, переехал жить на континент, я провел в машине, поеживаясь от холода и сырости и изучая манеру господина Божко вести телефонные разговоры. Конечно, глупо было бы ожидать, что Божко по телефону пустится в долгие рассуждения о технологии приготовления героина и способах его транспортировки. Этого я, разумеется, и не ожидая. А чего я ожидал?
Честно признаюсь: не знаю. Наверное, какой-то беседы, не вписывающейся в размеренный ритм работы «Ситаса». Какого-то ключевого слова. Фразы, не похожей на другие.
Но таких не было. Ни слов, ни фраз. На безупречном оксфордском английском Божко отдавал распоряжения о поставках кожи на север Португалии, о поставках обуви из этой кожи в страны Восточной Европы. Об осетрине к черной икре, поставляемых из Ирана в лучшие торговые дома Европы и Южной Америки. О фрахтах судов и долгосрочной аренде складов в морских портах Европы, России и Украины. И так далее и тому подобное…
Несколько тревожных дней я провел незваным гостем на вилле господина Божко в Виламоуре. В компьютере, мирно дремавшем на его рабочем столе, я обнаружил базу данных «Ситаса». Бухгалтерия, естественно, была закодирована, и раскодировать ее мне не удалось. Дискеты со всей остальной информацией были мной тщательно изучены и могли служить учебным пособием для менеджера, собирающегося заняться честным бизнесом.
Полы, стены и шкафы виллы я простучал и прослушал со всей возможной тщательностью, и если бы мне довелось брать подряд на ремонт этой виллы, то я бы точно знал, какую сумму запрашивать. Знал, что в чулане спальни первого этажа вспучился паркет, что в одной из ванных комнат второго этажа подтекает смеситель, что огромный роскошный камин в зале — липа, что если кто-то решит его зажечь — то дышать будет нечем уже через несколько минут.
Вряд ли, конечно, Сармат ждал от меня этой информации. Но другой, увы, не было. А что было? Вы, возможно, станете смеяться, но кое-что имелось. Чутье. Да-да, то самое примитивное чутье, которым руководствовались еще наши пращуры, периодически спускаясь с деревьев к пытаясь твердо стоять на двух конечностях. Чутье, над которым саркастически посмеиваются высоколобые аналитики и которое, как известно, к делу не пришьешь.
Идеальная чистота и открытость операций «Ситаса» настораживала больше, чем миллионы в сейфе. Я — мелкий предприниматель, и масштабы моих операций не достигали и одного процента от операций «Ситаса», но моя рабочая документация (крохи по сравнению с ними) никогда не имела такого полного и законченного вида. И еще один нюанс. Божко иногда закупал товары в странах, которые на этом виде продукции не специализируются, а уж что касается осетрины — вообще анекдот. Иметь такое влияние в Северном Причерноморье (Азовское море и Северный Каспий под боком) — и платить иранским фундаменталистам вдвое больше, чем розничная цена астраханской осетрины…
Вы что-нибудь понимаете? Я — тоже. Можно, конечно, заподозрить Божко в незнании основ рыночной экономики, но это, согласитесь, граничило бы с шизофренией. Остается одно: подозревать его в чем-то другом. Но в чем? До этого докопаться мне не удалось. Еще неделька-другая таких поисков — и можно сворачивать работу. Божко гораздо умнее, тоньше и хитрее меня, и своими силами я его не расколю.
Пусть Сармат ищет других исполнителей — помоложе, понастырнее. Поталантливее…
Замигала красная лампочка, сообщавшая о том, что господину Божко кто-то звонит. Послушаем. А вдруг… Чем черт не шутит…
— Алло? Кирилл Игоревич? Это я…
Вот это фокус! Давненько я не слышал русской речи. Стоп, стоп. А это что такое? Господин Божко нервничает?
— Ты что, с ума сошел? Ты где?.
— Здесь, в аэропорту. Надо срочно встретиться.
— Ты в Португалии?! — Божко говорил таким зловещим шепотом, что у меня мурашки по спине пробежали, на лбу выступила испарина. — Ты соображаешь, что делаешь? Встретиться ему надо!
— Надо, — заявил собеседник. — Обязательно. На полчаса, не больше.
— Ясно. — Божко взял себя в руки, — но, похоже, по-прежнему тревожился. Через час на вилле. Только не вздумай к самым воротам подкатить.
…И что же я, позвольте полюбопытствовать, сижу здесь, пытаясь понять природу охвативших меня эмоций? Так, вероятно, сидела бы дочь захолустного помещика на своем первом городском балу… Хотя им, дочерям, наверное, было легче. Они-то о своих желаниях догадывались, только вслух не говорили. Разве не этого я интуитивно ждал полгода? Впрочем, если это — пустышка, пойду утоплюсь в пруду. Или что они там делали в таких случаях? В монастырь уходили?
Дальнейшие приготовления к торжественной, но тихой встрече господина Божко с неведомым мне соотечественником отняли у меня около получаса. В этот срок уложилась поездка в Виламоуру, прогулка пешком до виллы, скромное, без фанфар, проникновение на ее территорию, мучительные раздумья по поводу предполагаемого места беседы.
Погода подсказывала: скорее всего на открытой террасе. Опыт шептал: внутри, на втором этаже, подальше от любопытных глаз. В последнем случае шансы подслушать милый лепет бывших соотечественников приближались к нулю, поэтому пришлось сделать ставку на погоду. Я внимательно и с пристрастием осмотрел прилегающие к террасе кусты, выбрал удобный, с моей точки зрения, пятачок и весьма комфортно — для полевых условий, конечно, — расположился всего в трех-четырех метрах от места предполагаемых переговоров.
Сколько раз в жизни я удивлялся очевидному несоответствию: чем больше у автомобиля цилиндров, тем бесшумнее он ездит. И вот чуть не пал жертвой этого парадокса. Двенадцатицилиндровый «Мерседес» Божко въехал в ворота настолько тихо, что я едва успел пригнуть голову. Василий, водитель Божко, грузный мордоворот моего возраста, остался в машине и, кажется, задремал. А может, сволочь, притворялся. Видел я этого Василия лет десять назад. Он не был тогда таким толстым. Топтался все время в МИДе. То ли охранником был при ком-то, то ли соглядатаем, а скорее всего — совмещал. Словом, гэбэшник бывший. А может, и не бывший — кто их сейчас разберет, современные спецслужбы…
В ворота едва ли не строевым шагом вошел человек, неумело корчивший из себя бездельника-туриста. Строгий темный костюм, модный галстук; военная выправка; тщательно выбритая лысина и затылок, образующий одну плоскость с бычьей шеей; тонкая щеточка седых усов; цепкий взгляд — глаза не желали глядеть рассеянно. Словом, этакий отставной полковник британских колониальных войск явился на свое ранчо.
Божко вышел к гостю, не проявляя, впрочем, особого восторга. О чем они говорили на лестнице, я не слышал, но, к моей великой радости, устроились они все-таки на террасе.
— В чем дело, Роберт? — Божко и не пытался скрыть раздражение. — Мы же договорились: никаких личных контактов!
— Кирилл, мальчик мой. — Вот даже как! На «ты», да еще «мальчик мой»! И все это — спокойным, исполненным превосходства тоном. — Прошу тебя, оставь эти манеры для своих шестерок. Я не хуже тебя знаю, что можно, а чего нельзя. Однако — обстоятельства…
— Извини, погорячился, — Божко понизил голос. — Так что случилось?
— Беда, Кирилл. — Старый боевой конь Роберт чем-то клацнул — то ли металлическими зубами, то ли костями. — Кайхан соскочить хочет. Говорит: сон дурной видел. Завязывать, дескать, пора.
— Сколько мы у него покупаем? — Божко успокоился и говорил теперь вполне будничным, деловым тоном. — В процентном отношении?
— Все. Других покупателей у него нет. — Роберт как-то «по-волчьи» хохотнул и добавил: — Уже.
— Загрузи все суда, платежи приостанови. Его счета в оффшорах на наших людей? Пусть отзовут доверенности. И еще. Погоди…
На минуту воцарилась тишина, нарушаемая лишь писком мобильного телефона.
— Алло! Брык? Божко… Дело есть. Как скоро ты можешь быть в Стамбуле? Ясно. Хорошо. Возьми с собой кого-нибудь. Роберт тебе все объяснит. Да, как обычно. Все. Пока.
Божко обратился к гостю:
— Завтра в восемь вечера в аэропорту Стамбула тебя будет ждать Брык. Покажи ему Кайхана и обрисуй ситуацию. В общих чертах, деталей не надо. Только предупреди — осторожнее. Он дурак набитый, убить может ненароком.
Позади меня что-то засвистело. Я обернулся — и сердце мое сжалось. Я бросил прощальный взгляд на рубашку от Хуго Босса и смиренно затаился, готовый к любым издевательствам.
— Что это за звук? Кто там? — насторожился Роберт.
— Успокойся, — тихо рассмеялся Божко. — Ирригационная система включилась. Она же автоматическая.
Теперь я мечтал только об одном: чтобы они быстрее распрощались. Все равно не слышал, о чем они говорят. Система полива работала шумно и эффективно, что раздражало вдвойне. Двухнедельный ливень, запиравший меня на весь день в машине, казался сейчас легкой моросью. Распылитель, наверное, сломался, потому что садистски лил воду только на меня, как будто вокруг не было травы.
Я с удивлением отметил, что дурное настроение как рукой сняло, стоило мне услышать шелест шин божковского автомобиля. Мало того, жизнь, казалось, обрела смысл. Кончился, наконец, период слепого тыканья носом в стену. Я знал, что делать. Я знал, за кем лететь. Я знал, куда лететь.
Угадайте — куда? Правильно. Домой, конечно. Просохнуть, переодеться, и — в Стамбул. Срочно.
Вы видели когда-нибудь Вавилонскую башню в процессе возведения? Когда закутанные в овечьи шкуры пузатые и носатые банкиры приезжают на золотых колесницах посмотреть, как утекают в вечность их с таким трудом награбленные денежки. Когда кучерявобородые прорабы мечутся от полудиких поставщиков стройматериалов к совсем диким транспортникам, а от тех — к изнеженным и ленивым субподрядчикам., пытающимся бросить стройку тысячелетия на произвол судьбы и прикорнуть в прохладной тени каких-нибудь Садов Семирамиды? Когда контракты навечно высекаются на огромных гранитных глыбах — и не предусмотрено в них никаких форс-мажорных обстоятельств. А может быть, рабы с Эгейского моря и из Египта высекали на них стихи? Прочитать-то все равно никто не мог…
Не видели? Я тоже. И не надо. Скорее Я всего не было ничего такого… А был неизвестный истории великий фантазер, увидевший однажды аэропорт Стамбула и придумавший эту красивую легенду.
Величественное ультрасовременное здание аэропорта густо пропиталось запахом шаурмы и человеческого пота. Здесь продавалось абсолютно все, продавалось по обе стороны таможенного барьера. Да и сам барьер казался крайне неуместным в этой Мекке фривольного обращения денежных знаков.
Здесь поневоле начинаешь философствовать. Стамбул, Константинополь, Царь-град, Византия… Сколько еще названий имел великий город до того, как люди научились их запоминать? Кто знает..? А кончилось все вот так — шаурмой, бараньим шашлыком, духанами вокруг. И так же, как и начиналось. Бег по кругу.
Лысый череп Роберта приветливо мелькнул возле стойки паспортного контроля, задержавшись там, впрочем, всего на несколько секунд. Боковым зрением я зафиксировал еще одну лысину, упорно и без особых усилий пробивающую себе дорогу к первой. Эта плешь заметно возвышалась над окружающим ее морем разномастных голов и прочно сидела на широких могучих плечах.
Наконец лысины встретились, и их обладатели обняли друг друга за плечи. Обладатель второй лысины обернулся, окинув взглядом толпу. Я увидел, кто это, и мне захотелось обратно, в Алгарве…
…Четвертый день мы не могли высунуть носа из джунглей. Ребята Совимби стреляли даже по кустам, если они вдруг шевелились на ветру. Связь не работала. Кубинцы не знали, где мы, и не могли нам помочь. Два связных, отправленных мной с промежутком в сутки, не вернулись. Жрать было уже нечего. Пить, правда, совсем не хотелось. Иногда мне казалось, что я весь состою из дождя. Вся моя армия занимала сейчас круговую оборону. Вся армия — это, кроме меня, прапорщик Бражник, специалист-подрывник, огромный хохол с мускулатурой молотобойца, четыре кубинских спецназовца и шесть ангольских бойцов.
Ко мне подполз Бражник.
— Лейтенант, пусти меня к кубашам. Я дойду. Я ж тебе не анголец. Я точно дойду.
До кубинского гарнизона было около тридцати километров. Примерно двадцать из них контролировались войсками Совимби. Но самое страшное — первые два километра, до опушки следующего леса. Голая саванна. Все как на ладони. Даже ночью.
— Послушай, Бражник…
— Брык.
— Хорошо, Брык, если тебе так нравится. Ты очень плохо говоришь по-португальски, совсем не говоришь по-испански. Что ты скажешь кубинцам? Или ангольцам, если они тебя сразу не убьют?
— А ты просто отпусти — и жди завтра вертолеты. У тебя что, есть выбор?
Здесь он прав. Выбора у меня нет.
— Черт с тобой. Через час стемнеет — и вперёд. Пойдёшь от тех кустов, там ближе к лесу.
— Ты меня не учи. Я знаю, как мне идти и куда.
Он ушел. На рассвете началась новая атака партизан, — хотя кто в этой войне партизаны? — и я о нем забыл на несколько часов.
Вертолеты появились еще засветло. Два зависли в воздухе, обстреливая возможные укрытия партизан, один взял нас на борт.
Уже на второй день жизни в кубинском гарнизоне я заметил, что ангольцы избегают меня, а от Бражника — так просто шарахаются. Еще через два дня я узнал от кубинцев причину.
— Твой герой Брык, когда шел по лесу, зашел в две деревушки. Совершенно мирные. И убил там всех мужчин. Кого ножом, кого просто голыми руками. Он зверь, лейтенант, ему нельзя давать в руки оружие.
— Где он?
— Пошел в деревню. Там есть магазинчик. Он заходит туда, берет все, что хочет, и уходит.
Я нашел его сразу. Испуганные аборигены, толпившиеся у магазина, бросились врассыпную. Абсолютно пьяный Брык, уложив на прилавок продавщицу, плачущую девчушку лет шестнадцати, пользовал ее сзади. Справа от него лежал автомат. Я взял его и дал очередь в воздух.
Брык бросился на пол. Увидев меня, вскочил на ноги.
— Ты что, охренел, лейтенант? Я тебе сейчас башку отверну!
Он двинулся на меня. Я ткнул ему прикладом в морду. Что-то хрустнуло. Он схватился за челюсть и завыл.
— Молчать, мразь! Вперед! Пойдешь под трибунал!
До трибунала, как водится, дело не дошло. Месяц Брык провалялся в госпитале, потом улетел в Союз. Перед отлетом из Луанды он нашел меня.
— Лейтенант, ты меня зацепил. Я считал тебя другом. Теперь мы враги. Следующая наша встреча будет для тебя последней…
…Я нацепил на нос солнцезащитные очки — дурацкие, но совершенно меняющие разрез глаз — и протиснулся к «сладкой парочке», стараясь постоянно держаться строго за спиной Брыка. Тот обильно и беззлобно матерился, ледоколом прорубая фарватер в море усталых блуждающих глаз и бессильно опущенных плеч. Люди, заметив его перед с собой, шарахались в сторону. Мы довольно быстро покинули здание аэропорта, и у меня начался мелкий мандраж. Сейчас сядут в любую машину и укатят, а мне до такси бежать еще метров триста. Искать человека в Стамбуле — даже такого, как Брык, — совершенно бесполезно.
Так и есть. Брык помахал кому-то, и к ним подкатил огромный американский джип. «Уедут — и все», — с тоской подумал я.
— Куда сейчас? — неожиданно спросил Роберт.
— Наверное, сразу к твоему черту обрезанному, — предложил Брык. — Не след мне светиться долго в этой стране.
— Нет, — решительно заявил Роберт. — К нему — завтра. Сейчас — в гостиницу.
— Как скажешь, — охотно согласился Брык и крикнул водителю: — Слышь, Вован, отель «Европа» знаешь?
А я не знаю. Я в этом мегаполисе вообще ничего не знаю. Зато таксист, безусловно, знает все.
«…На Ваш запрос от 16.02 отвечаем:
Бражник Николай Тарасович, 1956 г.р., родился в г. Судак Крымской области УССР. После увольнения из армии в 1979 году переехал жить в г. Ялту. В 1980 г. осужден за вооруженное ограбление. Срок отбывал в Мордовской АССР. Освобожден условнодосрочно в 1984 г. В 1988 г. привлекался за организацию преступной группы, но освобожден из-за отсутствия состава преступления. Все свидетели отказались от данных ранее показаний. Настоящим авторитетом в криминальном мире не пользуется. Известен органам МВД Украины под кличками Брык, Мясник, Динамит. Последняя связана с армейской специальностью — сапер-подрывник. Есть сведения (не доказанные) о его участии в многочисленных взрывах автомобилей и офисов на территории Украины и России. Руководит преступной группировкой с постоянным составом 18–20 человек. Криминальные „авторитеты“ „своим“ его не признают, но и связываться с ним не хотят. Типичный „беспредел ьщи к“.
Сведениями о его работе на Божко К.И. не располагаем. Личные качества: абсолютное пренебрежение опасностью, огромная физическая сила, глубокое знание взрывных устройств и взрывчатых веществ и умение ими пользоваться.
Слабости: роскошные автомобили, черная икра, молоденькие девушки…»
Вот кем ты стал, Брык. Что же, этого и следовало ожидать. Жизнь возводит баррикады, и нельзя сидеть на них верхом. Можно жить только по одну сторону этих баррикад. Или — по другую. Еще тогда, в Африке, ты сделал свой выбор. Я — свой. Аминь.
Вот и он. Зашел в салон, осмотрелся, сел на два ряда впереди меня. До боли знакомая плешь, окруженная легким пушком. Сытый, в жирных складках, затылок-шея.
Он будет спать. Он всегда спит. Спит до Каймановых островов, спит до Багамов, спит до Киева, спит до Бангкока, спит до Амстердама. Сначала меня это раздражало, потом привык.
Уже три месяца я облетаю земной шар с этим типом.
Я стал его тенью. Живу какой-то… псевдожизнью. Ночую в одних с ним отелях, обедаю в ресторанах напротив, фотографирую всех, кто обедает с ним, ужинает, встречается на пляжах, продает ему газеты, галстуки, сигареты, играет с ним в теннис, навещает его в номере.
Иногда мне становится неловко, что мы с ним не здороваемся. Хотя, разумеется, он не может меня узнать.
Я меняю одежду и внешность по пять раз на день. Роберт, конечно, не профессионал. В моем деле. Он — Эмиссар. Его специальность — наркотики. Все, что связано с закупкой, погрузкой на суда, принадлежащие империи Божко, утряской таможенных проблем, транспортировкой, разгрузкой в доках, принадлежащих той же империи, но уже в Европе, все это — его епархия.
В принципе, он — второе лицо в империи, хотя известен, кажется, только самому Божко и двум-трем его заместителям. В офисе «Ситас» не появлялся никогда. Эмиссар — пока главная моя удача. А две папки в сейфе Божко — адреса и имена всех его дилеров в Европе, на Украине и в России. Но это — конец цепочки. Сейчас я занимаюсь ее началом. Таиланд, Вьетнам, Турция, Пакистан; города, адреса, причалы, доки и — фотографии, фотографии, фотографии…
Уже на третий день пребывания в любом городе я ориентируюсь в его номере, как в собственной квартире. Все документы, проходящие через Роберта, есть у меня на пленке. Он аккуратен, как швейцарский банкир, поэтому кассет в моем портфеле становится все больше и больше. То самое количество, которое неизбежно должно перейти в качество. Об одном жалею: телефонные «жучки» кончились уже полтора месяца назад, а до заветного сейфа в страховой компании, — ох, как далеко.
Жизнь, безусловно, удивительна и полна неожиданностей. Банально, но факт. Если бы три месяца назад кто-нибудь сказал мне, что я с таким наслаждением буду гулять по узеньким улочкам старой Квартейры, что я почувствую себя здесь как дома, что с удовольствием буду слушать пьяную беззлобную ругань немытых рыбаков и сидеть с ними за одним столом в прокисших пивнушках, я в лучшем случае пожал бы плечами и прервал разговор с шизофреником, утверждающим подобное…
Три месяца жизни в отелях и самолетах, в разных странах и на разных континентах, в разных часовых и климатических поясах заставили меня по-иному взглянуть на хорошо знакомую, казалось бы, Португалию. Странно: за пять лет жизни в Алгарве мне ни разу не приходила в голову мысль, что здесь я — дома. Сейчас — пришла. Мое устоявшееся отношение к Ангарве — легкая ирония с некоторым оттенком презрения — уступило место какой-то растерянности. Что для меня дом? Страна, где я родился? Город, где живут бывшая жена с сыном? Или тихая провинция на юге Европы, куда я прибежал тайком, нелегально, поджав хвост, как побитая собака, отвергнутая новыми хозяевами и отовсюду изгнанная?
Португалия приняла меня, охотно поверив обману. Конечно, в этой доверчивой провинции есть свои недостатки, но — пять лет жизни… С ними-то что делать?
Мне необходимы были эти три месяца, чтобы понять: в глубине души я искренне благодарен этой земле, этим людям, солнцу и морю, давшим мне временный приют и позволившим хотя бы частично очиститься от грязи — от многих лет работы на Систему.
Я бежал из собственного дома, облитый грязью с головы до ног. Меня здесь приняли и дали отдохнуть, и я в долгу перед этой землей. Я обязан отмыть ее от тех зловонных пятен, которые остаются после моих милых соотечественников.
В последнее время я все чаще задаюсь вопросом: почему? Почему обширнейшей сетью наркобизнеса занимается Сармат, а не те, кому за это платят деньги? Почему не Международная комиссия по борьбе с наркотиками? Почему не спецотдел Интерпола?
Почему Сармат обратился ко мне, а не к действующим оперативникам? Не могло же «демократическое правительство» уволить всех специалистов… Хотя то, что творится сейчас в спецслужбах России, могло раньше присниться только в страшном сне. Пир дилетантов. Вакханалия бездарей. И самое ужасное: постулат о профессиональной импотенции спецслужб прочно вошел в сознание людей.
Повседневной практикой стало сотрудничество властей с верхушкой криминалитета. Крестные отцы лезут в политику. Иногда очень хочется крикнуть в экран телевизора: «Это уголовник, господа! Его место в тюрьме!»
Заказчики Сармата твердо усвоили одно: с русским (украинским, белорусским и т. д.) преступником может справиться только русский (украинский, белорусский и т. д.) специалист. Можно придумать все, кроме национальной психологии. И этот специалист не должен получать зарплату от государственной службы, потому что в этом случае он обязан будет отчитываться перед начальством о проделанной работе. А это — самое слабое звено. Рано или поздно его просто продадут Божко. С потрохами. За месячный отдых на Французской Ривьере, за подержанный «Мерседес».
Так что обращение именно к Сармату — единственная гарантия конфиденциальности расследования. Полная же конфиденциальность — единственная гарантия того, что расследование когда-нибудь будет завершено.
Человек был похож на немыслимый гибрид краба с осьминогом. Шарообразное туловище с несимметричными ножками ежеминутно пыталось скатиться со стула. Глаза, круглые, как бильярдные шары, были тусклыми и настолько бессмысленными, что невозможно было определить, куда направлен взгляд. Над столом, заставленным тарелками, извивались толстые щупальца-руки, то и дело отправлявшие в зияющую пропасть между усами и растрепанной бородой наиболее лакомые куски биомассы. Иногда правое щупальце хватало кружку с пивом и разом выливало ее содержимое за бороду. Левое в это время начинало шарить в пространстве в поисках официанта, уже несущего очередную кружку.
Четыре огромных розовых куска лососины, лежавшие на влажных листьях салата, радовали взгляд своим видом не более двух минут. Аппетит у «осьминога» был потрясающий, и весь его обед очень походил на сложный древний ритуал. Или — на рекламу алгарвийской кухни. Салфетками этот человек пользовался часто и бездумно, осыпая ими весь пол вокруг стола с быстро пустеющими тарелками. Вскоре тарелки опустели окончательно, и едок, бросив тоскливо-удивленный взгляд на этот набор керамики, заскучал. Левая клешня привычно взметнулась вверх.
— Ну, силен, — с восхищением прошептал Мигель, поглядывая на человекокраба. Желудок не позволял ему даже мечтать о гастрономических подвигах подобного рода, а служба в охране «Ситаса» жестко лимитировала потребление спиртного.
Мигель с тоской взглянул на жалкие остатки виски в своем стакане, потом — с интересом — на меня. Я понял, и официант принес еще.
«Дружим» мы с ним уже полгода. С присущей небогатым алгарвийцам непосредственностью он уже со второй «случайной» встречи начал называть меня «другом», а с третьей — забывать заплатить за выпитое. Я не возражал, поскольку сплетни, которыми он делился со мной за выпивкой, зачастую носили весьма прикладной характер. Например, Мигель очень не любил начальника своей смены, который во время скучных ночных дежурств обязывал их каждый час совершать обход здания, а каждые два часа — проверять работу сигнализации. Все остальное время начальник лично проводил в мониторной, не давая ни на минуту расслабляться. То ли дело — другая смена…
— Слышали новость, сэр? — Щеки Мигеля после второй порции виски заметно покраснели, и ему захотелось блеснуть своей осведомленностью. — У нас исчез один из менеджеров.
— Попросил политического убежища в Макао? — Я дал ему понять, что мне глубоко наплевать на все его новости.
— Не знаю, — пожал плечами Мигель. С чувством юмора у него все обстояло так же, как и у большинства его земляков. — Вел переговоры с обувщиками на севере, в Сао-Жоао-де Мадейра. В перерыве пошли обедать в ближайший ресторан, он вышел в туалет — и исчез.
— Встретил девушку своей мечты, — бросил я с усмешкой.
— В туалете? — Святая наивность. Все у него всерьез.
— Объявится скоро. Сам подумай, куда может пропасть человек в Сао-Жоао-де Мадейра?
— Так это произошло три дня назад, и до сих пор — ни звука! — Мигель явно набивался еще на одну порцию виски. Информация того не стоила, и я сделал вид, что не понял его красноречивых взглядов.
Но Мигель, кажется, уже забыл о пропаже менеджера. В его остановившихся глазах был животный страх. Я обернулся — и едва удержался от смеха. Человекоосьминог с жадностью пожирал очередную порцию жареной рыбы, а рядом с ним стояли пять пивных кружек: три пустых и две полных.
Я расплатился с официантом и, оставив Мигеля, направился к машине. Она стояла недалеко от «Ситаса», и магнитофон с бездушной тщательностью тупого механизма записывал все телефонные беседы господина Божко. Слушать их я буду уже дома.
Информация о пропавшем менеджере была очередной пустышкой, каких, впрочем, в моей работе — девяносто девять процентов. Пути-дороги Роберта пролегли далеко от севера Португалии, а обувной бизнес Божко меня интересовал не больше, чем прошлогодний снег в Красноярске. Своих забот столько, что не знаешь, с чего начать.
Вчера ночью я нанес очередной деловой визит в кабинет Кирилла Игоревича. В его, разумеется, отсутствие. Из бумаг меня более всего интересовали контракты, выполнение которых контролировал Роберт (и что меня к нему так тянет?). Их оказалось немного — по сравнению с общим бумажным потоком. И ничем эти контракты не отличались от других. Кроме «места действия». Турция, Пакистан, Афганистан, Вьетнам, Таиланд… Страны, народы которых говорят на совершенно разных языках, являются носителями разных культур и потомками разных древних цивилизаций. Объединяет их одно: во всех этих странах в промышленных масштабах производят наркотики.
Была, правда, еще одна особенность. Во всех контрактах, проходящих через Роберта, рядом с графой «банковские реквизиты» стояла пометка, похожая на греческую букву «омега» с чертой посередине. Или на латинскую «А», начертанную стильной вязью и опрокинутую с ног на голову. Что бы это значило? Код? Банковский знак? Здесь требовалась консультация специалиста по банковским операциям.
Я заехал на стоянку и включил магнитофон, поставив индикатор громкости на минимум.
— Нет, ты только послушай! — Божко покатывался со смеху. — Этого дурака продержали три дня в каком-то сарае на окраине города. Требовали долю — тридцать процентов от прибыли. Конечно! Наша доморощенная рэкетня! Лидер — какой-то русский парень лет тридцати с небольшим, с ним два олигофрена-португальца, которые, кажется, и не понимали, о чем шла речь! Потом дали ему позвонить, чтобы передал их условия.
— Надо их приструнить. Совсем распоясались, ублюдки!
— И самое смешное: этот русский оказался хохлом из Киева! Почти родной!
— Надо послать Василия, пусть проведет с ним воспитательную работу.
— Нет, Василий должен меня охранять. А здесь к вечеру будет Брык. Он сейчас в Испании.
— Побойся бога, Кирилл… Парень, может, первый раз в жизни оступился. Он же не мог знать, кто ты!
— Оступился — падай! — В голосе Божко появились жесткие нотки. — Не знаешь — не лезь! И вообще, я не советоваться тебе звоню. Как у нас с турками?
— Лучше, чем было. Но все равно трудно. Сложный человек Кайхан, сложный…
— Это — детали, — усмехнулся Божко. — Будут серьезные проблемы — звони немедленно.
— Кирилл, все-таки подумай о том парне. Может, сами разберемся?
— Нет, в Лиссабон поедет Брык. Он снимет этот вопрос. Все. Привет.
Опять Брык. Видно, не судьба нам с тобой разминуться.
«…Вчера на автомагистрали Е1, в 80 километрах от Лиссабона, взорвался автомобиль „БМВ-318“, следовавший на Север. Водитель и два пассажира погибли на месте. Инспектор криминальной полиции не исключает возможности теракта. Личности погибших не называются, но из слов инспектора ясно, что они связаны с уголовным миром…»
Я отложил в сторону газету, заплатил за кофе и вышел на улицу. Полдень. Жара. Квартейра…
Всю ночь я систематизировал телефонные разговоры господина Божко, стараясь выделить те места, которые мне непонятны или просто не нравятся. Таких мест оказалось несколько. Во-первых, с периодичностью один-два раза в месяц Божко беседовал с каким-то человеком, чей голос на пленке ни разу не прозвучал. Очевидно, его телефон обладал системой защиты. Божко называл его «Гросс», и, хотя беседовал с ним на равных, в голосе нет-нет, да и проскальзывали нотки подчиненного.
В разговорах с неизвестными мне людьми тоже несколько раз звучали фразы типа: «Я посоветуюсь с Гроссмейстером, позвони позже». Или: «Надо узнать, как Гросс на это посмотрит; нет, Гроссмейстер это не пропустит, поменяй схему» — и так далее.
Иными словами, в структурных построениях империи Божко (не «Ситаса», а именно Божко!) видную роль играет некий Гроссмейстер. Кто это такой? Какова его реальная роль? Связан ли он с легальным бизнесом Божко, или — с теневой его частью? Ответов на эти вопросы я не имел и, откровенно говоря, очень сомневался, что мог их получить, работая в одиночку. Единственный пробел в задании, полученном от Сармата.
С другой стороны, то, что я уже имею на Божко (через Роберта, разумеется), тянет на три-четыре тысячелетия строгого режима. Думаю, Сармату этого вполне хватит.
Верно говорят: что физическую форму восстановить гораздо легче, чем способность к аналитической работе. (Я вспомнил, как легко перелетал с крыши на крышу, пробираясь в офис Божко в последний раз. Мышцы, нагруженные месяцами интенсивных тренировок, «работали», как хорошо настроенный инструмент в руках скрипача-виртуоза.) Научиться бы так тренировать мозги… А то восемь часов — и голова готова лопнуть. Надо срочно с кем-то пообщаться. На самые отвлеченные темы.
Белоснежная ленточка трусиков-бикини находилась где-то на уровне моей груди. Чуть выше, над бронзовым животом с очаровательным розовым пупком, висела рыбацкая сеточка крупной вязки, призванная то ли прикрыть, то ли обнажить коричневые соски на силиконовых шарах. Венчала все это сооружение лучезарная улыбка, состоящая из доброй сотни мелких сахарных зубов, пухлых алых губ и огромных миндалевидных глаз.
Звуков улыбка не издавала, а я не мог, как ни старался. Что-то случилось с голосом. Дыхание перехватило. Неожиданно во мне проснулся самец, которому всего сорок.
И вдруг видение отступило куда-то в тень, и на пороге появился Кирк Фицсиммонс. Вид у него был измученный, но крайне самодовольный; движения — некоординированными, голос — слабым.
— Привет, амиго. — Он обнял меня за плечи. — Спасибо, что приехал. Она меня убьет.
— А-а-а… кто это? — пропищал я фальцетом.
— Какая-то очередная Мисс чего-то там латиноамериканского. — Кирк поморщился. — Два дня пытаюсь ей объяснить разницу между Мисс и обычной высокооплачиваемой шлюхой — ни в какую! По-английски — ни бум-бум. Может, тебе что-нибудь удастся? Ты же по-испански говоришь?
Я пожал плечами, а Кирк проворчал:
— Хотя я не уверен, что она понимает по-испански. Черт ее знает… Во всяком случае, за два дня не сказала ни слова. Только стонет. Может, конфигурация ее языка вообще не предназначена для разговора?
Я слушал его и медленно продвигался в сторону бассейна, в спасительную тень беседки. Там, на столике, были уже расставлены шахматы, а за стеклом встроенного в стену холодильника заманчиво поблескивали бутылки неизменного «Гролша».
— Как называется этот дебют? — спросил после пятнадцатого хода Кирк, игравший белыми.
— По построению — защита Каро-Канн, — ответил я, перекрывая ему белую диагональ. — По твоей игре — дебют Фицсиммонса. Думаю, не самый удачный в твоей карьере.
Через несколько ходов он и сам это понял. Полезных маневров у белых не было, а черные фигуры, запертые, казалось бы, в собственном лагере, неожиданно ожили, демонстрируя эффект пружины.
Мимо беседки пролетело что-то невесомое, и с соседнего миндального дерева свесилась полоска трусиков. Мисс продефилировала мимо нас в самом натуральном виде — в солнечных лучах коричневой полировкой сверкнула голая задница и скрылась в бассейне, подняв тучу брызг.
— Вот так весь день и ходит, — пожаловался Кирк, с мрачным видом глядя на своего короля. — Какая тут работа? И думать забудешь…
— Понимаю тебя, — сочувственно хмыкнул я. — Горькая участь миллиардера. Мат через два хода.
— Смеешься все. — Кирк отхлебнул пива прямо из бутылки. Почесав в затылке, аккуратно положил на доску своего короля. — Забрал бы ты ее у меня. На недельку. Надо бы в Гибралтар съездить, а тут — она…
— Премного благодарен, — отмахнулся я. — Излишества вредны во всем, даже в добродетели, как говаривал Анатоль Франс. А уж в моем возрасте — тем более.
— Как ты находишь время Франса читать? — с завистью проговорил Кирк.
— Ты же для этого находишь. — Я кивнул в сторону бассейна, откуда раздавался полный вселенского эротизма визг.
— Это — другое… — Он задумался. — Тоже, между прочим, штучка — не без легкого налета философии. — Кирк свистнул, и через десять секунд влажная Мисс вплыла в беседку, с интересом глядя на нас обоих. — Посмотри-ка на эту прелесть. — Он сделал круговое движение кистью, и Мисс повернулась к нам своей очаровательной попкой. На обеих ягодицах были вытатуированы какие-то сложные красивые иероглифы.
— Обрати внимание: слева — древнесинтоистский иероглиф, означающий приглашение; справа — обещание незабываемого наслаждения.
— Кто, кроме тебя, сумел это прочитать?
— Я бы тоже не сумел, — признался Кирк. — Знание, передаваемое по наследству. Я стащил ее с яхты одного старого техасского нефтяного хрыча, он-то мне и поведал… Может, наврал?
— Не исключено, — кивнул я. В памяти всплыл другой иероглиф. — Слушай, Кирк… Ты ведь банкир…
— В какой-то степени, — улыбнулся он.
— Что может означать в вашей среде вот такой значок, стоящий возле реквизитов банка? — Я нарисовал ему греческую букву «омега» с чертой внутри.
Кирк долго рассматривал значок. Потом поднял на меня глаза, в которых светился живейший интерес.
— Ты ничего не напутал? Такой буквы, насколько мне известно, не существует…
— Да нет, — пожал я плечами. — Зрительная память, слава богу, хорошая.
— А где ты это видел? — Он был явно заинтригован. — И почему ты связываешь это с банковскими документами?
— Встретил я это в одном контракте, не имеющем, впрочем, ко мне никакого отношения. А стоял этот знак рядом с банковскими реквизитами.
Кирк допил пиво и открыл следующую бутылку.
— В среде банкиров существует, конечно, целая система тайнописи. Но такого значка я не знаю. — Он положил руку на лист и покачал головой. — Означать он может все, что угодно: от кода определенной оффшорной зоны до степени доверия данному клиенту. Если где-то еще встретишь — покажи, вместе подумаем.
— Это — вряд ли, — в задумчивости пробормотал я. — Да и неважно все это. Так — обычное любопытство…
— Да… — Кирк тоже задумался. — Да, обычное любопытство…
Что-то часто в последние дни я начал оборачиваться. Не знаете, почему? Объясню.
Работа, продолжавшаяся почти год, завершена. Документы, фотографии, пленки с записями разговоров — то, что на языке юристов сухо называется «доказательствами вины», — все это систематизировано, разложено по секциям и направлениям и спрятано в тайник, известный только мне. Через несколько дней должен прилететь Сармат и забрать результаты моих трудов. Что он будет делать с документами — его забота. Я, по большому счету, даже не знал, кто его заказчик. И, честно говоря, не очень стремился это выяснить. Тот самый случай, когда от чрезмерных знаний может надолго заболеть голова. Но эти несколько дней…
Если вы когда-нибудь занимались чем-либо подобным, вы меня поймете. Остался последний штрих — передача документов заказчику. Знаете, сколько замечательных агентов — не мне чета — сыпались именно на передаче? Не знаете? Я, откровенно говоря, тоже не знаю. Безусловно: большинство. В эти последние дни начинаешь считать часы, потом — минуты. Нервы натянуты, как поводок для пекинеса, удерживающий разъяренную кавказскую овчарку, и в любой момент могут лопнуть. Тут обычно и начинается полоса неадекватного поведения, приводящая к провалам. Все агенты — люди зачастую очень эмоциональные. Как я, например…
Вот и начинаю я подозрительно коситься на собственную тень. И кажется мне, что движется она то быстрее, то медленнее, чем предписано ей законами физики. В общем, последние дни как-то незаметно начали превращаться в необъяснимый и беспричинный — надеюсь! — кошмар.
Телефонный звонок напомнил короткую очередь из «узи» с самодельным глушителем. Я вздрогнул, лихорадочно схватил трубку мобильного телефона и прорычал:
— Да! Слушаю!
— Привет, шеф! Это я…
Спокойно, это всего лишь секретарша. Бог послал мне Кристину два года назад, когда я уже отчаялся найти алгарвийку, способную мыслить самостоятельно — и при этом не воровать. Собственно, даже способность мыслить меня бы, пожалуй, устроила.
Кристина же умела все, что должен уметь хороший секретарь. Плюс многое, чего не умел я сам. Если быть до конца откровенным, то мои функции в фирме — как администратора и единоличного владельца — уже давно сводились к подписанию контрактов и чеков. В мое отсутствие она каким-то образом умудрялась обходиться и без этого. Теперь вы понимаете, почему она зарабатывает больше, чем расфуфыренные секретари крупных международных компаний? А вовсе не потому, о чем вы сперва подумали…
— Здравствуй, золото мое. Соскучилась? Думаю, что не очень. Наверное, просто забыла, как я выгляжу.
— Потом пошутим, шеф… — Голос встревоженный. Что бы это значило? — Приходили три иностранца. Ищут вас.
— И что в том страшного? Почему тебя это взволновало?
— Интуиция, шеф. Обычная женская интуиция. На коммерсантов они похожи не более, чем я — на мать Терезу.
— А на кого они похожи?
— Извините меня, шеф. Я никогда не лезла в вашу жизнь и не интересовалась, чем вы занимаетесь — помимо фирмы. Они похожи… Да, они похожи на служащих похоронного бюро. Три здоровенных грустных парня с мертвыми глазами.
— На каком языке они с тобой говорили?
— Говорил только один — на дурном английском. Между собой они общались на языке, который я никогда не слышала.
— Они оставили какие-то координаты для связи?
— Нет. Я просила, но они только недобро рассмеялись и ответили, что сами вас найдут.
Недобро рассмеялись… Сами найдут…
У меня засосало под ложечкой. С нехорошим чувством я проехал мимо собственного дома, не снижая скорости. Припарковался на набережной и достал из-под заднего сиденья сумку с театральным реквизитом.
Борода, когда она не является культовой принадлежностью лица, а свидетельствует лишь о лени и нежелании следить за внешностью, способна любого человека изменить до неузнаваемости. У меня она была последним штрихом «случайного портрета». Этаким дополнением к темным мешкам под глазами, мясистому носу с лиловатыми прожилками и одутловатым, обвисшим щекам. Я слегка взгрустнул, подумав о том, что когда-нибудь и в самом деле стану таким. Выполз из машины, поправил сбившийся набок искусственный живот и скрипучей походкой подагрика заковылял в сторону собственного дома.
Они не прятались. Большой джип «Тойота» стоял на противоположной стороне улицы, и три стриженые головы поплавками покачивались за дверными стеклами. Обманчиво безразличные взгляды цепко прощупывали всех, кто проходил мимо подъезда, а водитель сверлил взглядом окна третьего этажа — мои, надо полагать, окна.
Я, естественно, привлек их внимание не более, чем потерявший где-то правое ухо грязный котище, перешедший дорогу в десяти метрах от меня. Подхожу сзади и, просунув физиономию в открытое окно правой дверцы, запинаясь, спрашиваю по-португальски:
— Сеньоры ждут Антонио Гутереса? Так он здесь не живет.
Три толстых шеи одновременно повернулись, и три пары глаз метнули в меня несколько молний. Ребята коротко и негромко посовещались, что бы им такое предпринять, чтобы побыстрее отделаться от старого глупого аборигена. Несколько весьма информативных глаголов, связанных между собой мостиками ненормативной лексики, не оставили ни грамма сомнений: свои, родные. Очень русские. Я недовольно хрюкнул что-то про долбаных англичан и захромал к подъезду.
— Слушай, а не его ли мы ищем? — шутка была, видимо, очень остроумной, потому что в джипе раздался оглушительный хохот.
Я зашел в свою квартиру и придирчиво все осмотрел, не включая света. По не заметным постороннему глазу деталям понял: здесь они не были. Что же, значит, — у меня есть фора. Первым делом я собрал все, что не должно попасть в чужие руки, и сложил в дурацкую полотняную сумку. Затем удобно устроился в кресле и начал думать. Решать какие-то стратегические задачи сейчас, разумеется, не время. И не время задаваться вопросами типа: кто, зачем и откуда?
Вопрос номер один: что им известно? Имя, место работы, домашний адрес и внешность (наверное, по какой-то фотографии). Может быть, — места, где я часто бываю. Еще, наверное, машина.
Вопрос второй: как от них избавиться?
Сразу ловлю себя на логической ошибке. Почему-то я принял за аксиому, что они ждут, когда я приеду и войду в дом. А почему — не выйду из дома? Они здесь не были, следовательно, не знают, где я нахожусь. Вполне возможно — дома, сплю, например. Решение пришло мгновенно.
— Алло! Полиция? Я звоню из Квартейры. К моему соседу, — называю свой адрес, — рвутся какие-то люди. Кажется, они вооружены. Когда? Десять минут? Хорошо.
Ровно через семь минут включаю в комнатах свет, выскакиваю на лестничную клетку, поднимаюсь этажом выше и вызываю лифт. Где-то на уровне второго этажа, мимо лифта, пыхтя и матерясь, проносятся все три «тойотовских» наблюдателя.
Я устраиваюсь за стеклянной витриной кафе — в трех метрах от пустого джипа — и не успеваю сделать заказ, когда к подъезду, заходясь в дизельном кашле, подскакивают два армейских джипа «УММ» — вершина инженерной мысли Португалии, нечто среднее между «уазиком» и трактором «Беларусь». Из них, точно зеленый горошек из перевернутой банки, с автоматами наперевес высыпались полицейские в количестве, вполне достаточном для вооруженного переворота в небольшом государстве.
Стрельбы я не слышал. Скорее всего ее и не было — хватило-таки ума. Уже через пять минут джипы с тремя закованными в наручники иностранцами отбыли, и на улице восстановилась вечерняя тишина, нарушаемая лишь доносившейся из окон верхнего этажа португальской народной песней. Пел человек без слуха и голоса, но, безусловно, очень веселый и пьяный.
Мне бы толику его веселья… Где же я прокололся?
Я медленно добрел до машины — не то чтобы я был в «образе», просто куда спешить-то? Немного поразмыслив, я пришел к однозначному выводу: нигде не прокололся. Утечка могла произойти только в Москве. С уровнем связей Божко это неудивительно. Кстати, Сармат тоже не отрицал возможной слежки за ним еще год назад.
Сармат — Сарматом, а меня они как сумели вычислить? Загадка… Все-таки я где-то прокололся сам. Да, дела… До приезда Сармата придется где-то прятаться. А что потом?
А что делать потом — потом и решим. Сейчас самое главное — дождаться Сармата, передать ему все материалы и обеспечить безопасный отъезд. И при этом желательно остаться в живых. Очень хотелось бы…
«Ампалиус» — не самый плохой отечь в Виламоуре, и вполне заслуженных лавров его лишает лишь близость культового «Маринотеля». Если кто-то — я, например, — пожелает встретиться с приятелем и при этом не делать из встречи события мирового значения, лучшего места в Виламоуре не найти. Туристы среднего достатка, одетые очень по-разному, но при этом похожие один на другого, как федосеевские куклы, беспрестанно снуют по цокольному этажу, и у любого наблюдателя, буде такой отыщется, через полчаса зарябит в глазах от этих гавайских рубашек, необъятных бермудских трусов и разноцветных бейсболок. Отель жил яркой, беспорядочной жизнью начала туристического сезона, и глаза его служащих были полны напряженного ожидания.
Боюсь, что мой взгляд сейчас был таким же. Уже четвертый час я с максимально беспечным видом дефилировал между чудным кафетерием с пустующими плетеными креслами и моим новым автомобилем.
Я ждал Сармата. Уже больше трех часов.
В моем ожидании изначально была заложена ошибка — не мне следовало ждать Сармата, а ему меня. Но он не появился.
Сармат должен был прилететь в Алгарве через Германию сегодня утром, поселиться в отеле и в два часа дня ждать меня в одном из плетеных кресел, с дурацким видом заливая в себя что-нибудь жидкое. Это было оговорено в записке, которую я оставил в сейфе страховой компании. Сегодня сейф был пуст, — значит, Сармат все должен сделать так, как я просил. Но он не появился. Люди, время от времени заходившие в кафетерий, походили на Сармата меньше, чем я — на Майка Тайсона. А я сегодня был бледным скандинавом с нездоровым румянцем (грим), длинными светло-русыми волосами, схваченными сзади в богемный пучок (парик), и лихорадочным блеском небесно-голубых глаз (контактные линзы). Кроме того, роскошная штучная «Опель-Омега-Лотус», изрядно намозолившая глаза охране «Ситаса», уже два дня стояла в одном из автосалонов Эворы, в ста пятидесяти километрах от Виламоуры, а чахоточный скандинав периодически занимал место за рулем неброского «Пежо-306» с форсированным двигателем.
Если бы речь шла о ком-то другом, я ждал бы и дольше. Но Сармат, по моему глубокому убеждению, мог не явиться на встречу только в трех случаях. Первый: за ним «хвост», и он не хочет вести его сюда. Второй: с ним что-то случилось. Третий: самолет не приземлился вовремя или рейс вообще отменен. Первые два варианта я пока проверить не могу. Третий — можно попробовать.
Пять минут я пытался сформулировать свой вопрос в справочную службу аэропорта. Это оказалось непросто — ведь я не знал ни названия авиакомпании, ни номера рейса. Поэтому пришлось плести очевидную чушь:
— Прошу прощения, сеньор! Вас беспокоит доктор Рикардо из службы информации отеля «Шератон-Алгарве». Меня интересует утренний рейс из Франкфурта.
— Добрый вечер, доктор. Минутку. Утренний рейс из Франкфурта — «ДЕ 3438». Прибыл вовремя. Еще вопросы?
— А какой-нибудь рейс из Германии сегодня еще есть? И не задержался ли он?
— Еще три рейса. Все уже приземлились. А опоздание сегодня было лишь одно.
Как всегда, чартер из России. Компания «Трансаэро». На час.
— Благодарю вас. Привет Красному Чартеру и всему российскому авиастроению в его лице.
— Оно здесь ни при чем, доктор. У них давно летают «Боинги». Всего хорошего.
Вот так. Где теперь искать Сармата — неизвестно. А ему меня тем более не найти. Живу-то я теперь в очень невзрачном мо-гельчике, довольно далеко от Виламоуры.
«…Вчера около 11 часов, на шоссе № 125, между Фаро и Алмансилом, произошла авария. Автомобиль „Фиат-Пунто“, водитель которого был, предположительно, нетрезв, врезался в грузовик „Мицубиси-Кантер“, выехавший на полосу встречного движения. Водитель грузовика, по описанию — африканец, покинул место аварии и скрылся. Проводится расследование. Департамент дорожной полиции Алгарве просит очевидцев случившегося связаться с бригадой дорожной полиции Фаро или сообщить о себе в ближайшее к вам полицейское управление».
— Да, сеньор. Он открыл багажник, достал оттуда «кейс» и дорожную сумку и побежал к развилке. Я крикнула, что позвонить можно от меня, но он не услышал. Нет, сеньор, скорее мулат или «латино». Одет? Обычно. Кажется, джинсы, майка с каким-то рисунком. Нет, не запомнила. Если увижу? Думаю, что узнаю. Сеньор не. полицейский? Почему все эти вопросы?
Я показал ей газету.
— Только что прочитал. Решил, что это произошло где-то здесь. Вот и спросил.
Ложь во спасение. Уже четыре часа ношусь с этой газетой. Это кафе — пятое с утра. И в каждом есть очевидцы или люди, таковыми себя считающие. Слава богу, алгарвийцы — не самый молчаливый народ в мире. Однако меня уже тошнит от кофе.
— У сеньора необычное произношение. Не алгарвиец? С Севера? Тогда понятно.
— Кто виноват? Правила нарушил водитель грузовика. С другой стороны, если бы водитель «Фиата» был трезв… Нет-нет, сеньор, он жив! Он был без сознания. Полицейский сказал, что от него разило спиртным, как будто он выпил ящик виски перед тем, как сесть за руль. Да, сеньор, на санитарной машине. Не знаю. Наверно, в госпиталь Фаро. Да, сеньор. Триста сорок эскудо за все. Спасибо. Всегда к вашим услугам. Меня зовут Мануэла, мою дочь — Кристина. У нас всегда есть о чем поговорить с симпатичными людьми с Севера.
А ведь наследил. Тихая законопослушная Мануэла даст мое описание любому желающему — даст в таких деталях, что и слепой на ощупь найдет. Впрочем, неважно. Театральный чемоданчик, слава богу, всегда с собой. А пользоваться им, судя по всему, придется теперь постоянно. Плохо другое. Кажется, я теперь должен скрываться еще и от местной полиции.
Конечно, появляться в госпитале — верх идиотизма. К сожалению, обстоятельства толкнули меня на этот голливудский трюк.
— Нет, доктор, я не родственник и не друг погибшего. Я пресс-атташе посольства Словении (ну и понесло!), и до нас дошла информация, что погибший — наш соотечественник.
— Но вы можете получить все интересующие вас сведения через официальные каналы, в полиции, наконец! Что от меня-то требуется?
— В полиции сейчас выступает мой шеф. Он это любит. Только официоз считает его огромный живот признаком высокого социального положения, и он от этого млеет.
Доктор, тощий алгарвиец с ярко выраженными африканскими корнями, улыбнулся. Так всегда. Стоит худому сказать о брюхе или толстяку — о костях, и они твои. Теперь надо окончательно его подсечь. Чуть-чуть национального унижения.
— Я же хочу только взглянуть на него. Словения — маленькая страна, почти все мы друг друга знаем. Может, знакомый? Будем знать, кого хороним.
— Что это вы все — погибший, хороним? Да он живее нас с вами! Шишка на лбу — и ни царапины! Правда, никак не может вспомнить, кто он такой, но это пройдет. Этажом ниже спросите сестру Софию, она вас проводит.
И улыбнулся. Слишком широко для подобной ситуации.
Мы попрощались. Выйдя из кабинета, я громко хлопнул дверью. Затем, повернув круглую ручку, приоткрыл дверь. Чуть-чуть. И громко протопал к лестнице. После чего на цыпочках вернулся обратно. И очень вовремя.
— Да, офицер, пресс-атташе Словении. Нет никаких документов. Я не спросил, боялся спугнуть. Сейчас он в палате, я попрошу сестру продержать его там минут пятнадцать. Хорошо. Жду.
Итак, у меня десять минут, чтобы покинуть район госпиталя. Однако полиция здесь классная. Так они сами о себе думают.
Через три с половиной минуты, уже сидя в машине, я увидел их. Два автомобиля с полицейскими в штатском. Молча прогуливаясь, они заблокировали все выходы.
И тут я увидел «БМВ-М5». Машина крайне редкая здесь. Стоит целое состояние. Совсем потерял нюх. Не заметил даже, как они подъехали. Оставалась слабая надежда, что и им не до меня.
Брык, — а это, конечно, он — со скучающим видом дымит сигаретой, стряхивая пепел в открытое окно. Взгляд его рыщет по забору госпиталя, фиксируя всех входящих и выходящих.
К горлу подкатил сухой комок. Кажется, я догадываюсь, кого он ищет… Увы, оптимизма моя догадливость не прибавляет, и я глубже вжимаюсь в кресло, разложив на рулевом колесе вчерашнюю газету.
Что-то не так. Почему они здесь? Случайность исключается. Сотрудничество с местной полицией? Бред сивой кобылы… Но информатор у них есть, причем в отделе информации. Выйти на меня сам Брык не мог — кишка тонка. Думать — не икру половником жрать, с думалкой у него всегда проблемы были. Другое дело — Божко, но Божко мной заниматься не станет. Лично, во всяком случае.
Все. Полицейские рассселись по машинам. Рыкнул и «БМВ». Недовольно рыкнул, грубо. Впрочем, все, что делает в этой жизни Брык, — грубо. А вот и объяснение тому, что я их не услышал. Двигатель внезапно умолк, колеса начали вращаться, как при замедленной съемке, и… Я увидел их уже метрах в шестистах от того места, с которого они стартовали. Интересно, во что им обошлось усовершенствование и без того сказочно дорогого монстра?
Итак, на сей раз, кажется, пронесло. Но приближает ли это меня к конечной цели? Боюсь, что нет. Мне-то нужен живой и здоровый Сармат, способный вспомнить, кто я такой и зачем к нему явился.
А Сармат валяется с амнезией, и вход к нему строго охраняется. Кстати, а почему? Чем он мог вызвать подозрение у полиции? Ладно, полезу на рожон. Наглость города берет.
— Сестра София? Очень приятно. Марко Коковачич, служба безопасности посольства Словении. Я хотел бы поговорить с доктором Азеведо о том парне, который выдает себя за нашего пресс-атташе. Нам только что сообщили об этом из полиции. Консилиум? В соседнем корпусе? Сестра, я очень буду вам признателен, если вы срочно сообщите ему обо мне. Времени в обрез, а я боюсь заблудиться между корпусами. Спасибо, сестра. От всего маленького, но гордого народа моей страны. Я буду лично хлопотать о присвоении вам звания Героя Словении. Жду здесь.
Журнал регистрации больных. Вчерашнее число. Вот он. Конец коридора. Дверь заперта. Чуть-чуть ножичком.
— Привет, Сармат! Как дела?
Взгляд — растерянный. Он сейчас совершенно не походил на Сармата, которого я знал прежде.
— Кто вы? Что вам от меня нужно?
— У тебя что, действительно амнезия? Не дай бог! Или это моя внешность так на тебя действует?
— Старик, ты? Ни хрена себе! — Он таращился на меня в изумлении, но, похоже, был уже готов действовать. — Дай-ка брюки. Там, в шкафу. И кепку, лоб закрыть. Черт, башка болит. Дед, конечно, рассказывал мне о твоей способности к мимикрии, — продолжал Сармат, быстро одеваясь. — Но такое…
— Быстрее, Сармат, быстрее! Лестница здесь, за дверью.
В машине мы молчали. Только на месте аварии Сармат оживился.
— Знаешь, как меня подрубили? Я его наглую рожу метров за двести вычислил. Ведь даже сознания не потерял. Прикинулся совсем мертвым, а у него не было времени проверить. Вылил на меня бутылку виски, схватил кейс и сбежал. Здесь перекресток, дорога на Лоуле, у него тут рядом стояла машина. Я слышал, как он завел мотор и уехал. В больнице пришлось разыграть амнезию. Кстати, я тебя ждал.
— Спасибо за доверие. Один вопрос, Сармат. Твои заказчики меня знают?
— Почему это тебя беспокоит? Это люди, за которых отвечаю я.
— А как на тебя вышел Божко? Или, по-твоему, любитель виски сам тебя вычислил?
— Нет, конечно. Но это не заказчики.
— Тогда кто? Извини, Сармат, но я в очень глубокой заднице, а мне всего сорок.
— Не бери в голову. Я обо всем подумал. Год назад теоретически даже клиенты могли тебя вычислить. Теперь тебя нет ни в одной картотеке, ни на одной дискете.
— Не болтай. Не мог же ты изъять меня из архива…
— Смог. Оттуда — в первую очередь.
— Спасибо, Сармат. Удружил. У меня больше нет прошлого.
— Зато увеличились шансы на будущее. А за прошлое не переживай. У меня его тоже немного.
Я остановился у небольшого кафе недалеко от Виа де Инфанте Сагреш.
— При персонале говорим по-английски. Сейчас здесь англичан больше, чем в Лондоне, а нас наверняка уже ищут.
Мы сели на открытой террасе. Сармат — спиной к дороге, я — лицом, так, чтобы был виден въезд на стоянку. Паренек, принимавший заказ, оказался очень смышленым. Уже через три минуты он понял, чего мы хотим, и крикнул в открытую дверь:
— Здесь два чокнутых англичанина хотят апельсинового сока и кофе! И это — в шесть часов вечера! Совсем одурели от жары и овсянки!
Мы надели на физиономии идиотские улыбки, закивали:
— О’key, о’key! Тwo coffees and natural orange juice!
Сок был великолепен, кофе — еще лучше. А вот дела наши — хуже некуда.
Итак, передо мной две задачи. Первая: забрать из тайника и передать Сармату материалы по «Ситас Импекс. С.А.». Вторая — и главная: отправить его со всей этой библиотекой домой. И здесь во весь рост встает проблема украденных документов.
Есть, конечно, и третья проблема. Для меня лично — куда более важная, чем две первые. Что мне теперь делать? В Португалии оставаться нельзя, это — ясно…
— Кстати, насчет документов. — Сармат улыбнулся. Он что, мысли мои читал? — Позвони в Севилью по этому телефону. Скажи; «Сармат заболел. Хочет домой». На все вопросы отвечай прямым текстом. Назначишь им место встречи. Скажешь, что приеду я сам.
— На каком языке я должен говорить?
— На родном, старик, на родном. Поэтому будет лучше, если тебя не увидят. — Сармат внимательно посмотрел на меня и, очевидно, прочитав что-то в моих глазах, сменил тему: — Объясни-ка мне, старичок, на кой черт тебе понадобился этот маскарад с переодеванием? Что, очень горячо?
— Горячее, чем я мог предположить, — неохотно признался я. — И хуже всего: я не знаю, как они меня вычислили. Пасут плотно. Были в офисе, ездили и домой, правда, неудачно. Заходили в несколько баров, где я часто бываю. Отсюда — смена машины, жилья, внешности.
— Ясно, — Сармат кивнул. — Значит, обратно поедем вместе.
Я собрался было возразить, но осекся — в его взгляде что-то изменилось. Прочитав вопрос в моих глазах, он с азиатской невозмутимостью проговорил по-английски:
— Телевизор. Алгарве становится беспокойным местом. Это — тот парень, из грузовика.
С экрана на меня смотрели пустые глаза. Черные, чуть раскосые, мертвые глаза.
Бодрый голос диктора вещал, что полиция видит явную связь между двумя вчерашними происшествиями. Тем более что в машине погибшего были найдены документы и кредитные карточки совершенно другого человека, а также билет авиакомпании «Люфтганза» на рейс из Франкфурта в Фаро и обратный билет той же компании с открытой датой. Инспектор криминальной полиции надеется, что все прояснится уже через несколько часов, когда придет в сознание владелец найденных документов, находящийся сейчас в госпитале Фаро.
Сообщение тревожное. Они уже валят всех, кто хоть каким-то боком причастен к этой истории. Начали со своих собственных киллеров.
— По коням, Сармат. Они уже землю роют, ищут нас.
Кинта ду Лагу. Мечта всех нуворишей Восточной Европы. Земля — на вес обогащенного урана. Полиция — частная. Меня знают как друга знаменитого британского плейбоя и — по совместительству — банкира Кирка Фицсиммонса. Лучшее временное укрытие можно найти только на Луне.
— Да, сеньор, он говорил, что, возможно, вы захотите пожить у него несколько дней. Может быть, и не один. — Охранник плутовато улыбнулся.
— Нет, Педро, я один. Возможно, ко мне заедут два-три приятеля, в карты поиграть. А вообще-то я хочу просто отдохнуть ото всех. — Кажется, этот бультерьер думает, что я привез в багажнике бабу. Еще захочет посмотреть, какую.
По подиуму спускаюсь в гараж, закрываю двери.
— Выходи, приехали.
— Что за берлога?
— Одного британского нищего. Ежедневно просит подаяние на всех крупнейших биржах мира.
— Хорошие у тебя знакомые. Где таких дают?
— Не прибедняйся. В смысле знакомств ты переплюнул всех. Пойдем в сад, поговорим.
Мы обогнули бассейн. С одной стороны нас закрывал дом, с другой — заросли бугенвиллии.
Я тщательно смыл остатки грима, — благо фонтанчик, находившийся неподалеку от бассейна, функционировал круглогодично — и, приняв героическую позу приговоренного к смерти карбонария, собрался что-то пропеть.
Сармат приложил палец к губам. Точно. У входа в дом что-то происходило. Я молча бросился в гараж. Открыл багажник, из-под запаски достал «беретту». Выскочил наружу, жестами объяснил Сармату, что он должен делать, и присел в кустах, метрах в десяти за его спиной. Вовремя. Из-за дома вразвалочку вышли двое. С оружием.
— Руки в гору, сука! Стой смирно!
Я невольно улыбнулся. Давно не слышал столь явного кавказского акцента. Улыбка моя погасла, когда я увидел появившегося из-за другого угла Брыка.
— Измаил, пощупай его!
Один из кавказцев подошел к Сармату, обыскал его и крикнул:
— Пусто! Смелый мент!
— Не болтай! Свяжи ему руки.
Измаил связал Сармату руки и посадил его на скамейку возле бассейна. Брык подошел вплотную:
— Ты Сармат?
— Да.
— Где твой приятель? Измаил, Карим! Посмотрите в кустах! Он где-то здесь!
Стрельбу поднимать не стоило — опасно, да и ни к чему. Кавказцы вели себя довольно легкомысленно. Я сунул «беретту» за пояс и тщательно осмотрел свои кулаки, давно уже отвыкшие от грубой работы.
Все, ждать больше нечего. Бог свидетель, я не хотел мясорубки. Кавказцы закричали одновременно. Одновременно и упали. Изумленный Брык посмотрел на меня, узнал — и глаза его выскочили из орбит.
Сармат внезапно прыгнул и ударил его головой в живот. Полтора центнера Брыка подняли в бассейне цунами.
Я развязал Сармата. Брык плавал лицом вниз, не подавая признаков жизни. Мы переглянулись и пошли заниматься горными орлами. Они в испуге наблюдали за нами, пока мы их связывали. Потом я принес из машины аптечку и сделал им по уколу. Очнутся они уже на берегу океана, и последние сутки их никчемной жизни будут полностью стерты из памяти.
Мы опять переглянулись. Затем начали осматривать одежду Сармата. Через минуту нашли то, что искали. Миниатюрная булавка в брючном ремне. Радиомаячок. Очевидно, кто-то из персонала госпиталя пополнил сегодня свой текущий счет. Найти нас здесь иным способом не сумел бы никто.
Брык уже не дышал, когда мы вытащили его тушу из бассейна. Наверное, его можно было спасти. Мы не говорили об этом с Сарматом, но каждый из нас понимал: гуманность по отношению к Брыку — преступление против человечества. Он обещал мне лет двадцать назад, что наша следующая встреча будет последней. И оказался прав. Аминь.
Следующие полчаса пришлось попотеть. Я загнал в гараж «БМВ-М5», мы забросили в багажник труп Брыка, усадили на заднее сиденье спящую «сладкую парочку», забрав у них документы. Затем я достал из своей машины коробочку с гримом и сделал из Сармата почти Карима. Еще бы немножко наследственного дебилизма в лице! Потом вытащил из тайника в стене гаража чемодан, трижды обернутый полиэтиленом.
— Все, Сармат. Год моей жизни — да и твоей тоже — в этом чемодане. Я выезжаю первым на своей машине, ты — следом. Наших друзей сбросим по дороге, но уже за Фаро. Там есть пустынные пляжи — как раз для Брыка.
Так мы и поступили. Кавказцам суждено было поутру проснуться от холода на пляже возле Ольяо. Брыка, наверное, через несколько дней найдут в очень заболоченной пустынной долине за Тавирой. Сомневаюсь, что меня замучают ночные кошмары.
— Все, старик. — Сармат ополаскивал руки водой из бутылки, стараясь не смотреть на валявшийся под ногами труп. — Теперь — в Севилью.
— Я не еду, Сармат, — пробормотал я. — Дела еще есть. Подъеду попозже, через недельку.
Он в недоумении посмотрел на меня. Пожал плечами.
— Смотри, тебе виднее. А не слишком рискуешь?
— Надеюсь, нет. Не могут же они держать здесь целую армию. Да и без Брыка они сразу вдвое слабее.
До Вила Реал де Санто Антонио доехали без всяких приключений. Там остановились.
— Старик, дай телефон. Хочу, чтобы все было готово к моему приезду.
Сармат позвонил, вернул мне трубку.
— Когда увидимся?
— Не знаю, Сармат. Целую вечность не был в Москве. Сына не видел четыре года.
— У тебя же там даже квартиры не осталось.
— Да, все оставил жене после развода. Странно: семь лет прошло, а все скучаю.
— Она замужем?
— Кажется, нет.
— Прилетишь в Москву — сразу позвони.
— Спасибо. Удачи тебе.
Я подождал еще несколько минут, пока «БМВ» поднимался по мосту через Гвадиану. Потом он скрылся из вида.
Удачи тебе, Сармат. От всех родителей мира — удачи тебе. Нет на Земле ни одной матери, ни одного отца, которые не желали бы своим детям счастливой жизни в мире, чистом от наркотиков. И ты, Сармат, — гарантия этой чистоты. Удачи тебе.
Дела у меня действительно были. Не то чтобы очень обременительные, но — важные. Если перебираться в Москву, то нужны какие-то деньги, хотя бы на первое время. Увы, мои банковские счета никогда не были столь внушительными, чтобы я мог позволить себе смотреть в будущее с героическим прищуром человека, не думающего о хлебе насущном.
Поэтому через несколько минут после прощания с Сарматом я позвонил Алмейде — знакомому маклеру из агентства недвижимости — и выставил свою квартиру на продажу. Затем связался с Кристиной и предложил ей выкупить — в рассрочку, разумеется, — мою фирму. Кажется, мое предложение вызвало у секретарши состояние, близкое к коматозному. Несколько минут она бормотала что-то нечленораздельное, и я дал ей время подумать. Недолго, два-три дня. Думала она значительно быстрее, чем обычные секретари, и перезвонила мне уже 15 через несколько минут. Звонким, но нетвердым голосом человека, неожиданно получившего власть, она сообщила мне, что принимает мое предложение и в понедельник готова перевести на мой счет первый взнос — двадцать процентов стоимости. На том и порешили.
Оставалась мелочь. Собрать и упаковать вещи, проститься с друзьями. Попытаться разыскать Кирка и закатить прощальный ужин. Желательно — на его яхте. Полюбил я ее.
Я медленно ехал по центральному проспекту Квартейры, мысленно прощаясь со ставшими вдруг такими родными магазинчиками, кафетериями, ресторанами. Припарковав машину недалеко от набережной, зашел в бар к Тейшейре. Его на месте не оказалось. За стойкой стояла высокая стройная мулатка с задумчивым взглядом.
— Добрый вечер, — едва ли не шепотом проговорил я, чтобы не выводить ее из полудремы.
Мулатка вздрогнула, широко раскрыла глаза и улыбнулась мне так, что где-то внутри заурчало мужское начало. В ее улыбке было столько эротики, что Памела Андерсон, увидев ее, утопилась бы от зависти прямо на пляже Малибу.
— Тейшейра когда появится? — спросил я.
— Появится, — пропела мулатка. — А сеньор что желает?
— Сеньору стакан сангрии со льдом, — улыбнулся я.
Она налила мне сангрии и полезла под стойку за льдом. Я судорожно сглотнул, тщетно пытаясь отвести от нее взгляд. Несколько минут спустя стакан скользнул по стойке в мою сторону. Холодная сангрия проникла в мой желудок, и там, казалось, что-то зашипело. Я успокоился. На экране телевизора Кевин Костнер поднял руку в прощальном приветствии. Суровый вояка, не знающий слов любви. Я, как сумел, повторил его жест, расплатился и вышел.
Но что это? Уже полночь, а «Ситас» светится, как рождественская елка. Оборудование еще в машине. Можно послушать.
— Срочно! Через четыре часа у меня на вилле! Ты соображаешь, что происходит?! Гроссмейстер прилетел специально, бросил все! Кайхан с тобой?
— Да. А где Брык? Ведь он его засек!
— Черт его знает, этого урку! Телефон в его машине не отвечает. Поверь мне, это очень дурно пахнет! В четыре ноль-ноль. Кайхана мне — живого или мертвого. Только через него могут выйти на нас. Все. До встречи…
Все ясно. Надо срочно звонить в Севилью. Последний аккорд. Набираю номер.
— Алло! Интерпол. Агент Идальго слушает.
«Вах!» — сказал бы я, если бы был грузином. Так вот кто заказчик!
— Алло, добрый вечер. Мне необходимо связаться с Сарматом.
— Поздно. Самолет вылетел час назад. — Легкое замешательство. — Вы человек из Виламоуры? Это вы работали на него?
— Да.
— Что-то срочное? Не стесняйтесь, говорите открытым текстом.
— Есть шанс накрыть их всех в одном месте, — начал я — и замолчал. Четыре рослые, широкоплечие фигуры закрыли мне весь обзор, и ленивый, даже какой-то томный, голос процедил над самым ухом:
— Слышь, командир, ручки на руле сложи. Только резких движений не надо — у меня пушка с глушителем. Вот так, умник ты наш.
Дергаться было бессмысленно. Четыре мордоворота затолкали меня на заднее сиденье джипа «Тойота» (знакомый автомобильчик!) и зажали так, что стало трудно дышать. На голову нахлобучили какой-то дурацкий бумажный мешок, что еще больше затруднило дыхание. Затем джип тронулся. Насмотрелись боевиков, гангстеры сраные!
Ехали мы недолго, минут десять-двенадцать. Я старался считать все повороты и, когда мотор заглох, был почти уверен: меня привезли на виллу Божко. Плохо. Если Божко пустил на виллу этих оболтусов, — значит, земля действительно горит у него под ногами. Следовательно, никто не будет со мной миндальничать и вести тонкие психологические беседы, как то принято в шпионских фильмах.
Черт, как хочется на яхту Кирка! Уплыть в Мексиканский залив и нырять весь день за раковинами, а по вечерам пить ямайский ром и кувыркаться в каюте со всякими караибками и доминиканками. Где все это, Господи? Зачем я здесь? И почему эти милые юноши так недружелюбно на меня смотрят?
Все, хватит соплей! Надо думать… Они знают, что я куда-то звонил, но не знают, что я успел сказать. Значит, перестрахуются. Божко перенесет общий сбор на более раннее время. И — свалит. Обидно. Их потом не найти. С такими деньгами можно скрыться, купив себе небольшую планету. Кто-то должен их остановить.
Я вжался в спинку сиденья, отгоняя мысль, очевидную по своей простоте и безысходности. Кто-то… Помощи ждать неоткуда. Сармат — в свободном полете между. Севильей и Москвой. Незнакомый мне Идальго — в Севилье. Один. Ты, старик, один. Против всей этой своры позорных волчар. Без оружия. Хорошо хоть, что эти дебилы настолько самоуверенны, что не сочли нужным надеть на меня наручники. Правда, две натруженных клешни так сдавили руки, что я их не чувствую, но все же это — не кольца из нержавейки.
Меня едва ли не внесли в каминный зал. Бросили в кресло и — о чудо! — отпустили. Чьи-то заботливые, но отнюдь не материнские, руки сдернули с меня колпак.
Прямо передо мной, за столом, заваленным бумагами, сидел Божко. Казалось, он смотрел сквозь меня — смотрел в вечность. Так смотрят покойники. Или — на покойников. Я вздрогнул, заерзал в кресле, пытаясь взять себя в руки.
По обе стороны от Божко разместились: Роберт — прямой, строгий — и Кайхан — очень недовольный и подчеркнуто независимый. Позади Кайхана, казалось, дремал человек размером с беременного мастодонта и с наивным лицом ребенка. Персонажик — тот еще…
— Здравствуйте, — сказал Божко по-английски.
— Вы это серьезно? — ответил я тоже на языке джентльменов.
Божко позволил себе улыбнуться. Чуть-чуть, уголком рта.
— Я его видел, — по-русски сказал Роберт. — Не помню где, но видел. Уверен.
Я на всякий случай сделал вид, что ни слова не понял. Существуют десятки различных пособий — в основном «для служебного пользования», — которые учат, как надо вести себя в подобных ситуациях. С удовольствием понаблюдал бы за их высоколобыми очкастыми авторами, окажись они на моем месте… «Прокачивайте ситуацию… Затягивайте разговор… Уводите беседу в другое русло… Ищите слабое звено…». Чушь собачья! А если на тебя смотрят уже как на покойника?!
Ну-ка, яйцеголовые, просветите меня! Кто здесь — слабое звено? Божко?! Или та рептилия, позади Кайхана? Да он меня средним пальцем по лбу щелкнет — случайно, походя, — и череп разлетится, как яичная скорлупа!
— Если бы мы с вами встретились неделю назад, у меня была бы к вам масса вопросов, — медленно проговорил Божко. — Боюсь, время уже упущено. Вы так ловко уходили от беседы.
Что-то в этой комнате не так. Божко — во главе стола, и это понятно. Но должен быть еще кто-то. «Гроссмейстер прилетел специально, бросил все…» Не может же быть Гроссмейстером то ископаемое на заднем плане…
— Вы очень рискуете, господа, — раздался за спиной спокойный и очень знакомый голос. — Вы не представляете, как опасен этот человек, даже без оружия.
Злость, сожаление, боль — пронзительная, до слез, — все смешалось в душе. Ноги задрожали. Вот он, прокол…
Он вышел из-за спины Кайхана и посмотрел на меня. На лице его не было обычной беспечной улыбки.
Гроссмейстер…
— Ты догадался, амиго, что означает тот символ около банковских реквизитов?
— Партия товаров, заряженная наркотиками. — Я какое-то время помолчал. — Плохо мы знали друг друга, Кирк…
— Плохо, амиго. Бог свидетель, я предлагал тебе и деньги, и дружбу.
— Такие деньги, Кирк? И такую дружбу?
— Все, Гросс. — Божко посмотрел на часы. — Пора что-то решать. Спустимся вниз, посовещаемся. А ты, — Божко передал пистолет Роберту, — глаз с него не спускай. Мы сейчас вернемся.
Это уже совсем странно. О чем совещаться? Нет, они не совещаются. Они рвут когти. Кажется, я знаю, куда. В двух километрах от Виламоуры есть взлетная полоса. Маленькая, принимает только спортивные самолеты. Взять всех с собой они не могут. Но здесь остались ящики с документами, с помощью которых очень легко превратить «честных миллионеров» Божко и Фицсиммонса в преступников. Значит, бросить документы они не могут. Холодный пот мерзко струился по спине. Я все понял!..
Роберт что-то говорил по поводу утреннего расписания самолетов из Фаро. Несчастный идиот! Я его уже не слышал. В голове тикало все громче и громче. Я присел на толчковую ногу, резко перевернул стол на Роберта — и стремглав вылетел за дверь.
За спиной раздался оглушительный взрыв. Взрывной волной меня швырнуло на траву метрах в десяти от входа. Свет померк…
«…Севилья — Сармату.
На Ваш запрос отвечаем, что среди трупов, которые подлежали хоть какой-то идентификации тела, интересующего Вас человека не оказалось. К сожалению, останки большинства погибших изувечены до неузнаваемости, многие из трупов сгорели при пожаре. Все, кто находился при взрыве в радиусе 20–25 метров, не имели ни малейшего шанса выжить. В живых остались двое гостей „Ситаса“, оказавшиеся в ту ночь на вилле.
Из их показаний следует, что примерно за час до взрыва на виллу против своей воли был доставлен и сразу препровожден в каминный зал мужчина, словесный портрет которого прилагается. На мой взгляд, портрет очень похож на описание человека, которого вы ищете. Если это так — примите наши глубокие соболезнования.
Дед налил себе полный стакан «Боржоми». Залпом выпил. Сел, закрыв лицо ладонями. Наверно, это — диалектика жизни. 15 его возрасте четыре из пяти важных событий — потери.
— Считаете, генерал, что надежды никакой? — спросил Сармат, глядя в окно.
— Сам смотри. — Дед протянул ему портрет, сделанный Интерполовским компьютером.
— Да, — вздохнул Сармат. — Это, конечно, он. Компьютер исказил черты. Но это он.
— Ладно, Сармат, иди, — махнул рукой Дед. — Я хочу побыть один, извини.
С воспоминаниями приходит боль. Дед много лет знал эту истину, но ничего не мог с собой поделать.
Давным-давно, 16 лет назад, в другой эпохе, в другой стране, в его кабинет зашел парень. Среднего роста, обычного телосложения. Парень непростой. Три года командовал отрядом спецназа в Анголе. Лез в такие дыры, выводил отряд из таких переделок, что южноафриканские наемники (ребята более чем бывалые) слагали о нем легенды, в которых он фигурировал как Хантер. Африканские князьки-сепаратисты назначали за его голову сумасшедшие премии, однако ряды охотников таяли с каждым месяцем. Клич Джонаса Совимби «поймать Хантера!» быстро стал синонимом выражения «укусить себя за нос».
Дед, тогда — подполковник, командир Особого Отряда спецназа ГРУ, следил за карьерой Хантера два года. Парень был хорош. Самостоятелен и быстр в принятии решений. Молниеносная реакция, неплохое знание двух языков, обостренное чувство справедливости.
Первые же месяцы специального обучения выявили еще один талант — необычайный дар перевоплощения. В считанные секунды он мог измениться до неузнаваемости. Менялось все: голос, походка, рост, возраст; если времени было чуть побольше, то и цвет волос, глаз.
И в каждом новом обличье он был настолько органичен, что ставил в тупик даже преподавателей актерского мастерства. Как и все бойцы Отряда, он получил новое имя и легенду: Александр Георгиевич Воинов, капитан ВДВ, офицер-порученец Генштаба. С каждым новым заданием у Деда формировалось и крепло убеждение: Хантер — восходящая звезда военной разведки, прекрасный аналитик. Использовать его в диверсионном отряде — то же самое, что топить печь ассигнациями.
Дед встал, включил селектор:
— Принесите-ка кофе. Двойного.
— Вам нельзя, генерал…
— А еще мне нельзя заниматься тем, чем я занимаюсь последние годы. Все в порядке, майор. Тащи кофе.
Хантер… Главная профессиональная удача в жизни… Главное разочарование…
Пять лет назад, когда новорожденная страна в эйфории кричала о рае на земле уже через 500 дней, когда жэковские сантехники с позеленевшими от водки и блеска заморских денег глазами бросились в последний крестовый поход за арабскими колготками, когда в подворотнях и подвалах-«качалках» ежесекундно, точно инфузории простым делением, плодились бритые затылки, в хмурое осеннее утро в кабинет к Деду вошел совсем другой человек. Вошел с бумагой в руке. Дед сразу понял, в чем дело.
— Все?
— Все, Дед…
— «Бесперспективность дальнейшей службы»?
— Да.
— Министр подписал?
— Да.
— Не думал, что у тебя кишка окажется такой тонкой.
— С кишками у меня все в порядке. Очень не хочется лезть в то дерьмо, которое вскоре всем вам придется разгребать.
— Объяснись. Конкретней.
— Начинается эпоха Большого Передела, и силовые структуры — ты, Дед, и тебе подобные — станут предметом большого торга. Не все политики — подонки, но у подонков больше шансов в этой драке. И станет тобой руководить бывший комсомольский лидер, фарцовщик по образованию и растлитель малолетних по складу ума. Они считают себя гарантами прогресса, а тебя — пережитком тоталитаризма, нуждающимся в срочном перевоспитании. А я не хочу, чтобы меня воспитывал какой-нибудь моральный урод!
— Ладно, уймись! Народный трибун… Чем думаешь заниматься?
— Съезжу в Португалию на несколько месяцев, отдохну. Душно мне здесь.
— В Португалию? По местам трудовой славы?
— Не без этого, Дед, не без этого…
— Ладно. Отпускаю без всяких условий, но если вдруг возникнет такая ситуация, что без тебя не обойтись, — обращусь. Поможешь?
— Ситуации моделируются людьми… У меня что, есть выбор?
— Ты прав. Выбора у тебя нет. Так что все твои зарубежные легенды остаются в силе. Все. Свободен.
И он ушел. Человек, чья работа являлась учебным пособием по современной разведке. С тех пор они не виделись. И вот — «…ни малейшего шанса выжить…»
Хантер сделал свое дело… И — ушел. Не сегодня — завтра Интерпол, вооруженный собранными Хантером документами, приступит к планомерному и последовательному разгрому божковского наследства. Начнутся аресты, процессы — все то, что является логическим завершением его работы. Венцом карьеры… Терновым…
Дед подумал, что надо бы сообщить обо всем бывшей жене Хантера. Ох, тоска…
Дверь бара с шумом отворилась. Какой-то человек быстро прошел по тротуару — и растянулся на дороге, аккурат перед машиной. Костя резко нажал на тормоз и с удовольствием отметил про себя, что очень вовремя поменял колодки. Красавица «Омега» встала как вкопанная. Костя в задумчивости посмотрел на пьяницу и повернулся к Зурабу:
— Сиварь какой-то. Пойди, дай ему пенделя.
— Я, брат, и ходить-то не могу, а ты — пенделя…
Поставщик не появлялся уже две недели. Уличные «дистрибьюторы», сами, как правило, законченные наркоманы, оборвали Косте телефон.
В Керчь пришла большая ломка. Угроз наркоманов Костя не боялся. За ним стоял Брык, а это — силища! Правда, «силища» тоже уже два месяца как не давал о себе знать, но такое случалось и раньше. Костя открыл дверцу, подошел к любителю спиртного.
— Вставайте, граф!
— Брат, дай руку…
Поморщившись, Костя протянул ему руку — и чуть не заорал от боли. Рука его, казалось, попала в железные тиски. «Пьяница», совершенно трезвый парень лет тридцати, деловито, даже как-то «буднично» защелкнул наручники на Костиных запястьях.
— Пойдем, брат Константин, вон в ту машину. — И кивнул в сторону серой «Волги».
Костя обернулся — и совсем сник: Зураб лежал на капоте, руки за спиной, в наручниках, а здоровенный парень вытаскивал из-за ремня «браунинг». Все. Приехали.
Гели будет обыск дома — приехали надолго. А обыск, конечно, будет. Это не простые керченские менты, эти — явно покруче.
Султан аккуратно припарковал джип рядом с машинами своих земляков. Внимательно осмотрел площадь перед рынком, снял с заднего сиденья сумку, открыл дверцу, вылез… Зашел в кафе, и, кивнув повару Мамеду, уселся за столик. К нему подошел Гелани, хозяин кафе.
— Салям алейкум, уважаемый!
— Алейкум ассалям, дорогой! Как дела?
— Как семья? Дети?
— На все воля Аллаха, уважаемый Султан! Все в порядке. А у тебя?
— Тоже нормально, хвала Аллаху. Для меня что-нибудь есть?
— Пока нет, но еще рано. Сейчас принесу чай, сыр, лепешки. Посиди, подожди.
В кафе вошли двое, заказали чай, печенье, сели. Русские. Султан поморщился. Нельзя сказать, чтобы он не любил русских, нет. Но любой азербайджанец в Москве знал: Султан — сын очень авторитетного человека, одного из самых богатых людей в республике. А для русских он — пустое место, чурка с рынка. И никакой джип не в силах изменить это отношение.
Время истекло. Уже никто не придет. Султан обернулся — русские тоже уже ушли. Он бросил на стол десять долларов — Гелани любит доллары, — встал и пошел к джипу. Протянул руку к дверце — и вдруг какая-то сила подняла его в воздух и бросила на заднее сиденье.
Он оглянулся. Справа и слева от него сидели двое любителей чая с печеньем. Третий сел за руль.
— Что, уважаемый Султан, много денег в сумке? Сколько же ты, мразь, купил бы на них наркоты?
— В сумке полмиллиона долларов. Она ваша, а я и не приходил на рынок, идет? Берете сумку, вылезайте, а я прямо отсюда уезжаю в Баку.
— Другой расклад, Султан. Сумку-то мы берем, но ты садишься лет на восемь. Как минимум. Уловил?
— Вы что, богатые? Или совсем дурные?
— Мы, Султан, честные. Ты не знаешь, что это такое. В лагере у тебя будет время — возьми словарь, почитай.
— Да вам лечиться надо! А если жена узнает, что от таких денег отказался — не боишься?
— Нас набирают из холостых и неизлечимых.
«Влип, — подумал Султан, — это не менты. С этими ни Аллах, ни отец не помогут».
Скоро совсем стемнеет. Эдгар увеличил скорость, оторвался от ехавших сзади машин и притормозил напротив бара.
Бармен опять новый. Но это не страшно. Он все равно ничего не знает. Его задача проста — взять у Эдгара портфель на хранение, а вернуть ему уже другой. Получить деньги за пиво, мило улыбнуться и попрощаться. Все.
Уже третий раз Эдгар проезжает мимо Пара. Что-то ему не нравится, а что — не ясно. Тревожно на душе.
Ладно. Тревога — тревогой, а дело — делом.
Он зашел, поздоровался с барменом, заказал кружку пива. А здесь не пусто… Две парочки — у входа. Возле стойки — два молодых спортивных англичанина, оценивают шансы «Манчестера» в Лите Чемпионов. Ждите, родные, ждите. «Аякс» все равно сильнее.
— Можно, я оставлю у вас на время портфель? — обратился к бармену. — Вечно забываю его под столом.
— Разумеется. Какие проблемы?
Он протянул портфель, и… бармен резко потянул его за руки, а один из «англичан» жестом фокусника защелкнул наручники.
Эдгар понял, что именно его смущало. «Англичане» и «бармен» выглядели «выпускниками одного инкубатора». И тут ему стало плохо.
Вечер наступал быстрее, чем хотелось бы. Еще только восемь часов, а уже почти темно. Через час должен прийти Хорхе. Мишель еще раз спустился в трюм, проверил снасти. Все готово. Посмотрим, что там нашел этот испанец. Вообще-то Мишель уже два года не выходил в открытое море и сейчас согласился только за компанию. Рыбалка — просто повод. Испанец обещал привести с собой двух мулаток, которых привез то ли с Тринидада, то ли с Бермуд и которыми «угощал» теперь близких друзей. Вот, кстати, и он. Хорош. Настоящий пират. Высокий, здоровенный, загорелый. Только почему-то один.
— Привет, Мишель! Убери пузо, а то девушек перепугаешь!
— Привет, Хорхе! А где те, кого я должен пугать?
— Они на яхте у босса. Мы подберем их прямо в море.
— К чему такие сложности?
— У них же нет никаких документов, не говоря уже о визах. Они и живут на яхте. Между прочим, условия там лучше, чем в «Шератоне».
— Твой босс — большой человек, да?
— Есть и повыше. Господь Бог, например. Или султан Брунея.
Фонарь яхты босса они заметили около двух часов ночи. «Английская королева свою „Британию“ тоже называет яхтой, — мысленно усмехнулся Мишель, — хорошо бы познакомиться с хозяином этой пироги».
Хорхе, закончив махать фонарями, подошел к Мишелю.
— Босс приглашает тебя в гости. Давай швартоваться.
— Месье Лебеф, насколько мне известно?
— Да, месье..? — Мишель вопросительно смотрел на собеседника. Лет тридцать пять-сорок, высокий, спортивного сложения, не француз и, конечно, не испанец. Скорее, американец или немец.
— Называйте меня просто Кирк.
— Тогда я — просто Мишель.
— Ну и прекрасно. Что будете пить?
— Можно немного красного вина?
— Конечно. Только выбирайте сами. Вы француз. А мы, англосаксы, знаем толк только в крепких напитках. О Хорхе не беспокойтесь — он с девушками уже на вашем катере. А у нас с вами будет серьезный разговор.
Мишель насторожился. О чем можно говорить в два часа ночи, в ста милях от берега, с совершенно незнакомым, судя по всему, безумно богатым иностранцем?
— Расслабьтесь, Мишель. Условие только одно: при любом вашем решении все сказанное в этой каюте должно остаться между нами. Речь пойдет о вашем профессиональном мастерстве. Посмотрите на эти фотографии.
Работа. Деньги. Мишель в душе ликовал. При удачном раскладе можно будет выкупить закладную на дом. Может быть, и еще что-то останется.
— Вынужден вас разочаровать, Кирк. Два года назад суд лишил меня права оперировать. Я безработный.
— Если бы Вы догадывались, Мишель, меня интересует только ваше искусство. Надеюсь, вы не разучились оперировать?
— О нет, Кирк! Более того, я так истосковался по настоящей работе, что сейчас могу из крокодила сделать слона!
— Так взгляните на этого крокодила.
Мишель внимательно посмотрел на фото. Южнославянский тип лица, при этом кое-какие семитские, скорее всего еврейские, черты. Волевой подбородок, залысины на крутом лбу.
— Это лицо трудно изменить до неузнаваемости.
— Его нужно изменить до узнаваемости. Вот до этой.
Индоевропеец. Какая-то дикая помесь индуса и галла, индусского больше. Очень, очень сложно, но реально. Надо поторговаться.
Боюсь, Кирк, что это невозможно. Сегодня пластическая хирургия…
— Мишель! Я вас пригласил как профессионала, а не для торга.
— Можно. Но — очень дорого. И — палата, свет, наркоз, инструменты, ассистент. Затем — полтора-два месяца ухода. Потом — следы от швов. Их будет много. Не на лице, конечно, но останутся.
— Я слышал, что после ваших операций таких следов практически не остается.
— Я всегда делал из одного человека другого. Любого другого. И никогда — совсем другого, но очень определенного другого. Это сложно, Кирк, поверьте. Без всякой торговли.
— Верю. Назовите цифру.
— Учитывая все обстоятельства — секретность, незаконность, мой личный риск и так далее — полтора миллиона франков.
— Договорились. Вот закладная на ваш дом. Я ее выкупил вчера. Вот решение суда об отмене запрета на профессиональную деятельность. Вот чек на полмиллиона франков. Будем рассматривать это как аванс.
— О боже, Кирк…
— Теперь — детали. Вылетаете послезавтра в Лос-Анджелес. На ваше имя забронирован номер в отеле «Билтмор», Гранд-Авеню, Южный Лос-Анджелес. Там с вами свяжутся. И главное: остаетесь там до тех пор, пока не снимете швы. После этого — сразу! — пулей в аэропорт и летите с первым же рейсом куда угодно: в Каракас, в Рио, в Сан-Пауло, в Мехико — туда, где есть крупный аэропорт. И только оттуда возвращаетесь в Европу. Поверьте, все это — ради вашей же безопасности. Здесь с вами свяжется Хорхе. А теперь… может, еще вина?
— Да, с удовольствием. Кстати, как мне называть этого человека?
— Никак.
— Понял. Извините.
— Да, Гросс, встретили. — Божко бросил быстрый взгляд на дверь, из-за которой доносился блеющий тенорок, напевающий какую-то французскую песенку. — Переоборудует одну из спален в операционную. Где ты его нашел? У него же рожа настоящего марсельского шулера.
— Не напрягайся, Кирилл! — хохотнул Гроссмейстер. — Этот парень — на хорошем крючке. И вообще, раньше надо было осторожничать.
— Пока жив — не поздно. Ты бы лучше друзей подбирал себе поаккуратнее.
— Если бы он не был моим другом, вряд ли у нас появилась бы возможность беседовать по телефону, — проговорил Гроссмейстер ледяным голосом. — Увиделись бы только на суде. А вообще — совет дельный. Я подумаю, Кирилл. Обязательно. Знаешь, — заметил он после недолгой паузы, — а ведь «амиго» дважды спасал мне жизнь.
— Очень трогательно. — Божко нахмурился. — Поставь ему памятник, приходи гуда по воскресеньям и окропляй гранит скупой банкирской слезой. На моей родине принято еще и напиваться на могиле. Это я так, в порядке информации.
— На твоей родине много странных обычаев. Например, голосовать на президентских выборах за десантных генералов и теоретиков марксизма.
— В этом есть свой резон. Во всяком случае, бабы у нас в стране по два срока не правят, какими бы «железными» они ни были, — огрызнулся Божко. — Кстати, я отправил в Москву фотографию твоего «амиго» на фоне твоей пижонской яхты. Вдруг кто-то опознает?
— В России? Португальца? — изумленно спросил Гроссмейстер. — Это у тебя, Кирилл, предоперационный мандраж. Говорят, очень влияет на воображение. Надеюсь, после операции все образуется. Пока.
— Пока!
Божко отключил телефон и налил себе кофе. Взял утреннюю газету и быстро просмотрел ее. Чушь собачья. Даже печать у них ущербная. Нация без прошлого. «Новости американской культуры». Филологический нонсенс. У Америки нет культуры, как нет и истории. Создали себе море эрзацев и назвали это «американским направлением в искусстве». Вместо философии Достоевского — пьяный бред Хемингуэя. Вместо балета Большого — мюзиклы Бродвея. Вместо театра Чехова — кинематограф Голливуда. Помпезно, дорого, бездарно. Нет, долго я здесь не протяну. А-а-а! Вот оно!..
«5 августа Интерпол при поддержке национальных полиций провел широкомасштабную акцию по задержанию и аресту наиболее активных членов международной преступной организации, занимающейся распространением наркотиков на территории 24-х стран. Аресты проводились одновременно почти в ста городах, что стало полной неожиданностью для наркодельцов.
Нашему корреспонденту удалось взять интервью у одного из руководителей акции, старшего инспектора Отдела по борьбе с наркотиками Французского отделения Интерпола:
— Г-н инспектор, каковы национальные корни этой организации?
— Организация, я бы сказал, принципиально интернациональная.
— Вы уверены в том, что обезвредили всю организацию?
— Чтобы убить змею, достаточно отрубить ей голову. Да, у нас есть такая уверенность.
— Кто стоял во главе организации?
— Обычно до суда мы на такие вопросы не отвечаем, но в данном случае это не секрет. Португальский бизнесмен русского происхождения.
— Он арестован?
— Нет. Мы не успели. Полмесяца назад он погиб во время взрыва на собственной вилле на юге Португалии. Вместе с ним погибли почти все видные члены организации.
— Месть конкурентов?
— Не могу ответить на ваш вопрос. Это — в компетенции полиции Португалии.
— Итак, господа, Интерпол еще раз доказал, что умеет расходовать деньги налогоплательщиков прямо по назначению, Я свободный мир еще раз убедился, что русская угроза — не пустой треп психопатов, помешанных на холодной войне».
Божко отбросил газету, подошел к окну, Сквозь жалюзи была видна вилла, которую шесть лет назад он купил своей бывшей жене. Каждый день он видит и ее, и дочь, Каждый день видит какого-то нелепого толстого хмыря, который приезжает за Людмилой вечером, а привозит ее назад в полночь, а то и позже. Слава богу, сексуальные похождения жены не интересуют его уже лет десять. Другое дело — Верка. Ей ведь только двадцать. Или уже двадцать? Судя по всему, в монахини она тоже не собирается. С занятий ее привозит парень на огромном джипе полумафиозного вида. Этакий Лоренцо Ламас лет тридцати с лишком. Короткий хвостик на затылке, тонкие усики, приросшие к носу черные очки. Ни дать, ни взять — торговец наркотиками из Тихуаны. Какой-нибудь мексиканец или пуэрториканец. Надо к нему получше присмотреться.
Почти две недели наблюдает Божко за виллой. И не покидает его чувство, что наблюдает не он один. Но кто еще? Никакого подозрительного движения на улице он ни разу не заметил.
Конечно, глупо рассчитывать на то, что Интерпол поверил в его смерть и прекратил поиски. Еще глупее думать, что ФБР станет Интерполу помогать. Они будут искать его сами, чтобы приписать себе все заслуги. Они, конечно, идиоты, но кропотливы и старательны, как вьетнамцы. Сядут на «хвост» — не скинешь. И еще проблема — Фицсиммонс.
Чутье подсказывало, что эта проблема — главная. Почти все деньги, заработанные за пять лет, находятся в его банках. Забрать их можно только по доброй воле Кирка. А проявит ли он ее?
Ну вот, опять…
— Что за чертовщина? Доктор, вы не переборщили со своим светом?
— О нет, месье, я все рассчитал!
— Тогда делайте, черт вас подери, что-нибудь! Плевать на телевизор, но вдруг во время операции вырубится опять! И кто это там маячит? Да не здесь! Вон, за забором!
— Сейчас спрошу.
Это уже начало раздражать. Свет во всем доме выключался четвертый раз за сегодняшний день. Этот чертов доктор Лебеф устроил в одной из комнат самую настоящую операционную. Конечно, такого количества сверхмощных ламп никакие предохранители не выдержат.
— Месье, там человек из электрической компании. Это он обесточил дом. Ему надо поменять предохранители в трансформаторной будке. Говорит — текущая профилактика.
— Почему не предупредил?
Из-за спины Лебефа вышел какой-то горбатый очкарик с чемоданчиком.
— Сэр, я звоню вам в дверь уже полчаса. Звонок не работает. Если я проторчу здесь еще час, неприятности на работе гарантированы.
— Меняйте, и поживее. Потом зайдите ко мне.
Монтер зашел через десять минут.
— Пойдемте. — Кирилл провел его в операционную. — Видите эти лампы?
— Сэр, как представитель компании, я обязан вас предупредить…
— Помолчите. Мне надо, чтобы вся эта иллюминация проработала трое суток. Вопросы есть?
— Но, сэр…
— Вот деньги. Столько вы не заработаете и за полмесяца. Сколько уйдет времени, чтобы все устроить?
Монтер то краснел, то бледнел, наконец пошел багровыми пятнами. Абсолютно круглые глаза, готовые выскочить из-за линз, с вожделением взирали на купюры. Казалось, он решил пустить слезу, но вовремя одумался.
— Все лампы выведены на один предохранитель. Он будет перегорать каждые полчаса. Если вам нужно на трое суток, я поставлю времянку. Не возражаете? Это займет примерно сорок минут.
— Действуйте.
— Минутку, сэр. Я бы очень не хотел, чтобы это дошло до руководства компании.
— Все ясно. Даю слово.
Кирилл подумал о предстоящей встрече с Веркой. Как же ей все это преподнести? Ее реакции совершенно не предсказуемы.
— Готово, сэр! Проработает до тех пор, пока не перегорят лампы. Гарантирую.
— Спасибо. Вот еще двести баксов, купи детям сладкого.
Если монтера и не хватил удар, то только из-за боязни потерять эти деньги.
— Благодарю вас, сэр! Если нужна будет какая-то помощь — звоните! Всегда к вашим услугам!
Интересно, а куда ему звонить? Хитрец, хоть бы карточку оставил.
Монтер вышел на улицу. Прошел метров сто до серебристого «Бьюика». Остановился, осмотрелся. Открыл багажник и бросил туда чемоданчик с инструментами. Потом завел мотор, снял очки и медленно отъехал от тротуара.
Во всех газетах — одно и то же. Франция, Бельгия, Испания и т. д. приветствуют и поздравляют Интерпол с блестящим завершением грандиозной по масштабам операции против наркомафии. Гип-гип — ура! Ай да Интерпол! Ай да сукин сын!
Деду было не по себе. Разумом он все понимал, но сердце не принимало этого. Какой-то заколдованный круг — мир не должен знать в лицо своих настоящих героев, не может даже посмертно отметить их. Все, что сделал Хантер, — незаконно, хотя и сделано во имя Высшей Справедливости. Будь он жив, то считался бы сейчас преступником. При получении вида на жительство в Португалии он скрыл свою причастность к спецслужбам СССР — раз. Вид на жительство он получил не по своим настоящим документам — два. Незаконно занимался розыскной деятельностью на территории Португалии и прочих стран — три. Незаконно проникал в помещение частной фирмы — четыре. Есть еще пять, шесть и т. д. Если бы он все делал законно — ни о какой борьбе с наркомафией и речи бы не шло. Что неправильно — законы или их интерпретация?
Наверное, миру пора понять: ради общего блага должны существовать хантеры, люди с высшим индексом социальной ответственности, с правом — по обстоятельствам — вершить суд в одиночку. Нельзя бороться с волком, будучи Красной Шапочкой. Надо быть, как минимум, лесорубом и иметь топор.
Дед усмехнулся, представив себе реакцию Госдумы на такие его рассуждения.
— Алло, генерал? Сармат. Есть новости. Да. Через двадцать минут.
А Сармат выглядит молодцом. Постоянные перелеты «Москва — Северный Кавказ — Москва», ежедневные переговоры, уточнения, согласования, срочные ночные вызовы в Совет Безопасности, — словом, вся официальная часть его работы никак не отражается на нем внешне. Как будто только что из полноценного отпуска.
— Вот, генерал. Вам известен этот человек?
Дед достал из футляра очки, аккуратно водрузил их на самый кончик носа и внимательно посмотрел на фотографию.
— Григорий Призетко? — Он вопросительно взглянул на Сармата. — Да, конечно. Григорий Призетко, бывший сотрудник центрального аппарата МВД. Сейчас, кажется, на пенсии?
— В смысле государственной службы — да, — кивнул Сармат. — Но трудоустроен, и неплохо. Ныне — один из руководителей частного сыскного бюро «Скиф», которое принадлежит Божко. — Сармат прошелся по кабинету, достал из своего кейса конверт и продолжил: — В Москву прилетел вчера. Прямо из аэропорта отправился в МИД, где имел получасовую беседу вот с этим персонажем.
— Тоже знакомый, — прищурился Дед. — Кажется, ближневосточный отдел?
— Последние несколько лет — да. — Сармат вытащил из конверта лист бумаги, развернул его. На листе красным фломастером были обозначены страны, числом с десяток, и напротив каждой — список каких-то предприятий, фирм, контор и так далее. — Очень долгое время этот импозантный господин служил под непосредственным началом Божко-старшего. Во всех странах, где он нес непосильное бремя дипломатической ответственности, создавались невнятные совместные предприятия, немедленно попадавшие под контроль Божко-младшего, Кирилла.
— Достаточно. Давай соль.
— После встречи в МИДе Призетко отправился в архивы МВД. Его там помнят, кроме того, «Скиф» тесно сотрудничает с МВД. Словом, он ковырялся в компьютере и картотеках до вечера. Вот кого он искал.
Белоснежная океанская яхта на фоне какого-то живописного залива. На переднем плане — загорелый широко улыбающийся Хантер с пиратской повязкой на лбу и с кинжалом в руке.
Дед по-волчьи оскалился, недобро сверкнул зелеными глазами. Потом нахмурился, рубанул ладонью воздух, — видимо, на что-то решился. Наконец заговорил:
— С одной стороны, появление этой фотографии в Москве — явное доказательство того, что Божко жив. С другой стороны — на кой черт ему выяснять что-то о человеке, которого он сам же и взорвал? Любопытно, что ли? И главное: я допускаю, что они каким-то непостижимым образом вышли в Португалии на Хантера. Не очень в это верится, но возможно и такое. Все-таки четыре года перерыва — не шутка. Навыки теряются. Но они могли выйти только на португальца Хантера! Почему же они ищут его следы в Москве, можешь мне объяснить?
Сармат виновато улыбнулся и неуверенно кивнул.
— Кажется, могу. Сожалею, но вышли они скорее всего не на него, а на меня. Нас могли видеть вместе. В этом случае понятно, что важен для них не Хантер. Для них он — португалец. К тому же, увы, мертвый португалец. Им важно отследить мою цепочку, а он — единственное известное им звено в ней. Хотя, впрочем… — Сармат пожал плечами. — Может быть, мы слишком все усложняем. А появление этой фотографии — обычное человеческое любопытство.
— А сам-то ты в это веришь? — Дед усмехнулся. — В любом случае, вовремя ты додумался стереть все данные о нем.
— Вовремя — плохое слово, генерал, — пробормотал Сармат. — Ему-то уже все едино.
— Увы, ты прав. — Дед поднялся, давая понять, что считает тему исчерпанной.
Занятия по хореографии отменили, и можно было ехать домой-Домой… Шесть лет Вероника терпела, ждала, надеялась — вот-вот кончится этот кошмар, и отец вернется к ним.
Интервью, перепечатанное почти всеми вчерашними газетами, поставило крест на всем. Надо привыкать к мысли, что отца больше нет. «Русский Пабло Эскабар вместе со всей своей челядью взлетел на воздух!» Отец — главарь наркомафии? Чушь какая-то… На мертвого можно все списать. Типичный пример американского шовинизма. Если русский богат, — значит, или вор, или рэкетир, или наркоделец.
Верка медленно брела по университетскому парку, пока не оказалась на любимом мостике через ручей. На этом мостике они встречались с отцом во время его приездов. На этом мостике около месяца назад она познакомилась с Алексом. Смешной он… Внешность героя голливудского боевика, одевается и ведет себя, как Стивен Сигал. А за всей этой мишурой прячется немолодой уже человек, добрый и мудрый, как вся университетская библиотека. Безошибочным женским чутьем Верка угадывала, что американская идиома «человек с прошлым» — это именно о нем. За постоянной иронией проглядывала грусть, настоящая грусть сильного мужчины, уставшего от потерь. Грусть, не имеющая ничего общего с многозначительной тоской эстетствующих студентов и преподавателей гуманитарных факультетов.
Она закурила, сделала две затяжки и бросила сигарету в ручей.
— Привет, Никушка!
Верка попыталась повернуться — и не смогла. Пальцы, вцепившиеся в перила, свело судорогой. Только один человек во всей Вселенной называл ее этим именем.
Крестный отец наркомафии…
Босс преступного мира…
Кретины, сволочи, недоноски! Папа, папочка, папуленька… Любимый, родной… Жив…
Она бормотала что-то и смеялась, покрывая поцелуями его лицо и заливаясь слезами, размазывая по его щекам тушь и помаду. Она еще никогда не была так счастлива; счастье било через край, она готова была поделиться им со всем миром! И пусть этот мир погряз в пороках, лжи, клевете; пусть он всегда пытается сделать ей больнее, чем она того заслуживает; может быть, от ее счастья мир станет хоть немного лучше, станет достойным этого большого, сильного, красивого человека, которого она с гордостью называет отцом!
Метрах в ста от этого места, скрытый кустами орешника, за Веркиным счастьем наблюдал человек с внешностью голливудской звезды, и его лицо счастьем не светилось. Оно вообще ничего не выражало.
Постояв две-три минуты, он повернулся и с кошачьей грацией скользнул к выходу из парка.
«…Интерпол — Сармату.
Получил Ваше послание, в котором Вы делитесь сомнениями относительно смерти г-на Божко. Испытывая искреннюю признательность за оказанную нам помощь и глубокое уважение к Вашим профессиональным и человеческим качествам, считаю своим долгом раскрыть перед Вами картину того, что произошло 14 июня сего года в Виламоуре (Алгарве, Португалия).
При этом буду основываться лишь на тех фактах, которые получены в ходе официального расследования и задокументированы.
1. В 02.15 на место взрыва прибыла бригада криминальной полиции, пожарная команда и санитарная машина. На развалинах были обнаружены:
— шесть трупов, не подлежащих идентификации, так как были разорваны взрывом на мелкие фрагменты, большинство из которых обгорело;
— два трупа с пулевыми ранениями в голову, позднее опознанные как шофер г-на Божко и его личный телохранитель;
— двое живых, но находящихся в шоковом состоянии мужчин, представившихся украинскими коммерсантами, приехавшими в Португалию за несколько дней до трагедии по приглашению г-на Божко.
2. Допрос украинских коммерсантов показал следующее. Примерно в 0.30 на виллу был привезен человек, которого служба безопасности „Ситаса“ искала несколько дней. На вилле в этот момент находились г-н Божко, несколько его компаньонов, в основном — иностранцы, шофер г-на Божко, его телохранитель и два-три охранника. Шофер, Василий Галин, соотечественник коммерсантов, попросил их отогнать один из автомобилей — джип „Тойота-Ленд-Круизер“ — к офису „Ситаса“, что они и сделали.
Обратно они вернулись примерно в 01.35 на такси. Таксист найден, подтверждает их слова полностью. В тот момент, когда коммерсанты заходили на территорию виллы, раздался взрыв. Взрывной волной их отбросило к воротам, чем и объясняется их шоковое состояние.
3. Начальник бригады полиции пришел к выводу: взрыв, вполне вероятно, является терактом международного уровня — потому и вызвал из Севильи сотрудников Интерпола. Полиция провела ряд розыскных мероприятий на автодорогах и в аэропортах, которые, впрочем, ничего не дали.
4. При анализе собранных данных я обнаружил интересный факт. Считаю необходимым поставить Вас в известность:
— 13.06 в 20.30 на ВПП спортивного аэродрома в двух километрах от Виламоуры приземлился двухмоторный четырехместный самолет. Пилот предъявил летную лицензию на имя Кнута Магнуссена, фабриканта электроприборов из Копенгагена, а также договор на трехдневную аренду самолета для полета по маршруту Фуншал — Виламоура — Фуншал.
— Пилот просил заправить самолет и подготовить его к вылету в 23.50 этого же дня. Ему выписали счет, который он тут же оплатил наличными.
— В 23.00 г-н Магнуссен позвонил на аэродром и поинтересовался, готов ли самолет к вылету. Кроме того, он попросил еще об одной услуге. Машину, на которой он приедет, необходимо будет отогнать на стоянку в Кинта ду Лагу, к супермаркету „Алисупер“.
— 14.06.96, примерно в 02.35, к аэродрому подъехал „Мерседес“, из которого вышли г-н Магнуссен и еще один мужчина. Второго мужчину никто не разглядел, так как он быстро сел в самолет. Уже через 5–6 минут они взлетели.
— Утром следующего дня автомобиль на стоянке отсутствовал. Служащий, отгонявший его из аэропорта, номерного знака, к сожалению, не запомнил.
— Установить личность г-на Кнута Магнуссена не удалось даже силами Интерпола. Подозреваю, что такого человека в природе не существует.
Бросается в глаза удивительное совпадение двух событий по времени и месту действия.
5. Из всего вышеизложенного позволю себе сделать некоторые выводы. Подчеркиваю, что делюсь с Вами своим, чисто субъективным, мнением. Нет никаких официальных данных, подтверждающих мою версию. Однако, господин Сармат, разве мы с Вами не отдаем должного нормальной, здравой интуиции в нашей работе?
Итак, г-н Божко незадолго до этих событий почувствовал, что земля горит у него под ногами. Кроме того, он вычислил Вашего человека. В назначенный день в Виламоуру на спортивном самолете прилетает его сообщник, и они с Божко объявляют общий сбор — для всех, через кого можно выйти на Божко и его сообщника, — и подготавливают вполне профессиональное аутодафе. В этот день не везет Вашему человеку: каким-то образом он попадает в руки службы безопасности Божко, и его тоже доставляют на место предстоящей экзекуции.
Божко решает убить двух зайцев (простите за невольный цинизм). Кроме устранения собственной верхушки, он хочет дать понять нам, что и сам пал жертвой неизвестных пиротехников. Но… Есть свидетели его бегства. И он, ничтоже сумняшеся, за несколько минут до взрыва хладнокровно убивает собственных шофера и телохранителя — взрыв такой силы все спишет. И списал бы, если бы не этот необъяснимый самолетик с несуществующим пилотом и таинственным пассажиром.
Первое, что я сделал, узнав о самолете, — пошел искать дантиста Божко. Из нескольких десятков зубов, найденных нами на довольно обширной площади, ни один не принадлежал г-ну Божко.
По мнению наших аналитиков, Божко уже сделал пластическую операцию. Если это так, то наши шансы найти его в обозримом будущем приближаются к нулю. С другой стороны, человеку столь высоких амбиций трудно будет долго оставаться в тени.
За виллой „Вероника“, принадлежащей бывшей жене г-на Божко, установлено наблюдение силами ФБР. Пока оно ничего не дало, да и вряд ли даст в дальнейшем. Если у Вас возникнут какие-то идеи насчет Божко — мы всегда в Вашем распоряжении.
И последнее. Весь наш Отдел потрясен уровнем профессионального мастерства Вашего человека в Португалии. Проделать такую работу менее чем за год, в одиночку, без всякого прикрытия — это, безусловно, высший пилотаж. Тем более ощутима Ваша потеря. Прошу принять наши глубокие соболезнования. Успехов Вам.
Вчера сняли повязки. Лебеф полдня проколдовал над швами, а потом куда-то испарился. Лицо жгло. Божко взглянул в зеркало — и в ужасе вздрогнул: было что-то мистическое в этом перевоплощении.
Лицо человека, которого он знал давно. Надо привыкать к мысли, что теперь это — его лицо.
Божко открыл дверь на террасу и зажмурился. После почти месяца тьмы глаза резануло, как ножом. Подождав, когда они привыкнут к свету, он вышел на террасу и подставил лицо под ласковые лучи утреннего калифорнийского солнца. Еще неделька, и новый житель этой планеты готов функционировать взамен истрепавшегося и вышедшего в тираж Кирилла Божко.
Он вспомнил встречу с Веркой. Зря он столько дней к этому готовился — Верка поверила ему сразу, она очень хотела ему поверить. И сама же, без всякой подсказки с его стороны, предложила сделать пластическую операцию. Да еще предложила помощь в покупке нового паспорта… Смех, да и только… «Всего двадцать»! Да… яблочко от яблони…
Внизу бородатый турист в гавайской рубахе навыпуск пялился на балконы и фотографировал их какой-то чудовищной камерой, которая с трудом помещалась на его внушительном брюхе. Их взгляды встретились, и Божко с улыбкой помахал ему рукой. Толстяк тотчас же одобрительно поднял вверх большой палец, «прицелился» камерой и несколько раз щелкнул. Досадно.
Но толстяк уже вовсю щелкал балкон на противоположной стороне улицы, на котором «обозначала» зарядку дама в бикини. Ей-богу, рано она его надела. Чтобы это бикини было ей впору, она должна делать зарядку лет двадцать, не останавливаясь.
Залюбовавшись этой жертвой «Макдоналдса», Божко забыл о толстяке. А тот, казалось, понял это — сразу утратил всякий интерес к архитектурным красотам, сел в серебристый «Бьюик» и укатил в сторону Лос-Анджелеса.
Где же Лебеф, черт его дери?! Нельзя его отпускать!
«…Аудиторская комиссия, назначенная по настоянию Интерпола для проверки финансовой ситуации в компании „Ситас Импекс, С.А.“, не обнаружила ни одного нарушения закона. Кроме того, полиция Португалии не видит причин связывать работу компании с нелегальной частной деятельностью ее бывшего президента г-на Божко.
Со счетов компании снят арест, после двух с половиной месяцев вынужденного бездействия сотрудники приступили к выполнению своих обязанностей. Новый президент будет назначен до Рождества на Совете учредителей. Точные сроки и место съезда учредителей пока не определены.
Все возвращается на круги своя. «Ситас», любимое детище Божко, функционирует. Этого и следовало ожидать.
— Что-то ты, Сармат, странновато выглядишь. И тебя доконала эта чертова война?
— Боюсь, что так, генерал. Хотя скорее всего всех нас доконает грядущий мир.
— Ладно. Вернемся к делам нашим скорбным, как говаривал Горбатый. Так что там с Призетко?
— Там все в высшей степени интересно. Неделю назад он вдруг отбыл в Грецию. В Салониках встретился с двумя русскими. Показывал им фото на фоне яхты. Встреча писалась из машины, поэтому качество записи — не блеск. Но персонажи, генерал, какие персонажи…
«— …Начальник, ты меня убил! Если это тот, о ком я думаю, — хана тебе!
— Говори, говори…
— Вам там, в МВД, наверное, известно, что служил я в спецназе ГРУ. Он был у меня инструктором. Фамилии не знаю, там в ходу были прозвища. Кликухи, одним словом.
— Он что, русский?
— Черт его знает… Советский, во всяком случае. Он командовал диверсионным отрядом где-то в Африке. После Африки какое-то время провел у нас, в спецшколе. Потом совсем исчез. Говорят, ушел в то самое подразделение, которое называют „спецназ в спецназе“. Это все.
— Твое личное мнение о нем?
— Ничего хорошего. Моя репутация тебе известна, так вот что я скажу: упаси меня Господь иметь такого врага!
— Ты не ошибся? Может, просто очень похож?
— Может, просто похож… Только очень».
— Это тот знаменитый сбежавший киллер?
— Он самый, генерал… Интересная встреча, правда?
— Да уж. Особенно — если послушать МВДэшных генералов. По их словам, они стоптали по сто пар сапог, разыскивая его. Ладно. Что в Америке? От ФБР новости есть?
— Есть фотографии ухажеров Вероники. Вот. Абсолютно случайные люди.
— Что это за Радж Капур?
— Энтони Гринфилд, банкир с Большого Каймана. Родился в Гоа. Наполовину индус, наполовину португалец. Имя при рождении — Антонио Жоаким де Камповерде. А этот красавец-латинос — некто Алекс. В Штатах недавно. Приехал из Бразилии.
Через полтора часа на судно вернется команда, отпущенная на берег еще утром, а телефон все молчит. Кирк бродил по палубе в сомнамбулическом состоянии, пытаясь придать своим невеселым мыслям какую-то законченность. Не помогало ни дневное пиво, ни обеденное вино, ни вечернее виски.
Он спустится в каюту, открыл гардероб. После длительных поисков надел шелковую сорочку с широким воротом и шелковый же светлый костюм. Критически осмотрел себя в зеркале. Повязал на шею легкомысленный платок, этакий общий штрих всех богем мира — от Монмартра до Бродвея. Легче не стало.
Прихватив с собой бутылку «Чивас Салют» и ведерко со льдом, Кирк поднялся на палубу. Насыпал в стакан лед, налил виски, закурил. Сделав четыре затяжки, выпил залпом виски. Налил еще. Страх не уходил. Страх, живший в нем в полуэмбриональном состоянии почти три месяца, вырвался наружу и полностью овладел им.
Надо было покончить с Божко еще там, в Виламоуре. Теперь все усложнилось до предела. Глупо и недальновидно было рассчитывать на то, что Божко, сделав пластическую операцию, заляжет на дно.
Кирк твердо решил никогда не возвращаться к финансированию наркобизнеса — себе дороже. Но возвращать Божко все заработанные деньги он тоже не собирался. Линию поведения он выбрал давно, осталось лишь набраться мужества и следовать ей до конца.
Звонок резанул по слуху и нервам. Кирк сделал глубокий вдох, досчитал до десяти, поднял трубку.
— Алло, Гросс?
— Кирк Фицсиммонс. С кем имею честь?
— Это я, Кирк… Энтони Гринфилд.
— Мы с вами знакомы?
— Не сходи с ума, Гросс! Это я!
— Не понимаю… Где мы с вами встречались? И почему вы называете меня Гроссом?
— Почему? А ты Божко не помнишь, ублюдок? Или тебе память освежить? Ты знаешь, за мной не заржавеет!
— Это угроза? Глупо с вашей стороны, г-н Грин… э-э-э… Грюнвальд?.. Что касается г-на Божко, то он, кажется, был президентом компании «Ситас»?
— Да, был… Между прочим, мне и сейчас принадлежит большая часть акций «Ситаса».
— Приятно слышать. Все свои соображения по нашим финансовым взаимоотношениям я направлю факсом новому руководству компании в ближайшие дни. Если возникнут вопросы — почту за честь встретиться. До свидания.
И тут страх ушел. Кирк понимал, что больно ранил зверя. Таких, как Божко, можно только убить. Победить их нельзя. Да и насчет «убить» — проблематично. Как правило, они стреляют первыми.
Кирк отставил в сторону стакан. Мозг заработал, мысли приобрели привычную стройность и законченность.
Вернувшийся через час капитан увидел бодрого, уверенного в себе босса, который громко диктовал что-то по телефону.
— Завтра в одиннадцать, помнишь?
— Да, Джоан. Встретимся здесь же.
— Привет твоему ниндзе! Когда он тебе наскучит, дай знать, не забудь.
Вероника отделилась от стайки однокурсниц, перебежала дорогу — и сразу за углом увидела джип Алекса. Пустой. Значит, ждет в кафе.
Она наклонилась к боковому зеркалу, поправила челку, облизала губы и, обогнув джип, увидела Алекса. Он сидел на открытой террасе кафе и читал журнал. Странная привычка — любую свободную минуту использовать для чтения. У них что — вся Бразилия читает? Сомнительно. Алекс вообще весь соткан из странностей. По-английски говорит старательно, как студент Оксфорда. Американизмов не использует.
В высоком стакане плавает огромный кусок льда. Значит, сидит недавно.
— Молодой человек, вы не меня ждете? — Верка чмокнула его в щеку. Он, как всегда, смутился. Еще одна странность — полное несоответствие внешности и поведения.
— Здравствуйте, Вера. — Алекс церемонно поцеловал ей руку. Эта привычка времен позднего неолита приводила в восторг всех ее подруг; ее же начинала уже раздражать. Она давно ждала более реальных знаков расположения. — Рад, что вы сегодня склонны шутить.
— Это вы о чем? — удивилась Вера.
— Это я о «молодом человеке», — усмехнулся Алекс. — Сегодня утром вспомнил, сколько мне лет, и весь день грустил. А вы развеселили.
— И сколько же? — улыбнулась она.
— Добрый вечер, — выдавил, наконец, официант, давно стоящий рядом. Наверное, здоровался он исключительно от нетерпения.
— Привет, — кивнула Верка. — Кофе принеси. Сандвич с сыром и салатом. Грейпфрутовый сок. Очень холодный, но без льда. — Официант, качнув женственными бедрами, уплыл, и Верка проворчала: — Попросишь со льдом — одной воды принесет, гей неотесанный.
— Не любите геев? — спросил Алекс.
— А вы?
Они посмотрели друг на друга и расхохотались.
— Один-ноль в вашу пользу, — заключил Алекс. На столе появились сандвич, сок и кофе.
— Ну, что я говорила? — грустно вздохнула Верка. — Сок, естественно, теплый, а кофе — холодный. Хорошо, хоть безо льда. Почему они так любят во все лед класть?
— Наверное, горячая американская кровь постоянно в нем нуждается. Тем более — в Калифорнии.
— Да здесь настоящих американцев — один на квартал! — Верка хохотнула. — Я думаю — обычное жульничество. Вместо двухсот граммов сока наливают сто, а дерут — как за литр.
— Это не простое жульничество, Вера. Это — Аmerican Life Way[1], — улыбнулся Алекс, и они опять рассмеялись.
Верка сделала глоток кофе, и Алекс поморщился, точно от зубной боли.
— Что такое? Что-то не так? — испугалась она.
— Вера, вы же умная девушка, с хорошим вкусом. Как вы можете пить эти помои?
— С удовольствием пила бы хороший кофе, да где его взять?
— Когда-нибудь, Вера, — он отобрал у нее стакан и выплеснул вонючую жидкость в кадку с пальмой, — когда-нибудь мы с вами поедем в Бразилию. Там вы узнаете, что такое настоящий кофе.
Верка отодвинула в сторону пустой стакан.
— Самый лучший кофе в жизни я пила в Португалии, когда гостила у отца.
— А ваш отец, разве он португалец? Вы же русская, насколько я понимаю?
— Я украинка. И отец, естественно, тоже. Он живет в Португалии. — Глаза ее увлажнились, и она тихо добавила: — Жил…
— А где же он теперь? — спросил Алекс, не замечая перемены в ее настроении.
— Он умер. Недавно, — с трудом проговорила Верка, вытирая глаза салфеткой.
Алекс снял очки, протер стекла.
— Ради бога, простите. Я не мог этого знать. Вы никогда не говорили о нем.
— Ничего, Алекс, ничего. — Она накрыла ладонью его руку. — Я уже почти привыкла к этой мысли. Не будем о грустном. Сейчас сюда должен приехать один его друг. Я хочу вас с ним познакомить. Очень интересный человек. Владелец заводов, газет, пароходов…
— Что это значит?
— Есть такой русский стишок… Про гнилого капиталиста. — Она виновато улыбнулась и сменила тему. — А когда вы собираетесь в Бразилию?
Алекс в задумчивости посмотрел на кончик сигареты. Стряхнул пепел.
— Вчера. Сегодня. Завтра. Каждый день. Пока мне сложно ответить на этот вопрос. Не знаю, Вера.
Она посмотрела в сторону дороги — и вдруг спросила:
— Скажите, Алекс: вы очень любите свою родину?
Он улыбнулся, хитро при этом прищурившись.
— Странный вопрос. Да, Вера. Я очень люблю свою родину. Но, к сожалению, не могу пока туда вернуться.
— Здравствуйте, молодые люди!
Перед столом стоял высокий, статный индус, широко улыбавшийся в роскошные усы. Верка бросилась ему на шею, расцеловала.
— Вероника, вы балуете старика! — Индус шутливо ворчал, не пытаясь, впрочем, отстраниться. — Лучше представьте меня вашему другу.
Алекс выжидательно рассматривал магараджу сквозь очки, незаметно оказавшиеся на носу. Индус тоже вцепился в него взглядом, оценивая его, как боксер неизвестного противника в первые секунды боя. Оба едва заметно улыбались, скорее отдавая дань этикету, чем испытывая друг к другу какое-то расположение.
— Мистер Энтони Гринфилд. — Верка присела в реверансе. — Лучший друг и основной партнер моего отца. — Индус вежливо кивнул.
— Сеньор Алекс Герра. — Верка зажмурилась и нараспев продекламировала: — Истинный кабальеро. Прямой потомок конкистадоров. Живой укор современной молодежи.
— Рад знакомству, мистер Гринфилд. — Алекс пожал широкую сильную ладонь индуса.
— Взаимно, сеньор Герра, взаимно. — Гринфилд взглянул в непроглядную темень очков и заметил: — Интересная у вас фамилия. Что, действительно от португальских конкистадоров?
— Наверное, что-то было. Во всяком случае, все мои предки по мужской линии были военными.
— Что ж, это неплохо. — Все трое сели. — Служение Родине — высокая миссия, которую раньше доверяли только лучшим. Сеньор Алекс… Вы позволите мне так вас называть? — Получив утвердительный ответ, индус продолжил: — Сеньор Алекс, как лучший друг и компаньон отца этой очаровательной юной леди, считаю себя ответственным за ее судьбу, поэтому стараюсь знакомиться со всеми ее друзьями. Надеюсь, вы меня понимаете?
— Безусловно, мистер Гринфилд, — кивнул Алекс, ожидая продолжения.
— Вот и хорошо, — улыбнулся индус. — Вы знаете, что Вера — русская.
— Я тоже так думал. Оказывается — украинка.
Гринфилд добродушно рассмеялся.
— Это — одно и то же, сеньор Алекс, поверьте мне. Если ваша Бразилия — не дай бог! — разделится по чьей-то прихоти на два государства, — скажем, по десятой параллели, — станут ли два народа разными?
— Нет, конечно, — хмыкнул Алекс. — Бразильцы этого и не допустят. Война между Севером и Югом у нас ограничивается футбольными баталиями. Ну, еще самбой.
— То же самое и с Россией. Резанули по живому, а у народа никто не спросил. Кирилл мне рассказывал. — Гринфилд на несколько секунд задумался. — Жуткое это зрелище. Один народ, разделенный политиками на три, — там еще есть Белоруссия, если вы о такой слышали.
Алекс вежливо промолчал. Индус, воодушевившись, продолжал:
— Так вот у Веры на родине есть такой обычай — отмечать знакомство шампанским. Или водкой. Но для водки жарковато, не так ли?
— Да, конечно…
— Официант! — Гринфилд откинулся на спинку стула и внезапно стал похож на настоящего магараджу. Не хватало только чалмы с огромным рубином на лбу. — Бутылку «Дом Периньон». Холодного, но не ледяного. Что значит — нет? Так сбегайте и найдите! — В голосе его зазвучал металл. Официант в испуге кивнул — и словно испарился.
— Сейчас, сеньор Алекс, — прищурился индус, — я угадаю, где вы работаете. Наверняка в Голливуде!
— Не трудитесь, мистер Гринфилд, я сам скажу. — Алекс улыбался одним уголком губ. — Я адвокат. Но здесь, в Калифорнии, преподаю восточные единоборства в актерских школах.
— За это хорошо платят? — поинтересовался индус.
— Не очень, — признался бразилец. — Но я не требователен. Довольствуюсь тем, что имею.
— Что-то не верится — при взгляде на вас, — улыбнулся Гринфилд.
— Увы, часть имиджа, — пожал плечами Алекс. — Если бы я выглядел иначе, я не получил бы этой работы.
— Интересно… А почему вы уехали из Бразилии?
Алекс не торопился отвечать. Он медленно отпил шампанского, потом внимательно посмотрел на индуса и поинтересовался:
— Если я откажусь отвечать, то буду вычеркнут из списка друзей Веры?
— Нет, конечно. — Гринфилд в смущении отвел глаза. — Извините меня за назойливость. Надеюсь, ее причины понятны. Кстати, — он мгновенно сменил тему, — мы могли бы с вами встретиться… ну, скажем… завтра? Часа в три? У меня к вам предложение, как к адвокату.
— Если это серьезно — то согласен. Почему бы и нет? — Алекс кивнул и, видимо, о чем-то вспомнив, добавил: — Только не в три. В половине пятого вас устроит?
Уважаемые Господа!
В связи с печальными событиями последних месяцев, повлекшими за собой значительные кадровые изменения в руководстве вашей Компании, считаю своим долгом напомнить вам о некоторых фактах, имевших место в истории наших финансовых взаимоотношений.
1. В декабре 1991 года между мной, Президентом финансовой группы „Траст оф Гибралтар“ Кирком Фицсиммонсом, и г-ном Кириллом И. Божко, Президентом компании „Ситас Импекс, С.А.“, было подписано кредитное соглашение на сумму 30.000.000 фунтов стерлингов со сроком погашения пять лет. Все детали соглашения вы, безусловно, найдете в вашем архиве.
2. Безупречно выполняя договор в части выплаты процентов по кредитам, ваша компания, однако, до сих пор не выплатила ни одного фунта в счет погашения основной суммы долга.
3. Все эти годы наша группа закрывала глаза на эти нарушения, веря в деловую хватку г-на Божко и зная его безупречную репутацию в финансовых кругах Европы и Ближнего Востока.
4. В связи с новыми, крайне неприятными для всех нас фактами деятельности г-на Божко, а также его гибелью наша группа не может более позволить себе отсрочку платежа по этому кредиту. Кроме того, срок погашения истекает ровно через месяц.
5. Все технические детали выплаты мы могли бы обсудить на встрече, которую считаю целесообразным провести на следующей неделе в удобное для вас время.
6. Надеюсь, что неофициальный характер моего послания послужит знаком доброй воли и стремления к взаимопониманию.
Снегопад, начавшийся еще утром, к обеду сменился мелким противным дождем. Снегоуборочная техника, устало повесив ковши, медленно потянулась в свои ангары. Тяжелые тучи висели, казалось, над самыми крышами домов, висели, нанизанные на шпили антенн, как добрые куски мяса на шампурах. Машины, едва набрав скорость, поднимали волны жидкой грязи, заставляя пешеходов жаться к стенам домов и подставлять свои зонты под струи еще более грязной воды, стекающей с крыш. Липкая, зловонная атмосфера обреченности окутала Москву, стерла с лиц улыбки. Радоваться, откровенно говоря, было нечему.
Надежды, связанные с предвыборными обещаниями Президента, не оправдались. Впрочем, никого это и не удивило. Грустные, с отрешенно-сосредоточенными лицами бродили по Москве недавние гегемоны, несколько месяцев не получающие зарплату. Сквозь стекла витрин за ними без всякой надежды во взоре наблюдали продавцы коммерческих магазинов и киосков, оживляясь лишь при появлении сизоносых «постоянных клиентов». У этих все изменения в жизни сводились лишь к смене ценников на бутылках. Смена времен года, общественно-политических формаций и названия страны прошла мимо них. Если что-то и ухудшилось, так это, по их мнению, качество потребляемого спиртного. Зато никаких временных и территориальных ограничений.
Гнетущая безысходность наполнила капилляры мегаполиса, поразив его вирусом тотальной ненависти и страха. «Новые русские» оттягивались в казино и борделях, сорили деньгами, как больной СПИДом миллиардер. Может показаться парадоксальным, но это поддерживало и экономику Москвы, и ее высокий международный имидж города богатого и щедрого.
В самом центре, недалеко от храма Христа Спасителя, величайший ваятель современности (какова современность, таковы и кумиры) заканчивал свой очередной шедевр — вершину кича. Во всем мире не сыскать места менее подходящего для этого чугунного чудовища, порожденного воображением любителя «Хванчкары».
В ЦКБ американский кардиохирург Майкл Дебейки учил российских врачей, как надо держать скальпель, когда режешь Главного Россиянина, и при этом восхищался их понятливостью, мысленно усмехаясь. Усмехаться было чему: полмира наводнили безработные русские хирурги-эмигранты, каждый из которых способен сделать эту операцию лучше самого Дебейки… России есть чем гордиться…
Самый упорный лучик солнца самоубийственным рывком пробил душную кучевую перину и на миг облагодетельствовал клочок отсыревшей земли к северу от Москвы. Успел лучик блеснуть и на золотой оправе классического «Рэй-Бэна», плотно сидящего на носу не по погоде одетого представительного господина. Впрочем, светлый плащ господина и кремовые брюки отнюдь не бросались в глаза на фоне разношерстной толпы, обтекающей его, стоящего у самого подножия широкой лестницы «Новотеля». Неординарной скорее была внешность господина. Чем-то он походил на героев латиноамериканских сериалов, причем — на всех сразу. Из индивидуальных черт можно было отметить лишь иссиня-черные волосы, собранные на затылке в хвостик.
Представительный господин улыбнулся блеснувшему солнышку, вздохнул и пружинистой походкой направился к стоянке такси. Таксисты и частники, более походившие на разъевшихся боевиков криминальной группировки, бросились ему наперерез. Самый толстый из них оказался, на удивление, и самым проворным.
— Куда, мистер? — дохнул несвежей колбасой в лицо потенциального клиента.
Господин не спеша достал из кармана лист бумаги с нацарапанным на нем адресом. Таксист взглянул на лист, ручкой приписал внизу «100$» и вопросительно поглядел на иностранца. Тот недобро усмехнулся, поднес к носу таксиста увесистый кулак и медленно выпрямил средний палец. Таксист в растерянности обернулся к коллегам. злобно стреляющим глазами. Зачеркнув написанное, вывел «50$». Господин кивнул и уселся на заднее сиденье. Грязно-желтая «Волга», дребезжа и портя воздух, выкатилась со стоянки и поплыла по снежно-дождевой реке в направлении Ленинградского шоссе. «Кожаные» таксисты проводили ее завистливыми взглядами, а высокий белобрысый бугай, облокотившись на крышу раздолбанного «Опеля», сплюнул сквозь зубы и процедил — громко, чтобы все слышали:
— Опять цену скостил, козел!
Иностранец вылез из машины недалеко от станции метро «Динамо» и уверенной походкой направился в арку монументального здания эпохи сталинского барокко. Таксист подождал несколько минут — вдруг вернется? — и, не дождавшись, покатил в сторону Белорусского вокзала. Господин в светлом плаще миновал несколько дворов и вышел на Беговую улицу. Остановил машину.
— Хорошевское шоссе, рядом с метро «Полежаевская», — бросил он водителю на чистейшем русском языке. Тот хотел было поторговаться, но, взглянув на внешность пассажира, молча кивнул. Ясное дело: человек богат, а едет, наверное, на пьянку, потому и не за рулем. С таким лучше насчет цены не бодаться — сам даст, сколько сочтет нужным.
Дед выключил двигатель и с тоской посмотрел на небо. На лобовое стекло тотчас же плюхнулось несколько комьев тяжелого мокрого снега. Дед открыл «бардачок», достал миниатюрный японский зонтик, повертел его в руках, хмыкнул и швырнул на заднее сиденье. Открыв дверцу с решительным видом, выбрался из машины и тут же провалился в грязное снежное месиво. Обреченно махнув рукой, захлопнул дверцу и направился к лестнице.
Солдатик отдал ему честь и услужливо открыл тяжелую входную дверь. Дежурный наряд вытянулся во фрунт, а молоденький капитан звонко пропел:
— Здравия желаю, товарищ генерал!
— Здорово, капитан! Тяжко вам, молодым…
— Никак нет, товарищ генерал!
— Вижу-вижу, тяжко… Ты же полминуты думаешь, как обратиться — «товарищ» или «господин».
— Никак нет, товарищ генерал, — заулыбался капитан, покрывшись румянцем. — Я себе памятку составил, кого как величать. Одним нравится так, другим — эдак. Но мы, дежурные, точно знаем, кому что.
— А мне, значит, «товарищ» нравится? — Дед приподнял одну бровь. — Вот уж не знал…
— Никак нет, господин генерал, — по-прежнему улыбаясь, заявил дежурный. — Напротив вашей фамилии — плюс.
— Что это значит?
— По мнению нашего психолога, вам до лампочки! — отчеканил дежурный. — А «товарищ» — это мне больше нравится.
Дед тяжело вздохнул и пробормотал:
— Ох, достали вы меня, господа-товарищи, психологи доморощенные…
Он шагнул в сторону лифта, но остановился, вновь услышав голос дежурного:
— Товарищ генерал, вам посылка. — Капитан держал в руках запакованную в крафт и перетянутую скотчем коробку размером с обувную. — По-моему, брат передал, — неуверенно добавил он.
— Чей брат? — спросил Дед.
— Ваш. Очень на вас похож.
— Мой, говоришь? — Дед задумался, глядя на коробку. — А ты, значит, вот так просто взял — и все?
— Никак нет, товарищ генерал, — обиделся дежурный. — Пиротехники все просветили. Там только бумага.
— Документы у «брата» ты, конечно, не проверил?
— Нет, — смутился капитан. — Да он и не заходил. Передал через солдата — того, что снаружи. Я выскочил, а он только подмигнул мне и ушел.
— Почему же ты решил, что это — мой брат? — Дед криво усмехнулся, стараясь скрыть тревогу.
— Так он похож на вас, как близнец! — выпалил капитан. — Ну, может, на годик-другой моложе…
— Хорошо, капитан, спасибо. — Дед взял коробку и направился к лифту.
Никаких братьев у него никогда не было.
О неожиданном «родственнике» он думал, шагая по коридору. Думал, здороваясь с адьютантом, принимая у того из рук несколько конвертов — вчерашнюю почту. Войдя в кабинет, первым делом просмотрел конверты. На одном из них — белом, без адреса, — размашистым почерком Сармата было написано: «Срочно!» Его-го Дед и вскрыл в первую очередь.
«…Севилья — Сармату.
За последнее время на моем участке произошла целая цепь событий, и я считаю необходимым Вас о них проинформировать. Каждое звено этой цепи, взятое отдельно, объяснимо и не вызывает особой тревоги, но странная синхронность событий и, более того, личности людей, замешанных в этом, рисуют картину, на мой взгляд, в высшей степени интересную. Итак:
1. 13 ноября в офисе „Ситас“ появляется бразильский адвокат Алекс Герра и предъявляет доверенность на ведение дел и распоряжение имуществом и финансами, выписанную ему Кириллом Божко около шести месяцев назад. Графологическая экспертиза подтверждает: подпись Божко подлинная. Экспресс-следствие показывает: доверенность действительно была заверена нотариусом на острове Мадейра.
В руководстве „Ситас“ — немая сцена из „Ревизора“. В довершение всего д-р Герра, ничтоже сумняшеся, заявляет, что располагает запечатанным конвертом с завещанием Божко, который вскроет сразу после официального юридического признания факта смерти последнего. А до тех пор намерен действовать в соответствии с доверенностью, поскольку юридически Божко — жив.
2. Буквально через день, не дав директорам даже отдышаться, появляется некто Энтони Дж. Гринфилд, согласно документам — самый крупный из ныне живых акционер „Ситас“. Это, конечно, если Божко мертв. Из нового руководства никто и никогда не видел в лицо этого Гринфилда, но документы реальны — это факт.
3. Самый примечательный факт — д-р Герра и м-р Гринфилд общались между собой, как старые знакомые, не видевшие друг друга долгое время. Так что ждать между ними войны за раздел сфер влияния, очевидно, не следует.
4. Д-р Жоао Мартиньш, адвокат „Ситас“ после пятиминутной беседы тет-а-тет с м-ром Гринфилдом молча закрыл кабинет, поехал в агентство „Топ-турс“ и уже на следующий день улетел в Макао, к бывшей жене. Он никогда не был героем, но что могло его напугать до такой степени — загадка.
5. Д-р Герра и м-р Гринфилд прилетели в Португалию в разные дни, живут в разных отелях, в свободное время между собой не общаются.
6. Наблюдение за адвокатом показало, что все гораздо сложнее, чем представляется. Он вел себя вполне естественно — и вдруг 17-го после обеда исчез с легкостью, повергшей наших топтунов в состояние шока. До сих пор нигде не обнаружен, причем признаки нетерпения проявляет даже м-р Гринфилд. Совершенно очевидно, что наших людей адвокат вычислил сразу, но до поры терпел.
Такие вот новости, Сармат. Если у Вас есть какие-то идеи — всегда к Вашим услугам.
Дежурный внимательно вглядывался в экран монитора. Ориентировка, пришедшая вчера днем, составлена довольно толково. «Рост —178–180, возраст — 55–60, телосложение — обычное, военная выправка, прическа — короткий седой ежик. Предположительно одет в длинный светлый плащ и в светлый кремовый костюм».
Одетых подобным образом уже с утра хватает, особенно на южных рейсах. Вот, например, на Афины, в 8.30. Белый плащ, кремовый костюм.
Дежурный поднял телефон внутренней связи:
— Леночка, у тебя там стоит господин в белом плаще, подержи его минут пять, я посмотрю поближе.
Он спустился в зал, подошел к паспортному контролю, встал в соседнюю кабинку. Да, одет этот дядя точно по ориентировке, рост — тот же. Но — возраст. И прическа. Этому никак не больше сорока. Длинные черные волосы, собранные сзади в хвостик. Не то.
Правильно, Леночка, поспрашивай его, поспрашивай. Что, по-русски — «ни бельмеса»? А мы его сейчас по-английски спросим.
— Господин Гуэрра?
— Герра. Буква «у» в португальском языке не читается.
— А вы португалец?
— Бразилец.
— Откуда прилетели в Москву?
— Из Италии. Позавчера.
— Почему так быстро назад? Москва не понравилась?
— Я не турист. Я адвокат. И не назад, а в Грецию. Увы, дела.
Все очень естественно. И доброжелательно. И — без всяких нервов. Видимо, крепкий мужик.
— Счастливого пути, г-н Гуэрра. И удачи в делах.
— Герра. Спасибо.
Стоп! Какой-то хрыч в кремовом костюме, рвется во Франкфурт. Правда, без плаща. Пойдем, побдим.
«Опель» с прокатными номерами кружил по Лагониси больше часа, пока не остановился в тихом тупичке. Из машины вылез мужчина, о внешности которого нельзя было сказать ничего определенного — весь как бы «усредненный», с длинным плоским чемоданчиком в руке. Пройдя метров двести по тропинке, он повернул к пустующей вилле, окруженной густыми зарослями кустарника.
Минуту спустя он уже находился во внутреннем дворике. Видимо, незнакомец никогда не читал Закона о собственности и явился сюда явно без приглашения. Секретный замок сопротивлялся незваному гостю секунд десять, но силы оказались неравны. Мужчина закрыл за собой дверь, поднялся по лестнице на верхний этаж и открыл ставни с восточной стороны. Затем вытащил из чемоданчика телескопический штатив и установил на него слуховое ружье. Прикрутив к стволу оптику, навел его на группу молодых людей, сидящих под навесом возле бассейна на одной из соседних вилл. Никто из них не мог его видеть, так как солнце находилось прямо у него за спиной.
Незнакомец сел на пол, надел наушники, настроил акустику и замер. В такой позе он просидел минут сорок — сорок пять. Затем сложил в чемоданчик оборудование, закрыл ставни и покинул виллу. «Опель» выехал из тупичка и, проехав метров пятьсот, остановился на маленькой стоянке. С этой стоянки прекрасно просматривались ворота виллы, за которой велось наблюдение…
Саша нервничал. До звонка оставалось минут десять, а братва все не собиралась сваливать. Разговаривать при них он не мог, выгнать их — тоже.
— Слышь, Кучер! Через несколько часов стемнеет, а ты все плавишься! Сгоняли бы в Калифеа, кира взяли, телок! Не надоело по ночам «Метаксу» жрать? Сами себя скоро трахать начнете!
— Вставать не в кайф, Сашок! А насчет телок — ты прав. Только как их снимать? Они же по нашему — ни бум-бум, а мы по ихнему… сам понимаешь…
— Ты что, отмороженный? Там же каждая вторая — наша! Подъедете на «мерсах» — они сами к вам подбегут.
— Всей толпой ехать, что ли?
— Там выбор лучше, чем на Тверской. Каждый сам себе и выберет. Мне не надо, я вечером к Наташке свалю.
— Лады. Братва, пошли одеваться.
Звонок! Саша весь внутренне подобрался, подождал, когда все войдут в дом, затем взял трубку мобильного.
— Алло! Я слушаю.
— Саш, ты? Это полковник.
— Здорово. Я же тебя предупреждал: нет Саши! Я Володя. Уловил?
— Уловил. Ты чего хотел?
— Я тут кое-что вспомнил… Можно говорить?
— Говори, защищено.
— Тебе что-нибудь говорит такая кликуха — Брык?
— Что-то слышал.
— Есть такой крымский авторитет. Лет пять назад я был у него в гостях, отдыхал с братвой. Вякали мы с ним как-то за жизнь, за былое, и выкатил он мне на стол карточку своего лютого врага, которого никак не мог найти. Так вот тот его враг и твой лучший друг на фотке с яхтой — одно лицо. Вообще-то Брык — большой баклан, но армейскую кличку своего врага помнил хорошо. Странная такая — Хантер. Я его еще прошлый раз узнал, только вспомнить точно не мог.
— Хантер?! Ты вот что, родной… Ты еще никому об этом не говорил? Ясно, ясно. И не надо.
— Остынь, начальник. Нашел болтуна. А то мне своих врагов мало! Что-то ты там мямлил по поводу бабок за информацию…
— Не бабок, родной. Есть работа.
— Ментом ты был, ментом остался… Ладно, разводи насчет работы.
— Тебе позвонит человек. Ты для него уже работал. Помнишь индуса на Большом Каймане?
Индуса Саша помнил. Они скормили его акулам. Дорогой был индус, хороший.
— На хрена мне твои мемуары? Дело говори.
— Он скажет, что от меня. Заказ крупный, и заказчик — не фраер. Нам с тобой до него, как до неба пешком.
— Ты меня с собой на одну доску не ставь, мусорок. Сколько бабок?
— Торгуйся от потолка, родной. Все. Пока.
Саша выключил телефон, обошел дом. Бультерьеры уехали. Заказ — это хорошо. Аренда этих чертовых вилл сжирает кучу бабок. Местных ментов подмажь — бабки. За каждую новую ксиву — бабки. Жратва и пойло собственных барбосов — бабки. А без них — никуда. Неприкрытым останешься. А голый король — не король, а дерьмо.
Саша взял из холодильника банку пива, открыл дверь, ведущую к бассейну. И наткнулся на ствол, глядевший ему прямо в живот.
— Выходи, Сашок, только не дергайся. Сейчас твоя жизнь не стоит и драхмы.
Саша прищурился, посмотрел в глаза человека, стоящего перед ним. И увидел то, что и ожидал увидеть. Обреченно кивнул:
— Все правильно… Как только увидел твою фотку, сердце так и екнуло. Говорил же себе: «Не лезь, Санек… Закопают…» Куда идти?
— Пошли за стол. Надо поговорить.
Саша недобро оскалился и процедил сквозь новую металлокерамику:
— О чем нам с тобой говорить? Стреляй — и дело с концом.
— Ты меня узнал? — Собеседник говорил и вел себя непринужденно, словно старый приятель, с которым виделись накануне.
— Если бы не узнал — дергался бы. — Саша тоскливо посмотрел на бассейн, пытаясь найти варианты спасения. Безуспешно, впрочем. — Давно меня пасешь?
— Разве сейчас это важно? — Собеседник улыбался. Разговор явно доставлял ему удовольствие. — Ты, Сашок, по сторонам не пялься. Стреляю я лучше тебя.
— Знаю, — неохотно признался Саша. — Спасибо, что раньше не зашел. Пацанов моих сопливых жалко было бы. Они даже не знают, что существуют такие, как ты. Только в кино видели, — усмехнулся он невесело.
— Вот, что, — прервал его Собеседник, и на лице его не осталось ни тени улыбки. — Слушай внимательно. Запоминай крепко. Заказ этот крупный примешь, аванс получишь — и сваливай. Куда хочешь. Только сделай это в течение месяца, потом будет поздно. А надумаешь заказ выполнять — я тебя на дне Марианской впадины достану. Ты меня знаешь.
Саша помолчал, бездумно уставившись в стол. Потом нехотя буркнул:
— Куда же я свалю? Меня же все спецслужбы знают…
— Твои проблемы, — жестко отрезал собеседник. — Я тебе не поводырь. Лучше бы «спасибо» сказал за добрый совет, а не задавал дурацкие вопросы.
— Премного благодарен, отец родной, — проскрежетал Саша. — Между прочим, тебя Брык ищет. Помнишь такого?
— Хочешь еще один совет? — Собеседник словно не слышал вопроса. — Инсценируй собственную смерть. Дорого, но надежно. К покойникам в душу не лезут, стрелять по живым мишеням не заставляют. — Он задумался и, будто вспомнив, сказал: — А Брык… Нашел меня Брык, нашел…
Саша в изумлении вытаращил глаза. Пробормотал:
— Ты его шлепнул, что ли? Брыка?!
— Нет, Сашок, — покачал головой Собеседник. — Сам утонул. — И, чуть скривившись, добавил: — А еще говорят — дерьмо не тонет. Ладно, все. Ты меня не видел. Я еще дам о себе знать.
— Лучше не надо, — выпалил Саша, отвернувшись к бассейну. Когда он обернулся, гостя уже не было.
Саша подождал несколько минут, пытаясь унять дрожь во всем теле. Налил стакан водки, выпил залпом. Налил еще. Вернувшийся через час Кучер увидел картину, поразившую его воображение. На травке перед бассейном, в луже собственной блевотины, лежал непьющий герой криминального мира Саша и не мог сказать «мама». Когда братки перенесли его в комнату с кондиционером, он открыл глаза, погрозил одному из них пальцем и прошептал: «Сгинь, Хантер! Я все понял! Ложусь на дно!» Глупо хихикнул и окончательно вырубился.
— Вы с ума сошли, Алекс! Завтра встреча с Фицсиммонсом, а мы совершенно не готовы!
Гринфилд был взбешен. Акцент его стал еще заметнее. Алекс сидел напротив и с абсолютно невозмутимым видом разглядывал какие-то четки.
— Мистер Гринфилд, нам с вами надо бы определиться. Во-первых, этот тон оставьте для своего великого адвоката доктора Мартиньша. Во-вторых, если мы не будем уважать чувства друг друга, ничего у нас не получится.
— Какие чувства, Алекс?
— Религиозные, мистер Гринфилд. Я не знаю, кто ваш бог — Махатма Ганди или Лев Троцкий, но я — добрый католик. Приехав в Европу, я просто не мог не посетить Ватикан. А что касается завтрашней встречи — вот перечень вопросов, которые необходимо задать. Ведь ясно, что никаких финансовых проблем мы завтра не решим. Главное — определить позицию Фицсиммонса.
— Для меня она и так ясна — никаких денег, и весь сказ.
— Зря вы все так упрощаете. И вот что еще: беседу поведете вы. Я вмешаюсь только в том случае, если вас понесет не туда. Хорошо?
— Хорошо. — Спокойствие и самоуверенность бразильца просто пугали. — Алекс, вам не кажется, что в нашей связке вы из ведомого превращаетесь в ведущего? А плачу-то вам я…
Совершенно обезоруживающая улыбка.
— Смотрите на вещи философски. Я еще не решил, брать ли с вас деньги. Контракта-то мы никакого не подписывали. Всего хорошего, мистер Гринфилд. Если понадоблюсь — я в отеле.
Гринфилд подождал, когда закроется дверь. Досчитав до десяти, схватил трубку.
— Ну что?
— Ничего, босс. Билет в Рим на 18.11.96, билет из Рима сегодняшним утренним рейсом. Счет из отеля за четыре дня. Куча ватиканских сувениров.
— Ладно, сваливайте. Он выехал.
Мысли цеплялись одна за другую, образуя какие-то сюрреалистические построения и тут же рассыпаясь, как банальный карточный домик. Дед закрыл балкон — холодно уже. Сел за стол., взял бумагу, карандаш. Итак, что мы имеем?
1. Видеокассета с записью хирургической операции, превратившей Божко в Гринфилда. Съемка сделана при прекрасном освещении, с удобного места — хорошо видно и Божко, и хирурга.
2. Фотографии встречи Божко с дочерью в какой-то роще, на мостике через ручей. Качество похуже, но вполне сносное.
3. Фотографии Гринфилда на балконе. Сделаны, очевидно, сразу после снятия швов и повязок.
4. Текст, набранный на компьютере, с датами, фамилиями главных действующих лиц и предполагаемыми направлениями развития событий.
— Генерал, — раздался из кухни голос Сармата. — Я тут кое-какую закуску соорудил. Вы будете продукт? Чистый, как слеза ребенка.
Дед вспомнил круглые глаза кардиолога и проворчал:
— Буду. Пятьдесят граммов еще никому не вредили.
Сармат приволок и уставил весь стол вазочками и тарелочками с грибами, ветчиной, сыром и хлебом. В центр торжественно водрузил запотевшую фляжку «Абсолюта». Они выпили, молча закусили.
Сармат не спеша дожевал бутерброд, вытер салфеткой губы и, откинувшись на спинку стула, посмотрел на Деда:
— Итак, генерал…
— Ты сам все видел и читал. — Дед встал из-за стола, прошел из угла в угол, хмыкнул, как незабвенный красноармеец Сухов, опять сел.
— Хочу знать твое мнение.
— Нет у меня никакого мнения. — Сармат, тщательно избегая генеральского взгляда, снова наполнил рюмки. — Ну не знаю я, кто это вдруг решил заниматься благотворительностью в нашу пользу. Одно ясно — это человек из ближайшего окружения Божко. Остальное — темный лес…
— Не ври, — прервал подчиненного Дед. — И не торопись: успеем еще выпить. У тебя не может не быть своего мнения, и не прикидывайся дураком, не поверю. Выкладывай.
— Попробую. — Сармат достал из кармана сигареты, повертел пачку в руках, вопросительно глядя на Деда.
— Кури, — поморщился тот, но пепельницу к Сармату подвинул.
— Там, в тексте… — Сармат кивнул на бумаги, стопкой сложенные на углу стола. — Там указаны все, кого мы знаем. Кроме одного человека бразильского адвоката Алекса Герры. Это он. Вернее, так… — Сармат выпустил дым в сторону открытой форточки. — Из всех, кого можно считать приближенными Божко, сделать эти фотографии мог только Алекс Герра.
— И написать пояснительный текст по-русски, — тихо обронил Дед. — Сармат, ты что, правда дурак? Или ловко прикидываешься? Какой, к чертовой матери, Герра? Никакого Герры в природе не существует! На, читай! — Он выдернул из папки и бросил на стол два листа. — Это списки пассажиров, прилетевших восемнадцатого из Рима и улетевших двадцатого утром из Москвы в Афины.
Красным фломастером в обоих списках было подчеркнуто одно имя — Алешандре Жорже Герра.
— Что он здесь делал? — в изумлении прошептал Сармат.
— Привез и передал мне эту макулатуру, чтобы мы с тобой, два дурня, не шарили в потемках! — прорычал Дед. — Ты стал ленив, Сармат. Тебе лень ухватить даже то, что лежит на поверхности! Ну-ка, переведи мне его имя на русский язык!
Сармат закрыл лицо ладонями и глухо проговорил:
— Александр Георгиевич Воинов… — Он поднял на Деда глаза. — О Господи… Генерал… Дед… Ведь это же Хантер!
— Вот теперь мы выпьем! — прохрипел Дед, шарахнув кулаком по столу так, что зазвенели рюмки.
Кирк Фицсиммонс прослушивал запись переговоров с Гринфилдом, анализируя каждую фразу в поисках собственных ошибок, и с удовлетворением отмечал, что их просто нет. Его стратегия — единственно верная.
Незнаком, не встречались. Да, что-то слышал о вас от господина Божко. Рад знакомству — сухо, дань этикету. И Кирилл, черт возьми, Гринфилд, — совершенно не нервничал. Наверняка придумал какую-то пакость.
«…— Ни вы, мистер Гринфилд, ни вы, доктор Герра, не знали, вероятно, что с Кириллом Божко мы были настоящими друзьями. К сожалению, он предал нашу дружбу, использовав мой кредит в преступных целях. Я не могу допустить, чтобы даже тень этого скандала пала на руководимую мной группу, и именно поэтому я настаиваю на немедленном возврате денег и разрыве всяких взаимоотношений.
— Но ведь все наши активы находятся в банках, контролируемых вашей группой! Вы можете просто вычесть сумму кредита и вернуть нам остальные деньги!
— Вы правы, мистер Гринфилд. Я рад вашей осведомленности. Счета вашей компании по моему распоряжению заморожены. Там действительно есть сумма, сопоставимая с суммой долга. И вот мое последнее предложение: вы забываете о ваших счетах в моих банках, я же, со своей стороны, забываю о кредите и уничтожаю все документы, с ним связанные. Этим мы убиваем сразу много зайцев. Во-первых, уходим от неизбежного в таких случаях судебного разбирательства и связанной с ним огласки. Во-вторых, вы оба сохраняете полный контроль над „Ситас“. В-третьих, я покрываю все свои расходы по этому кредиту. Есть возражения?
— Есть. По моим данным, наших денег у вас, как минимум, в три раза больше, чем сумма долга.
— Это всего лишь слова, мистер Гринфилд, а я, потомственный банкир, привык верить только документам. Есть они у вас?
Долгая пауза. Затем реплика доктора Герры, все это время безучастно смотревшего в окно:
— А вам не кажется, мистер Фицсиммонс, что огласки надо бояться вам, а не нам? Мы — новые люди, моральной ответственности за преступления предшественников не несем. А вот хваленая репутация вашей группы… Вы же ее оберегаете, как перезрелую дочь-малолетку.
Умно. И актуально. Но именно на этот случай у Кирка был заготовлен главный удар.
— Что касается огласки — я ее не боюсь. Неприятно, но не более того. А вот насчет репутации… Вы правы, доктор Герра. В отличие от вас, господа, я испытываю серьезный душевный дискомфорт, когда думаю о тех десятках тысяч несчастных, которых Божко и его подручные превратили в зомби. Эти деньги поставили их на грань, эти же деньги должны и вернуть их к нормальной человеческой жизни. А чтобы развеять ваши сомнения в серьезности моих слов, добавлю: позавчера руководство Всемирной организации здравоохранения при финансовой поддержке моей группы учредило Фонд реабилитации жертв наркомании. Пусть деньги, заработанные Божко на человеческом горе, вернут этим людям радость. Или хотя бы право называться людьми».
Кирк удовлетворенно хмыкнул, но тут же осекся. Именно в этот момент что-то произошло.
Он закрыл глаза и начал вспоминать.
Реакция Гринфилда — предсказуема до банальности Злоба, только злоба, ничего, кроме злобы. Не то. Есть! Вспомнил. Случайно перехваченный взгляд доктора Герры. Недоверие, переходящее в одобрительное удивление. Хороший взгляд, взгляд друга. И… Странно… Очень, очень знакомый…
Где-то раньше Кирк уже встречал этот взгляд. Необычный, незабываемый. Где?
Внезапный телефонный звонок прервал его размышления.
— Мистер Фицсиммонс?
— Да. С кем имею честь?
— Вы меня не знаете. Если вас интересуют планы Гринфилда — приезжайте в ресторан «Родизио а Бразил». Только один. Я к вам подойду.
Что за новости? Приехать я приеду, только вот насчет «один» — не выйдет. Уже неделю Кирка круглосуточно охраняли восемь здоровенных парней из службы безопасности «Траст оф Гибралтар». С Гринфилдом шутить не резон.
— Пауло! Двоих срочно отправь на яхту. Возьми кого-нибудь с собой, поезжай в «Родизио». Знаешь, на виа де Фонте Санта? Я подъеду через двадцать минут. Ко мне кто-то должен подойти. После разговора отправь напарника проследить за моим собеседником, а сам посмотри, не будет ли «хвоста» за мной. Вот деньги.
В ресторане Кирк провел больше двух часов. Никто к нему не подошел. То ли доброхот засек Пауло, то ли Кирка просто хотели вытащить из дома. Проходя в туалет, Кирк задержался возле столика Пауло.
— Заплати за мой ужин, но после того, как я выйду. Беру такси, еду на яхту. За мной ехать не надо. Вернусь утром, вместе с твоими ребятами.
Он прошел мимо первого такси — там уже кто-то сидел — и сел во вторую, свободную, машину.
— В Марину де Виламоура, со стороны пляжа Фалезия.
Метров через четыреста их обогнало первое такси. Кирк, погруженный в свои мысли, этого даже не заметил, а водитель пробурчал под нос что-то явно не предназначенное для ушей иностранца.
В Виламоуре Кирк попросил водителя покружить по улицам и, убедившись, что «хвоста» нет, поехал в бухту.
Что-то тихо на яхте. Эти два лоботряса-охранника, очевидно, занимаются ревизией спиртного. Кирк бесшумно скользнул по трапу вниз, закрыл люк на засов.
— Спасибо, что пришел один, амиго.
Не надо включать свет. Поговорим так.
Кирк сразу же понял, кто это. Силы покинули его, он безвольно сполз по стене и уселся прямо на пол.
— Алло! Владимир?
— Да. С кем я говорю?
— Я от полковника. Насчет заказа.
— Где
— Помните, где вы брали информацию по индусу? Там же будет и эта.
— Хорошо. Там же должен быть и чек.
— О’кей. По таксе Брыка.
— Я не Брык.
— Наслышан о вашем уровне. Сто штук хватит?
— Я так понимаю, браток, что твой парень не прост.
— Сто двадцать.
— Двести.
— Круто берешь, бычара! Сто пятьдесят.
— Если ты, козел, еще раз назовешь меня бычарой, я тебя за свой счет шлепну! Въехал?
— Ладно, не кипятись. По рукам. На кого выписывать чек?
— Записывай…
Кирк пил виски маленькими глотками, оттягивая, насколько это возможно, начало разговора. Не потому, что сказать было нечего. Он понимал, насколько нажил мерная фраза, верно взятая нота, и никак не мог определиться с ней. Как, например, его называть? «Амиго»? Не смешно…
— Прости… Прости меня. — Кирк тщательно прятал глаза. — Не знаю даже, как тебя теперь называть. — Он поставил на столик стакан и пальцем отодвинул его от себя. — Поверь, я рад, что ты жив. Я не хотел тебя убивать.
Пауза раздражала. Кирк никак не мог найти правильную интонацию. «Черт, — подумал он, — мне специально дают возможность выговориться, а я молчу как корабельный сундук! Кто же он такой?»
— Божко предполагает, что ты русский. Правда?
— Правда. — Ни один мускул не дрогнул на лице собеседника.
— Ясно. — Кирк кивнул и предположил: — КГБ?
— Почему КГБ? Просто русский.
— Просто русский?.. — Кирк задумался. — Как мне тебя называть? «Амиго» вроде не ко времени…
— Гринфилд, то есть Божко, называет меня Алексом. Отчасти это соответствует действительности.
— Зачем ты пришел? — Кирк решил расставить все точки над «i». — Если убить — стреляй и уходи. Если говорить говори.
— Как ты, наверное, догадываешься, я знаю про тебя и Божко все. Почти. Вряд ли тебе понравится, если Интерпол узнает о тебе столько же, сколько о нем. Я понятно излагаю?
— Да, — кивнул Кирк. — Но хочу тебя сразу предупредить: между нами — все в прошлом. Финансирование его операций — самая большая ошибка в моей жизни, и я не собираюсь ее повторять.
— Это — не ошибка, Кирк, — мягко возразил Алекс. — Не надо все так упрощать.
— Ладно, хорошо! — заявил Кирк. — Это преступление, и я должен за него ответить! Что ты предлагаешь? Явиться с повинной? И получить через несколько дней пулю в лоб? Тебя это удовлетворит?
— Божко тебя уже заказал. — Русский равнодушно пожал плечами. — Хочешь знать, сколько стоит твоя жизнь?
— Не хочу! — Кирк сорвался на крик. — И не пугай меня! Я свое отбоялся! — Он надолго замолчал. Потом глухо проговорил: — Хотелось бы знать, как выбраться из этого переплета. Живым.
— Конструктивно, — улыбнулся Алекс. — Я помогу тебе. Но сначала — несколько вопросов. Поверь, для меня это очень важно. Где Лебеф?
— Ты и это знаешь? — удивился Кирк. — У меня. Некролог в газетах — блеф.
— Божко и не поверил. Ищет его повсюду. Следующее: деньги действительно переведены в Фонд?
— Да, переведены, — ответил Кирк. — И управляет Фондом комиссия, назначенная ВОЗом. Я, конечно, вхожу в состав комиссии, но — с одним голосом.
— Это хорошо, Кирк, — с удовлетворением в голосе заметил Алекс. — Это твоя индульгенция.
— Погоди-ка… — вспомнил Кирк. — А где моя охрана?
Собеседник поморщился, будто проглотил лимон.
— В кают-компании. Развяжешь их, когда я уйду. Теперь — о твоей жизни. Слушай меня внимательно…
Гринфилд просматривал проект годового отчета бухгалтерии «Ситаса» и ничего не понимал. Нет, отчет составлен, как всегда, безупречно. Просто голова была занята совершенно другим.
Он отложил в сторону бумаги, просмотрел накопившиеся за выходные факсы. Не то, все не то… Вот! Именно этого Гринфилд ждал уже несколько дней. Факс от информатора из картеля города Кали:
«…Алешандре Жорже Герра, уроженец Сан-Паулу, бразилец. Доктор права. С начала 80-х тесно сотрудничал с верхушкой наркокартелей Бразилии, Боливии и Колумбии. Предположительно, являлся одним из инициаторов большой встречи наркобаронов в Медельине, на которой был создан Союз южноамериканских картелей. Многократно — и не без успеха — отстаивал в судах интересы наркодельцов. Коллегами характеризовался как очень талантливый, могущественный и совершенно беспринципный адвокат. В 1993 году в ходе совместной операции ФБР и колумбийской полиции против крупного форпоста медельинского картеля в колумбийской сельве попал под бомбежку.
С тех пор нигде не проявился. Официально считается убитым…»
Итак, Герра — человек Союза Картелей. Логическая цепочка: Союз не трогал Божко, не желая сталкиваться с «русской мафией». После смерти Божко латины приставили к его дочери Герру, понимая, что преемник Божко просто обязан появиться около нее. Вывод: знакомство Герры с Гринфилдом было просчитано Геррой заранее.
Впервые в жизни Гринфилд испугался. Союз — самая богатая и могущественная криминальная сила в мире. Именно Союз выдавил со многих рынков триаду, якудзу, мафию, полностью подмял под себя нигерийцев.
В позапрошлом году к ним ездили Эмиссар с Брыком, заключили пакт о разделе сфер влияния. Союзу это было выгодно: в Юго-Восточной Азии и Европе Божко наступал на хвост триаде и якудзе, на Ближнем Востоке и опять же в Европе — мафии, лишая их большей части рынка и ослабляя их. Не лез Божко только в Америку и Африку, где безраздельно господствовали, соответственно, Союз и его партнеры — нигерийцы.
Теперь, со смертью Божко, Эмиссара и Брыка пакт самоликвидировался. Естественно, Союз тут же решил подмять под себя все рынки Божко. В самом деле, преемник Божко — это не Божко, и у Союза нет перед ним обязательств. Конечно, с этим и был делегирован доктор Герра. Прощупать преемника, пронюхать ситуацию на рынке.
Прямое устранение Герры означало бы начало войны с Союзом картелей и неминуемое поражение. Выход один: скомпрометировать Герру перед Союзом, обвинив его в двурушничестве, и перед официозом, обвинив его в связях с Союзом. Остается только выбрать тактику.
Гринфилд взял чистый лист бумаги, ручку. На несколько минут задумался. Внезапно лицо его расплылось в широкой улыбке. Он начал быстро писать.
«…Вилла „Санта Круз“, Медельин, Колумбия.
Уважаемый дон Ромеро!
Со всем почтением к Вам Энтони Гринфилд, волею судеб вынужденный взять на себя управление благословленным Вами делом, которое начал мой ближайший друг и Ваш талантливый ученик Кирилл Божко. Мир праху его!
Обратиться к Вам меня заставили странные обстоятельства, разъяснить которые в состоянии только Патрон Вашего уровня.
Дон Ромеро! Вам, безусловно, известно, что с некоторых пор в орбиту моей деятельности попал человек из Вашего Союза — доктор Алекс Герра. Некоторые странности поведения д-ра Герры заставляют меня просить Вас подтвердить полномочия доктора на ведение переговоров и принятие решений от Вашего имени…»
Через десять минут факс был готов, еще через двадцать — переведен на испанский и отправлен. Кто бы ни был д-р Герра, этот факс — приговор для него.
Гринфилд удовлетворенно хмыкнул и приступил к составлению текста для португальской полиции и Интерпола. Скоро, скоро все вернется на круги своя. Саша-киллер шлепнет Фицсиммонса, исполнители Союза картелей покончат с Геррой, и м-р Гринфилд приступит к своим обязанностям по руководству «Ситасом».
Маскарад, похоже, заканчивается.
Кирк и Лебеф отплывают на Канары и затаятся там до моего звонка. За Гринфилдом ходят. Судя по повадкам — Интерпол. Значит, Сармат запустил в ход машину правосудия.
Я отхлебнул кофе, через стекло витрины взглянул на улицу. Опять серебристая «Королла» с двумя южноамериканцами. Это по мою душу. Случайно в Алгарве по пять раз в день не встречаются. Кто же они такие? Скорее всего — люди Гринфилда. Профессионализма у них — ноль. Какие-то бандиты-латинос. Гринфилд, конечно, мечтает от меня избавиться. Вот и прислал черт знает кого. Хорошо, разберемся.
Захожу в туалет, снимаю парик, очки, раздеваюсь, складываю все это в пакет. Тщательно растрепываю свою не очень тус-тую шевелюру. Остаюсь в белой рубашке и шортах. Не по сезону, но для туриста сойдет. Выхожу из кафе, прохожу метров двадцать, нагибаюсь, бросаю взгляд в боковое зеркало припаркованной машины. Мои пастухи не шевелятся. Ладно, посмотрим, что будет дальше…
Захожу в «Россио».
— Привет, Тейшейра!
— Привет. — Тейшейра отвечает, не глядя в мою сторону. — Что будем пить?
— Я, вообще-то, не пью.
Тейшейра оторвался от газеты, и лицо его начало жить отдельной жизнью. Простые, чтобы не сказать — примитивные, эмоции уступали место более сложным; наконец, зафиксировалась довольно устойчивая гримаса, отражающая целую гамму чувств. Превалирует радость, смешанная со страхом.
— Святая Дева Мария! Кого я вижу!
— Стоп, Тейшейра, стоп! Я очень рад тебя видеть, но поговорим обо всем вечером. Мне срочно нужна машина. Часа на два-три.
— Вот ключи. Вечером жду. Я тебя не видел, да?
— Точно, приятель. Ты меня не видел.
Разворачиваюсь, пристраиваюсь в двадцати метрах позади «Короллы». Там только водитель. Второй выбегает из кафе, что-то кричит первому, жестикулируя так, что развеивает мои последние сомнения в гениальности Дарвина. Еду за ними до самого офиса «Ситаса».
Побежали, касатики, докладывать. Жаль, нельзя послушать, о чем они там с Гринфилдом беседуют.
Вышли, поехали в сторону Виламоуры. Надеваю парик, очки, переодеваюсь, иду к Гринфилду.
— Мистер Гринфилд, уберите от меня этих обезьян. Хотя бы до тех пор, пока не закончится их эволюция.
Замешательство. Он явно обескуражен моим появлением, но быстро берет себя в руки.
— Хорошо, Алекс. Я просто опасался за вашу жизнь.
— И от кого вы меня защищали?
— От Фицсиммонса. Надеюсь, через полчаса будет уже не от кого.
— Что?! Ты, ублюдок, ты отправил их к Кирку? — Полные ужаса глаза Гринфилда. И я понимаю, что кричу по-русски. Плевать! Хватит с меня этого цирка! — Молись своим придурковатым богам чтобы я успел!
Бью его в челюсть так, как не бил, кажется, никогда и никого. Проваляется минимум полчаса. Что это за бумажка на столе? Билет. В Афины. Вряд ли он ему понадобится. Да и не до этого сейчас. Бегу к машине. Выжимаю полный газ, стартую с диким свистом. В висках молотом стучит одна мысль: не успею, не успею, не успею…
«…Вчера вечером, около 20 часов, на одной из яхт в бухте Виламоуры бригада криминальной полиции обнаружила душераздирающую картину. Восемь трупов! Владелец яхты — единственный, кто остался в живых, — в критическом состоянии доставлен в госпиталь Фару. На момент подписания этого номера в печать врачи вели борьбу за его жизнь. Полиция воздерживается пока от каких-либо комментариев. Все, что нам удастся узнать в дальнейшем, — в наших следующих номерах…»
«…Севилья — Сармату.
Сармат! Развязка наступила неожиданно. 29.11. в 19.40 в полицию позвонил человек, представившийся Энтони Гринфилдом, тем самым, на которого от Вас пришла ориентировка. Сообщил он следующее:
Двое убийц, нанятых руководством медельинского картеля, планируют ликвидацию известного банкира Кирка Фицсиммонса, Убийство намечено на 20.00, сегодня, на яхте Фицсиммонса. Руководит всей операцией один из адвокатов Союза Южноамериканских картелей Алекс Герра, который, кроме того, пытался в течение длительного времени шантажировать м-ра Гринфилда его общими делами с покойным Кириллом Божко.
Приехав на место, полиция обнаружила жуткую картину, На палубе — трупы капитана яхты и двух матросов, с контрольными выстрелами в голову. В кают-компании — трупы телохранителей Фицсиммонса, также с контрольными выстрелами в голову.
Фицсиммонс — в своей каюте, с четырьмя пулевыми ранениями, но живой. Очевидно, убийц что-то отвлекло. В одной из гостевых кают — изрешеченный пулями труп, некоего д-ра Мишеля Лебефа, марсельского врача с весьма сомнительной репутацией.
И самое примечательное. На пороге каюты Фицсиммонса — трупы двух латиноамериканцев, без видимых следов насильственной смерти. Рядом — два револьвера с отпечатками их пальцев. Кроме того, один из них сжимал в кулаке парик — длинные черные волосы, схваченные сзади в хвостик.
Криминалисты определили, что все пули были выпущены из двух найденных револьверов. Очевидно все, кто находился на яхте, включая охрану, были застигнуты врасплох и не успели воспользоваться оружием.
Самые же интересные результаты мы получили при вскрытии трупов предполагаемых киллеров. Оба они умерли от внезапной закупорки сердечных клапанов, у обоих с левой стороны груди — едва заметные гематомы. Фантастика!
Д-р Герра рассчитался в своем отеле и съехал в 20.30 — интересное совпадение, не находите? И главное: он был коротко острижен, без своего обычного хвостика!
М-р Гринфилд — как сквозь землю провалился; надеюсь, что ненадолго.
Кирку Фицсиммонсу сделана операция по удалению пуль. Он по-прежнему находится в коматозном состоянии. Врачи говорят, что он скорее всего выживет, но останется инвалидом — позвоночник перебит в двух местах.
Ориентировки на м-ра Гринфилда и д-ра Герру отправлены по сети Интернета во все подразделения Интерпола и ФБР. Надеемся на быстрое их задержание.
Дед дважды перечитал факс, криво усмехнулся. Выпил традиционный стакан боржоми, подошел к зеркалу и придирчиво осмотрел тонкую щеточку усов. Провел ладонью по седому короткому ежику.
— Не молчи, — обратился он к стоящему у окна Сармату. — Поделись со стариком своими умными мыслями.
Тот нехотя задернул занавеску, тяжело опустился в стоящее неподалеку кресло.
— Плохо, генерал. Крови — море, а Божко опять ушел. Почему Хантер все предпочитает делать в одиночку?
— Вот-вот, — кивнул Дед. — Ответ именно на этот вопрос я и хотел от тебя услышать. Видимо, напрасно.
Сармат склонил голову набок и начал неторопливо рассуждать вслух.
— Странностей в его поведении хватает и без этого. Поначалу они казались вполне объяснимыми. Божко его раскрыл, поэтому, пока тот жив и на свободе, Хантер нигде не мог чувствовать себя в безопасности. Этим объясняется и его калифорнийская партизанщина, и маскарад с бразильским плейбоем. Но теперь… — Сармат развел руками. — Доказательства пластической операции он нам передал. Интерпол уже работает. Казалось бы, ложись на дно и жди, когда полиция подметет всю честную компанию. А потом — живи себе дальше! Что-то здесь не так. С какой стати он поперся на яхту какого-то миллиардера?
— Тепло, Сармат, тепло, — одобрительно кивнул Дед. — Не горячо, но тепло. Подумай вот о чем. Если он сумел прожить неузнанным несколько месяцев под одной крышей с Божко, что заставило его вторично раскрыться? А он в этой мясорубке раскрылся — я убежден. Почему он передал мне документы столь странным образом? Мог бы позвонить… Встретились бы, посоветовались…
— Не хотел раскрываться до ареста Божко, — предположил Сармат.
— Чушь. Он не стал бы тогда гримироваться под меня. И нашел бы другой способ для передачи документов, — убежденно заявил Дед. — Этим жестом он дал понять, что имеет в деде свой интерес и никакого задания не выполняет. Там что-то личное, Сармат. И это личное связано не с Божко. Может быть, месть. Может, что-то другое. Хантер — сложный человек.
— А сейчас он загнал себя в ситуацию, из которой нет выхода, — подхватил Сармат. — Божко он спугнул. У того осталось два пути: или — опять менять внешность, что, на мой взгляд, нереально; или — прятаться на берегу озера Титикака, что для деятельной натуры Божко неприемлемо. Божко озлобился, и никакие изменения внешности Хантеру не помогут — тот никого к себе не подпустит. Значит… — Сармат осекся и в растерянности посмотрел на Деда.
— Н-да, — тяжело вздохнул генерал. — Хантер его просто убьет. И я не стану его останавливать, даже если бы мог.
Вы когда-нибудь встречали Новый год на шикарной — пусть и забытой хозяевами — вилле в фешенебельном квартале Афин? Что, завидуете? Ну-ну… А если я скажу, что встречать его пришлось в суровом одиночестве, сидя на надувном матрасе, грустно глядя на сиротливую пару консервных банок и бутылку какой-то газированной греческой бурды, пить которую могут только сами потрепанные жизнью потомки гордых некогда эллинов? Что это вы так поскучнели? Дома лучше? Согласен… А если нет его, дома? Тогда как? Если за простенькое право иметь свой дом — да и свою жизнь! — приходится черт знает чем заниматься, и встреча Нового года на заброшенной вилле — еще не самое худшее?! В самом деле, при всей своей запущенности, вилла — не склеп…
Как же мне все это надоело… Божко, который прячется где-то рядом, но где? Саша-киллер, запуганный божковскими ребятами до полусмерти и пытающийся утопить свой страх в круглосуточных оргиях с дружками и новой пассией. Сармат с Дедом, втянувшие меня в эту историю…
Да я сам себе надоел! Я, крепкий когда-то профессионал Хантер, расслабившийся в самый неподходящий момент и потерявший тем самым последнюю возможность дожить до старости. Хорошо еще, с места взрыва успел вовремя сбежать… Надо бы свечку поставить. Выяснить бы еще — кому? Вряд ли в православной церкви есть святой, оберегающий наемников.
А потом, в Калифорнии… Вспоминать не хочется… Все эти маскарады с переодеваниями. Бразильский мафиози, таксист, электрик, пузатый турист… Так и до шизофрении недалеко. А любимая дочура Божко, похотливо облизывающаяся и ежеминутно готовая рухнуть в постель? Тоже, знаете ли, выдержка нужна.
Но самое страшное — первая встреча с Кирком. Очень хотелось вырвать ему горло… Странно, что он сразу меня не раскусил. Его ведь ни гримом, ни контактными линзами не обманешь. Видимо, был слишком взволнован, поэтому не обратил внимания на мое произношение.
Спросил бы сейчас меня Сармат, хочу ли я в это вмешиваться. Я бы ему доступно объяснил… Нервы, что ни говори, на пределе. Вот и в животе покалывает… А может, не нервы виноваты, а неделя жизни на консервах?
Ситуация сложилась неординарная. Земной шар — большой, пять миллиардов вмещает, так что друг друга люди задевают, только когда очень этого хотят. А вот нам двоим — мне и Божко — тесно. Если Божко — не приведи Господь! — опять изменит внешность — я его потеряю. И он вполне может найти меня раньше, чем я — его. Так что сейчас я пекусь не о здоровье тысяч незнакомых мне наркоманов, а о собственной жизни.
А время, однако, работает на него. Надо форсировать события. Телефонная болтовня Саши ничего не дает. Необходимо его подтолкнуть. Тогда он может привести меня к Гринфилду. Попробуем.
— Алло! Саша? Ну, как жизнь?
— Кто это? — Такое впечатление,
— Приятель, Сашок. В последнюю встречу я сказал, что еще дам о себе знать.
— Ты где? — Охрипший голос выдает. Боится.
— В аэропорту. Подъезжай, поговорим.
— Как тебя там найти? — В голосе появилась надежда. Зря.
— Я тебя сам найду. — Я постарался глупо хохотнуть. — Только ты мне нужен один, без эскорта. Не бойся, убивать я тебя на глазах у изумленной публики не собираюсь, Пока не собираюсь.
— А я тебя не боюсь! — Истерика — это хорошо.
— Болтаешь много. Через час жду.
Что-то сейчас должно произойти. Никуда он, конечно, не поедет. Бросил своих дружков, направился в дальний конец сада.
— Алло! Алло! Мистер Гринфилд? Это Саша.
— Идиот, я же запретил тебе сюда звонить! — заорал Божко. — И уж во всяком случае без имен ты мог бы обойтись?
— Ситуация… — начал Саша. — Хантер…
— Кто? — рявкнул Божко. — Заткнись! Ни слова больше! Ко мне, быстро!
Началось! Быстро сворачиваю свои вещи, осторожно покидаю виллу. Машина — за пустырем, поросшим кустарником. Настраиваю приемник на нужную волну. Маячок, торчащий в заднем бампере Сашиного «Мерседеса», пиликает все слабее. Значит, он уже выехал и быстро удаляется.
Проезжаю мимо его виллы. Остальные машины на месте: одни поехал, без своих барбосов. Кружу по городу, ориентируясь по силе сигнала, — и теряю его. Лихорадочно мечусь по проспекту, по переулкам. Снова возвращаюсь к тому месту, где приемник пискнул в последний раз — все тщетно.
Останавливаюсь в тихом тупике, выключаю двигатель. Спокойно, спокойно… Вытираю вспотевшие лоб и ладони, в сердцах швыряю насквозь промокший платок в урну. Мимо.
Как глупо. Впрочем, девяносто девять процентов хорошо продуманных и организованных мероприятий рассыпаются из-за мелочей. А у меня — все на скорую руку. Идиот! Третьего шанса найти Божко у меня скорее всего не будет. Значит, во что бы То ни стало надо найти Сашу.
Раскрываю на коленях карту Афин, ставлю крестик в том месте, где сигнал был потерян, обвожу крестик тремя концентрическими кругами. Еду по первому — с меньшим радиусом. Тишина. По переулку выскакиваю на второй и сразу слышу слабый писк приемника. Минут через десять, когда писк становится непрерывным, замечаю его машину. Стоит за красивой кружевной решеткой во дворике неброской, утонувшей в цветах виллы.
Вилла вроде бы небольшая, даже скромная. Однако все, что связано с Божко, может иметь двойное дно. Точно. Из недр подземного гаража один за другим выкатывают два американских джипа и длиннющий «Шевроле-Каприз». В машинах с десяток мордоворотов, явно не знакомых с трудами Аристотеля, но внешне решительных и наверняка вооруженных. Уж не на торжественную ли встречу некоего Хантера с обязательным его отловом они собрались? Тем лучше…
Автомобили медленно подкатили к перекрестку и, дождавшись зеленой стрелки, умчались в сторону аэропорта. Пора? Нет, наверное, рано. Так и есть. Недовольный, а точнее — злой на весь мир, Саша решительно подходит к своей машине, тщательно вытирает лицо, швыряет окровавленный платок на газон, включает двигатель и рвет с места, как ошпаренный. Очевидно, Божко не хватило словарного запаса, и он объяснялся с Сашей при помощи жестов. Отсюда — и разбитый нос, и окровавленные губы.
Медленно объезжаю квартал. Оставляю машину недалеко от ворот виллы, имеющей общий забор с божковской. Дожидаюсь, когда улица опустеет, и быстро перемахиваю через забор. Только бы собаки не было! «Беретта», закрепленная скотчем во внутреннем кармане куртки, норовит выскочить наружу. Привинтив к стволу глушитель, опускаю ее в боковой карман. От виллы Божко меня отделяет метровый каменный заборчик, с обеих сторон закрытый живой изгородью. Преодолеваю первый ряд кустов — порвал рукав куртки и, кажется, оцарапал щеку. Пригнувшись, продвигаюсь вдоль забора, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь сплошную стену кустарника. Бесполезно. Осторожно раздвигаю ветки и…
Божко — то есть, конечно, Гринфилд — сидит в шезлонге в четырех метрах от меня.
На столике перед ним — мобильный телефон и газета, раскрытая на странице с цветной фотографией Жириновского. Вокруг — ни души. Синева бассейна кажется неестественной. Темной тенью в воде отражается вилла, которая в действительности раза в три больше, чем кажется с улицы. Замер, жду. Минуту, две, пять… Ничего не меняется. Тишину изредка нарушает поскрипывание шезлонга.
Я, конечно, не ожидал, что мое появление вызовет у него прилив энтузиазма. Но его реакция — вернее, отсутствие таковой — выбила меня из колеи. Он вел себя так, будто я весь день провел в соседнем шезлонге и отлучился лишь несколько минут назад, — скажем, сбегал на кухню за пивом.
— Мог бы и не рвать на себе тряпки, — усмехнулся Божко. — Охранник на входе предупрежден: если появишься — пропустить.
— А куда же ты, в таком случае, головорезов своих отправил? — Что-то он слишком спокоен. Не нравится мне это.
— А зачем они? — Божко пожал плечами. — Нам наши проблемы вдвоем решать надо. Они только мешать будут. При них ты не пришел бы, а я уже устал ждать.
Мне вдруг стало скучно и — совсем чуть-чуть — страшно. Сейчас Божко будет меня покупать. Дважды он пытался меня убить — не вышло. Третьей осечки он не допустит. Я невольно покосился на окна виллы, где, учитывая примитивность ситуации, должен был сидеть снайпер. Но он выстрелит лишь по какому-то знаку Божко, которого я, естественно, не знал. Что-нибудь вроде почесывания подбородка, оттягивания мочки уха… Открытых окон не было, а разглядеть что-либо за зеркальными стеклами невозможно. Стул, на котором я сижу, стоит здесь, разумеется, не случайно. Лучше всего он простреливается из бокового окна второго этажа. К сожалению, из этого окна легко простреливается все пространство вокруг бассейна, так что нет смысла в лишних телодвижениях.
— Кирилл, — обратился я к нему, боковым зрением наблюдая за окном. Мою фамильярность он пропустил мимо ушей — не до этикета. — Я моложе тебя и, наверное, не знаю многих вещей, в которых ты ориентируешься, как рыба в воде. Но играть со мной в такие бирюльки, — я кивнул в сторону виллы, — не тебе. И не твоим балбесам. В этих играх я — на своем поле и многому мог бы научить тех людей, что тренируют твою службу безопасности.
— Что ты имеешь в виду? — он попытался удивиться.
— Через окно стрелять он не будет, — объяснил я. — Стекло искажает картинку, и прицелиться точно — невозможно. Стоит ему открыть окно — и я тебя шлепну, поверь. Да и целиться ему приходится против солнца.
— Ладно. — Божко в растерянности кивнул и скрестил руки над головой. Через полминуты из-за угла показался озабоченного вида паренек со снайперской винтовкой. — Положи ружье. — Парень недоверчиво посмотрел на шефа, но ружье положил. Глаза у него слезились, и он никак не мог проморгаться. Еще бы — столько времени смотреть против солнца. — Сядь там. — Божко указал ему на шезлонг по другую сторону бассейна.
Я кивнул. Парень постоянно будет находиться в поле моего зрения.
— Вот что, Алекс, — начал Божко. — Или как тебя называть? — Я промолчал, давая понять: называй, как хочешь. — Мы оба хотим жить. Буду с тобой откровенен. Через неделю у меня назначена еще одна операция. Пластическая, не торговая, — хохотнул он. — Если ты меня сегодня «случайно» потеряешь, то больше никогда не найдешь. Желательно, чтобы и не пытался. Твое положение в спецслужбах, насколько мне известно, дает тебе полное право отказаться от дальнейших поисков. — Он помолчал, ожидая от меня подтверждения. Не дождавшись, продолжил: — Можешь хоть завтра возвращаться в Португалию и жить спокойно. О деньгах не беспокойся. Этот вопрос — если договоримся об остальном — мы решим в течение получаса.
— И через месячишко старый рыбак из Ольяо будет очень удивлен, обнаружив в сетях среди сопливых сардин разбухшее тело сорокалетнего мужика без документов, — закончил я его мысль.
Божко поморщился, сложил ладони в замок и, втянув голову в плечи, возразил:
— Алекс, — он решил называть меня так, — ситуация, в которую мы оба себя загнали, обязывает нас верить друг другу. Не скрою, мне хотелось бы застраховаться. Нет человека, как говорил генералиссимус, — нет проблемы. Я думал об этом. Но пришел к выводу, что в данном случае лучше договориться. Ты — крепкий орешек, Алекс.
Таких противников лучше не убивать, а привлекать на свою сторону. Конечно, я не надеюсь, что уговорю тебя сотрудничать, но хотя бы не вмешиваться — почему бы и нет? Подчеркиваю, никаких гарантий я от тебя не жду, достаточно твоего слова.
— У тебя все? — спросил я после короткой паузы. Интересно, играл он в «Зарницу» в пионерском возрасте? Если нет, то он меня не поймет… — Теперь слушай меня. Сейчас мы поедем в аэропорт, и там ты выберешь, что тебя больше устроит. Или мы летим в Севилью, и я сдаю тебя в местное отделение Интерпола, или — в Москву. Там тебе придется пообщаться с людьми, у которых накопилось к тебе много вопросов. Другие предложения, как бы заманчиво они ни звучали, для меня, увы, неприемлемы.
Во время моего короткого монолога Божко побледнел, напрягся. Вместе с шезлонгом придвинулся ближе к столу и бросил быстрый взгляд на парня. Парень опустил ресницы и незаметно, как ему казалось, сунул руку в карман.
Дальнейшее зависело целиком от моей реакции. Я упал на бок, успев ногой толкнуть подлокотник божковского шезлонга, Уже падая, услышал негромкий хлопок. В спинке моего стула образовалось внушительное отверстие. Стрелял я на поражение, из-под стола. Голова парня дернулась, шезлонг покачнулся — и парень медленно, точно при замедленной съемке, скатился в бассейн.
Божко стоял на коленях по другую сторону стола. Стоял, сжимая обеими руками рукоять чудовищных размеров пистолета, выхваченного из-под портрета Владимира Вольфовича. Мое тело спружинило, казалось, раньше, чем мозг успел осознать происходящее. Перекатываясь влево, я успел заметить фонтанчик земли, вырванный из газона выстрелом божковской ручной мортиры.
Не могу вспомнить, как ни пытаюсь: хотел ли я в него стрелять, или палец на миг вышел из повиновения?
Но факт остается фактом: с этого мгновения говорить о Кирилле Божко и Энтони Гринфилде можно было только в прошедшем времени. Он ушел из жизни, с удивлением глядя на яркое греческое солнце и голубое небо, в котором отражалась вся синева Эгейского моря; а редкие жиденькие облака выглядели островками, описанными гениальным Гомером еще три с половиной тысячи лет назад. Или наоборот? В море отражалось небо? На что же он тогда смотрел? Чему так удивлялся?
Не знаю, сколько времени я просидел, тупо глядя на высокий лоб человека, который мог бы стать, наверное, крупным философом (где ты, Ломброзо?), если бы, как говорят в Одессе, не серьезные дела…
Я чувствовал себя настолько опустошенным, что, кажется, перестал ориентироваться во времени и пространстве. Вернул меня к действительности только сигнал клаксона, раздавшийся с улицы. Я вскочил на ноги, осмотрелся — и все стало на свои места. Пора рвать отсюда, пока не поздно. Клаксон — это, наверное, головорезы Божко вернулись из аэропорта. Значит, мне уже можно туда.
Боевой слон простреливал все поле боя, а конница, затаившись за центральным пешечным редутом, готова была по первой команде атаковать с флангов бастион белого короля.
Идальго молчал уже несколько минут, пытаясь найти выход из ситуации, в которую сам себя загнал. Выхода не было. Позиция белых — безнадежна, и до полного разгрома оставались считанные ходы.
Идальго — невысокий, стройный, изящный, как тореадор, — окинул доску взглядом затравленного зверя, вытер лицо полотенцем и отвернулся, утратив к шахматам всякий интерес.
— Не пойму я одного… — Он смотрел на бассейн и говорил таким равнодушным тоном, что сразу становилось ясно: разговор очень важен для него. — Что могло заставить Сашу-киллера убить Божко? Во-первых, они были едва знакомы. Во-вторых, отношения «заказчик — исполнитель» тоже кое-что значат. Кто же режет курицу, несущую золотые яйца? В-третьих, наконец, он не мог не осознавать последствий…
— Спроси у босса. — Сармат кивнул на Деда, дремлющего в шезлонге на самом солнцепеке. Лицо его было прикрыто дурацкой соломенной шляпой. — Дед все знает.
— Этого даже он не может знать, — усмехнулся Идальго. — Может только догадываться.
— Догадливость — следствие высокой информированности, — пожал плечами Сармат и вопросительно посмотрел на шахматную доску.
— Сдаюсь, — махнул рукой Идальго. — Объясни мне простую вещь: ты представляешь, из какого положения ему пришлось стрелять? Лежа, кувыркаясь, уворачиваясь от пуль… Да еще навскидку. Он ведь стрелял не первым… Тоже, кстати, загадка: бандит, стреляющий вторым… Два выстрела — две аккуратные дырочки в двух лбах. Не бандит, а прямо Робин Гуд какой-то! Не молчи, Сармат! Расскажи мне, где это в России готовят киллеров по такой программе?
Сармат вновь пожал плечами. Промолчал.
— Что-то вы, молодежь, все время о покойниках? — с меланхоличным видом заметил Дед, в двух шагах от столика делающий нечто вроде зарядки. — Посмотрите на солнышко. Море, опять же, рядом…
— Согласитесь, генерал, — не унимался Идальго, — во всей этой истории одна странность громоздится на другую. Саша, — предположим, что это он, — убивает Божко чуть ли не на глазах у его охраны — и спокойно возвращается на свою виллу, даже не пытаясь скрыться. Я допускаю, что он — не Спиноза. Но ведь — и не дурак, верно?
Не дождавшись ответа, Идальго продолжал:
— В результате мы имеем то, что имеем: два трупа, Саши и его пассии. Девчонка, бедняжка, оказалась в неподходящее время в неподходящем месте. А Саша — что, спокойно ждал, когда божковские волки приедут и отрежут ему голову? Не вяжется, согласитесь…
— У вас есть другая версия происшедшего? — Дед висел на детском турнике, поджав ноги. — Не догадка, — их у каждого полно, — а стройная, вполне доказательная версия?
— К сожалению, нет, — пожал плечами Идальго. — Зато догадки…
— Вот-вот, — перебил его Дед. — Догадки… Вы, Идальго, давно не были на родине, оторвались от реалий. О многом можно догадываться. Многое можно даже знать наверняка, но… Осторожнее, молодой человек! Слово, произнесенное вслух, может быть услышано кем угодно. Попробуйте потом доказать, что это была только догадка…
— Значит, я прав, — с грустью произнес Идальго, глядя куда-то в сторону. — Вы, генерал, наверняка это знаете? Или тоже — догадываетесь?
— О чем? — изобразил удивление Дед.
— О том, что Божко убил не Саша, а кто-то другой?
— Конечно, знаю. — Дед наклонился к уху Идальго и зловещим шепотом проговорил: — Ли Харви Освальд. Никаких сомнений.
— А по-моему, — Идальго не обратил внимания на шутку Деда, — по-моему, это адвокат… Алекс Герра. Престранная личность. Явился с того света, куда был определен ФБР еще в 1993 году, — мы выясняли, есть свидетели его смерти, — наделал шуму — и исчез. Обратно, что ли, на тот свет вернулся?
— Мистика какая-то, — пробурчал Сармат, встав из-за стола и потянувшись всем телом. — Пойдемте-ка, друзья, перекусим.
В маленьком приморском ресторанчике было безлюдно. Усатый круглощекий официант заметно оживился и, приняв заказ, скрылся за кухонной дверью. Через две минуты на столе появились аперитивы и тарелочки с маслинами, орешками, хлебом, маслом. Еще через некоторое время — красивое блюдо, полное свежих овощей и салата. Сармат с Дедом налегли на закуски. Идальго разглядывал интерьер, потягивая сухой мартини.
— Неплохо здесь, — заметил Дед, намазывая масло на грубый деревенский хлеб. — Спокойно.
— Это временно, — обронил Идальго. — Через неделю-другую начнется туристический сезон, и все изменится.
— Все меняется, — согласился Дед. — Скажи мне кто-то лет десять назад, что я совершенно легально смогу проводить отпуск в Португалии, — я б его сразу к психиатру отправил.
— Разве это плохо? — поинтересовался Сармат и, бросив взгляд на экран огромного телевизора, добавил: — Не переживайте, генерал. От наших политиков вы и здесь не спрячетесь…
Дед посмотрел на экран и грустно улыбнулся. Идальго потянулся к пульту и прибавил звук.
— …Вице-премьер российского правительства в полуофициальной обстановке встретился с членами Лондонского клуба. Встреча, по его словам, прошла весьма конструктивно и стала важной вехой в…
— Кто это? — шепнул Дед, не отрываясь от экрана.
Среднего возраста широкоплечий человек, сидящий не в кресле, как остальные участники встречи, а в инвалидной коляске, спокойно и уверенно говорил о возможных перспективах широких инвестиций в российскую экономику. Идальго улыбнулся.
— Это — тот самый Кирк Фицсиммонс, на яхте которого полгода назад было кровавое побоище, помните? С того света выкарабкался. Увы, новый позвоночник не купишь ни за какие деньги…
Пресс-конференция закончилась, и все, кроме Фицсиммонса, встали, пожимая друг другу руки. Деликатный телеоператор поднял повыше камеру и поймал в кадр лицо человека, который осторожно выкатывал из зала коляску, ловко маневрируя между креслами. У него было типичное лицо высокооплачиваемого европейского менеджера.
Плюс короткий ежик, посеребренный на висках. На носу же — «Рэйбэн» в золотой оправе.
Идальго хотел было что-то сказать — и замер, увидев лицо Деда. Тот, как зачарованный, смотрел на экран телевизора. Смотрел, подавшись вперед и не замечая, что по лицу его струится пот.
Сармат издал какой-то странный звук — то ли всхлипнул, то ли «ойкнул» — и спрятал лицо в ладонях.
Несколько минут царила гробовая тишина. Наконец Сармат глухим голосом проговорил:
— А это, генерал, — помощник сэра Кирка.
Дед какое-то время беззвучно шевелил губами. Потом внезапно охрипшим голосом пробормотал:
— Мне бы такого помощника…
Три усатых огненно-красных лангуста бессмысленно таращились на людей с овальных металлических блюд.
Агент Интерпола Идальго по-прежнему ничего не понимал.
Здесь — американский образ жизни.