Этот том содержит первые четыре книги, написанные сэром Уинстоном Черчиллем. Их пришлось немного сократить, чтобы уместить их в одном томе, но они, мы надеемся, сохранили всю живость авторского стиля и великолепную логику повествования. Книги расположены в том порядке, в котором они выходили. Все они были написаны в то время, когда сэр Уинстон служил в армии, в основном это свидетельства очевидца о тех событиях, в которых он сам принимал участие.

Первая книга, «История Малакандской действующей армии», была написана в 1897 г. и вышла в 1898 г. С 1911 г. она не переиздавалась и, очевидно, практически исчезла из продажи. Подзаголовок этой книги: «Эпизод пограничной войны» — дает исчерпывающую характеристику ее содержания. Регулярные пограничные войны были типичным явлением в Индии второй половины XIX в. Их целью, как сказано в послании правительства Индии государственному секретарю (№ 49 за 1879 г.), было «предотвратить любой ценой установление в приграничных районах политического влияния любой другой державы». Державами, которых более всего опасались, были Россия и Афганистан. Следствием этих войн было продвижение границ британских владений к границам Афганистана, как показано на карте. «Политика продвижения вперед», как ее называли, имела противников среди либералов, сторонников Гладстоуна, и колебания британской политики, определявшиеся тем, какая из партий в данный момент стояла у власти, отрицательно сказывались на результатах военных экспедиций, которые сперва санкционировались, а затем отзывались. Экспедиция сэра Биндона Блада против племен долины Свата, так живо описанная сэром Уинстоном, была одной из Тех, которую успешно довели до конца.

«Война на реке» была впервые издана в двух томах в 1899 г. Она была представлена как «повествование о повторном завоевании [6] Судана», однако ее содержание выходит за пределы этой узкой темы. Это первый большой исторический труд автора, который содержит очерк истории Судана и его народа; описывает упадок страны в период малоэффективного египетского управления, возвышение Махди, с точки зрения сэра Уинстона ставшего отцом арабского национализма, убийство генерала Гордона и тот невероятный фанатичный режим, сопровождавшийся грабежами и походами за рабами, который стал известен под именем «Империи дервишей». Кульминацией этой зловещей и драматической истории является описание повторного завоевания Судана объединенной англо-египетской армией под командованием сирдара, генерала сэра Герберта, впоследствии лорда Китчинера. Книга эта долгое время пользовалась популярностью и много раз переиздавалась. Для последнего исправленного издания, вышедшего в 1933 г., сэр Уинстон написал специальное предисловие, столь характерное для него, что мы включили его в настоящее издание. Оно лучше, чем любой другой комментарий, отражает изменение мировой политической сцены, включая события, имевшие место после 1933 г.

В основе книг «От Лондона до Ледисмита» и «Поход Яна Гамильтона» лежат те письма, которые сэр Уинстон посылал в «Морнинг Пост» будучи военным корреспондентом в дни англо-бурской войны. Обе книги вышли в 1900 г. и в течение последних шестидесяти лет не переиздавались. Книга «От Лондона до Ледисмита» содержит рассказ Черчилля о том, как он попал в плен к бурам, а затем бежал; «Поход Яна Гамильтона» описывает действия, в которых принимала участие армия этого генерала после освобождения Ледисмита. Обе книги проникнуты горячими патриотическими чувствами, порожденными войной в Южной Африке и обостренными неожиданными военными поражениями, враждебным отношением к Англии большинства государств Европы и Америки, а также наличием влиятельных пробурских элементов среди английских радикалов. Разговор между автором и его бурским охранником, приведенный в книге, наглядно демонстрирует точки зрения британца и бура. Весьма поучительно перечитать их в иных условиях, о которых никто из противников в то время не мог и мечтать. В 1900 г. никто не мог предвидеть того блестящего будущего, которое ожидало бывшего лейтенанта кавалерии, только что собравшегося баллотироваться в парламент. Однако ничто из написанного им с тех пор не характерно для него в той степени, как эти ранние, почти забытые, книги.

Ледисмит, его гарнизон и спасители все еще приходили в себя — одни от последствий долгого заключения, другие от перенапряжения. Война откатилась на север; волны вторжения, которые грозили захлестнуть всю страну, ослабли и отступили, и армия Наталя смогла развернуться, чтобы подкрепиться и спокойно, с удобством отдохнуть на отвоеванной территории.

Бригада Нокса (Ледисмит) отправилась в лагерь в Аркадии, в пяти милях к западу от города. Бригада Ховарда (Ледисмит) отошла на обдуваемые ветрами равнины к югу от Коленсо. Дивизия Клери — поскольку доблестный Клери оправился от болезни и сменил доблестного и удачливого Литтлтона — переместилась на север и стала лагерем за Эландс Лаагте на берегах реки Сандей. Одна бригада дивизии Хантера была размещена в Эландс Лаагте, другая — в Тинта Иньони. Уоррен расположился с двумя своими бригадами к северу от Ледисмита, вдоль железной дороги, ведущей в Оранжевую Республику. Брокльхурст с остатками того, что некогда было почти кавалерийской дивизией, а теперь едва насчитывало три эскадрона, занимал соседнюю равнину, посылая свои полки, один за другим, для ремонта. Вокруг всей этой великой армии, отдыхающей после трудов и готовящейся к новым усилиям, бригады Дундональда и Бёрна-Мюрдоха выставили нескончаемую завесу пикетов и патрулей, которая простиралась от Эктон Хомс на востоке через Бестерс Стейшн до Вессельс Нек и даже еще дальше, что позволяло солдатам, находящимся под их защитой, спокойно спать ночью и вытягивать ноги днем.

Тем временем все буры отступили к Дракенсбергу и Биггарсбергу, и их разрозненная линия охватывала широким полумесяцем даже наш растянутый фронт от прохода Тинтва через Вашбанк до Помероя. [457]

После освобождения Ледисмита перед Сэром Редверсом Буллером лежали четыре пути. Остаться в пределах Наталя и послать лорду Робертсу каждого человека и каждую пушку, без которых здесь можно обойтись; прорваться в Свободную Республику, форсировав перевал Ван Реенена или Тинтву; атаковать 12 000 буров в Биггарсберге, очистить Наталь и вторгнуться в Трансвааль через область Фрихейд; наконец, объединиться, перегруппироваться и скооперироваться с основным направлением наступления лорда Робертса, нанеся удар в западном или в северном направлении.

Какой путь будет выбран? Я наводил справки. Штабные офицеры, вкрадчивые и непостижимые, только улыбались — удивительно, как хорошо люди умеют хранить секреты, которых они сами не знают. Необходимо было найти более непритязательный источник правдивой информации, и после усердных поисков я узнал от железнодорожного носильщика, или от кого-то подобного, что все попытки починить мост через реку Сандей на неопределенное время отложены. Это подтвердили дальнейшие расспросы.

Итак, что это могло значить? Насколько я понял, никакого прямого наступления на Биггарсберг в ближайшее время не предвидится; и поскольку от идеи сократить армию Наталя для пополнения силы Капской колонии определенно отказались, остается только западное направление.

Было бы абсурдно форсировать перевал Ван Реенена с неизбежными большими потерями, тогда как, дождавшись, пока основная армия дойдет, скажем, до Кроонстада, мы можем пройти там, не встретив сопротивления. Поэтому очень похоже, что войска в Натале ничего не предпримут, пока должным образом не разовьется наступление лорда Робертса, тогда они смогут войти в Свободную Республику и действовать вместе с ним. Во всяком случае, намечается некоторая задержка.

И тогда я сказал себе: отправлюсь в Блумфонтейн, увижу все, что там можно будет увидеть, и по пути вернусь в наталийскую армию, когда она пройдет через перевалы.

Я покинул лагерь бригады Дундональда рано утром 29 марта и, проехав через Ледисмит, прибыл на железнодорожную станцию и сел на поезд, который отходил в десять утра. [458]

Поезд шел через знакомую местность, шел быстро и легко. Мы уже миновали кустарник, где месяц назад передовые эскадроны Дундональда, скакавшие с бьющимися от волнения сердцами, наткнулись на голодные пикеты Ледисмита. Через четверть часа мы проехали мимо госпитального лагеря у Интомби Спрюйт. Слава Богу, нет больше никакого госпитального лагеря. За два дня до моего отъезда последних из 2500 больных и раненых перевели в большой госпиталь и в рекреационные лагеря на реке Моой и в горах. Мы быстро пролетели мимо равнины Питерса, и я вспомнил, как брел по ней пять месяцев назад, несчастный пленник, жадно смотревший на воздушный шар над Ледисмитом, зорко охраняемый бурским конным конвоем. Затем поезд въехал в глубокое ущелье между Бартонс Хилл и Железнодорожным холмом, в ложбину, которую кавалерия «обмахивала» в день сражения, и, набрав скорость на спуске к Тугеле, провез нас вдоль всей бывшей линии фронта буров. Повсюду видны были следы боев. Банки из-под галет ярко сверкали на склонах холмов, как гелиографы. Местами склоны были перегорожены, как соты, каменными стенками и заграждениями, прикрывавшими убежища пехоты в ту неделю, когда люди лежали под палящим солнцем, под перекрестным огнем пушек и винтовок. Тут и там среди терновых кустов белели деревянные кресты. Холмы были увенчаны темными линиями бурских траншей. Поезд промчался, и все осталось позади.

Я знал каждый склон, каждый холмик, каждую неровность почвы, как знают мужчин и женщин. Здесь было хорошее укрытие. Здесь было опасное место. Здесь было разумнее остановиться, а здесь — бежать. За этим крутым бугром можно было укрыться от шрапнели. Эти скалы давали хорошую защиту от ружейного огня с фланга. Всего лишь месяц назад все это значило так много.

Поезд осторожно пропыхтел по временному деревянному мосту у Коленсо и выехал на равнину за ним. Мы пронеслись мимо зеленого холма, где артиллерия несчастного Лонга была разнесена в клочки, мимо Пушечного холма, откуда так часто стреляли большие морские орудия, через лагерь у Чивели, точнее, через место, где он стоял, мимо обломков бронепоезда, которые так и лежали там, куда мы их с таким трудом оттащили, чтобы [459] очистить путь, через Фрир и Эсткорт, и так, через семь часов пути, мы прибыли в Питермарицбург.

Остановившись в Питермарицбурге только для того, чтобы пообедать, я отправился ночным поездом до Дурбана, где мне посчастливилось застать судно «Гвельф», в тот же день отправлявшееся в Ист-Лондон.

Если вы заснули, когда поезд покидал Ист-Лондон, то проснетесь в полном порядке в Квинстауне. В нем нет ничего такого, что произвело бы впечатление на путешественника, кроме маленького мальчика, лет двенадцати, в столовой на железнодорожной станции — он один, без посторонней помощи, ухитряется очень проворно и с важным видом обслуживать десятка два пассажиров за то короткое время, которое отводится для еды и отдыха. Пять месяцев назад я ехал по этой ветке, надеясь попасть в Ледисмит прежде, чем дверь захлопнется, и был поражен этим деловитым ребенком. С тех пор многое произошло рядом с тем местом, где он живет. Но он был по-прежнему там, война не нарушила его жизни, Квинстаун был за ее пределами.

В Стеркстрооме линия пустых траншей, флаг Красного Креста над госпиталем и расширение территории кладбища говорили о том, что мы пересекли границу между миром и войной. Пройдя через Молтено, поезд прибыл в Стормберг.

В Стормберге я передумал. Вернее — что то же самое, но звучит лучше — я принял решение.

Я слышал, что в ближайшие две недели никакого немедленного наступления из Блумфонтейна не предвидится. Потому, решил я, мне следует отправиться в Кейптаун и укрыться на неделю в «Приюте Илота». И я поехал в Кейптаун — семьсот миль за сорок восемь часов в плохих поездах по только что вновь открытым участкам железной дороги. Кейптаун в настоящее время — не то место, которое способствует просвещению. Это просто центр интриг, скандалов, лжи и слухов. Прибывший туда останавливается в отеле Монт Нельсон, если удается получить комнату. В этом заведении он найдет всю роскошь первоклассных европейских отелей, но без вытекающего отсюда комфорта. Там подают хороший обед, но он успевает остыть, прежде чем попадает на стол; там просторная столовая, но она переполнена; есть чистые европейские официанты, но их мало, и они редки. [460]

Весь город набит доморощенными стратегами и сплетницами. На один акр там приходится больше полковников, чем в любом другом месте за пределами Соединенных Штатов, и если социальная сторона жизни непривлекательна, то политическая ничуть не лучше.

Бушуют партийные страсти. Некоторые из британской секции — эти ужасные патриоты, которые ходят на демонстрации, но не сражаются — только что отличились, напав на улице на мистера Шрайнера.

Голландская секция, некоторые представители которой — те самые люди, которые, сами ничем не рискуя, подтолкнули Республики к роковому решению, все те, кто улыбался и потирал руки, когда британцы терпели неудачи, на публике вели себя тихо, но внимательно следили за прибывающими пароходами в ожидании членов Парламента и прочих влиятельных людей, которым нашёптывали сладкоречивые заверения в своей преданности Империи вкупе с различными предложениями об урегулировании конфликта.

Пусть тот, кто хочет получить истинное впечатление о жителях Южной Африки, не задерживается в Кейптауне надолго. Там сейчас слишком много изношенных фальшивок.

Только в Доме Правительства я нашел Человека без Иллюзий (лорда Милнера), озабоченного, но неутомимого проконсула, понимавшего и недостатки, и добродетели обеих сторон, измерявшего соотношение хорошего и плохого, полного решимости использовать свои знания и свою власть для укрепления Империи.

Обаяние тех великих событий, которым предстояло свершиться в Свободной Республике, стало захватывать меня еще до того, как я отправился в Блумфонтейн. Единственный пассажирский поезд делал остановку в Бетани. Я сошел. Если бы я поехал дальше, то оказался бы в Блумфонтейне в полночь. Лучше было поспать здесь и продолжить путешествие на рассвете.

Я спросил:

— «Здесь много войск?»

— «Вся третья дивизия».

— «Кто командует?»

— «Гатакр».

Это все решило. Я немного знал генерала, мы познакомились на Ниле в приятной обстановке, ибо никому не позволялось оставаться на его обеде жаждущим или [461] голодным. Мне очень хотелось увидеть его и услышать все о Стормберге и о тяжелых боях вдоль восточной линии железной дороги. Я нашел его в жестяном домике рядом со станцией. Он ласково принял меня, и у нас состоялась долгая беседа.

Мне показалось, что он сильно изменился и стал мало похож на того дерзкого энергичного человека, которого я знал на Ниле, о котором слышал на границе или в охваченном эпидемией Бомбее. Четыре месяца забот и унижений оставили на нем свой след. Ему приходилось действовать в тяжелых условиях, при нехватке ресурсов, перед лицом ловкого и сильного врага, в стране, где все преимущества были на стороне буров, и эта нагрузка согнула его железный каркас и исчерпала ту странную энергию, которая делала его столь примечательным среди солдат. Но когда он думал о будущем, его лицо просветлялось. Темные дни миновали. Теперь, наконец, у него была вся его дивизия и более того — надежда в ближайшее время поучаствовать в деле. Я оставил его, потому, что уже темнело. Рано утром он был отстранен от командования и получил приказ возвращаться в Англию, сломанный, опустошенный и униженный.

Я не собираюсь оспаривать правильность решения об его отставке. В штормовую погоду надо доверять человеку у руля, и если это такой человек, как лорд Робертс, то довериться ему нетрудно. Но поскольку генерала Гатакра жестоко преследовали в Англии люди, не имевшие никакого представления о трудностях войны в этой стране, пожалуй, будет уместно написать об этом несколько слов в ином ключе.

Гатакр был человеком, который добился своего места в армии не благодаря чьему-то покровительству, но исключительно тяжким трудом и хорошей службой. Где бы он ни служил, он оставлял по себе хорошую память. На индийской границе он завоевал доверие такого отличного солдата, как Сэр Биндон Блад, и его дальнейшее продвижение во многом определялось той отличной репутацией, какую он заслужил во время читральской экспедиции. В 1897 году ему было поручено бороться в Бомбее с чумой, тогда впервые зажавшей город в своих смертоносных пальцах.

Об участии Гатакра в суданской экспедиции подробно написано в другом месте. Его храбрость никогда не подвергалась [462] сомнению, поскольку его дикие критики не хотели портить дело очевидными нелепостями. Если мы начнем обсуждать его тактику в войне с бурами, то скоро окажемся в области, в которую я запретил себе влезать. Достаточно заметить, что Гатакр пользовался доверием и расположением солдат в самых неблагоприятных обстоятельствах. Когда измотанные рядовые добрались до лагеря после катастрофы при Стормберге, все они были согласны в одном: «Никто не смог бы вытащить нас оттуда, кроме него». За два дня до того, как его уволили в отставку, через Бетани проходили Камеронские горцы. Эти люди узнали страстного вождя атаки при Атбаре. Зная, что для него наступили черные дни, они приветствовали его с благородством простых людей. Несчастный генерал был очень тронут этим стихийным приветствием.

Но генерал Гатакр уходит со сцены, и я слышу то там, то здесь триумфальные ноты. Но среди них я позволю себе одну ноту предупреждения. Если военное министерство слишком часто станет увольнять генералов не за отсутствие способностей, а за отсутствие успехов, оно не найдет людей, которые будут сражаться за них в бригадах и дивизионных командах. Всякий, кто знаком с переменчивым счастьем войны, чувствует себя неуверенно. Инициатива, которую жесткая дисциплина уже убила или почти убила в младших офицерах, угаснет и умрет и в их начальниках. Генералы по-прежнему будут, но они не будут охотно рисковать плодами долгих лет службы в разных проклятых странах среди всяких опасностей. Они будут смотреть на вражеские позиции. Они будут стараться разделить ответственность. Они будут требовать приказов и инструкций. Но сражаться они не будут, пока останется такая возможность, а если и будут, то только в согласии с принципом ограниченной ответственности, что означает большое кровопролитие безо всякого результата.

После небольшого перерыва занавес поднимается для следующего акта. Сцена и большинство персонажей другие, но это та же самая пьеса. Город, город из кирпича и кровельного железа, стоит на краю широкой равнины, покрытой жухлой травой, [463] от негостеприимного вида которой он старается отвернуться, прижимаясь в поисках защиты к покрытым кустарником холмам на севере. В толпе одноэтажных жилых домов выделяются более внушительные постройки — административные и коммерческие здания, которые возвышаются над прочими — привлекают внимание и наводят на мысль о преимуществах более высокой цивилизации. Темные холмы — их неровные контуры в одном месте разорваны симметричным силуэтом форта — служат фоном этой картины: Блумфонтейн, апрель 1900 года.

Пять часов вечера. Рыночная площадь заполнена офицерами и солдатами, которые слушают оркестр «Буйволов». Каждый полк, каждая колония Империи представлены здесь; все в униформе цвета хаки, но различаются невероятным количеством разнообразных значков.

Местные жители, бородатые бюргеры, которые заключили мир, горожане, которые никогда не хотели лезть в драку, стоят вокруг и почтительно смотрят. В конце концов, есть гораздо худшие вещи, чем быть побежденным. Спрос большой, армия богата, цены высоки. Торговля быстро последовала за флагом, который развивается на каждом здании; и будь то промышленные товары или сельскохозяйственная продукция, все сейчас пользуется спросом.

Офицеры собрались у претенциозного здания клуба, и здесь я вижу знакомых со всех постов Империи.

Разговоры неожиданно прерываются. Все оглядываются. Посреди площади в полном одиночестве вышагивает небольшого роста седовласый джентльмен с очень широкими плечами и несгибаемой спиной. На нем форменная фуражка с широким красным околышем и тяжелым козырьком с золотой тесьмой, коричневые сапоги для верховой езды, туго затянутый ремень, но никаких медалей, орденов и прочих знаков отличия. Однако ни у кого не было ни минуты сомнения в том, кто это, и я знаю, что смотрю на величайшего поданного Королевы, командира, который за несколько коротких месяцев перевернул весь ход войны и превратил нечто, близкое к полному отчаянию, в почти чрезмерный триумф. Такова была сцена в день моего прибытия в Блумфонтейн. Какова же была ситуация? [464]

Быстрое вторжение на их территорию, ошеломляющие удары, полученные ими при Кимберли, Паардеберге, Тополиной Роще и Драйфонтейне, а также плохие вести из Наталя деморализовали буров в Свободной Республике. Если бы мы могли давить на них непрерывно, вся страна до реки Вааль могла быть завоевана. Поощряемые прокламацией лорда Робертса и поверившие в то, что сопротивление в Южной Республике окончательно подавлено, очень многие жители Свободной Республики вернулись домой, принесли клятву сохранять нейтралитет и приготовились принять неизбежное.

Но пока армия ждала, поскольку ей совершенно необходимо было время, чтобы получить припасы, достать лошадей, тысячи лошадей, выдать пехоте новые башмаки и дать всем войскам небольшую передышку, буры оправились от паники, собрались с силами и в настоящий момент храбро перехватили инициативу.

Они получили большие, хотя, вероятно, и временные преимущества. Вера в то, что война в Свободной Республике окончена, — что и заставило многих бюргеров разойтись по домам — в какой-то мере разделялась и британским командованием, к тому же это громко провозглашалось его колониальными советниками. Чтобы защитить фермеров, которые заключили мир, войска Империи рассредоточили свои силы на широком пространстве. Через Свободную Республику была проведена линия, тянувшаяся от Четырнадцати Ручьев через Бошоф, Блумфонтейн и Табанчу, к югу от нее страна считалась завоеванной и усмиренной.

Тем временем Оливер и южные командос, отозванные с их операций в Капской Колонии, предприняли поспешный и, как казалось, отчаянный марш, чтобы присоединиться к основным бурским силам. Они ожидали атаки той самой ужасной армии, которая уже поглотила Кронье; но дойдя до Ледибранда, нашли там только Пильхера с несколькими сотнями солдат, которые пустились наутек. Тогда до них дошло, что основная часть британских войск в настоящее время практически обездвижена в Блумфонтейне. Тут они повернули. Пильхер осторожно бежал впереди них и наткнулся на бригаду Бродвуда около Табанчу. Снова собравшись с духом, получив сильные подкрепления от своих сторонников к северу от линии оккупации, буры продолжали [465] наступать. Бродвуду пришлось отойти к девятой дивизии, которая стояла лагерем к западу от гидротехнических сооружений. Он проделал двадцатимильный ночной переход и ранним утром встал лагерем, думая, как думают многие, что на сей раз он оторвался от преследования. Наступило утро, а с ним началась бурская канонада.

Я не хочу давать здесь детального описания последовавшего за этим сражения. По многим причинам оно достойно отдельного, более подробного рассмотрения, главным образом потому, что оно показывает бура с его лучших сторон: искусного в войне и прежде всего убийственно хладнокровного. Короче говоря, произошло следующее: снаряды стали рваться в лагере. Каждый говорил: «Уберите чертовы вагоны подальше от огня. Мы прикроем их отступление». Это было проделано наилучшим образом. Вышеупомянутые вагоны поспешили убраться из-под обстрела, но попали в засаду. Пушки, пленные, много припасов — все попало в руки буров. Девятая дивизия неожиданно отступила к Блумфонтейну — слишком неожиданно, сказали в армии, помимо прочих высказываний, повторять которые не мое дело, и все шишки посыпались на Гатакра.

У Гатакра был пост в Девецдорпе — три роты Королевских ирландских стрелков, две роты конной пехоты. Как только он узнал об отступлении девятой дивизии, он послал приказы по нескольким дорогам этому посту, чтобы они тоже отступали. Они стали отходить, но у Реддерсбурга ловушка захлопнулась. Не будем судить кого-либо слишком сурово или не зная фактов. Последовал бой. Потеряв восьмерых убитыми и тридцать одного ранеными, отступающие войска сдались, когда шедшее на помощь подкрепление было всего в пяти милях. Все свернулось назад к Блумфонтейну и железнодорожной линии, которую было жизненно важно удержать. Подкрепления были выдвинуты вперед на случай крайней необходимости: Рандл с английской дивизией был отозван из Кимберли в Спрингфонтейн; Хантер с десятой дивизией (наши старые друзья, Ирландская бригада и фузилеры) вышли из Наталя, тем самым обрекая Буллера на чисто оборонительные действия, а буры тем временем устремились на юг. [466]

В соответствии с условиями прокламации лорда Робертса, многие фермеры Свободной Республики, так сказать, боевики бурской армии, которые думали, что все кончено, а иными словами — дезертиры, явились на британские посты, изъявили покорность, дали клятву и вернулись на фермы. Буры были очень сердиты на этих людей. Какую защиту мы могли им дать? Некоторые, как говорят, хотя, может, это и ложь, были расстреляны врагом. Многие же, из страха или по собственному желанию, присоединились к своим командос.

Весь правый нижний угол Свободной Республики был наводнен врагами. Другие буры подошли к мятежным районам Капской Колонии. Недавно раскаявшиеся повстанцы зашевелились, пришли в движение.

Когда стало известно о вторжении буров в недавно усмиренные районы, восьмая дивизия (Рандл) была отозвана с дороги на Кимберли, куда она следовала, и сконцентрирована в Спрингфонтейне. Третья дивизия (Чермсайд, который сменил Гатакра) сосредоточилась в Бетани. Однако требовалось еще больше войск, чтобы охранять линию и очистить страну.

Сэра Редверса Буллера спросили, может ли он посодействовать, форсировав перевал Ван Реенена и поставив под угрозу пути отступления противника. Однако его позиция в центре треугольника в Натале была неудобной. Стратегические преимущества, которые имели буры на этом театре военных действий, были отмечены уже давно. Все же, возможно, стоит еще раз сказать о них.

Враг имел преимущество охватывающей границы. Если Сэр Редверс Буллер двинется на запад через перевал Ван Реенена, чтобы совершить обходной маневр, который требовали от него в Свободной Республике, буры спустятся из Биггарсберга на его коммуникации и вторгнутся в южный Наталь. Если он двинется на север, чтобы атаковать позиции у Биггарсберга и очистить Наталь, он отрежет буров на своем левом фланге.

Согласно имеющейся информации, на перевалах Дракенсберга находятся 3000 буров, а 10 000 — на позициях у Биггарсберга. Поэтому Буллер в данном случае предпочел бы маскировать [467] перевал Ван Реенена дивизией Ледисмита (Фурт, Литтлтон), которая уже восстановила свои силы, и двинуться на север со второй, пятой и десятой дивизиями. Он считал, что пока северный Наталь не будет очищен, он не сможет спокойно идти на запад. С другой стороны, он был крайне необходим в Свободной Республике, поэтому было решено, что десятая дивизия (Хантер) отправится морем в Ист-Лондон: одна бригада, чтобы заменить дивизию, отозванную из Кимберли, другая — в Бетулие, а остальная армия Наталя останется в оборонительной позиции до тех пор, пока ситуация существенно не изменится.

Таким образом, реально для операций в нижнем правом углу имелись пять бригад: Харт с бригадой дивизии Хантера в Бетулие, третья и восьмая дивизии под командованием Чермсайда и Рандла в Спрингфонтейне и Бетани. Кроме этих мощных соединений, вполне независимых от охранявших коммуникации войск и от армии в Блумфонтейне, было еще 1400 иоменов и конных пехотинцев под командованием генерала Брабазона и колониальная бригада Брабанта, около 2500 человек.

Таково было положение дел, когда я покинул Блумфонтейн утром 17 апреля. Поездом я добрался до Эдинбурга, оттуда поехал верхом под проливными дождями, что очень необычно для этого времени года, и, проведя ночь в Реддерсбурге, застал колонну на марше в ее лагере, около одиннадцати миль от Девецдорпа, в ночь на 19 апреля.

Позиции различных войск были тогда следующие: Ранда с восемью батальонами, четырьмя батареями и 1500 конницы был в Оорлогс Поорт в двенадцати милях от Девецдорпа; Кемпбелл с двумя батальонами и батареей был у Розендаля и двигался на соединение с ним; гвардия гренадер шла форсированным маршем через Реддерсбург, чтобы соединиться с основными силами; Харт с четырьмя батальонами был в Руксвилле; Брабант с 1000 кавалерии — в восьми милях от Руксвилля; Делджети с гарнизоном в 1500 человек удерживал Вепенер.

Насколько можно было узнать, у противника было около 7000 солдат и двенадцать пушек к югу от линии Бюмфонтейн-Табанчу, под командованием Оливера и Де Вета, и с этими силами, которые предприимчивостью и активностью возмещали нехватку в людях и припасах, они пытались блокировать и атаковать [468] Вепенер, перекрыть колонне Рандла дорогу на Девецдорп и задержать Брабанта и Харта в Смитфилде. Кроме проведения этой обширной программы, буры разослали повсюду патрули, под страхом смерти забирая в армию всех усмиренных голландских фермеров.

Мы совершили очень приятную поездку из Реддерсбурга, и уже вечерело, когда мы обогнули подножье круглого холма и увидели перед собой лагерь основных британских сил. Он раскинулся у основания большого бугра, поднимавшегося над плоской равниной, контрастирующей с гористой местностью Наталя, что должно давать существенное преимущество регулярной армии. Я представился Сэру Лезли Рандлу, который любезно меня принял и вкратце объяснил ситуацию. Мы прибыли в самое время. Все силы должны были выступить на рассвете. Разведчики вступали в перестрелку в течение дня. Кафрские шпионы сообщают, что враг собирается вступить в бой утром. Что может быть лучше? С большим удовлетворением я отправился спать.

Было страшно холодно, когда занялись первые лучи рассвета. Приближалась южноафриканская зима. Но вскоре взошло солнце, и мы перестали дрожать. Кавалерия была уже на ногах, и в половине шестого мы двинулись с места. Я отправился чуть попозже, но вскоре нагнал их.

Мы двигались вперед развернутым строем, что должно было гарантировать от неожиданного нападения, но тут я заметил, что разведчики впереди остановились.

— «Та-та, та-та», — два выстрела с высокого плато справа. Когда стреляют в вас, следует заметить, вы слышите двойное эхо, когда выстрел направлен в другую сторону — одинарное.

Мы наткнулись на один из вражеских аванпостов. Подъехав поближе, я мог видеть их фигуры, всего семь человек, на фоне неба. Значит, это действительно аванпост, но они хотели заставить нас поверить, что их больше. Когда буров много, их обычно не видно. Но все-таки позиция у них была сильная, к тому же всегда есть возможность, и это надо учитывать, что бур может предугадать ход ваших мыслей и сделать еще один шаг вперед, от противного. Поэтому генерал Брабазон остановил центральные эскадроны и отправил три роты иоменов направо, для обхода. [469]

Мы ждали, глядя, как разведчики обмениваются выстрелами с бурским пикетом — очень симпатичное зрелище, и как иомены разворачиваются и скачут на фланг, как свора собак, каждый сам по себе, но все, как единое целое. Через четверть часа они вскарабкались на крутые склоны плато почти в тылу у вставшего на нашем пути пикета, который спешно ретировался, пока было время. Затем центр качнулся вперед, и вся кавалерия продолжила наступление, большая часть ее вышла на плато, где завязалась перестрелка с голландскими аванпостами на дальней дистанции. Примерно через час мы овладели всем плато, которое оказалось довольно протяженным.

За ним был крутой скалистый холм, господствовавший над плато, — неотъемлемый от него, но и не связанный с ним. Быстрое наступление и необходимость теснить противника оставили пехоту далеко позади. Генерал чувствовал, однако, что этот пункт следует захватить. Макнейл рванулся туда с разведчиками. Иомены опять понеслись галопом вправо, делая вид, что они окружают, и буры позволили выбить себя с этой сильной и важной позиции и отошли на ровный зеленый холм в миле за ней. Брабазон поспешил занять захваченный холм и укрепиться на нем, и успел вовремя, ибо как только иомены и конная пехота, делая разворот, приблизились к зеленому холму, отдельные выстрелы перешли в непрерывный треск и раздался грохот выстрела полевой пушки. Мы нашли основную позицию буров, и кавалерия остановилась.

Теперь нам необходимо было дождаться пехоты, но она задержалась на дороге и отстала. Враг сосредоточил прицельный огонь на захваченном холме. Нескольких солдат принесли с вершины ранеными, других пришлось оставить на месте, так как невозможно было перемещать их под таким точным огнем.

Пехота все еще задерживалась, но около двух часов прибыл сам Сэр Лезли Рандл. Рандл считал, что удержать холм было делом первостепенной важности, и Сэр Герберт Чермсайд, его заместитель, с ним согласился. Но поблизости был только авангард пехоты. Решено было поторопить его. В этот момент было доставлено обнадеживающее послание от Брабезона — он уверял, что сможет продержаться сам, и надеялся, что пехоту не будут торопить, иначе она запыхается. [470]

Все очень обрадовались этому, и когда, наконец, головной батальон — Вустерширский полк — подошел к холму, все восхитились тем хладнокровием, с которым был пройден опасный участок за холмом. Когда пехотинцы сменили кавалеристов, последние отошли на более безопасную позицию, и поскольку спустился вечер, бой затих — с согласия обеих сторон и благодаря вмешательству британской артиллерии.

Похоже, что моя участь в этой стране складывается из череды приключений и бегств, каждое из которых стоит личного опыта целой компании. Я не нахожу в себе никакого стремления искать их. Наоборот, я старательно старался избегать всяких опасностей, кроме тех, которые связаны с существованием военного корреспондента, зависящего от непредвиденных обстоятельств. Но приключения сыплются на меня с безоблачного неба.

Однако сперва я расскажу о том, что происходило в армии, затем уже, в соответствующем месте, о том, что случилось со мной.

Ночь 20 апреля прошла спокойно, но с восходом солнца проснулись буры и салютовали нам залпом малокалиберных пушек, который, насколько я знаю, никому не нанес вреда. Ночью голландцы не сидели без дела, и черные линии траншей исчертили склоны холма. Когда я спросил, будет сегодня сражение или нет, штабной офицер указал на медленно приближавшиеся клубы пыли на краю вельда. Генерал Кемпбелл с тремя батальонами (включая два батальона гвардейцев Ее Величества) и батареей двигался, чтобы присоединиться к основной колонне. Было необходимо, учитывая наличие траншей и приближающиеся подкрепления, чтобы все силы собрались вместе. Дело будет решено завтра, а тем временем Брабазон и конные войска — позволю себе назвать их кавалерией — должны были сделать рекогносцировку левого фланга буров.

Бригада численностью около 1000 человек, включавшая конную пехоту, двинулась на юг за линию аванпостов и, описав широкий круг, вскоре вышла на левый фланг противника. Здесь мы [471] ждали, пока будут выставлены патрули и Брабазон освободит свой правый фланг, совершая еще более широкий разворот. Патрули вскоре навлекли на себя огонь бурских пикетов, и ружейные выстрелы загрохотали в чистом прохладном утреннем воздухе.

Тем временем фланкирующее движение продолжалось, и так как территория справа от нас постепенно осваивалась и прикрывалась полковником Стивеллом, Брабазон стал выдвигать вперед свой центр, пока разведчики Макнейла скакали по склонам, выискивая врагов, не успевших отойти на более безопасные и отдаленные позиции. Наконец мы дошли до края возвышенности. Она резко опускалась к плоской впадине, посередине которой торчал высокий странного вида холм. За ним, невидимый отсюда, лежал Девецдорп. Вокруг холма стояли буры, кто верхом, кто пеший — всего около 200 человек.

Наше быстрое продвижение прямо в сердце их позиций обеспокоило и встревожило их. Они не могли понять, что это — разведка или настоящая атака. Они решили выяснить это наверняка, обойдя заходящую с фланга кавалерию; и как только наш ружейный огонь с дальней дистанции заставил их укрыться за холмом, еще один отряд, численностью, кажется, тоже не менее двухсот человек, выехал на открытое место, пронесся мимо нашего фронта на расстоянии около 2000 ярдов и направился к белому каменистому холму справа от нас.

Ангус Макнейл подбежал к генералу: «Сэр, можно, мы отрежем их? Я думаю, нам удастся это сделать». Разведчики навострили уши. Генерал подумал и ответил: «Хорошо, можете попытаться». «По коням, по коням, разведчики!» — закричал нетерпеливый офицер, вскакивая в седло. Затем ко мне: «Поехали с нами, зрелище будет — первый класс».

Несколькими днями раньше, в злополучный миг, я обещал в течение одного дня попробовать, каково служить разведчиком. Я посмотрел на буров — они были ближе нас к белому каменистому холму, но, с другой стороны, им придется еще лезть на холм, да и кони у них похуже, чем у нас. Это можно было сделать, и если это удастся — я вспомнил о деле при Эктон Хомс — как дорого им придется заплатить за это на открытой равнине. Я вскочил на коня, и мы понеслись — сорок или пятьдесят разведчиков, Макнейл и я — так быстро, как только могли, пришпоривая коней. [472]

С самого начала это были гонки, и обе стороны понимали это. Когда мы сошлись, я увидел пятерых передних буров, сидевших на лучших, чем у их товарищей, лошадях, которые опередили других в отчаянной попытке захватить выгодную позицию. Я сказал: «У нас ничего не выйдет», но никто не хотел признавать поражения или оставлять дело нерешенным.

Мы доскакали до проволочной изгороди в 100 ярдах, а если точнее — в 120 ярдах от гребня холма, спешились, чтобы перерезать проволоку, и уже были готовы захватить драгоценную скалу, когда там появились — я уже видел такое на железнодорожной насыпи во Фрире — головы и плечи дюжины буров, суровых, волосатых и страшных, и сколько их там было еще позади, никто не знает.

Наступила странная, почти неожиданная пауза, или мне это только показалось, но пауза, кажется, была, и я хорошо запомнил эту сцену. Буры, один — с длинной окладистой черной бородой, в куртке шоколадного цвета, другой — с красным шарфом на шее. Два разведчика, режущие проволоку с глупым выражением на лице. Один из наших, целящийся через лошадь, и голос Макнейла, очень спокойный: «Слишком поздно, назад, к другому холму. В галоп!» Затем раздались выстрелы, свист и жужжание пуль наполнили воздух. Я вставил ногу в стремя. Испуганный выстрелами конь дико рванулся. Я попытался вскочить в седло. Оно перевернулось и сползло коню на живот. Конь вырвался и ускакал. Большинство разведчиков уже отъехали ярдов на 200. Я был один, без коня, под огнем противника и в миле от ближайшего укрытия. Оставалось одно утешение — мой пистолет. Им уже не загнать меня, безоружного, как прежде. Однако лучшее, что меня ждало в такой ситуации, — это тяжелая рана. Я повернулся и, второй раз за эту войну, побежал, спасая свою жизнь, от бурских стрелков. Про себя я думал: «Ну вот, сейчас получу пулю». Тут я увидел разведчика. Он подскакал слева, наперерез мне; высокий человек со значком в виде черепа и костей, на бледном коне. Смерть из «Откровения», но для меня — жизнь. Я крикнул ему на бегу:

— «Дай мне стремя». К моему удивлению, он тут же остановился. Я подбежал к нему, не мешкая, вскочил на коня и уселся позади него.

Мы понеслись. Я обхватил его и взялся за гриву. Мои руки намокли в крови. Конь был тяжело ранен, но благородное животное [474] напрягало все силы. Летящие вслед пули свистели над головой — расстояние увеличивалось.

— «Не бойся, — сказал мой спаситель. — Они в тебя не попадут». Так как я не ответил, он продолжил: «Мой конь! Мой бедный конь! Его ранило разрывной пулей. Дьяволы! Но их час придет. О, мой бедный конь!»

Я сказал:

— «Ничего, вы спасли мне жизнь».

— «Ах, — ответил он, — но я думал о коне». Вот и весь наш разговор. Со страшным облегчением я завернул за следующий холм и понял, что опять выбросил две шестерки.

Вполне удовлетворенный моим непродолжительным опытом работы с разведчиками, я вернулся к генералу Брабазону. Пока мы заходили глубоко во фланг бурам, они тоже не сидели без дела, и теперь неожиданно с края одинокого холма, за которым они собрались, по нам ударили сразу три пушки. В течение десяти минут огонь был действительно жаркий. Но судьба в тот день была к нам милостива, и мы потеряли только одного человека убитым и шестерых ранеными, включая ординарца генерала.

Было ясно, что так продолжаться не может. Брабазон не позаботился выдвинуть две свои пушки на передовую позицию, потому что это не конная артиллерия, и она не смогла бы быстро убраться оттуда, если бы буры предприняли сильную контратаку. Без пушек оставаться было бессмысленно, и Брабазон приказал отозвать разведчиков, что и было благополучно исполнено.

Целью операции было очистить правый нижний угол Свободной Оранжевой Республики от буров, и если это удастся и судьба будет к нам благосклонна, отрезать и захватить в плен часть их войск. Все пять колонн пришли в движение. Яну Гамильтону с 2000 конной пехоты было приказано провести демонстрацию напротив позиции у гидротехнических сооружений. Френч, которого поддерживал Пол-Карю, получил инструкцию двигаться на Леевкоп. Рандл, в соединении с Хартом и Брабантом с юга, должен был пробиться в Девецдорп и освободить Вепенер. Что случилось с колонной 20 и 21 апреля, уже было описано. Атака на бурские позиции перед Девецдорпом не начиналась до 20 апреля, [475] потому что Сэр Герберт Чермсайд заметил, что пехота утомлена переходом и лучше будет дождаться бригаду Кемпбелла, которую ожидали ближе к ночи.

22 апреля должно было начаться сражение. Тем временем Сэр Лезли Рандл телеграфировал лорду Робертсу, описав подковообразную позицию противника, его силы и объяснив, что с теми незначительными кавалерийскими силами, которые у него есть, любая предпринятая им атака разовьется в нечто похожее на лобовую, и это обойдется очень дорого. Когда телеграмма пришла в Блумфонтейн, ее, вероятно, не поняли. «Рандл завис», — сказали там. Последовал ответ, который был доставлен среди ночи, и атака, намечавшаяся на 22 апреля, была отменена. «Дождитесь соединения с Полом-Карю», или что-то в этом роде. Поэтому сильная армия, численностью почти равная той, с которой Сэр Джордж Уайт противостоял первому яростному напору буров, когда их силы в 25 000 человек под началом самого главнокомандующего ворвались в Наталь, была вынуждена в течение нескольких дней стоять без дела напротив позиции, которую удерживали всего 2500 человек.

23 апреля был день для военного времени довольно тихий. Бурские стрелки и артиллеристы деловито стреляли до заката, но не нанесли большого ущерба. Утром 24 апреля не было слышно ни одного выстрела. Рандл, установивший контакт с Полом-Карю, сдвинул свою дивизию влево и развернулся вокруг Чермсайда, которому он поручил защиту плато. Брабазон со своей конной бригадой образовывал крайний внешний фланг при этом развороте. Ему было приказано соединиться с Френчем, который двигался внутрь с севера, где-нибудь за Девецдорпом или за рекой Моддер. Итак, мы выступили, и с большой осторожностью, соблюдая все правила войны, обогнули левый фланг противника и в полной тишине двинулись на его фланг и в тыл.

Тем временем Чермсайд на плато был поражен полным отсутствием огня с бурских позиций напротив него. Он выслал разведчиков. Несколько человек взобрались на холм, заглянули в траншеи и никого не нашли. Буры поспешно отступили под покровом ночи. Они получали надежную информацию обо всех наших передвижениях и замыслах и задерживали нас демонстрацией силы до последнего момента. Ночью 22 апреля они отослали [476] свои вагоны к Табанчу. 23 апреля они предприняли попытку взять Вепенер и энергично атаковали гарнизон, 24 апреля, ночью, когда им не удалось взять Вепенер, они мастерски отступили. Те, кто атаковал Вепенер, двинулись на север через Ледибранд, а силы прикрытия в Девецдорпе пошли к Табанчу.

Поэтому, когда Брабазон, в соответствии с приказом, обошел левый фланг противника и вышел на реку Моддер — каменистую канаву с лужицами грязи, а Френч, двигаясь из Леевкопа вокруг и за их правым флангом, встретил его, они обнаружили, что голландцы уже ушли, и что в Девецдорпе опять развивается Юнион Джек.

О событиях, которые последовали за занятием Девецдорпа, достаточно рассказать вкратце. Френч занял город, а не стал преследовать отступающего врага, что, с точки зрения главнокомандующего, было ошибкой, и командующему кавалерией было приказано как можно быстрее последовать за бурами к Табанчу. Он выступил днем 25 апреля, а Рандл с восьмой дивизией последовал за ним после полудня. Чермсайд оставался в Девецдорпе с частью третьей дивизии, и ему было поручено восстановить порядок в районах, охваченных мятежом.

Барбазон прибыл в Вепенер и забрал гарнизон. Их оборону, которая продолжалась в течение семнадцати дней, под непрерывным ружейным и артиллерийским огнем, в наспех вырытых траншеях, которые они не могли оставить даже ночью, необходимо будет рассмотреть особо, когда опубликуют все отчеты. Гарнизоны несколько раз яростно атаковали, они понесли тяжелые потери и не были уверены, придут ли к ним когда-нибудь на помощь.

Приведя с собой защитников Вепенера и связавшись с Хартом и Брабантом, Брабазон вернулся в Девецдорп, а затем ему приказали двигаться оттуда на Табанчу. Пол-Карю и одиннадцатая дивизия вернулись в Блумфонтейн, чтобы принять участие в основном наступлении.

Буры отступили. Они увели с собой большое количество овец и волов и двадцать пять пленных из Вустерширского полка — те по ошибке забрели в их лагерь у Девецдорпа, вооруженные только кухонными кастрюлями, которые собирались доставить к своему полку на «холме Браба». Они сделали остановку в Ледибранде и к северу и востоку от Табанчу, пребывая в самом воинственном [477] настроении. У них не было причин быть не довольными результатами своего рейда на юг. Они захватили семь пушек и 1000 пленных. Они арестовали и увели с собой многих фермеров, которые сложили оружие и замирились с британским правительством. Они разграбили имущество всех, кто помогал британским войскам, собрали большое количество припасов и отправили его на север и, наконец, они задержали основное наступление более чем на пять недель.

Изо всех операций, которые планировалось провести против врага к востоку от железной дороги, наступление Гамильтона к позиции у гидротехнических сооружений, к самой северной точке, было делом наименее спешным. Приказ гласил: «Если вы найдете, что позиция у гидротехнических сооружений слабо защищена, что маловероятно, то можете попытаться занять ее. В случае успеха вызовите бригаду Смита-Дорриена для поддержки».

С этим генерал Ян Гамильтон, который командовал внушительной, но несколько разрозненной дивизией конной пехоты, выступил из Блумфонтейна 22 апреля с 2000 легкой конницы, австралийцами, конной пехотой и одной батареей конной артиллерии.

23 апреля он добрался до гидротехнических сооружений, провел рекогносцировку, убедился в том, что они защищены слабо или, по крайней мере, что он может взять их, атаковал, и до наступления темноты стал обладателем самих гидротехнических сооружений и переправы, которая вела к холмам за рекой — туда и отступил противник. Немедленно была вызвана бригада Смита-Дорриена, она прибыла с наступлением темноты, на следующее утро эти силы перешли реку в брод, и вся позиция была занята. Известие о захвате этой сильной и важной позиции, места, которое обеспечивает снабжение Блумфонтейна водой, вызвало большую радость.

У Девецдорпа стало ясно, что буры избежали идущих на перехват колонн и продолжают двигаться на север через Табанчу. Сэр Ян Гамильтон предложил, чтобы ему позволили двинуться туда самому и занять Табанчу. Разрешение, а вместе с ним и полевая [478] батарея, были даны, и 25 апреля колонна отправилась с позиции у гидротехнических сооружений по направлению к Табанчу.

Местность к востоку от Блумфонтейна поначалу ровная и открытая. Тому, кто не знаком с южноафриканским вельдом, эти великие равнины, покрытые коричневатой травой, кажутся местом, не представляющим особых препятствий для свободного движения кавалерии или артиллерии; но когда пытаешься проехать через них по прямой линии, на пути попадаются коварные и непредсказуемые овраги или труднопреодолимые проволочные изгороди. Но за рекой Моддер, где находятся гидротехнические сооружения, местность становится скалистой и холмистой, вся территория здесь представляет собой хребты, тянущиеся один за одним к величественным пикам Басутоланда.

Табанчу, город, имеющий некоторое коммерческое и немалое стратегическое значение в Свободной Оранжевой Республике, [479] стоит у подножья обрывистой скалы, носящей то же имя. От Блумфонтейна к нему идет длинная широкая и ровная долина, по сторонам которой, если смотреть на восток, все выше и выше поднимаются горы. Восточный конец этого широкого прохода закрывается цепью скалистых холмов, расположение которых столь удивительно и необычно, что они, кажется, специально созданы природой для того, чтобы препятствовать продвижению всякого, кто попытается сюда вторгнуться. Холмы, резко поднимающиеся от ровной, как гласис, поверхности, являются прочным барьером, и вся эта позиция, опирающаяся на защищенные горами фланги, создает внушительное препятствие, которое здесь называют Израильскими Воротами (Исраэль Поорте).

25 апреля Гамильтон двигался по этой долине со всеми своими войсками, при этом Ридли и конная пехота шли впереди, на значительном расстоянии от основных сил. В десять часов по левой стороне колонны с холмов был открыт сильный ружейный и артиллерийский огонь с дальней дистанции. Не обращая на это внимания, Ридли продолжал двигаться вперед, а Гамильтон следовал за ним, пока, вскоре после одиннадцати часов, они не были вынуждены остановиться перед позицией у Израильских Ворот, которую, как оказалось, занимал противник, численностью около 800 человек с несколькими пушками.

Лично проведя рекогносцировку и несмотря на крайне тревожное сообщение о том, что буры только что «получили подкрепление из двух тысяч человек в четыре линии», генерал решил атаковать. Его план был прост, но эффективен. Фронт маскировался и удерживался достаточным количеством пехоты и пушек. Остальные войска должны были растянуться направо и сделать поворот налево, пехота — вдоль левой стены долины, кавалерия — по другую сторону стены.

Соответственно, Канадский полк и Грэмстаунские волонтеры (Маршаллова конница) двинулись вперед растянутым строем, с интервалом в двадцать пять ярдов между всадниками, и подошли на 800 ярдов к вражеским позициям, и здесь, на пределе прицельного огня, они залегли и открыли непрерывный ружейный огонь. Немедленно вступили в бой обе батареи и стали энергично обстреливать линию гребня. Смит-Дорриен с оставшимися тремя батальонами своей бригады двинулся влево и начал обход [480] вдоль хребтов. Ридли, вырвавшись из долины на более открытую местность, стал двигаться к линии отступления неприятеля. Прошло четыре часа, и все это время буры надеялись, что лобовая атака будет отбита, пока не обнаружили, что их обошли справа и опасность угрожает их тылу. Немедленно, в страшной [481] спешке, свойственной недисциплинированным войскам, которые почувствовали, что противник готов перекрыть их коммуникации, они эвакуировали позицию, побежали к своим лошадям и ускакали. Тогда Канадцы и Грэмстаунские волонтеры поднялись и заняли линию холмов, таким образом дверь была открыта, а дорога на Табанчу расчищена.

Генерал Гамильтон поспешил в Табанчу, вошел в него той же ночью, и британский флаг вновь взвился над городом. 26 апреля Френч и его кавалерия, прикрывавшие продвижение дивизии Рандла (восьмой), тоже прибыли туда. Френч, будучи генерал-лейтенантом, временно принял командование от Гамильтона.

Я прибыл на север из Девецдорпа с кавалерийскими бригадами и наблюдал за операциями вокруг Табанчу, которые заняли 26 и 27 апреля. Гора Табанчу — это величественный и обрывистый хребет значительной протяженности, довольно бесформенный с южной стороны. С севера, однако, он делает широкий изгиб, на травянистых склонах которого, поднимающихся над более засушливой равниной, располагались, как говорили, бурские лагеря. Противник удерживал гребень горы, изогнутой полумесяцем, разместив там стрелков и пушки, а чтобы никто не зашел ему в тыл, он растянул правый фланг, поместив там несколько сотен надежных ребят, но они были слишком рассредоточены, а потому создавали весьма растянутый фронт сомнительной прочности.

Днем 26 апреля, с учетом дальнейших операций на следующий день, отряд конной пехоты, поддерживаемый упряжкой с пулеметом Максима и конной батареей, был послан для рекогносцировки, а по возможности — и для удержания холма, с тех пор называемого холмом Конницы Китчинера. Войска заняли холм без боя, хотя они видели нескольких буров, галопирующих вдоль гребня направо и налево, те периодически открывали огонь. Для удержания холма был выделен гарнизон, состоявший из конницы Китчинера, роты конной пехоты Линкольна и двух пулеметов Максима; но сразу после захода солнца офицер, командовавший этими силами, изменил приказ, и всем было велено вернуться в Табанчу. На индийской границе основополагающее правило — отступать только днем, а ночью сидеть смирно, заняв наиболее выгодную для обороны позицию, какую можно найти. [482]

В этой войне опыт показал, что лучше всего удерживать позицию, даже дорогой ценой, пока не стемнеет, а затем, если необходимо, отступить. Но наука обеих войн согласна в одном: сумерки — самое неудачное время для отступления.

Последствия этого несвоевременного изменения плана сказались немедленно. Буры заметили движение назад и храбро полезли вперед, конница Китчинера, которая оказалась втянута в бой, не могла двигаться. Дикий и жестокий бой завязался в сумерках. Буры подкрались очень близко к солдатам, одного свирепого седобородого бура застрелили в восьми шагах от британской линии огня, но лишь после того, как он убил одного человека. До города дошло сообщение, что конница Китчинера «отрезана» на холме в четырех милях от лагеря, и это заставило генерала Френча послать ей на помощь шотландцев Гордонского полка. Батальон выступил около десяти часов и вышел на северную дорогу. Но в темноте, на неровной местности, они сбились с пути, прошли пять миль на юг, заняли другой холм и не возвращались до следующего полудня. Их отсутствие, поскольку их никак не могли обнаружить, вызвало большую тревогу. Тем временем кавалерия Китчинера под командованием майора Фоула 21-го уланского полка доблестно защищалась, отбила атаку буров и около одиннадцати часов сумела без помех отойти назад.

Ранним утром на следующий день все войска вышли из города. Френч намеревался заставить противника отступить с позиции в тылу горы Табанчу и, если удастся, окружить часть их сил. Информация, которая была в распоряжении генерала Френча, не могла быть очень точной: в моей телеграмме от 26 апреля я писал, что «более 2000 буров» собрались к северу от Табанчу, а пресс-цензор вычеркнул это и поменял на «небольшие отряды».

План был ясный и энергичный. Кавалерийская бригада Гордонцев должна была двинуться направо, вокруг восточного склона горы Табанчу, и проложить себе дорогу на равнину за ней. Гамильтону предстояло оттеснить назад слабое правое крыло буров и открыть путь кавалерийской бригаде Диксона, чтобы та прошла и соединилась с Гордоном. Рандл, чья пехота устала после долгого марша из Девецдорпа, был занят демонстрацией против бурского центра и охранял город. [483]

Военные действия начались с повторного занятия холма Конницы Китчинера пехотной бригадой Смита-Дорриена, которая повела решительное наступление, и с обходного маневра конной пехоты Ридли. Оба эти маневра, направляемые Гамильтоном, прошли удачно. Правый фланг буров, очень тонкий, был сметен, и дорога для кавалерии открылась. В девять часов, но не раньше, на равнине стали появляться передовые эскадроны Френча, а к десяти вся бригада Диксона прошла через открывшийся просвет и благополучно развернулась на волнистых равнинах за горой.

Желая, наконец, увидеть, как кавалерия и конная артиллерия действуют в подходящей для них местности, я спустился со своего наблюдательного пункта на холме Конницы Китчинера и поскакал, то рысью, то галопом, пока не догнал эскадроны. Было очевидно, что на левом охватывающем крыле дела идут хорошо. Мы уже могли заглянуть в западину за горой Табанчу. Если у Гордона дела идут не хуже, мы скоро сомкнемся и получим хороший улов пленных. Бригада продолжала двигаться вперед с гребня на гребень, и вскоре буры стали проскакивать через фронт, пытаясь, как мы думали, избежать сети, которой мы их окружали. Они не убегали слишком далеко, а собрались неподалеку, около островерхого холма, который отсутствует на моем наброске, но читатель может представить его местоположение слева в тылу разворачивающейся кавалерии. Вскоре их там оказалось довольно много.

Наконец Диксон дошел до точки между горой Табанчу и островерхим холмом, так что буры больше не могли отступать по этой дороге, и мы увидели оставшихся — три или четыре сотни, которые ездили туда-сюда или кружили по западине, как только что пойманные крысы в клетке.

Все были очень возбуждены: «Сюда бы побольше людей, и мы захлопнем их в ловушке». Но где найти людей? Кто-то предложил спросить Гамильтона. Гелиограф мигнул: «Идите, помогите нам закрыть ловушку», правда, в несколько более формальных выражениях. И Гамильтон немедленно вышел, оставив весьма ценную позицию и взяв с собой всех, кто был под рукой. Он поспешил захватить северные отроги Табанчу и укрепиться на них, он был готов рискнуть и нанести сильный удар. [484]

Движение пехоты и пушек, которые его поддерживали, вдохновило Диксона продвинуться еще дальше вперед, и вся бригада выдвинулась еще почти на милю. Наконец мы перевалили через гладкий гребень и увидели, что стоим прямо над подковообразной западиной, вдающейся в гору. Отсюда мы должны были увидеть Гордона. «Вот он!» — раздались голоса, и, посмотрев в том направлении, куда указывали, я увидел величественную картину: мощный поток конницы катился из центра подковы в северо-западном направлении. Но был ли это Гордон? Перед нашим фронтом скакало не менее 4000 человек. Ни одна из бригад определенно не была столь многочисленна. Однако они двигались таким правильным строем, что невозможно было принять их за буров.

И все же это оказались буры; в конце колонны поднялись два больших клуба белого дыма, и два хорошо нацеленных снаряда разорвались около нашей конной батареи. В то же время патрули с левой стороны нашего тыла примчались с известием, что буры, которые уже вырвались из нашей воображаемой «ловушки», наступают на нас всеми силами, еще с двумя пушками, намереваясь отрезать нас от остальной армии.

Что касается Гордона, не осталось никаких сомнений относительно того, что с ним произошло. Далеко на востоке в стене подковы открывался проход, и по сторонам этих ворот поднимались маленькие клубы дыма, грязно-коричневые на фоне темнеющего неба, — все это говорило о том, что Гордон со своей артиллерией все еще стучится в дверь и не может прорваться на равнину за перевалом. К тому же приближался опасный час сумерек. Диксон решил отступать, пока позволяло время, и сделал это без лишних проволочек. Тем временем буры навалились на наш тыл и фланги, открыв ураганный огонь с дальней дистанции, и храбро рвались вперед, так что наша бригада и пушки, вместо того, чтобы поймать в ловушку врага, сами чуть не попались в ловушку.

Гамильтон, который пошел на риск, чтобы способствовать предполагаемому окружению противника, вынужден был теперь подумать о себе. Прежде всего нужно было остановить наступление буров, затем следовало отвести за линию пикетов Табанчу те силы, что оставили позицию на холме Конницы Китчинера в [485] надежде захватить буров. Генерал справился с обеими задачами. Благоразумно расставив несколько отрядов пехоты и пушки, он задал хорошего перцу наступающим бурам, так что, подойдя ярдов на 800, они повернули и поспешили укрыться за соседними холмами. Равновесие было восстановлено. Гамильтон оставался на позиции до темноты, а затем, со всеми войсками Ридли и Смита-Дорриена, благополучно вернулся в Табанчу.

Буры готовы были отступить от Табанчу, но предпочитали сделать это, когда им будет удобно, и было совершенно ясно, что мы никак не можем этому воспрепятствовать. Ясно было и то, что мы имеем дело отнюдь не с «небольшими отрядами» — их было не меньше 6000, и лишь могли поздравить себя с тем, что, не зная этого, еще легко отделались.

Вечером этого поучительного, но неудачного дня Гамильтон получил приказ от лорда Робертса двигаться на север на Винбург, в соответствии с общим планом наступления армии. Френч еще несколько дней оставался в Табанчу, но уже не пытался продолжать серьезные операции против противника.

Ян Гамильтон получил приказ выступить на север из Табанчу в Винбург по дороге через Якобсруст. Ожидалось, что он доберется до места назначения к 7 мая. Колонна, с которой он [486] вышел из Табанчу, состояла из 19-й пехотной бригады Смита-Дорриена, бригады конной пехоты Ридли и двух артиллерийских батарей; но в Якобсрусте он должен был получить сильное подкрепление, состоящее из 21-й пехотной бригады Брюса Гамильтона, кавалерийской бригады Бродвуда, двух батарей полевой артиллерии и одной конной батареи, а также двух 5-дюймовых пушек. Эти пополнения должны были увеличить численность его армии до 7500 человек пехоты, 4000 конницы и 32 пушек. Первой задачей было дойти до Якобсруста и соединиться с силами Брюса Гамильтона.

Колонна вышла из Табанчу на рассвете 30 апреля, и когда она была на расстоянии трех или четырех миль от Хутнек Поорт, противник неожиданно демаскировал полевые орудия и открыл из них огонь с дальней дистанции, с востока — по правому флангу наших войск. Полковник Банбридж с седьмым корпусом конной пехоты развернулся, чтобы сдержать эти вражеские силы, в это же время Де Лиль, известный игрок в поло, устремился вперед с шестым корпусом и новозеландцами и захватил господствующую позицию примерно в 2000 ярдах от перевала. Полковник Леддж, тем временем наступавший на левом крыле, заметил, что гору Тоба удерживают малочисленные силы буров, и приказал коннице Китчинера захватить ее, предвосхитив тем самым приказ, который собрался отдать ему генерал. Эта диспозиция позволила не торопясь обдумать ситуацию.

Проход Хутнек представляет собой два параллельных покрытых травой гребня, разделенных небольшой долиной немногим более мили, лишенной травяного покрытия. На востоке проход поднимается к островерхим скалистым холмам, укрепленным несколькими рядами каменных стен, уходящих к основным лагерям буров. И центр, и левый фланг противника не оставляют возможности для атаки. Правый фланг голландцев почти столь же неприступен. К западу от прохода поднимается великая гора Тоба — неровное место для боя, более подходящее для буров, чем для английских войск. Но при этом гора находится со стороны более безопасного фланга Гамильтона и господствует над вражескими позициями, ее могут захватить горные войска, сделав очень широкий обход, к тому же это — единственный путь, и генерал решил атаковать гору. [487]

В 9:30 стала подтягиваться пехота, и к десяти часам подходы к бурским позициям были заняты и укреплены. Увидев, что конница Китчинера ступила на гору Тоба, Гамильтон приказал генералу Смиту-Дорриену поддержать ее частью своей бригады, двумя ротами Шропширцев, горцами Гордона и четырьмя ротами канадцев, которые успешно поднялись на холм под огнем противника. Так были распределены практически все силы, которые вскоре вступили в бой по всей линии: конная пехота удерживала противника справа и на правом фланге с тыла, Корнуэлльцы охраняли обоз, половина бригады Смита-Дорриена удерживала фронт, а другая вместе с конницей Китчинера проводила фланговую атаку на гору Тоба.

Как только буры поняли замысел британцев захватить Тоба, они тут же сделали все возможное для того, чтобы отбить и удержать эту важную позицию. Около двух часов некоторые из 150 человек германского корпуса буров начали наступать в четыре линии с северной оконечности Тоба через плоскогорье, чтобы вытеснить британцев с холма. Они шли в таком правильном порядке, что только увидев их опущенные ружья, направленные в южную сторону, мы распознали в них врага и артиллерия открыла по ним огонь. Несмотря на прицельный огонь, они продолжали смело наступать к вершине холма, а тем временем капитан Тоузи, один из горцев Гордона, с двенадцатью солдатами своего полка и десятью из конницы Китчинера двинулся им навстречу под прикрытием небольшой возвышенности.

Два отряда, весьма неравные по силе, сближались, не видя друг друга. Столкновение было неизбежным. Отовсюду на этот спектакль были направлены бинокли, и даже у бывалых солдат перехватило дыхание. Наконец обе стороны вышли друг на друга на расстоянии пятидесяти ярдов. Германцы, которые уже взяли шестерых пленных, крикнули капитану Тоузи, чтобы он и его отряд сдавались. В ответ немедленно раздался грохот ружей, и меньше чем за минуту длинная цепь противника в смятении свернулась, а вершина холма была захвачена британцами.

Капитану Тоузи за его выдающуюся храбрость и за поразительные результаты, которые она принесла, был пожалован крест Виктории; однако в тот момент, когда его военная карьера была [488] обеспечена этим блестящим подвигом, ей был положен конец пулей, попавшей ему в голову и повредившей оба глаза.

День близился к концу, а британцы так и не могли закрепиться на горе Тоба, между тем буры на правом фланге вели себя все более угрожающе, и к четырем часам там собралось не менее 1500 человек с ружьями и малокалиберными пушками (пом-пом), которые обстреливали арьергард и транспорт. Но Гамильтон решил драться до конца. Он приказал, чтобы все войска выставили часовых перед фронтом и каждый залег там, где его застанет его ночь, и был готов к атаке на рассвете. Затем он телеграфировал генералу Френчу, прося поддержки, поскольку чувствовалась острая необходимость в большем количестве конных войск.

Майским утром, на рассвете, сражение возобновилось, и вскоре после шести отряды Гордона и канадцев сумели захватить две вершины горы Тоба. Кроме того, две роты Шропширцев под командованием знаменного сержанта Сконса смогли захватить перешеек между ними и, несмотря на жестокий перекрестный огонь, который им стоил потери десяти человек из сорока, упорно держались там в течение четырех часов. Таким образом, точки, господствующие над плоской вершиной горы, были захвачены.

Тем временем подкрепление, состоявшее из восьмого гусарского полка, составного уланского полка, Западного Йоркширского полка и полевой батареи, прибыли из Табанчу; также ощущалось приближение сил Брюса Гамильтона со стороны Кранц Крааля. Генерал Ян Гамильтон приказал полковнику Клоузу, командовавшему кавалерией, обойти справа гору Тоба и создать угрозу линии отступления буров, предварив тем самым основную пехотную атаку, которая теперь становилась неизбежной. Силы Клоуза были дополнены конной батареей.

Около восьми утра генерал Смит-Дорриен взошел на вершину горы Тоба, чтобы командовать лично, когда придет время. Незадолго до девяти, поскольку кавалерия действовала успешно, он решил повернуть дело таким образом, чтобы в случае удачи его плана армия смогла провести обоз через перевал до наступления темноты. Он выстроил пехоту в линию поперек плато, поставив две роты Шропширцев в центре и по полторы роты горцев Гордона на флангах. Был дан сигнал к наступлению. Войска с готовностью двинулись вперед. В течение нескольких минут огонь был сильный, но [489] буры знали, что преимущество не на их стороне, и когда солдаты закричали, готовясь к последнему рывку, буры бросились к своим лошадям и вся гора Тоба была захвачена. Остальные позиции стало невозможно удерживать и враг поспешно их эвакуировал, после чего буры быстро ускакали в сторону Якобсруста.

На следующий день колонны соединились, и силы Яна Гамильтона образовали, в общем плане наступления, армию правого фланга в следующем составе:

Пехота:

19-я бригада, Смит-Дорриен

21-я бригада, Брюс Гамильтон

Конная пехота:

1-я бригада конной пехоты, Ридли

Кавалерия:

2-я кавалерийская бригада, Бродвуд

Артиллерия: 3 батареи полевой артиллерии, Уалдрон

2 батареи гаубиц

2 пятидюймовых орудия. [490]

Эти силы поддерживала бригада шотландских горцев и два 4,7-дюймовых морских орудия под командованием генерала Колвиля, которому было приказано следовать за колонной на расстоянии десяти миль. Гамильтон предполагал выступить 2 мая, но приказ из генерального штаба вызвал задержку; только к полудню 3 мая армия дошла до Якобсруста, как его именуют местные жители, или Изабеллафонтейна, как он обозначен на наших картах.

4 мая вся армия опять двинулась вперед. Лорд Робертс прошел через Брэндфорт на Смалдеел, Гамильтон продолжал свой марш на Винбург. Едва войска покинули лагерь, как ружейные выстрелы дали знать генералу, что его кавалерия вступила в бой. Выехав вперед, он стал свидетелем весьма энергичных действий кавалерии. Путь армии преградили значительные вражеские силы, около 4000 человек и тринадцать пушек. Они заняли выгодную позицию вдоль гребня покрытых лесом обрывов, что обещало войскам задачу на весь остаток дня. И вдруг неожиданно по направлению от Брэндфорта появилась еще одна армия буров, которая, быстро двигаясь на соединение с бурами, стоявшими поперек дороги, напала на левый фланг колонны.

Положение стало серьезным, и надо было срочно принимать решение. Но между быстро сближающимися бурскими силами, в том углу, где они должны были встретиться, пролегал длинный гребень неизвестной протяженности. Генерал Бродвуд немедленно, не мешкая ни минуты, бросился вперед с двумя эскадронами кавалергардов и двумя эскадронами 10-го гусарского полка и захватил гребень. Буры уже карабкались по нижней части его склона. Завязалось жестокое сражение. Конница Китчинера, поспешив на помощь, заняла еще один участок гребня, и голландцы после решительных, но тщетных попыток очистить гребень отступили. Соединение двух бурских колонн было предотвращено.

Мы не ожидали, что такая сильная позиция, как обрывы за рекой Вет, будет уступлена без единого выстрела. Однако вышло именно так: когда утром 6 мая Гамильтон возобновил наступление, он обнаружил, что между ним и Винбургом нет никаких вражеских сил.

Поэтому после полудня он послал штабного офицера, капитана Балфура, парламентером с письмом к мэру города, приглашая [491] того немедленно сдать город со всеми припасами, при этом обещая всеми силами защищать частную собственность и заплатить за провизию в случае, если она потребуется армии. Послание, которое было должным образом оглашено под звуки трубы, заканчивалось предупреждением о том, что отсутствие ответа в течение двух часов будет расценено генералом как отказ от его предложения.

Наделенный такими полномочиями, капитан Балфур отправился в город и вскоре оказался в центре взволнованной толпы бюргеров и прочих, собравшихся на рыночной площади. Мэр, ланддрост и прочие влиятельные лица, да, собственно, и все горожане готовы были прийти к соглашению, и условия были уже практически оговорены, когда в город неожиданно вошли появившиеся с северо-востока Филипп Бота и 500 человек командос, в основном немцы и голландцы, все очень агрессивные, поскольку еще ни разу не были биты.

Последовала неистовая и страстная сцена. Бота заявил, что он ни за что не сдаст Винбург без боя. Недовольный тем вниманием, которое уделил ему капитан Балфур, он обрушился на него с упреками. Несколько граждан Свободной Республики спросили, что с ними сделают, если они сложат оружие. Балфур ответил, что им позволено будет вернуться к своим фермам, если, конечно, они не попадутся с этим оружием на поле боя. Бота расценил это как нарушение законов войны и обвинил офицера в том, что он пытается подкупить его граждан. Какие он может привести аргументы в пользу того, что его не следует задерживать как пленного? «Я не прошу милости у голландцев», — ответил Балфур.

— «Арестуйте его, — закричал разъяренный Бота. — Скоро я начну расстреливать». Когда были произнесены эти постыдные слова, началось страшное волнение. Женщины завизжали, мэр и ланддрост вышли вперед, надеясь предотвратить кровопролитие. Буры угрожающе подняли ружья, а безоружный британский офицер негодующе взмахнул белым флагом.

В течение нескольких минут казалось, что сейчас начнется драка и произойдет трагедия. Но возобладало влияние граждан, которые знали, что их свобода и имущество находятся в руках британского генерала и в настоящий момент большие осадные [492] пушки уже выводятся на позиции, и разгневанный Бота со своими людьми ускакал с площади на север.

Во второй половине дня генерал Ян Гамильтон вступил в город во главе своей армии. Под тенистым деревом у въезда в город мэр и ланддрост вручили ему два больших серебряных ключа в знак повиновения. На рыночной площади, под приветственные крики британской части населения, был поднят Юнион Джек, и каждый батальон, маршировавший по улицам, мог видеть эту знаменитую эмблему гордости и силы, освещенную лучами заходящего солнца.

Яну Гамильтону, несмотря на длинные переходы, которые проделали его войска, не терпелось поскорее выбраться из Винбурга и, следуя по дороге на Вентерсбург, захватить переправы через реку Сэнд в двадцати милях к северу. Своими быстрыми перемещениями он опередил буров, их конвои тащились перед самыми британскими войсками, а некоторые даже за ними, тщетно пытаясь проскользнуть мимо нашего фронта и соединиться с силами бюргеров, собиравшимися для защиты Кроонстада. Немедленным выступлением, хотя оно и было связано с большим напряжением, генерал надеялся обеспечить себе бескровную переправу через реку, а заодно отрезать некоторые из отставших конвоев. В соответствии с этим планом, он собрал в городе необходимые припасы на три дня, выступил со своими бригадами днем 6 мая и прошел девять миль в сторону Сэнда.

Но лорд Робертс решил оставаться в Смалдееле до тех пор, пока не будет достроен временный мост через реку Вет и не пойдут поезда, он не хотел допускать таких рискованных ситуаций, когда буры могли бы сосредоточить все свои силы против одной из дивизий его армии, что могло бы произойти, если бы Гамильтон продолжал двигаться вперед один.

Нам, конечно, не понравилась эта задержка, но для главнокомандующего, в глазах которого армия правого фланга была лишь одной из колонн на линии, растянувшейся от Рандла у Сенекала, через фронт основной армии до Метуэна около Бошофа, Хантера у Варрентона и Махона на краю пустыни Калахари, это [493] не имело особого значения. Поэтому я не сомневаюсь в том, что задержка 7 и 8 мая была оправдана.

В первый из этих дней лорд Робертс послал за генералом Гамильтоном, чтобы встретить его на боковой железнодорожной ветке между Винбургом и Смалдеелом, где у них состоялась долгая приватная беседа. 9 мая вся армия вновь двинулась в сторону реки Сэнд.

Это был не очень долгий переход, и к середине дня мы дошли до места привала в миле к югу от реки. Штаб разместился на большой ферме рядом с дорогой, по которой мы следовали.

Эта ферма — лучшая среди чисто голландских усадеб, которые я видел на своем 500-мильном пути через Свободную Республику. Большой квадратный дом с глубокой верандой и прелестным цветником перед входом, окруженный полудюжиной сараев и конюшен. Плотина, перекрывающая соседний ручей, образует широкий красивый пруд, в котором многочисленные жирные утки и гуси ищут убежища от бродячего солдата. Со всех сторон, кроме фасада, дом окружен широким поясом хвойных деревьев. На первом этаже расположены три великолепных спальни с изящными деревянными кроватями, покрытыми старомодными пуховыми перинами, строгая, но просторная гостиная, кухня, кладовая и хозяйственные комнаты. Гостиная достойна особого внимания. Мебель темная и массивная. Пол хорошо натерт. Посередине хороший ковер, на нем большой овальный стол. На стенах любопытные гравюры и цветные офорты, а также несколько текстов на голландском. Пара гравюр, которые я запомнил, представляли десять этапов жизни мужчины и женщины, от колыбели до могилы, которой, впрочем, достигали только к почтенному столетнему возрасту.

Обитателями фермы были респектабельный пожилой джентльмен лет шестидесяти, супруга, несколько младше его, три взрослых дочери, довольно неприятная незамужняя сестра и семь или восемь прочих детей и внуков разного возраста.

Генерал вежливо попросил приюта на ночь, и в его распоряжение были предоставлены спальня и гостиная. Конечно, без особого энтузиазма, но это вполне естественно. Штаб устроился на веранде, чтобы не беспокоить семью. Ян Гамильтон, которого всегда все интересовало, стал через переводчика расспрашивать [494] пожилую даму. Когда генерал спросил ее о младшем четырнадцатилетнем сыне, который ушел на войну, на ее суровом лице отразились проблески чувства, и беседа на тот день закончилась. Утром, прежде чем пересечь реку, генерал зашел в телеграфную палатку, стоявшую рядом с фермой, и еще раз повидал пожилую леди.

— «Скажите ей, — попросил он переводчика, — что мы сегодня выиграли сражение».

Ей сообщили, и она с достоинством кивнула.

— «Скажите ей, что голландцы теперь наверняка потерпят поражение в этой войне».

Ответа не последовало.

— «Возможно, ее сын попадет в плен».

Нет ответа.

— «Скажите ей, пусть напишет имя ее младшего сына, и передайте моему адъютанту. Когда его возьмут в плен, пусть напишет мне или главнокомандующему, и мы отошлем его домой, а не будем держать в плену».

Она немного оттаяла и выразила надежду, что им было уютно под их крышей. Затем, поскольку еще гремели пушки, генерал поспешил уйти, оставив адъютанта, который должен был забрать записку.

Известия о том, что небольшие отряды буров атаковали наш правый фланг, не помешало Гамильтону отправиться на встречу с главнокомандующим и не соблазнило нас покинуть прохладную веранду на ферме. Но когда неожиданно, около трех часов, всего в 500 ярдах от нас один за другим раздались пятьдесят выстрелов, все всполошились, схватили ремни и пистолеты и выбежали наружу посмотреть, что случилось. Сцена, представшая нашему взору, была необычной. Вниз по склону холма несся целый каскад антилоп, голов 700–800, не меньше. Животные обезумели от страха, оказавшись в центре лагеря, и метались в поисках выхода. Этот спектакль, наряду с надеждой полакомиться олениной, оказался слишком большим соблазном для солдат, и они немедленно открыли дикий и опасный огонь, который не прекращался, пока пятнадцать или двадцать антилоп не было убито, а один австралийский конный пехотинец не получил пулю в живот. [495]

После всего этого беспокойства я решил, что неплохо было бы прогуляться до линии аванпостов и посмотреть, что там делается. Я дошел до двух пушек, установленных на ближайшем гребне, здесь офицеры держали совет. Напротив, через реку Сэнд, рядом с двумя холмиками расположился большой отряд бурских командос. Там было около 150 всадников, пять запряженных волами вагонов и две пушки. Кони паслись рядом, но не были расседланы. Люди сидели или лежали на земле. Очевидно, они считали, что находятся вне пределов досягаемости наших снарядов. [496] Младший офицер, который командовал пушками, очень хотел выстрелить: «Я правда думаю, что смогу достать этих скотов». Но он боялся неприятностей, если при стрельбе превысит дистанцию, одобренную артиллерийской наукой. Его дальномер показывал 6000 ярдов. Делая скидку на чистый воздух, расстояние, я думаю, было несколько большим. Наконец он все же решился выстрелить. «Наводка на 5600, посмотрим, какой будет недолет». Пушка задрала дуло вверх и выпустила снаряд. К нашему полному недоумению снаряд упал далеко за расположением буров, ярдах в 500, чему они были удивлены не меньше нашего. Они не стали терять времени и поменяли позицию. Люди побежали к лошадям, вскочили в седла и ускакали в клубах пыли. Пушки откатили на дальние холмы, а запряженные волами вагоны укрылись в соседнем ущелье. Тем временем артиллерийский офицер, окрыленный успехом, преследовал все эти объекты огнем обеих своих пушек, выпустив не менее дюжины снарядов. Результат: одна убитая лошадь. Артиллерийский огонь такого рода мы называем пустой тратой снарядов, когда ведем его по противнику, или досадной помехой, когда противник ведет его по нам. Если здесь и была какая-то возможность, она была упущена. Мы должны были подтащить шесть орудий, или дюжину, если бы столько нашлось, расставить их по гребню и дать залп, желательно шрапнелью, установив все возможные прицелы от 5000 до 6000 ярдов. Тогда были бы достигнуты и материальные, и моральные результаты. «Фу, — скажет ученый артиллерист, — вы бы истратили полсотни снарядов, утомили людей, побеспокоили лошадей, чтобы поразить полдюжины вагонов и разогнать 150 человек. Это не задача для артиллерии». Задача или не задача, но это война, и это способ ее выиграть. Дразни, трави, беспокой врага. Если он боится тебя больше, чем ты его, все твои начинания будут иметь успех.

Вечером генерал вернулся с совещания с лордом Робертсом и сказал, что завтра река будет форсирована по всей линии фронта. На правом фланге армия воспользуется ближайшим бродом перед нашим теперешним фронтом. Седьмая дивизия, до ее правого фланга, выйдет на линию у нас слева. Фельдмаршал с гвардией и с остальной частью дивизии Пола-Карю будет наступать на север вдоль железнодорожной линии. Френч с двумя кавалерийскими [497] бригадами и бригадой конной пехоты Хаттона должен обойти правый фланг противника и пробиться к боковой ветке Внетерсбурга. Бродвуд со второй кавалерийской бригадой и частью второй бригады конной пехоты, которую можно будет выделить, прорвется с нашего фланга сквозь фронт буров, как только их сопротивление будет сломлено, и, соединившись с Френчем, отрежет их, завершив таким образом окружение их правого фланга. Приведенная здесь схема поможет разобраться в деталях этого плана.

Операция, проведенная на следующий день, была одной из крупнейших и наиболее протяженных в этой войне и, возможно, по этой причине она не была сопряжена с большими потерями. С британской стороны на фронте протяженностью более двадцати пяти миль были задействованы шесть пехотных и шесть кавалерийских бригад, а также более ста орудий. Бурам все же удалось сохранить свои фланги. На западе они задержали Френча, а на востоке обошли Гамильтона справа и зашли ему в тыл, так что получилось, что он, скорее, прорвал неприятельскую линию, чем обошел ее. Но, растянув до такой степени свои небольшие силы, насчитывавшие в сумме не более 9000 человек с 25 орудиями, противник настолько ослабил свой фронт, что атакующие дивизии прорвались всюду, подобно тому, как железный лом пробивает корку льда.

Вечером 10 мая британские войска растянулись по линии фронта вдоль берега реки, на расстоянии пушечного выстрела от бурских позиций на противоположной стороне. Френч не удовлетворился тем, что занял свой брод в двадцати милях к западу от железной дороги, но до темноты переправил две свои бригады на противоположную сторону. Насколько оправданы были его действия, вопрос спорный. С одной стороны, утверждают, что, переправившись через реку, он раскрыл намерения своего главнокомандующего и на следующий день привлек к себе излишнее внимание противника. С другой стороны, он поступил правильно, переправив войска беспрепятственно, пока была возможность, а что до намерений, то они и без того стали ясны, как только он появился на берегу реки. В течение ночи Ян Гамильтон на другом конце линии занял брод перед своим фронтом, послав туда батальон, который немедленно окопался. Такер, собираясь [498] переправиться рядом с тем же местом, выделил для этой цели Чеширский полк. Одного батальона было бы достаточно, но важность и предусмотрительность этого маневра были оправданы тем, что противник послал ночью 400 человек, чтобы занять берег реки и удержать переправу, однако они обнаружили, что их опередили.

На рассвете бой завязался по всему фронту. Я уделяю внимание в основном операциям Яна Гамильтона, но чтобы понять их смысл, надо сказать кое-что и о других подразделениях. Френч пошел в наступление, как только рассвело, и немедленно столкнулся со значительными силами буров, которые преградили ему дорогу. Последовало жаркое кавалерийское сражение, в котором буры дрались с большим упорством. Френч не отступал, но продолжал медленно теснить противника, продвигаясь на север. И хотя его потери составили более ста человек, к ночи он еще не добрался до боковой ветки Вентерсбурга.

Ян Гамильтон вступил в сражение в половине шестого, открыв огонь из тяжелых пушек, которые осыпали снарядами лежащие напротив холмы, в то время как пехота и кавалерия выдвигались вперед. Позиция буров перед нами шла по линии покрытых травой гребней с торчащими кое-где холмами, склоны которых постепенно поднимались и доходили до вершины гребня примерно в миле от реки. Но кроме этой позиции, главной цели наших сил, буры, которые удерживали за собой всю территорию к востоку, стали беспокоить нас атаками на правый фланг и на правую часть тыла, и хотя конная пехота, особенно, конница Китчинера под командованием майора Фоули, удерживали их на расстоянии вытянутой руки в течение всего дня, стрельба в этом секторе вызывала у генерала некоторое беспокойство.

В шесть часов двадцать первая бригада начала форсировать реку и Брюс Гамильтон, растянув свой левый фланг, вскоре образовал широкий фронт. Тут буры открыли огонь из двух или трех полевых орудий и малокалиберных пушек (пом-пом), который был быстро подавлен нашей тяжелой артиллерией. В то же время девятнадцатая бригада, которая сдерживала левый фланг противника, вступила в бой с застрельщиками в кустах у реки. Четыре батареи полевой артиллерии тоже вступили в действие. Их протащили через брод, как только пехота захватила достаточно [499] широкую площадь на противоположном берегу. Вскоре после семи часов слева от нас появилась на равнине голова колонны генерала Такера, и этот решительный офицер стал энергично переправлять своих людей через реку. Кроме того, увидев, что Брюс Гамильтон атакует, он перебросил две свои батареи на восток и оказал нам поддержку артиллерийским огнем.

И Смит-Дорриен, и Гамильтон, которые командовали двумя пехотными бригадами, прекрасно понимали, какая опасность грозит многочисленному войску, скучившемуся на узком участке фронта, а потому очень экономно поддерживали подкреплениями атаку пехоты, пока она не развернулась полностью. Это было достигнуто около одиннадцати, когда через реку были посланы Камеронцы, которые должны были расчистить кустарник и продолжить линию влево. Брюс Гамильтон и вся атакующая пехота поднялись и пошли в атаку на вражескую позицию, прикрываемые огнем двадцати шести пушек. К полудню все высоты за Сэндом были в руках британцев.

Тем временем Ян Гамильтон приказал переправляться кавалерии и обозу. Бродвуд оказался над позицией противника почти в то же самое время, что и пехота. Он продолжал двигаться в сторону боковой железнодорожной ветки Вентерсбурга. Противник, однако, прикрыл себя, выставив сильный арьергард, и кавалерия вскоре столкнулась с силами, включавшими три пушки и многочисленных стрелков. Не ясно, собирался ли Бродвуд дать в этот момент сигнал к атаке, поскольку произошло недоразумение, заставившее его полностью изменить свои планы.

Напор буров на наш тыл с правой стороны становился все сильнее и сильнее в течение всего утра, и, наконец, Гамильтон, желая резко сдержать противника, чтобы получить возможность переправить через реку арьергард вслед за обозом, попросил своего командующего артиллерией найти ему батарею. Оказалось, что только одна из конных батарей, Р, могла двинуться с кавалерией, другая же, Q, была слишком утомлена, чтобы поспевать за ними. Начальник артиллерии предложил послать за уставшей батареей. К сожалению, по какой-то ошибке при отдаче или при получении приказа, вызвали Р вместо Q. Бродвуд, который знал, что Гамильтон никогда не станет отбирать у него пушки без веской причины, немедленно отослал их, приостановил продвижение [500] на северо-запад, которое без артиллерии теряло смысл, и решив, что арьергард втянут в серьезный бой, резко повернул на восток, чтобы помочь ему. Все объяснилось слишком поздно, чтобы возвращаться к первоначальному плану, и, возможно, ввиду того, что Френч не мог пробиться к вентерсбургской боковой ветке, Бродвуду также не стоило двигаться вперед в одиночку.

Последний ли маневр Бродвуда, действия ли артиллерии, весть ли о том, что британцы успешно форсировали реку во всех пунктах, но что-то заставило буров, атаковавших арьергард, отойти, и стрельба на этом участке постепенно затихла. Тем временем стараниями лейтенант-полковника Максе почти весь обоз перетащили через реку, и Гамильтон поспешил вдогонку своей победоносной пехоте, которая уже исчезла в долине за вражескими позициями. К тому времени, когда мы поднялись на возвышенность, передние батальоны Брюса Гамильтона ушли уже на милю вперед, а хвост бригады Бродвуда скрылся в густом облаке пыли на востоке. Городские Императорские волонтеры, которые потеряли в атаке нескольких человек, отдыхали на холме после наступления и ели галеты. Было взято несколько пленных, в основном трансваальцев, которые сдались, когда наступающая пехота примкнула штыки. В четырех милях к северо-востоку в травянистой низине поднимались деревья и дома Вентерсбурга.

Генерал решил сделать привал в долине за бывшими вражескими позициями и установить пикеты на холмах к северу. Он также послал офицера парламентером в Вентерсбург требовать сдачи города, и приказал Бродвуду выделить полк и некоторое количество конной пехоты, чтобы занять его, если противник пойдет на уступки.

Рассчитывая достать кое-какие припасы, в особенности бутылочное пиво, прежде чем армия все реквизирует, я последовал за парламентером и расположился в месте, откуда мог видеть все происходящее. Когда примерно через час конная пехота двинулась к городу из расположения Бродвуда, я понял, что все в порядке, и присоединился к ним. Я находился на дороге в нескольких сотнях ярдах от города и, к моей удаче, въехал в него не один, а поспешил присоединиться к войскам. Неожиданно зловещий ружейный грохот разорвал вечернюю тишину, и, повернувшись [501] туда, откуда шел звук, я увидел десятка два буров, фигуры которых чернели на фоне неба, примерно в миле оттуда, они стреляли по наступающей кавалерии или, возможно, поскольку я был ближе, по мне. Через минуту из города вырвались галопом еще два десятка голландцев, которые поскакали на запад, к своим товарищам. Если бы я въехал в город один, я угодил бы к ним в пасть. Я, не теряя времени, присоединился к кавалерии и вступил на улицы города с эскадроном Синих. Это был маленький жалкий городок, который не шел ни в какое сравнение с Винбургом. Там было несколько хороших магазинов и маленький отель, где я нашел, что искал. Сам же город был очень грязный и запущенный.

Ночь положила конец всем перестрелкам, и под ее покровом буры отступили: большинство — в Кроонстад, который, как мы помним, они собирались удерживать до последнего; но немалая часть — на восток, где они объединились с командос под началом Христиана Де Вета.

Все наши животные были так изнурены, что в ту ночь мало кто из полков получил свой багаж, поэтому рано выступить на следующее утро не удалось. Но было известно, что фельдмаршал намеревался достичь Кроонстада на следующий день, а имевшаяся у нас информация указывала, что буры окапывались на сильной позиции вдоль линии поросших лесом обрывов, известных, как Бошранд, к югу от города.

Мы выступили в одиннадцать часов прямо по направлению к Кроонстаду и продолжали двигаться еще два часа после захода солнца, совершив переход почти в семнадцать миль. Местность слева от нас была плоской и открытой, и, соединившись с основной армией, мы увидели длинные параллельные линии пыли, подобные красным облакам на закате, они отмечали путь седьмой и одиннадцатой дивизий; кроме того, мы знали, что за этими двумя колоннами, к западу от железной дороги, Френч ведет свои усталые эскадроны, совершая еще один широкий обход.

Армия собралась вместе в ожидании большого сражения. Но сколько бы мы ни шли, никак не могли покрыть то дополнительное расстояние, которое необходимо было пройти по диагонали с фланга, и когда стемнело, мы поняли, что седьмая дивизия растянулась поперек нашего фронта, а Пол-Карю с гвардией оторвался и находится впереди нас. В ту ночь лорд Робертс спал на [502] запасной ветке в Америке, меньше чем в шести милях от бошрандской позиции.

Ян Гамильтон вновь двинулся вперед на рассвете, транспорт и конвой плелись в нескольких милях позади, а пехота, бодрая и в хорошей форме, шла по пятам кавалерийского прикрытия. Время от времени мы прислушивались, ожидая услышать пушечную стрельбу: если враг был на позиции, фельдмаршал должен был выйти на него к восьми часам. Уже после девяти канонады все еще не было слышно, и тогда по армии пронесся слух, что буры бежали, не дав сражения.

В одиннадцать часов генерал Бродвуд получил записку от лорда Робертса, в которой было сказано, что теперь не имеет значения, какой дорогой двинется колонна Гамильтона, поскольку враг не удерживает позицию. Я решил тогда, что, раз сражения не будет, надо посмотреть на захват Кроонстада. Так как у меня был свежий пони, купленный мною в Винбурге, я вскоре оставил позади кавалерию, нагнал обозы Такера, проделал миль пять вдоль линии марша его дивизии, затем нагнал хвост одиннадцатой дивизии и наконец поравнялся с головой пехотных колонн милях в трех от города.

Лорд Робертс вошел в Кроонстад около полудня со всем своим штабом. Одиннадцатая дивизия, включая гвардейскую бригаду, прошла мимо него по рыночной площади, а затем, выйдя из города, устроила привал на его северной окраине. Остальная армия остановилась к югу от Кроонстада. Кавалерийская бригада Гордона расположилась в миле от него, а седьмая дивизия и силы Яна Гамильтона — в трех милях, в просторной долине среди покрытых кустарником и изрытых траншеями холмов, которые буры не решились защищать. Френч, при совершении обходного маневра вновь наткнувшийся на упорное сопротивление, дошел до железнодорожной линии к северу от города слишком поздно, чтобы перехватить какие-либо подвижные составы. Мало того, когда майор Хантер Вестон, дерзкий и предприимчивый инженер, добрался до моста, который он намеревался взорвать, он обнаружил, что тот уже взорван противником.

Таким образом, одним длинным броском из Блумфонтейна был взят Кроонстад, новая столица Свободной Республики. [503]

Прибыв в Кроонстад, лорд Робертс решил задержаться до тех пор, пока его армия не пополнит припасы и не будет отремонтирована железнодорожная линия до Блумфонтейна. Кроме того, ожидая генерального сражения у этого города, он сконцентрировал все силы и подтянул правый фланг поближе к основной армии. Прежде чем начать наступление на вражеские позиции на реке Реностер, он хотел растянуть свой фронт вширь, как делал это во время предыдущих операций. Наступление по схеме сходящихся колонн требует паузы после каждой концентрации, прежде чем маневр может быть повторен; поэтому в то время как сам фельдмаршал оставался на месте, его энергичный помощник вновь выступил в поход.

Генерал Ян Гамильтон, с теми же войсками, что и прежде, к которым добавились четыре малокалиберные пушки, вышел из своего лагеря у Кроонстада 15 мая и после короткого перехода встал лагерем к востоку от города, готовясь двинуться на Линдли, куда отступил президент Стейн. Вопросы снабжения вызывали большое беспокойство, так как нелегко было пройти 50 миль через враждебную территорию, имея с собой провизии и фуража только на три с половиной дня. Мясо в достаточном количестве можно было найти повсюду, но запасы муки, которые можно было обнаружить на фермах, были явно недостаточны. Но даже изобилие мяса несколько обесценивалось нехваткой дров, ибо даже баранья нога едва ли может служить утешением для голодного солдата, если ему не на чем ее приготовить. Прибытие небольшого обоза мало способствовало решению проблемы снабжения, поскольку он, как оказалось, доставил в основном бактерицидные средства для постоянных лагерей и, что очень важно в стране, где и без того много травы, прессованное сено.

Тем не менее, будучи исполнен решимости и имея все основания доверять своему интенданту, капитану Атчерли, Гамильтон выступил 16 мая, и пехота сделала привал в восемнадцати милях от Кроонстада, на дороге на Линдли, которую, впрочем, скорее следовало бы назвать тропой. Кавалерийская бригада с одним корпусом конной пехоты под командованием Бродвуда прошла на десять миль дальше и захватила добротный железный [504] мост, не отмеченный ни на одной карте, он был переброшен через небольшую, но важную речку у Каалфонтейна. Здесь была получена достоверная информация, что большое соединение буров с пушками отступает перед колонной Рандла (восьмой дивизией) на север, к Линдли, в связи с этим следовало занять город до их прихода. Гамильтон приказал своей кавалерии поторопиться и занять высоты к северу от города. Это был двойной переход, при том что и обычные переходы были очень длинными. Результат, однако, оправдал все усилия. Бродвуд «застал врасплох» — выражение, заимствованное из бурского донесения, — Линдли 17 мая. Для его защиты едва набралось пятьдесят буров. После короткой стычки город сдался. Британцы потеряли трех человек ранеными. Бродвуд затем вернулся, согласно приказу, на холм к северу от города, господствующий над ним, и встал там лагерем. Этот холм для удобства мы будем дальше называть холмом Линдли. Пехота и обоз также проделали длинный переход 17 мая, но поскольку на дороге встречались препятствия, к наступлению ночи они все еще были в четырнадцати милях от Линдли. Даже транспорт тащился с трудом, и большая его часть добралась до места только после полуночи, причем, и люди, и животные были страшно утомлены. Интересно, многие ли в Англии представляют себе, что такое овраг, ручей или речка, и как они влияют на военные операции? Жители цивилизованных стран привыкли к тому, что дороги идут по ровной местности, и редко замечают мосты или водопропускные трубы, по которым проходят. В Южной Африке все иначе. Длинные колонны транспорта тащатся по равнине. Вельд кажется гладким, ровным и легко проходимым. И вдруг на пути возникает препятствие. В чем же дело? Давайте проедем вперед, где вереница вагонов вливается в общую кучу, где сцепились телеги, запряженные мулами, повозки с волами, капские вагоны, санитарные повозки, артиллерия, где все чего-то ждут, а возницы нетерпеливо переругиваются между собой. Впереди овраг — глубокая, около пятидесяти футов, расселина в земле, шириной около ста ярдов. Берега крутые и непроходимые, кроме одного места, где спускается вниз неровная тропинка. Дно болотистое, и как ни стараются инженеры выровнять и улучшить дорогу, все равно получается что-то среднее между стремниной Эрлс Корт и Болотом Уныния. Один за другим, после горячих споров за первенство, вагоны [505] продвигаются вперед. Тормоза закручены до предела, иначе тяжелые повозки покатятся вниз по склону и налетят на волов. На дне, как пуховая перина, лежит слой грязи. В ней застревает каждый третий вагон. Мулы, недостойные гибриды, сдаются после первой же попытки. Волы тянут вперед с несгибаемым упорством. Но, в конечном счете, вытаскивать все это приходится человеку. Вперед выходят рабочие отряды усталых людей — солдаты и так уже проделали долгий путь с полной выкладкой. Привязываются канаты и, с потом, кровью, растянутыми сухожилиями, под щелканье длинных бичей, вздохи белых и крики туземцев, очередной вагон выволакивается на противоположную сторону. А транспортная колонна растянулась на семь миль!

Утром 18 мая было решено, что Смит-Дорриен останется там, где был, в двенадцати милях к западу от Лидни, со своей собственной бригадой, одной батареей и корпусом конной пехоты, чтобы помочь ожидавшемуся конвою, а затем срежет угол и соединится с колонной в конце ее первого перехода по направлению к Хейльброну. Ян Гамильтон с остальными войсками направится в Лидни. Маршрут проходит через такую же местность, как и раньше — приятное, покрытое травой нагорье, хотя и не изобилующее водой от природы, но обещающее богатую награду тому, кто даст себе труд соорудить здесь хотя бы простейшую оросительную систему. Ручьи бегут во всех направлениях, и нужна лишь обыкновенная дамба, наподобие бундов, какие строят в Индии крестьяне, чтобы украсить каждую долину сверкающим живительным озером. Но в настоящее время эта местность так мало населена, что усилия ее обитателей не могут сколько-нибудь заметно изменить ландшафт. Недружелюбный характер буров, который заставляет их избегать вида соседских сараев, так широко разбросал их фермы, что только кое-где можно видеть небольшие участки возделанной земли, а в промежутках между ними лежат мили пустыни, и из владений в шесть тысяч акров порой возделаны клочки общей площадью не более двадцати, что весьма печально.

Наконец тропа, которая вилась между небольшими волнистыми холмиками, обогнула большой холм с довольно крутыми склонами, и мы увидели стоящий в миле от нас прелестный маленький городок Линдли. Дома с белыми стенами и серыми железными [506] крышами теснились на дне чашевидной впадины правильной формы и были отчасти скрыты темно-зелеными австралийскими деревьями. Сперва мы направились в штаб Бродвуда, следуя вдоль телеграфного кабеля, который тянулся туда по земле. Прибыв туда, мы узнали новости. Были обнаружены бурские лагеря и бурские патрули, разбросанные по всей территории к юго-востоку и северо-востоку. На линии пикетов время от времени происходили перестрелки. В городе, после очень тщательных поисков, была реквизирована провизия на два дня, и, что важнее всего, Пит Де Вет, брат знаменитого Христиана, прислал письмо, в котором заявил о готовности сдаться вместе со всеми, кто последует его примеру, при условии, что ему позволят вернуться на его ферму. Бродвуд тут же дал ему соответствующие заверения, и Гамильтон, сразу по прибытии, телеграфировал лорду Робертсу, полностью поддерживая взгляды своего подчиненного и настаивая, чтобы это соглашение было утверждено. В ответ была получена срочная депеша с требованием безусловной капитуляции. Де Вет, подчеркивалось в ней, не принадлежит к тем, на кого распространяются льготные условия прокламации лорда Робертса бюргерам Свободной Оранжевой Республики, поскольку он командовал частью вооруженных сил Республики. Поэтому ему не может быть позволено вернуться на ферму. Нечего и говорить о том, какое изумление вызвало такое решение. К счастью, посланник, который вез благоприятный ответ, был вовремя перехвачен при переходе линии наших пикетов, и официальное письмо было заменено. Де Вет, который ожидал ответа на ферме в десяти милях от Линдли, оказался перед выбором: продолжать войну или отправиться на остров Св. Елены или, может быть, на Цейлон. Как показали последующие события, он предпочел первое потере свободы, чести и денег.

Линдли, это типичный африканский городок с большой рыночной площадью посередине и расходящимися от нее четырьмя или пятью широкими немощеными улицами. В нем имеется небольшой чистый отель, основательная тюрьма, церковь и школа. Два самых крупных здания — большие склады-магазины. Отсюда фермеры, живущие за много миль от города, получают все необходимое. Магазинами владеют и содержат их англичане или шотландцы, разнообразие имеющихся у них товаров весьма [507] примечательно. У одного прилавка можно купить пианино, кухонную плиту, широкополую шляпу, бутылку шампуня или банку сардин. Эти магазины — что-то вроде местных конкурирующих «Уайтлиз», и в зависимости от того, насколько они способны удовлетворить разнообразные запросы, растет число их клиентов и их богатство, которое даже ленивый бур может без особого труда извлечь из этой плодородной земли.

Лично мне хотелось купить картофель, и после долгих расспросов мне указали на человека, у которого, по общему мнению, имелось мешков двенадцать. Это был англичанин, с радостью увидевший, наконец, британские штыки. «Вы себе представить не можете, как мы ждали этого дня», — говорил он.

Я спросил, не доставляли ли ему неприятностей буры во время войны.

— «Нет, на самом деле обращались с нами неплохо, только когда мы отказались воевать, они стали забирать у нас имущество, сперва коней и повозки, потом пищу и одежду. Кроме того, страшно было слушать все их вранье, и, конечно, нам приходилось держать язык за зубами».

Было очевидно, что он ненавидит буров, жить среди которых ему пришлось волею судьбы. Эта инстинктивная неприязнь, которую британский поселенец питает к голландским соседям, представляет собой одну из сложных проблем Южной Африки и не особенно обнадеживает. Наконец мы дошли до дома, где хранился картофель. Над входом висел Юнион Джек. Я сказал: «Посоветовал бы вам снять его».

— «Почему?» — недоуменно спросил он. — «Разве британцы не собираются удержать за собой эту страну?» — «Эта колонна не может остаться здесь навсегда». — «Но ведь они наверняка оставят здесь несколько солдат, чтобы защищать город».

Я ответил ему, что это маловероятно. У нас боевая колонна. Потом, может быть, придут другие войска, чтобы нести гарнизонную службу. Но до того может пройти неделя. Тогда я еще не мог предвидеть жаркие баталии, которые будут разыгрываться вокруг Линдли в течение следующих трех месяцев. Он был весьма расстроен, и как оказалось, не без причины.

— ««Это очень плохо для нас, — сказал он. — Что будет, когда буры вернутся? Они сейчас прямо за холмами». — «Вот почему [508] на вашем месте я бы спустил флаг. Если вы не сражаетесь, не лезьте в политику, пока война не закончилась».

Он был очень разочарован и, я думаю, спрашивал себя, до какой степени скомпрометировал себя своим энтузиазмом.

На следующее утро перед завтраком случилась перестрелка на линии пикетов к югу от Лидни. Раскаты выстрелов разносились по долине, а на противоположном склоне, как потревоженные муравьи, скакали британские пикеты. Я был в тот момент с генералом Гамильтоном. Он некоторое время наблюдал за отдаленной стычкой из-под полога своей палатки. Затем сказал: «Разведчики и кафры говорят, что бурские лагеря находятся там, там и там (он указал в разные стороны). Либо я атакую их сегодня, либо они атакуют меня завтра. Атакуя сегодня, я утомлю войска. Если я этого не сделаю, нам придется вести тяжелые арьергардные бои, чтобы выбраться отсюда завтра».

Он не сказал тогда, какой путь изберет, но я был уверен в том, что он не станет отводить войска слишком далеко на юг или на юго-восток, чтобы напасть на неуловимые лагеря. Мы действовали по расписанию, и нам необходимо было соединиться с основной армией. Итак, я не был удивлен тем, что в тот день мы ничего не предпринимали.

20 мая бригада поднялась очень рано, и как только стало достаточно светло, кавалерия Бродвуда заструилась по северным гребням. Пушки и большая часть пехоты незамедлительно последовали за ней, так что к семи часам длинная транспортная колонна уже огибала угол холма Линдли на пути в Хейльброн.

Как только при свете дня стали видны отходящие войска, наблюдавшие за ними буры начали прощупывать и теснить линию пикетов: прерывистая ружейная стрельба постепенно распространилась вокруг города, охватив его с трех сторон. В восемь часов наши войска оставили город, а в девять, когда конвой уже был у холма Лидни, стали подтягиваться пикеты. Это стало сигналом для усиления огня. Как только наши аванпосты оставили город, буры, по двое-трое прискакали туда и стали обстреливать нас из домов. Разные достойные пожилые джентльмены, весьма любезно принимавшие нас накануне, доставали ружья из всяких тайников и стреляли в нас с веранд. Город так быстро перешел в руки врага, что Сомерс Сомерсет, курьер «Таймс», едва не был [509] пойман. Он прибыл накануне ночью и, найдя удобную постель в отеле, отправился спать, не задавая вопросов. Следующее, что он помнит, — это хозяин отеля, ворвавшийся в его комнату в страшном возбуждении с криком «Буры в городе!» Он натянул одежду, вскочил на коня и поскакал по улицам. История умалчивает, сохранил ли он достаточное присутствие духа, чтобы оплатить счет в отеле.

Генерал и его штаб наблюдали за началом сражения с того места, где перед этим был лагерь, — замусоренной площадки, по которой меланхолично бродили беспризорные лошади и мулы. Как только отступающие пикеты собрались к северу от города, он сел на коня и направился на вершину холма Линдли. С этой господствующей вершины видна была вся сцена боя, вся окружающая территория. Внизу у наших ног, за покинутым лагерем видны были дома Линдли, откуда периодически раздавалась ружейная стрельба. По сторонам, на востоке и на западе, поднимались два больших холма, они удерживались ротами конной пехоты, которые уже вступили в бой с противником. Хвост Транспортной колонны изгибался вокруг основания нашего холма, уходя от опасности. Вдали, на просторе, медленно скакали вперед отряды голландских всадников, а вдоль дороги за восточным холмом тоже двигалась длинная вереница людей на конях. Они передвигались, как это принято среди буров, маленькими группами по четыре-пять, а иногда по десять или двенадцать человек. Там и сям одинокие всадники порой выезжали из общего потока. В какой-то момент на пыльной дороге появилась группа человек в тридцать. Но для опытного глаза все это движение было полно зловещего значения.

Было ясно, что они сосредотачивают силы где-то среди холмов к востоку отсюда. Генерал, который служил на индийской границе, разбирался в арьергардных маневрах, и его лицо было серьезным. Буры знали, что им нужно. В их движениях сквозила решительность, которая не обещала ничего хорошего арьергарду или правому флангу. Были отправлены посыльные: один — чтобы предупредить правый корпус конной пехоты, другой — чтобы передать основной массе войск приказ замедлить шаг, еще один отправился на восточный холм, которому угрожал противник, чтобы выяснить ситуацию. Батарея арьергарда была поднята [510] на плоскую верхушку холма и вступила в действие. Это был, я думаю, ключевой момент всей ситуации. Батарея, установленная на холме Линдли и метавшая снаряды то в одном, то в другом направлении, заставила нападающих соблюдать дистанцию и помогла пикетам отойти назад, на новые, более безопасные позиции.

Но теперь, когда арьергард оторвался от города Линдли, место генерала было с его основными силами, и мы отправились, то рысцой, то галопом, преодолевая те семь миль, что разделяли голову и хвост нашего войска. Стрельба на фронте прекратилась еще до того, как мы подъехали.

Мы уже поздравляли себя с успехом этой любопытной операции — любопытной, поскольку в уставах не рассматривается случаев, когда обе стороны одновременно ведут арьергардные бои — как вдруг полдюжины лошадей без всадников прискакали откуда-то издалека, с правого фланга. Очевидно, там шли тяжелые бои; наплыв буров предвещал неприятности. Мирный ландшафт ни о чем не говорил. Не было слышно ни стрельбы, ни шума сражения. В этой разбросанной войне одна часть армии могла с легкостью быть уничтожена, при том что остальные не услышали бы и выстрела. «Зачем же их разбрасывать?» — спросит кабинетный стратег. «Да затем, что, если не разбросать солдат, к тому же достаточно инициативных, чтобы действовать разрозненно, вас уничтожат всех вместе».

Генерал послал арьергарду приказ связаться с прикрытием фланга и приготовил еще один корпус конной пехоты, чтобы поддержать либо тех, либо других, если возникнет необходимость. Затем он занялся подготовкой к переправе бригад через реку Реностер. Между тем показалась голова колонны Смита-Дорриена, которая благополучно прошла с привала при Каалфонтейне, и армия правого фланга вновь объединилась, — факт, требующий некоторого разъяснения ее функций в общем плане наступления лорда Робертса.

После того, как Кроонстад был занят, республиканские силы, стоявшие на железной дороге, отступили к линии Реностера. В полумиле на север от этой реки с гладкой равнины резко поднимается длинная цепь скалистых холмов, и на этой выгодной позиции буры решили занять оборону. Всякая армия, наступающая вдоль железной дороги, встретит серьезные затруднения [511] при переправе через реку, а выбить врага с этой позиции очень трудно — это дорого обходится. Другие низкие холмы, расположенные на флангах, заставляют сильно растягивать любой обходной маневр, делая его практически бессмысленным, так как противник, находясь внутри кольца, может быстро сконцентрировать силы и противостоять атаке, в какую бы точку она ни была направлена. Однако река Реностер поднимается значительно южнее того места, где она пересекает железную дорогу. Как только силы Яна Гамильтона переправятся через нее, для буров, удерживающих позицию на низких холмах, возникнет угроза оказаться отрезанными. Таким образом, результатом нашей переправы через Реностер между Линдли и Хейльброном должно стать освобождение прохода для основной армии. Все вышло так, как ожидал лорд Робертс. Хотя буры сделали большие приготовления для защиты Реностера, соорудили глубокие траншеи и построили боковые пути для разгрузки тяжелых пушек, они оставили всю эту позицию без единого выстрела в результате маневра, проведенного нашей колонной в сорока милях от их левого фланга.

Все, кто представлял себе масштаб и слаженность операции, радовались перспективе переправиться через реку Реностер. Несмотря на фланговые и арьергардные бои, генерал был решительно настроен переправить свою армию вместе с обозом той же ночью. Были найдены два подходящих брода, и пехота, кавалерия, пушки и обоз стали переправляться на другой берег. Обоз увеличился с прибытием Смита-Дорриена, который привел с собой столь необходимый конвой с достаточным количеством припасов, которых нам должно было хватить до Хейльборна и даже дольше.

Поздно вечером пришли известия от прикрытия правого фланга. Они ждали, опасаясь оставить арьергард неприкрытым для фланговой атаки. Бдительные буры, выбрав момент, прорвались внутрь и обратили в бегство лошадей одной из рот конной пехоты. Последовала горячая и яростная схватка, арьергард, услышав стрельбу, бросился на помощь. Наконец буров удалось задержать, что позволило арьергарду и прикрытию фланга сомкнуться и отойти. По общему мнению участников, все это было довольно неприятным делом. Преимущество осталось за бурами, которые перестреляли или захватили в плен большую часть [512] эскадрона, включая двадцать раненых. Что касается последних, Пит де Вит прислал ночью парламентера с предложением выдать их обратно, если мы пришлем санитаров и отдадим нескольких захваченных нами раненых буров. Это было исполнено. Армия сделала привал на северном берегу Реностера, в двух, переходах от Хейльброна, на который она наступала.

Хейльброн лежит в глубокой долине. Рядом с ним со всех сторон ступенями поднимается покрытое травой плоскогорье Свободной Республики — одна гладкая зеленая волна над другой, как мертвая зыбь после большого шторма на море. Здесь, среди этих волн, почти скрытый от взоров, стоит город — каменные домики среди темных деревьев, сгрудившиеся вокруг церкви с высоким шпилем. Это маленькое, спокойное, сонное местечко.

Президент, его секретари и советники прибыли сюда однажды утром из Лидни, привезя с собой «столицу» в капском вагоне. В течение недели Хейльброн оставался столицей. Затем вся эта мимолетная знать столь же быстро, как и появилась, покинула город. Стейн, секретари, советники и капский вагон поспешили на восток, оставив после себя слухи о наступающем противнике и — что было мной засвидетельствовано — три бутылки превосходного шампанского. Это было в воскресную ночь. Жители смотрели и удивлялись весь следующий день.

Утром во вторник, вскоре после восхода, появился Христиан Де Вет с шестьюдесятью вагонами, пятью пушками и 1000 очень усталых бюргеров, которые шли всю ночь от Кроонстада и были рады найти место, где можно подкрепиться и отдохнуть. «Что слышно об англичанах?» — спросили пришельцы, и местные жители ответили, что англичане приближаются, приближается и Рождество, а вся территория на десять миль к югу совершенно пустынна. Тогда усталые командос распрягли волов и сели пить кофе. Через сорок минут передовые патрули бригады Бродвуда стали появляться на холмах к югу от города.

Состав британских войск был, с любой точки зрения, весьма внушительным: Королевская кавалерия, 12-й уланский полк, [513] 10-й гусарский полк с батареями Р и Q, Королевская конная артиллерия (где также имелись батареи Р и Q), две малокалиберные пушки (пом-пом), два пулемета Максима в конной упряжке, и за всем этим спешили легкая кавалерия, конная пехота, девятнадцатая и двадцать первая бригады, тридцать полевых пушек и еще несколько малокалиберных, два больших 5-дюймовых осадных орудия, запряженных волами («коровьи пушки», как их называли в армии), и Ян Гамильтон.

Кавалерия на время задержалась на холмах, поскольку генерал хотел дождаться формальной капитуляции Хейльброна и таким образом избежать уличных боев и бомбардировки. Для переговоров были отправлены офицер с белым флагом и трубач: послание срочное, ответ следует дать в течение двадцати минут. Однако все это занимает время. Парламентеры с флагом (как предписывает закон войны) должны приближаться к линии вражеских пикетов шагом, а полторы мили шагом — это двадцать минут. Затем двадцать минут для ответа, еще двадцать минут на обратный путь — и час прошел. Итак, мы ждали, с нетерпением глядя, как две фигурки с белым пятном над ними подходят все ближе и ближе к линии противника. «Теперь, — сказал бригадир, — выдвиньте две пушки и замерьте расстояние».

У командос и конвоя была тем временем возможность уйти незамеченными, так как дорога на север при выходе из города сперва поворачивает на восток и идет по дну долины, где ее не видно. Но их выдали клубы пыли.

— ««Эй, что это, черт возьми, значит?» — крикнул офицер.

— ««Что?» — спросили все остальные.

— «Да вон там! Посмотрите на пыль. Они там. Это бурский конвой. Они уходят».

И с этими криками началась погоня. Я никогда не видел на войне ничего более похожего на охоту на лису. Запах сперва был слабый, гончие теряли след и останавливались. Перед нами встал длинный ровный покрытый травой склон, и на его гребне можно было отчетливо различить фигурки всадников. Хвост поезда уже исчезал за гребнем. Но кто мог сказать, как много ружей имеется на этом холме? Кроме того, там было несколько заграждений из колючей проволоки, способных, как известно, испортить любой ландшафт. [514]

Сперва медленно, к тому же молча, но гончие все же взяли след. Поп-поп-поп — передовой эскадрон, Синие, нашли какую-то цель, и кто-то начал отстреливаться. Пип-поп, пип-поп, возвращалось двойное эхо бурских ружей. Бам — артиллерия открыла по гребню огонь шрапнелью, и с первых же ударов стало ясно, что противник не выдержит атаки. Всадники исчезли с линии горизонта.

Мы пересекли первую большую изгородь, и запах усилился. За первым гребнем был еще один, а за ним, теперь значительно ближе, высоко поднимались густые клубы пыли. Генерал сам поскакал вперед к только что занятой позиции и подробно осмотрел ее: «Скажите бригаде, чтобы шла сюда немедленно».

Но теперь вся охота переместилась к северу, к линии довольно безобразно смотревшихся холмов. Бродвуд кисло посмотрел на них: «Пусть четыре орудия следят за этими холмами, на тот случай, если они начнут стрелять с них из своих пушек». Не успел он произнести эти слова, как сверкнула вспышка, со стороны оного из холмов взвился коричневый дымок, снаряд с воем пролетел над нашими головами и разорвался среди наступающей кавалерии. В ответ наши пушки немедленно открыли огонь по цели.

Бурские артиллеристы успели сделать пять выстрелов, но затем это место стало для них слишком жарким — после Наталя, я должен сказать, слишком жарким даже для них. Им пришлось высунуться, чтобы убрать свою пушку, и орудийный передок с шестеркой лошадей был хорошо виден на склоне холма. Мы очень надеялись разбить им колесо или убить лошадь, чтобы захватить настоящий трофей. Но в этот критический момент наши малокалиберные пушки опозорились. Мы знали дистанцию, мы видели цель. Артиллеристы выпустили четыре снаряда, наводка была хорошей. Но это четыре снаряда, жалких снаряда. Только пом-пом, пом-пом. И все. Если бы у буров была такая возможность, они выпустили бы всю ленту, дали бы очередь из восемнадцати-двадцати снарядов. Нам больно было видеть, как оружие, столь страшное в руках врага, становится немощным и неэффективным, когда его используют наши артиллеристы.

После этой демонстрации буры убрали артиллерию с нашего правого фланга и наступление стало разворачиваться быстрее. Батареи и эскадроны понеслись галопом. Сам Бродвуд [515] рванулся вперед. Мы преодолели последний подъем. Там, по противоположному склону, четко очерченные на белой дороге, вереницей ползли вагоны — вагоны, запряженные волами и мулами, а позади них — тележка, которую тащили две лошади. Все они из последних сил пытались уйти от преследователей. Но тщетно. Батареи развернулись и приготовились к бою. К ним подбежали артиллеристы со снарядами, некоторые с лентами для малокалиберных орудий. На замер дистанции ушло какое-то мгновение, а затем… Снаряд за снарядом рвались среди вагонов. Одни взрывались на земле, другие — в воздухе, вздымая пыль вокруг людей и мулов. Малокалиберные пушки, очнувшись от апатии при виде такой вкусной цели и к тому же получив кое-какие инструкции от генерала, выпустили очереди маленьких бомб. В течение нескольких минут вагоны продолжали мужественно двигаться вперед. Затем, один за другим, остановились. Возницы побежали к ближайшим укрытиям, а животные сходили с дороги или оставались стоять на месте, не понимая, какая опасность им грозит.

Так обстояло дело под Хейльброном, это тем более примечательно и весело, что, насколько мне известно, ни один человек — ни с той, ни с другой стороны — не был убит. Были ранены только один солдат и пять лошадей. Затем мы вернулись назад.

Хейльброн запомнился мне благодаря еще одному эпизоду, о котором уместно будет здесь рассказать. В местном отеле, обычном деревенском постоялом дворе, я застал нескольких британских подданных, которые помогали голландцам, работая санитарами, а некоторые, возможно, и с оружием в руках. Я не хочу обсуждать благопристойность их поведения. Они оказались в таких обстоятельствах, в какие в мирное время люди не попадают, к тому же сами по себе они были людьми довольно подлыми.

Когда республиканцам, казалось, сопутствовал успех, они работали на голландцев, несомненно говорили о «проклятых красношеих» и произносили другие подобные слова; как только стало побеждать оружие Империи, они поменяли позицию: отказывались идти в командос в каком-либо качестве и заявляли, бросая вызов федеральному правительству, что британцы никогда не будут рабами.

Мы говорили о войне в Натале, за которой они наблюдали с другой стороны. В разговоре всплыло дело при Эктон Хомс. Вы [516] помните, что наша иррегулярная бригада очень гордилась тем, как нам тогда удалось устроить засаду бурам, — единственный эпизод за всю кампанию на Тугеле, когда мы обыграли их вчистую.

— ««Да, — промурлыкали мои ренегаты, — вы тогда здорово подловили чертовых голландцев. Мы были рады, но, конечно, не решались показывать это». Пауза. «Это там убили Де Ментца».

Де Ментц! Это имя напомнило мне яркую сцену — старый фельдкорнет, седой и суровый, неподвижно лежащий в луже крови на куче пустых гильз, с письмом от жены, сжатом в застывших пальцах. Он «ушел воевать», у него не было сомнений, какой путь выбрать. Я понял, увидав его лицо, что он хорошо все обдумал. Теперь они рассказали мне, что не было в Хейльборне другого человека, столь ожесточенно ратовавшего за войну, и что его письмо в «Volksstem» с призывами африкандерам изгнать из страны английских подонков произвело глубокое впечатление.

— ««Пусть они, — писал он, — приведут 50 000 человек, пусть приведут 80 000, пусть даже 100 000, что маловероятно, но мы все равно победим». Однако они привели более 200 000, и это опрокинуло все его расчеты, а сам он был убит, неся все бремя ответственности за то, что завел своих людей в засаду, которой можно было бы избежать, действуй они чуть более осмотрительно. Такова месть войны. Его вдова, очень бедная женщина, живет по соседству с отелем, выхаживая своего сына, которому в том же бою прострелили легкое. Будем надеяться, что он поправится; он храбрый парень.

24 мая войска Яна Гамильтона, двигаясь на запад от Хейльброна, дошли до железной дороги и соединились с основной колонной Лорда Робертса. Длинные переходы без дневных привалов, урезанный рацион, на который пришлось перевести солдат, усталость лошадей и транспортных животных, казалось бы, требовали передышки.

Но гораздо более настойчивый голос призывал: «Вперед!», и на рассвете покрытые дорожной пылью бригады тронулись с места — в разорванных в клочья башмаках, с умирающими от [517] усталости лошадьми, тащившими пушки, с обозом, тщетно пытающимся не отстать: «Вперед, на Вааль!».

Теперь армия правого фланга стала армией левого: Яну Гамильтону велено было пересечь железную дорогу и двигаться к переправе через реку около Бошбанка.

Мы благополучно и мирно переправились через Вааль 26 мая. Бродвуд со своей кавалерией захватил переправы накануне [518] ночью, и когда к реке подошла пехота, противоположные склоны уже были в руках британцев. К тому же инженеры, которым помогали сильные руки Синих и лейб-гвардии, прорезали крутые берега реки и построили широкую удобную дорогу.

Переправившись, мы стали искать место для привала. Двадцатичетырехчасовой отдых означал, что мы дождемся обоза с полным рационом и фуражом для лошадей. Но утром прискакал посыльный от фельдмаршала: основные силы переправляются у Вереенигинга, противник деморализован, только одна секция моста взорвана, возможно, Иоганнесбург будет взят в течение трех дней — во всяком случае, «попытайтесь», несмотря на все напряжение нервов и мышц и нехватку провизии.

Опять вперед. В этот день Гамильтон прошел со своими людьми восемнадцать миль и, кроме того, сумел протащить за собой изнуренный обоз, десять миль, как сказано в учебниках по военному делу, — это хороший переход для дивизии с обозом, а у нашей армии, которая сама несла свои припасы, обоз был в десять раз больше, чем у европейской дивизии. К счастью, кавалерия нашла немного фуража — небольшие поросли странной пушистой травы, называемой манна. Она, несомненно, была послана небом — лошади питались ею и не оставались совсем голодными. Весь день солдаты шли вперед, и солнце уже садилось, когда устроили привал.

Сперва, после того, как мы переправились через Вааль, местность была ровной и травянистой, как в колонии Оранжевой реки, но по мере того, как колонна продвигалась на север, она становилась пересеченной и изломанной — более живописной и более опасной. Темные синие холмы поднимались на горизонте, волнистые вздутия пастбищ становились все более резкими и неровными, заросли деревьев или кустов нарушали плавную линию равнины, а из травы, как кости из-под кожи кавалерийских лошадей, выступали гладкие скалы золотоносных кварцевых конгломератов. Мы подходили к Ренду.

Вечером 27 мая авангард Гамильтона соприкоснулся с Френчем, который с одной бригадой конной пехоты и двумя кавалерийскими бригадами двигался впереди, слева от нас, занимая по отношению к нам то же положение, что мы занимали к основной армии. [519]

Информация о противнике была следующая: воодушевленные тем, что рельеф местности давал им преимущество при обороне, буры заняли удобные позиции либо на Клип Ривьерсберге, либо вдоль линии золотых приисков вдоль гребня Ренда. 28 мая, ожидая на следующий день сражения, Гамильтон сделал короткий переход. Френч же, наоборот, вырвался вперед, чтобы сделать рекогносцировку и, по возможности, прорваться сквозь линию противника.

Я ехал с генералом Бродвудом, чья бригада прикрывала продвижение колонны Гамильтона. Войска вступили в холмистую область, холмы ограничивали обзор со всех сторон и представляли опасность для колонны.

В девять часов мы дошли до прохода между двумя крутыми скалистыми хребтами. С вершины одного из них открывался дикий пейзаж. К северу, поперек нашего пути, лежала черная полоса Клип Риверсберга, тянущаяся на восток, насколько хватало взора, и представляющая на всем своем протяжении серьезное препятствие для наступающей армии. На западе эти хмурые горы постепенно переходили в травянистые склоны, и среди них вставал длинный гладкий хребет Витуотерсренд, подходы к которому были затруднены несколькими сморщенными гребнями. Многочисленные пятна горящей травы, которые сопровождали движение войска в сухую погоду, — следствие нашей неосторожности или умысла врага — окутывали весь этот пейзаж дымом, заставляли воздух дрожать и искажали пространство, как миражи в Судане. Но одно было видно достаточно четко, чтобы привлечь наше изумленное внимание: весь хребет Ренда был утыкан фабричными трубами. Мы прошли 500 миль по стране, которая, хотя и выглядела многообещающей, европейскому глазу представлялась дикой пустыней, а здесь мы свернули за угол, и перед нами предстали свидетельства процветания, производства, неугомонной цивилизации. Казалось, будто я издали смотрю на Олдхэм.

Это впечатление было развеяно грохотом открывших огонь пушек. Френч занимался делом. Мгла и расстояние мешали нам наблюдать за действиями его кавалерии. Все что мы видели, ограничивалось темными силуэтами британских кавалеристов и белым дымом голландских пушек. Впрочем, заметно было, что дела у Френча идут не очень успешно. [520]

Ко второй половине дня громкое эхо тяжелых орудий оповестило нас, что буры раскрыли свою основную позицию, и мы знали, что нужно нечто более основательное, чем кавалерия, чтобы выбить их оттуда. Вечером мы видели, как бригада Френча возвращается через реку Клип и спускается под частый барабанный бой пулеметов Виккерса-Максима, прикрывающих ее отход, это определенно говорило о том, что на утро в бой вступит пехота.

В двенадцать часов Гамильтон получил донесение из кавалерийской дивизии. Посланец Френча рассказал, что у кавалерии в тот день был жаркий бой и ей противостояли 40-фунтовые пушки буров, однако сам этот стойкий полководец только информировал Гамильтона о приказах, полученных им из главного штаба: двигаться через Флориду на Драйфонтейн, не просить помощи и не ссылаться на какие-либо затруднительные обстоятельства. Действительно, как мы узнали позднее, его операция 28 мая свелась практически к артиллерийской дуэли, которая, к счастью, несмотря на большой расход боеприпасов, привела лишь к очень небольшим потерям.

Буры, увидев, что кавалерия стала отходить на закате, решили, что они отбили первую атаку, отчего их уверенность в своих силах и неприступности позиции на Ренде увеличились.

Приказы из генерального штаба на 29 мая подразумевали, что в случае, если противник будет пытаться удержать позиции, следует вступить в сражение. Френч со своей кавалерийской дивизией должен был, обойдя Иоганнесбург, направиться в Драйфонтейн; Ян Гамильтон отправлялся во Флориду; основная армия, под командованием фельдмаршала, собиралась вступить в Гермистон и захватить железнодорожный узел, откуда расходились дороги на Наталь, в Капскую Колонию и Потчефстроом. Эти передвижения, которые начальник отметил флажками на карте, теперь, насколько это возможно, должны были выполнить солдаты на реальной местности.

Операции основной армии выходят за пределы моей темы, однако необходимо здесь вкратце сказать об их результатах, чтобы читатель мог понять их смысл и не забыл об их масштабах и значении, вдаваясь в мелкие детали.

Внезапно предприняв быстрое наступление через Эландсфонтейн, лорд Робертс застал буров врасплох в Гермистоне, и [521] после небольшой стычки они в беспорядке отступили из города, который он занял. Столь спешным было бегство врага и столь стремительным британское наступление, что мы захватили девять локомотивов и много прочих подвижных составов, а линия от Гермистона на юг до Вереенигинга оказалась неповрежденной. Трудно переоценить значение этих преимуществ для успеха операции. Проблема снабжения сразу стала менее острой.

Френч на ночь встал лагерем к югу от реки Клип, всего на расстоянии пушечного выстрела от вражеской позиции, и 29 мая в восемь утра двинулся на запад, пытаясь прорвать или, вернее, обойти барьер, стоявший на его пути.

Территория, которую он отвоевал накануне, удерживалась конной пехотой, и, замаскировав таким образом вражеский фронт, он пытался прорваться сквозь него, если не удастся обойти правый фланг противника. Тех сил, которые были у него для выполнения этой задачи, — три конные батареи, четыре малокалиберные пушки и около 3000 кавалеристов — было явно мало, и они для нее не подходили. Но он знал, что Ян Гамильтон с осадными пушками, полевыми батареями и двумя бригадами пехоты находится неподалеку, позади него и рассчитывал на него.

Стрельба началась около семи часов, когда буры атаковали корпус конной пехоты, который удерживал позицию, захваченную 28 мая, и практически прикрывал фланговое движение остальной кавалерийской дивизии и продвижение колонны Гамильтона. Конная пехота, которая была очень слаба, вынуждена была постепенно отходить назад; ее теснили с фронта, и в какой-то момент она попала под продольный обстрел двух пулеметов Виккерса-Максима.

Однако она оказывала сопротивление достаточно долго, чтобы успеть перебросить силы с правого фланга на левый. К десяти часам Френч проник достаточно далеко на запад и, обойдя по краю глубокое болото, резко повернул свой полк направо, на север и двинулся к Ренду и его предгорьям.

Энергично используя свою конную артиллерию, он очистил от противника несколько стоявших на пути холмов и продвинулся почти на две мили к северу от русла реки Клип, когда неожиданно был остановлен. Эскадрон, посланный к цепи низких скал, возвышавшихся на конце длинного травяного гласиса, был встречен [522] ружейным огнем и вернулся, преследуемый пулями, сообщив, что дальше двигаться верхом невозможно.

Тем временем приближался Гамильтон, который собирался преодолеть хребты Доорнкоп; его пехота, обоз и пушки были рассеяны по всей плоской равнине к югу от реки Клип. Френч остановил свои бригады и подождал его. Инструкции из главного штаба очень четко и подробно определяли отношения, которые следовало соблюдать между собой обоим генералам. Они должны были сотрудничать, однако их командование было полностью раздельным. Если они одновременно атаковали один холм, Френч, как генерал-лейтенант, старший по званию, автоматически принимал на себя командование.

Гамильтон присоединился к Френчу в девять часов, и тот объяснил ему трудности, связанные с дальнейшим прямым наступлением. Он должен продвинуться еще дальше на запад. С другой стороны, Гамильтон, у солдат которого провизии осталось только на один день, не мог делать длинных обходов и должен был прорываться там, где стоял, атакуя — если надо — противника во фронт. Поэтому кавалерийская дивизия двинулась влево, чтобы взаимодействовать с атакующей пехотой, создавая угрозу правому флангу буров. Чтобы их давление было более эффективным, Гамильтон одолжил Френчу на день бригаду Бродвуда и два корпуса конной пехоты. Сам он приготовился атаковать ту позицию, что была прямо перед ним, всеми оставшимися у него силами.

К двум часам кавалерия коричневой стаей умчалась на запад, обе пехотные бригады сосредоточились под укрытием на подходах к хребту Ренд, а обоз собрался в обширной впадине у переправы через Клип — здесь всего лишь болото, которое превращается в реку дальше к востоку. Начавшаяся утром артиллерийская дуэль затихла. Стрельба справа, где все еще держалась конная пехота, периодически возобновлялась. Рекогносцировка была завершена. Сражение вот-вот должно было начаться, и в промежутке наступило короткое затишье — затишье перед бурей.

Ровно в три часа кавалерия пошла в атаку. Генерал-майор Брюс Гамильтон руководил атакой на левом фланге, командуя двадцать первой бригадой, на правом фланге был полковник [523] Спенс с девятнадцатой бригадой. Всей дивизией командовал генерал Смит-Дорриен. Час был поздний, поэтому почти не оставалось времени на артиллерийскую подготовку, и артиллерия вступила в бой всего за несколько минут до того, как пехота попала под огонь.

Следует заметить, что комбинация батарей и та поддержка, которую они давали атакующим, едва ли были столь эффективны, как можно было бы ожидать при таком количестве пушек. Но генерал, командующий смешанными силами, должен доверять различным специалистам, находящимся под его началом, по крайней мере, до тех пор, пока опыт не покажет, что они лишены необходимых способностей и энергии.

Каждая бригада занимала фронт шириной примерно в милю и три четверти, и ряды застрельщиков первой линии выступали вперед не менее чем на тридцать шагов. Брюс Гамильтон, атакуя слева, начал чуть раньше, чем правая бригада, и с Городскими Императорскими волонтерами в первых рядах, вскоре развернул всю свою команду на открытой поросшей травой равнине.

Через несколько минут после трех пушки Френча загрохотали на левом фланге, одновременно снова усилилась стрельба на правом, так что в течение получаса сражение кипело по всей линии фронта, растянутой более чем на шесть миль.

Атака слева, проводившаяся с большой энергией генералом Брюсом Гамильтоном, шла вдоль низкого отрога; она должна была стать чем-то вроде внутреннего поворота, поддерживавшего левый фланг в согласии с действиями кавалерии, развивавшимися полным ходом. Городские Императорские волонтеры двинулись вперед с большим воодушевлением и, несмотря на огонь, беспокоивший их слева, выбивали буров с одной позиции за другой. Конечно, напор Френча позади них существенно поддерживал их продвижение, однако успехи, столь быстро достигнутые двадцать первой бригадой, целиком являются ее заслугой и заслугой ее командира. Камеронские горцы и Шервудские егеря поддерживали атаку. Однако самый жестокий бой шел на правом фланге.

Передовым батальоном девятнадцатой бригады оказались, поскольку выбора не было, горцы Гордона, и я не без трепета смотрел, как этот знаменитый полк пошел в наступление. Они развертывались [524] и продвигались вперед с механической точностью. Офицеры объяснили людям, чего от них требуется. Они должны были быстро наступать под ружейным огнем, а затем либо броситься вперед, либо не бросаться — в зависимости от приказа.

Постепенно весь батальон вышел из-под прикрывавшего его гребня и длинные пунктирные линии коричневых фигурок заполнили равнину. В этот момент две батареи и две 5-дюймовые пушки открыли огонь с правой стороны линии и, вместе с артиллерией Френча и Брюса Гамильтона, устроили громкую канонаду.

Голландцы немедленно ответили из трех или четырех пушек; одна из них была тяжелым орудием, установленным на главном хребте Ренда, а еще одна пушка вела огонь с холма, против которого была направлена атака горцев Гордона. Но бурские стрелки, прятавшиеся среди скал, придерживали огонь для более близкой цели. По мере того, как войска подходили к позиции противника, две бригады, не замечая того, стали постепенно расходится. Батальоны полковника Спена растянулись вправо гораздо дальше, чем того ожидали Ян Гамильтон или Смит-Дорриен. Брюс Гамильтон, продвигаясь вперед на левом фланге, все больше подставлял обстрелу слева и с тыла свой арьергард. Все это следовало исправить. Горцы Гордона были направлены влево одним офицером, капитаном Хиггинсоном, который храбро прискакал на линию огня, несмотря на вихрь пуль. Брюсу Гамильтону было приказано забрать вправо и не обращать внимания на растущее давление за его левым плечом. Тем не менее оставался широкий зазор между бригадами. Ян Гамильтон, однако, сумел извлечь выгоду из этого упущения. Смит-Дорриен уже направил единственный оставшийся батальон — Суссекцев — заполнить промежуток, а главнокомандующий выдвинул через него вперед батарею, установив ее почти на одном уровне с передовыми линиями пехоты, слева и справа.

Огонь этих пушек, вместе с растущим напором со стороны развернувшихся войск Брюса Гамильтона и Френча, которые продвинулись уже далеко вперед на западе, ослабил позицию противника на том холме, который атаковали горцы Гордона. Тем не менее, даже с учетом всего умелого управления и храброго предводительства, основная заслуга, равно как и цена этой победы, [525] в большей мере, чем всем остальным войскам вместе, принадлежат шотландским горцам Гордона.

Скалы, которые они атаковали, оказались в конечном счете сердцем вражеской позиции. Трава перед ними горела или уже выгорела, и на этом темном фоне хорошо были различимы фигуры в хаки. Голландцы не открывали огонь до тех пор, пока они не подошли на 800 ярдов, а затем сосредоточенный ружейный огонь загремел громче, чем артиллерийская канонада. Черный склон густо покрылся серыми клубами пыли. Там, где пули врезались в землю среди наступавших солдат, падающие там и сям фигурки свидетельствовали о тяжелых потерях, но атака не замедлялась и не, ускорялась.

Безжалостно шагая вперед, не поддаваясь ни страху, ни энтузиазму, горцы упорно наступали, слегка меняя направление — то влево, чтобы избежать, насколько возможно, продольного огня, то вправо, чтобы развернуться на краю гребня перед атакой — и наконец все вместе ринулись в атаку. Черный склон неожиданно засверкал штыками. Изломанная линия горизонта ощетинилась фигурами в килтах, когда эти дисциплинированные солдаты с высокомерным молчанием обрушились на врага.

Буры не выдержали этого натиска. Яростно разряжая свои магазины, стреляя в упор, они в беспорядке бежали на главный гребень, исход боя уже не оставался нерешенным.

Но сражение продолжалось. По всему фронту пехоты сверкал страшный ружейный огонь. Далеко слева артиллерия Френча обстреливала отступающих буров. Передовые батареи Гамильтона стреляли без остановки. Бой продолжался с наступлением темноты. Длинные полосы горящей травы отбрасывали на поле странный зловещий свет, и при этом освещении противники продолжали свой спор еще в течение часа.

Наконец, однако, канонада ослабла и затихла, ружья вскоре тоже последовали примеру артиллерии. Прохлада и тишина ночи пришли на смену горячей суматохе дня. Полки собрались и перестроились, санитарные и багажные вагоны подошли с тыла и скучились у передовой линии, горящий вельд был затоптан, и сотни костров, на которых готовилась пища, горели в ночи гораздо более уютными огнями. [526]

Генерал выехал вперед, чтобы отыскать шотландцев Гордона, сгрудившихся среди скал, которые они отбили. Храбрый Берни, который командовал передовой линией, был тяжело ранен. Сен-Джон Мейрик был убит. Девять офицеров и восемьдесят восемь солдат пали в этой атаке — но оставшиеся в живых были горды и счастливы, зная, что они добавили еще один подвиг к тем, что украшали анналы их полка. Ян Гамильтон произнес несколько коротких слов благодарности и похвалы: «Полк, которым командовал мой отец, и в котором я родился» и сказал им, что через несколько часов слава об их подвигах разнесется по всей Шотландии. Шотландия действительно могла гордиться ими, ибо никто из людей ни одной расы не мог бы вести себя более по-солдатски.

Благодаря умелому проведению атаки потери, за исключением горцев Гордона, не были тяжелыми — всего около 150 убитых и раненых. Вся остальная часть сражения, битвы при Иоганнесбурге, как мы его назвали, была сплошным отступлением противника на запад от города, под командованием Дерарея, и на север, к Претории, под командованием Вильджоэна, и, в соответствии с маневром фельдмаршала, сдачей всего Витуотерсренда.

Френч, который продолжал свой поход на Драйфонтейн, захватил одну пушку и несколько пленных. Ян Гамильтон вошел во Флориду и обнаружил там и в Марайсбурге достаточное количество припасов, чтобы продержаться до прихода обоза.

Пришло утро, и армия поднялась, готовая, в случае необходимости, продолжить сражение. Но враг бежал. Главный хребет Ренда все еще лежал у нас на пути. Его защитники оставили все свои позиции под покровом темноты. Эскадрон Френча уже карабкался вверх по склону на востоке и гнал своих лошадей на север, на Эландсфонтейн. Войска Гамильтона, которым предстояло проделать всего шестимильный переход до Флориды, не спешили, и у нас было время осмотреть место вчерашнего сражения. Проехав днем по той местности, где проходила атака шотландцев Гордона, мы были еще более поражены теми трудностями, которые им пришлось преодолеть. На том месте, с которого я [527] наблюдал за сражением, мне казалось, что буры удерживают длинную черную гряду высотой около сорока футов, которая резко поднимается над травянистой равниной. Теперь же оказалось, что иллюзия крутизны склона была вызвана тем, что на этом месте была выжжена трава, — это укорачивало перспективу. На самом же деле там почти не было никакого подъема, а то, что мы принимали за вражескую позицию, было лишь скальным выходом, который отделяла от настоящей позиции полоса голой земли шириной около 200 ярдов.

Я не проехал еще и сотни ярдов, как увидел печальную картину. Около груды камней лежали в ряд восемнадцать мертвых шотландцев, их ноги в серых носках — ботинки с них уже сняли — выглядели очень жалко. Они лежали здесь, застывшие и холодные, у знаменитой рудной жилы Банкет Риф. Я знал, насколько более драгоценной была их жизнь для их соотечественников, чем все эти золотые копи, из-за которых, по утверждению лживых иностранцев, шла война. И все же при виде этих мертвых и земли, на которой они лежали, ни я, ни бывшие со мной офицеры не могли сдержать необъяснимую злость, и мы хмуро посмотрели на высокие трубы Ренда.

Все силы Гамильтона выступили к десяти часам, но еще до этого передовые отряды вошли во Флориду и выставили пикеты на холмах за городом. Флорида — это Кью Гарденс Иоганнесбурга. Прочная дамба, построенная поперек долины, образует глубокое красивое озеро. Аккуратно посаженные австралийские сосны со всех сторон дают приятную тень. Черные с белым высокие трубы над шахтами заметно выделяются на фоне темной листвы. Здесь имеется маленький, но удобный отель, который называется «Убежище» (The Retreat), куда по воскресеньям, в мирное время, приезжают в поисках уединения или разнообразия изнуренные биржевые дельцы, чей разум расшатан колебанием курсов. Повсюду вдоль рудной жилы можно видеть следы индустрии и коммерции. Повсюду расходятся хорошие, покрытые щебенкой дороги, взгляд привлекают яркие рекламные плакаты. Над головой тянутся провода телефона и телеграфа. Земля аккуратно размечена маленькими каменными обелисками на «глубины» и «концессии», на них имеются таблички со всеми теми чудными именами, что заполняют коммерческие колонки газет. [528]

Поскольку солдаты съели свой последний двойной рацион, и еда, которую они получили утром, состояла из всяких остатков, сохранившихся в полевых кухнях, было необходимо как-то пополнить запасы провизии. Фельдмаршал приказал, чтобы никакие войска не входили в Иоганнесбург без особого приказа; однако, найдя мало чего съедобного во Флориде, Гамильтон послал своего интенданта и один эскадрон до самого Марайсбурга, откуда они вернулись с некоторым количеством консервированной крольчатины и сардин, и с новостями о том, что буры занимают позицию рядам с копями Ланглаагте.

Этим утром мы захватили поезд и несколько пленных. Поезд возвращался из Потчефстроома под охраной шести вооруженных бюргеров, но когда на него навели ружья, он послушно остановился и сдался. Среди пленных был командант Бота — но не Луи и не Филип, а Бота из Зутспанберга, храбрый и честный малый, который прошел всю войну от Талана Хилл и до последнего сражения. Он был вполне доволен своей участью и решил, что ему хватит воевать. Узнав, что он содержится под стражей недалеко от штаба, я пошел навестить его. Он не выказывал никакой горечи и, казалось, готов был принять ту судьбу, которую уготовила ему война. Пока мы разговаривали, другой пленный бур, внимательно смотревший на меня, вдруг неожиданно сказал на хорошем английском: «Когда мы виделись в последний раз, вы были в моем положении, а я — в вашем».

Затем он рассказал мне, что он был в том отряде, который уничтожил бронепоезд. «Мне было очень жаль вас тогда», — сказал он.

Я заметил, что гораздо хуже попасть в плен в начале войны, чем в конце, как он.

— ««Вы думаете, это конец войны?» — тут же спросил командант. «Мне хотелось бы спросить вас об этом». — «Нет, нет, это еще не конец. Они еще немного повоюют. Возможно, они будут защищать Преторию. Может быть, вам придется отправиться в Лиденбург, хотя долго это теперь не продлится».

Затем, поскольку и он, и его товарищ участвовали в кампании в Натале, мы стали обсуждать различные сражения. Пока мы разговаривали, пришел Ян Гамильтон. Я только что сказал команданту, что, с нашей точки зрения, буры совершили роковую [529] стратегическую ошибку, бросив свои основные силы на Наталь вместо того, чтобы просто удерживать перевалы, маскировать Мафекинг и Кимберли и двигаться на юг, на колонию, со всеми людьми и пушками, какие у них были. Он признал, что это, возможно, и так, «Но, — сказал он, — нашей большой ошибкой было то, что мы не стали штурмовать Ледисмит — позицию у Платранда, в тот день, после нашей победы при Ломбарде Коп. Мы виним за это Жубера. Многие из нас тогда хотели пойти туда. Укреплений там еще не было, солдаты были деморализованы. Если бы мы взяли Платранд (Лагерь Цезаря), вы не смогли бы удержать город. Сколько людей у вас было там на вершине?»

— ««В первую неделю — только один пикет», — ответил генерал. «О, я знал, что мы могли бы сделать это. Что бы тогда случилось?» — «Нам пришлось бы выгнать вас оттуда».

Командант улыбнулся с чувством собственного превосходства. Генерал продолжал: «Да, выгнали бы штыками ночью или еще как-нибудь, если, как вы говорите, город нельзя было бы удержать».

— ««В настоящее время, — сказал Бота, — вы подтянулись, но в те три дня после Никольсон Нек штыков никто не боялся. Если бы мы тогда пошли на штурм (тогда все наши люди были при нас, и не приходилось думать о Буллере), тогда бы вы нас не смогли выгнать».

Гамильтон подумал. «Возможно, нет, — сказал он после некоторой паузы. — А почему же Жубер не попытался?»

— ««Слишком старый, — ответил тот с полным пренебрежением, — для войны нужны молодые люди».

На этом, насколько я помню, наша беседа закончилась. Две недели спустя я встретил Боту на улицах Претории уже свободным человеком. Он рассказал мне, что его отпустили под честное слово; возможно, что его откровенный и мужественный разговор с генералом подействовал на последнего.

После завтрака мне очень захотелось попасть в Иоганнесбург и, если возможно, пройти через него. Только что произошло важное сражение, и его свидетелями были только два или три корреспондента. А поскольку между нашими силами и телеграфным проводом находился враг, нельзя было послать домой никаких известий. Конечно, Гамильтон послал двух Римингтоновских [530] Проводников с донесениями рано утром, но им предстоит сделать большой крюк к югу, и даже если они вообще сумеют пройти там, то доберутся до лорда Робертса только к вечеру. Самая короткая и, пожалуй, самая безопасная дорога лежала прямо через Иоганнесбург. Но стоило ли ради всего этого так рисковать? Пока я обдумывал это, сидя на веранде у временного генерального штаба, со стороны города подъехали два велосипедиста. Я завел разговор с одним из них, французом, по имени мсье Лотре. Он приехал с шахты Ланглаагте — предприятия, с которым он был как-то связан. По его словам, буров там не было. Может, они и есть в городе, а может, и нет. Есть ли возможность проникнуть туда постороннему? Конечно, ответил он, если только его не остановят и не станут расспрашивать. Он вызвался быть моим проводником, если я захочу попасть в город, и поскольку отправить телеграммы было необходимо, я решил, после некоторых сомнений, принять его предложение. Генерал, который хотел послать более подробный рапорт о своих действиях и сообщить о своем прибытии во Флориду, был рад воспользоваться даже таким ненадежным каналом. Дело было немедленно улажено. Друг Лотре, очень покладистый малый, безропотно слез с велосипеда и предоставил его в мое распоряжение. Я снял хаки, надел обычный гражданский костюм, который был у меня в саквояже, и сменил шляпу с полями на мягкую кепку. Лотре положил депеши в свой карман, и мы отправились без лишних слов. Дорога была плохая. Она извивалась между холмов, местами утопая в песке, но велосипед был хороший, и мы двигались довольно быстро. Лотре, который знал здесь каждый дюйм, избегал больших проезжих дорог и вел меня обходными путями от одной шахты к другой, мимо огромных куч шлака, через маленькие частные узкоколейки, небольшие еловые рощи, между огромными сараями с техникой, стоявшей сейчас без дела. Через три четверти часа мы добрались до Ланглаагте, и здесь встретили одного из разведчиков Римингтона, который осторожно пробирался к городу. Мы перекинулись с ним несколькими словами, укрывшись за домом, поскольку он был вооружен и в униформе. Ему было неизвестно, что нас ждет впереди, однако он точно знал, что войска еще не вошли в Иоганнесбург. «Но, — сказал он, — корреспондент „Таймс“ отправился туда часа за два до меня». [531]

— ««Верхом?» — спросил я.

— ««Да, на лошади» — ответил он.

— ««Ах, — сказал мой француз, — это плохо. На лошади он туда не проберется. Его арестуют». Он был очень возбужден нашим приключением и добавил: «Впрочем, мы его все равно перегоним, даже если он ускользнет от буров».

Мы поспешили вперед. Дорога шла под уклон, домов стало больше. Наконец мы выехали на городскую улицу. «Если нас остановят, — сказал мой проводник, — говорите по-французски. Les francais sont en bonne odeur ici. Вы говорите по-французски, не так ли?»

Я подумал, что мое произношение вполне сойдет для того, чтобы обмануть голландца, и сказал, что говорю. С этого момента мы продолжали разговор по-французски.

Мы избегали главных улиц, выбирая дорогу через бедные кварталы. Вокруг нас лежал Иоганнесбург, тихий, почти всеми покинутый. Кое-где по углам стояли группы угрюмых людей, говоривших между собой, они подозрительно глядели нам вслед. Магазины были закрыты. Почти во всех домах заперты ставни. Быстро приближалась ночь, и ночные тени, казалось, усиливали уныние, нависшее над городом в последний день его существования под властью Республики.

Неожиданно, когда мы пересекали боковую улицу, я увидел на соседней улице, параллельной той, по которой мы ехали, трех всадников в широкополых шляпах, с патронташами, имевших тот самый особый иррегулярный вид, который я привык связывать с бурами. Останавливаться или поворачивать назад было бы роковой ошибкой. В конце концов, когда враг стоит у ворот, у них, должно быть, хватает своих забот. Мы беспрепятственно проскочили на центральную площадь, и мой спутник, который держался с поразительным хладнокровием, указал мне на почту и другие общественные здания, говоря все время по-французски. Уклон перед нами был таким крутым, что пришлось слезть с велосипедов и вести их рядом с собой. Пока мы шли, я услышал за спиной топот конских копыт, весьма меня обеспокоивший. Я с трудом сдерживал себя, чтобы не обернуться.

— ««Encore un Boer», — тихо сказал Лотре. Я не мог вымолвить ни слова. Человек приблизился, обогнал нас и свернул на [532] одну из боковых улиц. Я не смог удержаться и взглянул на него — это было естественно, а потому благоразумно. Он наверняка был буром, к тому же, похоже, иностранцем. Вооружен с головы до пят. Его лошадь несла весь комплект воинского снаряжения, притороченный к английскому седлу. Сумки, седельные мешки, кружка, чехлы — все было при нем. Ружье висело у него за спиной, две патронные ленты крест накрест через плечо, а третьей подпоясан — довольно опасный клиент. Я посмотрел ему в лицо, и наши глаза встретились. Затем он беззаботно отвернулся, пришпорил коня и ускакал. Я снова вздохнул свободно. Лотре рассмеялся. «В Иоганнесбурге полно велосипедистов. Мы выглядим вполне обыкновенно, никто нас не остановит».

Мы приблизились к юго-восточным окраинам города. Если наши войска следуют первоначальному плану наступления, то передовые бригады лорда Робертса должны быть уже близко. Лотре сказал: «Может быть, мы спросим?» Но я подумал, что лучше пока подождать. По мере того, как мы продвигались, улицы становились все более пустынными, и, наконец, мы остались совсем одни. На протяжении полумили нам не встретился ни один человек. Наконец мы увидели какого-то оборванца. Никого не было рядом, ночь была темной, а человек был старый и слабый, поэтому мы решились спросить его. «Англичане, — сказал он с усмешкой, — что ж, их часовые уже вон там, на вершине холма». — «Как далеко?» — «Минутах в пяти отсюда, даже меньше».

Ярдов через двести мы увидели трех британских солдат. Они были без оружия и довольно легкомысленно направлялись в город. Я остановил их и спросил, из какой они бригады. Они ответили: «Максвелла». «А где линия пикетов?» — «Мы не видели пикетов» — сказал один из них. «А что вы здесь делаете?» — «Ищем чего-нибудь поесть. Рацион очень маленький». — «Вас возьмут в плен или застрелят, если войдете в город». «Это как же, начальник?» — сказал один из них, заинтересовавшись такой необычной перспективой.

Я повторил, добавив, что буры все еще патрулируют улицы.

— «Ну, тогда не стоит туда лезть. Пойдем обратно, поищем чего-нибудь поближе к лагерю».

Мы пошли вместе. [533]

Я не нашел никаких пикетов на окраине города. Возможно, у Максвелла они где-то и были, но, во всяком случае, они никому не мешали свободно ходить туда и сюда. Нас никто не окликнул, пока мы шли, и вскоре мы оказались в центре большого бивуака. Теперь я мог быть в какой-то степени полезен своим спутникам: если они знали дорогу, то я знал армию. Вскоре я нашел знакомых офицеров, и от них мы узнали, что штаб-квартира лорда Робертса находится не Эландсфонтейне, на юге, а в Гермистоне, почти в семи милях отсюда. Было совершенно темно, все признаки дороги исчезли, но Лотре заявил, что он знает дорогу, во всяком случае, послания — и официальное, и для прессы — должны быть доставлены.

Мы покинули лагерь бригады Максвелла и пошли напрямик, рассчитывая выйти на главную южную дорогу. Велосипеды превратились теперь в изрядную помеху, поскольку тропинки, по которым мы шли, петляли среди густых хвойных зарослей, а путь нам постоянно преграждали проволочные изгороди, овраги, ямы и высокая трава. Лотре, однако, уверял, что все в порядке, и, как оказалось, он был прав. Медленно продвигаясь таким образом в течение часа, мы дошли до железной дороги и, увидев слева какие-то костры, повернули и пошли вдоль нее. Через полмили мы вышли еще к одному бивуаку, где нас также никто не остановил. Я спросил у одного солдата, из какой он бригады, но он не знал, что с его стороны было достаточно глупо. У огромного костра в нескольких ярдах от нас расположилась группа офицеров, и я направился к ним. По случаю я попал на офицерский ужин генерала Такера. Я знал командира седьмой дивизии по Индии, когда он стоял в Секундерабаде, и он приветствовал меня со своей обычной веселой учтивостью. В полдень он был послан со своей передовой бригадой сделать попытку соединиться с Френчем и завершить окружение Иоганнесбурга, но темнота воспрепятствовала его продвижению. Кроме того, никаких сообщений от кавалерии пока не поступало, и он не знал точно, где находится Френч. Я получил от него немного виски с водой и точные указания, как найти штаб-квартиру фельдмаршала. Он расположился, как оказалось, примерно в двух милях за Гермистоном, в полутора милях к западу от дороги, в одиноко стоящем доме на небольшом [534] холме, расположенном за большой цистерной. На тот случай, если этими указаниями будет трудно воспользоваться в темноте, он повел нас вверх по склону и указал на мерцавшие в ночной темноте огни. Это был лагерь одиннадцатой дивизии. Где-то рядом с ней находилась и штаб-квартира военачальника. Получив эти указания, мы продолжили путь.

Через полчаса, как и обещал Лотре, мы вышли на хорошую твердую дорогу, и велосипеды быстро компенсировали нам все то время, что мы тащили их за собой. Было довольно холодно, и мы с удовольствием проехались со скоростью около десяти миль в час. Двигаясь такими темпами, мы уже через двадцать минут оказались в Гермистоне. Сомневаясь, смогу ли найти здесь ужин и ночлег, я остановился у отеля и, увидев внутри свет и признаки жизни, зашел туда. Там я нашел мистера Лайонела Джеймса, корреспондента «Таймс». Я спросил его, добрался ли его подчиненный из части Гамильтона. Он ответил — нет, и когда я сообщил ему, что тот отправился в путь часа на два раньше меня, очень обеспокоился; француз же не смог скрыть злорадной гримасы. Я предложил ему рассказать кое-что о сражении, чтобы он мог воспользоваться этой информацией (что может быть хуже завидующего журналиста?), но он ответил, что раз мне так повезло и я сумел пробраться, то он не смеет лишать меня моего преимущества.

Мы поспешно и не очень хорошо поужинали, зарезервировали за собой половину бильярдного стола — на тот случай, если не удастся найти более подходящего места для ночлега — и двинулись дальше, к тому времени уже очень устав и сбив себе ноги. Пройдя еще две мили по пыльной дороге, мы достигли лагеря. Я встретил нескольких офицеров, которые знали, где расположен штаб, и, наконец, в половине десятого мы добрались до одиноко стоящего дома. Мы передали туда депеши с ординарцем, через несколько минут к нам вышел лорд Керри и сказал, что начальник желает видеть посланцев.

И вот, впервые за всю войну, я оказался лицом к лицу с нашим прославленным полководцем. Комната была маленькая, скромно обставленная; он и его штаб, только что закончившие ужинать, сидели вокруг большого стола, занимавшего почти всю комнату.

Фельдмаршал встал, поздоровался с нами за руку и весьма церемонно пригласил нас присесть. Он прочитал половину донесения [535] Гамильтона. «Первую часть, — сказал он, — мы уже знаем. Два проводника, кажется из Римингтоновских, добрались сюда около часу назад. Они проделали опасный путь, за ними была погоня, но они ускользнули. Я рад слышать, что Гамильтон во Флориде. Как вы сюда добрались?»

Я вкратце рассказал ему. Его глаза блестели. Я никогда раньше не видел человека с такими необыкновенными глазами. Лицо остается совершенно неподвижным, но глаза выражают сильнейшие эмоции. Иногда они пылают гневом и в них виден горячий желтый огонь. Тогда лучше говорить коротко и ясно и поскорее закончить. В другой раз — серый стальной блеск, холодный и непримиримый, очень отрезвляюще действующий на собеседника. Но сейчас глаза сверкали ярко, весело, может быть, оценивающе, но, во всяком случае, дружелюбно.

— ««Расскажите мне о сражении», — попросил он.

Я рассказал ему все, что знал, примерно то же самое, что написано здесь, хотя и не так подробно, однако не думаю, что рассказ от этого проиграл. Время от времени он задавал вопросы, касающиеся концентрации артиллерии, ширины фронта атакующей пехоты и прочих технических деталей, о которых, к счастью, я имел подробные сведения. Затем он спросил, что мы собираемся делать. Лотре ответил, что намерен тут же вернуться обратно, но главнокомандующий сказал: «Лучше оставайтесь здесь на ночь, мы найдем для вас постель». Мы, конечно же, остались. Он спросил меня, собираюсь ли я вернуться назад утром. Я ответил, что поскольку уже доставил свои послания до телеграфа, то мне не стоит больше рисковать. Лучше дождаться, пока британские войска не займут город. Он рассмеялся и сказал, что я совершенно прав, было бы совершенно ни к чему попасться еще раз. Затем он сказал, что утром отправит со мной письмо Гамильтону, пожелал нам спокойной ночи и удалился в свой вагон. Я же нашел удобную постель, впервые за целый месяц, и, поскольку страшно устал, немедленно уснул.

У главнокомандующего были свои соображения, насколько обоснованные — мы не знали, которые заставляли его скорее [536] двинуться на вражескую столицу, не задерживаясь в Иоганнесбурге. Однако усталость войск и необходимость наладить снабжение вызвали двухдневную задержку. 3 июня наступление возобновилось. Армия двигалась тремя колоннами. Левая, выдвинутая вперед эшелоном, состояла из кавалерийской дивизии под командованием Френча; в центре находились силы Яна Гамильтона; правая, или основная, колонна, ближайшая к железной дороге, включала седьмую и одиннадцатую дивизии (минус одна бригада, которую оставили удерживать Иоганнесбург), кавалерийскую бригаду Гордона и корпус под командованием самого фельдмаршала.

Вся информация, собранная отделом разведки, указывала на то, что мы сможем занять город без кровопролития. Мы были так уверены в этом, что 4 июня колонна Гамильтона получила приказ отклониться от заранее намеченного маршрута на Эландсфонтейн (другой Эландсфонтейн, к западу от Претории) и сблизиться с основной армией, чтобы встать лагерем на Претория Грин, к западу от города.

В десять часов было получено известие, что полковник Генри с корпусом конной пехоты вошел в предместья Претории, не встретив сопротивления. Силы продолжали сближаться, и Ян Гамильтон уже почти присоединился к войскам лорда Робертса, когда грохот пушек возвестил нам, что наши ожидания оказались чересчур оптимистическими. Армия только что преодолела труднопроходимый отрог, и полковник Генри с конной пехотой как раз разворачивался на высотах за ним. Но тут их резко остановили. Буры, которых, очевидно, было достаточно много, удерживали поросший лесом гребень и несколько высоких холмов вдоль общей линии стоящих к югу от Претории фортов.

Намереваясь удержать захваченное, лорд Робертс выдвинул вперед артиллерию и приказал Яну Гамильтону немедленно поддержать полковника Генри всеми имевшимися у него конными войсками. Это было тут же исполнено. Всадники понеслись вперед, вскарабкались по склону и подкрепили тонкую линию огня вдоль гребня. Артиллерия седьмой дивизии вступила в бой перед фронтом британского центра. Буры ответили беглым ружейным огнем, который задел все три батареи, вызвав с их стороны энергичную канонаду. [537]

Пехота тем временем продолжала разворачиваться. Четырнадцатая бригада растянулась для атаки. Через полчаса батареи Пола-Карю продолжили линию пушек вправо, а в половине третьего к ним присоединились еще корпус и тяжелая артиллерия. К трем часам перед фронтом основной армии действовали пятьдесят орудий, а седьмая и одиннадцатая дивизии перестроились, готовясь к атаке. Поднялся воздушный шар, висевший в небе около часа, — сигнал к штурму.

Все это время Гамильтон быстро продвигался вперед, а девятнадцатая пехотная бригада Смита-Дорриена заняла линию высот, освободив конные войска для обходного маневра. Их поддерживала двадцать первая бригада. Перед Гамильтоном стояли такие высокие холмы, что его артиллерия не могла действовать, и только одну пушку и одно малокалиберное орудие с большим трудом удалось втащить туда и установить на позиции. Однако эти орудия могли вести продольный огонь по бурам, удерживавшим лесистый гребень, и потому действовали вполне эффективно.

Как только Гамильтон собрал свои конные войска, он послал их поддержать Бродвуда, который должен был обойти противника с фланга. Местность благоприятствовала этому маневру, и в половине пятого кавалерия вырвалась на равнину позади бурских позиций, охватив их фланг и ставя под угрозу путь к отступлению.

К четырем часам канонада по всему фронту стихла, и только справа тяжелая артиллерия дивизии Пола-Карю продолжала вести огонь по фортам, контуры которых отчетливо вырисовывались на фоне неба, и даже посылая снаряды через холмы в саму Преторию. Буры не выдержали интенсивного обстрела. Обеспокоенные тем, что их стали обходить с фланга, они поспешно отступили через город, так что к заходу солнца вся их позиция была занята нашей пехотой без особых потерь. Ночь, наступающая здесь в это время года наступает в половине шестого, задернула занавес, и бой, в котором принимала участие вся армия, закончился.

Форты никак не отвечали на огонь британских батарей, и это свидетельствовало о том, что все пушки с них были сняты, и у буров не было серьезных намерений защищать свою столицу. Поэтому фельдмаршал приказал, чтобы на рассвете войска продолжили наступление на Преторию, которая, как полагали, должна была в этом случае капитулировать по всей форме. [538]

Как только рассвело, армия двинулась вперед. Гвардия была направлена на железнодорожную станцию. Войска Яна Гамильтона обошли город с запада. Желая войти с первыми победоносными войсками в город, из которого я бежал шестью месяцами раньше, я поспешил вперед и вместе с герцогом Мальборо вскоре нагнал генерала Пола-Карю, который со своим штабом двигался к железнодорожной станции. Мы прошли через узкое ущелье, прорезающее горы, окружающие город с юга, и перед нами предстала Претория — небольшой живописный городок с красными и синими крышами, торчащими среди многочисленных деревьев, и с возвышающимися там и сям остроконечными шпилями и фабричными трубами. За ними, на холмах, которые мы захватили, у коричневых фортов толпились британские солдаты. Менее чем в двухстах ярдах располагалась железнодорожная станция.

Нам, конечно, очень хотелось узнать, что стало с нашими товарищами, которые все это время находились в плену. Ходили слухи, что ночью их отправили в Уотерфол Бовен, в 200 милях отсюда по дороге на Делаго Бей. Но ничего определенного известно не было.

Герцог Мальборо нашел одного голландца, который сказал, что знает, где содержат всех пленных офицеров, и вызвался проводить нас туда. Не дожидаясь, пока подойдут войска, которые продвигались со всеми предосторожностями, мы поскакали туда галопом.

Мы проехали примерно три четверти мили и через несколько минут, повернув за угол и перебравшись через небольшой ручей, увидели перед собой длинный барак из оцинкованного железа, обнесенный плотной изгородью из колючей проволоки. Я понял, что значит все увиденное, сорвал с головы шляпу и закричал. Мне немедленно ответили изнутри. То, что последовало, напоминало сцену из мелодрамы «Близнецы».

Герцог Мальборо потребовал, чтобы комендант немедленно сдался. Пленные выбежали из барака во двор кто в чем, одни в униформе, другие во фланелевых костюмах, но без шляп и курток. Все были страшно возбуждены. Часовые побросали ружья. Ворота распахнулись, и пока остальные охранники — их было пятьдесят два человека — стояли в растерянности, не зная, что предпринять, их окружили пленные офицеры и отобрали у них [539] оружие. Кто-то, из полка Гримшоу или из Дублинских фузилеров, достал Юнион Джек (сделанный за время заключения из Вирклёра). Флаг Трансвааля был сорван, и под громкие крики над Преторией был водружен британский флаг. Время — 8:47, 5 июня.

Затем комендант по всей форме передал герцогу Мальборо 129 офицеров и 39 солдат, бывших у него под охраной в качестве военнопленных, и сдался сам, вместе с 4 капралами и 48 рядовыми голландцами. Последние тут же были загнаны в проволочную клетку и взяты под охрану своими бывшими пленниками. Но вскоре голландцам, поскольку они хорошо обращались с пленными, было разрешено разойтись по домам, дав слово сохранять нейтралитет. [540]

В два часа в город вошли лорд Робертс, его штаб и иностранные атташе, которые проследовали на центральную площадь, где находились городская ратуша, здание парламента и прочие общественные здания. Под приветственные крики на здании парламента был поднят британский флаг. Затем победоносная армия прошла перед ним парадным строем: дивизия Пола-Карю и гвардия шли с юга, части Яна Гамильтона — с запада. В течение трех часов по улицам города текла широкая река стали и хаки, и горожане со страхом и изумлением глядели на этих великолепных солдат, чью дисциплину не могли нарушить ни бедствия, ни тяготы войны, чье непреклонное продвижение не могли остановить никакие препятствия.

С такой помпой и барабанным боем вводился новый порядок. Прежнее правление закончилось бесславно. Думали застать здесь президента, солидного старого голландца, сидящего в кресле с Библией в руках, угрюмо курящего трубку. Но он избрал иной путь. В пятницу, накануне британской оккупации, он покинул столицу и отправился по железной дороге в сторону Делаго Бей, прихватив с собой миллион фунтов золотом и оставив позади толпу чиновников, требовавших выдачи жалования и весьма недовольных выданными им взамен чеками, а также миссис Крюгер, чье здоровье не составляет более предмета заботы британского народа.

Едва заметное сопротивление, которое мы встретили со стороны буров на нашем пути из Блумфонтейна, вселяло надежду, что с падением Претории они запросят мира, и после практически бескровного захвата столицы многие считали эту войну законченной.

Однако успехи, достигнутые в Свободной Республике знаменитым Христианом Де Ветом, и нарушение наших коммуникаций под Реностером поставили всех перед фактом, что потребуются еще некоторые усилия. И хотя буры под началом Боты почти не оказывали нам сопротивления на подступах к столице, известия из Свободной Республики побудили их занять более вызывающую позицию и предпринять последнюю, как мы надеялись, попытку. В этом отношении я не испытываю особого оптимизма. [541] Определенно, что если 7 и 8 июня вожди буров в Трансваале думали о капитуляции, то 9. и 10 они опять стали строить различные смелые планы, надеясь задержать или даже заманить в ловушку британскую армию.

7 июня по лагерю разнесся слух, что с той стороны к нам пожаловала сама миссис Бота с каким-то поручением от мужа, и что сам генерал Шуман сделал некоторые вполне определенные предложения. Поэтому 8 июня обе стороны соблюдали перемирие, и на 9 число была назначена конференция в Зваар Коп, где лорд Робертс должен был встретиться с республиканскими генералами. Однако когда наступило 9 июня, обстоятельства изменились. Фельдмаршал уже вставил ногу в стремя, чтобы ехать к месту собрания, когда явился посыльный от Боты с заявлением, что тот отказывается вести какие либо переговоры, если у лорда Робертса не имеется новых предложений. В результате военные действия были немедленно возобновлены.

Ситуация, коротко говоря, сводилась к тому, что армия лорда Робертса была рассеяна по разным лагерям и привалам вокруг [542] Претории, причем большая часть этих сил размещалась к востоку и северо-востоку от города, а буры под командованием Боты и Де ла Рея, имея 7000 солдат и 25 пушек, занимали сильную позицию примерно в пятнадцати милях к востоку по обе стороны железнодорожной линии на Делаго Бей. Совершенно очевидно, наступающая армия не могла допустить, исходя из всех возможных моральных и материальных соображений, чтобы столице постоянно угрожали организованные силы противника и чтобы она, таким образом, оказалась почти что им осажденной.

Для того чтобы выбить противника из окрестностей города, а также в надежде взять пленных и захватить пушки, была предпринята целая серия комбинированных операций. Были задействованы практически все имевшиеся в нашем распоряжении войска. Однако армия, которая прошла от Блумфонтейна до Претории, была сильно ослаблена болезнями, потерями и прежде всего необходимостью оставлять позади целые бригады и батальоны для охраны и поддержания коммуникаций. Следовало оставить четырнадцатую бригаду для охраны Иоганнесбурга, а теперь восемнадцатая бригада была по необходимости превращена в гарнизон Претории. Таким образом, для боевых операций оставались только одиннадцатая бригада, войсковой корпус и части Яна Гамильтона.

Одиннадцатая дивизия насчитывала примерно 6000 штыков и 20 пушек. Корпус Яна Гамильтона потерял бригаду Смита-Дорриена, которая была размещена вдоль линии между Кроонстадом и Преторией, и хотя был усилен кавалерийской бригадой Гордона, все равно насчитывал не более 3000 штыков, 1000 сабель и 2000 вооруженной ружьями кавалерии, а также 30 пушек. Наибольший урон потерпели конные войска. Кавалерийская дивизия Френча, которая должна была включать не менее 6000 всадников, едва насчитывала 2000, даже вместе с конной пехотой Хаттона. В двух кавалерийских бригадах, которые объединил Ян Гамильтон, было всего 1100 человек, а в конной пехоте Ридли, чья номинальная численность равнялась 4000, едва ли осталась половина личного состава. В результате бригады по силе едва превосходили полки, полки сравнялись с эскадронами, и повсюду, что было бы совсем абсурдным, если бы не было столь серьезным, можно было видеть подразделения, состоявшие всего из [543] восьми или десяти человек. Поэтому следует помнить, что на самом деле в распоряжении лорда Робертса, несмотря на все эти внушительные имена бригад и дивизий, подразумевающие крупные войсковые соединения, была сравнительно небольшая армия.

Позиция противника шла вдоль линии крутых и местами обрывистых холмов, которые тянулись на неопределенное расстояние поперек железнодорожной линии на Делаго Бей, к северу и к югу от нее, примерно в пятнадцати милях от Претории. Фельдмаршал предполагал, что его кавалерия сможет обойти противника с обоих флангов и попытается перерезать железнодорожную линию у него в тылу и тогда буры, ввиду угрозы атаки пехоты с фронта и отрезанного пути к отступлению, вынуждены будут отойти, бросив, вероятно, на месте хотя бы какую-то часть своих тяжелых орудий.

Френчу было приказано сделать широкий обход вокруг правого фланга противника к северу от железной дороги. Пол-Карю с восемнадцатой бригадой и гвардией должен был наступать с фронта вдоль дороги, а Ян Гамильтон — двигаться параллельно ему в шести милях дальше к югу. Бродвуд, который с остальными конными войсками входил в состав соединения Гамильтона, должен был попытаться обойти левый фланг противника.

11 июня вся армия пришла в движение. Френч на самом левом краю британского фронта, растянувшегося от фланга к флангу на шестнадцать миль, скоро установил контакт с бурами и вступил в сражение. Только к полуночи он сумел немного продвинуться. Пол-Карю с одиннадцатой дивизией продвинулся на восток вдоль железной дороги и стал обстреливать врага из дальнобойных орудий, на что буры ответили ему тем же, включая 6-дюймовую пушку, установленную на железнодорожном вагоне. И хотя бомбардировка не прекращалась в течение всего дня, операции в центре свелись к демонстрации.

Тем временем наступавшие справа Бродвуд и Гамильтон обнаружили, что буры не только заняли все плато Даймонд Хилл, но и растянули свой левый фланг — там расположились Гейдельбергские командос и прочие бюргеры из Южного Трансвааля. Это исключало всякую возможность обхода, и потому операции на правом фланге британских войск и справа в центре представляли собой уже не охват, но прорыв. Гамильтон попытался сдержать [544] чрезмерно растянутый левый фланг противника, послав один батальон, две полевые пушки и кавалерийскую бригаду Гордона с ее конной батареей к хребтам Тайгерспоорт. Бригада конной пехоты Ридли свернула назад, к железной дороге, и пока эти два соединения атаковали, пытаясь раздвинуть ряды противника, как руки пловца раздвигают воду, бригада Бродвуда готовилась прорваться в образовавшуюся брешь.

Перемежающийся ружейный и артиллерийский огонь начался вскоре после восьми часов на участке, где наши силы пытались отвлечь буров у Тайгерспоорта, а через полчаса бригада Ридли вступила в бой у южных склонов Даймонд Хилл. Тем временем Бродвуд упорно продвигался на восток. Преодолев труднопроходимый отрог, он вышел на широкую покрытую травой равнину, окруженную холмами, с узким ведущим к железной дороге проходом в восточном конце. Здесь он немедленно был окружен с трех сторон бурами, завязался разрозненный бой, не особо любопытный для стороннего наблюдателя, но изобилующий отдельными яркими эпизодами. Буры выставили, насколько мы могли заметить, семь пушек, которые вели огонь по сходящимся направлениям, и кавалерия Бродвуд подверглась жестокой бомбардировке.

Несмотря на это, он продолжал двигаться вперед. Местность была удобна для кавалерийских маневров, а хорошо видимый между холмами на востоке проход, или ворота (poort), как его здесь называли, побуждал пойти на прорыв. Около одиннадцати часов Бродвуд выдвинул вперед две конные батареи, намереваясь их огнем расчистить себе путь. Буры, однако, сражались с упорством и дерзостью, каких мы давно за ними не замечали. На этом участке их войска состояли в основном из немцев или других иностранцев, повстанцев из колонии и прочих непримиримых.

Как только две пушки вступили в бой, они были немедленно атакованы бурами. Гребень, с которого велся огонь, представлял собой одну из тех плавных выпуклостей, что, повсеместно изгибаясь, нигде не дают достаточно хорошего обзора. Около 200 буров дерзко бросились вперед, рассчитывая обстрелять артиллерийские расчеты с близкой дистанции и захватить наши пушки. Атака была столь неожиданной, что они смогли подойти ярдов на триста и их головы были различимы среди травы. Пушки [545] открыли огонь картечью, но, хотя это и мешало бурам подойти ближе, ситуация оставалась критической. Бродвуд был вынужден послать в атаку 12-й уланский полк. Эффект сказался мгновенно. Полк едва насчитывал человек 150, но буры побежали от них — и те, кто угрожал нашим пушкам с юга, и те, кто был на линии огня с востока и с севера. Последние бросились к Даймонд Хилл. Будь кони свежее и сильнее, враг понес бы более суровое наказание, но усталые животные не смогли нагнать толпу беглецов. Во время этой погони полк приблизился к основной позиции противника и его левый фланг попал под обстрел.

Увидев, что цель, ради которой была предпринята атака, — спасение пушек — достигнута, лорд Эйрли отдал приказ «Кругом!» и отвел свой полк прежде, чем успел завязаться серьезный бой с противником. В тот самый момент, когда он давал команду, его наповал сразила пуля. Поредевшие эскадроны в полном порядке вернулись к позиции, отбитой у противника, при атаке они потеряли, в основном при отходе, 2 офицеров и 17 рядовых, включая одного присоединившегося из 10-го гусарского полка, а также около 30 лошадей.

Тем временем большой отряд буров, который уже сражался с 17-м уланским полком и с другими частями бригады Гордона, но, очевидно, до тех пор не решавшийся атаковать, увидел, что наступление приостановилось, спустился вниз и занял крааль и несколько покрытых травой гребней, откуда мог вести продольный огонь. Бродвуд, сохранявший свое обычное хладнокровие при всех этих чрезвычайных обстоятельствах, приказал кавалергардам выбить буров оттуда.

Гвардейцы стали спешиваться и готовить карабины, но генерал послал сказать им, что стрелять сейчас не стоит, а следует атаковать врага в сабли. Кавалергарды вскочили обратно в седла, засунули карабины в чехлы, выхватили длинные палаши и понеслись галопом прямо на врага. Буры, которых на этом участке было гораздо больше, чем кавалерии, могли бы с легкостью нанести ей большие потери. Но вид высоких всадников, с криками нахлестывавших своих коней, плашмя ударяя их саблями, был столь внушителен, что они не стали ждать, бросились к своим лошадям и бежали с трусливой поспешностью. Кавалергарды в этой атаке потеряли восемнадцать лошадей, потерь среди людей не было. [546]

Две эти атаки, проведенные со всей тщательностью, восстановили равновесие, но хотя Бродвуд удерживал все отбитые им позиции, он не чувствовал в себе сил прорваться через проход, предвидя жестокое сопротивление, с которым придется столкнуться.

Около полудня фельдмаршал, находившийся с одиннадцатой дивизией, заметил перед своим фронтом какое-то движение на позиции противника и пришел к выводу, что враг собирается отступить. Не желая жертвовать лишними жизнями при захвате желанного стратегического объекта, если это можно сделать без потерь, он отправил послание Яну Гамильтону, предупреждая, чтобы тот не заходил слишком далеко и не изнурял напрасно своих людей и лошадей, если сопротивление противника станет слишком упорным. Гамильтон, однако, видел, как глубоко увяз Бродвуд, и, опасаясь, что в случае его бездействия враг бросит все силы против командующего кавалерией, он счел необходимым атаковать врага, закрепившегося на нижних склонах Даймонд Хилл, и протянуть руку Бродвуду.

Поэтому он приказал Брюсу Гамильтону начать наступление с двадцать первой бригадой. Тот немедленно привел в движение свои батальоны. Противник, немалый по численности, занимал длинный поросший кустарником гребень под основной линией холмов. Обе артиллерийские батареи и два 5-дюймовых орудия открыли огонь около двух часов. Суссекский полк, двинувшись вперед, закрепился на северном конце гребня, очищенном от противника артиллерийским огнем, и, пока городские императорские волонтеры и часть конной пехоты, включая корпус Гилли (шотландских егерей) сдерживали врага с фронта, они постепенно вытеснили буров с гребня, напирая на них справа.

Наша пехота, несомненно, усвоила кое-какие уроки этой войны. Растянутая линия стрелков, продвигающаяся вперед и почти невидимая на фоне бурой травы, использующая любое доступное укрытие, не представляет мишени для вражеского огня. Как только наши солдаты захватили правую часть гребня, противник лишился возможности удерживать эту позицию.

В 3:30 буры, группами по 20–30 человек, стали покидать позицию на гребне. Но прежде чем они могли добраться до главного холма, им предстояло пересечь открытый участок, где они попадали под огонь наших войск, удерживавших фронт. [547]

Городские императорские волонтеры заняли весь поросший лесом гребень. Один бурский мальчик, всего четырнадцати лет, был ранен пулей в голову. Он был еще жив, и его отец, весьма респектабельного вида мужчина, отказался покинуть сына, несмотря на приказ фельдкорнета. Он был взят в плен, но за этим исключением все остальные буры, в том числе и раненые, благополучно отошли на основную позицию. Уже почти стемнело, и бой прекратился. Выставив пикеты на захваченных позициях, пехота отошла на ночь к обозным вагонам.

Было необходимо довести дело до конца, и, принимая во внимание неожиданное упорство врага, фельдмаршал приказал, чтобы Пол-Карю поддержал гвардейской бригадой Гамильтона, когда тот на следующий день пойдет в атаку.

Ранним утром пехота Гамильтона двинулась вперед и вновь заняла позиции, которые охранялись выставленными прошлой ночью пикетами. Справа приготовился к атаке корпус конной пехоты Де Лиля. Кавалерия построилась клином и перестреливалась с бурами по всему фронту. Никакие серьезные операции в течение утра не предпринимались, ждали прибытия или хотя бы приближения обещанной бригады. В перерыве буры обстреливали наши батареи из дальнобойных 30-фунтовых орудий, и генерал Ян Гамильтон, сидевший на земле со своим штабом рядом с 82-й полевой батареей, был ранен шрапнелью в левое плечо. К счастью, пуля не попала внутрь, а только оставила ссадину, но плечо онемело, и генералу на время пришлось покинуть поле сражения.

В час дня в четырех милях от нас был замечен передовой батальон гвардии, и тогда бригаде Брюса Гамильтона было приказано атаковать. Дербиширский полк, который уже принял участие в схватке рано утром, вышел на плоский выступ справа. Городские императорские волонтеры наступали в центре, Суссекцы — на левом фланге. И хотя атака подвергалась продольному обстрелу бурских малокалиберных орудий, рассеянный строй позволил уменьшить потери, и войска закрепились по всему краю плато. Но как только они оказались здесь, сражение приобрело совершенно иной характер.

Вершина плато Даймонд Хилл простреливалась с высокого скалистого холма, стоявшего в 1800 ярдах от его края, к тому же противник мог вести по нему продольный огонь со своих позиций [548] справа. Стрельба немедленно усилилась, и сражение ожесточилось. Городские императорские волонтеры в центре стали нести потери, и если бы поверхность плато не была усеяна камнями, за которыми можно укрыться, убитых и раненых было бы еще больше. Находясь внизу, никак нельзя было узнать, что представляет собой вершина холма, поэтому теперь мы оказались в мышеловке. Стало совершенно очевидно, что продолжение атаки на этом участке повлечет за собой большие потери, и читатель поймет, взглянув на приведенный здесь план местности, что войска по мере продвижения вперед все больше попадали под перекрестный и продольный огонь.

После всего виденного в Натале мысль о том, чтобы затащить на плато пушки и поддержать атаку пехоты артиллерийским огнем со столь близкого расстояния от вражеских позиций казалась мне малопривлекательной. Но генерал Брюс Гамильтон не колебался, и в половине четвертого 82-я полевая батарея, которую втащили на вершину, открыла огонь по бурам, засевшим на скалистом гребне всего в 1700 ярдах.

Выдвижение вперед этих пушек, несомненно, решило исход дела. Их огонь немедленно привел к результату. Пули, пролетавшие над головой по пятнадцать-двадцать раз в минуту и заставлявшие нас залегать за камнями, свистели реже, передвижение по поверхности стало сравнительно безопасным. Но батарея, отчасти подавив вражеский огонь и заставив стрелков искать укрытия, привлекла весь оставшийся огонь на себя. Десять лошадей были убиты в тот момент, когда их распрягали, и четверть артиллеристов получила ранения в течение тех двух часов, пока длился бой, несмотря на укрытие, которое предоставляли пушки и вагоны. Тем не менее остальные продолжали обслуживать орудия с механической точностью, проявив выдержку и преданность, вызывавшие восхищение всех, кто это видел.

Около четырех часов генерал Ян Гамильтон сам поднялся на плато и гвардейцам Голдстрима был отдан приказ растянуть линию влево, а шотландским гвардейцам — вступить в бой и поддержать правый фланг. Вперед выдвинулись еще две батареи, и преобладающим огнем британских стрелков и артиллерии огонь буров был подавлен. Ян Гамильтон решил избежать больших жертв, которые, несомненно, сопутствовали бы штурму, его [549] бригадир также был против немедленной атаки, поэтому противники оставались лицом к лицу на расстоянии около мили, продолжая вести интенсивный огонь из пушек и ружей, до тех пор, пока не село солнце и не стемнело.

Буры, понеся потери при перестрелке и потеряв три части своих позиций, при том что их отступлению угрожал теперь захваченный полковником Де Лилем плацдарм на их левом фланге, в полном порядке отступили ночью по всей длине занятой ими позиции и двинулись на восток вдоль железной дороге четырьмя длинными колоннами. Когда наступило утро, тишина провозгласила британцев победителями.

Неизменным успехом своей стратегии лорд Робертс низверг Бурскую республику. Мы захватили Ренд — те внутренности, что питали вражеское правительство золотом и боеприпасами. Мы захватили их сердце в Блумфонтейне и их мозг в Претории. Большая часть железных дорог, их артерий и нервов, тоже была в наших руках. Но тело, даже смертельно раненое, все еще продолжало конвульсивно содрогаться, особенно левая нога, обутая в тяжелый башмак, который уже нанес нам несколько неожиданных и болезненных ударов.

Чтобы завершить дело, требовались две операции: первым делом надо было зафиксировать опасную конечность, а во-вторых — взять противника за горло где-нибудь в районе Комати Поорт. Второе, вероятно, станет задачей Сэра Редверса Буллера и славной Наталийской армии. Выполнение же первой операции привело в движение бригады Гамильтона, что было частью сложного плана, подразумевавшего размещение постоянных гарнизонов во Франкфорте, Хейльброне, Линдли и Сенекале, в сочетании с одновременной отправкой четырех сильных мобильных колонн против Христиана Де Вета.

Я решил вернуться в Англию и со смешанным чувством смотрел на отправку доблестной колонны, с которой прошел столь далекий путь и стал свидетелем стольких славных побед. Они двигались мимо штаба лорда Робертса, и сам старый фельдмаршал вышел проводить их. Первыми мимо прошли две кавалерийские бригады. Они, собственно, уже не были бригадами — гвардейский кавалерийский полк насчитывал всего пятьдесят человек, во всей же кавалерии было не более 1000 сабель. У Ридли осталось [550] 1400 человек конной пехоты вместо положенных 5000. Тощие клячи тащили тридцать орудий, за которыми двигались две надежные 5-дюймовки, запряженные волами. Далее шла пехотная бригада Брюса Гамильтона и городские императорские волонтеры, уставшие от войны, но вдохновляемые надеждой на мир и полные решимости довести дело до конца. Наконец, на многие мили растянулся обоз. Все они текли мимо, растворяясь в клубах красной пыли и исчезая между возвышающимися на юге холмами. Пожелаем им всем благополучного возвращения домой.