Кладбище было знакомо мне с детства. Через него бегали мы ребятишками на речку, протекавшую по лугу за оградой. Возвращаясь, читали надписи на памятниках, установленных каким-то надворным советникам, генералам от инфантерии, оперным певцам, купцам первой и второй гильдии, архиереям. Тишину нарушали здесь лишь удары церковного колокола да крики грачей, вспугнутых кем-то и кружащих черной тучей над верхушками деревьев.

Неподалеку от кладбищенской церкви в деревянном доме жили люди. За окнами, на подоконниках, цвела герань. В солнечные дни на крылечке лежала, вытянувшись, кошка, хозяев которой мы никогда не видели.

Иногда при нас к церкви подъезжали машины. С кузова первой спрыгивали люди, открывали борта, снимали венки, гроб и, оставив крышку у дверей, вносили покойного в храм. Следом по истертым ступеням поднимались родственники в черном.

В ту послевоенную пору часто хоронили военных. Играя во дворе своего дома, мы по нескольку раз в день слышали доносившиеся с кладбища звуки похоронного оркестра и раздававшиеся за ними ружейные залпы.

Позже, когда наш дом в глухом переулке снесли и мы переехали жить на другой конец города, я редко бывал в родных местах. На кладбище приезжал лишь однажды — тридцать лет назад, когда хоронили моего бывшего однокурсника Виктора Соколова. Блокадник, детдомовец, человек непростого характера, он через несколько лет после окончания института переменил профессию и стал богомазом. На мой удивленный вопрос, чем это вызвано, ответил: «Так мне нужно».

Расписывал он храмы в Москве, Подмосковье. Иногда уезжал на год-полтора на Украину или в Среднюю Азию.

Знал я и его жену, странноватую, но сердечную и приветливую женщину. Была у них дочь, похожая на отца.

Последние годы мы виделись редко; но было спокойно от одной мысли, что есть надежный человек, с которым можно пережить трудную минуту.

Однажды нечаянно встретились в Замоскворечье, где он с учеником расписывал храм. Я напросился посмотреть их работу.

Увиденное поразило какой-то своей тихой красотой. Удивительно вдумчивые лики святых смотрели на меня со стен и колонн.

От неожиданности я невольно сжал руку Виктора.

Какое-то подобие улыбки проскользнуло на его лице.

— Сфотографируй-ка нас для истории, — неожиданно попросил он ученика.

Фотографироваться Виктор не любил, это я знал; просьба его насторожила; я вновь испытал чувство тревоги, которое, признаться, не покидало меня с момента нашей встречи, едва мы обнялись. Плотный по натуре, он был очень худ: кожа да кости.

За трапезой ученик пожаловался мне, что Виктор работает, несмотря на сильное недомогание, и не обращается к врачам.

Я взглянул на товарища.

— Есть немного, — признался он. — Но теперь работа кончена, на днях собираюсь лечь на обследование, — и он назвал больницу.

Мы договорились, что я навещу его.

Через несколько дней я позвонил узнать номер палаты, в которую его определили.

— Подожди приезжать, — отвечал он, — с анализами у меня что-то непонятное. Переводят в другую больницу. Я позвоню.

Дня через три раздался его звонок. Голос подавленный. Я сразу почувствовал неладное, в которое не хотелось верить.

— Вот ведь как бывает, рак крови у меня, — сказал он.

Все дальнейшее происходило как в каком-то страшном сне.

Через знакомых нашли известного онколога, занимающегося этой болезнью. Тот попросил продиктовать точный диагноз. Услышав, сказал сухо:

— С таким диагнозом он может прожить месяц, максимум два. Срочно нужна химиотерапия.

Советом академика Виктор пренебрег. Супруге сказал:

— Лежать здесь не стану. Поживу дома, среди друзей, сколько Бог даст.

Мне же сообщил, что едет в Троице-Сергиеву лавру, к старцам.

Вернулся он через неделю. Веселый. Заговорил о готовящейся выставке художника Стерлигова, которым очень интересовался. Говорил о нем с увлечением. Рассказывал о его учениках.

Слушая, я все ждал, когда он заговорит о главном. Видимо, почувствовав мое состояние, он сказал очень спокойно:

— Знаешь, что мне сказали мои старцы? Человек — творение Божие, и разрушать его химией не имеет смысла. Поживу, поработаю, надо закончить роспись. А там, может, Боженька и на меня кинет Свой взор.

Умер он через четыре дня.

Похороны были скромные. Пришли четверо его знакомых, которых я не знал, сильно расстроенный ученик и заплаканные жена и дочь. В храме во время отпевания я все поглядывал на дверь, уверенный, что придут опоздавшие поклониться его праху. Ведь он расписал не один и не два храма! Но, видимо, такова судьба у богомазов — пришедшие в церковь любуются росписью, но мало кто интересуется ее исполнителем.

Чем-то — своим ли внимательным взглядом или неторопливым, обдуманным словом — он напоминал мне иногда святых, которых писал. Может, и нельзя делать такие сравнения, но я сделаю, да простит меня Бог. Я даже про себя называл его Андреем Рублевым. Было в нем, может быть, то, чего недоставало мне и окружающим меня людям, — искренней любви к этому злому в основе своей миру.

И в день, когда ему могло бы исполниться шестьдесят лет, я не мог не посетить старое кладбище…

Пришлось поплутать меж оград, крестов, кустарника, прежде чем я нашел его могилу. На удивление, она располагалась рядом с центральной аллеей, по которой в одиночку и группами проходили с цветами посетители.

Навещали ее, похоже, не часто. О том говорили густая трава в ограде и сильно выцветший венок из искусственных цветов на кресте. Я принялся убирать сорняк и вспомнил, как Виктор хотел быть похороненным в Деборине, у стен храма, который расписывал и с настоятелем которого был в дружбе. «Там и за могилой всегда приглядят», — как-то сказал он мне. В Деборино он уезжал, чтобы побыть в одиночестве. Это было его любимое место.

Подумал о его жене и дочери. Признаться, надеялся увидеть их в этот день здесь. Но у могилы никого не было. Впрочем, всякое могло произойти за эти годы.

В студенческую пору мы много времени проводили с Виктором вместе и знали, кажется, все друг о друге. Отец его погиб в первые дни войны, а мать умерла на его глазах, надев на него, маленького мальчишку, перед смертью свой золотой крестик, которым он дорожил, как ничем другим на свете. Это была единственная вещь, которая связывала его с родителями и семейным прошлым. Он очень мечтал о семье, но женился поздно. Я все пытал его, была ли у него в юности девушка. Но он отмалчивался. Вообще, о детдоме и первых годах последетдомовской жизни говорил мало. Знал я лишь, что он учился столярному делу в ремесленном училище. Открылось это случайно, когда однажды, на первом курсе, он в сердцах ударил парня, разломавшего по дурости табурет.

«Ты его мастерил, ты делал его?! — возбужденно говорил Виктор. (Первый и последний раз видел я его таким.) — Ты сможешь его вообще сделать?»

Пострадавший, на удивление всем, не возразил ни слова. Сказать было нечего.

Тогда я и узнал, что Виктор учился в ремесленном училище.

Пока я убирался, несколько раз начинал накрапывать дождь, в спину дул порывистый ветер. Но скоро солнце пробилось сквозь осенние серые тучи, повеяло теплом и наступило затишье.

Неожиданно я услышал за спиной шаги и женский голос.

— Добрый день.

Обернувшись, увидел немолодую красивую женщину.

— Вы знакомый Виктора? — поинтересовалась она.

— Однокурсник, — ответил я.

— А я приезжаю сюда, правда, очень редко, но никогда никого не видела здесь. Вы — первый.

— А его жена, дочь? — спросил я.

— Они давно переехали в другой город. Дочь вышла замуж, уехала к мужу и забрала мать с собой.

— Вы детдомовка?

— Нет. Мы учились с Виктором в вечерней школе.

— Он никогда не говорил о том.

— Это в его характере, — ответила она и принялась помогать мне.

Мы вымели сор из ограды, вынесли его.

— Теперь подышит, — сказала она. Протерла крест, зажгла свечу и, прикрыв ее ладонью, поставила на могильный холмик. Пламя колебалось на ветру, но не гасло.

— Так и не сказал мне, почему стал богомазом, — признался я.

— Он говорил, мир во зле лежит. И все искал тех, кому бы мог подражать. Возможно, здесь ответ на ваш вопрос.

— Да, то, что мы жестоки в жизни, это верно. Сами того не замечаем.

Она взглянула на меня пристально.

— Вы чем-то похожи с ним, — сказала она и почему-то вздохнула.

Смутная догадка промелькнула у меня.

— Вы были дружны? — осторожно спросил я.

— Собирались пожениться, — последовал ответ.

Услышанное было неожиданно.

Увидев мое удивление, она улыбнулась:

— Было такое.

Помолчала и продолжила:

— Он пришел в школу после училища, а я в тот год перевелась в нее из дневной. Мама хотела, чтобы я окончила музыкальную школу, в которую я ходила. Сидели мы с ним за одной партой. У него с литературой не ладилось, и я взялась помочь. В выходные ходили и ездили по музеям. Где только не побывали. Кажется, все Подмосковье объездили: Абрамцево, Мураново, Звенигород… А через год… через год поняла, что ближе и роднее человека, чем он, у меня никого нет. Едва могла дождаться встречи с ним. Не полюбить его было невозможно. Добрее, думаю, людей не было. Он же все мог отдать. Потом, когда кончили школу, он попросил однажды съездить с ним в Троице-Сергиеву лавру. Там у него был знакомый монах, которому он очень доверял. Кажется, все важные дела он обсуждал с ним. Мы поехали. Монах поговорил с нами. Как я понимаю, Виктор хотел получить у него благословение на возможную женитьбу. И кажется, получил его.

Удары колокола донеслись со стороны церкви. Видимо, окончилась служба.

— Он очень мечтал о семье. Я это чувствовала. Однажды сказал мне, что, если у нас когда-нибудь родятся дочка и сын, дочку он обязательно назовет моим именем. «Хватит с меня одной», — смеялась я. И была счастлива.

Мама против наших встреч не возражала. Но когда я заикнулась о замужестве, сказала твердо: «Не для нужды я тебя растила».

И знаете, она своего добилась. Я вышла замуж за сына ее знакомых-дипломатов. На три года уехала с мужем в Александрию. Там нам выделили квартиру в сто квадратных метров. И это после нашей с мамой однокомнатной! Родилась дочь. Через три года мужа направили в Боливию пресс-атташе при посольстве. Голова, казалось, пошла кругом. Я в такой дали! Родилась вторая дочь. Но, знаете, я каждый день, в это трудно поверить, день каждый вспоминала о нем. Это было как наваждение, как болезнь. Я старалась не думать о Викторе, отгоняла мысли о нем, боролась с ними, но побороть не смогла и… сдалась.

Она замолчала. Я не нарушал наступившей паузы.

— Знаете, что сказал он мне при прощании? — заговорила она. — Поблагодарил за годы дружбы. «Единственное, о чем я жалею, что не родятся на свет дети, о которых мы мечтали». Это были его последние слова. Сорок лег прошло, а они в памяти… И дети есть, и внуки выросли, и жизнь прошла… Сорок лет вспоминать о человеке… Это же ненормально. Но что есть, то есть. — Она вздохнула.

Она говорила искренне; так говорят с нечаянным попутчиком в поезде дальнего следования, когда знают, что скоро расстанутся и никогда не увидят друг друга. Не оттого ли в пути говорят так откровенно о том, в чем сами стараются не признаваться себе?

Так же, похоже, было и у нас.

И вновь вернулась к своим мыслям:

— Знаете, люди не задумываются, когда расстаются, что лишают жизни тех, кто мог бы появиться у них на свете, но не появился… Есть дети, растут внуки. Но никогда не появятся те, о которых когда-то мечтали…

Неожиданно закапал дождь.

— Пора уходить, — сказала она.

Мы направились к выходу.

Дождь накрапывал все сильней. Ветер гнал листву по аллее. Вокруг заметно потемнело.

Осень давала о себе знать.