Республика Казахстан по размерам - девятое государство мира: его площадь 2117 тысяч кв. километров. Живут на этих бескрайних просторах 16 миллионов человек: казахи, русские, узбеки, украинцы, немцы, корейцы, уйгуры и еще около ста народов. Всех вместе их называют казахстанцами.

Через эти степи прошли пути многих племен, здесь возникали и погибали государства. Задолго до нашей эры здесь кочевали индоевропейские племена - скифы и саки. Потом в степи проникли первые тюркские племена, смешались с коренным населением и передали ему свой язык - тот язык, на котором по сей день говорят казахи. Прошли через степи монголы, тоже перемешались, оттого современные казахи менее похожи на своих первопредков — скифов — светловолосых и светлоглазых, чем на более поздних степняков-монголов. В середине XV века казахи отделились от других тюркоязычных народностей и стали отдельной этнической группой. А в XVI веке казахи — уже народ, объединенный своим своеобразным языком, культурой, единой кочевой экономикой.

С начала XVIII века казахские ханы, на земли которых совершали кровавые набеги монгольские орды джунгаров, стали просить покровительства у российских императоров. С тех пор история Казахстана неотделима от истории России. Сюда хлынул поток переселенцев. Уже при Советской власти развитие промышленности, которое требовало квалифицированных кадров, рост городов привели к тому, что процент казахов стал сокращаться. Да еще многочисленные лагеря, куда везли заключенных со всей страны. В Казахстан же переселяли «наказанные народы»: чеченов, ингушей, калмыков, немцев, карачаевцев, балкарцев. После реабилитации большинство из них вернулось в свои родные места, но многие и остались. А когда в середине 50-х годов началось освоение целины, переселенцы из европейской части хлынули в Казахстан мощным потоком.

С другой стороны — с востока — устремились в Казахстан уйгуры, родственный казахам народ, бежавший из Китая, где их прижимали пекинские власти.

Это объясняет, почему в Казахстане столь сложный национальный состав. Ныне, по официальным данным, казахов в республике 51 процент,  русских — 29.  Конечно, общая численность русскоязычного населения гораздо больше.

В декабре 1991 года страна провозгласила свою независимость и стала называться Республикой Казахстан.

Столицей страны недавно стал город Астана (бывший Целиноград, бывший Акмолинск-Акмола). Денежная единица — тенге. Внимательный взгляд быстро уловит в этом слове привычное нам «деньга» и «деньги». Это слово принесли в свое время на Русь тюрки.

Новая столица

Все гости, прилетающие в новую столицу Казахстана, останавливаются у одинокого холма, стоящего перед въездом в город. На вершину холма ведет лестница, а из вершины его торчит белая игла.

— Казахи народ историчный, — начинает свой рассказ Ерден Амедиевич Хасенов, референт пресс-службы президента Казахстана. — Они почитают память. Казаха, который не знает своих предков, у нас презирают.

— С чем это связано? — спрашиваю я.

— С кочевой культурой. Чтобы избежать кровосмешения. Выходит, что для казаха знать свою историю, — это не благое пожелание, а жизненная необходимость. А аксакалы могут рассказать историю рода чуть ли не от Яфета или Ноя...

...Это холм-памятник жертвам тоталитарного режима, — продолжает Ерден Амедиевич. — В 1931 году приехал очередной партийный вождь с бредовой идеей, что большевистская революция в Казахстане полностью не произошла, и надо устроить здесь «Малый Октябрь». У казахов был отнят скот, упразднен кочевой образ жизни, а сами они были согнаны в степные казгородки из юрт. И разразился искусственно созданный голод. В результате казахи потеряли около трех миллионов человек.

«Истоки конфликта гораздо глубже, — думаю я. — Они вырастают как раз из этой номадской культуры. Из кочевого образа жизни казахов. Ведь задолго до Октября, еще во времена Столыпинской реформы, сюда хлынули тысячи безземельных крестьян из Центральной России. Пришельцы не увидели в степи ничего, кроме пустого пространства. Раз не распахано — значит, ничье. Это было восприятие человека другой, земледельческой культуры. И казахи стали лишними на своей земле... Но теперь, спустя век, казахи уже не кочуют. И вопрос заключается в том, как сложатся взаимоотношения двух наших народов».

Мы поднимаемся вместе с Ерденом Амедиевичем на вершину этого скорбного холма. Перед нами высится стела.

Здесь   кто-нибудь   захоронен: — спрашиваю я осторожно.

— Нет, — отвечает Ерден Амедиевич. — Холм  насыпной.   Это символ...

Мой второй спутник —  Кинталь Кинталевич   Исламов.   Ему — около тридцати. Он глава фирмы.

Нас встречает широкий, сверкающий огнями мост. Въезд в столицу охраняют два барса. Это тоже символ. Втроем мы стоим на мосту над заснеженной набережной Ишима.

— Мы приехали в тихий, спокойный,   размеренный   заштатный город, — вспоминает Кинталь Кинталевич. — Хрущевские пятиэтажки, купеческие особняки, деревянные домишки по окраинам. И заросший, словно болото, Ишим.

На середине скованной льдом реки я вижу какие-то понтоны.

— Это не понтоны, — смеется Ерден Амедиевич. — Это фонтаны. Прямо   из   глади   реки   вырастают хрустальные деревья. Летом  очень красиво. Целая роща.

Трудно представить себе, что когда-то здесь рос камыш.

Воскресный вечер, и на набережной Ишима людно. Гуляют семьями, дети бросаются снежками и норовят все спуститься на лед. В беседках, несмотря на мороз, прячутся влюбленные.

— Вот эта идея набережной, — продолжает Кинталь Кинталевич. — Она родилась в конце января. Снег стаял в марте — и до седьмого июня все было сделано. За три месяца!

Я смотрю на счастливые лица моих собеседников. Они гордятся тем, что сделали, и радуются открыто, как дети.

— Честно говоря, я сам не верил, что мы успеем. До презентации оставалось 15 дней — и пошло, и пошло, и пошло! Чувствуется — убирается, убирается, убирается! Осталось три дня — город еще перевернутый! Сорок восемь часов! И все — город чист! Он построен!

«Да, города зарождаются там, где удобно, — думаю я. — А столицы вырастают из идеи».

Президент Казахстана сумел предложить своему народу такую национальную идею. Она выросла из нового прочтения собственной истории. Это идея Евразийского союза, которую он неоднократно предлагал России. Для воплощения этой идеи в жизнь нужны были новые люди. И они обрели здесь второе дыхание.

— Вот этот мост, — говорил мне Кинталь Кинталевич, — он открылся в час тридцать ночи. И мэр Астаны провел пресс-конференцию с журналистами. В час тридцать ночи! Можете себе представить такое?

Вечером хожу по центру Астаны в поисках точек для завтрашней съемки. Главный проспект, на котором стоит и моя гостиница «Турист», носит название Республиканского. Он ярко освещен, и на всем протяжении его горят рекламы. У входов в ночные кафе, в магазины нередко стоят скульптуры. Они сделаны в манере степных каменных баб с мягкими, сглаженными чертами, как бы отполированные временем и ветрами. Скульптуры белые. Вокруг них завивается снег.

За гостиницей «Турист» — памятник. Издревле весь казахский народ объединял племена в три жуза. Земли Старшего жуза лежали на юге, в районе теперешней Алматы. Территория Среднего жуза занимала весь центр и север Республики. На его территории расположена и нынешняя столица Казахстана. Младший жуз обитал на северо-западе, у границы с сибирскими владениями России. В честь единения этих трех жузов монумент и сооружен. Завтра мне с ним повезет. Когда я буду его снимать, к нему придут молодожены — фотографироваться на память.

Вот что еще не забыть: Евразийский университет имени Льва Николаевича Гумилева. Это четырехэтажное длинное здание по другую сторону моста с барсами.

На улицах Астаны много старых купеческих особняков. В одном из них расположен музей писателя Сакена Сейфуллина. Сам Сейфуллин, в свободной и гордой позе, сидит за особняком, повернувшись спиной к горькому времени, о котором напоминает мне этот купеческий дом.

Несмотря на мороз, навстречу мне бодро шагают прохожие. Я иду и оглядываюсь. Вот здание с синими стеклами — банк.

Я сворачиваю в переулок и выхожу к русской церкви. В дымном сумраке восковых свечей идет служба.

Молятся русские старушки в белых платочках. Через несколько дней в Атбасаре я увижу удивительную церковь Сергия Радонежского, переделанную из Дома культуры железнодорожников. Алтарь там расположен на сиене...

А новая мечеть в Астане построена совсем недавно. Она из красного кирпича, а по бокам ее два минарета. Завтра ее тоже надо будет снять.

В архитектурном отношении Астана являет собой три эпохи: старый город, под названием Акмола, город пятидесятых годов Целиноград и, наконец, Астана, столица. Высотные стеклянные здания столицы вырастают зачастую из муравейника деревянных изб, гнездящихся у их подошвы.

Метель метет по улицам Астаны. Весь город засыпан снегом. Белая Астана. Как будто выбелена известкой.

На следующий день я встречаюсь с мэром (акимом) Астаны. При входе моем в кабинет из-за стола поднялся подтянутый, сухощавый мужчина и энергично тряхнул мне руку.

— А я вас помню, — сказал я, садясь.

Он закивал головой. — Конечно. Мы вместе учились во ВГИКе.

Первый аким Астаны Адильбек Рыскельдинович Джаксыбеков окончил экономический факультет института кинематографии. И здесь, в новом, независимом Казахстане, кандидат экономических наук Адильбек Рыскельдинович был сполна востребован.

— До революции Казахстан вообще не имел столицы, — рассказывал он. — Его территория делилась на генерал-губернаторства. И лишь в декабре 1917 года Москва определила в качестве столицы Казахстана Оренбург. Для этого он был включен в состав Казахстана, но так и не стал его консолидирующим центром. В 1925 году столицу  перенесли   в   Кзыл-Орду.   И опять   неудачно! Стали строить Турксиб. И столицу перенесли в Алма-Ату. Чувствуете, да? Все переносы диктовались любыми причинами: классовой целесообразностью, революционностью, но только не национальными интересами казахов. И только сейчас, впервые в своей истории, мы приняли самостоятельное решение исходя из наших национальных интересов. И это имеет не только огромное политическое значение, но и нравственный смысл.

Прощаясь со мной, первый аким Астаны сказал:

— Знаете, как в древности назывался этот край? Батагай! Благословенная  земля.   И   я   чувствую,   что   это   благословение  с нами...

Но настоящий поток истории хлынул на меня в музее Сакена Сейфуллина.

— Вот,  познакомьтесь,  — сказал Ерден Амедиевич. — Наш аксакал. Ему 96 лет. Старейший житель Акмолы... А это драматург и поэт Гур-ага. Долгие годы руководил  Северным отделением Союза     писателей     Казахстана. Сейчас редактор журнала «Сары Арка».

Тут вошел в комнату еще один мужчина — высокого роста и с красными от мороза щеками.

— Таукенов Касым Аппасович. Работал    главой    исполнительной власти Акмолинской области. У него есть прекрасная книга о волках. И вообще — эрудит. Вот они вам про Акмолу и расскажут.

— Как  переводится  Акмола? — спросил я.

— Если вы Геродота читали, — сказал Таукенов, —  когда  персидский царь Дарий вторгся в страну наших предков, он никак не мог заставить их принять бой. Они уходили от Дария в степь и растворялись в ней. Дарий  был  удивлен. Что это за народ, который не дает ему отпора? На это скифы ответили так: «Если вы хотите вступить с нами   в   бой,   попробуйте   тронуть могилы предков, вот тогда вы увидите, кто мы».

Дарий тут же дал команду разрушать все могилы, курганы, какие попадутся. Утром встает — масса конницы. Дарий обрадовался: «Ну наконец-то! Начнем воевать».

Заходит в шатер, чтобы перед боем покушать. Вдруг слышит какой-то шум. Оказывается, скифы за зайцем гоняются. Тогда он задумался: «Смотрите: сейчас будет битва, больше половины из них погибнет, а они о смерти даже не думают!» И не стал воевать. Ночью разжег костры и потихоньку давай сниматься. Вот такой смысл Акмолы, — закончил рассказ Таукенов. — Это курган, укрытие. Священное место. Вот такой смысл.

— Давайте затронем другую тему, — предлагаю я. — Расскажите мне о Евразийском союзе. В чем смысл этого союза?

— Самое главное, — говорит Гур-ага, — мы живем и в Европе, и в Азии.

— Русские тоже говорят: мы живем и в Европе, и в Азии, — улыбаюсь я.

— Вы завоевали Азию, а жили в Европе,  — драматург поднимается из-за стола. — Если хотите подробно со мной побеседовать, я в редакции. У журнала есть намерение написать новую историю. И у нас есть семнадцать своих концепций. А сейчас прошу извинить. У меня дела.

Гур-ага уходит. Вслед за ним уходит и аксакал. Мы остаемся вдвоем с Таукеновым.

То, что говорит Нурсултан Абишевич о Евразии, имеет глубокий смысл, — высказывает свою точку зрения Таукенов. — Тем более что с Россией мы уже столько веков рука об руку живем. Экономика и политика нас сближают. И в душевных, чисто человеческих отношениях у нас много общего, много общих психологических черт, вы это и сами знаете. То, что с китайцами мы вроде сближаемся, у меня особой радости не вызывает, потому что это очень опасное сближение. Посмотрите: до 1945 года был манчжурский народ, а сейчас кто о манчжурах говорит? Его нет! Это был полутюркский народ, он исчез. Поэтому если между двух великих держав мы находимся, то нас, конечно, больше привлекает Россия, русский народ, чем китайский... Все тот же великий закон отрицания отрицания. Только на новом этапе...

Неужели Томирис

Это открытие сделал недавно казахский археолог Кемаль Апишев. Тот самый, который несколько лет назад откопал знаменитого «золотого человека»...

—  «Золотой человек»? Это действительно удивительная находка, — начала свой рассказ в краеведческом   музее   Астаны   историк Нелли Викторовна Шиврина. Мы подошли с ней к освещенной нише, за стеклом которой стоял черный манекен в золотой сверкающей кольчуге.

—  Апишев наткнулся на него в кургане   Иссык.   Это  погребение сакского вождя IV—V века до нашей эры. Воин был одет в замшевую    куртку    красного цвета, сплошь обшитую золотыми бляшками. Голову его венчал высокий кожаный колпак, украшенный золотыми фигурками зверей и птиц. Перед вами его точная копия.

Теперь этот вождь отделялся от нас не веками, а только стеклом, в котором, как призраки, отражались мы: я, Нелли Викторовна и Ерден Амедиевич... Лицо сака, затянутое темным бархатом, было без рта, без носа, без глаз, без зубов. Как «Черный квадрат» Малевича оно могло рассказать нам все что угодно. Как ветхозаветный, Бог, лица которого никому никогда не дано увидеть. Странно, но «золотой человек» был небольшого роста. Где-то мне по плечо.

— Есть еще одна версия, — тихо сказал  мне  Ерден Амедиевич. — Это Томирис.

— Да, действительно, есть такая гипотеза, — кивнула Нелли Викторовна. — И как это всегда бывает, первыми с этой идеей выступили иностранцы. Французы. Очень маленький скелет. Полностью сделать анализ пока затруднительно, потому что сохранились лишь небольшие фрагменты скелета. Поэтому есть сомнения: то ли юноша, то ли девушка... Но высокая шапка и шейные украшения — это символы светской и духовной власти. То есть при жизни он был царем или жрецом. Как бы отмечен богами.

Неужели Томирис? Та самая царица массагетов, которая убила великого персидского царя Кира, основателя династии Ахеменидов? Эта битва, писал Геродот, была самой жестокой из битв между варварами. Стоя друг против друга, они осыпали противника тучами стрел. Затем, исчерпав запас стрел, схватились врукопашную — с кинжалами и копьями в руках. И степняки одолели. Почти все персидское войско пало на поле битвы, погиб и сам Кир. Когда труп Кира нашли, Томирис велела всунуть голову царя в мех с кровью.

— Ты хитростью захватил моего сына, — сказала она при этом. — И тем самым погубил меня. Насыться же теперь кровью, которую ты всегда жаждал и не мог насытиться!

Я протянул руку и дотронулся до стекла.

Кони в степи

— Ну что, поехали? — говорит Таукенов, оглядывая нас. — Ничего не забыли? Трогай, Володя, — и наша машина медленно выползает из переулка на Республиканский проспект. Еще очень рано, темно, Астана спит, на пустынных улицах горят фонари, в свете которых, как мошки, вьются снежинки. Северная столица Казахстана — это все же Сибирь, и Арктика дышит на город двадцатиградусным морозом. Но в машине уютно, тепло, играет тихая музыка. Таукенов с Володей сидят впереди, а мы сзади: Нелли Викторовна, я и Леонид Дмитриевич.

— Я так рада! — возбужденно говорит Нелли Викторовна. — Никогда не была на волчьей охоте!

Нелли Викторовна — специалист по древним захоронениям, одиноко разбросанным в степи. Вчера, перед тем как поехать на волчью охоту, Нелли Викторовна много рассказывала мне о мазарах, которые она, еще работая в акмолинском краеведческом музее, здесь обмеряла и описывала.

Она сидит у окна в белом пуховичке и черной шапочке на голове, а за нею кончается Астана. Летит, как стрела, наша «Хонда». Уже постепенно светает, и пасмурное безмолвие казахской степи окружает нас. По трассе метет поземка, иногда невидимый порыв ветра вздымает ее вверх, заворачивая машину: в белое облако.

Неподалеку от дороги пасется табун белоснежных жеребят, и я прошу нашего водителя Володю остановить машину, чтобы их сфотографировать. Я выскакиваю на мороз в одном свитере, и в первый момент сгоряча даже не чувствую холода. От табуна идет резкий лошадиный запах. Чтобы к ним подойти поближе, я спускаюсь с дороги в кювет, и только теперь чувствую, как ресницы мои, брови, усы и волосы на голове начинают покрываться инеем от собственного дыхания. Тайна белых жеребят заключается в том же: они не белые, а рыжие, это их спинки покрыты изморозью. Как тульские пряники в сахаре. Жеребята копытами разгребают слой снега и мягкими губами захватывают сухой ковыль. Прутики ковыля тоже все в серебристых блестках, как в соли. А лошадиные ноздри в налипшем снегу. И они ими — фу, фу! Это и есть так называемая тебеневка. Добыча корма из-под снега. А какая тишина вокруг! Только хрумканье их и слышно. Я вскидываю камеру. И вдруг жеребята шарахаются от меня в сторону, сметя с себя белое облако, спины их уже не белые, а рыжие, и новогоднее очарование их исчезло. Все, сказка кончилась.

Седой как лунь я возвращаюсь к машине, стряхивая с себя на ходу серебристую пыль. Пальцы тут же скрючиваются от холода. Из машины сочувственно следят за мной мои спутники. У кабинки стоит Таукенов. Он богатырского роста, одет в камуфляжный военный костюм и меховые унты. Лисья шапка на голове. Гигант. Вровень с нашим микроавтобусом.

— Ну что, попробовали, что такое казахская степь?

— У! Не скажите! Собачий холод. Здесь пропадешь! — трясусь я и поскорее ныряю в теплую машину.

— Не пропадешь, — отзывается Таукенов, усаживаясь в кабину. — Кругом люди…

— А если буран?

— Надо зарываться в снег. Даже мой дед ругался:  смотри, говорит, современная молодежь — тот там замерз, тот там погиб. Если ты заблудился,   ничего   страшного   нет: где лучше снег, зарывайся и отдыхай... Я один раз лошадей искал в степи, сильный буран был, ничего не видно. Нашел сугроб, закопался, лежу. Тепло, спокойно. Лошадь за повод держу. В сугробе такая дырочка образуется от твоего дыхания, и там отоспишься — день, два, сколько надо. Пока буран не затихнет. Слышу — лошадь моя что-то дергается. Не пойму ничего. Разгребаю, сажусь — волк стоит. — И Таукенов басом хохочет.

— И что этот волк? Не напал на вас? — любопытствует Нелли Викторовна.

— Волки боятся мужчин с лошадью. Знаете, как волк волчат учит? Пастух на лошади — очень опасный пастух. Держись от него подальше.

— А коней они разве не трогают?

— Волку с конем не справиться. Часто волки в самом косяке даже рыскают. А те — ничего, пасутся. Если даже волки и нападают на табун, то жеребцы прямо схватываются с ними — бьют копытами, а потом разрывают зубами на части. Так что   волку   их   взять   не   просто. Слишком сильное животное.

— Не всегда, — возражает Леонид Дмитриевич. — Помнишь, как волк свалил лошадь? Вцепился ей в хвост, а потом отпустил. Та упала. И он тут же ей брюхо вспорол.

— Да, «каскыр» порой очень находчив, — усмехнулся Таукенов. — Природный степняк. Кочевник. — И, помолчав, добавляет. — Это наше тотемное животное.

Согласно древней тюркской легенде, девятилетнему мальчику враги обрубили руки и ноги, а самого бросили в болото. Там от него понесла волчица. Враги все же добили мальчика, а волчица убежала на Алтай и родила там десять сыновей. Род размножился, через несколько поколений вышел из пещеры и покорил всю Великую степь. Золотая волчья голова красовалась на тюркских знаменах. Казахи гордятся своими тюркскими корнями. На кыпчакском наречии тюркского языка они по сей день говорят. Но спросите любого казаха: кто в степи твой главный враг? Он, не задумываясь, ответит: каскыр. Волк.

Машина съезжает с асфальта на проселочную дорогу и начинает переваливаться по ней, как уточка. Едем тихо. Слева и справа степь, ровная, как стол, и белая, как скатерть на нем. Но сквозь снег проросли желтые былинки, которые гнутся от ветра, как сабли. Это ковыль. Его так много, что это наносит на снег палевый оттенок. Как будто ползем мы по рыжей шкуре с подшерстком из белого пуха. Словно перед нами не степь, а громадный волк, распластавшийся по земле.

— Видите, сколько корсаков? — говорит Таукенов, показывая на дорогу. — Ночью охотились...

— На кого? — подается вперед Нелли Викторовна.

— На зайцев.

Таукенов имеет в виду степную лисицу, следы которой, петляя, цепочкой вьются по заснеженной дороге.

— А волчьих нет, — вздыхает Леонид Дмитриевич,  оглядываясь за спину. Сквозь заднее стекло видно, как колеса «Хонды» стирают корса-чьи следы, оставляя после себя на снегу две глянцевые колеи.

— Едем к Конысу! — решает Касым  Аппасович. — Он,   наверно, уже нас ждет.  Направо, Володя.  К тому селу!

Степь начинает волноваться, и сквозь снежную мглу перед нами всплывает белый холм. Прямо во лбу его, как корона, высится триангуляционный знак. Таукенов дает газ и машина, взревев, выносит нас на его вершину. Таукенов открывает дверцу:

— Пойдемте, покажу вам массовые захоронения.

По белой спине холма чернеют, как язвы, кучи камней. Они похожи на угли сгоревших костров. Их заметает снег, но угли как будто еще не остыли, и снег, покрывая их, тут же тает. Черные камни проглядывают сквозь пелену пурги.

— Кто здесь лежит? — с волнением спрашиваю я, словно что-то предчувствуя.

— Джунгары Галдан Дарена. Наконец-то я вышел к истокам совместной истории наших народов. Казахов и русских.

...Каких-нибудь двести лет назад монгольская Джунгария была могущественным государством, простиравшимся от Алтая на востоке до Аральского моря на западе. Казахи вели с джунгарами долгие войны. Именно в этих долинах шли сечи, которые нередко заканчивались для казахов поражением. Уцелевшие аулы, бросая имущество, обращались в паническое бегство. В казахском народе до сих пор сохранилась память об этом «Великом бедствии». Эпос называется: «Актабан шубрунды». Его часто поют акыны...

... В 1723 году джунгары под предводительством Галдан Царена вновь напали на казахов, поголовно вырезая всех, кто попадался к ним в руки. Казахские ханы стали искать защиты у России. В 1731 году хан Младшего жуза (племенного объединения) Абулхаир обратился к императрице Анне Иоанновне с ходатайством о добровольном принятии в русское подданство. Та согласилась. Вскоре и Средний жуз после принятия присяги ханом Абулмамбетом стал значиться в русском подданстве. И когда в 1742 году джунгары совершили новое нападение на Младший и Средний жузы, правительство Анны Иоанновны приказало «принять меры к зашите киргиз-кайсаков, а в случае прямого нападения на них зюнгорцев вывести потребное число регулярных и нерегулярных людей и несколько пушек, дабы оной партией улусы их прикрыть. А зюнгорцам объявить, что киргиз-кайсаки Ея Императорского Величества подданные и для того б они, зюнгорцы, по доброму их соседству с Российской империей неприятельским образом с подданными Ея Величества не поступали впредь и возвратились в свое отечество».

Джунгары возомнили себя настолько могущественными, что перестали считаться с соседями. И кончилось это для них катастрофой. В 1756 году китайцы прошли всю Джунгарию огнем и мечом, беспощадно истребляя почти все население, не разбирая ни пола, ни возраста. Вырезали всех, кто «вырос выше колеса телеги»...

Поголовное истребление нации! И Джунгария исчезла с исторической арены... А остатки разбитых орд бежали на Волгу и осели там — подальше от Великой китайской стены...

Русские тоже оставили на казахской земле гарнизоны, и казацкая крепость Акмола именно так и возникла.

В 1830 голу на правом берегу Ишима у древнего караванного брода Кара Уткуль появился российский стратегический форпост. Разметив площадь, казаки окопали ее широким и глубоким рвом. В плане крепость имела форму квадрата с пятью бастионами. В центре квадрата стояла приземистая башня. Нижняя часть ее была сложена из саманных кирпичей, а верхняя — из толстых бревен. В бревнах были прорезаны бойницы. По крепостному валу день и ночь ходили дозорные с тяжелыми кремневыми ружьями на плечах. Останавливаясь, они вглядывались в степь. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась равнина, поросшая желтой травой, а вдали, у самого горизонта, — юрты казахов, стада их овец, табуны лошадей. Городок лежал на пути одного из отрогов Великого шелкового пути — из Ташкента и Бухары в Европейскую Россию. Акмолинской трассой шли караваны с товарами из Петербурга, Москвы, Нижнего Новгорода, Пишкека. Купцы все гильдий и наций, скотопромышленники-прасолы съезжались сюда не только из России, но и из-за границы.

Удивительно, но дагерротип эта крепости до сих пор сохранился. Остались и фамилии первых поселенцев этой казачьей цитадели Михайло Прохандин, Иван Алексеевский, Асаф Морожников, Федор Хлебников. Где их могилы? Сохранился ли хоть след от них?

Исцеляющий нур

Здесь поблизости есть мазар,— смотрит в окошко Коныс, ведя машину. — Боюсь пропустить. Там похоронен Тохан Казрет. Тоже наш родственник. Вот сейчас он откроется. Касым-ака, вы хотели его показать?

Дорога петляет между белым холмами. Уже начинает темнеть, и на ветровом стекле «уазика» появляется первая звездочка... Вот оно, кладбище. Слева от нас. Машина останавливается.

Таинственное кладбище в темнеющих холмах, обнесенное невысоким каменным забором. И только одни мазар, похожий на черную юрту.

— Он там похоронен? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Коныс. — Это просто мола, гробница.

— Вот это то, о чем я в музее рассказывал, — поясняет   Таукенов. — Укрытие. Вот с такой же молы начиналась Акмола.

— А могила Тохана Казрета вот там, среди прочих, — показывает Коныс. — Он обладал даром ясновидца, что-то предсказывал. И вот поверье такое   есть,   почему  здесь молу  построили   и   паломничество идет. В особый день здесь люди собираются.  Женщины,   дети,   больные. И вот они там ночуют. И исцеляются.

— А   когда   появился   нур? — спрашивает Нелли Викторовна.  — При жизни еще или после?

—  Наверное, после... Не знаю, — разводит руками Коныс.

— Что такое нур? — тихо спрашиваю я Таукенова, чтоб не нарушить торжественную тишину.

— Святое свечение. Аура над человеком или его могилой. Астральная сила. Хотите внутри посмотреть?

Открываем со скрипом железные двери каменной юрты и входим вовнутрь. Темно. Одно единственное окошко на юг еле прорисовывается в черной стене. Таукенов щелкает зажигалкой. И тогда лишь на миг открывается внутреннее пространство: земляной убитый пол, черный сводчатый потолок, окно, затянутое полиэтиленовой пленкой, и, наконец, низенький столик в углу с самоваром, посудой, ведром, старым примусом.

— Видите? Даже продукты лежат, — говорит Таукенов, в это мгновение зажигалка гаснет, и опять темнота обволакивает нас. Остались одни голоса.

— Я заметила даже войлок у двери... — голос Нелли Викторовны.

— Должен  быть тюк с  одеялами... — это Коныс.

И опять темнота, тишина... И я чувствую, как зубы во рту у меня начинают гудеть. Вот этот самый нур!

Снаружи слышится снежный скрип, открывается дверь, и в проеме ее, окруженный ночными звездами, появляется силуэт. Силуэт говорит нам голосом Леонида Дмитриевича:

— Где вы здесь, братцы? Я уже замерз ждать.

Мы молча выходим наружу. Над холмами висит молодой месяц. Стоим у молы и смотрим, как зачарованные, на него. С одной стороны, мола, с другой — месяц.

— Аи кордум, аман кордум, ахретти имам кордум, — бубнит Коныс, глядя на него, и умывает лицо ладонями. И потом объясняет мне:

— Так все казахи делают.

— Это у нас из шаманства, — говорит Таукенов. Шаманства стесняться не надо. То, что было хорошее в прошлом, теперь омусульманилось. Если вот небо до мелочи вызвездилось — значит, тепло будет. А когда только крупные звезды — значит, мороз.

— Мгла, — говорю я.

— Нет. Черное небо и крупные звезды. Это вот значит мороз.

— Значит, завтра мороз?

— Да.  Мороз и волк.   Поехали ночевать.

Мола... Я оглядываюсь. Казахская часовня. Живая душа Тохана Казрета. Я там общался с ней.

Вот наш степной генерал Ибраев, — говорит Касым Аппасович, когда гурьбою мы входим в казахский дом. Нас встречает коренастый хозяин, мы снимаем у входа обувь и здороваемся с ним.

— Руки у него — железные! — смеется Коныс, когда Ибраев пожимает ему руку. — Как, Тезэке? Нормально? Я однажды приехал к нему на кочевку, — рассказывает Коныс, не выпуская руки хозяина, — смотрю, он стоит, лотки моет. Овец поить. «Тезэке! Зачем моешь? И так чисто!» Он плюнул, взял тряпку, вылил, налил, и по новой моет. Чтоб зелени не было. Вот так он работал в Койтасе. — Да, за баранами нужен особый уход, — говорит Таукенов. — Я помню, как он даже трактор выключал в брачный период, чтоб у овцы не было стрессовых ситуаций. Чтоб овцематка чувствовала, что она в блаженстве находится. Вот почему он 130—140 ягнят получал, понимаете? Степной генерал этот Ибраев. Он идет домой, а следом за ним в одном строю овцематки движутся. Никто не гоняет, никто не пугает, животное чувствует, что единственный хозяин этой природы — она. Кто современный об этом знает? Поэтому 50—60 ягнят — и все! А вот таких толковых чабанов осталось мало. Они психологию, повадки животных хорошо изучили. И в этом их величие. Я на него документы послал в Верховный Совет. На звезду Героя. И в этот момент Советский Союз разрушился.

Хозяин проводит нас в гостевую комнату. У дальней стены ее два кресла и столик между ними. На столике альбом, обтянутый красным бархатом. Я открываю его. Фотографии хозяина и его семьи. Ибраев в Кремле. Большая группа, в центре Брежнев. Ибраев сидит за столом, в президиуме на сцене. Это уже Алма-Ата. А вот Ибраев и Таукенов — секретарь райкома.

— Касым Аппасович,  какой вы здесь молодой!

Таукенов сидит в другом кресле и, склонив голову набок, перебирает струны домбры... Улыбается. Ушел в себя. Гости ходят по комнате, сидят за столом, на диване... Маются. Ибраев гремит у буфета посудой. На свет появляются бутылки, стаканы... Хозяин сгребает все это в охапку и неуклюже встает.

— Пошли, — поднимается Таукенов, откладывая домбру.

Выходим из дома в ночь. В черном небе висит над аулом тонкий месяц. Но юрта, стоящая под фонарем, ярко освещена. Войлочный купол ее, как горную вершину, покрывает шапка снега. Со столба внутрь юрты тянутся электрические провода. Над входом я вижу фанерный щит. На нем крупными буквами надпись: «Шайхана». И чуть ниже, помельче: «Кумыс, бешбармак, казы».

— Вы хотели увидеть казахскую юрту? — говорит,   обращаясь   ко мне, Таукенов. — Дастархан — застолье будет в ней.

Ибраев закатывает войлочный полог юрты в рулон, за которым оказывается деревянная двустворчатая дверь. Половинки ее открываются наружу, и изнутри обдает нас теплым дымком и запахом мяса.

Счастье, радость, горе и печаль, убежден казах, — все входит и выходит через дверь. Поэтому войлочный полог перед дверями юрты никогда не открывают, резко откидывая вверх. У порога есть свой дух — хозяин, которого можно обиден из-за небрежного обращения. Поднимать полог надо чинно, сворачивая в рулон, и значит, не желать дому зла.

В центре юрты стоит низенький столик с большим дымящимся блюдом бешбармака. Ибраев рассаживает гостей на подушки, разбросанные на кошме вокруг стола. Меня усаживают на самое почетное место юрты напротив входа. За моей спиной — железная буржуйка, труба от которой уходит в шанырак — круглое отверстие в центре купола.

Бешбармак — знаменитое блюдо казахов. Готовят его лишь в торжественных случаях. На подносе - горой куски мяса молодого барашка в окружении белых лоскутов теста. Тесто по вкусу вроде лапши, но нарезано не соломкой, а квадратами величиной с ладонь.

Тезэке    разливает    кумыс    по большим пиалам-кясушкам, которые гости протягивают к нему. Кумыс, сброженное кобылье молоко, кислит, как лимонный сок, и щиплет язык, как нарзан. «Как странно, — думал я, — почему православным было запрещено его пить? А если и пили, то по необходимости. А после каялись, и священники накладывали на согрешивших епитимью... Правда, лечились чахоточные кумысом. Из Питера, из Москвы в Башкирию ездили...»

— Ну как? — выводит меня из задумчивости Касым Аппасович. — Ваши впечатления о кумысе?

— Очень вкусно. И пахнет дымком.

— Это наше вино, — улыбается Коныс. — В голову бьет капитально...

— Посуду, в которой готовят кумыс, окуривают можжевеловым дымом, — поясняет Нелли Викторовна. — Знатоки говорят, что настоящий кумыс отличается тем, что  в крупинках жира должны быть черненькие   точечки.    Видите?    Вон они... От копчения.

Мне, как почетному гостю, подают на тарелке баранью голову. Я смущен, потому что не знаю, как ее надо есть.

— Вы можете передать ее более старшему аксакалу, — тихо советует Нелли Викторовна.

— Касым Аппасович! Помогите. Что мне с этой головой делать?

Все вокруг улыбаются, юрта слегка плывет перед глазами от усталости и кумыса... А Таукенов берет внушительный охотничий нож, ловко вставляет его в шов черепушки барана, и, повернув, раскалывает ее, как орех.

— Ибн-Сина говорил, что если мужчина хочет быть до преклонного возраста мужчиной, он должен мозги есть, — приговаривает он при этом. — Правда, написано — птичьи мозги. Ибн-Сина таджик был, перс. А у нас, казахов, всегда почетному гостю голову подают.  Разве это не перекликается? — И Таукенов каждому за столом раздает по кусочку мозга.

— Ешьте! — обращается он ко мне. — Это черный баран, самый вкусный.   Он  в  степи  сорок трав щипал.   Какие   богатства   есть   в Ерейментаусских степях, они лежат перед вами.  Поэтому если хотите омолодить кровь, ешьте!

—  Анекдот знаете? — спрашивает  Коныс. — Волк по  количеству потребляемого за год мяса занимает второе место в мире.

— А кто первое? — спрашиваю я.

— Казах! — выпаливает, хохоча, Коныс.

— Раньше казахи в 90—100 лет ребенка имели, — рассказывает Таукенов. — А сейчас все, как... выхолощенные   ходят!   С   дастарханом связано, с питанием. Вот казахи конину едят — почему? Холестерина ни грамма нет, сосуды чистые. Теперь, прежде чем забить коня, его гоняют до седьмого пота, потом выстойку делают, и потом только режут.   Во-первых,  пота  нет,  во-вторых, вы когда поработаете, — мышцы болят, там образуется, оказывается, какой-то фермент для омолаживания. Поэтому вот Даксан-бай и родится.

— «Доксан» — это 90. А Доксан-бай — ребенок, рожденный в 90 лет, — поясняет Нелли Викторовна.

А Касым Аппасович что-то делает с трубчатой костью от задней ноги съеденного барашка. Сбоку высверлил в ней круглое отверстие и пробует вставить в него мизинец.

Годится! — и   протягивает кость мне.

— Что это, Касым Аппасович?

— Я вас мозгами бараньими угощал? Теперь приедете домой,  и  у вас с женой родится Элли-бай. Я возраст ваш правильно определил? Пятьдесят с чем-нибудь?

— Правильно.

— Мальчик родится. И он будет писать в кроватку. А чтобы он не был   мокрый,   вы   в   эту   косточку вставите его писюльку! — и он косится на смущенную Нелли Викторовну.

В юрте хохочут...

—  А теперь — слово нашему гостю, — говорит Тезэке.

Я поднимаюсь. О чем говорить? О нашем общем прошлом? А вдруг мы по-разному его понимаем? Или о том, что нас объединяет? А в голове моей бродит кумыс. И я начинаю рассказывать в лицах:

—  В 1250 году хан Батый прислал сказать   князю  Даниилу   Галицкому: — Дай Галич!

В юрте наступила тишина. Все слушают.

— Данила решил не упрямиться, — продолжаю я, — и поехал к Батыю сдаваться. Войдя в юрту Батыя, князь, по монгольскому обычаю, поклонился, — и я тоже в это время поклонился, выбрав для этого Коныса:

— Здравствуй, батька!

Коныс наклонил величаво голову.

— Батый отвечал ему ласково, — продолжал я; — Данило! Чему еси давно не пришел? А ныне оже еси пришел, то добро же!  Поеши ли черное молоко, наше питье — кобылий кумыс?

Тут я изменил голос и хрипло, за Данилу, отвечал:

—  Доселе семь не пил, ныне же ты велишь — пью!

Батый же на это сказал:

— Ты уже наш, татарин, пий наше питье!

И тут, вместе со всеми, выпил я третью кясушку кумыса...

В это время открылись двери юрты, внесли еще один дымящийся поднос с мясом.

— Это  куйрык-бауйыр, — тихо сказала мне Нелли Викторовна. — Жаркое из конской печени.

— Ты что? — спросил Таукенов Ибраева. — Жеребенка зарезал? Откуда конина?

Но степной генерал отмахнулся и кивнул Конысу:

— Давай.

— А вот сейчас мы посмотрим, насколько ты наш, татарин, — с шуточной   угрозой   обратился   ко мне Коныс. Он взял с подноса кусок конской печени, макнул его в чашку с айраном — кислым молоком — и поднес его к моему рту.

—  Ешь, Данило!

И я, как галчонок, открыл рот и ухватил зубами протянутый кусок. В юрте засмеялись и захлопали в ладоши.

Вот   теперь, — сказал мне Коныс довольно, — я верю: ты наш, казах!

— Братание состоялось!

Таукенов, глядя на Коныса, покачал головой:

— Тебе один раз уже за это попало! — и пояснил: — Его в акимат вызывали. За американца...

...Читая «Ясу», свод степных уложений Монгольской империи, я знал об этом обычае, введенном самим Чингисханом: кормление с рук. По-казахски он называется «асату». Чингисхан, создавая свою державу, искал союзников. Он должен был четко знать, кто перед ним: враг или друг? Поэтому гостя, отказавшегося от асату, ожидала смертная казнь. Тому же, кто принимал пищу с рук, окружающие желали чистоты помыслов, тесного и длительного родственного союза.

И   кажется,   я   с   этой   задачей справился.

А ученому американцу, который приехал сюда для изучения быта: кочевников, стать казахом так и не удалось. Асату оказалось для него тем непреодолимым препятствием, которое встало на пути человека другой культуры.

Иначе он не стал бы жаловаться на Коныса в акимат.

Валерий Ивченко

Уж больно привлекательной выглядит возможность выскочить на полдня из большого города, погулять по узким мощеным улочкам, выпить вина, купить сувенирчик и обратно вернуться в Будапешт.

Поездка в Сентендре даже на еле ползущем речном судне по Дунаю занимает около часа.

Городок этот, напротив острова Сентендре на узкой полоске земли между горами и одним из рукавов Дуная, основали бежавшие от турецкого нашествия сербы и иже с ними далматинцы, греки и Бог весть еще кто.

Вероятно, национально-религиозная пестрота и стала главной причиной своеобразного архитектурного облика города.

Каждое сообщество строило свой храм и селилось вокруг него.

Расположенные на разной высоте шесть изначально православных храмов Сентендре, узкие улочки, буквально кружащие вокруг церквей, цветные барочные фасады и шикарная панорама на Дунай и горы вот, собственно — и все, что было изначально.

За исключением, может быть, одной малости — все это каким-то образом уцелело до второй половины пятидесятых,  когда в  Венгрии стали появляться первые кооперативы и туристы из стран не только победившего строя.

В конце XIX века большая часть сербов овенгерилась, но храмы остались православными, со службой на церковно-славянском языке. Кое-где даже надписи остались: по-русски, с ударениями, как в учебнике.

Лишь сербская церковь Рождества Богородицы сохранила свой православный облик и стала музеем.

Еще одну краску облику города придала образовавшаяся здесь с конца 20-х колония художников.

Сейчас порядка 150 живописцев, графиков, керамистов, прикладников живет в Сентендре. Ими же открыто множество галерей и музеев. И отчасти таким образом и сам город стал подобен музею. Городские власти запрещают какую-либо перестройку даже частных домов без довольно сложного художественно-исторического согласования.

Добавьте к этому добрую сотню ресторанов и еще больше сувенирных лавок,  где продается  все,  что может быть востребовано туристом,    включая матрешки и краснозвездные меховые шапки, попавшие сюда, вероятно, в результате шефской помощи московского Арбата.

Самое заметное художественное явление Сентендре, конечно же, керамист Маргит Ковач. Она — художник с мировым именем, похоронена здесь же, в Сентендре.

Маргит Ковач впервые применила гончарный круг для изготовления фигур и целых пластических композиций большого размера.

В Сентендре небезынтересным будет заглянуть и в музей вина. В общем-то, ординарный   винный   погреб,  но большой,  холодный, с затянутыми паутиной бутылками, лежащими в стеллажах, — вина из различных   регионов   Венгрии.   Здесь всем дадут попробовать за небольшую  плату.   Скажем, экскурсия   с тестированием порядка 10 вин стоит 3,5 долларов.

На окраине Сентендре, на довольно большой территории расположен музей на открытом воздухе — выставочно-фольклорная деревня. Ее здесь называют на скандинавский лад, но с венгерским акцентом: Шканзен. Есть и подлинные постройки, собранные со всей страны, и довольно органичный новодел.

Часто тут проходят фольклорные праздники, ремесленники работают прямо у вас на глазах, есть винодельня, традиционный, очень густой венгерский суп гуляш прямо — на открытом воздухе. Есть даже маленький скотный двор с реальными животными.

Итак, будете в Будапеште — непременно поезжайте в Сентендре. Ехать туда недолго, а впечатлений — хоть отбавляй.

Игорь Грюнер

Мы двигались дальше на север, пытаясь охватить своим маршрутом как можно больше островов. При этом, не имея четкой информации о местности, вели себя крайне осторожно: малейший просчет мог повлечь срыв, а то и гибель всей экспедиции — Андаманы места дикие и в основном безлюдные. Передвигались только в утренние часы — из-за нестерпимой жары дневное время приходилось коротать в море.

Входили в воду с большой осторожностью: в мелких заливах и лагунах, зарывшись в песок, подстерегают добычу скаты-хвостоколы. Животное получило свое название за шип на хвосте, достигающий тридцати сантиметров в длину. При приближении человека скат остается на месте, и можно получить укол шипом в ногу. Перевязкой и йодом тут не отделаешься: шип содержит сильнейший яд.

Кажется, в подводный мир островов природа вложила всю свою творческую мощь. Погрузившись даже на незначительную глубину, попадаешь прямо-таки в подводный сад. Вокруг — похожие на распустившиеся хризантемы пурпурные и изумрудно-зеленые актинии с венчиками розовых и фиолетовых щупальцев, немыслимых расцветок губки. В гротах — тоже жизнь: их стены украшены кустиками мшанок и асцидиями. Сразу все хочется потрогать. Сделать это, конечно, можно, но только очень осторожно. Главное, не хвататься за что попало и кого попало: запросто нарвешься на какую-нибудь ядовитую тварь. К примеру, рыбу-камень. Существо это малоподвижно и большую часть времени проводит, забившись в щели между камнями или зарывшись в ил. Тело хитрой рыбины очень смахивает на обломок камня как цветом, так и формой. Заметить ее в коралловых дебрях фактически невозможно.

Самое удивительное в Андаманском море — кораллы. Их разнообразие поражает и кажется безграничным. Одни похожи на кусты можжевельника и гроздья виноградных лоз, другие — на гигантские чаши, кубки и веера. Дальше от берега форма кораллов меняется. Они напоминают деревца с изящными, загнутыми кверху ветвями. Меняется и цвет полипов. Если рядом с берегом преобладает голубой и зеленый, то на глубине — оранжевый и красный. Под стать кораллам в яркое разноцветье одеты морские обитатели. В основном это мелюзга, щеголяющая двухцветным нарядом, но встречается живность и покрупнее. Привлеченные обилием пищи в коралловый рай заплывают мурены, акулы и барракуды.

В первое же погружение у нас состоялось знакомство с групером. Он привязался к нам, когда мы обследовали рифовый барьер вокруг острова. Груперы не проявляют к людям враждебности, просто по своей природе они очень любопытны. Однако, когда рядом плавает почти метровая махина, поневоле напрягаешься. Мало ли что у рыбки на уме! Вдруг не понравишься, начнет таранить, а плавники у нее, что скальпель.

Громоздкий попутчик преследовал нас по пятам с полчаса. Мы плывем вдоль рифа, он — за нами. Останавливаемся: рыба кружит, заплывает то справа, то слева, но не уходит. Ритмично открывая и закрывая рот, групер гонит воздух через жабры, а впечатление — будто сказать чего-то хочет. Наконец его внимание привлекла пестрая симпатичная рыбка. Групер погнался за ней и, слава Богу, больше не возвращался.

Вечером у каждого свои дела. Наш биолог охотился за насекомыми, изучал их и все время что-то записывал. Я, в свободное от съемки время, добывал для экспедиции хлеб насущный. Это здесь совсем несложно: рыбы, лобстеров, моллюсков и прочих даров моря на побережье немерено.

Труднее всего приходилось парапилотам. Из-за отвратительного качества бензина постоянно возникали проблемы с технической частью. В один из дней, пока они, проклиная все на свете, колдовали над моторами, другая часть личного состава экспедиции двинулась в джунгли. Без преувеличения скажу: более причудливого места в мире не сыщешь. Дикая природа здесь сохранилась в первозданном виде. Законы, по которым она живет, часто не доступны пониманию. Змеи пожирают змей. Древесина тонет в воде, а вулканическая порода — не тонет. Европейцу стать гармонической частью этого мира нелегко. (Если вообще возможно).

Лес только снаружи кажется сплошной, непроходимой стеной. Буквально через пять метров попадаешь в просторный «дворец». Над головой, на высоте метров сорока, — живая крыша, изумрудный балдахин, образованный кронами деревьев. От оснований стволов отходят на шесть-девять метров могучие контрфорсы — плоские боковые наросты, которые придают устойчивость огромным, но при этом имеющим неглубокие корни, деревьям.

На сравнительно небольшом участке тропического леса сосуществует великое множество разных представителей видов флоры и фауны: от мхов и папоротников до высших обезьян. Нам повезло: здесь, в лесу, мы встретили самого настоящего андаманского дракона! Эта огромная ящерица уступает размерами разве что своему знаменитому собрату с острова Комодо.

...Пытаясь не делать резких движений, оператор зарядил камеру. Ожидая подвоха, дракон принял защитную стойку. Раздувая до неимоверных размеров свой желтый зоб и злобно шипя, маленький динозавр неторопливо описывал круги. При этом конец его хвоста оставался на месте. Оператор сделал шаг — и в следующий момент получил сильнейший удар хвостом. Камера полетела в кусты. Дракон ощерился. В этот момент его страшная пасть, усеянная мелкими, но острыми зубами, напоминала пещеру. Готовясь нанести следующий удар, он снова начал вращаться. Животное заводилось не на шутку. Мы не стали испытывать судьбу дважды и отступили, дав возможность ему уйти. Еще несколько секунд ящер шипел и дулся, показывая, кто здесь главный, но поняв, что ему больше ничего не угрожает, с достоинством удалился восвояси. Я ликовал: мне удалось снять редчайшее, даже для этих мест, животное!

Мы двигались дальше и дальше на север. Раз в три-четыре дня нам приходилось собирать наш нелегкий багаж, затем опять разбирать, ставить палатки, обживать новое место...

Порядок движения был таким. Двое из нас совершали перелет между островами на мотопарапланах, остальные плыли по морю на лодках. Пилоты, они же операторы, вели съемку с воздуха и искали места, наиболее подходящие для высадки. Полет на параплане связан с риском. Малейший просчет в определении ветра, поломка двигателя приводят к непредсказуемым последствиям: при падении в воду человек может запутаться в стропах, не успеть отстегнуть мотор и пойти на дно. Или, к примеру, стать добычей морских хищников. Наша задача — их подстраховать в экстренной ситуации оказать помощь.

Нельзя сказать, что мы чувствовали себя в безопасности, плывя на утлых деревянных пирогах с бортами, едва возвышающимися над водой. Лодки еле-еле выдерживали тяжесть груза. Главная опасность — морские крокодилы. Четырехметровый монстр здорово похож на плывущее бревно. Наш проводник предупреждал, что крокодилы часто нападают на лодки, а справиться с ними непросто. Тут бывает бессильно даже огнестрельное оружие: пули просто отскакивают от панциря крокодила. Стрелять же нужно так, чтобы попасть в шею — это единственное незащищенное у животного место. Впрочем, в нашем распоряжении все равно были только топоры и ножи. Вряд ли это могло послужить надежным средством обороны. Слава Богу, что мы не представили для крокодилов интереса: плыли ведь вдоль мангров. А мангры — излюбленная среда обитания здешних крокодилов.

Мангровый лес растет в мелководных заливах и может удаляться от суши на расстояние до пяти километров. Создается впечатление, что под деревьями нет земной тверди. Наверное, здесь берет начало легенда, что Андаманские острова — плавающие. Пейзаж мрачный: в предрассветном тумане переплетенные ветви напоминают гигантские щупальца, подстерегающие кровавую жертву. Кроны деревьев так плотно сходятся, что под ними мрачно и темно. Зловещее место — царство ядовитых насекомых и мангровых змей. С наступлением темноты здесь появляются полчища комаров и становится еще страшнее. Кажется, сюда не осмелится приблизиться ничто живое. Еще на континенте нам рассказывали, что раньше к болотам, где растут мангры, привозили провинившихся каторжников и оставляли на ночь. Утром, если бедняга оставался жив, умолял о пощаде, согласный на все, лишь бы оттуда выбраться.

Тишина... Подплывая к зарослям, мы напряженно следили за малейшими колебаниями воды. Малейший толчок — и организм получает свежую порцию адреналина... В манграх, безусловно, царит черная аура. Здесь впервые не повезло нашему воздушному асу — Николаю Шорохову. Выполняя очередной полет, он попал в сильный нисходящий поток воздуха. У пилота сложился купол, и он совершил вынужденную посадку... в воду, недалеко от берега. Обошлось, слава Богу, без увечий. И без крокодильего броска. Потери — погибшая цифровая камера и получивший серьезные повреждения мотор.

...Вот и все. Жаренное на вертеле акулье мясо, глоток виски «Офисер Чойс» — андаманский поход подошел к концу. Завтра из Мая Бандера придут лодки, чтобы забрать нас с «Плавающих островов». За пять недель их удалось посетить с десяток, а сколько еще осталось неувиденного!

Нам все-таки повезло. Мы первыми из русских посетили этот волшебный и опасный мир. Плевать на непомерные финансовые траты и потраченные нервные клетки на преодоление рогаток международной бюрократии. Мы сделали это!

Андрей Каменев

Пегги Буше: «Моя лодка летела в ночи...»

Осенью 1997 года Пегги Буше с волнением следила за ходом Атлантической гонки на гребных лодках. Во-первых, Пегги жила в Бресте, уроженцы которого Жозеф Легуин и Паскаль Блонд — защищали честь Бреста в океане. Во-вторых, дом ее был на улице имени Жерара д`Абовиля — легендарного французского гребца, переплывшего на гребной лодке два океана. В-третьих, сама Пегги была профессиональным гребцом, и ее в числе немногих избранных зачислили в интернациональную команду «No Limitis Team», которую пестует корпорация «Sector Sports Watches».

После финиша Атлантической гонки — французы заняли второе место — гребную лодку на самолете снова доставили в Брест...

Триумф Легуина и Блонда был столь велик во Франции, что трудно было удержаться от соблазна придумать что-то новое, невероятное. И Пегги придумала: стать первой женщиной, одолевшей на веслах Атлантику в одиночку, без всякого сопровождения. По тому же привычному маршруту — от Канарских островов до одного из островов в Карибском море. Тем более и готовая лодка есть, и сам Жерар д`Абовиль отнесся к идее Пегги благосклонно, и даже с энтузиазмом. Вот только лодка смущала знаменитого наставника французских гребцов...

Дело в том, что один из героев — серебряный призер гребной гонки Паскаль Блонд, отправился в гонку спустя две недели после... 14-летнего заключения в тюрьме города Бреста, где и была построена их знаменитая лодка. Украшенная инкрустациями парящей чайки, она символизировала мечты тех, кто трудился над ее постройкой в тюремной мастерской. Но как она поведет себя после долгого перехода через Атлантику?

Несколько смущало Пегги и раннее для этого перехода время старта: вполне можно было напороться на обычный для Вест-Индии ураган. То же подтверждали и специалисты. Но с другой стороны, цель трансатлантического гребного перехода была слишком заманчива. Так уж случилось, что никто из женщин-гребцов в одиночку в океан не отправлялся. У них были трудные переходы, но они шли или в компании с другом, или с супругом, и даже с сыном, но не в одиночку. И еще Пегги знала о своей сопернице из США, которая замыслила подобное одиночное плавание. Так что не мешкать со стартом был резон. Чтобы заглушить сомнения, Пегги усидчиво изучала метеоусловия на трассе перехода и заботилась о дублировании и без того безупречных систем связи и жизнеобеспечения. Пегги стартовала утром 10 марта 1998 года на Канарских островах в маленьком городке Пуэрто Моган, что на южном берегу острова Гран-Канария. Словно девиз философии поисков, на бортах лодки выведено привычное название «Sector No Limits». «Без Предела»... Литеры прежнего имени лодки

— «Атлантик Челлендж» — тщательно закрашены.

Хорошо оснащенная лодка, точное знание своих координат и постоянное общение по спутниковой связи с друзьями и штабом перехода во Франции — все это стало непреложным и будничным в такого рода затеях, Но одиночество... Это испытание не облегчали даже звонки друзей. Стабильная скорость около полутора узлов обеспечивала прохождение дистанции почти в три тысячи морских миль по крайней мере в три месяца. Пегги с этим смирилась, но на 79-й день плавания подумала, что оставшиеся 80 миль до цели путешествия — острова Гваделупа — могла бы пройти всего за два дня. Она заглянула в свой журнал и нашла день, когда прошла рекордное расстояние за сутки — 64 мили. Это было всего десять дней назад.

...Разразившийся шторм поначалу ее не смутил, но внезапное предупреждение Криса Геберта — ее патрона на Гваделупе — об урагане вконец ее огорчило.

Она едва успела привязать себя еще одним ремнем, как гигантская волна опрокинула лодку, и Пеги, успевшая укрыться в водонепроницаемой каюте, некоторое время терпеливо ожидала возвращения лодки на ровный киль. Это «умение» было заложено в ее конструкции. Но снасти спасательных ремней мешали герметизации, каюта наполнялась водой, дышать становилось все труднее. Пегги нажала красную кнопку сигнала спасения на буе Арго и всплыла на поверхность. Держась за днище лодки, она понимала, что надо включить кнопку сигнала спасения еще и на буе системы Коспас-Сарсат, который находился в грузовом отсеке на корме лодки. Нырнула, включила и снова наверх.

Лодка плясала на волнах с ушедшими на глубину снастями. Ночь была безлунная, и Пегги пыталась держаться на днище лодки, отгоняя мысли об акулах. Крис Геберт, получив сигнал, немедля вылетел на одноместном самолете и вскоре был в указанных буями координатах. Но в темном штормовом море лодки не было видно. Пегги понимала, что Крис ее не видит, а световой сигнал единственный фальшфейер — был где-то в грузовом отсеке...

Она ныряла пятнадцать раз и все-таки нашла его. У Криса еще не кончилось полетное время, когда он заметил красный факел огня.

Несмотря на неудачу всего замысла, Пегги все же установила своеобразный рекорд, оставаясь в океане один на один со стихией и при этом — впервые среди женщин — ровно 80 суток. Она прошла на веслах 2834 морских мили (5224 км), не дотянув до пели всего 80 миль. Ее последние слова в дневнике: «И все же я не забуду одну необыкновенную ночь, когда моя лодка в режиме серфинга летела в ночи по гребню волны в серебряном свете полной луны». Потом была Франция, триумф со слезами на глазах и новость с другой стороны океана, скорее похожая на боль. Там новая претендентка на установление еще более амбициозного рекорда готовилась к старту...

Тори Марден. — «Я не буду говорить «нет»

У 35-летней Тори Марден было несколько преимуществ перед Пегги Буше. Во-первых, она намеревалась стартовать, зная результаты соперницы, то есть уже не соперницы. А во-вторых, она наверняка учла опыт с переворотом лодки Пегги, которая так и не вернулась в нормальное положение. Разбирать причины этого явления — дело специалистов, но и с первого взгляда ясно было, что лодка Пегги, построенная в городской тюрьме Бреста, все же отличалась от серийных. Она была длиннее и несколько уже, а значит, и менее устойчивой. Однако самым главным в замысле американки было не просто одиночное прохождение океанской дистанции. В отличие от приличной по погодным условиям трассы Канары — Барбадос, которая пролегала ОТ ОСТРОВОВ ДО ОСТРОВОВ в океане, Тори Марден свой маршрут проложила через Атлантику ОТ КОНТИНЕНТА ДО КОНТИНЕНТА, чем как бы отрезала пути к славе для будущих соперниц. Заметим, что пересечение океана от материка до материка — не такое уж частое явление в этом необычном спорте. Твердо намереваясь пересечь Тихий океан от

Владивостока до Сан-Франциско, англичанин Питер Берд трижды стартовал в порту на материке Евразии, чтобы стать первым покорителем такого маршрута. Как известно, он погиб при четвертой попытке...

Старт американки состоялся спустя 18 дней после аварийного финиша француженки — 14 июня 1998 года в заливе Орегон, что в штате Северная Каролина. Она шла на гребной лодке того же типа длиной 7 метров и шириной 1,8 метра, что на 40 сантиметров шире лодки Пегги Буше. Заметим, что Тори входила в ту же команду «No Limitis Team», как и ее конкурентка из Франции, и лодка Тори несла на борту почти то же название с некоторым добавлением: «Sector No Limits Pearl».

Именно эта «Американская жемчужина» стоит того, чтобы мысленно вернуться в 1997 год на старт Атлантической гребной гонки, где под стартовым номером 19 значилась «Американская жемчужина» — лодка под флагом США и с чисто женским экипажем: ровесницами Луизой Графф и... Викторией Марден! Да, это была она — Тори Марден. Тогда на Тенерифе, накануне старта, подруги провели прощальный предпраздничный вечер (12 октября — День Колумба — национальный праздник Испании) в китайском ресторанчике. А наутро, вскоре после старта, им обеим стало плохо, и с диагнозом «пищевое отравление» их упрятали в госпиталь при американском туристическом комплексе, что находился неподалеку от стартовой позиции гонок. Так выпала из игры в грандиозной гребной эпопее единственная лодка из США...

Что ж, теперь настало время своеобразного реванша и надежды на первенство в женском одиночном пересечении океана. Нет нужды рассказывать об однообразных буднях этого нелегкого плавания. И хотя Тори Марден была на виду у всего мира (она получала факсы и письма прямо в лодку на свой компьютер по системе космической связи) и сама себя показывала, передавая прямые видеорепортажи с видеокамеры, укрепленной на крыше грузового отсека, она все же была одна в океане, одна перед лицом грозной стихии. По мере продвижения к конечному пункту — порту Брест во Франции — становилось ясно, что ее маршрут «от континента до континента» находится в зоне нескольких ураганов.

Встречу с первым под названием «Бонни», который 1 сентября прошел в 130 милях от лодки, Тори перенесла без особых происшествий. Она вовремя укрылась в каюте, тщательно закрепив снаряжение. Гигантские волны дважды переворачивали лодку, но хрупкая посудинка плавно и упрямо возвращалась на ровный киль. О встрече с другим ураганом, более серьезным, ее предупредили вовремя: ожидается ветер силой 10 баллов (до 30 метров в секунду) с волнами высотой 10 метров. Но на гребной лодке от «глаза бури» не успеешь убежать. Этот ураган и похоронил честолюбивые планы американки...

До Бреста оставалось около 850 морских миль — меньше трети пути, когда на ее лодку обрушился ураган «Дэниэл». В ночь на 7 сентября лодка Тори переворачивалась еще девять раз. Казалось бы, и это испытание выдержит хрупкая женщина на хрупкой посудинке. Но резкие перевороты буквально все перетрясли в каюте, и Тори несколько раз ударилась головой. Но, главное, она вывихнула плечо и следовательно, ни о какой гребле и тяжелой работе не могло быть и речи. В 4 часа 45 минут ночи 7 сентября Тори нажала красную кнопку сигнала спасения. На призыв откликнулась Береговая охрана Шотландии. Оттуда к месту аварии вылетел самолет и одновременно полетела радиограмма капитану кипрского транспорта «Independent Spirit», следовавшего в Филадельфию, с просьбой изменить курс для спасения Тори Марден.

Ее подняли на борт судна в два часа пополудни 8 сентября. Лодку оставили в море сдавать до конца экзамен на живучесть. Здесь же, на борту, Тори дала первое интервью. «Я чувствовала себя так, будто выдержала 12 раундов на ринге с Майком Тайсоном», — это были ее первые слова... Контейнеровоз шел в Филадельфию, и там 12 сентября Тори была встречена друзьями и представителями прессы. Неудачи не принято обсуждать. Говорили о хорошем. Да, она потерпела поражение в главном замысле — пересечь океан, зато два небольших рекорда вполне выдвигают Тори в ряд сильнейших и храбрейших. Первый рекорд — 85 суток одиночества (среди женщин) в океане и одиночного пребывания в рейсе на гребной лодке. Второй — Тори прошла в одиночку на гребной лодке 2 650 морских миль — больше, чем кто-либо из ее земляков-американцев, совершавших одиночные плавания. Последние и главные слова Тори Марден: «Я не буду говорить «нет». Я не буду пытаться ЭТО повторить. Но... надо обо всем этом спросить моих друзей».

Послесловие

Как и следовало ожидать, очередная претендентка на одиночный рекорд в Атлантике не замедлила заявить о себе. Норвежка Элизабет Хофф стартовала в начале февраля без особой подготовки на лодке своего отца Стейна Хоффа.

Осенью 1997 года он в паре со своим земляком Арвидом Бенстоном из Кристиансенна (Южная Норвегия) участвовал в Атлантической гребной гонке и благополучно пересек океан от Канарских островов до Барбадоса за 68 суток и 6 часов. Лодка Хоффа и Бенстона пришла к финишу 21-й из 24 участников гонки. Возможно, третья попытка женщин в борьбе за корону первой одиночки окажется удачной. Если фортуна не уважила профессионалок, то, может быть, любительнице удастся вписать Норвегию в число великих гребных держав, тем более что первыми Атлантику пересекли на веслах все-таки норвежцы, хотя и не в одиночку...

Василий Галенко

Наша «казанка» несется но свинцовой глади. Селигер — огромное водное пространство — 260 квадратных километров, 160 островов. Некоторые во время падения уровня воды неожиданно всплывают, а затем вновь исчезают в пучине.

Особенность этого ледникового озера в том, что в него впадает 400 рек и речушек, а вытекает лишь одна — Селижаровка. Навигация здесь сложная — нужно знать все плесы, мели и ветры. Волна на озере коварная. Профессия лодочника — потомственная. Есть на Селигере и своя, особой формы, лодка — «Селигерка». Плоскодонка с высокими бортами, чтобы волна не захлестывала, и приподнятыми носом и кормой. На «казанке» и «селигерке» на озере все близко...

Вот и мы плывем «на Ниловку» — так здесь называют знаменитый монастырь — Нилову Пустынь, возникший на месте скита монаха-отшельника Нила Столбенского, покровителя путешествующих по воде и на трудных дорогах.

В двадцатые годы здесь была устроена колония для беспризорников. Говорят, начальник заставлял провинившихся мальчишек сбивать фрески с потолка. Судя по всему, провинившихся было много. Наказание — через разрушение. Да и последующие годы не миловали некогда грандиозное сооружение. И все же жизнь теплится в этом огромном мертвом доме. Отреставрировали храм, причал. Настоятель — отец Вассиян — лицо на Селигере известное и уважаемое. Сорок лет он возглавлял приход в Осташкове. Но разве под силу ему и немногочисленной братии возродить «Ниловку»?

Получив благословение, поднимаюсь на балкон колокольни. Под самым шпилем с часами носятся ласточки. К дождю? Молодой монах в задумчивости любуется селигерским простором. Ежедневные, бытовые мысли покидают здесь любого. Необычное место. Оно успокаивает, просветляет...

Дальше наш путь лежит в село Волговерховье. Сначала по Селигеру, а потом пешком десятка два километров. Там живет еще один подвижник — Сергей Фокин, добровольный хранитель истока Волги?

Он приехал сюда со всей семьей из Питера. Следит и ухаживает за ключами, откуда берет начало наша главная река. Летом в селе обитают дачники из Петербурга, зимой Волговерховье вымирает. Помимо Фокиных — еще две пары стариков. Дорогу к ним даже не расчищают.

Если Нилова Пустынь — душа Селигера, то сердце края — Осташков. Заповедный городок, примостившийся на плоском полуострове, почти не изменился со временем.

В начале прошлого века в городе почти все были грамотными. Осташи (так называют себя жители города) брили бороды и величали друг друга «гражданами». Имели больницу, театр, училище для девиц. Первую в России добровольную пожарную команду. Тогда власти даже ставили Осташков в пример прочим уездным городам России. Сейчас Осташков забыт. Город, как и вся Россия, больше никому не верит, ни на кого не надеется, не живет — выживает. Как — и сам не знает...

Селигер — это иной мир, в который попадаешь, отъехав лишь на 500 километров от столицы. Русское Зазеркалье, откуда не хочется уезжать...

Рубрику ведет Лидия Чешкова

Каждому португальцу известна поговорка: «В Лиссабоне кутят,  в Коимбре учатся, в Браге молятся, а в Порту работают». Однако, несмотря на свою трудовую и торговую славу, судьбой Порту было уготовлено всегда быть вторым.

Когда-то на левом берегу реки Доуру находилось римское поселение Портус («Порт»), а на правом — Кале (от греческого «калос» — «прекрасный»). По имени этих поселков мавры и стали называть страну между реками Доуру и Минью Портукале. После изгнания магометан в XI веке здесь возникло христианское графство Португалия. Порту же всегда оправдывал название, данное ему римлянами: он был оживленным портом и уже в XIII-XIV веках поддерживал связи с Англией, Фландрией и ганзейскими городами. Кстати, именно в Порту родился принц Энрике — знаменитый Генрих Мореплаватель.

Два поселения, давших название стране, — а ныне города Порту и Вила-Нова-ди-Гая, — соединяют пять, нависших над Доуру, мостов. Самый старый из них — элегантный железнодорожный мост Понти-ди-дона-Мария-Пиа — был сооружен знаменитым Гюставом Эйфелем, воплотившим при строительстве свои поистине революционные идеи в сочетание металлоконструкции: мост всего в один пролет перешагивает Доуру, нависая над рекой на высоте 60 метров.

Этот мост послужил моделью для другого, сооруженного ассистентом Эйфеля, — Понти-ди-дон-Луиш I. По нему можно промчаться на автомобиле по обоим ярусам. Но пройтись пешком по верхнему — это ни с чем не сравнимое ощущение. Приходится едва ли не прижиматься к самым перилам, сторонясь от проносящихся один за одним автобусов. Ветер, гуляющий над зеленоватой водой, кажется, так и норовит вырвать из рук камеру. И вдобавок, вся эта металлическая махина слегка покачивается — не то от ветра, не то от проходящего по ней транспорта. Но по-настоящему дух захватывает от вида, открывающегося с моста, который повис между двумя высокими берегами на высоте 68 метров.

Внизу, на правом берегу, над живописной набережной Каиш-да-Рибейра с пестрыми фасадами и развевающимся на ветру бельем к высокой гранитной скале прилепились поднимающиеся уступами старые кварталы. Над ними, на самой вершине, стоит величественный свинцово-серый кафедральный собор — Се. В XII веке он был церковью-крепостью. Рядом, выделяясь своими шестидесятиметровым фасадом и барочной архитектурой, словно висит над ярусами разномастных домов и домишек Епископский дворец. И, наконец, вдалеке, над морем красных черепичных крыш возвышается башня Клеригуш — символ Порту и самая высокая церковная башня Португалии. Высота ее 75 метров, и она долгие годы служила ориентиром для входа в гавань кораблей торговцев портвейном. Башня и стоящая рядом овальная церковь постройки середины XVIII века — главные, наряду с Епископским дворцом, творения Николо Назони, который и похоронен в церкви.

На Каиш-да-Рибейра, у бывшей гавани, на набережной многие дома отреставрированы, перед ними выстроились длинные ряды разноцветных стульев — тут полно кафе и ресторанов. Некоторые, вроде паба-закусочной «Муру», вынесли свои столики прямо к парапету. Старая, кажется даже колченогая мебель. А вокруг столиков — украшения в виде допотопных швейных машинок и упряжи для волов. Рибейра, вероятно, самая оживленная часть города, по крайней мере, сюда забредают туристы со всех концов света. Владелец паба даже показывал с гордостью стопку внушительных альбомов с автографами посетителей, где мы нашли и автограф по-русски.

— Да, был тут у меня один гость из вашей страны, — поведал нам хозяин паба. — Он приплыл в Порту на самодельном плоту. У него не было ни визы, ни документов на суденышко, так что полиции пришлось его задержать. Вызволять его приезжал ваш консул из Лиссабона... А гость и расписался в альбоме: «Силкин. Неудачный мореплаватель».

В отличие от него моряки и купцы самого Порту были удачливыми. Город жил мореплаванием и торговлей. И в противоположность Лиссабону тон в Порту задавала местная торговая элита. С раннего средневековья вплоть до XVII века действовал закон, запрещавший аристократии строить здесь дворцы и вообще находиться в городе более трех дней. Даже король не имел в городе своей резиденции и проживал на правах гостя в Епископском дворце. Порту всегда был городом промышленным, торговым, буржуазным, стремился к автономии от центральной власти и находился в оппозиции к Лиссабону. Поэтому в Порту нет дворцов знати, зато в деловой части — импозантное здание биржи и множество особняков, сооруженных местной буржуазией. Торговые улицы педантично разделены в соответствии со специальностью торговцев. Трудовой же люд, который во многом и обеспечивал городу процветание, жил в квартале, примыкающем к реке.

Сегодня Байрру-да-Се — беднейший, но самый живописный квартал. Старый город в Порту меньше, чем в Лиссабоне, но лабиринт его улиц еще более причудлив и запутан. На узких темных проулках, за веселой набережной Рибейры, пяти- и шестиэтажные дома стоят так близко друг к другу, что, кажется, соприкасаются балконами. И всюду развешано белье. Не только белье — клетки с птицами, кондиционеры, да мало ли что еще. И весь нижний город неведомо на чем держится. Все здесь кренится и шатается. На улицах-лестницах, порой напоминающих проходные дворы, женщины прямо на ступенях стирают белье. Повсюду бегают дети, то и дело попадаются чистильщики обуви и торговки сардинами, а в садиках на задних дворах кричат петухи. Кажется, население квартала никогда не покидает насиженных мест.

Простой люд в Байрру-да-Се жил портом. Поэтому, когда в 60-е годы гавань перенесли с реки на открытый океан, стала приходить в упадок и вся тамошняя жизнь. Но в отличие от лиссабонской Алфамы, которая заселена стариками, доживающими там свой век, и беднотой, переселившейся в столицу из провинции, дома, нависающие над Рибейрой, всегда будут пристанищем коренных обитателей Порту.

Недавно старый город получил статус охранной зоны и был включен в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО. В настоящее время в церковном приходе св. Николая осуществляется проект Европейского Союза по «всеобъемлющей санации». Так что над кварталом появились башенные краны, непонятно как втиснувшиеся на плотно застроенные крутые склоны. Но главное — планируется не только обновить две тысячи квартир, но и обеспечить социальное обслуживание населения, вдохнув новую жизнь в исторический центр города.

Поэтому старый квартал не превратится просто в музей и заповедник для туристов, а останется живым и впредь.

Пусть Порту никогда и не затмить славы Лиссабона.

Никита Кривцов

Спросите у любого киевлянина: что посмотреть в городе прежде всего? Бьюсь об заклад, что десять человек из десяти посоветуют вам перво-наперво побывать в Печерской лавре. В таком единодушии нет ничего удивительного, ведь это одно из самых древних и святых мест «Матери городов русских». За всю тысячелетнюю историю православной церкви лишь четыре русских монастыря были удостоены наивысшего титула «лавра»: Киево-Печерский в 1169-м или 1481 году, Троице-Сергиев в 1744 году, Александра-Невский в 1797 году и Почаевский-Успенский в 1833 году.

Меня в лавру всегда влекло что-то необъяснимое, к ней притягивало как магнитом. Во времена повального атеизма сотни и тысячи таких, как я, приходили сюда не для того, чтобы тайком помолиться покосившимся крестам, но восхититься и удивиться мудрости и умению наших предков, отдать должное их вере, понять их, а заодно и себя. Одно обстоятельство, однако, надолго оставляло неприятный осадок. Первое, что бросалось в глаза при входе через центральные ворота монастыря, — зловещая, зияющая пустота на главной лаврской площади. А ведь еще совсем недавно на этом месте возвышался гигантский Успенский собор...

История закладки Великой церкви Печерской восходит ко временам основания лавры — к XI веку. Основатели монастыря Антоний и Феодосий замыслили возвести большую каменную соборную церковь, которая размерами и обликом своим отвечала бы значению обители. Они обратились к киевскому князю Святославу Ярославичу с прошением выделить место для строительства. Князь поддержал благое начинание отцов Печерских и предоставил земли вблизи своей загородной резиденции на Берестовом поле. Закладке храма, как водится, предшествовал целый ряд знаменательных и удивительных событий.

Когда говорят об основателях Великой Успенской церкви, то обычно незаслуженно забывают активного участника событий тех далеких лет— варяга Шимона. А ведь именно он во исполнение своего обета сделал первый весомый вклад в строительство собора. Сей варяг-язычник услышал «глас от святого образа», велевший ему отвезти семейные реликвии — золотые пояс и венец, преподобному Феодосию в Киев-град, где будет создана церковь во имя Пресвятой Богородицы.

Позже плывущему к берегам Руси Шимону во время ужасного шторма явилось чудесное видение облика будущей церкви. С этого момента варяг имел абсолютно точные сведения о размерах храма — «размерять поясом тем златым 20 в ширину, 30 в длину, а 30 в высоту стены, с верхом 50».

В Киеве наш герой был принят очень хорошо, князь пожаловал ему высокую должность в своей боевой дружине. Имя Шимона упоминается среди участников битвы князей Ярославичей с половцами на реке Альте в 1068 году. Перед битвой князья пришли в Печерский монастырь, где Антоний предсказал им поражение. Шимону — тяжкие раны, но спасение, а также то, что будет он похоронен в церкви, которую создаст сам. Предсказания печерского мудреца полностью сбылись.

Со временем длительные беседы с печерским игуменом убедили варяга принять православие со всем своим домом, а это ни много ни мало — 3000 душ. С тех пор стали называть его на церковный лад Симоном. За заслуги перед монастырем варяга после кончины в 1089 году первым захоронили в новой каменной церкви.

Легендарный пояс Шимона вполне заслуживает того, чтобы рассказать о нем чуть подробнее. Этот пояс давно используется в истории архитектуры и картографии как один из первых эталонов древнерусских мер длины, поэтому попытки определить его размеры предпринимались неоднократно. Задача облегчалась тем, что было известно количество поясов, положенных в основание храма, и размеры древнего фундамента Успенского собора. Я вместе с научным сотрудником Печерского заповедника Р. И. Качаном также попытался вычислить все параметры варяжского пояса. С определением его длины не было никаких затруднений она составила половину косой сажени, или 108 сантиметров.

Закладка Великой Успенской церкви состоялась в лето 6581 от сотворения мира, или в 1073 году от Рождества Христова, в дни благоверного князя Святослава сына Ярославяова. Строительство и отделка сопровождались многими чудесами.

Торжественное освящение собора прошло 14 августа 1089 года. Законченный храм вызвал неописуемый восторг современников: церковь «изяществом и благолепием внеуду и внутрь уду украшена бысть. Вся из злата мусиею спречь каменьями позлащенными, узорами и пестротинами различными предивно бяже высаждена и иконами прекрасно расписана. Помост церковный весь та-коже различных шаров каменьями и всякими узорами бысть насажденный, главицы же позлащены быху, а крест на верхе церкви великия ваги от самого злата соделаный поставлен бысть». Сооружение было настолько удачным, что вызвало на Руси целый ряд подражаний. Владимир Мономах выстроил подобную церковь в Ростове Великом, такую же церковь возвел Юрий Долгорукий в Суздале.

На этом закончилась безмятежная жизнь Успенского собора, и он вступил на тернистый путь, сложенный из постоянных нападений врагов, разрушений и восстановлений из пепла и руин. Грабили его «поганые» — половцы и татаро-монголы. Увы, не меньше их приложили к грабежу руку и православные князья, враждовавшие между собой, и порой не менее алчные, чем батыевы орды...

Восстанавливали же его и укрепляли разные люди: и гетман Мазепа, и граф Шереметьев.

Даже в мирное время собору приходилось нелегко, он требовал постоянного обновления и реставрации. Более всего поддавались губительному влиянию времени живописные фрески. В разные годы их восстановлением занимались профессиональные иконописцы, художники, а в середине прошлого столетия — даже мои ахи-самоучки.

Все вопросы снял 1917 год. Церковные ценности перешли в ведение Всеукраинского комитета по охране памятников. Во время голода в Поволжье часть драгоценных реликвий Успенского собора была изъята и продана с целью приобретения продовольствия для голодающих. С 1929 года Печерский монастырь перестал существовать как общежительская община, обитель была закрыта. В истории собора вновь наступили черные дни, для него пришла эпоха, которую наиболее характеризуют слова: обнищание, запустение, обветшание. Собор был обречен на медленное разрушение или, в лучшем случае, в нем могли устроить музей атеизма и религии.

Но пришел 1941 год...

Если в минувшие века храм разрушали лишь частично, то к концу 1941 года на этом святом месте практически не осталось камня на камне. Кто же это сделал? У какого варвара поднялась рука на народную святыню? Существуют две версии.

Версия о взрыве собора фашистами усердно поддерживалась в советское время. Оккупанты сразу же после взятия Киева очень заинтересовались главным лаврским храмом, и особенно ценностями, хранящимися в нем. В октябре 1941 года немцы забрали ключи от собора у назначенного ими же директора лаврского городка Н. Черногубова и начали вывозить все ценное. Директор обратился к генерал-губернатору Коху с жалобой на солдатню, грабящую храм. Но расхищение лаврских сокровищ продолжалась, а труп Черногубова случайно нашли на склонах Днепра через год. Во второй половине октября немцы расклеили на территории лавры и прилегающих улицах приказ жителям покинуть свои дома, вывезти имущество, а за ордерами на новые квартиры обратиться в городскую управу. На тот момент в этом районе проживало несколько тысяч человек, в основном преклонного возраста. Переселение шло быстро, свободных помещений в городе было предостаточно. Проблема возникала только при перевозке личного имущества, так как транспорт отсутствовал. Вещи переносили на руках, перевозили тачками, гораздо реже — на телегах. Вдоль дороги валялось множество брошенных шкафов, стульев, старых диванов и прочего скарба.

После этого переселения уже никто из киевлян не знал, что творится за высокими лаврскими стенами, — плотное оцепление из вооруженных до зубов жандармов не подпускало к воротам никого ближе, чем на полкилометра. И вот, как свидетельствуют некоторые очевидцы, 3 ноября в 22 или 23 часа ночи прогремел страшный взрыв. По городу прошел слух, что взорвали лавру. Проверить это удалось не сразу — оцепление стояло еще несколько дней, а когда охрану наконец сняли, то самые отчаянные и любопытные киевляне потянулись к Печерской лавре. Все стекла в домах, расположенных по дороге к ней, были выбиты ударной волной ужасного взрыва. Территория лавры была обильно усыпана кусками битого кирпича, щебнем, осколками оконных стекол, покрыта толстым слоем пыли. На месте Успенского собора возвышалась гора камней. Тысячелетний храм, который пережил множество нашествий врагов всех мастей, был полностью уничтожен фашистами в считанные секунды.

Честно говоря, в народе эта версия была мало популярна. Не очень верил в нее и я. Трудно было ответить на главный вопрос: зачем было немцам взрывать Успенский собор? Немецкие войска вошли в Киев 20 сентября 1941 года, и уже через полтора месяца после этого прогремел взрыв собора. Такое преступление не поддавалось никакому логическому объяснению. Какой смысл было уничтожать то, что, по мнению немцев, уже принадлежало им? Оккупанты надеялись на скорую победу над СССР и рассматривали свою власть на этой территории как постоянную, а не временную. Немцы понимали, что взрыв народной святыни неизбежно поднимет ударную волну освободительного движения на Украине. Этого они явно не желали и боялись. Логика в таком преступлении была бы только в том случае, если бы оно было совершено при отступлении гитлеровцев под натиском советских войск в сентябре 1943 года.

Вторая версия, по которой собор взорвали большевики-подпольщики, стала особенно популярна после превращения Украины в незалежну державу. Многим новоявленным политикам было удобно и выгодно откреститься от социалистического прошлого, обвинить москалей во всех мыслимых и немыслимых грехах. В прессе появились сведения о том, что все крупные здания Киева при отступлении советских войск были заминированы, тогда же заложили взрывчатку под Успенский и Софийский соборы, чтобы взорвать их во время торжественной службы, когда там соберется самое высокое начальство. Первые взрывы прогремели на Крещатике через четыре дня после вступления оккупантов в город — 24 сентября 1941 года. Немцы тщательно обыскали центр и извлекли из подвалов сотни килограммов тола и динамита. Через месяц подпольщики вновь напомнили о себе — на этот раз были взорваны дом городского Совета и зал заседаний Верховного Совета УССР. До главной акции партизан — уничтожения Успенского собора — оставалось совсем немного времени, нужен был только серьезный повод. Таковым стал приезд в Киев президента союзной немцам Словакии ксендза Йозефа Тисо и представителей высшего германского командования 3 ноября 1941 года. Далее события почти по минутам описывает секретный немецкий документ, опубликованный недавно и Лондоне.

...В 11 часов 40 минут к главным воротам лавры на трех машинах подъехали президент Тисо и сопровождающие его генералы. Осмотрев достопримечательности, они благополучно уехали из лавры в 12 часов 30 минут. Считают, что за это время подпольщики безрезультатно пытались подорвать с помощью радиовзрывателя тонну взрывчатки, заложенную под собор при отступлении Красной Армии. Но удача была на стороне храма, и радиозапал не сработал. Тогда попытались привести в действие взрывчатку с помощью «адской машинки», однако эффект был тот же — электродетонатор отказал. Оставалась последняя возможность уничтожить собор вместе с врагами — подорвать тол с помощью бикфордова шнура. В храм была направлена специальная группа добровольцев, рискнувших ценой собственных жизней осуществить задуманное. В 14 часов 30 минут внутри собора раздался небольшой взрыв, всполошившиеся немцы увидели фигуры трех убегающих людей и застрелили их. Через несколько минут после этого, казалось, взорвались сами небеса. Успенский собор перестал существовать. Личности трех убитых подпольщиков немцам установить не удалось, так как при них не было найдено никаких документов. Так или иначе, но взрыв произошел в очень неудачное время — Тисо и его сопровождающие беспрепятственно покинули собор.

Прямых доказательств этой версии нет, но существуют некоторые весьма любопытные свидетельства. Так, П. Василевский из Дрогобыча вспоминает, что встречал в лагерях ГУЛАГа бывшего чекиста по фамилии Спановский, получившего 10 лет за «промах с Успенкой». Якобы взрыв собора — дело его рук. Товарищам чекиста по этой провалившейся акции повезло будто бы еще меньше — трибунал 1944 года приговорил их к расстрелу.

Но вот совершенно неожиданно в 1995 году новое подтверждение получила первая версия. Дело было так. Известно, что одна из весьма труднорешаемых сегодня задач — возвращение культурных ценностей. В Киеве и Бонне попытались неординарно подойти к этой проблеме, в результате в Германию вернулась картина, похищенная из Бременского музея в 1945 году, а на Украину — грамота Петра I, вывезенная во время оккупации, и несколько документов, касающихся загадочного взрыва. Один из документов — докладная записка, составленная неким доктором Бр. (полное имя не указано) в Берлине 13 октября 1941 года, то есть за 20 дней до взрыва Успенского собора. Позволю себе процитировать основные положения этого документа. В нем говорится о «древнейшем монастыре Украины и России, который должен быть подвергнут взрыву». Далее автор делает акцент на исключительном значении памятника, придающего неповторимый облик Киеву, и категорически отрицает необходимость взрыва. «С ней (лаврой — С. X.) исчез бы самый ценный и самый интересный архитектурный памятник Украины. Разрушение территории монастыря чрезвычайно задело бы как национальные, так и религиозные чувства, и тем самым нанесло бы тяжелейший удар нашей политике на Украине. Ввиду того, что там захоронено множество монахов, такое действие могло бы рассматриваться как кощунственное осквернение кладбища. Коммунисты не осмелились прикоснуться к лавре, и даже примерно до 1935 года пускали туда монахов. Мировая общественность, наверное, очень сильно отреагировала бы на разрушение лавры. Поэтому следовало бы подумать над тем, чтобы сохранить лавру как памятник архитектуры большой культурно-исторической ценности, но не возрождать ее в качестве монастыря».

Подлинность документа не вызывает у специалистов никаких сомнений. Вместе с докладной запиской в Киев привезли два уникальных снимка, на которых запечатлен момент взрыва Успенского собора. Фотограф явно знал о готовящейся акции и поэтому заранее занял очень удобную позицию для съемки. Он расположился на середине моста через Днепр и ждал взрыва. Около трех часов пополудни он прогремел (а не в полночь, как утверждали некоторые). Фотограф спокойно, со знанием дела установил диафрагму и выдержку и плавно нажал на спуск. Драматический момент был запечатлен для истории. Клубы дыма, пыли и пепла взметнулись на двухсотметровую высоту и полностью закрыли гигантскую колокольню. Стоявшие на мосту эсэсовские часовые принялись бурно обсуждать происшедшее. Бесстрастная фотопленка запечатлела и их. Следующий кадр немецкий фотограф сделал немного погодя. Вулканический столб дыма за это время перекочевал чуть южнее, открыв взору колокольню. Стометровая красавица устояла! А ведь от нее до собора всего каких-нибудь 50 метров. Умели строить в старину!

Чудом попавшие в наши руки снимки предназначались для гестаповского архива, но фотограф зачем-то рискнул жизнью и сделал два отпечатка лично для себя. Они хранились в семейном немецком фотоальбоме до сего дня и были переданы нам после смерти хозяина его дочерью при одном непременном условии — не называть имя дарителя. Оно и понятно.

Но и после этого взрыва гитлеровцы не остались удовлетворены содеянным. Видимо, у них чесались руки довершить начатое дело и вообще стереть лавру с лица земли. Сохранился гестаповский запрос в 75-ю дивизию, датированный 12 января 1944 года, то есть после отступления из Киева. «Сообщите, какие здания, в которых находились научные институты и организации, были согласно приказу взорваны отступающими немецкими войсками. В частности, нас интересует судьба...» Далее идет перечень объектов, среди которых лавра значится под номером 6.

Действительно, эти документы, обнародованные в 1995 году, весьма любопытны. Немецкий ученый предупредил командование о взрыве народного гнева в случае уничтожения святыни и все же это уничтожение последовало незамедлительно. Изучив все доступные мне документы, проанализирован множество свидетельств и фактов, я, как мне кажется, восстановил картину случившегося и вплотную подобрался к разгадке тайны.

...Советская армия при отступлении заложила огромный заряд взрывчатки под Успенским собором с целью, которую я назвал ранее. После первых взрывов в Киеве немцы обнаружили под храмом этот заряд, но обезопасить его не смогли — мина относилась к разряду «неизвлекаемых», есть такой термин у саперов. Разминировать заряд было невозможно, единственный выход — подрыв на месте. Иметь у себя под боком мину замедленного действия фашистское командование не захотело, ведь в любую минуту ею могли воспользоваться подпольщики. Решили взрывать. На всякий случай провели срочную научную экспертизу по поводу возможной реакции населения на эту акцию. Заблаговременно отселили из взрывоопасного района городское население. Некоторые утверждают, что немцы даже предупредили киевлян о готовящемся взрыве. Затем провели последнюю экскурсию — показали собор президенту Тисо и сопровождающим его генералам. В киевском архиве сохранилась немецкая кинопленка этого последнего посещения собора. Возможно, подпольщики, узнав о спланированной акции, заторопились и попытались подорвать храм сами. Как мы знаем, ничего из этого не вышло — советские взрыватели к тому времени были уже отсоединены, а вместо них включен немецкий часовой механизм, отсчитывающий последние минуты жизни собора. Через два часа после того, как храм покинули высокие гости, адский механизм был приведен в действие...

Я не претендую на то, что моя версия — истина в последней инстанции, но на основании имеющихся на сегодняшний день документов она кажется наиболее логичной. Я ни в какой мере не пытаюсь обелить фашистов, они, без сомнения, были варварами, и девиз на их поясных пряжках «С нами Бог» звучал кощунственно. Но справедливости ради следует отметить, что у них не было привычки при вступлении в тот или иной город первым делом избавляться от храмов. При отступлении — другое дело. Очевидно, Успенский собор был обречен уже тогда, когда его подвалы заполнили сотни килограммов взрывчатки.

Вопрос о восстановлении Успенского собора назрел уже давно. Сразу после окончания второй мировой войны ученые принялись за раскопки. В 1947 году были начаты работы по разборке руин собора, позднее они были продолжены в 1951-1970 годах. В 1971 году остатки Успенского собора были законсервированы, чтобы предотвратить разрушение частично сохранившихся фундаментов.

Несмотря на то, что собор был уничтожен в XX веке, его прижизненных изображений сохранилось не так уж много, обмерные чертежи этого архитектурного памятника отсутствовали полностью. Данное обстоятельство делало восстановление храма невозможным. Тогда на Географическом факультете Киевского университета имени Тараса Шевченко решили воссоздать архитектурные чертежи собора, и автор этих строк принимал в работах самое деятельное участие. Вначале были собраны все архивные фотоснимки храма, а затем они были обработаны на весьма сложном оборудовании лаборатории геодезии и картографии. Конечным этапом работ стала рисовка планов фасадов собора на высокоточных фотограмметрических приборах. Полученные чертежи легли в основу проекта восстановления Великой церкви Печерской, который был закончен в 1984 году. Предполагалось отстроить храм до 1988 года, к празднованию 1000-летия принятия христианства на Руси. Деньги на строительство были выделены государством в полном объеме. Площадку будущих строительных работ оградили высоким деревянным забором, завезли несколько тонн песка — до начала работ оставались считанные дни.

Но тут нежданно-негаданно во всесоюзной и украинской прессе как гром среди ясного неба прогремела целая серия статей, разоблачавших «варварское» отношение к культуре, заключавшееся, по мнению авторов тех публикаций, в реализации проекта восстановления. Одновременно забили во все колокола Союз писателей УССР и Общество защиты памятников истории и культуры. Столь странная консолидация требовала немедленного прекращения работ. Работы действительно свернули, а проект послали на вторичное рассмотрение.

А весь сыр-бор начался из-за того, что кто-то где-то услышал, будто бы строители собираются забивать сваи в основание фундамента. Это действительно было бы неприемлемо, так как под собором находились древние захоронения и проткнуть их бетонными колами было бы по меньшей мере кощунственно. В конце концов обе противоборствующие стороны были собраны на историческом заседании Президиума Академии наук УССР 7 июля 1988 года. Свои аргументы «за» и «против» проекта восстановления излагали видные ученые, деятели культуры и политики. Я тоже имел честь присутствовать на заседании и выступать с докладом перед собравшимися. Мне потребовалось доказать, что район, предназначенный для строительства, достаточно устойчив в высотном отношении. Дополнительная нагрузка территории лавры громадой Успенского собора не должна повлиять на общую стабильность оползнеопасного района. Мой вывод основывался на результатах многолетних геодезических измерений, которые мы проводили в 1981-1988 годах. Заседание закончилось полным примирением враждующих сторон к всеобщему удовольствию. Успенский собор решили восстанавливать по начальному проекту. Но время было катастрофически упущено! Союз нерушимый распался в мгновение ока, мощные волны инфляции разбили бюджеты республик, общество раскололось, раскол не миновал и православную церковь. Подумать только, храм к этому времени мог быть полностью восстановлен, если бы не такие перипетии сюжета!

После 1990 года церкви постепенно начали возвращать ее законные владения. Киево-Печерский заповедник передал вновь образованному мужскому монастырю Ближние, а затем и Дальние пещеры, стали поговаривать о скорой передаче всех сооружений лавры. У государства уже не было денег на восстановление, а церковь еще не настолько окрепла, чтобы взяться за такое грандиозное дело. Ветхий деревянный забор, который окружал стройплощадку, убрали, привезенный для строительных нужд песок размыло дождями и разнесло по территории лавры. Сегодня лишь чудом уцелевший от взрыва златоглавый придел Иоанна Богослова одиноко возвышается над руинами. Письменники, в свое время так удачно зарубившие проект восстановления, предлагают наладить выпуск именных кирпичей для храма. Каждый гражданин суверенной Украины купит, мол, всего один такой кирпич, на нем выгравируют его имя, и из 50 миллионов кирпичей соорудят новый Успенский собор. По-моему, это утопия. Но, как известно, свято место пусто не бывает. И пусть не мы, но дети наши обязательно увидят возрожденное чудо, и золото куполов Успенского собора вновь засияет над зеленью киевских холмов...

Сергей Хведченя, кандидат географических наук

Не так давно ЦРУ объявило, что собирается опубликовать несколько фотографий, из которых станет понятно, что Ноев ковчег до сих пор находится в горах Турции. Снимки были сделаны с американских самолетов-шпионов и могут послужить доказательством того, во что и так верили многие десятилетия некоторые историки и археологи: полумистическое судно, скрывающееся подо льдом горы Арарат, и есть тот самый ковчег, который Ной построил по божественному повелению. Во время «холодной войны» американские летчики сделали множество фотографий того, что называлось «араратской аномалией». Эти фотографии подтверждают существование загадочного и гигантского предмета, скрывающегося под ледником. Но действительно ли речь идет о Ноевом ковчеге?

В 50-70-е годы активность американских секретных служб в этом районе была поистине лихорадочной. Самолеты-разведчики класса У-2 и СР-71 проводили многие сотни воздушных операций, чтобы не пропустить какое-либо подозрительное движение советских войск. Гора Арарат, расположенная на границе между Турцией и Арменией, была одной из тех точек, которых в первую очередь касалась шпионская деятельность. С американских самолетов были сделаны тысячи снимков легендарной горы, но, как оказалось, не только из-за стратегического интереса, который она представляла.

В 1943 году, во время второй мировой войны, между Соединенными Штатами и СССР было налажено воздушное сообщение для поставок продовольствия. Воздушный мост был установлен между американской базой в Тунисе и советской — в Ереване. Во время одной такой операции два американских пилота, пролетавшие в окрестностях горы Арарат, заметили на одном из склонов нечто, напоминающее большой корабль. Заинтригованные столь необычным зрелищем, они в следующий раз подлетели поближе, и в этом полете их сопровождал один из фотографов с базы. Но фотографии удалось проявить только через много дней. Есть несколько свидетелей, утверждающих, что некоторые из этих снимков были опубликованы в европейском издании журнала «Полосы и Звезды», бюллетене Вооруженных сил США. К сожалению, остатки тиража этого журнала, равно как и многие другие графические свидетельства, полученные пилотами союзных войск, затерялись в старых архивах времен второй мировой войны.

В июне 1949 года Пентагон проводил секретную операцию на территории Турции, в нескольких километрах от границы с Ираном и СССР. Самолет ВВС США пролетел над горой Арарат и сфотографировал странный объект, расположенный на ее склоне. Этот огромный предмет сразу же привлек внимание летчиков. Но когда они попытались приблизиться к нему во второй раз, то обнаружили еще один объект рядом с первым. Эта «соседняя аномалия», как ее окрестили военные чиновники, ясно просматривалась в середине замерзшего ледника. С некоторой вероятностью можно было предположить, что речь идет о фрагментах самолета, который разбился на Арарате, хотя турецкое правительство отрицало, что когда-либо в этой области происходила воздушная катастрофа.

Интересующие всех фотографии были разархивированы в 1982 году, но несколько лет спустя, а точнее — в октябре 1995 года, Том Доуэрти, пресс-секретарь ЦРУ, заявил, что «с 1949 года в кругах ЦРУ циркулирует серия фотографий, связанных с аномалией на горе Арарат».

В 1973 году Порчер Тейлор-третий, профессор Ричмондского университета, в первый раз услышал толки о том, что объект, представленный на этих фотографиях, — это и есть Ноев ковчег. Хотя Тейлор и понимал, что вероятность того, что Ковчег сохранился в целости после 4500 лет, ничтожна, он посвятил четыре года жизни тому, чтобы фотографии были открыты в архивах. В конце концов разведуправление министерства обороны США выдало Тейлору две фотографии, полученные во время воздушной съемки 1949 года. И в самом деле: на этих черно-белых снимках можно было разглядеть некую странную структуру, явно отличающуюся от самой горы, на склоне Арарата.

Весной 1960 года несколько экипажей 428-й эскадрильи тактических войск ВВС США, базирующихся в Адан (Турция), также видели образование, похожее на большой корабль на одном из склонов горы Арарат. Многочисленные свидетельские показания удостоверяют, что пилоты У-2 фотографировали это загадочное судно. Вероятно, что эти фотоснимки тоже вошли в графический архив, который собрало ЦРУ во время «холодной войны» и который сегодня только начинает приоткрываться.

Но встречи с ковчегом происходили и раньше, хотя не были столь знамениты...

И на самом деле в прозрачном воздухе раннего утра, прежде чем облака закроют вершину, и в сумерках, когда облака уходят, открывая вершины Арарата, возникающие на фоне вечернего розового или фиолетового неба перед взорами людей, многие верующие, а также полные фантастических мыслей неверующие, легко, и даже с подробностями, разглядывают высоко на горе очертания громадного корабля...

Арарат, на вершине которого должен якобы находиться Ноев ковчег, вот уже почти две тысячи лет фигурирует в христианском вероучении, а в иудейской вере - и того больше. Еще раньше о нем упоминается в религиозных преданиях Вавилонского царства и Шумерского государства, в которых вместо Ноя приводилось имя Ут-Напиштим. В исламских легендах также увековечен Ной (по-арабски Нух) и его громадный ковчег-корабль, однако опять-таки без хотя бы приблизительного указания места его стоянки в горах, которое здесь называется Аль-Джуд (вершины), под ними подразумеваются и Арарат, и две другие горы на территории Ближнего Востока. Библия представляет нам приблизительные сведения о месте нахождения ковчега: «... ковчег остановился на Араратских горах».

Путешественники, столетиями совершавшие вояжи на лошадях, мулах или с караванами верблюдов в Центральную Азию или обратно, неоднократно проезжали возле Арарата и потом рассказывали, что видели ковчег поблизости от вершины горы, или же таинственно намекали на свои намерения отыскать этот корабль-ковчег. Они даже утверждали, что из обломков ковчега изготавливались амулеты для защиты от недугов, несчастий, ядов и безответной любви.

Начиная примерно с 1800 года, группы горновосходителей с квадрантами, высотомерами, а позже и с фотокамерами, забирались на Арарат. Подлинные остатки громадного Ноева ковчега эти экспедиции не обнаружили, но нашли огромные кораблеподобные отпечатки — следы в ледниках и возле самой вершины горы заметили, прикрытые льдом, массивные столбчатые образования, похожие на обтесанные руками человека деревянные балки. При этом все больше утверждалось мнение, что ковчег постепенно сполз по склону горы и развалился на многочисленные обломки, которые теперь, вероятно, вмерзли в один из ледников, покрывающих Арарат.

Вера в существование этого древнего корабля на вершине Арарата или на какой-нибудь другой высокой горе могла стать отражением одной из древних легенд, донесшей до нас сведения о событии. Если рассматривать Арарат из окружающих его долин и с предгорий, то, имея хорошее воображение, в складках горного рельефа нетрудно заметить удлиненный овальный объект в глубине ущелья, или не совсем ясное, темное прямоугольное пятно во льдах ледников. Однако многие исследователи, утверждавшие, особенно в последние два столетия, что они видели на Арарате корабль, в некоторых случаях забирались высоко в горы и оказывались, как они утверждали, в непосредственной близости от ковчега, большая часть которого погребена подо льдом ледника.

Сама мысль о том, что какой-то корабль многие тысячелетия пребывает на вершине высокой горы, вовсе не лишена здравого смысла. Прежде всего мы должны согласиться, в какой-то степени, с теорией о вселенском грандиозном наводнении — потопе, который бушевал над равнинами и горными вершинами нашей планеты и размывал обломки уничтоженной цивилизации. И ковчег на Арарате при этом циклопическом водном нашествии мог остаться в более или менее сохранном состоянии, так же, как и другие спасавшиеся корабли, о которых говорится в древних легендах, повествующих о некоторых эпизодах жизни людей в доисторические времена. Это может быть реальностью тем более, что история о всемирном потопе так же распространена по всей Земле, как и история об одном избранном человеке, который вместе со своей женой, родными и близкими людьми, а также с животными и растениями, спасся на корабле, и это дало возможность возобновиться жизни на Земле, опустошенной после страшного наводнения.

Но несмотря на то, что такое необычное вселенское событие стало незабываемым для тех, кто его видел, и у последующих поколений не вызывает сомнений, легенды о необычайно большом деревянном корабле, пережившие за тысячелетия целые цивилизации, не кажутся абсолютно правдоподобными. Ведь древесина, железо, медь, кирпичи и другие строительные материалы, за исключением громадных скальных глыб, с течением времени разрушаются, и как в таком случае может сохранить деревянный корабль на вершине горы свой узнаваемый внешний облик? На этот вопрос можно ответить, видимо, только так: потому что этот корабль был заморожен во льду ледника. На вершине Арарата в леднике между двумя пиками горы в глубоких слоях его ледяных потоков, медленно спускающихся по склонам, достаточно холодно, чтобы сохранился деревянный корабль, сооруженный из толстых бревен, которые, как упоминается в сообщениях, пришедших из глубины тысячелетий, «просмолены были тщательно снаружи и внутри». В донесениях горновосходителей и пилотов самолетов о своих визуальных наблюдениях за кораблеподобным объектом, который они заметили на Арарате, всегда говорится о частях корабля, покрытых сплошным панцирем из льда, или о следах в пределах ледника, напоминающих очертания корабля, соответствующих размерам ковчега, приведенным в Библии: «...триста локтей длиной, пятьдесят локтей шириной и тридцать локтей высотой».

Таким образом, можно утверждать, что «шансы» для ковчега в основном зависят от климатических условий. Примерно каждые двадцать лет в Араратском горном массиве имели место исключительно теплые периоды. Кроме того, каждый год в августе и начале сентября бывает очень жарко, и именно в эти периоды почему-то появляются сообщения об обнаружении на горе следов большого корабля. Так что, когда корабль покрыт льдом, он не может подвергаться выветриванию и гниению так же, как целый ряд известных ученым экземпляров вымерших животных: сибирских мамонтов или саблезубых тигров и других млекопитающих из плейстоценовой эпохи, найденных на Аляске и в Северной Канаде. При извлечении из ледового плена они были в полной сохранности, даже в желудках еще находилась свежая непереваренная пища.

Если этот корабль на горе все время покрыт снегом и льдом, необходимы широкие специальные исследования, проведение которых особенно сложно, ибо горная вершина таит в себе, по мнению жителей окружающих селений, опасность для горновосходителей, заключающуюся в том, что сверхъестественные силы охраняют Арарат от попыток людей разыскать Ноев ковчег. Эта «защита» проявляется в различных стихийных бедствиях: лавинах, внезапных камнепадах, сильнейших ураганах в непосредственной близости от вершины. Неожиданные туманы лишают альпинистов возможности ориентироваться, так что среди снежных и ледовых полей и глубоких ущелий они нередко находят свои могилы в обледенелых, покрытых снегом, бездонных трещинах. Вместе с этим в предгорьях обитает много ядовитых змей, часто встречаются волчьи стаи, очень опасные дикие собаки, медведи, обживающие большие и маленькие пещеры, в которых восходители часто пытаются устроить привал, и, кроме того, время от времени вновь появляются курдские разбойничьи банды. Все это могло вселять в сознание исследователей, что вершина горы — запретная для них территория, которая, помимо этого, по решению тамошних властей долгое время охранялась отрядами местной жандармерии.

Несмотря на то, что многие свидетельства относятся к древним временам и средневековью, во многих из них отмечались некоторые частности виденного, которые значительно позже замечают и современные исследователи. Беросс, вавилонский летописец, в 275 году до н.э. пишет: «...корабль, который в Армении опустился на грунт», и, кроме того, упоминает: «...смолу с корабля соскабливали и изготовляли из нее амулеты». Точно такую же информацию дает иудейский летописец Иосиф Флавий, который писал свои труды еще в первом столетии после завоевания Иудеи римлянами. Он представляет подробное повествование о Ное и всемирном потопе и, в частности, пишет: «Одну часть корабля можно обнаружить еще и сегодня в Армении. ...Там люди набирают смолу для изготовления амулетов...»

В позднем средневековье в одном из преданий говорится о том, что смолу размалывали в порошок, растворяли в жидкости и пили это снадобье для защиты от отравления ядами.

Указания этих и других античных писателей на эту корабельную смолу интересны не только потому, что явно соответствуют определенным местам книги Бытия, но и потому, что этот громадный корабль оказался вполне доступен спустя столетия после всемирного потопа, и потому, что это дает достаточно реальное объяснение факта, что деревянные столбы и балки, из которых был сооружен корабль, хорошо сохранились под слоем вечного льда высоко на горе.

Иосиф Флавий в своей «Истории иудейской войны» делает такое интересное замечание: «Армяне называют это место «причалом», где ковчег остался лежать навеки, и показывают сохранившиеся до сегодняшних дней его части».

Николай из Дамаска, который писал в I в. после рождества Христова «Хроники мира», называл гору Барис: «...в Армении есть высокая гора, называемая Барис, на которой находили спасение многие беглецы от всемирного потопа. Там же на вершине этой горы, остановился один человек, приплывший в ковчеге, обломки которого сохранились там на долгое время».

Барис было другим названием горы Арарат, которая в Армении называлась еше Массис.

Один из самых знаменитых путешественников прошлого Марко Поло в последней трети XV века проезжал возле Арарата по пути ко двору императора Китая. В его книге «Путешествия венецианца Марко Поло» имеется ошеломляющее сообщение о ковчеге: «... Вы должны знать, что в этой стране Армении, на вершине высокой горы покоится Ноев ковчег, покрытый вечными снегами, и никто не может туда, на вершину, забраться, тем более что снег никогда не тает, а новые снегопады дополняют толщину снежного покрова. Однако нижние слои его подтаивают, и образующиеся ручьи и реки, стекая в долину, основательно увлажняют окружающую местность, на которой вырастает густой травяной покров, привлекающий летом изо всей округи многочисленные стада травоядных крупных и мелких животных».

Это описание Марко Поло горы Арарат до сего дня остается актуальным, за исключением утверждения, что никто на гору забраться не может. Самое интересное его наблюдение состоит в том, что снег и лед подтаивают у грунта и вода вытекает из-под ледникового льда. Особенно важно отметить, что современные исследователи обнаруживали в ледниковых трещинах обработанные человеческими руками деревянные балки и стойки.

Немецкий путешественник Адам Олеарий в начале XVI века побывал возле Арарата и в своей книге «Путешествие в Московию и Персию» писал: «Армяне и персы считают, что на упомянутой горе все еще находятся обломки ковчега, которые с течением времени стали твердыми и прочными, как камень».

Замечание Олеария об окаменении древесины относится к балкам, которые были найдены выше границы лесной зоны и находятся сейчас в монастыре Эчмиадзин; они похожи также на отдельные части мнимого ковчега, которые в наше время находили французский альпинист и исследователь Фернанд Наварра и другие путешественники.

Многочисленные авторы древности и средневековья, описывавшие Арарат, не отваживались сами совершить восхождение по склонам этой горы, преодолевая ледники, скальные стенки, камнепады и лавины, чтобы своими глазами убедиться, действительно ли там покоится ковчег. В то время это было опасным делом. И не только из-за крутых скал. Для людей того времени совершенно немыслимо было подорвать — пусть даже частично — веру в Святое писание и, кроме того, каждому из них было страшно развенчать святой корабль, да еще получить наказание от Бога.

Доктор Герман Абих, тоже немец и профессор минералогии Дерптского университета, восходил на Арарат в 1845 году. Его имя увековечено в названиях двух ледников Абих I и Абих II, талые воды из-под которых текут в ущелье Аора на северо-восточном склоне, обращенном к Армении. Абих, как и другой ученый путешественник того времени И. Спасский-Автономов, не занимался поисками ковчега, а стремился исследовать и выяснить вопрос о возможности астрономических наблюдений за звездами с вершины горы в дневное время.

Эти, можно сказать, «современные» исследования 40-х годов XIX века породили различные слухи и мифические сообщения о восхождении людей на вершину Арарата, где можно было увидеть и потрогать ковчег. В сообщениях говорилось, главным образом, о богобоязненных людях, направившихся на поиски ковчега, святой реликвии человечества, о пастухах, гонявшихся за заблудившимися животными, и о людях, собиравших деревянные части и смолу с ковчега, причем все это — в одно и то же время, поскольку ковчег, вероятно, был еще доступен. Следовательно, происходило это еще до последнего землетрясения и извержения Арарата в 1840 году. Эти восхождения тогда воспринимались как чудо или как невероятный героизм. Один пастух рассказывал, что он, в поисках заблудившихся овец, высоко на горе обнаружил большую скальную глыбу. Когда он подошел к ней поближе, то разглядел, что это не что иное, как борт громадного корабля, частично скрытый под снегом и льдом. Пастух испугался, что его накажет Бог, и в страхе оттуда убежал.

Надо иметь в виду, что в прежние времена почти все пастухи считали, что высоко на горе не избежать болезни, а иногда и смерти, однако они не знали, вероятно, о появлении симптомов плохого самочувствия при подъеме на высокогорье — горной болезни. Для них опасная зона начиналась там, «где умирали овцы», и откуда, как они верили, нужно было немедленно ретироваться.

В 1856 году группа британских ветеранов Крымской войны во главе с майором Робертом Стюартом попыталась подняться на Арарат. Но в одном определенном месте их курдские проводники внезапно остановились и отказались продолжать восхождение, ссылаясь в свое оправдание на традиции предков и их боязнь ступить на святую почву горы, и сказали, что на вершину забраться совершенно невозможно, поскольку каждая такая попытка якобы мгновенно вызывает гнев небес. Когда же некоторые члены британской экспедиции достигли вершины, противившиеся этому курды, как сообщил майор Стюарт, откровенно сказали: «Мы все время верили... Аллах сделал эту святую гору недоступной для людей. Многие уже пытались взойти на нее, но никому это не удалось, пока не пришли вы и без всяких колебаний прямой дорогой от подножия до самой вершины не совершили восхождение. Спасибо Аллаху! Мы слышали много о вас, но теперь мы все видели своими глазами».

Майор принял эти похвальные гимны с британским спокойствием и подкрепил их коротким замечанием, которое можно принять за образец имперской самоуверенности: «Так вы теперь видели обоснованность нашего утверждения, что многое, что запрещено курдам, разрешено англичанам!»

Многовековая история Турции помнит о том, что на северо-востоке страны более или менее регулярно происходили довольно сильные землетрясения. Особенно мощное, в июле 1840 года, разрушило город Дора на северо-западном склоне Арарата. При мощных толчках и извержении погибли все жители Аоры и был разрушен монастырь св. Якоба, который посещал Паррот и другие путешественники. Находившиеся в нем письменные свидетельства тех, кто искал ковчег, а также найденные исследователями куски древесины от ковчега также безвозвратно пропали.

И вот теперь напрашивается такое заключение: ковчег, может быть, века пролежавший на горе, оказался разрушен полностью землетрясением, или, наоборот, освободился из-под ледяного вечного покрова. Но воздействие землетрясения на глубинные пласты горных пород, на донные породы морей или подледниковые слои грунта очень трудно предугадать, и сообщение турецких властей об открытии ковчега было опубликовано только в 1883 году, после чего опять произошло землетрясение на Арарате и было разрушено несколько деревень.

Турецкие правительственные чиновники, среди которых находился также атташе британского посольства в Стамбуле, тогда еще Константинополе, ревизовали во время последнего землетрясения возникшие разрушения и нарушения поверхности земли, и внезапно наткнулись на некое сооружение, похожее на громадный корабль. Коричневого цвета мощные балки, некоторые из которых основательно прогнили, образовывали стенки этого чуда и торчали из-под льда ледника. Участники комиссии определили на глаз размеры этого объекта: высота семнадцать, длина около ста восьмидесяти метров, и в докладе они сообщали, что существование там кораблеподобного сооружения не подлежит сомнению. Им удалось проникнуть только в три довольно больших внутренних отсека, поскольку все другие помещения были накрепко заполнены льдом. Но вскоре дальнейшие исследования объекта прекратились, ибо велика оказалась опасность обрушения громадного языка ледника на обнаруженный корабль.

Этот доклад о ковчеге появился сначала в константинопольских изданиях, а позже, в газете «Левант геральд» и в британской «Профетик мессенджер». Однако вместо того чтобы пробудить интерес ученых и археологов, этот доклад послужил только материалом для новых историй о летающих тарелках и инопланетянах. Газета «Нью-Йорк геральд» отметила, что среди первооткрывателей ковчега находился британский офицер, который определил, что высота отсеков на борту найденного мнимого корабля соответствует «предписаниям британского адмиралтейства при транспортировании лошадей и поэтому не может вызывать сомнений». По поводу длины сооружения там же отмечено, что она соответствует указанным в Библии тремстам локтям.

В одной из заметок в «Чикаго трибюн» сообщалось, что жителям местности вокруг Арарата это огромное сооружение из темной древесины известно уже давно, однако они не рискнули к нему приближаться, «так как однажды видели, как какое-то страшное привидение выглядывало из одного его окна». Члены турецкой правительственной комиссии сразу узнали в этом сооружении ковчег Ноя, поскольку «среди них был англичанин, который, вероятно, хорошо знал Библию и определил, что корабль сделан из «дерева гофер». Но это можно считать совершенно необоснованным предположением, ибо «дерево гофер этого корабля еще до сих пор безоговорочно не идентифицированно».

Летом 1916 года во время таяния ледников на Арарате лейтенант Росковитский и его второй пилот на разведывательном самолете императорских военно-воздушных сил получили приказ провести рекогносцировочные полеты и понаблюдать за передвижениями турецких военных отрядов возле российских границ. Небольшая опорная база русских авиаторов находилась примерно в сорока километрах северо-восточнее Арарата. Росковитский и его спутник, имевшие с собой баллоны с кислородом на случай полетов на большой высоте, подлетели к горе с северо-востока, дважды облетели ее вокруг, и, когда самолет приблизился к Арарату, Росковитский заметил на скалистой равнине в одной из расселин полузамерзшее озеро, похожее на обычное ледниковое озеро, в зависимости от времени года существенно менявшее свои размеры.

Когда они подлетели еще ближе, второй пилот заметил какой-то большой предмет в том месте, где из озера вытекал ручей, и Росковитский вскоре разглядел в нем полусгнивший остов громадного корабля, который он принял за подводную лодку. В то время на морях уже начались военные операции с использованием подводных лодок, особенно усердствовали в этом немцы, и летчик решил, что те для сохранения тайны испытывают здесь, в горном озере, какую-то новую модель. Потом ему стало ясно, что-то, что он принял за перископы, всего-навсего деревянная мачта и что корабль накренился на один борт и почти весь вмерз в лед. Кроме того, он заметил плоские сходни, идущие с палубы корабля.

В описаниях, представленных Росковитским позже (опубликованы в 1939 году в калифорнийском журнале «Нью-Иден мэгэзин» приводится следующее: «Мы летели так низко, как только было возможно, и несколько раз облетели это место. Мы были очень озадачены необычными размерами объекта, при ближайшем рассмотрении он казался таким длинным, как целый квартал домов вдоль улицы, и его легко можно было сравнить с линкором. Он был «причален» к берегу озера и наполовину находился под водой. Одна сторона его у самого носа была разобрана, а на другой стороне находились большие ворота площадью около шести квадратных метров и только с одной створкой. Нас очень удивила большая площадь ворот, ибо для корабля это очень необычно».

После этого достаточно беглого обзора объекта Росковитский повернул обратно к опорной базе и доложил своему начальнику об этом неожиданном открытии. Начальник, поняв важность открытия, приказал Росковитскому лететь обратно вместе с ним и объяснил, что это может быть Ноев ковчег. По его мнению, ковчег остался неповрежденным потому, что он «девять-десять месяцев в году лежал подо льдом, как в холодильнике, и не подвергался гниению».

Начальник немедля отправил доклад в Петроград; получив его, царь распорядился послать на Арарат два исследовательских отряда.

Один из них, в количестве пятнадцати человек, направился в горы с одной стороны, а второй, в составе около ста человек, попробовал совершить восхождение с другой. С большими трудностями, пробив тропу в скалах, через месяц они добрались до ковчега.

Российское правительство, думая использовать это сенсационное открытие Ноева ковчега как «знак небес», надеялось, что все перипетии, связанные с ним, смогут оказать какое-то психологическое воздействие на армию и весь русский народ в тот смутный период истории.

Ковчег был тщательно обмерен, сделаны чертежи его основных конструктивных частей, полностью и по частям он был сфотографирован. В материалах Росковитского ковчег содержал сотни мелких отсеков и наряду с ними особые, очень большие помещения с высокими потолками. Эти помещения были разграничены перегородками из крепких столбов диаметром около полуметра, что наводило на мысль о больших размерах животных, возможно находившихся там, в десять раз более крупных, чем слоны. Другие помещения содержали большое число клеток, примерно таких, что сегодня используют на выставках пернатых, только с передней стороны их была не проволочная сетка, а тонкие железные прутья.

Нельзя забывать о том, что рассказы Росковитского, о которых долгое время писалось как о фактических событиях, представляют целое собрание различных сообщений очевидцев — пилотов, солдат, инженеров и прочих, и, понятно, что все они могут содержать преувеличения.

«Все сооружение было покрыто толстым слоем похожей на воск или шеллак массой, а конструктивные особенности его указывали на высокую культуру кораблестроительного дела. Примененная древесина, относящаяся к семейству кипарисовых, похожа на олеандровое дерево и почти совсем не подвергается гниению; это обстоятельство, а также то, что корабль большее время находился подо льдом, объясняют исключительно хорошее состояние объекта».

Это описание представляется очень близким данным, изложенным в Библии, и Андре Парро, занимавшийся проблемами всемирного потопа и поисками ковчега, о сообщениях Росковитского писал: «Очень печально, что этот доклад, пропавший во время большевистской революции 1917 года, никогда не читал ни один специалист. Все, чем мы располагаем, это только рассказ Росковитского, имеющий много слабых мест — от него мало что останется, если исключить из его рассказа библейские воспоминания... Серьезные специальные журналы отнеслись к этому сообщению совершенно индифферентно, то есть промолчали».

«...Экспедиция обнаружила на вершине горы, на поверхности корабля-ковчега, обломки балок, которых недоставало в бортах корабля, — говорится в докладе. — Вероятно, эти деревянные части таскали на самую вершину горы для сооружения там небольшого алтаря...»

Доклад Росковитского внезапно прерывается на заключении, что исследовательская комиссия отправляет специального курьера с фотографиями и докладом персонально к царю в Петроград. Однако вполне вероятно, что этого доклада Николай II не получил, поскольку средства дальней фельдъегерской связи из-за февральских и октябрьских событий 1917 года были основательно нарушены.

Результаты исследований больше никогда не находили. Ходили слухи, что документы и фотографии попали в руки Льва Троцкого, который их либо уничтожил, либо оставил в досье, где они содержались до сей поры под покровом тайны. Согласно этим слухам, и специально отправленного к царю курьера тоже каким-то образом заставили вечно молчать о делах, связанных с открытием ковчега...

Доклад Росковитского заканчивается трезвым утверждением, что он сам и некоторые другие авиаторы улетели от большевиков в Америку.

Загадочным и нелепым в приложении к широко опубликованным материалам этого доклада является сам факт существования Росковитского; никто из известных оставшихся в живых людей из состава царских военно-воздушных сил служивших в то время в районах возле Арарата, не помнит лейтенанта Росковитского. Это может указывать на то, что такого человека или вовсе не было, или что он ко времени написания этих строк, через двадцать два года после открытия ковчега, из соображений собственной безопасности даже в Америке не захотел указывать своего настоящего имени.

Эту историю можно было со спокойной душой «похоронить» как очередную «утку», если бы не... иные сообщения на эту же тему. Дело в том, что имеется довольно большое число докладов некоторых солдат и офицеров царской армии, участвовавших в военных операциях того времени в районе Арарата. Эрил Каммингс, выдающийся исследователь, интенсивно занимавшийся около сорока лет легендой о Ноевом ковчеге и двадцать раз поднимавшийся на Арарат, имел личную встречу в Нью-Йорке с полковником Александром Коором, который в 1945 году в «России», в одной из эмигрантский русских газет, опубликовал заметку о некоторых интересных делах. Полковник Коор в 1915-м и 1916-м годах был командирован в 19-й Петропавловский полк, дислоцировавшийся тогда вблизи от Арарата для защиты Араратского перевала после того как турецкая армия частично нарушила русские пограничные линии. Он вспомнил тогда, что слышал о вероятном открытии ковчега, и сообщил Коммингсу существенные сведения.

Полковник Коор предполагает, что пилотом, обнаружившим ковчег, был старший лейтенант Заболоцкий и что в статье не была названа фамилия начальника опорной авиабазы Курбатова. В 1921 году он разговаривал с лейтенантом Петром Лесминым и узнал, что тот слышал об открытии, как «о действительном факте, а не порождении слухов», и что «Ноев ковчег находится в седловине между обеими вершинами Арарата». Коор также подтвердил информацию о последующем восхождении на Арарат пионерного батальона, которую он получил от своего друга Руянского, в 1916 — 1917 годах служившего фельдфебелем железнодорожного батальона, дислоцировавшегося возле железнодорожной станции Догубеязин в нескольких километрах от Арарата. Этот Руянский принимал участие в экспедиции и подтвердил, что батальон действительно поднялся на вершину Арарата.

Сообщение Коора по сравнению со статьей Росковитского было значительно полнее и поведало о том, что поисковая экспедиция прошла по уже ранее проложенной тропе. Причем в конце концов она достигла места, с которого можно было хорошо рассмотреть громадный корабль, лежавший частично под водой на нижерасположенной горной площадке. Другая группа людей отряда, пришедшая туда раньше, тропу не использовала, а вырубала во льду ступени для восхождения. Солдаты этой группы истово крестились и, опустившись на колени, горячо молились, когда увидели ковчег и поняли, что это такое. В докладе Коора также упоминается, что внутренние помещения корабля были разделены на отсеки, причем на дощатом полу оставались ясные следы ржавчины, видимо, от железных прутьев, поддерживавших многочисленные клетки в различных отсеках.

Во время второй мировой войны между США и СССР регулярно совершались воздушные перевозки с участием баз в Тунисе и в Армении. В 1943 году два американских пилота во время полета над Араратом пытались с высоты в несколько тысяч метров разглядеть что-то похожее на очертания большого корабля. Позже они, летая по этому же маршруту, взяли с собой фотографа, который сделал снимок, попавший потом в газету американских ВВС «Старс энд страйпс». Это была единственная фотография, о которой многие вспоминают, но оригинала сейчас уже нет. Еще одну фотографию сделали с воздуха русские летчики, на которой, как они говорили, виден ковчег на склоне Арарата. Но эту фотографию они никому не дали, видимо, опасаясь преследований в стране. К сожалению, никто не может подтвердить, что на этих двух фотоснимках был запечатлен действительно ковчег.

Поздней весной или даже летом 1960 года американские пилоты 428-й эскадрильи тактической авиации, расквартированной возле Адана в Турции и находившейся под эгидой НАТО, заметили какое-то кораблеподобное сооружение на западном отроге Арарата. Турецкие офицеры связи рассказали им о ковчеге, а когда они облетали Арарат, чтобы выбрать лучшую позицию для фотографирования обнаруженного объекта, их зафиксировал русский воздушный разведчик. Об этом полете американец капитан Швингхаммер писал в 1981 году: «Громадная грузовая телега или прямоугольная лодка на горе была хорошо заметна». Причем он утверждал, что объект медленно двигался по склону вниз и должен был ниже застрять среди горных уступов и каменных глыб.

Вполне вероятно, что с развитием космической техники и работой искусственных спутников Земли, появится возможность сфотографировать вершину Арарата, так что с использованием новейшей оптической техники удастся получить достоверный материал для объективного и точного установления факта присутствия там Ноева ковчега.

А пока что в 1974 году американской организацией «Earth Research Technical Satellite» (ERTS) была произведена фотосъемка с высоты 4600 метров горных отрогов Арарата. На фотографиях, полученных с многократным увеличением, был ясно представлен этот необыкновенный объект, лежащий в одной из расселин горы, «очень похожий по своей форме и размерам на ковчег». Кроме того, этот же район был сфотографирован с высоты 7500 и 8000 метров, и полученные снимки ледниковых образований вполне соответствовали увиденному ранее пилотами, которые говорили о замеченном ими ковчеге или другом необычном объекте. Однако ни один объект, фиксируемый с такой высоты, даже при сильном увеличении невозможно вполне уверенно идентифицировать с ковчегом, тем более если он более чем наполовину скрыт под снегом или находится в тени скальных выступов.

Но в то же время, если даже не совсем четкие снимки ковчега, лежащего на Арарате, отсутствуют, имеются многочисленные фотографии другого, «мнимого» ковчега, который находится в тридцати километрах от Арарата на небольшом горном массиве. Этот ковчег неожиданно очень похож на описанный в Библии и, может быть, в отличие от араратского ковчега сравнительно просто обнаружен и сфотографирован. Этот ковчег, открытый в 1959 году в горах Акиаила, благодаря прессе и телевидению сравнительно широко известен. Имеется теория, согласно которой этот ковчег в окаменевшем состоянии оказался плотно погребенным в слоях горного массива или основательно засыпанным песком и рыхлыми горными породами неподалеку от гор Тендюрек.

Открытие, сделанное в 1959 году, произошло во время рутинного ознакомительного полета самолетов турецких военно-воздушных сил. Снимки, сделанные пилотом А. Куртисом с высоты около 3000 метров, были отправлены в штаб ВВС для тщательного изучения. Одна фотография вызвала особый интерес. На ней был запечатлен участок сильно растрескавшегося грунта равнины с вытянутым, овальной формы пологим холмом, окопанным вокруг земляным валом. Снимок был сделан в тридцати километрах южнее Арарата! Когда на снимок посмотрели внимательней, то обнаружили, что овал холма очень похож на корабль. Возвышающиеся боковые стороны холма напоминали контуры верхней палубы корабля, а нос его был направлен прямо на вершину горы Тендюрек. Причем, размышляя о размерах этой редкой в природе формации, исследователи наконец вспомнили об указаниях Бога Ною: «Триста локтей должна быть длина, пятьдесят локтей ширина и тридцать локтей высота».

Измерения холма, проводившиеся турецкими инженерами в течение двух дней, показали, что «ковчег» может быть длиной около ста шестидесяти пяти метров, шириной (в середине) пятьдесят метров и высотой пятнадцать метров. Эти размеры довольно хорошо совпадают с библейскими, особенно если учесть, что бортовые стенки ковчега в течение многих столетий могли несколько раздаться в стороны, в то время как мощные деревянные балки корпуса сохраняли свое положение. Если бы они сдвинулись, то в корпусе корабля могли бы скопиться песок, куски камней и лавы, однако первоначальные формы корпуса сохранились, о чем свидетельствует его возвышенное положение на неровной местности. Даже увеличенная ширина корабля может быть объяснена образовавшимся вокруг «бортов корабля» чехлом из глины и камней в результате смешения грунта, землетрясений и вулканических извержений.

...Холодным летом 1953-го американский нефтяник Джордж Джефферсон Грин, пролетая на вертолете над Араратом, с высоты 30 метров сделал шесть весьма четких фотографий большого корабля, наполовину ушедшего в горные породы, и сползающий с горного уступа лед. Грину впоследствии не удалось снарядить экспедицию к этому месту, а когда спустя 9 лет он умер, исчезли вес оригиналы его снимков... Зато в печати появились фотографии с ясно различимыми очертаниями судна, сделанные из космоса! («Дейли телеграф» от 13.09. 1965.)

В 1955 году французу Фернану Наварре удается отыскать среди льда древний корабль: из-под льда он извлек Г-образный брус и несколько досок обшивки. Через 14 лет он повторил свою попытку с помощью американской организации «Серч» и привез еще несколько досок. В США радиоуглеродный метод показал возраст дерева в 1400 лет, в Бордо и Мадриде результат был иным — 5000 лет!

Вслед за ним отправляется Джон Либи из Сан-Франциско, незадолго до этого видевший точное расположение ковчега во сне, и... ничего не находит. Семидесятилетний «Бедняга Либи», как окрестили его журналисты, совершил за три года семь безуспешных восхождений, во время одного из которых ему едва удалось спастись от медведя, швыряющего камни! Владелец отеля в Дугобаязите у подножия Арарата Фархеттин Колан участвовал в качестве проводника в нескольких десятках экспедиций как удачных, так и нет. Но чемпионом среди «ковчегоманов» по праву все же остается Эрил Каммингс, который с 1961 года совершил 31 восхождение!

Одним из последних совершил свои пять восхождений Том Кротсер. Возвратясь со своим трофеем-доской, он воскликнул перед представителями прессы: «Да там этого дерева 70 тысяч тонн.» История всех экспедиций (официальных по крайней мере) обрывается в 1974 году. Именно тогда турецкое правительство, разместив на Арарате посты наблюдения за линией границы, закрыло этот район для любых посещений. Сейчас там все больше раздаются голоса в пользу снятия запрета в связи с потеплением международной обстановки, между тем всего в какой-то сотне километров от вершины продолжается карабахская война. Опять война встала на пути ученых. Так что остается только надеяться, что законсервированный во льдах древний корабль не рассыплется в ожидании исследователей.

...Никто в принципе не возражал против потопа. Вот только был ли он действительно всемирным или ограничивался лишь небольшими регионами? Самые гигантские из наводнений, действительно, затопили за долгую историю человечества немало стран, расположенных вблизи морей или крупных рек, для чего было достаточно подъема уровня воды на 3-5, иногда до 10-20 метров. Если же верить Библии дословно, то первой вышла из-под воды после Великого потопа гора Арарат, следовательно, уровень воды повышался не менее чем на 5165 м. Но откуда на Земле взялось столько «лишней» воды? Даже если растопятся все льды (кстати, хроники не зафиксировали в те времена больших потеплений климата) и (или) выпадут сразу все осадки, все равно при этом уровень океана не поднимется на километры.

— Если вода не могла подняться на такую высоту, — заявили борцы за веру, — значит, либо суша опускалась в пучину, либо на самом деле Ной причалил не к Большому Арарату (самой высокой вершине Малой Азии), а какой-то из соседних вершин рангом пониже. Названия же с тех пор ох как изменились...

Нет, считает доктор наук И. А. Резанов, никаких характерных для морского дня слоев осадков моложе 20 миллионов лет в этом месте просто нет. А ближайшие моря (Каспийское и Черное) хоть и повышали свой уровень 10 тысяч лет назад, вода затопила почти весь Кавказ, но опять до вершины Большого Арарата не достала.

Впрочем, описание всемирного потопа, продолжавшегося около года 5 тысяч лет назад, в Библии является далеко не единственным упоминанием об этом бедствии. Более ранний ассирийский миф, записанный на глиняных табличках, рассказывает о Гильгамеше, спасшемся в ковчеге с различными животными и приставшем после окончания 7-дневного потопа, сильного ветра и ливня к горе Ницир (высотой 400 м) в Месопотамии. Кстати, в изложениях историй потопов совпадают многие детали: для того чтобы узнать, появилась ли земля из-под воды, Ной выпускал ворона и дважды голубя; Утнапиштим — голубя и ласточку.

Похожими являются и способы строительства ковчегов. Что это — вольное изложение одного и того же события, рассказ о разных региональных потопах или факты из истории о действительно имевшем место всемирном потопе, при котором сразу несколько представителей разных народов, независимо друг от друга, были предупреждены (или догадались, почувствовали сами) о надвигающейся опасности? Кстати, аналогичные повествования встречаются также у аборигенов Южной и Северной Америк, в Африке и Азии.

Есть и еще одна общая деталь во всех подобных историях. Легенды утверждают, что в старые добрые времена на небе не было... Луны. Живших в допотопные времена так и называли: «долунниками». Так может, в этом и таится разгадка тайны всемирного потопа? Наш единственный спутник благодаря своей значительной массе дважды в сутки устраивает на Земле небольшие наводнения-приливы. Луна сильнее притягивает ту точку земной поверхности, которая ближе всего находится к ней, и в подлунной точке вырастает горб. Почва приподнимается на полметра, уровень океана на метр, а в некоторых местах — до 18 м (залив Фанди в Атлантике). И хотя мы, люди, давно привыкли к этому обыденному, казалось бы, явлению, в нашей Солнечной системе оно уникально. Астрономы не знают другого такого примера существования у сравнительно легкой планеты, типа нашей, такого тяжелого спутника. Правильней, считают ученые, было бы назвать Землю и Луну не планетой и ее спутником, а двойной планетой. Образование такой системы одновременно с точки зрения космологии невозможно, из чего следует, что Луна, она же Селена, не «сестра» Земли, а, как бы это выразиться, супруга, пришедшая когда-то к суженому из черных глубин космоса. Называют даже «девичью фамилию»: прежде Селена была якобы ядром Фаэтона. Когда-то эта пятая планета разрушилась, образовав на месте своей прежней орбиты целый рой из астероидов. Как известно, Луна удаляется от Земли. И вот, представьте себе, что было время, когда она висела над нами ниже. Чем ближе, тем больше должны быть волны приливов и тем медленней скорость кажущегося движения светила по нашему небосводу. Если высоту орбиты Луны уменьшить ровно в 10 раз, то она, как геостационарный спутник, повиснет над одной точкой Земли. Высота прилива в открытом океане превысит при этом сотню метров. Мало.

«Опустим» Луну еще чуть-чуть ниже, и она снова двинется очень медленно на небосводе, только теперь не с востока на запад, а наоборот. В этом случае приливная волна с запада, словно в огромную воронку, хлынет на восточное побережье Америки, Африки, в Балтику, Средиземноморье. Своего пика волна должна достичь, уперевшись в преграду на восточном берегу Средиземного, и особенно Черного, морей. Здесь многокилометровая, почти стоящая на одном месте, приливная волна легко накроет Кавказ, через несколько дней достигнет Каспия и Арала (не это ли причина образования этих высыхающих внутренних морей?). Надо ли говорить, что первой на Кавказе из-под воды должна показаться вершина именно Арарата...

В зависимости от высоты Луны продолжительность такого наводнения может изменяться от месяца до года. Всего за несколько лет волна гигантского прилива сделает полный оборот вокруг Земли, побывав во всех странах. В общем, слово в слово. Все как в легендах! Одна остается загадка — каким образом Луна сумела быстро подойти к Земле, а потом столь же быстро удалиться? Но может быть, если мы поймем, почему Селена до сих пор медленно «убегает» от нас, то тогда разберемся с ее резким рывком в прошлом?

25 февраля 1995 года «Майами геральд» проинформировала об особом заседании, в котором принимал участие и Эл Гор, вице-президент США, На этом заседании были представлены некоторые фотографии, сделанные со спутника ЦРУ. Через несколько месяцев фотограф и журналист Девид Барак с помощью сканера провел анализ этих фотографий. На одной из них он обнаружил «нечто похожее на подводную лодку» под ледовой шапкой. Действительно ли со спутника был сфотографирован Ноев ковчег, или речь идет о скале причудливой формы? На этот раз можно надеяться, что фотографии, попавшие в распоряжение ЦРУ, смогут разрешить окончательно эту загадку.

Николай Непомнящий

История эта началась совершенно неожиданно, и ничего необычного ей не предшествовало. Был жаркий майский день, и солнце над опустыненными холмами долины Сумбара палило вовсю. Трясясь в кузове старого «ГАЗа» и ощущая лицом горячий встречный поток воздуха, я думал о том, что за невысоким хребтом, к югу от нас, — уже Иран. Такой же, как эта часть Туркмении, если говорить о природе; почти такой же по укладу жизни живущих вдоль границы людей, но формально заграничный, отгороженный от нас контрольной полосой и столбами с колючей проволокой.

От мыслей про условность придуманных человеком границ меня отвлекла переползающая через пыльную дорогу здоровенная гюрза в руку толщиной: встреча с такой змеей в природе немедленно создает у меня приподнятое настроение. Я забарабанил рукой по крыше кабины, Хыдыр-Ага затормозил. Соскочив с борта кузова, я подбежал к кусту держи-дерева, к которому проползла гюрза, но она уже исчезла, еще раз заставив меня испытать знакомое ощущение: все вокруг — это их дом, а не наш. Всегда, когда мы не прибегаем к силе, они здесь решают, а не мы, стоит нам встречаться или нет. Потоптавшись безрезультатно вокруг колючего прозрачного кустика, я вернулся на дорогу и, придерживая бинокль на груди и магнитофон на поясе, полез назад в кузов. В этот момент все и произошло.

Согласитесь, что это очень интересно, как некоторые мгновения отпечатываются в памяти — словно фотография, которая будучи однажды снятой, потом годами висит над столом перед глазами. Так получилось и на этот раз. Зацепившись руками за шершавый борт грузовика, я поставил пыльный кирзовый сапог на горячее, пахнущее перегретой резиной колесо, подтянулся, чтобы запрыгнуть в кузов, и когда солнце резануло поверх борта прямо по глазам, инстинктивно отвернул голову — и в этот момент увидел двух птиц.

Чтобы стала понятна необычность ситуации, скажу два слова о том, насколько это особое дело — наблюдение птиц в природе. Большинство из нас, видя птиц каждодневно, не обращает на них внимания. Для тех же, кто занимается орнитологией (наука о птицах), именно птицы олицетворяют собой самые разные проявления окружающего мира. Первый, необходимый и крайне ответственный этап любой орнитологической работы, — это определение птиц, которых вы наблюдаете. Нужно подчас мгновенно (птицу нередко видишь лишь секунду) оценить размер ее тела, пропорции и форму хвоста, крыльев, шеи, головы и клюва, детали окраски, то, как птица сидит или двигается, характер ее криков, позывов и песни. Различия между отдельными видами очевидны и неспециалисту, определение же некоторых из них требует колоссальной дотошности и опыта.

День за днем, месяц за месяцем вы накапливаете этот опыт, раз за разом сверяя наблюдаемое в бинокль с иллюстрациями в определителе, собственными зарисовками, описаниями из разных книг. При известных навыках вы узнаете птицу по облику — совокупному обобщению всех этих отдельных деталей, мгновенно высвечивающему в вашем сознании либо название вида, либо то непонятное, что мешает его однозначно определить.

Поэтому в первый момент, увидев двух этих птиц — среднего размера изящных орлов, очень чистой и нарядной окраски (коричневый верх и белый, с продолговатыми пестринами, низ), парящих метрах в двадцати над холмами, я ощутил шок от сознания того, что этого вида ни разу в жизни не встречал. В следующую секунду в голове моей произошло лихорадочное сопоставление того, что я видел, с тем, что было известно про Западный Копетдаг из теории, и уже через мгновение у меня «в зобу дыханье сперло»: сомнений не оставалось, хоть и не верилось собственным глазам: это была пара фасциатусов — ястребиных орлов.

Ястребиный орел (Hieraaetus fasciatus — хиераётус фасциатус) — весьма обычный вид для Африки, Азии и Южной Европы. Но на территорию Туркменистана заходит лишь самая северная часть его ареала. Это мощная изящная птица с размахом крыльев чуть меньше двух метров. Он — прекрасный летун, превосходящий по летным качествам большинство сходных видов, и великолепный охотник, успешно добывающий мелких млекопитающих (пищух, зайцев, лис; в Африке — даже мелких антилоп бушбоков), рептилий (ящериц и змей) и птиц (голубей, кекликов, гусей, цесарок, а иногда и небольших собратьев — пернатых хищников). Надо видеть, как охотятся эти птицы: и преследуя жертву, и пикируя из засады, поодиночке и парами, настигая добычу как в воздухе, так и на земле. Свое внушительное гнездо (до двух метров диаметром и до полутора метров толщиной) оба родителя обычно строят на скалах или на высоких деревьях (самец носит ветки, а самка укладывает их). Строительство занимает три — четыре месяца, после чего самка откладывает два (реже — одно или три) светлых, с коричневато-лиловыми крапинами, яйца, из которых через сорок дней вылупляются птенцы. Проведя два месяца в гнезде, слетки (обычно лишь один выживающий из них — самый старший и самый сильный) поднимаются на крыло, еще два месяца сопровождают родителей, перенимая от них премудрости виртуозной охоты, запоминая окрестности и готовясь к самостоятельной взрослой жизни.

Гнездование этого вида в пределах бывшего СССР всегда оставалось под вопросом. Имелся лишь единственный бесспорный факт: в 1892 году замечательный орнитолог и исследователь Закаспийского края Николай Алексеевич Зарудный нашел в Центральном Копетдаге гнездо ястребиного орла. Компетентность этого ученого ни у кого не вызывает сомнений, но вот давность единственного описания неизбежно рождала скептицизм — продолжает ли фасциатус гнездиться здесь сейчас? Уж больно пострадали от воздействия человека за сто лет (мой рассказ относится к началу 80-х годов) уникальные леса Копетдага, что радикально изменило все природные сообщества. После Зарудного во всех районах Средней Азии в целом отмечались лишь единичные встречи этого крайне редкого хищника. Знакомясь с этими наблюдениями в описаниях разных авторов, неизменно чувствуешь интригу: этот вид волновал многих, наблюдавших его всегда лишь урывками...

Самец кеклика — одного из самых широко распространенных в Евразии горных видов куриных птиц.

Длинноухий еж населяет многие пустынные ландшафты. Когда через час после рождения у ежонка отрастают иголки, он начинает в ответ на прикосновение подпрыгивать и фыркать, пугая врага.

Неудивительно, что даже короткая встреча одной пары произвела на меня сильное впечатление. Вторая встреча его еще более усугубила. Она произошла через неделю в другом месте, когда мы возвращались из дальнего маршрута со Стасом Вурнашевым — уроженцем Кара-Калы и моим частым спутником в полевых изысканиях. Год за годом он работал со мной в поле и неизменно подыгрывал в роли проводника-аборигена, традиционно сопровождающего изнеженного белого путешественника...

В тот день, спускаясь с Сайван-Нохурского плато, окончательно изжарившись на солнце после дальнего перехода и распевая во все горло на пыльной безлюдной дороге «С песней шагом, шагом, под британским флагом...», мы вышли к долине Сумбара в окрестностях поселка Коч-Темир и там увидели птиц. В бинокль, с расстояния двух километров, мы безошибочно рассмотрели характерное белое пятно на спине. Видели, как, набрав огромную высоту, орлы улетели в направлении Ирана...

«В чем же дело?» — думал я. Просмотреть такую птицу нельзя: ее, как показала эта встреча, нетрудно определить даже с большого расстояния. Каким стечением обстоятельств объяснить то, что за предшествующие четыре года работы в Западном Копетдаге ястребиный орел мне ни разу не попадался на глаза? Вопросов было много и разных, и на них надо было отвечать.

Вернувшись в Москву, я начал разработку плана поиска ястребиного орла. Шурша калькой, сидел над картами, анализируя различия ландшафтных условий в разных местах; изучал по литературе особенности биологии вида, его поведения и образа жизни в других частях ареала. За год такой подготовки я, казалось, уже готов был смотреть на горы и долины Западного Копетдага глазами этой птицы.

Не касаюсь в деталях чисто научных аспектов этой работы. Их много. И сводятся они к целому ряду важных проблем. Во-первых, вид сам по себе. Новая птица в фауне — этот факт нельзя игнорировать ни с теоретических, ни с практических позиций. Есть целая наука — зоогеография, занимающаяся именно анализом распространения животных, а уж о практических проблемах охраны птиц и природы в целом говорить не приходится. Они настолько разнообразны и пугающе злободневны, что являются, по существу, определяющей приметой нашего времени. Во-вторых, на краю ареала, в экстремальных или необычных для себя условиях, каждый вид представляет экологу особо ценную возможность узнать о нем что-то новое, еще не известное науке. В-третьих, хищные птицы, в силу чисто биологических причин, играют колоссальную роль в жизни природных сообществ и, изучая их, можно многое узнать о жизни и взаимосвязях соседствующих с ними существ. И так далее. Так что поиски этого вида имели под собой не только эмоциональную подоплеку. Стремление найти ястребиного орла никогда не превращалось у меня в манию, хотя всегда было шире собственно научного интереса, являясь неким фоном, подсвечивающим и орнитологические изыскания в поле, и вживание в природу, историю и культуру региона, и работу над собой.

Через год я отправился в один из районов Западного Копетдага, куда особенно стремился, — в долину реки Чандыр, которая течет у границы с Ираном.

Это был памятный для меня сезон, потому что, как нередко бывает с пришлым белым человеком, работающим в Азии, я жестоко мучился животом, вызывая сострадательные насмешки друзей и коллег. Мне было так плохо, что пил я преимущественно отвар из коры дуба («напиток для мужчин») и не расставался с рулоном туалетной бумаги, который носил на легкомысленной бельевой веревке, перепоясанной через плечо, за что мои смешливые спутники дразнили меня «матросом революции». Столь интимные детали я вспоминаю лишь для того, чтобы было понятнее: несмотря ни на что я не мог отказаться от обследования удаленного региона, в котором предполагал обитание ястребиного орла.

Долина Чандыра в этом месте последний раз сужается между скалами, перед тем как в паре километров к западу распахнуться во всю ширь холмистыми опустыненными предгорьями. Горные хребты расположены здесь так, что, сходясь к востоку, образуют ловушку, осаждающую осадки, приходящие с запада, со стороны Каспийского моря. Одновременно они отсекают холодный зимний и жаркий летний воздух пустыни Каракум, примыкающей к Копетдагу с севера. Эти уникальные климатические условия определили развитие в Западном Копетдаге удивительных по своему разнообразию фауны и флоры, включающих очень высокий процент эндемиков — видов, обитающих только здесь.

Это место, как магнит, десятилетие за десятилетием притягивает сюда ботаников и зоологов из самых разных концов страны. Перечитывая пожелтевшие страницы старых работе библиотеках или перебирая тушки птиц в музейных коллекциях, вы раз за разом с благодарностью и уважением обращаетесь к тем, кто десятилетия, а порой — столетие и более назад побывал здесь, по-своему соприкоснувшись с тем же, чем живете и с чем работаете вы. Вопросом чести становится ничего не упустить, с полным вниманием отнестись к каждому описанию, не ошибиться в датах и уточнить подчас по-разному транскрибируемые или уже изменившиеся географические названия. Внося свою лепту в общее дело, вы проникаетесь духом приобщения к своему ремесленному цеху, ответственностью за продолжение начатого давно и не вами и учитесь еще больше ценить все то, что окружает вас в этих благословенных местах.

После целого дня тряски на дороге мы, конечно, устали. Мои попутчики остаются устраивать лагерь, милостиво отпуская меня, страдальца, на все четыре стороны. Закидываю на плечо свой кажущийся еще более тяжелым старинный «чеховский» акушерский саквояж (удобнейшая конструкция) с фотоаппаратурой и, чувствуя животом каждый шаг медленно бреду, вытирая пот, к возвышающейся в двух километрах невысокой горе Казан-Гау. На середине пути останавливаюсь, оглядываясь назад, и вижу, что сам Чандыр и наша машина на его берегу уже в густеющей сумеречной тени, там, где стою я, — светло, а скальная стенка впереди аж сияет на еще ярком там солнце. Подойдя к скалам поближе и выбрав камень поудобнее, приваливаюсь к нему спиной, усаживаясь с комфортом, доступным в моем жалком положении. Разламываю сорванный по пути дикий гранат — мелкий, но по вкусу не уступающий садовому; высасываю сок из зерен и пожевываю горьковатую кожуру, уповая на ее вяжущие свойства.

В тихие, менее жаркие, предвечерние часы вокруг еще много птичьего пения. От скал и каменистых осыпей доносится залихватский разбойничий посвист большого скалистого поползня. Эта маленькая, вопреки названию, деловитая птичка, шустро снующая между скал и строящая удивительные (как из цемента) гнезде, постоянно поддерживает меня своим оптимизмом. У самой вершины Казан-Гау, на приметном камне-присаде, распевает синий каменный дрозд. Он действительно синий, и его классическая мелодичная песня звучит просто роскошно, когда, взлетая на несколько метров, он зависает на пару секунд в воздухе почти по-жавороночьи, а потом с песней же спускается на прежнее место. В кусте держи-дерева в двух метрах от меня, почти над ухом, раздается возмущенный пронзительный стрекот: пара скотоцерок неожиданно обнаружила меня на своей территории. На этих маленьких длиннохвостых пустынных птиц, словно мыши хлопотливо снующих под ветвями, невозможно смотреть без умиления.

И вдруг... После многих дней, проведенных в Москве за анализом карт, трудно поверить, что это наяву, но я действительно вижу в воздухе у скал Казан-Гау пару ястребиных орлов. Их поведение типично для гнездящихся птиц: самец периодически взлетает «качелями» вверх, складывая в полете крылья и пикируя вниз, — это сигнал всем вокруг, что гнездовая территория занята. Самка, парящая поблизости с набитым после удачной охоты зобом, пролетает вдоль стенки в противоположном от меня направлении; самец неотступно следует за ней.

Подхватив саквояж и забыв про тяжкий недуг, я вприпрыжку несусь по камням на другое место, чтобы не потерять птиц из виду. То, что я вижу, заставляет меня внутренне возликовать — гнездо! Свершилось! Обе птицы крутятся около него, самка садится на скалы в нескольких метрах от постройки из сухих веток, разглядеть которую полностью я снизу не могу. Надо лезть. В иных обстоятельствах я никогда не пошел бы на штурм этого гнезда в лоб. Прежде всего — чтобы не беспокоить птиц. Но в данном случае такое беспардонное вторжение простительно. Я проверяю на себе аппаратуру, застегиваю все карманы и начинаю подъем...

Сейчас, по прошествии многих лет, я отчетливо понимаю, что тогда меня просто «зашкалило». Потому что в трезвом уме я бы, конечно, осмотрелся повнимательнее, а на ту скалу вообще бы не полез. Тем более в столь плачевной физической форме, да еще со всей аппаратурой, да еще и вечером.

Как бы то ни было, скажу лишь, что чуть выше середины подъема я застрял на крутом скальном обрыве, вернуться пройденным путем было невозможно, а дороги вперед не было... Я стоял, распластавшись вдоль плавной округлости скалы, которая оказалась более выпуклой, чем виделось снизу, и почти нависала над карнизом, по которому я лез. Прижимаясь всем телом и щекой к прогретым солнцем камням и проклиная трудовые будни орнитолога, я понял, что застрял капитально и звать на помощь некого, как говорят в Туркмении, — «кутарды»... Отчетливо запомнилась муха, вальяжно подсевшая на камень в полуметре от моего прижатого к скале носа и, казалось, злорадно-торжествующе потирающая лапки («Влип, очкарик?») и посматривающая своими переливчатыми глазами на меня — такого большого, но такого бестолкового и беспомощного.

Кое-как стащив через голову лямку саквояжа, я раскачал его в воздухе и закинул за скалу на куст боярышника, где он удачно застрял. После этого я сам, как прыгающий паук (есть такие — прыгают на добычу, оттолкнувшись всеми ногами одновременно), сиганул на тот же куст, вцепившись в него чуть ли не зубами. Все закончилось благополучно. Покорячившись некоторое время, как червяк на крючке, подобрав саквояж и передвинувшись на относительно безопасное место, я мужественно вытащил колючку из-под ногтя, залил ссадины на руках йодом (благо аптечка всегда с собой) и полез дальше, добравшись-таки до точки, откуда гнездо было видно как на ладони. Оно было пустым. Даже не обжитым. Неизвестно чье старое гнездо с прошлого года, которое и не обновлялось в этот засушливый сезон...

Поднимаясь выше к уже близкой вершине, я думал о том, что везение, в конце кондов, не обязательный компонент моей жизни и работы и что реальность куда правдоподобнее, чем могло бы быть, если бы я жилое гнездо так сразу и нашел. Поднявшись наконец наверх и переведя дух, я посмотрел вокруг с той точки, откуда открывается вид сидящим здесь орлам.

Вид этот был великолепен. Заходящее солнце опустило контрастные тени на бескрайние опустыненные увалы-адыры. Чандыр поблескивал внизу, вплетаясь извилистой ленточкой в курчавые заросли прибрежных тугаев. Внушительные скалы противоположной части долины — на нейтральной полосе и уже на иранской территории — заманчиво чернели, не доступными для меня, советского педагога, обрывами. Азиатское небо без единого облачка сочетало целую гамму цветов: от оранжевого и розового на западе до темно-синего на востоке. Картина эта заставила забыть о пережитом стрессе, хоть и не развеяла разочарования от неудачи с гнездом. Хуже мне стало, когда я обернулся в противоположную сторону. От вершины горы, на которую я только что залез, чуть ли не рискуя жизнью, вниз шла даже не тропа, а почти дорога...

И все-таки мне в этот вечер повезло. Возвращаясь торным, набитым тысячами овечьих копыт путем, механически переставляя еще дрожащие от напряжения ноги и думая про птиц, я вновь увидел их. Оставались последние минуты светлого времени. Вот тут-то мне и воздалось за понесенные страдания.

Обе птицы сидели на камнях и по-домашнему чистились. Через несколько минут они взлетели, начав неторопливый облет территории, после чего самка опустилась на верхушку невысокого инжира, а самец сел рядом, на камень. Птицы вновь начали чиститься и потягиваться, расправляя мощные крылья, после чего вновь слетели, уже трудноразличимые в густеющих сумерках, пролетели вдоль пологого склона и сели вновь. Причем самка села на гнездо! На другое гнездо, о существовании которого я и не подозревал!

Бегом, спотыкаясь о камни, я понесся к этому месту, конечно же, спугнув птиц, почти устроившихся на ночевку. Гнездо это, в отличие от первого, располагалось очень удобно для обзора: оно было построено на приземистом кусте, растущем в щели скального обрыва в четырех метрах от его верхнего края. Я без труда заглянул сверху прямо в лоток гнезда. Оно тоже было пустым... И, судя по размерам и особенностям постройки (что я выяснил уже следующим утром), принадлежало вовсе не этому виду.

К костру на стоянке я долго брел в полной темноте, никуда не торопясь. Фантастикой было уже то, что в своих прогнозах, сделанных в московских библиотеках, я не ошибся и правильно выбрал для наблюдений именно нужное место. Теперь-то уж я на порядок ближе к цели: найден гнездовой участок, теперь найти гнездо — дело времени и техники...

На следующий день я ничего нового во всей округе не нашел. И даже не видел толком самих птиц на нашей территории — они лишь раз на огромной высоте залетели с иранской стороны и потом вновь скрылись там же, уже далеко за погранполосой — над Ираном...

Два последующих года поисков не принесли ощутимых результатов. И хотя имевшиеся данные все сильнее подталкивали к пониманию того, что ястребиный орел гнездится в регионе, кристаллизации этих данных не происходило: гнезда с яйцами или нелетающими птенцами — единственного несомненного свидетельства гнездования — не было.

Пришла четвертая весна после начала орлиной эпопеи. Я приехал в Кара-Калу, приготовившись к решительному штурму уже привычно сопутствующей мне загадки. Но на первых порах меня ждало жестокое разочарование: в силу разных причин вместо планировавшейся мобильной экспедиции с партнером я оказался сам по себе, без транспорта и с ненужными уже планами, которые готовил три месяца. Честно признаюсь, настроение у меня было паршивое. Вышагивая по адырам от кордона заповедника к дому своих друзей Вурнашевых, я думал про все это. И про то, что ничего трагичного не произошло, но я непростительно раскис, поддержки хочется почему-то почти по-детски и что эту поддержку я сейчас у Вурнашевых найду. Стасовы родители, Игорь и Наташа, всегда поражали меня тем, что их немногословное и ненавязчивое гостеприимство неизменно доставалось всем, кому было так необходимо. За пятнадцать лет, которым я был свидетелем, редкая научная экспедиция, приезжавшая в Западный Копетдаг, не проводила хотя бы одну ночь на веранде небольшого вурнашевского дома. В сезон там все время кто-то спал в спальниках среди экспедиционного барахла.

Совсем уж непостижимым образом на той же веранде периодически оказывались убогие, покалеченные и больные коты и собаки со всей округи. Никто их не приносил, они появлялись сами. Бездомные барсики, ошалевшие от драматического поворота в своей судьбе и от первого в жизни мытья и лечения, восседали около печки с выражением наглого недоумения на расцарапанных бандитских мордах со слезящимися глазами. В отдельные годы меня, приезжающего из Москвы, у дома встречала целая свора добросовестно гавкающих на чужака разномастных кудлатых кабыздохов, на самом деле приветливо помахивающих хвостами мне навстречу: мол, ну а с тобой что, ежели и ты сюда, к нам в компанию?.. Со мной все было, как всегда — орлов я никак не находил.

На следующий день, вместо предполагавшегося маршрута в труднодоступное междуречье Сумбара и Чандыра, я сидел на окраине Кара-Калы у обочины единственного в этой части Туркмении заасфальтированного шоссе, безрезультатно голосуя попуткам, идущим не на юго-запад, как мне бы хотелось, а на восток. Не имея выбора, я собрался в единственное доступное мне без собственного транспорта место, где мы со Стасом видели пару орлов во второй раз четыре года назад.

Узкая, зажатая высокими бортами долина Сумбара, соединяется в этом месте с ущельем, подходящим с севера. Живописные открытые склоны чередуются с пластами скал, создавая подобие неких многоэтажных дворцов. Сложность рельефа создает условия для обитания различных животных и растений, чему не мешает даже то, что по сравнению с местами, где я планировал проводить поиски, это место было почти городом.

Подо мной в долине лежал маленький поселок: виноградник, огороды и несколько домиков. В загородке под нависающей скалой умиротворенно помахивал хвостом гнедой конь. Около домов ходили куры и индюки. Из тандыра (круглой глиняной печки во дворе) вился еле заметный прозрачный дымок растопки — туркменка, громко перекликаясь с кем-то в доме, готовилась печь чурек. Седобородый аксакал в черном тельпеке (огромная баранья шапка), полосатых пижамных штанах, заправленных в носки, и в неизменных туркменских остроносых галошах неторопливо прочищал лопатой арык около виноградника. И что не лезло совсем уж ни в какие ворота, на пасеке около русла Сумбара громко играл магнитофон...

Картина эта, при всей своей красоте, повергла меня сначала в транс, а потом — в кокетливое мазохистское умиление: «Что я здесь делаю? Не проще было бы высматривать ястребиного орла прямо из своего московского окна?..» Размышляя об этом, я залез по крутому склону на выбранную точку, устроился и начал наблюдать. Все было как-то некругло, писать рутину о происходящем вокруг не хотелось, я просто сидел и смотрел. На неугомонных сорок в ежевике около Сумбара. На людей около домов. На изредка проезжающие машины. На песчанку, перебежавшую дорогу, и на крупную гюрзу, которая непростительно медленно, явно принюхиваясь, переползала проезжую часть точно по следу песчанки: вышла на охоту — жара потихоньку спадает...

В субтропическом климате солнце — начало всей жизни — часто несет и смерть. Взять, например, гнездование птиц. Открытые гнезда устроены так, что хотя бы часть постройки всегда находится в тени, давая укрытие от безжалостного солнца еще беспомощным птенцам. Как естественный отбор учит птиц угадывать эту затененность? Ведь положение солнца меняется не только по часам, но и по сезонам. К тому же для выбора места важны десятки других факторов. Неудивительно, что даже на необозримых горных просторах удобные для гнездования места всегда в дефиците. Птицы используют их поколение за поколением, а нередко за них соперничают и разные конкурирующие виды.

Несколько лет назад я нашел у Куруждея, выше по Сумбару, первое для Западного Копетдага гнездо охраняемого и воистину уникального вида — бородача. На следующий год это гнездо было занято другим редчайшим видом, также не отмечавшимся здесь ранее на гнездовье, — черным аистом, а еще через год — очень обычным повсеместно белоголовым сипом. Что определило эту очередность? История одного такого гнезда, будь у нас возможность ее проследить, — это захватывающий роман, растянувшийся на столетия и тысячелетия, а сколько таких гнезд в Копетдаге? И сколько в Евразии подобных и прочих горных хребтов? А ведь есть еще Африка, Австралия, Америка...

Пока я сидел и просто смотрел по сторонам, ничего особенного вокруг не происходило, а в голове моей выстроилась бесконечная цепочка, связывающая воедино все то, что я видел в эту минуту перед собой, и то, что не увижу никогда: птиц и людей, горы и равнины, жару и холод, день и ночь, прошлое и будущее... Начав с чисто научного вопроса, я пришел к тому, что покачивался в мыслях на почти лирических волнах...

Думая об этом, я услышал за спиной звук. Настолько близко, что повернуть голову было уже нельзя, — я бы обязательно вспугнул того, кто там находился. Это был, несомненно, кто-то очень маленький. Все звуки, производимые животными, разные. Звук от движения змеи непрерывный, он как бы течет. Ящерица шуршит совсем иначе: шорох от нее цепкий, царапающийся. Удирающие песчанки смешно топочут в своем мышином галопе. Звук за спиной был другим. Он был ритмичным — равномерные лилипутские шаги с каким-то странным призвуком. Было абсолютно тихо — ни ветра, ни ручья поблизости, лишь пение птиц внизу, в долине. Тишина задержалась почти на минуту — необычно долгая пауза для любого мелкого животного. Я медленно повернул голову. Ничего. Тот, кто шевелился, был явно почти вплотную со мной и не мог никуда подеваться — никакого убегающего движения или шороха не было. Я сидел, неудобно вывернув шею и понимая, что звуки из ничего не возникают, смотрел и смотрел, замерев, на безжизненную поверхность скалы. И я пересидел того, кто затаился у меня за спиной.

Это был продолговатый, жесткий, свернувшийся спиралью сухой лист. От невидимого движения воздуха он опять шевельнулся и медленно покатился по слегка наклонной каменистой поверхности, вращаясь, как нож мясорубки, и производя этот отчетливо живой звук. Я сидел, окаменев, и думал о том, насколько условны наши представления об окружающем. Ведь возьми мы за определение жизни иной критерий — например, способность производить звуки, и вся классификация природы, равно как и наше ее понимание, выглядели бы совершенно иначе. И в чем-то гораздо гармоничнее, чем сейчас. Живыми бы оказались река и ветер, скалы, отражающие эхо, волны, дождь и град, камни в горных обвалах, шторма и грозы, лавины и шуршащий по барханам песок, капель и трескающийся на реке лед, вулканы и гейзеры, водопады и опавшая листва...

Идея, прямо скажем, не нова, но я соприкоснулся с ней уж как-то очень вплотную, и таким освежающим оказалось вдруг ее звучание... Глупо, конечно, но, думая об этом, я ощутил, что внутри у меня все встает на свои места. Я окончательно пришел в себя и, глядя вокруг со своей скалы, убедился, что краски сияют не просто с былой силой, — я испытал самое настоящее вдохновение. От всего окружающего меня великолепия. От мгновенно нахлынувшего ощущения всех предшествующих и уже угадывающихся последующих лет, связывающих меня с этим прекрасным местом. От единения со всеми теми, кто со времен Зарудного, Радде и Вальтера путешествовал здесь, исследуя и описывая эту уникальную природу. От почти физического контакта со всем тем феерическим разнообразием, которое росло, ползало, жужжало, летало, чирикало, возвышалось и шуршало вокруг меня. Это был момент, когда я отчетливо ощутил себя Частью Целого...

Прошу прощения за столь пространные сентиментальные сентенции, но все сказанное — важно. Потому что эта благодать, снизошедшая откуда-то без видимых причин, подняла меня на немыслимую эмоциональную высоту. И сделала как бы само собой разумеющимся то, что в следующее мгновение, услышав озабоченное карканье вороны из кроны дерева, я не удивился его причине: в двухстах метрах от меня и на высоте десяти метров над крышами домов запросто и без шика летел ястребиный орел...

Вид этой птицы мгновенно вернул меня к реальности. Безо всяких возвышенных эмоций я начал непрерывные наблюдения, и все прочее перестало для меня существовать. Я наблюдал и наговаривал на магнитофон особенности семейной жизни этих птиц, их охоту, стычки с другими появляющимися хищниками, понимая, что это как раз тот материал, которого я так ждал. Орлы все время держались поблизости, периодически пугая меня отлетами из поля зрения: им ничего не стоило на некоторое время улететь на несколько километров. Проходил час за часом, поведение птиц никак не выдавало наличие гнезда.

И вот наступил момент, когда стемнело настолько, что, отведя глаза от бинокля, уже невозможно было вновь найти рассматриваемую птицу. Сказав себе: «Сейчас или никогда», я сидел и неотрывно смотрел на самку, следя за всеми ее перемещениями и буквально усилием воли расширяя себе зрачки. Вот она села на скалы. Вот перелетела и села на другое место. Я еле различаю ее контур. Она снимается со скалы и перелетает на новую присаду. Все ее поведение меняется: полет становится не то что суетливым, но каким-то озабоченным. Еще короткий перелет и присаживание на той же стенке, потом еще раз. И ют она перелетает на новое место, и я вижу, что это гнездо. Более того, я безошибочно угадываю в этом гнезде поспешные движения встающей ей навстречу еще одной птицы, явно меньшего размера, — птенец! Бинокль дрожит в руках, еще минута — и ничего не будет видно в полной темноте. И я дожидаюсь этой минуты, убедившись в том, что самка остается на гнезде с птенцом. И понимая, что я все-таки оказался допущен к этому заветному секрету...

Не бог весть что по сравнению с мировой революцией, но наблюдения Н. А. Зарудного, сделанные в конце мая 1892 года в ущелье хребта Асильма в Центральном Копетдаге, нашли подтверждение именно сейчас — вечером 27 мая 1986 года здесь, у Коч-Темира на Сумбаре.

Я собираю вещи и уже с каким-то новым ощущением в душе спускаюсь вниз к домам. Это ощущение — отнюдь не радость или удовлетворение, не сознание выполненного долга и непарадоксальное опустошение, возникающее порой по достижении того, к чему давно стремился. Это некий трудно формулируемый общий вопрос к самому себе обо всем сразу.

Потом стучусь в первый же домик у дороги — пожилой туркмен приглашает меня в бедное полутемное жилище. Мы пьем из треснутых пиалушек зеленый чай, и хозяин никак не может взять в толк, что я специально приехал сюда из Москвы посмотреть какую-то птицу на скале... Разговаривая с ним, я думаю о том, что у меня остается лишь завтрашний день до обязательного возвращения в Тарусу к студентам на практику. Встаю затемно и к моменту рассвета уже сижу недалеко от гнезда. Когда рассветет, я рассмотрю, что устроено оно высоко на обрыве, в полутораметровой каменной нише. Потом пронумерую видимые в округе вершины, как ориентиры для описания маршрутов птиц, и одиннадцать часов буду наблюдать за семьей ястребиных орлов.

Разгляжу в деталях птенца с еще детским белым пухом на голове и шее, его желтый с черным кончиком клюв, темно-коричневые оперяющиеся крылья, еще куцый хвост и непомерно длинные когтистые лапы. Понаблюдаю, как он, в перерывах между сном, подобно заводной игрушке, по двадцать раз подряд упруго подпрыгивает на гнезде, размахивая в такт набирающими силу крыльями.

Увижу, как самка, принеся птенцу пищуху, потом подсаживается на гнездо и кормит кусками этой добычи своего отпрыска. Понаблюдаю, как взрослые птицы подолгу неподвижно парят в потоке сильного горячего ветра, шевелящего у них отдельные перья. Как летают вплотную к скалам, почти касаясь их концами крыльев. Как пикируют на невидимую мне добычу, замеченную ими почти с километра. Как набирают порой над гнездом немыслимую высоту, превращаясь в невидимые невооруженным глазом и еле заметные даже в бинокль точки, и как в этом поднебесье самец взлетает и пикирует в демонстрационном полете, заявляя свои права на гнездовую территорию, на жизнь и на это небо вокруг. Как они снисходительно игнорируют атаки смехотворно маленькой, истошно кричащей пустельги, бесстрашно пикирующей на них поблизости от своего гнезда на соседнем обрыве. Как конфликтуют сами с вторгающимися на их территорию конкурентами, безжалостно гоняя даже таких солидных птиц, как более крупный, но не столь ловкий в полете беркут, вынужденный постыдно присесть на камни, вжимая голову в плечи от уверенных атак хозяев территории.

Порадуюсь тому, с каким упорством и старанием птенец пытается ловить своим грозным клювом мух («Так их, насмешниц!»), с каким интересом он наблюдает за скалистыми ласточками, порхающими около гнезда, и за проезжающими внизу по дороге машинами, смешно вертя головой то в одну, то в другую сторону.

Когда после полудня я, вслед за солнцем, пересяду на новое место, более удобное для наблюдений, все утро контролирующие меня взрослые птицы это сразу отметят и самка подлетит ко мне почти вплотную (я отчетливо разгляжу ее строгий родительский глаз) — проверить, куда я пересел и не таит ли это подвохов...

Потом я испереживаюсь за птенца, когда его разморит дневной жарой и он уснет, свесившись на краю гнезда, по-детски задрав хвост. Он удержится лишь в последний момент, уже падая, — захлопав крыльями и судорожно схватившись еще непропорционально огромными когтистыми лапами за настеленные в гнездовой нише зеленые ветки, испуганно прижавшись потом к скале подальше от края (Вот тебе и на! Еще не хватало мне стать сегодня свидетелем несчастного случая... Клянусь, ни один орнитолог в мире не поверил бы мне, что я не сам угробил его для коллекции в подтверждение факта гнездования.)

Даже избежав на сей раз случайной гибели, этот орленок имеет достаточно шансов погибнуть от естественных причин. А уж близость этих птиц к человеку меня откровенно пугает. Переговорив позже с живущими здесь туркменами, я с некоторым облегчением выясню, что эти люди вполне миролюбиво относятся к орлам, считают их своими соседями. Хочется верить, что это так и есть, но ведь редкий хозяин не снимет со стены ружье, увидев, как орел подхватил на его дворе соблазнительно беззаботную курицу. Углубляться же в анализ антропогенного (по вине людей) разрушения местообитаний животных и растений так вообще откровенно боязно.

Пока я сижу у гнезда, все эти невеселые мысли, вновь и вновь прокручиваясь в голове, никак не вяжутся с моими наблюдениями за ястребиными орлами, которые уверенно и, мне кажется, жизнеутверждающе управляются со своими домашними делами, обеспечивая кров и стол своему отпрыску — продолжателю орлиного рода...

Уже под вечер, исчерпав отпущенное мне для наблюдений время, я спущусь на шоссе, проголосую в очередной раз и поеду домой в кузове грузовика вместе с двумя стреноженными баранами, пытаясь угадать, о чем они думают, и думая сам об иронии судьбы, — это гнездо, по словам живущих здесь туркменов, птицы устраивают на скале испокон веков. Ни один зоолог, приезжающий в Западный Копетдаг, не минует этой дороги. Я ездил по ней туда-сюда за все эти годы несчетное количество раз…

Поздно вечером со Стасом, Игорем и Наташей мы открываем за здоровье ястребиного орла бутылку местного «Чемена», а на следующий день я уже лечу на самолете в Москву, возвращаясь совсем к другой жизни, множеством невидимых нитей связанной с тем гнездом на скале.

Время летит очень быстро, и с момента описываемых событий много всего произошло. Я часто думаю про всю эту историю и не расстаюсь теперь с образом этой птицы, ставшей мне как бы близким другом и тотемным знаком. Банально, конечно, — орел в качестве символа, но уж так сложилось. Стараюсь компенсировать это искренней самоиронией прилагающегося к тотему девиза, но это уже совсем личное — разбалтывать все до конца не могу.

В меру своих сил и возможностей я стараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы эти замечательные птицы выжили в нашем непростом мире и навсегда остались неотъемлемой частью того вечного и подлинного Целого, вне которого невозможна и наша с вами жизнь.

Сергей Полозов

Вначале  1913 года в Албании возникла одна поистине необычная проблема: страна остро нуждалась в короле!

Нынче профессия короля не принадлежит к той области, где часто появляются вакансии. Но Албания незадолго до этого восстала против турецкого владычества и объявила себя независимым королевством — только, увы, так случилось, что ей не хватало короля.

Поистине забавная проблема. Однако нет ничего странного, что добрая половина человечества озаботилась поисками подходящего монарха для этой маленькой страны. В Лондоне даже была созвана конференция по этому поводу, и представители западных держав чуть было не передрались, выясняя, будет ли новый властитель французом, англичанином или же немцем.

У албанцев на этот счет было свое собственное мнение, однако никому и в голову не пришло их спросить. Албанцы хотели короля-мусульманина и, естественно, у них был на примете такой мусульманин: племянник самого константинопольского султана Халим Эддине. И что же, он принял корону? Тут тоже возникла серьезная проблема. Оказалось, что генерал Эссад Паша, временный правитель этой страны, послал дипломатической почтой запрос о намерениях племянника. И все албанцы в напряжении ждали ответа.

В это самое время один бродячий цирк разбил свои шатры в столице страны — городе Тиране. Это был немецкий цирк, бедноватый, но способный похвастаться двумя звездами в своей программе: клоуном Отто Витте и шпагоглотателем Максом Хофманом. Оба компаньона уже объездили всю Европу и Африку, и, помимо своих артистических талантов, обладали еще одним замечательным свойством: оба были завзятыми мошенниками. И на этом поприще они тоже добились весьма значительных успехов.

Как и все в Тиране, Отто Витте и Макс Хофман ежедневно читали газеты. По крайней мере, проглядывали в них картинки. Надо сказать, что все тогдашние албанские газеты поместили на первой странице огромный портрет Халима Эддине, которого собирались короновать. Отто и Макс не могли поверить своим глазам: этот Хатам Эддин был вылитый Отто Витте. Когда Отто с помощью краски сделал свои волосы чуть более седыми и наклеил пышные турецкие усы, из него получился абсолютный двойник племянника султана. И из этого сходства родилась одна совершенно безумная авантюра: Отто и Макс решили занять албанский трон -ни больше ни меньше.

Отто Витте, который, как оказалось, был весьма способен к языкам, всего за два месяца овладел основами албанского. Затем они заказали в Вене два оперных костюма: генеральскую форму и наряд турецкого вельможи.

Оснащенные подобным образом, оба мошенника отправились в Грецию, в город Салоники, и ступили на борт  корабля, только что прибывшего из Турции. Тем временем их сообщник в Константинополе дал телеграмму на адрес албанского правительства: «Принц Халим Эддине отплыл в Албанию».

Неописуемая радость воцарилась по всей стране. Наконец-то свершилось! Десятого августа 1913 года весь народ вышел встречать долгожданного повелителя.

В этот день в порту Дураццо собралась невиданная толпа, и оба вновь прибывших клоуна основательно перетрусили. Впрочем, отступать было некуда. И их волнение осталось никем не замеченным. Все сработало без осечки. Отто и Макс показались на трапе, и им навстречу понесся гул радостных приветствий. Был дан почетный салют, и им под ноги полетели лепестки роз...

А как он выступал, этот будущий «монарх»! Он был очень толст, делал гигантские шаги и с достоинством нес в руке красную феску. Его седые волосы, торжественное выражение лица, импозантные усы... Само собой разумеется, на нем была форма турецкого генерала. Блестящая всеми цветами радуги лента шла поперек украшенной орденами груди. В двух шагах позади него вышагивал турок самого респектабельного вида. Люди указывали на его роскошные шелковые одежды и огромный тюрбан.

Едва оба мужа ступили на албанскую землю, как их приветствовал генерал Эссад Паша, временный правитель страны. Он встал на колени перед своим будущим королем. Тот почтил его жестом редкостного благородства, указав подняться с колен, и поприветствовал своего рода братским поцелуем.

Путь до Тираны стал триумфальным. Когда королевская карета подъехала ко дворцу, обоих турецких господ попросили оказать честь и поприсутствовать на предстоящем праздничном пиру. Блюда меняли восемнадцать раз!

Когда, наконец, Отто и Макс оказались в собственных покоях, то быстро выработали основные пункты своей политической программы: первым делом подобрать хороший гарем — как известно, такой должен быть у каждого мусульманскою монарха. Отто и Макс это знали. Во-вторых, будущий король, естественно, должен был распорядиться албанскими государственными финансами.

На следующий день в главном зале королевского дворца состоялась историческая конференция. Присутствовали все без исключения важные лица страны, по списку, составленному Эссадом Пашой. Будущий правитель вышел на люди, провел тыльной стороной ладони по усам, потом погладил ленту с регалиями, а затем решительно заявил:

— Прежде всего: моя коронация состоится послезавтра! Затем, сегодня же, я объявляю войну Черногории! Генерал Эссад Паша назначается главнокомандующим! В третьих, в моем гареме я не хочу видеть ни одной иностранной принцессы, а только дочерей своего народа. Они должны будут укреплять легендарную красоту албанок! И, наконец, в последних, я желаю, чтобы мне как можно быстрее были переданы финансы государства, чтобы я смог каждого наградить по заслугам!

Кипучая радость собравшихся! И когда новости стали известны народу, его восторг с трудом удалось сдержать.

Объявить войну Черногории было гениальной идеей. Уже много столетий албанцы-мусульмане с трудом терпели своих соседей-православных в Черногории, как это часто бывает на Балканах. Однако до сего момента албанская слабая армия не имела ни малейшего шанса победить более мощную черногорскую. Но когда сам Халим Эддине объявляет войну черногорцам, это совсем другое дело! Он, в конце концов, племянник султана. Это значит, что за ним стоит значительная военная мощь всей Турции, и поэтому он непременно раздавит врага. Поистине гениально! И, кроме того, как трогательно, как великодушно, что он собирается брать в свой гарем только местных девушек! Идеи Халима Эддине вызывали полное одобрение — его уже почитал и любил целый народ.

Ко дню коронации 13 августа 1913 года его уже чествовали как бога. Халим Эддине решился принять западное тронное имя: Отто Первый — жест, дипломатическое значение которого было по достоинству и благодарно отмечено иностранными наблюдателями.

После религиозной церемонии в главной мечети столицы был устроен коронационный пир — поистине царский. Достаточно сказать, что для беспримерного кутежа жарились целиком туши быков, овец и телят. Король Отто Первый и его доверенное лицо Макс Хофман обладали завидным аппетитом, что восхитило всех званных гостей. Но за всеми утехами властитель не забывал и об исполнении своих важных обязанностей. Он выказал достойное изумления политическое чутье, когда наделил своих сановных подданных кучей денег из государственной казны. Даже солдатам его личной охраны досталось по десять золотых на человека.

Изнуренные и, в неменьшей степени, опьяненные новый король и его доверенное лицо очень поздно вступили в свои покои, где их поджидал приятный сюрприз: на диванах и шелковых подушечках расселись двадцать пять прекрасных юных девушек — краснеющих кандидаток на место в королевском гареме. Если Отто Первый и его соучастник впоследствии очень хорошо помнили все дни царствования, то уж ночи они не смогли забыть никогда.

Организация королевского гарема, как дал понять Отто Первый генералу Эссалу Паше, есть первоочередное дело, которому он намерен посвятить себя лично, всех прочих делах он целиком полагается на Эссада Пашу. Но устройство гарема — это дело государственное. Но так как претенденток было чудовищно много, то к этой важной работе был подключен и «турок» Макс Хофман. Он беспристрастно оценивал каждую, которую вели к его величеству. Он проверял и перепроверял каждую, и только после этого выносил свое окончательное решение.

Все это казалось настоящей сказкой. Но это было на самом деле! Два дня, или, лучше сказать, 48 часов подряд, чтобы не забывать про ночи, оба приятеля, клоун и шпагоглотатель, несли свою нелегкую службу, и прежде всего, трудились над самыми красивыми девушками всей страны.

Но любой сказке приходит конец. 15 августа Эссад Паша получил телеграмму от настоящего Халима Эддине, из которой явствовало, что, насколько ему известно, племянник султана не был коронован албанской короной и что он срочно желает знать все подробности об этом фальшивом султане.

Вне себя от гнева, Эссад Паша появился в сопровождении охраны у дверей покоев Отто Первого. Но Отто Витте и Макса Хофмана, столь талантливых специалистов по переодеваниям, уже и след простыл. Одевшись в женское платье, они тайком покинули дворец. В Дураццо они без труда отыскали одного рыбака, который переправил их в Италию: с некоторой долей албанской государственной казны в своих сумках они могли найти друзей и помощников по всему свету.

Но сокровища скоро кончились. И Отто Витте с Максом Хофманом снова пришли в цирк: один в качестве клоуна, другой — шпагоглотателя. Их так никто и не призвал к ответу. Напротив, западный мир рассматривал их «подвиг» как еще один удачный цирковой номер, и еще долгое время Отто Витте позировал. для журналистов в своей поддельной униформе с красной феской, орденами и регалиями — как Отто Первый, король Албании, в своем собственном походном фургончике — к большому удовольствию прессы и публики.

Отто Витте умер 13 августа 1958 года, в день 45-летия своей коронации.

Николай Непомнящий

«Очень милая молодая семья». Именно так все характеризовали Рендольфа и Вирджинию Норман. Рендольф, двадцати пяти лет, со своей открытой юной улыбкой, был особенно симпатичен. Вирджиния, двадцати двух лет, вся дышала свежестью и здоровьем — типично американская девушка, твердо стоящая обеими ногами на земле. Оба были родом из Нью-Йорка: следовательно, были жителями мегаполиса, которые только и мечтают, что о зеленом лужке и свежем воздухе. До того самого момента, пока страховая компания, представителем которой работал Рендольф, не предложила ему новую должность в Маунтин-парк — на юге штата Северная Каролина. С какой радостью юная пара согласилась покинуть Нью-Йорк! Там, на юге, климат гораздо приятнее и гораздо здоровее, чем на дымном северо-западе.

Прибыв в Маунтин-парк, Вирджиния и Рендольф сразу же купили хоть и маленький, но очень милый домик в черте города. А так как повсюду в саду круглый год росли розы, то они окрестили свое поместье «Виллой Розовый Сад». Их новая жизнь началась! Они очень хорошо поладили с соседями и скоро завели новых друзей.

Седьмого июня 1963 года Норманы забрели в парк у дома пастора. И там выяснилось, что в этот день проводится ежегодный благотворительный базар и что все жители города пришли на этот традиционный праздник, где можно не только славно развлечься, но и приобрести разные полезные вещи почти за бесценок, и к тому же все ради благой цели.

— Смотри, Рендольф,.. вон там!

Вирджиния указала на комичную фигуру — маленького человечка в очках, который скорчился на складном стульчике. Несмотря на июньскую жару, на нем был черный костюм и подходящий к нему черный галстук.

— А, да. Может быть, он продает сам себя как живое чучело!

— Я имею в виду совсем не это! Посмотри на землю. Вот что нужно нам для гостиной!

Рендольф посмотрел на то, что так очаровало его жену: рулон кремового цвета, который лежал у ног живого пугала.

— Линолеум? Для чего?

— Ты же знаешь, что паркет на полу в гостиной у нас сильно попорчен. Мы можем положить на него линолеум, а поверх — какой-нибудь хороший ковер.

Линолеум выглядел совершенно новым. Никаких пятен, ни даже следов пыли. И маленький человечек в черном просил за него всего пять долларов! Так как покупка их вполне устраивала, Вирджиния и Рендольф с большим трудом уложили рулон в свой автомобиль и поехали домой. Конечно, Рендольф гораздо охотнее купил бы что-нибудь изящное, может быть, картину, что-нибудь для украшения дома. Но спорить со своей практичной женой он не мог. В конце концов, пять долларов — это почти что даром! Первое июля 1963 года. Три недели прошло со дня благотворительного базара. И уже три недели, как Вирджиния больна. Ничего серьезного. Просто затяжной насморк. Вирджинию он почти не тревожит, хотя ей уже надоело беспрерывно чихать и вытирать нос. Может быть, лучше пригласить доктора Лорримера? Он живет напротив и по вечерам часто заходит к молодым соседям. Врач осмотрел покрасневшие глаза и распухшие веки Вирджинии:

— Сдается мне, что вы к этому привыкли. Каждый год, примерно в это же время у вас начинается что-то подобное, правильно?

— Нет! Такой страшный насморк посреди лета... нет, ничего такого у меня не бывало!

— Правда? Удивительно! Я могу поклясться, что у вас сенная лихорадка. В любом случае это аллергическая реакция. Может быть, вы в последние три недели купили себе собаку или кошку?

— Нет.

— Тогда, вероятно, какие-нибудь растения для вашего розового сада?

— Нет же!

— Тогда что-нибудь из вещей, что вам понадобилось как раз три недели назад. Подумайте хорошенько.

— Линолеум!

Рсндольф уверен, что они напали на верный след. Он следует за врачом и Вирджинией в гостиную и приподнимает ковер за угол. И тут же Вирджиния разражается жутким приступом чиха, а Рендольф в отвращении произносит:

—  Да... что за противная штука!

Противная — это еще мягко сказано! На самом деле кремовая поверхность линолеума повсюду покрыта омерзительной плесенью с большими зелеными пятнами, напоминающими кочаны капусты, — они распределяются симметрично, как будто рисунок обоев. Рендольф проводит по нему пальцем. Омерзительно! Плесень вязкая, клейкая, тошнотворная!

Пока Вирджиния, чихая, бежит из комнаты, оба мужчины, качая головами, рассматривают находку и обсуждают странный феномен:

— Знаете, мистер Норман, я, по правде говоря, даже не знаю, что это такое, но одно точно: именно оно виновато в аллергии вашей жены!

— Тогда — выкинуть эту гадость! И немедленно!

Рендольф с врачом сдвигают мебель, скатывают ковер и утаскивают покрытый плесенью линолеум во двор, где кладут в контейнер для мусора. Завтра утром приедут мусорщики, и все это наваждение закончится! Прежде чем попрощаться, доктор Лорример замечает:

— На вашем месте я бы немедленно почистил ковер. Никогда не сталкивался в своей жизни с подобной гадостью!

Ковер, как кажется, совершенно не затронут плесенью, но врач определенно прав: для надежности лучше почистить. Пока Вирджиния отходит в спальне от приступа, Рендольф берется за работу: вооружается щеткой с мыльной водой и, как завзятый чистюля, начинает драить ковер до абсолютного блеска. Затем вещает его на веревку для сушки белья в саду.

Самое позднее завтра вечером, когда он высохнет, этот кошмар наконец-то будет позади.

И в самом деле, на следующее утро Вирджиния впервые за три недели чувствует себя весьма хорошо. Глаза у нее больше не пухнут, из носа больше не течет. Мир снова в порядке, и свежевымытый ковер возвращается на свое законное место.

— Как ты думаешь, что это было?

— Вирджиния, не имею ни малейшего понятия! Но теперь все это в прошлом. Не будем больше ломать над этим голову. Это обошлось нам всего в пять долларов, и ладно! Мы с этим справились!

Третьего июля 1963 года Рендольф Норман проснулся с неприятным, каким-то гнетущим чувством. Повернулся к еще спящей жене:

— Вирджиния!

Ее веки — красные, распухшие и нос тоже опять распух.

— Вирджиния! Просыпайся!

Приступ чиха мгновенно лишает ее сна. Тогда Рендольф соскакивает с кровати и направляется в гостиную. Он уже догадывается, что его там ожидает.

Но ковер выглядит чистым и стерильным: никаких зеленых кочанов. Но стены... «Это» переползло на стены! Повсюду в комнате — где-то на высоте полуметра — такие травянистые, зеленоватые, вонючие «обои»!

Еще сонная и чихающая, Вирджиния следует за мужем.

— Уходи отсюда! Ради Бога, иди к себе! Запрись в спальне и оставайся там! Я... сейчас позабочусь об    остальном.

Грегори Мак-Каллох возглавляет в Маунтин-Парк службу дезинфекции. И «это», когда Рендольф ему все рассказывает, его весьма заинтересовывает. Он готов взяться за дело лично.

В гостиной он наблюдает невиданные пятна. Он даже исследует их с помощью лупы. А потом вынимает из кармана мензурки с химикалиями и с помощью пипетки опускает в каждую по капле набранной плесени. Затем некоторое время размышляет.

— Нет, подобного я еще не встречал! А я-то уж свое дело знаю, можете мне поверить! Без сомнения, речь идет о... плесени, да! Но что это за плесень? Это знает только Господь!

— Господь, Господь! К черту все это! Скажите лучше, можете ли вы что-нибудь с этим сделать?

— Конечно, еще бы. На вашем месте я бы тоже захотел что-нибудь сразу предпринять. Я вас понимаю!

— И прекрасно! Тогда сделайте что-нибудь, наконец!

— Но, мистер Норман, мне кажется, вы не имеете ни малейшего представления, чего это потребует. Это будет  очень дорогостоящая  операция, и продлится она по крайней мере неделю.

—  Как вы сказали? Простите? Неделю?

— Да! Нужно содрать все обои, почистить стены спиртом и снова заклеить, вымыть паркет и поскрести его щеткой, нужно снять лак со всей мебели, заново ее отполировать и залачить. Но это еще не все, мистер Норман: придется выстирать, вымыть и продезинфицировать всю одежду, постельные принадлежности, одеяла и тому подобное!

Рендольф Норман в унынии смотрит на стену. Да что же здесь творится?! Ему так кажется... или эта плесень действительно распространилась дальше? До того она забралась всего на полметра, а сейчас... по крайней мере на семьдесят, нет, восемьдесят сантиметров!

— О'кей! Я на все согласен! Приступайте прямо сейчас, и пусть это обойдется мне во...столько, во сколько нужно!

Всю последующую неделю на «Розовый Сад» наводили лоск. Там расположились бригады чистильщиков, обойщиков, маляров и столяров. Соседи с любопытством наблюдали за этой необычной активностью — но не отваживались приблизиться к «Плесневому дому». Пара Норманов поставила палатку посреди розового сада и старалась наилучшим образом использовать все преимущества жизни на природе. Слава Богу, что в это время года теплые ночи. Наконец через неделю Вирджиния с Рендольфом смогли снова вступить в свой дом. Все здесь блистало чистотой. Даже прибыла бригада с телевидения, чтобы снять рекламный ролик о средствах очистки помещений! Грегори Мак-Каллох провожал их с широкой радостной улыбкой:

— Да, мы готовы! И если здесь снова появится плесень, значит, меня зовут не Мак-Каллох!

Норман снова воспрял духом. Это был дурной, очень дурной сон, необъяснимый кошмар. Но теперь он позади!

Вечером девятого июля их больше всего радовала возможность вернуться в свою уютную постель. На следующий день, десятого — эту дату Ренлольф уже никогда не забудет — он был вырван из сна неким звуком: Вирджиния чихнула! В его голове этот звук отозвался сиреной. Как укушенный скорпионом, он подпрыгнул на кровати и бросился в гостиную. И застыл посреди комнаты, не в силах пошевелиться.

Стены были в порядке, потолок и ковер тоже. Но кушетка! Да как такое возможно?! Еще вчера вечером на всем в гостиной красовалась новая обивка. А теперь на кушетке она выглядела, как будто прямиком прибыла с городской свалки. Никаких пятен... нет, гораздо хуже, ужасней: вся кушетка была покрыта толстым слоем зеленой, блестящей плесени, и от этого невероятного образования шел гнилостный, неописуемо омерзительный запах!

Уже не думая об этом клейком, отвратительном веществе, Рендольф обхватил зеленую кушетку обеими руками и вытащил ее в сад. Затем принес канистру с бензином, облил кушетку и бросил на нее спичку. Высокое пламя и черный дым рванулись в утреннее небо.

— Рендольф!

Вирджиния стояла, как лунатик, в гостиной. Ее покрасневшие, распухшие глаза уставились на стену. Рендольф, который бросился в дом на крик жены, проследил за ее взглядом. Стена... эта стена, которая всего десять минут назад была покрыта прелестнейшими розовыми обоями, теперь напоминала побывавший в болоте огород: капустные кочаны снизу доверху. Гниющая, тошнотворная капуста!

Через пару часов на «Виллу Розовый Сад» в Северной Каролине прибыли специалисты из службы министерства здравоохранения штата. Все застыли на месте. Никто не произнес ни слова, все в потрясении наблюдали, как отвратительная «овощная» волна покрывала стену все дальше и наползала на потолок.

Бенджамин Адлер, биохимик по профессии, первым опомнился и заговорил:

— Ну на первый взгляд мы ничего не можем сказать, мистер Норман. Увы. Но вы в любом случае не должны оставаться в доме. Уезжайте в отель или к друзьям. Сейчас мы должны взять пробы этой плесени и исследовать их в нашей лаборатории. Как только мы выясним подробности, тут же поставим вас в известность.

Через неделю Бенджамин Адлер признавался:

— Я совершено ничего не понимаю. Говоря по существу, мы имеем дело с обычной плесенью. Ненормально в ней только то, с какой скоростью эта гадость распространяется. Она растет с пугающей быстротой. У нас в лаборатории пробы развиваются, как обычно. Мистер Норман, мы вынуждены принять, что не существует  никаких естественнонаучных объяснений того, что случилось в вашем доме. Может быть, это воздействие почвы или излучения земли, какие-то вибрации, в каком-то смысле даже магнитное поле Земли. Мы не знаем!

Вирджиния и Рендольф с потерянным видом слушали это заключение эксперта. У них пропала всякая надежда. Рендольф лишь спросил слабым голосом:

— И что вы собираетесь делать?

— Это явление имеет огромное научное значение! Мы должны его исследовать самым тщательным образом. Но, конечно, есть опасность заражения. Поэтому мы обязаны отсечь ваш дом от внешнего мира. Если плесень будет распространяться дальше или даже перейдет на сад, то тогда, разумеется, нам придется все сжечь.

Так прекрасный домик «Розовый Сад» превратился в настоящий бункер. Его охраняли, как какой-нибудь военный объект.

Был привезен и наполнен бензином тысячелитровый контейнер, по периметру участок был оплетен колючей проволокой, и на некотором расстоянии было установлено устройство для дистанционного открытия контейнера и возжигания бензина... на всякий случай.

День за днем юная пара приходила к дому своей мечты, который превратился в кошмар. С тоской и ужасом наблюдали они через полевой бинокль, как зеленая масса внутри виллы распространяется по всем комнатам. Однажды это отвратительное вещество выползло наружу через открытые окна и покрыло внешнюю стену. Затем загадочная плазма вскарабкалась на крышу. Когда белый заборчик вокруг идиллического розового сада позеленел и стал липким, Бенджамин Адлер отдал приказ о ликвидации. За несколько минут дом сгорел. Осталось только густое черное облако...

Никогда и нигде с тех пор это явление не повторялось. И ученые так и не смогли объяснить, что же произошло. «Плесневый дом Маунтин-парка» и сегодня остается загадкой. У Вирджинии и Рендольфа после сожжения дома осталось одно страстное желание: не углубляться в эту загадку, а бежать, бежать куда глаза глядят! Страховая компания, на которую работал Рендольф, безотлагательно выплатила ему большую компенсацию. И теперь Норманы смогли начать новую жизнь: жизнь посреди Нью-Йорка. Теперь им уготовано дышать зараженным воздухом в крошечной и шумной квартирке в одном из небоскребов на Манхэттене, где человек никогда не увидит за окном растущей капусты: просто рай!

Николай Непомнящий