Впервые мысль о сплаве по Лене-реке появилась восемь лет назад, буквально в тот день, когда стих шум вертолета, высадившего нас на галечной косе где-то в отрогах Байкальского хребта. В последующие годы мы каждое лето стали приезжать в Сибирь и с упорством маньяков проходить маршрут Иркутск — Ангара — Байкал — верховья Лены. Проходя заодно как бы ежегодный курс лечения от столичной суеты. Лечение, надо сказать, во все времена было не из дешевых, посему нам приходилось ставить его на коммерческую основу, а именно — набирать группы иностранных туристов и показывать им настоящую, дикую природу Сибири. Но это было хлопотно и не оставляло свободного времени для осуществления нашей мечты. А мечта была такова: не просто сплавиться по Лене, но и заняться подводным изучением горной реки и ее обитателей и, конечно, подводной охотой. В результате мы решили: бог с ними, с деньгами, — лучше брать хороших друзей и уже ни в чем себе не отказывать, в пределах допустимого, разумеется.

За несколько лет путешествий мы пришли к оптимальной схеме достижения заветных мест. В Иркутске арендуется небольшой теплоход, который за сутки с небольшим способен дойти до метеостанции Солнечная. От этого места по дну Солнечной пади, через одноименный перевал идёт древняя тропа к истоку Лены. Тропа действительно известна с незапамятных времен, по ней эвенки спускались к Байкалу и совершали набеги на поседения бурят. Конфликты меж ними происходили на почве дележа байкальского берега, добывать пищу на котором было намного легче, чем в тайге. Ныне конфликты не происходят — теперь вся эта территория принадлежит Байкало-Ленскому государственному заповеднику.

Пешая часть маршрута наиболее утомительна своей протяженностью, набором высоты и тяжестью багажа с надувным плотом в придачу. Каждый раз, преодолевая крутые взлеты тропы, ловишь себя на мысли, что работать носильщиком в Гималаях удел неслабых духом людей. Каких-нибудь шесть часов «прогулки» с рюкзаками, и ты на перевале. За спиной остается Байкал, впереди — широкая долина со множеством карстовых озер и текущими отовсюду ручьями, из которых берет свое начало великая русская река.

Желание дойти до истока Лены не оставляло нас с момента первого появления в этих краях. Каждый раз, задавая вопросы местным жителям об этом заветном месте, мы получали весьма разноречивые ответы. И совсем было отчаялись добиться истины, пока не встретили Владимира Петровича Трапезникова, человека, который не только определил точное местоположение истока, но и впоследствии воздвиг там часовню: строительство ее само по себе было похоже на подвижничество. Обидно было и то, что это событие и все, что с ним связано, нашло отражение лишь на страницах американских журналов, посвященных дикой природе.

В своей верхней части Лена течет (километров 30) по широкой долине, устланной ягелем с редкими островками низкорослого кустарника. Далее река устремляется в узкий каньон с водопадами, прижимами и перекатами. Иногда его вертикальные стены уходят вверх на сотню метров. За тысячи лет река промыла в скалах гроты, попадая в которые чувствуешь себя не слишком уютно. Каньон заканчивается так же внезапно, как и начинается. В этом месте Лена раздвигает берегами тайгу и становится настоящей таежной рекой. Такой она оставалась до конца нашего маршрута длиной в 260 километров.

В самом начале маршрута есть непроходимый для нашего плота водопад; здесь проходит граница скальных плит, и река с грохотом падает вниз, поднимая клубы водяной пыли. Пришлось обходить его берегом, перетаскивая и плот, и вещи. Далее прохождение препятствий требует элементарного внимания и слаженных действий экипажа. За всю историю наших походов на плоту не было ни одного случая группового купания. Правда, кое-кто вываливался в семиградусную воду по нескольку раз, но это, кроме непродолжительных и очень веселых спасработ, не создавало никаких сложностей. В некоторых сплавах с сознательными иностранными господами нам без труда удавалось управлять судном с помощью нехитрых команд, но в случае с земляками команды не проходили. Любые приказы, исходящие от кормчих, воспринимались всеми по-разному, часто вызывая бурные дискуссии.

Лень, наша неотъемлемая национальная черта, явилась безусловным двигателем прогресса в нашем плавании. Лень было сходить в Московский турклуб и взять там лоцию, поэтому пришлось делать ее самим. А так как лень делать записи и пользоваться компасом, пришлось купить диктофон и навигатор GPS (Global Position System) . Сплав хоть и стал приобретать характер компьютерной игры-«бродилки», но зато отпали проблемы с планированием досуга. Мы всегда знали, каково наше отставание от графика и сколько времени займет дорога до следующей стоянки.

На берегах полно дров — не надо ни топора, ни пилы. Как только готов очаг и первый котелок стоит на огне, все бросаются ставить палатки и втаскивать туда спальники, чтобы не отвлекаться потом от ужина и ночных посиделок с байками за жизнь. Что касается нашего рациона, то он во все времена складывался из даров магазина, леса и реки. В магазине покупали основную часть продуктов, лес «спонсировал» нас грибами и ягодами, а на реке мы приобретали навыки рыбной ловли на блесну. В отличие от рек Дальнего Востока, где в путину рыбу можно ловить руками, на Лене требуются определенные навыки и знания. Знания эти накапливались крайне медленно, в основном за счет личного опыта и общения с местными рыбаками. Вскоре стало понятно, что без основательного изучения водной среды нам не обойтись.

Идея погружения в столь интересном районе подвигла нас в свое время на серьезные занятия подводным плаванием. Благо в тот момент сложилась классическая ситуация ловца и зверя. Роль последнего выпала на подводный клуб «Дайвинг», объединяющий прекрасных людей, с успехом совмещающих погружения с аквалангом и подводную охоту. Это идеально подходило для нас, и мы стали завсегдатаями бассейна ЦСК ВМФ, день за днем приобретая бесценный опыт нахождения в несвойственной среде обитания. Вместе с опытом мы приобретали необходимое снаряжение. После серии зимних погружений в пятимиллиметровых мокрых костюмах проблема второй кожи была решена окончательно.

Первое погружение в нашем путешествии случилось не столько по нашему желанию, сколько по крайней необходимости. Теплоход, проходя по просторам Байкала, умудрился намотать на винт стальной трос рыбацкой сети. Близились сумерки, да и погода начинала портиться. Радости капитана не было предела, когда один из нашей команды — Гриша стал молча облачаться в гидрокостюм.

— Мужики, так вы что - водолазы?

—  Ну, — сухо ответил Гриша.

—  И этот, как его, акваланг у вас есть?

—  Не, акваланг — это уже прошлый век, сейчас всем желающим жабры вживляют — удобно и деньги умеренные.

После небольшой паузы всех сразил хохот, а Гриша с серьезным лицом уже плевал в маску. Погружение это носило рабочий характер, так как до дна было метров 800 и трос сильно запутался. При каждом гришином всплытии за глотком воздуха команда демонстрировала неподдельный интерес к подводному спорту, вопрошая наперебой: «Ну как там — рыбок видать?» или «А ты, парень, часом не из команды Кусто?» Повеселились тогда все на славу. Судно было спасено, и уже во второй половине следующего дня мы прощались с капитаном, стоя на великолепном мысе, близ небольшого озера, отделенного от Байкала тонкой галечной перемычкой.

Озеро это мы знали давно и довольно успешно рыбачили в нем на спининг. В этой локальной экосистеме смогли ужиться только два отъявленных хищника — окунь и щука, напрочь вытеснив все другие виды. В этот день мы сделали для себя исключение и, отложив работу по лагерю на вечер, бросились нырять.

Приоритетом, конечно же, был Байкал. Особой надежды увидеть там райские кущи мы не питали. Плоское каменистое дно с редкими пятнами пресноводной губки уходило куда-то вдаль. Изредка замечали стремительные перемещения бычков, спасавшихся от нас под камнями. Другой рыбы просто не видели, хотя, всплывая на поверхность, повсюду отмечали всплески — верный признак охотящегося на летающих насекомых байкальского хариуса. Зная, что шельф на северных берегах озера очень короткий, мы решили пощекотать себе нервы и подплыть к краю пропасти. Судя по корабельной лоции, глубина в ста метрах от берега была аж 650 метров. Так как аквалангов у нас действительно не было, пришлось плыть по поверхности, вглядываясь в толщу воды. Вдруг серовато-голубой цвет дна сменился на зловеще-темный. Продышавшись как следует, спускаемся на шестиметровую глубину к самой кромке обрыва. Ощущение, прямо скажем, гнетущее: гладкая стена разлома вертикально уходила в бездну, не неся на себе признаков жизни... Тем не менее отметка была сделана, мы увидели подводный Байкал — зрелище интересное, но суровое.

Знакомство с прибрежным озером шло по нашему плану следом, но начавшийся дождь спутал карты, и мы приступили к постройке лагеря и разведению костра, отложив заплыв на темное время суток. С неба лило, ужинать пришлось в палатках. Надевать мокрые и холодные костюмы жутко не хотелось, но после недолгого самовнушения мы вылезли из относительного уюта под проливной дождь. На это погружение, помимо фонарей, захватили ружья - с мыслью о завтрашнем обеде.

Здесь впору сделать небольшое отступление. Дело в том, что мы находились на землях Байкале-Ленского заповедника и на нас распространялись все требования к посетителям, касаемо охраны природы. Правда, в разрешении на проход по территории заповедника, выданном в Иркутске, стояла скромная пометка, позволяющая нам рыбачить только для своего стола. И мы строго соблюдали этот принцип и никогда не ловили больше, чем могли съесть за день. Охота ради охоты для нас всегда была чистым убийством, и не больше.

Любое ночное погружение таит в себе особый интерес. Когда обозримое пространство ограничено узким лучом фонаря, многое начинает восприниматься гораздо острее.

Спустившись в воду, мы с Гришей долго продирались через заросли водорослей, пока не добрались до глубокой части озера. Здесь растительность не достигала поверхности и чередовалась с участками свободного дна, каждый из которых напоминал аквариум, густо населенный крупным окунем. Свет фонаря вводил рыбу в коматозное состояние, и она даже не пыталась ускользнуть от надвигающейся на нее неизвестности. Желания стрелять по неподвижным объектам у нас не было, и мы продолжали обследовать акваторию. Через некоторое время оказались в дальнем конце озера, который плавно переходил в узкий замкнутый карман. Количество мальков, окружавших нас со всех сторон, наводило на мысль о возможной близости щуки. И точно: прямо из-под нас выскочила и скрылась в темноте зеленая, в светлых пятнах торпеда. Оставалось только цокнуть языком и расслабиться. Вдруг я увидел, что мой друг резко остановился и жестом попросил меня сделать то же. Я перевел взгляд на луч фонаря и не поверил своим глазам: в каких-то двух метрах от нас абсолютно неподвижно стояли две огромные щуки. Присутствие жизни в этих реликтовых монстрах было заметно лишь по слабому движению грудных плавников. Охотничий инстинкт проснулся у Гриши раньше, чем у меня, и посему он сделал выстрел первым. На моих глазах пятизубый наконечник гарпуна попадает в жаберную крышку рыбы и, отскочив, обреченно опускается в ил. Встревоженные таким поведением чужаков, щуки стали плавно разгоняться, но через несколько метров остановились и замерли как ни в чем не бывало. Мой друг подтянул линь и принялся менять наконечник гарпуна на одинарный. Еще секунда — и ружье готово к следующему выстрелу. На этот раз охотник подплыл к висящим в толще воды рыбинам еще ближе. Находясь чуть в стороне и освещая щук сбоку, я оценивал размеры чудовищ. Поняв, что Григорий на изготовке, замер и инстинктивно задержал дыхание, как будто стрелял сам. Резкий звук нарушил гробовую тишину, гарпун незримо вылетел из ствола и устремился к цели. От удара тело одной из рыб прогнулось, но не более того. Гарпун отскочил, даже не поранив щуку. Далее последовала немая сцена: обе рыбины, возмущенные неласковым обращением, растворились во тьме.

Нырять в бурных водах горной реки нам еще не приходилось. Настоящая рыбалка на спиннинг начиналась на Лене примерно на четвертый день сплава. Поэтому существовало мнение, что рыбы в каньоне нет либо очень мало. Проверить это мы решили в первый же день.

Остановились на живописном повороте реки у небольшого омута перед высокой скалой. На первый взгляд, река была необитаема, только струйки пузырей проносились мимо моей маски. Я начал вглядываться пристальней и увидел еле заметное движение у самого дна. Это была стайка хариуса, проходящего вверх по реке в сторону переката. «Есть, есть рыба!», — закричал я и попросил принести мне ружье. В результате через некоторое время на берегу лежало пять красавцев. Радости не было предела: мы поняли, что голодными не останемся. В этот же вечер решили опробовать новую коптильню. Она представляла собой стальной контейнер для стерилизации медицинских инструментов, который за два дня до отъезда подарил мне наш общий друг-стоматолог. Коптильня оправдала себя с успехом, и уже через час от рыбы остались только косточки.

Из великого множества рыбных блюд для походных условий (ссылаюсь на собственный опыт) приемлемы лишь уха, которая при отсутствии водки называется еще рыбным супом, рыба горячего копчения — блюдо наименее трудоемкое в приготовлении, рыба жареная, запеченная в фольге, и, конечно, соленая. В качестве долгоиграющего блюда можно готовить «хе» (рыба маринованная со специями и луком).

Второй день в каньоне многому научил нас. Мы стали лучше понимать реку. После слияния с множеством мелких притоков Лена заметно прибавила в мощи, теперь любое пересечение потока требовало серьезных физических усилий, а двигаться против течения было просто невозможно. Ориентиром служило поведение рыбы, которая очень тонко чувствовала любые изменения скорости водных струй и передвигалась в зонах относительного спокойствия. Таких зон оказалось великое множество.

В каньоне нашей добычей по-прежнему оставался хариус, но ближе к выходу реки из гор нам стали встречаться одиночные сиги. Эту красивую сильную рыбу мы видели доселе только в соленом виде. Ловить сига на удочку или спиннинг — дело бесполезное. Основа рациона этой рыбы — личинки ручейника, сидящие в своих домиках из песчинок на донных камнях.

Древесные заломы пользуются дурной славой среди туристов-водников. Было немало случаев, когда выпавших из лодки людей затягивало под них. Исход был, как правило, печальным. Но эти заломы в таежной части реки — места массового скопления рыбы, и мы не могли не поднырнуть под них. На деле все оказалось не так страшно. Прозрачность реки (не менее 10 метров) позволяла хорошо ориентироваться под водой, и, двигаясь вместе с потоком, мы легко избегали столкновений с беспорядочно торчащими стволами. Залом — не только идеальное укрытие для рыбы, он, как естественная плотина, фильтрует воду, так что это еще и естественная кормушка. В заломах охотник способен по-настоящему проявить себя, используя различную тактику. Здесь можно, выбрав удачное место, скрадывать проходящую рыбу, либо, проносясь над самым дном, стрелять с лета. Именно в заломах мы начали добывать сигов, хотя это было непросто. Сиг очень осторожен, и если не удавалось застать его врасплох, он одним взмахом хвоста демонстрировал нам, кто хозяин в реке.

Освоившись более-менее с хариусом и сигом, мы с нетерпением ждали встречи с королем этих вод — пресноводным лососем-ленком. Но ленков на этом участке реки не было. Видимо, готовясь к зиме, рыба скатывалась вниз, туда, где начинались глубокие омуты со стоячей водой. Ленок, по характеру, — отъявленный хищник. Если молодые особи не гнушаются питаться насекомыми и молодью других видов, то взрослые рыбы нацелены на крупную добычу. В основном это грызуны, форсирующие реку в поисках пищи. Днем ленок пассивен и очень привередлив к выбору пищи, подобрать подходящую блесну — задача не из простых. Ночью же активность рыбы достигает максимума. На этом основана исконно сибирская ночная рыбалка на искусственную мышь, овладев секретами которой мы выуживали достойные экземпляры в прошлых походах. Сейчас же мы хотели увидеть ленка во всей его дневной красе. Случилось это уже в последние дни сплава, когда наблюдение за обитателями реки интересовало нас больше охоты. Встреченные нами ленки действительно вели себя по-королевски. Зная свое превосходство над неуклюжим человеком, они умело держали дистанцию, давая нам возможность лишь любоваться собой. Впечатлений было хоть отбавляй. Сидя за обеденным столом в глухой таежной деревушке Чанчур, мы наперебой рассказывали друг другу запомнившиеся эпизоды своих погружений, а отснятые ролики пленки молча хранили для тех, кто ждал нас в Москве.

Деревня Чанчур, в которой мы приводим в порядок себя и снаряжение после окончания похода, оставляет не меньшее впечатление, чем природные красоты этих мест. Деревня стоит на месте впадения речки Чанчурки в Лену и некогда была поселением эвенков, на языке которых Чанчур означает «чистая вода». Сегодня из коренных жителей там осталась лишь одна многодетная семья, остальные — это приезжающие сюда посменно работники заповедника. С «Большой землей» Чанчур связан весьма относительно. Здесь нет и никогда не было электричества, а единственный путь, по которому люди добираются сюда, все та же Лена. Все это способствовало сохранению в Чанчуре первозданности сибирской таежной деревни, где весь быт основан на традициях прошлых поколений. Здесь по-прежнему рассматривают тайгу и реку как источник существования, добытую пищу хранят в глубоких ледниках, а распорядок дня сообразен восходу и закату солнца.

Плоскодонная лодка везет нас вниз по Лене до первой дороги, ведущей к цивилизации. Сквозь приятную усталость мы начинаем осознавать, что за эти две недели узнали о жизни таежной реки гораздо больше, чем за все прошлые восемь лет.

Тим Татарин | Фото Андрея Каменева

Иркутская область

Швейцарцу Бертрану Пиккару и англичанину Брайану Джонсу удалось первыми в мире облететь вокруг света на воздушном шаре. Стартовав из Швейцарии 1 марта 1999 года в восточном направлении, пилоты обогнули планету и приземлились 21 марта в Египте.

Несколько лет тому назад установилась своеобразная традиция — о приближении Нового года мы стали узнавать еще по одной примете: очередной попытке кругосветного путешествия на воздушном шаре вокруг Земли. Так было накануне 1997 года, так стало и перед наступлением 1998-го и 1999-го... Наиболее благоприятным для начала кругосветного полета считалось время с середины декабря до конца февраля, когда можно воспользоваться попутными восточными ветрами, дующими над планетой в верхних слоях атмосферы.

Не обходилось, впрочем, и без курьезов. Так, 9 декабря 1997 года телекомпании многих стран показали захватывающий сюжет: огромный воздушный шар, подхваченный внезапным порывом ветра, порвал стропы и взвился к небесам. Вместе с двумя членами команды его разочарованно проводил взглядом английский мультимиллионер, заядлый воздухоплаватель Ричард Брансон, в свое время перелетевший на аэростате через Атлантический океан и решившийся было на кругосветное путешествие в духе Жюля Верна.

Да-да, именно знаменитый французский фантаст, написавший сто с лишним лет назад роман «Пять недель на воздушном шаре», подтолкнул любителей приключений к длительным воздушным путешествиям. Впрочем, будем справедливы: его самого навел на данный сюжет давний знакомый -журналист и фотограф, авантюрист и искатель приключений Феликс Турнашон, которого весь Париж знал под прозвищем Надар.

В начале 60-х годов прошлого века, когда Жюль Верн подружился с Надаром, тот был занят сбором средств и конструированием огромного воздушного шара объемом 6 098 куб. м, который он, конечно же, назвал «Гигантом».

Затею Надара постигла неудача: «Гигант» сгорел в одном из первых испытательных полетов. Но это нисколько не охладило пыл последователей Надара. Десятилетие за десятилетием они не оставляли своих попыток создания новых, более совершенных воздушных шаров, на которых совершали все более дальние и высотные путешествия.

Если помните, первый воздушный шар был монгольфьером. Так называлась конструкция, придуманная братьями Жозефом и Жаком Монгольфье в 1783 году: под оболочкой разводился костер, и когда она наполнялась горячим воздухом и дымом, шар поднимался в небеса. И летел до тех пор, пока воздух в оболочке не остывал...

Первый полет на таком шаре совершила компания в составе петуха, утки и овцы. Ну а потом рискнули полететь и люди: 21 ноября 1783 года в воздух поднялись ученый Ж. Пилатр де Розье и маркиз д`Арланд.

Чтобы увеличить продолжительность полета, некоторые воздухоплаватели стали брать с собой в полет жаровню с углями. А вот французский физик Жак Шарль в том же 1783 году предложил наполнять оболочку не дымом, а легким газом, например, водородом. Шары такой конструкции стали называть «шарльерами».

Соревнования монгольфьеров и шарльеров продолжались многие десятилетия. И та и другая конструкции обладали как определенными достоинствами, так и недостатками. Скажем, пилоты монгольфьеров, взяв с собой в полет газовую горелку, могли летать часами, а то и сутками, время от времени подогревая воздух в оболочке. Зато шарльеры обладали большей подъемной силой, позволяли подниматься даже в стратосферу. Такие высотные шары так и называли — «стратостатами». Однако пилотам шарльеров приходится брать в корзины балласт — песок в мешках, свинцовую дробь или просто воду. По мере того как газ постепенно выходит из оболочки (а еще никому не удалось сделать ее абсолютно герметичной), подъемная сила шара уменьшается. Поддерживать его в полете удается, постепенно сбрасывая балласт за борт. Наконец, сравнительно недавно появились комбинированные шары, сочетающие в себе достоинства конструкций обоих типов. Их оболочка поделена на две части. Верхняя наполняется легким и негорючим гелием, а нижняя — горячим воздухом. Подогревая его в ходе полета пропаном, этаном или керосином, сжигаемым в специальных горелках, аэронавты регулируют высоту полета. Этот тип воздушных шаров называют иногда «розьерами» — в честь одного из первых воздухоплавателей Жана Франсуа Пилатра де Розье, погибшего в 1785 году, когда его шар, наполненный смесью горячего воздуха и водорода, загорелся в полете.

Но вернемся в наши дни. Очередные попытки облета Земли предпринимали многие. Летали компаниями и в одиночку. Например, в прошлом году, рекорд пребывания в полете поставил Стив Фоссетт. Отправился он в полет в новогоднюю ночь, обвешав всю гондолу баллонами с пропаном, чтобы подольше подогревать воздух в оболочке.

Однако в полете с ним приключилась неприятность — отказала компьютерная система отопления кабины, и воздухоплаватель стал отчаянно мерзнуть. Пришлось ему спуститься в более теплые слои атмосферы. На высоте 914 м он пересек российскую границу в районе Анапы. Через некоторое время от Фоссетта поступил сигнал об экстренном снижении — техника все-таки окончательно отказала, и воздухоплаватель был вынужден приземлиться возле хутора Гречаная Балка, что в Краснодарском крае.

Неудача постигла и еще один американский экипаж. Ричард Руган — тот самый пилот, который в декабре 1986 года облетел земной шар на самолете конструкции своего брата, был не прочь повторить свое достижение на воздушном шаре «Глобал Хилтон» в паре с Дэвидом Мелтоном. Но их тандем продержался в воздухе менее двух часов из-за повреждения бортового резервуара с гелием.

Рекордсменом же прошлого года оказался международный экипаж в составе швейцарца Бертрана Пиккара, бельгийца Бима Верстраэтена и англичанина Энди Элсона. Взмыв в небеса без особой шумихи на шаре «Братлинг Орбитер-2», они пролетели свыше 20 тыс. км, но были вынуждены прервать путешествие. Попав в неблагоприятные метеоусловия, экипаж потратил много топлива, огибая опасные районы, и в конце концов из-за нехватки горючего сел в Бирме.

Хотя крупная пивоваренная компания «Анхойзер-Буш» учредила приз в 1 000 000 долларов тому, кто на воздушном шаре обогнет земной шар, аэронавты отправляются в полет вовсе не за призом. Многие вкладывают в подготовку экспедиции куда большие средства и считают, что удовольствие от полета стоит потраченных денег.

И этот год не стал исключением. Один за другим стартовали экипажи из разных стран, и один за другим терпели неудачу. Основная дуэль на сей раз разгорелась между европейцами. Британцы Энди Элсон и Колин Прескотт, стартовав из Испании 17 февраля, провели в воздухе свыше 12 суток, побив мировой рекорд продолжительности и дальности полета, но все-таки были вынуждены приземлиться — кончилось топливо.

Другой шар — «Орбитер-3» — стартовал 1 марта из швейцарского местечка Шато д`Э. Его командором стал Бертран Пиккар, готовившийся к старту с ноября прошлого года. Мешали две причины: неблагоприятная погода и отсутствие разрешения Пекина на пролет воздушного пространства КНР.

Пиккар и его напарник, британский пилот Брайан Джонс, надеялись облететь Землю за 16 суток, имея в виде преимущества разрешение на пролет над южной частью Китая. Однако экспедиция складывалась далеко не просто. Стартовать пришлось при сильном наземном ветре, не дожидаясь хорошей погоды, поскольку Пиккар боялся упустить попутные стратосферные течения. Сразу же после старта их понесло к Испании. Однако им удалось немного выправить направление полета и попасть над Мавританией в попутное воздушное течение, которое понесло их в сторону Индии, Китая и через Тихий океан к Калифорнии...

Лишь когда воздушный шар на 18-й день миновал американский континент и оказался над Атлантикой, воздухоплаватели стали надеяться на благополучный исход своей экспедиции. Надежда придала им сил, которые к тому времени были на исходе. Воздухоплаватели докладывали на контрольный пункт, что у них вышел из строя один из обогревателей и температура на борту не превышает 8° С. Оба были сильно простужены. Бертран Пиккар — по основной профессии врач-психиатр, был вынужден даже прибегнуть к гипнозу, чтобы восстановить силы.

Еще одна подробность: отсеки «Орбитера-3» были наполнены не гелием, а пропаном, поэтому этот шар больше и тяжелее, чем шар Элсона и Прескотта. Его высота — 55 метров, вес — 9 тонн. Зато таким образом удалось увеличить запасы горючего, и это в конце концов себя оправдало. Внук Опоста Пиккара, который на стыке 1931 и 1932 годов установил мировой рекорд высоты для воздушных шаров, поднявшись в стратосферу на 16 км 370 м, сын Жака-Эрнеста Пиккара, который в 1960 году достиг рекордной отметки глубины в Мировом океане (10 916 м), наконец вписал и свое имя в анналы мировых рекордов. 21 марта около 10 часов утра невероятно усталые воздухоплаватели приземлились у египетских пирамид.

Итак, рекорд установлен. Что дальше? Можно, конечно, совершить еще один перелет — например, через оба полюса. Или устроить гонки на шарах вокруг земного шара — кто совершит кругосветное путешествие быстрее... Но, пожалуй, логичнее пойти по другому пути. Специалисты НАСА решили построить для астрономических исследований гигантский аэростат диаметром около 90 м. Он будет способен поднять на высоту до 35 км 1350 кг научной аппаратуры и оставаться в воздухе до 100 дней. За это время — при благоприятных ветрах — шар сможет пять раз облететь вокруг нашей планеты.

Все управление, как сообщил глава проекта Джек Силлер, будет осуществляться по радио и с помощью автопилота. Предусматривается использование солнечных батарей для питания бортовых систем.

Запуск шара обойдется как минимум втрое дешевле, чем запуск спутника, причем аппаратуру, спускаемую на парашюте, можно использовать несколько раз.

Опыт запуска подобных аэростатов, служивших метеозондами и шарами-шпионами, уже накоплен изрядный. Первые испытания шара сотрудники НАСА намерены провести уже осенью этого года. Аэростат-гигант стартует из Австралии или Новой Зеландии.

Еще один оригинальный проект предложили американские студенты-дизайнеры Эрик Рейтер и Дэвид Гудвин. По замыслу авторов, 180-метровый воздушный корабль поплывет в небесах, подобно клиперу. Нижняя часть его вертикальной структуры послужит килем-стабилизатором, в то время как наполненные гелием понтоны — центральный, оснащенный легким и прочным внутренним скелетом, и два боковых — будут работать как паруса. Аэростат-гигант можно будет использовать как научную базу, так и для увлекательных путешествий под облаками. Именно для этого, если помните, строил свой «Гигант» и незабвенный Надар.

Станислав Славин

Самый прекрасный берег тот, который однажды спутал мои планы. Два года назад, в Ларнаке, как только мы устроились в гостинице, я вышел пройтись по набережной, высмотрел себе кофейню, такую, чтобы и небольшая была, и туристов в ней не было, заказал подошедшей девушке самую малость, сидел у витрины и все таращил глаза на море за пальмами. Был март. Полдень. В море — одинокие корабли. Просто. Как сны из детства. Хозяин кофейни, высокий, худой и седой, вышел из-за стойки, обошел своих посетителей: двух местных мужиков, играющих в нарды, еще одного, тут же охотно разговорившегося с ним, потом подошел ко мне. Спросил, как я чувствую себя здесь, у него, и прошел на свое место за стойкой. Я снова повернулся к морю, смотрел в него, пока не посинело в глазах, а когда вернулся в гостиницу, коллег своих не нашел. Они отправились путешествовать без меня. И я в ожидании их целый день бродил по городу, просто так, без особой надобности, приходил к краю моря, купался и снова возвращался в кофейню, на свое место. А вечером встречал своих коллег, как человек, на долю которого выпал подаренный беспечностью день.

И вот опять я на Кипре, и в первый же день в Ларнаке. Но ту кофейню не могу найти. Вроде все то же на пальмовой набережной: роскошные строения теснятся плечом к плечу; нижние этажи распахнуты ресторанами, кафе, тавернами, и так же, как и тогда, казалось, они, переполнившись, как пена из кружек, изливаются на тротуары белыми столами и стульями, а то, чего я ищу, нет... Я помнил: перед тем кафе было выставлено только два красных стола. Их-то я тупо и высматривал. И тогда, когда я начал было уже подумывать, что всякая поездка, как и любая вылазка из дома, существует сама по себе, она по-своему неповторима, что-то едва знакомое остановило меня. Я отошел и на расстоянии решил посмотреть вывеску, но она оказалась скрыта тентом, подобранным наверх. И в это время открылась дверь, вышла девушка, издали разглядела меня и, подняв руку, позвала войти.

— «Диес», «Дядя»? — спросил я, вспомнив название.

Она кивнула. Я вошел и сел, как тогда, у витрины, а она торопливо поднялась по внутренней лестнице к себе и вскоре принесла семейный альбом, раскрыла его и показала на фотографию:

— Отец, — сказала она.

И я узнал в седом человеке хозяина.

— Его больше нет... — Она убрала альбом, ни о чем не спросив, ушла и вернулась, поставила передо мной чашку и стакан:

—  Ваши кофе и вода.

Как же мало надо человеку, думал я, чтобы в чужой стране почувствовать себя своим...

Кипр готовился к празднованию ... Двухтысячелетия христианства. Мы, шестеро московских журналистов, как бы первыми осваивали маршрут, смоделированный для паломников, которые должны будут следовать на Святую Землю транзитом через Кипр.

С нами была киприотка Мария — она и обликом, и осанкой оправдывала свое прекрасное имя, — в нашем распоряжении был небольшой автобус и крепкий молодой шофер Зенос. Он с первого взгляда сразу влюбился в трех наших девушек и всю дорогу потом грозился развестись с женой.

В Ларнаке мы осмотрели церковь святого Лазаря, главный храм города. Затем на окраине города, в церкви Панагии Ангелоктисы, увидели одну из лучших на Кипре мозаик, датированную началом Византийской эпохи, и поехали в горный район Троодоса...

Теперь, когда все уже позади и я дважды побывал на Кипре — оба раза в пору межсезонья, и каждое оброненное слово о нем может ввергнуть меня в состояние, похожее на эфирное опьянение, — могу с уверенностью сказать, что Кипр — одно из тех прекрасных мест на Земле, куда с какими бы то делами ты ни приехал, стоит только ступить на его берег и все твои заботы разбиваются вдребезги. Дорога уже в самом начале кажется прямой, широкой и заманчивой, а само движение к цели много интереснее, чем сама цель, ради которой, может, ты приехал. И что бы ты ни записывал в блокнот: названия ли церквей, икон, названия деревень, пройденные километры, смотрел ли только для того, чтобы запомнить, — все это очень мало по сравнению с желанием забыться, в январе радоваться солнцу так, будто видишь его впервые, и как бы твои дни ни были расписаны, постоянно чувствовать присутствие моря... Где бы ни находился — в горах или на равнине, — вместе с запахом моря ощущать древность.

Мы и на самом деле неслись по прекрасной дороге, оставленной англичанами после восьмидесяти лет правления Кипром, пробирались в глубь страны.

Вокруг зеленые просторы. Цитрусовые плантации сменяли банановые, и нам объяснили, что бананы здесь вызревают в ночное время, а потому их гроздья одеты в синие мешки цвета здешних ночей... Из-за поворота, с высоты, в который раз блеснуло море и исчезло. Чем дальше в горы, тем прохладнее и прозрачнее воздух, и в этой прозрачности, куда бы ни сворачивали, — везде перед нами возникала самая высокая гора — Олимп. Дорога нескончаемо вилась по склонам, и белые деревеньки в красных шапках, казалось, кружатся, как на карусели. Перед глазами на полках гор проносились сады и виноградники... И вдруг — человек. Он пасет овец... Так вот едешь, останавливаешься там, где собираются люди, слушаешь их речь, стараешься понять... И постепенно складывается для тебя картина страны, картина, точности которой может помешать разве что твое несовершенство...

Но вот, рано или поздно, от обилия впечатлений наступает полное отупение. Глаза видят, но ничего не воспринимают, уши отказываются слышать, в сознании полная сумятица: раскопки древних поселений, развалины античных городов, средневековые крепости и монастыри, обилие фресок в церквях, которых такое множество на нашем пути, что история одной церкви вытесняла историю другой. Я уж не говорю, как слепило глаза великолепие иконостасов, таких, как в монастыре Кикос, больше похожем на дворец венецианских дожей, нежели на скромную обитель...

Но остановка в какой-нибудь деревеньке, где-нибудь в труднодоступном районе Троодоса, нам помогала, она возвращала нам бодрость, и мы снова могли часами слушать Марию и не испытывать вины за то, что устаем и слушаем ее вполуха.

В один из таких дней мы осматривали в лесу над обрывом маленькую церковь святого Николая, построенную в XI веке; с виду обыкновенная хижина — купол закрыт двускатной черепичной крышей, а священника, низкорослого человека в грубом суконном одеянии, перепоясанном веревкой, скорее, можно принять за странствующего монаха. Но вот что странно, именно эту скромную церковь, этого скромного человека я по сей день и помню. А ведь он даже нам не улыбнулся. Просто показал настенные росписи и немного раскрыл их сюжеты. И так же тихо, как встретил, проводил нас.

Ночевали мы недалеко — в деревне Какопетрия. Она, как и все деревни здесь, возникла неожиданно, вдруг из-за поворота, и будто бы стояла на расколотой скале. Мощеные узенькие улочки, как высохшие речушки, петляли круто сверху вниз к ущелью, где шумела вода. Маленькая деревенская гостиница «Линос» ничем особенным не отличалась от соседних домов... Внутри, в коридорах, — каменная прохлада. Комнаты убраны традиционно по-деревенски: высокая железная кровать с двойным матрацем, шкаф с зеркалом, плетеные стулья, сундук, ножная швейная машина... И уж совсем музейные экспонаты: приемник, телефонный аппарат в деревянных коробках, и утюг для угля — действующие. Только ванная комната современная. И японский телевизор.

Поужинали в таверне хозяина. Выспались хорошо под шум горной речки, а утром, после завтрака, окружным путем спустились на деревенскую площадь. Там за белыми столами уже сидели местные. Наше появление отвлекло их. Они повернулись к нам и стали рассматривать... Кто-то кому-то подносил кофе. И мне принесла женщина. Когда же настал момент расплатиться, Зенос остановил меня:

— Вас угощает человек, — сказал он, взглянув на старика, сидящего за соседним столом.

Ему могло быть лет девяносто, а может, и все сто. Но здесь, в горном воздухе вокруг лесов, он выглядел гладким, свежим и бодрым. Он посмотрел на меня многовидевшими глазами, и я кивком головы поблагодарил его.

Вот таким образом, прекрасно, мы распрощались с Троодосом и, спускаясь на равнинную часть Кипра, к морю, не подозревали, что с каждым километром все увиденное здесь превращается в воспоминание. И почувствуем это только у себя дома, в снежной еще Москве.

В Никосии, в Археологическом музее, я глядел на обломки античных скульптур, а у самого вертелось в голове: как же долго на этом белом свете нас не было, как же поздно я родился... Всякий раз, когда случается вот так разглядывать древние скульптуры, я вспоминаю знаменитую клавесинистку Ванду Ландовску. Она гостила у Родена, большого любителя клавесинной музыки, он водил ее по своему домашнему музею античной скульптуры и с такой теплотой говорил о каждом куске мрамора, что Ландовска не выдержала: «Маэстро, почему бы вам не слепить им руки и недостающие части?» Великий Роден смутился, не сразу нашелся: «Мадам, я не смог бы этого сделать...»

Уже на улице я не без иронии сказал Марии:

—  Мария, в нашем представлении греческие боги синеглазые, кудрявые блондины.

—  Они такими и были, — не задумываясь ответила она. — Мы греки, — сказала она, — в основном православные, как и сам Христос, смуглые. — Но, почувствовав, что ее ответ был спровоцирован мной, пустилась в долгие рассуждения о предмете нашего разговора и в конце концов свела все это к тому, что здесь, в Средиземноморье, храмы античных богов соседствуют с христианскими храмами, с мечетями...

И снова, как и в прошлый приезд, стоя у демаркационной линии, за которой лежала занятая турками часть Кипра, я вспоминал слова эллинов: «Когда Афродита в объятиях Ареса, люди на земле живут мирно и спокойно». Значит, в наши дни, богиня любви не в ладах с богом войны. Иначе не было бы здесь, в Никосии, ни этой демаркационной линии, ни грусти, которую мы испытывали, глядя вслед ооновскому пикапу.

К концу пятого дня мы пропахали гектары информации, и этому полю еще не было конца.

—  Мария, может, хватит, — кто-то осторожно заметил, — поехали, куда глаза глядят.

И Мария, сидящая на переднем сиденье, кажется, начала сдаваться.

Некоторое время мы неслись в никуда, и вдруг Зенос остановил машину недалеко от мандариновой рощи. Мария оглядела нас:

—  Пойдите сорвите себе цитрусы. И мы, как послушные школьники, получившие разрешение от старших на что-то недозволенное, ринулись в оранжевую долину... Не знаю как другие, но я впервые протянул руку к ветке дерева с мандаринами. И тут меня кто-то окликнул...

Надир Сафиев

Дорогие читатели «Вокруг света»!

Ни редакция, ни автор не планировали этого предисловия. Но Югославский кризис — трагедия такого масштаба, что проигнорировать его, сделав вид, что все идет своим чередом, нельзя.

Признаюсь, это особое состояние — будучи гражданином России, работать сегодня в Америке, когда никто не знает, насколько охладятся отношения между ними.

В день начала бомбежек я прочитал свою лекцию по экологии, бывшую первой из многих последующих, где, помимо самого предмета, мы говорили о происходящем в Европе. Реакция студентов в первый день была неявной: никто еще ничего толком не знал. Пройдет неделя — и мои студенты будут говорить о геноциде в Косово, крыть политиков, НАТО, бомбежки и сетовать на то, что Америка опять размахивает дубиной...

Через час после лекции ко мне в кабинет ворвался Двэйн. Он — профессор-историк, влюбленный в Россию и русскую культуру.

— Сергей! Они что, спятили?! Дурдом! Ты мне можешь объяснить, что происходит?! Ведь теперь весь мир в очередной раз будет думать, что и я тоже хочу этой войны!

Мы долго разговаривали с ним о происходящем, а через несколько минут после его ухода в мою дверь вновь раздался стук. Это была Джейн — преподаватель психологии:

— Сергей, это какой-то кошмар! Мы как услышали про это, сразу подумали про тебя. Это ведь не совсем рядом с Москвой? Твои родственники и друзья не пострадают?

Потом я за одну неделю трижды выступал, рассказывая о России перед разными аудиториями. Во всех случаях начинал с того, что показывал в зале полсотни слайдов с крупными планами людей, снятых взразброс на московских улицах, в парке подмосковной Балашихи, в Вологде, в маленькой смоленской деревне... Подходя по том ко мне, слушатели благодарили, раз за разом отмечая именно эти портреты русских лиц...

Как русского, меня многие американцы спрашивают: мол, что же делать в такой ситауции? Как будто я эксперт. Но я твердо знаю одно: что бы и как бы ни происходило, бомбить нельзя. Повсюду живут такие же люди, как и мы, — о чем я и рассказываю в очерке.

Автор

Портленд, 5 мая 1999 г.

Многие американцы избалованы утонченным бытом и не умеют терпеть неудобств. Многие, но не все. Точно так же, как многие из них ничего не умеют делать руками, что категорически нельзя распространять на общество в целом. Здесь много настоящих умельцев. Среди моих знакомых таких множество, так что я, будучи не очень типичным русским (не могу похвастаться мастерством в работе руками), уступаю им по хватке в ремонтных, строительных и прочих практических делах.

Летом, в Москве, опаздывая на самолет в Шереметьево, мы ковырялись с машиной моего товарища на Преображенской площади, но починил ее все-таки американец — мой коллега, профессор, которого нам и предстояло провожать. В то же время в одной из знакомых мне авторемонтных мастерских в Вашингтоне работает русский механик Петр, так в этом месте окончательный диагноз безнадежности в починке чего-либо ставится американцами в форме: «Если Питэр не может этого сделать, значит этого просто нельзя сделать вообще...»

Еще одно следствие комфорта: многие американцы совсем не привыкли терпеть чувство голода. Еды повсюду так много, она такая вкусная, красивая и дешевая, что к ее постоянному наличию люди привыкают как к данности. Побочных эффектов этого предостаточно: переедание является колоссальной проблемой в обществе; бесконечные рекламы продуктов абсурдно соседствуют с реклама диет и дорогих систем похудения; по ТВ периодически проскакивают массовые развлечения типа детского творчества — вырезания фигурок из фруктов, съезжания с горок в бассейны со взбитыми сливками или джемом. Или кинозвезда третьего эшелона с восторгом рассказывает, как на вечеринке общество изгалялось в играх с фруктами: кто дальше кинет арбуз и прочее... Обхохочешься.

Говоря на своих лекциях по охране что на земле каждые три секунды от голода умирает ребенок, я вспоминаю подобное убожество, что неизменно рождает у моих студентов искренний стыд и возмущение. Кстати, здесь далеко не все знают, что в самих США регулярно недоедают или даже голодают тридцать миллионов человек, включая три миллиона детей (прежде всего для них собирались продукты на том фестивале рок-музыки, о котором я рассказывал в прошлый раз). Так вот, когда вдруг, в той или иной необычной ситуации, американец обнаруживает, что голоден, это нередко рождает у него удивление, а в случае невозможности немедленно утолить голод — раздражение или даже панику. (Наблюдать это очень смешно, особенно, вспоминая, как сам в Москве ел, один раз в день, выезжая из дома в семь утра и возвращаясь к полуночи, перехватив днем на кафедре чая с сушками.) Об этом надо помнить, принимая американских гостей у себя или работая с ними в российских условиях. Если американский партнер в середине деловых переговоров начинает озабоченно ерзать, это не обязательно означает, что он озадачен условиями обсуждающегося контракта, возможно, просто подошло время ланча...

Америка, безусловно, живет на ином, по сравнению с Россией, материальном уровне, это несомненный факт. Практически повсеместно вы находите здесь минимальный пакет прожиточного сервиса. Он включает: еду, телефонную связь, телевидение и радио, хорошие дороги, возможность купить почти все, что вам может понадобиться, рестораны, бензозаправки, отели-мотели, автомобильный сервис и банковские аппараты. Уровень всего этого всегда относителен (кому-то и ресторан на окраине Нью-Йорка уже не ресторан), но в том или ином варианте это есть везде, за исключением совсем уж медвежьих углов. Прочее может обсуждаться, зависеть от обстоятельств, но базовая инфраструктура развита повсеместно и работает, надо признать, без перебоев.

Когда в забытых Богом (по американским меркам) местах въезжаешь в малюсенький городишко и читаешь гордую вывеску, сообщающую о том, что в нем живет 180 жителей, и на протяжении трехсот метров этого поселения, расположившегося вдоль шоссе, видишь по паре маленьких ресторанчиков, автозаправок и мотелей, невольно задаешь себе вопрос, как этот бизнес умудряется существовать. Умудряется. Никто мгновенно не богатеет, но и не разоряется. (Наглядный пример к пониманию того, насколько астрономически неисчерпаем формирующийся сейчас в России рынок услуг и малого бизнеса.) Рыночная экономика и здравый смысл находят свой извилистый путь в хитросплетениях жизни, давая шанс преуспеть очень разным людям.

Обсуждать «среднего американца гораздо труднее, чем «среднего русского». В силу особой иммиграционной политики американское общество ежегодно вбирает миллионы самых разных со всего света и за счет этого разнообразно этнически и культурно. И все же это разнообразие, несомненно, представляет собой некий целостный феномен, цементирует который всеобщая взаимная терпимость и готовность согласиться даже с непонятным лично тебе многообразием.

Начинается это с того, как люди выглядят. Здесь нельзя никого удивить внешним видом. Потому что понятие «обычного» внешнего вида отсутствует. Каждый выглядит, как его душе угодно. Есть, конечно, некие традиционные устои в отношении одежды в пределах соответствующих социальных групп и регионов (в деловых офисах приняты галстуки, а в Техасе шляпы популярнее, чем в иных местах), но нет всеобъемлющей моды и поголовного стремления ей следовать. Каждый руководствуется собственными критериями, почти всегда ставя во главу угла удобство.

Дама в строгом английском костюме может вышагивать по деловому даун-тауну в кроссовках; джентльмен в галстуке покупает газету, держа под мышкой немыслимый желто-красный полосатый зонт и т. д. Такие и подобные картинки обычны в любой точке страны. Про молодежь и говорить не приходится, хотя в среде мода все же заметна (например, в нынешние времена — непомерно приспущенные широченные штаны).

Снимая как-то про все это телевизионную программу, я решил-таки добиться привлечения к себе внимания и вырядился совсем уж по-дурацки, отправившись в самое оживленное место в центре Портленда (Орегон), где на маленькой площади, окруженной амфитеатром ступенек, в обеденный перерыв отдыхали несколько сотен горожан.

На мне был строгий костюмный пиджак, белая рубашка с галстуком, линялые экспедиционные шорты с огромными карманами и высокие желтые турботинки с торчащими из них красными носками. Вы думаете кто-нибудь обратил на это внимание? Никто. Один пенсионер, увидев рядом с собой снимающего меня оператора с камерой, проявил к этому интерес, спросив (продолжая рассматривать камеру), для какого канала мы снимаем. Все.

Так что претендовать на оригинальность внешнего облика в Америке трудно: здесь все оригинальны. И это — одно из очень важных отличий между многими из нас и многими из них. Они раскованно проявляют свою индивидуальность, мы же несколько десятилетий растворяли ее в коллективе, а перестав это делать, все еще предпочитаем выглядеть, «как все», «как принято» или в соответствии с нашим восприятием всесильной моды.

Посмотрев самые разные уголки Штатов, я решусь лишь на одно обобщение в отношении внешнего вида американцев, которых видишь на улицах: повсеместно доминирующие шорты, джинсы, футболки, кроссовки и шлепанцы формируют даже не стиль, а просто фон некой «рекреационной расхлябанности». После него возвращаешься в толкотню московского метро с его повседневными дорогими нарядами (купленными подчас ценой запредельного напряжения бюджета), как на сенаторский прием по особо торжественному случаю. Это, конечно, изумляет новичка, задает определенный тон и настроение, но все же мы тратим абсурдно много внимания, сил и средств на то, чтобы «выглядеть», патологически преувеличивая значение внешнего облика.

Не поймите меня так, что в США всем абсолютно все равно как выглядеть. Это совершенно неверно. Повсюду видишь людей, одетых очень элегантно и с прекрасным вкусом. Народ любит наряжаться для специальных мероприятий или когда по воскресеньям отправляется в церковь, или просто, чтобы создать себе настроение, идя в ресторан или за покупками в особо дорогой магазин (конечно же, здесь есть своя шкала престижности одежды и внешнего вида), но все это весьма мирно соседствует с явной демократичностью отношения к внешнему виду окружающих.

В Европе многие категорически не приемлют американскую манеру одеваться «черт те как», считая это чуть ли не дикостью, я же, после российских крайностей излишнего внимания к одежде, испытываю в Штатах явное облегчение от возможности не думать особо о своем внешнем виде. Не обсуждая американскую богему и «сверхизысканные» богатые круги, скажу так: здесь, так же, как в России, провожают по уму, но уж точно не встречают по одежке, априори уважая ваше право выглядеть так, как хочется именно вам, вне зависимости от каких-либо стандартов.

Сказанное о свободе во внешнем облике полностью проявляется в такой неожиданной сфере, как имена: американцы вытворяют со своими именами все, что душе угодно. Единственный стандарт относительно имен — отсутствие стандартов. Здесь нет обязательного для нас отчества, но зато есть манера произвольно приставлять к полученному от родителей имени второе, а то и пару. Жена довольно часто берет себе фамилию мужа, но такое совершенно необязательно (когда это имеет место, ее фамилией часто становятся имя и фамилия мужа вместе. Мою жену в официальных письмах нередко величают «Миссис Е. Н. Сергей Полозов», что неизменно вселяет в меня еще большую гордость, а ее заставляет еще больше потешаться надо мной...).

Любой человек, если его не смущает несложная, но все же муторная процедура замены банковских карточек и некоторых других обязательных бумаг, легко меняет свое имя. Ну а уж смена имени при официальном наличии двух или трех является делом обычным. Сидит у меня в классе студент, которого зовут Джек Тэйлор Матус. В начале года он представился Джеком, а потом вдруг попросил звать его Тэйлором. Когда я спросил о причине, он просто пожал плечами: «Да так, настроение изменилось...»

Раз уж я заговорил об именах, скажу, что есть среди них интересные. Например, женское имя Осень. Хотя ему далеко до женского имени Вторник. Когда у меня в классе оказалась студентка по имени Вторник, я сначала обалдел, приняв это за насмешку над преподавателем, потом понял, что всякое бывает (ведь звали же молодого человека Пятница...).

Самобытность и раскованность людей проявляются в их поведении еще больше, чем в одежде. Я упомянул про даму в деловом костюме и кроссовках. Так вот она запросто может еще и ехать на работу на велосипеде, везя туфли и портфель в сетке на руле. Или молодой мужчина в тройке, в галстуке, с дипломатом (при этом с серьгой в ухе) лихо катит по деловому центру к своему офису... на роликах (!). Или идет человек по улице, вдруг видит свое отражение в зеркальной витрине, останавливается, смотрит на себя внимательно, а потом вдруг пускается с песней в пляс, после чего, поправив рубашку, спокойно идет дальше.

Обобщая: если вы не мешаете другим, то можете вести себя как душе угодно, общество при этом не будет коситься на вас осуждающе. (Как сказала на это, смеясь, одна моя знакомая американка из Нью-Йорка: «Америка... Здесь все немножко чокнутые...»)

Обстановка, допускающая такую раскованность, приезжающего русского человека не оставляет равнодушным. Кто-то так и не может принять этого, сварливо реагируя на каждое проявление подобной вольности; кто-то упивается этой свободой слишком уж самозабвенно, подчеркнуто раскованно усаживаясь в аэропорту на пол, когда рядом — свободные кресла...

Индивидуальная свобода и раскованность людей по-своему подчеркивают, что проблема соотношения личности и коллектива в американском обществе столь же злободневна, как и в былом советском или нынешнем российском. Но если Россия именно сейчас переживает переход от коллективистского сознания к индивидуальному, то в Америке исходно во всем доминировала и доминирует парадигма индивидуализма. Которая, как показала практика, ближе к здравому смыслу, нежели наш былой утопический коллективизм.

Американец зажат в настолько суровые финансовые тиски повседневной жизни с ее жесточайшими требованиями и ограничениями, что он не имеет выбора и просто обязан во всем и полностью отвечать сам за себя. (Только наблюдая это, в полной мере осознаешь, до какой степени может быть аморальна и растлевающа безответственность индивидуума в условиях пресловутой коллективной ответственности.) А отсюда и вывод: ответственность за себя может строиться лишь на основе — прежде всего — внимания к самому себе. Ошибочно усматривать в качестве причины этого эгоцентризм; если он и есть, то является, скорее, следствием. Потому что внимание к себе и полная ответственность за себя — это единственный путь выживания в американском обществе. Прекрасное этому подтверждение — постоянная готовность индивидуалистов-американцев помочь окружающим.

Приехав в Америку, мы были буквально ошарашены поддержкой, оказанной нам — совершенно чужим и незнакомым людям, равно как в последующем многократно поражались взаимопомощи американцев в любых сложных ситуациях. Так что, наблюдая это, я свою великодержавную спесь («...русский народ всегда снисходительно относился к дурачкам и иностранцам») быстро поубавил.

Феномен повсеместного волонтерства (добровольного вклада на общее благо), безусловно, является одной из отличительных черт американского общества. Добровольцев видишь не только на дорогах за уборкой мусора, но и разливающими бесплатный кофе на станциях отдыха вдоль шоссе, озеленяющими парки, рассказывающими туристам о достопримечательностях в национальных парках, проводящими социологические опросы на улицах городов, развозящими собранные пожертвования сиротам и малоимущим, строящими новый дом пострадавшему от наводнения соседу и т. д.

Их побудительные мотивы, наверное, разные, но для многих людей это просто естественное проявление потребности «помочь другим и быть самому хорошим человеком» (дословный перевод ответа, полученного мной на вопрос: «Чего ради ты тут стараешься?», заданный молодому мужчине, который в поте лица помогал сажать деревья около школы, где у него даже никто не учится).

В результате вырисовывается парадоксальный, на первый взгляд, образ: общество индивидуалистов оказывается очень гуманным к соседу, проникнуто не только взаимной доброжелательностью и вежливостью, но и взаимной поддержкой. Понятно, что такое встретишь не всегда и не везде, но типичность этих отношений — очевидна.

Один из важных ключей к пониманию этого — феномен «лоукал комьюнити» — местной общности, соседства, округи. Понятие это применимо не только к соседям, живущим неподалеку, но и к коллегам, работающим в одном месте, если они связаны некими значимыми интересами, к религиозным группам и пр. Это как раз то, что исходно существовало в российском обществе на основе церковных приходов, но весьма последовательно искоренялось во времена советской власти, сохранившись сейчас лишь кое-где в сельской местности. В пределах «лоукал комьюнити» взаимная поддержка проявляется заметнее всего. Хотя индивидуальные отношения между людьми складываются всегда по-разному.

Дом, где мы живем в Портленде, окружен шестью соседскими участками, которые занимают американцы (расположенная в десяти минутах езды от небоскребов даун-тауна — делового центра, эта часть города с частными домиками представителей среднего класса выглядит типично для Америки, а по-нашему — полудеревенски, как некоторые небольшие южнорусские или украинские города).

Как только мы поселились там, моя тогда еще трехлетняя дочь мгновенно установила дружеский контакт с парой пенсионеров. С двумя симпатичными женщинами средних лет, живущими, непривычной для нас, дружной лесбиянской парой, мы тоже изначально здороваемся очень доброжелательно и иногда угощаем друг друга сладостями по праздникам. Многодетная китайская семья в доме напротив холодна как лед. Как гололед. На котором зимой у их старшей дочери безнадежно забуксовала машина; я ее вытолкнул, даже не получив в ответ «спасибо», — беспрецедентное дело для Америки.

Наверное, недавние иммигранты, еще не избавившиеся от комплекса неполноценности, а может, просто от русских шарахаются — Бог с ними. Еще одна пара средних лет никак не проявляется, занимаясь исключительно намыванием и натиранием своих машин; они ни с кем не общаются (хотя их кот регулярно приходит в гости к нашему, и они подолгу лежат на веранде, развалясь на солнышке в двух метрах друг от друга и излучая дружескую кошачью враждебность). Еще один дом — очень симпатичное семейство с корнями из Гонконга — улыбаемся и машем друг другу в знак приветствия по утрам.

Соседи справа (пара чуть постарше нас) были вежливы, но не более. Когда однажды объявили штормовое предупреждение, закрылись школы, университеты, банки и офисы, а потом начался настоящий ураган, у них стала кусками улетать крыша. Взяв молоток, я залез наверх к соседу, судорожно пытавшемуся дополнительными гвоздями закрепить улетающее покрытие, и тоже начал колотить гвозди, дивясь этому диковинному ветру. На следующий день они пришли знакомиться, вручив нам блюдо домашнего печенья. Теперь мы общаемся действительно по-соседски, обсуждая иногда через прозрачный сетчатый заборчик погоду, налоги, их собаку, нашего кота или дороговизну обучения в университете, где я работаю.

Много хорошего делают люди, состоящие в религиозных и церковных группах. Занимаются такие группы чем угодно: от шефства над соседней школой до сбора вещей детям в какой-нибудь Богом забытой деревне у нас в Хабаровском крае. За «гуманитарной помощью», организованной тысячами простых американцев для таких же людей в России за первые постперестроечные годы, стоит неизмеримый поток искреннего участия, переживаний и самых добрых эмоций. Когда я думаю о том, что львиная доля этой поддержки осела в руках всем нам с вами известных барыг и рвачей, мне становится обидно и за Америку, и за Россию, и за очередное торжество нахрапистого зла над неспособным сопротивляться ему добром.

Участие многих американцев в разделении трудностей других людей простирается еще дальше. Огромное количество американских семей усыновляет детей со всего света. Восхищает не только готовность взять под крыло ребенка другой национальности, но и бесстрашное самопожертвование, на которое идут люди, принимая в семью больных детей и детей-инвалидов.

Мои знакомые американцы (молодая пара) из Нью-Йорка много лет не могли завести детей и подали заявку на усыновление ребенка из Латинской Америки. Потом им вдруг повезло, и в результате известие о том, что они могут усыновить ребенка, пришло в тот момент, когда у них только что родился свой. «Мы сели и выписали на лист бумаги все плюсы и минусы. Плюсов не было, минусов набралось много. Мы все взвесили и решили: о'кей». После чего муж сел на самолет, полетел в Колумбию и вернулся с месячным отказным младенцем, которого они положили в кроватку рядом со своим собственным месячным сыном. Сейчас в этой семье два одновозрастных подростка: их собственный сын — уже почти двухметровый, белобрысый, с явными ирландскими чертами во внешности, и черноволосый, смуглый коротышка-хохотун из Колумбии.

В школе, где учились мои дети, сорокалетние родители — веселые, привлекательные люди, имеющие замечательного огненно-рыжего сына-подростка, усыновили четверых (четверых!) сирот из Питера. Никакие красоты «безбедной» американской жизни не компенсируют того самопожертвования, ответственности и участия, которые проявила эта семья. После трех лет в США двойняшки Таня и Наташа (им сейчас по девять лет), Лариса (ей шесть) и одиннадцатилетний Грэг (имя «Гена» трудно выговаривается американцами) совсем забыли русский. Я каждый раз наблюдаю их, веселых и раскованных, с каким-то неослабевающим волнением, думая о том, как повернулась бы жизнь у этих ребят с простецкими российскими лицами, оставшихся сиротами после канувших в небытие родителей-алкоголиков. Эти дети, когда я увидел их первый раз, отнюдь не привлекали взгляд своей миловидностью и детским очарованием. Тощие, запуганные, некрасивые, с плохими зубами, они должны были быть восприняты с поистине всеобъемлющим состраданием и любовью, чтобы встать на ноги. В чем им и повезло. И чего уж сетовать, что сейчас они уже совершенно естественно для себя живут в английском языке, смущаясь и недоумевая, когда я спрашиваю их что-нибудь по-русски...

На сегодня все; в следующий раз — про зарплату, кредитки и мусор.

Сергей А. Полозов

Когда июльским днем 1989 года чуть больше сотни красочно разодетых молодых людей вышли на центральную улицу Западного Берлина Курфюрстендам, танцуя вокруг разукрашенного «фольксвагена», никто, даже господин Мотте — основатель Love Parade, не мог предположить, что вскоре это станет самым большим рейверским праздником в мире. С 1996 года берлинский Love Parade ежегодно собирает более миллиона человек. Теперь главное шествие переместилось со «Старого Арбата» Западного Берлина Курфюрстендам на центральный проспект уже объединенного города — улицу 17 Июня, ту самую, где некогда проходили нацистские парады.

Love Parade не стоит переводить на русский язык буквально как «Парад любви». В английском названии этого праздника совершенно иной смысловой оттенок.

Вспомним 1989 год: окончание «холодной войны», горбачевская перестройка в Советском Союзе, «бархатные революции» в бывших социалистических странах Европы, объединение двух Германий и, наконец, разрушение символа противостояния двух систем — Берлинской стены. Именно на фоне этих событий промоутеры новой музыкальной технокультуры решили организовать праздник, объединяющий молодых немцев как из западной, так и из восточной части страны.

Love Parade — не простой музыкальный фестиваль. Это своего рода демонстрация современных музыкальных ритмов и модных молодежных течений, своеобразное шествие музыки и молодости.

Первые годы Love Parade проходил достаточно стихийно Со временем фестиваль приобрел такой размах, что городские власти вынуждены были не только признать его всерьез, но и помогать в его проведении — был выделен новый маршрут, и Love Parade «перебрался» на улицу 17 Июня — трехкилометровый проспект, который проходит через живописный парк Тиргартен. Отцы города поняли, что из Love Parade можно сделать успешное коммерческое мероприятие, которое к тому же сможет во многом изменить сложившийся со времен второй мировой войны недобрый имидж Берлина.

Каждый год Love Parade проходит под разными лозунгами: «Будущее — за нами», «Мир на земле», «Мы — одна семья», «Мой дом — это твой дом», «Пусть солнце светит в твоем сердце». В этом году Love Parade состоится 10 июля, его девиз тот же, что и в прошлом году: Один мир — одно будущее».

Каждый год специально к этому торжеству сочиняется гимн, выпускаются тысячи маек, значков, буклетов, плакатов. Организаторы заранее бронируют номера для участников шествия в городских гостиницах, заказывают специальные поезда и автобусы, которые за пару часов привозят сотни тысяч молодых рейверов, хиппи и обычных обывателей, стремящихся попасть на модное событие.

О популярности Love Parade в последние годы говорит то, что многие родители в конце учебного года дарят своим детям путевки на это событие. А большинство гостиниц, причем самого различного уровня, заранее бронируют определенное количество номеров для участников праздника. В крайнем случае можно расположиться в палатке недалеко от места начала шествия или прямо на скамейке — городские власти на время Love Parade смотрят на это сквозь пальцы.

Love Parade, по традиции, начинается в 14.00 второй субботы июля. Со стороны Бранденбургских ворот и площади Эрнест-Рейтер-плац одновременно стартуют огромные грузовики с передвижными сценами, на которых представлены известнейшие европейские клубы и саунд-системы. Грузовики движутся с черепашьей скоростью, собирая вокруг многотысячные толпы танцующей молодежи. В семь вечера начинается главное действие. На площади Звезды, на огромной сцене, в течение четырех часов попеременно играют основные ди-джеи Love Parade: Sven Vath, Westbam, Marusha, Hell, Paul van Dyk, Carl Cox, Chris Liebing, Takkyu Ishino.

Когда представление уже закончено, многие, не желая расставаться, идут в берлинские клубы или на сооруженные на это время открытые сцены, где праздник длится до утра. Weekend of Love продолжается в некоторых клубах и на следующий день.

Конечно, при таком огромном скоплении народа не обойтись без проблем. Но речь идет вовсе не о безопасности. Хотя по всему маршруту шествия выставлены полицейские, их присутствие почти незаметно. Больше того — люди в зеленой военной форме сами пританцовывают вместе с толпой, а в случае давки — быстро приходят на помощь. Молодежь со всего света собирается на Love Parade, чтобы танцевать, веселиться и общаться.

Самая большая проблема праздника — мусор, который остается после шествия в парке Тиргартен. В течение нескольких лет именно по этой причине жители Берлина недолюбливали Love Parade и старались уехать из города на время приезда разноцветных рейверов. Но в последние годы организаторы подключили различные муниципальные фонды и спонсоров, которые «скидываются» на уборку территории. И уже на следующий день после шествия парк выглядит как обычно.

Берлинского Love Parade распространилась по всему миру. Так, в прошлом году, в сентябре, подобный Love Parade состоялся в Париже.

В этом году, 10 апреля, — первая презентация берлинского Love Parade прошла и в Москве. Ее организаторы привезли на два дня в Россию известного немецкого Криса Либинга — из активнейших участников берлинского праздника. Либинг, впервые приехавший в Россию, был удивлен и обрадован, пожалуй, больше, чем россияне. Таких ярых поклонников техномузыки он не встречал даже на родине.

По всему ясно: у Love Parade долгая жизнь.

Андрей Медин

Кенигсберг всегда ассоциировался у нас в сознании с германским империализмом, «прусским духом». Его штурм и взятие в 1945 году — одна из крупнёйших операций Великой Отечественной войны, участники которой были награждены специально учрежденной медалью «За взятие Кенигсберга».

Началась история Калининградской области — одной из многих в СССР.

О «немецком» тогда не принято было писать. «От Адама до Потсдама здесь ничего не было» — с таким лозунгом вступила в 1946 году в Союз Калининградская область. Сейчас область снова на слуху. Все чаще по отношению к ней звучит определение «анклав», а точнее, «полуанклав». С одной стороны, отделенная от России границами других государств, с другой имеющая выход к морю, Калининградская область живет своей, особой жизнью, в которой слышен и «немецкий мотив».

В Калининграде машины уступают дорогу пешеходам. Шагаешь на мостовую — они мчатся, ты шарахаешься — вдруг тормозят. Думаю, машины такие здесь от рождения. Они сплошь иномарки.

А люди какие здесь?

 — Наши люди! — улыбается мой знакомый курсант Андрей. А потом уже без улыбки: — Мы все тут, кого я знаю, стопроцентно уверены, что наверху уже все решено и продано. А нас из области как-нибудь изживут.

Я не сразу разгадал этот город.

На центральной его площади, шагая по бетонной плитке, сокрывшей следы Орденского замка тевтонских рыцарей, рядом с громадным, серым, так до вершины и не вознесшимся исполкомовским оплотом советской власти, я забрел в кофейню, втиснутую меж дорогих лавчонок в наскоро, из готовых блоков, собранные торговые ряды. Судя по многолюдью, место было престижное, и я тоже сел за низкий столик. Нацедил наперсток арабики из кофейника с подогревом и, растягивая на подольше, рассматривал стены. На фото — немецкая карта Восточной Пруссии и старый Кенигсберг с громадным Орденским замком.

Я вспомнил кенигсбергские бастионы (все здесь, в центре города), чьи красные стены устояли перед всей нашей артиллерией. Облепленные зеленью, окруженные молчаливой водой, мне казалось, они врастают в землю. Нет, скорее вырастают из земли, как замок сквозь плиты.

Сквозь безликий бетон этого города пробивается прусский красный кирпич, прорастает другой город и обволакивает тебя своим прошлым...

— Памятники Пушкину, Кутузову я ставил. Дважды герою летчику Степаняну, когда памятник свалили в Клайпеде, я перенес к нам и поставил. Памятник Канту — я оплатил постамент...

У полковника в отставке Одинцова за плечами 35 лет службы военным строителем. Он надевает кепку. Хотели посмотреть собор? Его собор. Игорь Александрович — директор фирмы «Кафедральный собор».

Этот храм — тоже символ Кенигсберга. Багровый кирпич, пиршество стрельчатой готики, круглая башня, с высоким, заостренным колпаком, вскинула навстречу рваным бегучим тучам флюгер-русалку. Век — четырнадцатый. Еще и усыпальница прусской знати. Стоял в руинах. А теперь — точнейшие в области, по компьютеру выверяемые куранты отмечают час не только стрелками-трилистником и пламенеющим солнцем, но и нотами городского гимна; устроены две часовни — православная и протестантская; по крутому скату крыши — снизу, как букашки, — ползают мастера-медники, кладут по дощатому перекрытию, по черной простыне полиэтилена тускло-розовые лист за листом.

Хотя, конечно, раньше была черепица. Но медная крыша — намного легче. И можно класть ее на железный каркас. По крайней мере, восстановлен исторический силуэт. А будет — Культурно-духовный центр.

— Вы заметили, что крыша горбатая? — показывает Игорь Александрович.

— Теперь заметил.

— Как строить — предписывал орден, — продолжает Одинцов, — и Великому Магистру, видимо, не хотелось получить под боком еще одну твердыню — оплот епископа. И сперва тому удалось возвести лишь нынешнюю, заалтарную часть, а спереди — только башенку. Но десятилетия спустя, на деньги от индульгенций, стали возводить середину, и выяснилось: разница по оси — в полтора метра, а по высоте — два с половиной...

К заалтарной части лепится небольшая галерея с квадратными красноватыми колоннами. К тяжелому серому надгробию прислонены букеты цветов в целлофане. Посетители фотографируют надгробие и сами фотографируются рядом с ним. Выше, на стене, надпись: Иммануил Кант.

— Это отсюда нацист Розенберг доставал череп философа, чтобы измерить эталон истинно арийского происхождения?

Одинцов рассеивает заблуждение:

— В 1880 году вскрывали могилу Канта в заалтарной части. Потом останки положили в оловянный гроб и вставили в металлический, накрыли базальтовой плитой и водрузили это надгробие. Как разобрать такую махину? Розенберг мерил по слепкам.

— А в 1880-м?

— Потеряли останки. Была комиссия, человек двенадцать: архитектор, врач, патологоанатом... Сперва раскопали один скелет. Чья-то дочь опознала отца. Дальше нашли останки старика: сгорбленный, левое плечо ниже правого. По этим и другим признакам — Кант...

В башне собора была до войны знаменитая библиотека Валленродтов — старинные фолианты, глобусы, диковины, привезенные из дальних странствий. Почти все после войны сгинуло. Игорь Александрович устроил здесь музей собора и музей Канта.

По крутейшим деревянным лестницам карабкаешься из зала в зал, и захватывает тебя прекрасный старинный город. Элегичные лодки на замковом пруду; желтым солнцем озарены густые кварталы набережной, разведен мост на Преголи, и трубастый буксир радостно тащит баржу с оранжево-срезанными бревнами. Еще ярче россыпь красных крыш на изображении, помеченном годом 1613-м, а впереди багровеет замечательный собор...

В зал на самой верхушке башни входят только со служителем: мемориал. Свет окон рассеян нежными, прозрачными занавесями. Тут пусто, и только посредине, чуть свысока, — канонический бюст Канта. У стены — гипсовый слепок лица. И есть разница. Бюст — это спокойное остроумие, это «звездное небо надо мной и нравственный закон во мне». А слепок — лицо того согбенного человека с тросточкой, который всегда, в один и тот же час, проходил по улицам Кенигсберга, улыбаясь чему-то своему...

Он появился передо мной, как в кино. Сам — в сером пиджаке, с брюшком и портфелем, вальяжен, а по обе руки — парни в черных очках, в стильных пиджаках из толстого сукна; один — просто квадратный, коротко стрижен, настоящий телохранитель. У самого же взгляд — открыт и прям. Из-под бровей, как из окопчиков, не глядят — бьют глаза, а говорит — увлекает, ведет, захватывает!

Трифонов шагает озабоченно вдоль собора прямо к одному из надгробий, вмурованному в стену, указует: вот, сверху, — мертвая голова, кость под нею, очевидно, берцовая, вот, ниже, — лапа хищной птицы обхватила шар, вдумайтесь! Дальше: могила Канта под галереей, а в галерее колонн — 13! А на соборе-то, вверх взгляните, русалка — выше креста!

Сергей Трифонов — «историк-исследователь», здешняя телезвезда. Судачат о нем и школьники, и пенсионеры. Как же с таким не встретиться! Хотя прежде я почитал его книжки: «Тайны лаборатории Кенигсберг-13» и «Сокровища подземного Кенигсберга». Оказывается, во время войны была у немцев в городе секретная лаборатория, где стояли огромные чучела врагов рейха с пустыми глазницами: вставив туда глаза от забитых на бойне быков, колдуны втыкали во «врагов» серебряные иглы с янтарными шариками и наводили порчу. После падения Кенигсберга «рунические мужчины из СС» сумели убийством и неведомыми чарами сохранить ключи от своих тайн и сокровищ.

— А сокровищ, погребенных здесь, достаточно, чтобы заново восстановить Кенигсберг, — убежденно вещает Сергей. — «Черные посвященные» только ждут, когда здесь чуть качнет в сторону от России... Литовцы у себя откопали, но только недавно явили. Скрывали тринадцать лет. Тринадцать! — многозначительно потрясает он пальцем.

— Тринадцать колонн вокруг могилы Канта! — показывает кому-то рядом новый слушатель. Трифонова же каждый в Калининграде узнает, каждый рад постоять рядом.

— И кресты на соборе — ниже русалки! — подхватывает чета задержавшихся прохожих...

Но откуда же проведал столько Сергей?

В начале 80-х, когда калининградские отроки повально увлеклись нацизмом, Трифонову, контрпропагандисту из обкома партии, доверили познакомиться с документами не просто совершенно секретными, а «особой важности». То были письма немецких солдат с фронта, старинные карты Кенигсберга, полицейские донесения о состоянии умов.

— И там были документы про Кенигсберг — 13?

Другой бы соврал, а Сергей — честен. Он читал разработку КГБ по нацизму, где объяснялись эсэсовские ритуалы и руническая символика.

Но про Кенигсберг-13 и там не было.

Ну еще читал какую-то разработку. В Питере встретился со сведущими людьми. Фамилии? Не в первую же встречу! Разве только одну назовет, да найти его, брат, непросто. И не выдерживает, смурнеет Сергей:

— Давайте представим все это как гипотезу.

Руки жмем. И такое чувство — разбередил человеку душу.

...Ночь, канонада, залитые электрическим светом подземные этажи; крытые грузовики медленно съезжают по пандусам в самую глубь; под короткие команды людей в черном рабочие стаскивают с кузовов длинные ящики, заносят по узкому ходу в бетонный тайник и тут же его замуровывают...

— Не подтверждено и не опровергнуто, — сухо поясняет Авенир Петрович Овсянов. В прошлом — полковник фортификации, ныне — начальник от дела по поиску культурных ценностей в областном Центре охраны памятников.

...На главной улице — две кирпичные коробки в несколько этажей — бывшие универмаги Кеппе. Немец-заявитель писал, как он, чиновник Орденского замка, в марте 45-го перевез во двор этого магазина ящики, которые опускали в круглую шахту, а затем уносили куда-то по штольне, Сам на место приехать отказался — дорога, мол, жизнь...

— Мы бурили в подвалах, — деловито говорит Овсянов, — ручным буром углубились, сколько смогли. Ничего не нашли. Сотни версионных следов. Десятки версионных объектов...

Стоит ли напоминать, что в войну специальные команды вермахта выискивали в захваченных областях предметы искусства и лучшие вывозили. Восточная Пруссия была важнейшим хранилищем и перевалочной базой.

Сюда попали пять вагонов с гатчинскими и царскосельскими ценностями (и Янтарная комната), сюда же прибыли картины и иконы из Киева и Харькова. Да и у самих немцев здесь были драгоценные реликвии и собрания.

Почти все это после войны пропало. Почти ничего не найдено. Куда же все делось? Об этом спрашиваю у Авенира Петровича в его кабинете, в мансарде добротного немецкого особняка с густым ливнем листвы старых дерев за окнами.

— Часть, но только малая, ушла в Германию. Часть погибла при бомбежке, утонула в Балтике.  Но подавляющее большинство культурных ценностей перекочевало в центральные районы бывшего СССР.

Овсянов нашел документы. Когда в Восточной Пруссии бушевали сражения и на счету был каждый солдат, каждый грузовик, в глубине России задерживали машины, забитые трофеями.

— Причастны самые высокие чины здешних фронтов. Следы культурных ценностей ведут на дачи высокопоставленных лиц.

А потому и молчали полвека наши архивы. Пылились и дела рейхсляйтера Розенберга, где прочерчены и маршруты немецкой добычи, и материалы советских специалистов-трофейщиков (писавших в реестрах: «...красивых картин — 20»), и чертежи кенигсбергских фортов со всеми их двойными стенами, куда Авенир Петрович со товарищи врубался кувалдой и ломом. Да вот — прислали в Калининград один немецкий архив с невзрачным документом: искусствовед из вермахта перечислял четыре сотни картин, безымянных и безродных, но каждую — подробно описал.

— Мы передали документ в Отдел реституции Минкульта и попросили размножить и разослать во все музеи, бывшие в оккупации. Пошли ответы: «Наше. Наше. Пропало». А бомба-то, сенсация, была из Ростова: «Не ищите картину, она у нас, родимая. И эта — тоже». Проявились уже 79 полотен!

А теперь-то хоть открылись Овсянову наши архивы? Не тут-то было. Такие же описи дают ему «не для публикации». Полковника, тридцать лет учившего курсантов, не подпускают даже к трофейным документам, к допросам военнопленных полувековой давности, а как пустят — так сразу и спохватываются, отвечают: таких документов нет.

Восточная Пруссия полна тайников. 40 килограммов дозволено было взять немцу при выселении. Сейчас Калининградская область — это полигон для мародеров. Десятки мафиозных искательских организаций наезжают со всей Прибалтики. Рыщут с металлодетекторами, вскрывают подвалы домов и кирх. Идут разборки, торговля...

У них — иномарки, у Овсянова — полковничья пенсия. Был помощник, да продался: выдавал архивы. Отдел — как в осаде.

На широком столе раскладывает Авенир Петрович ватманы с фото. Похоже, любимый его версионный объект. Вот гравюра: суровое небо над черным, неспокойным морем; на обрыве — безыскусная рыцарская твердыня с башней-донжоном посередине (другая, тоже основательная башня, соединенная с замком по крытому переходу, выдается в море — маяк? Туалет-данцкер).

Это Бальга, первый форпост крестоносцев на пути в Северо-Восточную Пруссию. До войны были сады с диковинными растениями, рыбное озеро, каретная мастерская. Теперь — романтические красные развалины.

— Лет пять назад, — рассказывает Овсянов, — мы вели там рекогносцировку с американцами из «Глобал эксплорейшен», и их глава заявил, что такого средоточия достоинств — история, археология, дендрология, ландшафт — не видел нигде. «Вы, русские, — сказал он, — ходите по земле, которая покрыта долларами в три слоя!»

— Я был там после, — сухо добавляет Авенир Петрович. — Разгул дикого туризма. Артели трофейщиков, гробокопатели, дачники... Долларов было уже, пожалуй, слоя два...

«Германия помнит свои колонии» — такую довоенную надпись я прочел на красной стене бастиона Врангель, А помнит ли нынешняя Германия свою Восточную Пруссию?

Посреди аккуратнейшего газона, под сенью высоких сосен, стоит весьма важное для Калининграда приземистое щитовое строение. Важное хотя бы потому, что по кончине советских домов культуры унаследовало от них все дела. Впрочем, сегодня Немецко-русский дом, верный своему названию, принимает группу немцев, выходцев из Восточной Пруссии, а точнее, — из городка Кранц, который они добропорядочно именуют Зеленоградек.

В просторном зале, на столах, — напитки с закусками. Программы, собственно, никакой: приехали из Зеленоградска, расселись, отдыхают. Я приглядываюсь. Почти русские лица. Только вот мужики — возраст прикинешь по нашей мерке — ну лет сорок. А ему уже, оказывается, седьмой десяток. И помнит еще август 44-го, англо-американский налет, когда стояли всю ночь в поле и смотрели, как горел Кенигсберг. 32 километра, но все было видно. Падали бомбы; лучи прожекторов, скрещиваясь, высвечивали самолеты. Истребители сбили несколько бомбардировщиков. Назавтра все поля и луга окрест были покрыты пылью.

Инженер-судостроитель мальчишкой бегал в кенигсбергский порт, стоял на мосту и смотрел на корабли. Смотрел и смотрел.

Через полвека вернулись, а что в памяти — все на месте. И улицы, и мосты. Даже зоопарк!

Херст Дитрих — потомок известного кенигсбергского мецената, нынешний житель Висбадена и многолетний член тамошней управы, возит людей на родину. Так бы и представил его воплощением немца — солидный, округлый, хриплоголосый — да не так все просто.

— Немцы никогда не держали восточных пруссов за своих. Да у нас и есть свой склад души. Спросите любого нашего, с кем он чувствует больше родства, и он наверняка ответит — с русскими. Мы любим русскую культуру, русскую музыку.

Любопытный случай рассказывает Херст Дитрих. В 1990 году, когда он впервые открыто был в Калининградской области, то поехал в Зеленоградск с двумя друзьями. Один был до войны лучшим фотографом Восточной Пруссии, и они навестили его довоенный дом — ныне часть санатория. Директор, женщина, провела их по всем комнатам.

— А второй друг, — продолжает Херст Дитрих, — жил в Зеленоградске до 14 лет, до 48-го года. Каждый день ему приходилось возить трупы на главную площадь: за ночь умирало 4-5 горожан. Начальник, русский, очень жалел его, подкармливал и давал вещи. О том друг и рассказал женщине, назвал фамилию того начальника: Тепикин. Оказалось, директор санатория — Тепикина Тамара,  родилась в 46-м. Его дочь. Она вспомнила о немке Эльзе, жившей в их семье. Мать и отец Тепикины работали, а Эльза нянчилась с малышкой. Та даже звала ее мамой. И мы нашли эту Эльзу. Тамара ей стала как дочь. По-моему, это чудесно. Эльза сейчас в Зеленоградске, и возможно, как раз в эту минуту они вместе... Мы наливаем по стопке.

— Только один день в году, — признается герр Дитрих, поблескивая своими карими глазами, — я позволяю себе выпить от души. И этот день — всегда в Калининграде...

...В Калининграде, если сияет солнце, то можете быть уверены: через час ливанет дождь. И наоборот. Вот и мы с милейшим краеведом Алексеем Борисовичем Губиным гуляли по городу, да пришлось зайти в забегаловку и попить пива.

Губин рассказывает, как бывал в другом, подмосковном Калининграде, а там тоже выходила газета «Калининградская правда». Губин привозил и потихоньку подкладывал знакомым. Те читать любимицу, а...

— И ведь знаете, — продолжает Алексей Борисович, — тот город стал теперь Королев. А у нас в прежнем названии «кениг» — тоже «король». Но мы переименовываться, — он отхлебывает, — пока подождем.

И сидящий с нами за столиком опрятный, осанистый мужик, до того молча разделывающий рыбку, вдруг поднимает глаза и кивает:

— Подождем.

Алексей Кузнецов

В череде отверженных первыми были боги. По одной из индийских легенд, Брахма и Вишну — вступили в спор. Каждый уверял, что Вселенная сотворена его властью и мощью. Внезапно среди распри все осветилось огнем. Пред изумленными богами вознесся пылающий линга (фаллос) невиданных мер.

И оба бога смиренно признали свою слабость. Звали обладателя фаллоса Шивой.

Изображению его линги многие индусы поклоняются и поныне. Колонну, символизирующую божественный орган, украшают цветами, поливают топленым маслом, медом и соком сахарного тростника. Рвение верующих понятно, ибо, как сказано в одной из тантрических книг «Поклоняясь шивалинге, обретаешь вечность». Вот только сам Шива, как гласит другая легенда, не уберег свое непомерное достоинство и по чужому проклятию лишился его.

Не он первый, не он последний.

Более пяти тысяч лет при дворах китайских властителей жили евнухи. Какая бы династия ни правила в стране — своя ли, чужеземная, — при императоре содержался целый штат мужчин, «лишенных страстей». На то были свои причины.

После кастрации у человека, перенесшего унижение, меняется характер. Из таких изувеченных людей выходят беспрекословные слуги и рабы, преданные хозяину, как собаки. В истории Срединной империи они бытуют под разными именами: «стражи храма», «привратники», «чиновники внутренних покоев», «церемониймейстеры». Императоры любили своих самоотверженных слуг, равнодушных к утехам жен, и доверяли им не только своих супруг и наложниц, но и важнейшие государственные посты.

Евнух, по имени Тайцзиян, планировал всю систему орошения земель в Китае. Его собрат по несчастью Гуо Шоуцзин построил для своего патрона, великого хана Хубилая (1215 — 1294), большой канал близ Пекина. (В памяти тут же всплывают загадочные строки Самуэла Колриджа, звучащие, как заклинание, как сбивчивый пересказ сна, но навеянные, в том числе, неустанными трудами придворных евнухов:

Построил в Западу Кубла Чертог,

Земных соблазнов храм,

Где Альф, река богов, текла

По темным гротам без числа

К бессолнечным морям.

Там тучных десять миль земли

Стеною прочной обнесли;

Среди садов ручьи плели узор,

Благоухали пряные цветы.

(пер. В. Рогова).

Скопец Лю Чин даже правил всей Срединной империей — с 1505 по 1510 год — при малолетнем императоре Ви-Цу. Этот изувеченный временщик развязал настоящий террор против аристократов, казня неугодных ему сотнями. Отбирая жизни вместе с должностями, бесполый опекун замещал вакансии своими собратьями по несчастью.

Самым знаменитым китайским евнухом был адмирал Чэнг Хо. Он совершал в XV веке морские путешествия в Индию, Шри Ланку, Аравию, плавал вдоль берегов Восточной Африки. Был близок к открытию Европы. Командовал огромным флотом, насчитывавшим триста с лишним кораблей и 30 000 матросов, а вот тело его было бедно и некоторых частей ему недоставало.

Впрочем, все перечисленные имена сродни позолоте, покрывающей серый, безрадостный фон. Большинство евнухов, как и обычных людей, были далеки от важных постов, подвигов и открытий. Они оставались все такими же презренными, третируемыми париями, чуждыми всем. Свое отторгнутое мужское достоинство эти несчастные скопцы неизменно носили с собой, храня его в кармане, в особой шкатулке. По смерти сии засушенные органы надлежало захоронить вместе с телом. Вот как было велико желание снова стать мужчинами — если не в этой жизни, так в иной, загробной.

«Бадр Басим ехал с царицей Лаб и ее приближенными, пока  они  не подъехали к воротам дворца, и тогда эмиры и вельможи правления спешились, и царица велела всем вельможам правления удалиться, и они поцеловали землю и удалились, а царица вошла во дворец. И, посмотрев на этот дворец, царь Бадр Басим увидел, что подобного этому он не видал: стены его были построены из золота, а посредине был полноводный пруд в большом саду» (пер. М. Салье). По сказочным дворцам, воспетым безвестными авторами «Тысячи и одной ночи», бродят многочисленные, не охочие до слов персонажи, имя которым одно: евнух. («И евнух принес птицу и поставил перед царем», «И евнух подошел к нему и спросил его», «И евнух пошел, чтобы привести царицу».) Женственные, роскошно разодетые скопцы разгуливают по гаремам халифов и сералям султанов. Их повелителей, владеющих сей свитой игрушечных мужчин, нимало не смущают слова пророка Мухаммеда, запретившего оскоплять зверей и людей.

Впрочем, поначалу арабы были верны этой заповеди. Лишь после завоевания Персии (650 г.) изнеженность и сладость шахиншахских традиций, перенятых, кстати, у китайцев, наполняют запретным, отравленным восторгом души дотоле суровых халифов. С гибелью халифа Али (661 г.) и поражением поддерживавших его шиитов традиционные бедуинские ценности отходят в прошлое. Нега и роскошь пьянят арабских правителей. Перед ними чередой мелькают прекрасные юноши, лишенные плоти, и всегда доступные девы-невольницы.

Знаменитый Харун ар-Рашид, правивший Багдадским халифатом в 786 — 809 годах, держал при себе две сотни женщин. Его ближайшим наперсником и оруженосцем был евнух Мазрур. Халиф даровал ему весьма сомнительную привилегию отсекать головы своим врагам.

Сказочные богатства халифа вскоре затмит новая реальность. Пройдет каких-то полвека, и женщины в арабских гаремах будут исчисляться тысячами (известно сообщение о гареме, в котором насчитывалось двенадцать тысяч женщин). Для присмотра за ними нужны были евнухи — люди, которые не возжелают жену своего господина.

Возникают огромные невольничьи рынки: например, в Багдаде и Каире, где торгуют африканками, черными, как южная ночь, и луноликими европейками. Возникают и настоящие центры, где готовят будущих стражей брачных покоев — евнухов. Там их оскопляют и обучают надлежащему поведению. Такие «университеты кастратов» находились, например, в Самарканде и Дербенте.

Вообще торговать евнухами было делом прибыльным. Рабов закупали в Византии, Эфиопии, Нубии, Индии, Франции, Китае. После кастрации их стоимость вырастала раз в двадцать. Торговцев не смущало даже то, что живой товар после подобной процедуры убывал: лишь один из троих оскопленных поправлялся. Остальные, расставшись с частью плоти, вскоре теряли все тело, превращаясь в очередную неудачу раб-медиков. Однако даже при такой мрачной статистике купцы в накладе не оставались. В торговле бесполыми рабами равно преуспевали и мусульмане, и христиане, и иудеи. Чужая смерть и чужие муки их не волновали.

Между тем гаремы, населенные бессчетными красавицами, превратились в особый мир, недоступный непосвященным. Платой за вход сюда была плоть. Дни протекали в однообразных занятиях, принося с собой неистребимую тоску.

В гареме жизнью правит лень;

Мелькает редко наслажденье.

Младые жены, как-нибудь

Желая сердце обмануть,

Меняют пышные уборы,

Заводят игры, разговоры...

Меж ними ходит злой эвнух,

И убегать его напрасно:

Его ревнивый взор и слух

За всеми следует всечасно.

А.С. Пушкин

«Бахчисарайский фонтан»

Естественно, в обширном гареме «эвнух» был не один. Бесполые надсмотрщики, слуги, приспешники и соглядатаи роились среди скучавших жен. Тоскливо было и им. Немецкий востоковед Петер Шольц так описывает чувства, обуревавшие души кастратов, бродивших среди полунагих красавиц; «Их угнетала внутренняя раздвоенность, их души вечно терзались, разрываясь между неутоленной мужской страстью и женственным бессилием, между кротостью и трусостью. Они были чувственны и робки, кичливы и легко ранимы, надменны, мечтательны и ленивы, они были сродни женам, заточенным меж них в гареме». Лишь появление господина изредка и ненадолго прерывало праздную суету, ленивые интриги и утомительную, усыпляющую негу неразличимых дней.

Но тут ее слова прервали клики:

«Султан идет! Султан идет великий!»

Сперва явился дев прелестный рой,

Затем султана евнухи цветные;

Как на параде, замыкали строй

Их пышные кафтаны расписные.

Дж. Байрон.

«Дон-Жуан (пер. Т. Гнедич).

«Прошли те времена, когда...» — хотелось бы сказать, но времена придворных евнухов не миновали по сей день. В 1995 году американская журналистка Циа Джоффри обнаружила, что в индийской провинции Гоа и поныне существует подпольный невольничий рынок, на котором молодых евнухов продают во дворцы ближневосточных шейхов. Поборникам арабской демократии, как видно, понравилось приближать к своим покоям самых обездоленных своих подданных.

Они угодны богам

Мужчин кастрировали по разным причинам. Одних карали за прелюбодейство, других пытали во время дознания, третьих, например рабов, принуждали к покорности. Победители оскопляли солдат побежденной армии. Восторжествовавшие властители расправлялись с опасными для себя противниками. Вот характерная выдержка из «Хронографии» византийского историка Михаила Пселла: «Император изгнанием Орфанотрофа как бы потряс основание рода, а потом принялся искоренять его целиком и всех родственников — а в большинстве случаев были это бородатые мужи во цвете лет и отцы семейств, занимавшие высшие должности, — лишил детородных членов и в таком виде, полумертвых, оставил доживать жизнь». Кастрация во все времена считалась самым страшным наказанием, которое только может постичь мужчину. Тем не менее находились и находятся множество мужчин, добровольно расстающихся со своими чувствительными атрибутами.

...Уже в глубокой древности народы Малой Азии поклонялись богине Кубабе, даровавшей растениям плодородие. В староассирийских документах, датируемых началом второго тысячелетия до нашей эры, упоминается жрец богини Кубабы. Жрец-евнух. Несколькими столетиями позже Кубаба попадает в число основных божеств хеттского пантеона.

Позднее Кубабу (теперь ее звали Кибелой) почитают фригийцы. С ее именем связываются жуткие кровавые оргии.

В 204 году до н. э. культ Кибелы вводится в Риме. В ее честь устраивают пышные празднества. Она приносит плодородие, защищает города, дарует богатство стране. Ее называют Великой Матерью богов. У этой богини страшный нрав: от своих неофитов она требует не обрезания, а отрезания. Каждый год 24 марта отмечают «Кровавый день». В этот день жрецы Кибелы, впадая в транс, устраивали пляски, раздирали себе тело черепками посуды, орошая кровью лик Великой Матери и ее алтарь. В этот день каменные изваяния Кибелы были залиты кровью с ног до головы. Кровь струилась по земле, лилась по телам изувеченных жрецов. «О Мать Кибела, породившая богов! Даруй нам благо и счастье! Даруй нам жизнь!» Под эти крики поклонники богини оскопляли себя, изничтожая презренную плоть.

Счастливые скопцы становились жрецами богини, а детородные органы — дарами, ей принесенными. По легенде, так поступил Аттис, возлюбленный богини, теперь так же поступают они. Возлюбивший Кибелу забывает земных жен. Он им недоступен.

Традиции оскопления не искоренилась и с распространением христианства, тоже не благоволившего к грешной плоти.

Среди первых отцов церкви мы встречаем кастратов, например, философа Оригена (185 — 254 гг.), Леонтия, епископа Иерусалима, или Валерия (ок. 250 г.), учредившего даже секту кастратов.

Самооскопление настолько распространилось, что в 325 году на Никейском соборе пришлось специально осудить эту практику и категорически запретить. Тем не менее оскоплять себя продолжали многочисленные еретики и сектанты. Так, настоящими умельцами в усекновении плоти проявили себя египетские христиане — копты. В недалеком прошлом скопчество было широко распространено и в России.

Дилемма чистоты и греха, превращаясь в спор души и тела, из века в век возникает в воспаленных умах иных одержимых людей. Истовость религиозных фанатиков перетекает в отчаяние неверующих профанов.

Один из персонажей романа Уильяма Фолкнера «Шум и ярость» (в нем описываются события начала нашего века), пытаясь спасти себя от греха, «ушел в лес и, сидя там в овражке, сломанной бритвой отчекрыжил («греховные» части тела. — Н. Н.) и тем же махом через плечо, швырнул их от себя кровавым сгустком. Но и это не всё. Мало их лишиться. Надо, чтоб и не иметь их от роду» (пер. О. Сороки).

Услада мужей

«Вот, по обычаю персов, еще недозрелых годами мальчиков режут ножом и тело насильно меняют для сладострастных забав, чтоб на зло годам торопливым, истинный возраст их скрыть искусственной этой задержкой» (пер. Б. Ярхо).

Герой произведения римского писателя Петрония «Сатирикон» с томительной мечтательностью описывает укоренившийся обычай многих вельмож-сибаритов. Рабов в Древнем Риме кастрировали даже чаще, чем в Арабском халифате или Китае. Евнухов любили использовать «для сладострастных забав». «Эти бедные создания, — писал историк Анри Валлон, — становились жертвами чувственности даже раньше того возраста, когда пробуждаются страсти».

Оскопленные с детства, они долго сохраняли юношескую свежесть, хотя и старились потом сразу. Их гладкие, безбородые лица, мягкая, женственная кожа прельщали многих богатых развратников. Да и кто, кроме богачей, мог позволить себе купить этих бесполых отроков, постельных забавников, если каждая эта кукла из плоти и крови стоила примерно в 250 раз дороже, чем обычный раб — «одушевленное орудие труда»?

Евнух, как известно, не равен евнуху. Есть кастрация «белая» и есть «черная». Римляне четко различали два способа расправы с человеческой плотью. При «черной» кастрации удаляются и семенники, и пенис. При «белой» кастрации у мальчика или у мужчины вырезаются только семенники. Увечье это отнимает способность к оплодотворению, но не мешает заниматься сексом. Сие достоинство немало ценилось женщинами в ту пору, когда на брегах Альбиона не жил еще «сэр Кондом».

В зависимости от «употребления», римляне делили кастрированных рабов на несколько категорий: semivir (полумужчина), eviratus (выхолощенный мужчина), mollis («обабившийся мужчина»), malakos (танцор по образу и подобию женщин).

Судьба кастратов часто бывала трагична. «Деградируя под влиянием гибельного для них благоволения или от дурного обращения, потеряв человеческий облик от ранних пороков, подводил грустный итог А.Валлон, — они жили в полной зависимости от человека, абсолютного владыки всего их существа... они оставались тем, чем их называли в жизни: «телами».

Самым знаменитым римским кастратом был, наверное, Спор — раб императора Нерона. После смерти своей жены император оскопил этого мальчика, и «даже пытался сделать женщиной». Его историю сохранил для нас рассказ Светония. Нерон справил со Спором «свадьбу со всеми обрядами, с приданым и факелом, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой... Этого Спора он одел, как императрицу, и в носилках возил его с собою» (пер. М. Гаспарова). Кто-то из современников сказал по этому поводу: «Счастливы были бы люди, будь у Неронова отца такая жена!» После самоубийства Нерона юного евнуха приблизил к себе вначале Нимфидий Сабин, а затем Отон. В конце концов, не вынеся бесконечного позора и унижений, «красивый жена» покончил с собой.

«Блистательные уродцы»

По приблизительным оценкам, в одной лишь Италии в XVII — XVIII веках каждый год кастрировали около 5000 мальчиков. Более 60 процентов оскопленных отроков умирало в первые дни после операции. Одни истекали кровью, другие гибли от занесенных инфекций. Выживших отдавали в певческие школы. Им предстояло семь лет жестокой муштры. Зато потом поредевшие ряды кастратов могли славить Господа своим пением.

Ответственность за судьбу этих отроков несут римские папы. В католической церкви женщинам было запрещено петь в хоре. Мальчики своими прозрачными сопрано могли заменить женщин, но их детские голоса скоро ломались.

Предотвратить неизбежное могла лишь кастрация. Отроки, лишенные половых желез, отличались поразительными физиологическими возможностями. Гортань их оставалась недоразвитой — детской, зато объем грудной клетки был очень велик — как у всех нормальных мужчин.

Сочетание таких свойств придавало голосу беспредельную высоту — диапазон их голоса охватывал три с половиной октавы. Об их необычайных возможностях — виртуозных певческих фиоритурах — складывались легенды.

Со временем «ангельские голоса» кастратов начинают звучать вне церковных стен, ибо в XVI веке во Флоренции зарождается новый жанр музыки альковного искусства — опера. Лучшие композиторы XVI — XVIII веков — Монтеверди, Палестрина, Гендель, Глюк — писали свои арии в расчете на кастратов. Порой певческая труппа состояла из семи кастратов и лишь одного баритона и одного баса.

Самый  знаменитый  певец-кастрат Карло Броски, по прозванию Фаринелли (1705 — 1782), своим сопрано доводил слушателей до истерики. Неподражаемые переливы его голоса исцелили испанского короля Филиппа V от маниакальной депрессии. В Мадриде Фаринелли прожил 24 года. Здесь он снискал славу и богатство, был осыпан «алмазами и изумрудами», и даже стал камергером короля.

Другой певец-кастрат, Атто Мелани (1626 — 1693), пленил воображение и сердце Анны, матери короля Людовика XIV.

Однажды ради певческого таланта кастрата прервали даже войну между Швецией и Польшей. Виновником счастливого казуса был придворный польский певец Бальдазаре Ферри (1610 — 1680). Пищали и пушки умолкли, дабы он мог показать свое искусство шведской королеве Кристине.

Вообще, певцы-кастраты были популярны у дам, ибо, лишившись половых желез, по-прежнему сохраняли способность к сексуальной жизни. Целые толпы поклонниц имелись у каждого великого певца, коего природа и искусство хирурга наделили не только чудесным голосом, но еще и мягкой, женственной кожей, гладким и безбородым лицом. Виртуозов сцены ждал ангажемент не только в блестящих театрах Европы, но и в лучших ее постелях. О Фаринелли рассказывали, что он доводил женщин до исступления, а потом внезапно ретировался из алькова, уступая поле сражения своему вполне здоровому брату Риккардо, который и довершал игру с распаленной страстью дамой.

История «папских кастратов» закончилась уже в нашем веке. Последним из них был Алессандро Морески. Еще в 1922 году он пел в Сикстинской капелле. Сохранились даже его граммофонные записи. «Никогда прежде и никогда после того я не сознавал, что человеческий голос есть самый удивительный, самый волшебный из всех инструментов. Лишь во время пения Алессандро Морески я почувствовал это с такой поразительной силой», — вспоминал один из музыкальных критиков.

Но история кастратов на этом не закончилась.

Танцы с хиджрами

В 1990 году индийские газеты облетели фотографии пятнадцатилетнего юноши. Его звали Мохамед Ханиф Вора. На одних он был в приличествующих ему одеждах мужей, на других, закутавшись в сари, выглядел прелестной красоткой, на третьих представал нагишом, грубые рубцы, оставленные кастрировавшим его человеком. Снимки стали сенсацией. Газеты запестрели статьями о евнухах-хиджрах. Их тайные общины существуют в Индии с незапамятных времен. В них принимают людей с самой разной судьбой: уродов от рождения, чьи половые органы так и не сформировались до конца или же сильно искривились, а также гермафродитов и, конечно, кастратов. Для большинства участников общины их содружество остается единственной опорой, только и позволяющей им удержаться и выжить в жестко регламентированном, кастовом обществе.

Вырядившись в женскую одежду, хиджры танцуют на свадьбах и днях рождения, сулят женщинам приплод, благословляют детей. Если же хиджра не получит своей милостыни, он рассердится, поднимет подол сари, покажет увечные места, нашлет проклятие. Индусы по сей день верят в чудесные способности хиджр и потому боятся этих картинно размалеванных и пестро разодетых людей, воплощающих в себе — не мужское, не женское — «унисексуальное» начало.

В наше время страх перед хиджрами, пожалуй, только усилился. Теперь, когда врачи все чаще и чаще помогают мальчикам, родившимся с недоразвитыми половыми органами, естественный приток в ряды этой загадочной общины снизился, и потому старшие ее участники, случается, похищают юношей или соблазняют бездомных детей, попрошаек, приезжих, бродяг, а затем их ждет одно: нож. Меткий удар ножа по-прежнему превращает человека в изгоя. В наши дни так же, как прежде.

В Индии сейчас проживают около миллиона человек, причисляемых к хиджрам. Так что история евнухов продолжается.

Николай Непомнящий

Древняя генуэзская башня на площади перед феодосийским вокзалом, а потом час сладкой дремы в пыльном и дребезжащем автобусе, татарские названия холмов и селений вперемежку с возникающими вдруг строчками поэтов серебряного века... Солнце, набрав полуденную силу, склоняется к земле, и долины растворяются в чуть фиолетовой, переливающейся перламутром дымке, неповторимой ни в каком другом месте земного шара. Все такой же, как и прежде, он, восточный Крым, призрачный и тонкий, как волошинские акварели, только вместо желтых пузатых бочек с сухим, по двадцать копеек за поллитровую кружку, с холодной полынной горечью белым феодосийским вином, что радовали глаз на фоне вечной пыльной зелени придорожных стоянок, теперь — «вечная зелень» киосков «Обмена валют». И потом, такое впечатление, что все производят здесь только турки или китайцы. Да и сама дорога до Карадага напомнила мне великий шелковый путь: бесконечно тянулись развешанные на веревках азиатские полотенца, простыни, носки, развевались на ветру восточные мохеровые кофты, возвышались серовато-зеленые и голубые, увитые яркими красными розами великие китайские стены термосов и чайников.

Но довольно об этом, вон он — южный склон горы Кок-Кая, обращенный к морю, очертаниями своими рисующий профиль поэта и путешественника Макса Волошина, давнего обитателя этих мест. Отсюда начинается Карадаг. Или здесь кончается, это уж кому как нравится. Еще несколько километров пути — и из-за стены деревьев выступает мощный кряж, напоминающий голову поверженного Мефистофеля. Моря пока не видно, только белые, спрятавшиеся в тень домики Карадагской биостанции, где мне и предстоит расположиться.

Сначала нужно сориентироваться на местности. Тут же, на автобусной стоянке, я купил карту-схему, сел на скамейку, развернул ее.

Ага, вот дирекция, вот лаборатория, памятник Т. И. Вяземскому (это еще кто такой — князь?), магазин (пора бы, уже есть хочется), большой дельфинарий, малый дельфинарий...

И тут кто-то рядом со мной бухнулся на скамеечку:

— Про дельфинов наших приехали писать? — Пришелец был черный от загара, сверкал на солнце золотой зуб, а в руке он держал огромную кисть лилового винограда.

— Угощайтесь. Из журнала? — Меня он вычислил по майке с надписью «Вокруг света». — В Крыму небось не первый раз?

— Не первый... Но давно не был. Как тут теперь, за границей?

— Да ну их к черту. Крым есть Крым. Кого тут только не было. И скифы, и тавры, и татары... А у меня — кто он мне? — прапрадед, что ли, генуэзец был. А бабка его, ну моя... — турчанка. А я кто? Кроме русского, ни на каком не балакаю. Так, по-хохляцки немного да по-татарски. А историей интересуюсь. Там, вот за тем холмом, видите, на арбуз похожий? Там генуэзцы канал прорыли, воду к побережью вели. А по той дороге пленных рабов водили...

Он помолчал, а потом в хитрой ухмылке снова сверкнул золотой зуб.

— А про Яшу и Малыша слыхали?

— Кто такие?

Мы закурили, и генуэзский моряк, проходивший когда-то здесь службу, выдал страшную тайну. В советские годы эта вот самая биостанция была строго секретным объектом. Сюда и за десяток километров никого не пускали — из-за кустов сразу выскочит военный: «Стой! Ни шагу! Буду стрелять!» Там, в дельфинарии, Яшу и Малыша, молодых тогда матросов, тьфу, дельфинов, обучали для подрыва кораблей и подводных лодок. Ремешок такой пристегнут вдоль тела, на спину — мину, и испытатели им говорят, свистками такими: «Полный вперед! На врага! За нашу советскую Родину!» И Яша с Малышом ласты к голове приложат: «Есть! Задание будет выполнено». И вперед, в глубины океана...

— А теперь они, старики-то, в отставке, всю биостанцию кормят.

— Рыбу, что ли, ловят?

— Да нет, — подивился генуэзец моей тупости, — деньги зарабатывают. Биостанции киевская Академия денег не платит, ну а на что жить? Вот теперь Яша с Малышом в дельфинариях аттракционы дают. — Генуэзец вздохнул: — И мне перепадает. Я тут плату за стоянку собираю. Вон еще автобус, на дельфинов смотреть привез... Пойду... А вы ко мне сюда заходите, винограду целую корзину принесу.

Генуэзский станционный смотритель исчез. А я щипал виноград и думал: «Славный все-таки народ, эти генуэзцы!» И это, пожалуй, все, что я хотел бы сказать по поводу отношений Украины с Россией. Мне надо географией заниматься.

К домику дирекции Карадагского заповедника вела неширокая аллея, струившаяся в лучах скрывающегося за угол дельфинария солнца. Забыл сказать, что стоял конец сентября, особое время в Крыму, когда земля уже не вбирает, а отдает все тепло, и солнце подернуто невидимой кисеей, и восковая зелень деревьев отдыхает после летней напряженной работы и не источает ничего, и воздух словно пустой, и крики птиц звучат сами по себе, и ты не чувствуешь ни холода, ни жары, да вроде бы и вообще не существует такое понятие — «температура». Ты плывешь в каком-то благодатном потоке, но почему-то вдруг нестерпимо хочется перейти, переплыть в волны — вон они, с белыми гребнями, — зеленовато-синего моря. Но... передо мной темный двухэтажный дом и белый памятник у входа. «Терентий Иванович Вяземский, родился в 1857, умер в 1914 году». Пока все, что я знаю о нем. По скрипучей лестнице поднимаюсь на второй этаж. Чуть приоткрыта дверь с табличкой «Директор Александр Аполлинариевич Вронский».

Александр Аполлинариевич молодой, веселый, энергичный кандидат биологических наук, убегал. Срочно нужно в Киев, на совещание. Обо всем говорили на ходу, на скамеечке перед «Т. И. Вяземским», — Карадаг — Черная гора — это древний потухший вулкан. Земля здесь разверзлась так, что ее строение можно изучать как по учебнику. Рай для биологов. Почти сто видов лишайников, а про цветковые растения десятки томов написано — на Карадаге их тысяча сто шестьдесят видов! А сколько насекомых, бабочек, птиц! И все это на клочке земли в 30 квадратных километров. От Коктебеля до Щебетовки восемь километров да в ширину три с половиной вместе с побережьем, — вот и весь Карадаг. А какое разнообразие географических зон — горная, лесная, степная, средиземноморская. Но самое главное — там никогда не жили, ничего не строили. Первозданная природа. Я уж не говорю про Крым, где природа стерта, на всей земле не сыщешь такой уголок. И, может быть, важнее даже не изучать, а сохранять его. Трудно, конечно, трудно в нынешних условиях, приходится туристов водить, чтобы хоть какие-то деньги заработать. Но экскурсии мы водим по единственной, экологической тропе. С 1979 года Карадаг — государственный природный заповедник. Ихтиологи в море работают, изучают подводный мир. Аквариум, дельфинарий большой построили...

Александр Аполлинариевич долго хохотал, когда я ему поведал только что услышанную историю про Яшу с Малышом.

— Вы еще не то услышите! Хотя... нет дыма без огня. Здесь, действительно, военные акустики опыты проводили. Но нас не дельфины, а ноги кормят. В кабинете не сижу. Финансы, электричество, горячая вода... Но свой журнал научный издаем, и ваш выписываем. Если вам про науку скучно — пишите про летающие тарелки. Тут этого, потустороннего, хоть отбавляй. Приеду — расскажу. Катер, проводника? Да нет проблем. Поднимитесь наверх, к Нине Георгиевне Кустенко, заму по науке.

Милейший, заботливый человек Нина Георгиевна решила все в одну минуту. Позвонила в лабораторию. Позвонила на причал.

— С катером придется подождать, пока море успокоится. Все-таки осень. А завтра утром вас будет ждать Михал Михалыч.

Солнце едва поднималось где-то за головой Мефистофеля, то бишь за кряжем Карагач, а мы уже шли с Михал Михалычем по экологической тропе. Было тепло и тихо, идти легко, и так мы прошли километра два, пока не начался крутой подъем. Кругом летали какие-то бабочки, мошки; мы пробирались через какие-то травы, и глупо было спрашивать: а это кто? а это что? — если их здесь тысячи и тысячи видов. И все-таки, чтобы передохнуть, я спросил:

— Михал Михалыч, а это что за букашка?

Но мой Вергилий не остановился, только оглянулся, посмотрел на меня с каким-то подозрением и буркнул: «Цирцея». Как же его остановить? Он прыгает по камням, как горный козел, а мне каково? Тогда я вытащил фотоаппарат и начал ерзать объективом, будто снимаю: «А на латыни как будет?» Ему пришлось остановиться: «А на латыни будет «сатирус цирце». Он мрачно оглядел окрестные долины, посмотрел на мои кроссовки: «Обувь у вас подходящая, можно и напрямки по скалам идти, так быстрее будет. Мне через час внизу надо быть».

И тут я все понял: Мих. Мих. такой мрачный и неразговорчивый оттого, что его от работы оторвали болтаться тут с каким-то корреспондентом.

Ну по скалам — так по скалам, пошли. Куда мы забрались через час — до сих пор не знаю, только Мих. Мих. Сам остановился. «Устали?» — «Да нет. Нормально». — «Тогда скоренько, вот на тот уступчик. Оттуда и море будет видно как на ладони».

Я взглянул на «тот уступчик» и понял: там мне и конец.   А когда все-таки вскарабкался и посмотрел вниз — другое понял: вот откуда Бог смотрел на землю. Вот откуда увидел Бог, что это хорошо.

О том, какое это было счастье, когда с «того уступчика» мы поднялись на вершину хребта и открылось искрящееся море в клочьях тумана, — и рассказывать нечего. А на фото? Но что может поведать объектив, преломляя линии моря, неба и скал на пленку?

— До Мертвого города вы и один теперь доберетесь. Так по хребту, по хребту километра два будет, — и мой Вергилий исчез.

Вперед! К Мертвому городу! Только теперь я понял, что значит второе дыхание. Я летел с гряды на гряду. Внизу открылись Золотые Ворота, передо мною вставали черные скальные изваяния. Иван-разбойник, Королевская свита, Чертов палец. И Мертвый город возник, как потусторонний мир. Наверно, это его в изгнании — в Париже, в Праге — в тревожных снах будет видеть поэт Марина Цветаева: «Иду вверх по узкой тропинке горной — слева пропасть, справа отвес скалы... И — дорога на тот свет. Горы — заливы — несусь неудержимо, с чувством страшной тоски и окончательного прощания...» Это его, Карадага, стены взорвавшегося вулкана, черную вздыбленную землю назовет поэт Максимилиан Волошин «пламенем окаменелого костра».

Мне он показался островом Пасхи с его каменными истуканами, вознесенным на необъяснимую высоту.

Я сидел на вершине Карадага у скалы, удивительно похожей на Сфинкса. Еще там, внизу, я спросил у Мих. Миха, что это за рассыпанные по камням серебристо-лиловые цветочки? И он мне ответил: «Это безвременник. Цветет в сентябре».

И я задал свой самый коварный вопрос Сфинксу: «Что это такое — время цветения безвременника?»

И вот что я еще открыл для себя во время этого восхождения на Карадаг. То, что трещит ночью, — это сверчки. А то, что трещит днем — это цикады. Цикады сидят под землей бесцветными личинками три года. Три года! А в один прекрасный день выползают наверх и, ошалев от солнца, трещат какое-то мгновение и умирают.

Я и сам, взобравшись на хребет, ошалев от солнца, моря, неба, присев на камень, еще трещу, еще жив, отираю пот, еще не умираю. Надеюсь благополучно спуститься вниз, чтобы приступить к следующей главе.

Взять приступом с моря Карадаг пока не удается, хотя милейшая Нина Георгиевна каждое утро справляется на причале о состоянии водной поверхности. Увы, волны, волны не позволяют спустить шлюпку. Но в нескольких сотнях метров от причала, под скалой Левинсона-Лессинга (чем он знаменит, пока еще не знаю), я обнаружил маленькую глубокую бухту, защищенную от ветра, где можно спокойно плавать под водой. Маску и ласты я случайно купил за 10 гривен (по-нашему — за 30 рублей) у одичавшего российского курортника, который никак не мог набрать этих самых гривен на билет до Москвы (уже продал за гривны видеокамеру, фотоаппарат, турецкий спортивный костюм, осталось самую малость), потому что за рубли билеты не продают и рубли на гривны не меняют («Нэ, нэ, громодяни, тильки баксы. Зэлэненьких нэ-ма?») из-за очередных политических и финансовых противостояний. Купил вот тут же, у магазинчика, в эпицентре карадагского негоциантства. Чего только нет на этом пыльном клочке возле биостанции, превратившемся ввиду явного отсутствия иных доходов у людей науки в гриновский Зурбаган: и гигантские раковины, поющие прибоями далеких морей Явы, Суматры и Целебеса, и опалы, халцедоны, агаты из южноафриканских пещер, оправленные местными умельцами в металл, и модели старинных парусных кораблей с развевающимися флагами, и цветастые мешочки с сухой лавандой от моли и дурманящими травами для безмятежных снов, и голые по пояс, с анакондами и удавами на шеях яркие представители Харьковского экзотеррариума... Меня же больше всего интересует фургончик татарочки Нэлли.

Я набиваю пластиковые пакеты багряно-фиолетовыми с сахаристыми изломами нэллиными с грядки помидорами, почти черными, с серебристой испариной, гроздьями мускатного винограда из нэллиного сада и — всего за три гривны! — ущербной луной влажного сыра из молока нэллиной козочки Ночки. По дороге упрашиваю любезную библиотекаршу выдать мне на руки редчайшую книгу Т. И. Вяземского «Электрические явления растений» и отправляюсь в облюбованную бухту.

Нет, не подводный мир у скалы Левинсона-Лессинга поразил меня. И не эти травки-муравки, похожие на электрические провода, которые изучал профессор Вяземский. Поразил сам Терентий Иванович! Может быть, вам приходилось листать книжечку «О наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия мужа известнейшего и красноречивого Томаса Мора»? Так вот, новый остров Утопия забрезжил для Терентия Ивановича Вяземского. Но давайте все по порядку.

Тогда мне даже показалось, что я вижу Терентия Ивановича. Вон он бредет по склону холма...

Худощавый высокий человек с длинной запутанной шевелюрой, в сюртуке не первой свежести, застегнутом на все пуговицы, в брюках табачного цвета, в сапогах, давно не видавших щетки, и с громадным дамским бантом из шелкового шарфа, цвета чесучи, вместо галстука...

Конечно же, не князь, но и не от сохи — из семьи священника. Рязанский, в селе Путятино родился, и в Рязанской же духовной семинарии воспитание получил. Священником быть не захотел, в те годы идеи носились в воздухе — «не Богу служить, а обществу».

И вот семинарист Терентий Вяземский становится студентом историко-филологического факультета Императорского Московского университета, изучает Белинского и Чернышевского, а потом и сам ступает на базаровскую стезю, переводится на медицинский факультет. Ему 26 лет, он практикуется в клинике нервных болезней, потом два года научных занятий в Саксонии, в знаменитейшем университете Галле. Успехи в науке необычайные, его волнует самое тайное, самое тонкое в природе, и за работу по наблюдению электрических явлений растений ему присуждают степень доктора медицины.

Он и преподает, и практикует, к нему приходят лечиться, обычно тайно, приватно, известнейшие, влиятельные люди. Доходы позволяют ему иметь богатую квартиру в Москве, а для летнего отдыха он покупает в Крыму имение «Карадаг».

Вот тогда-то и возник вдали этот призрачный остров Утопия, тогда и пришла Терентию Ивановичу эта мысль: «Свет науки засияет с высот Карадага!»

— Терентий Иванович, странный вы человек, да отчего же он засияет, этот свет науки, в этой вашей глуши, на-а... — как его? — Карадаге?

Ответ оппонентам у Терентия Ивановича был прост и убедителен:

— Жизнь в городе для ученого губительна, научная деятельность — неплодотворна.

На Карадаге, в его имении, где много солнца, море, лес, горный воздух, фрукты, виноград, особенно виноград, — это источник энергии, он соберет под одной крышей всех, для кого цель жизни — наука. Для работы он создаст лабораторию, выпишет из-за границы необходимые приборы, самый современный инструментарий. Для общего дела отдаст свою огромную научную библиотеку с редчайшими изданиями.

— Да где капитал на все это взять, Терентий Иванович? На что кормиться-то будут ваши... кхе-кхе, затворники?

Что было дальше? А что взять с крымского доктора, хоть и знаменитого, да странного: лечить-то хорошо лечит, а гонорары брать стесняется. Прогорела его санатория, вон тот белый домик на склоне холма. Биологическую станцию, правда, построили, аквариум... Библиотека дошла до Карадага, так и пролежала в ящиках почти сто лет. Долги, неудачи, насмешки, равнодушие — все, как и полагается в Утопии.

23 сентября 1914 года, через несколько часов после смерти Терентия Ивановича, Карадагской научной станции было присвоено его имя. Памятник у входа в дом, так и не ставший научным монастырем, несколько научных работ Вяземского здесь же, в библиотеке, и добрая-добрая память об этом чудаке. Вот, о Вяземском, пожалуй, и все. А монастырь?

В библиотеке Карадагского заповедника хранится рукопись Евгения Александровича Слудского. Удивительно яркие зарисовки ушедших дней, живые портреты знаменитых ученых, постояльцев Карадага. Не монахи-отшельники, а скорее веселая раблезианская братия. Вот она возникает на тропинках Карадага, словно на слегка мутноватых картинках волшебного фонаря.

Лето 1924-го... Из-за горизонта появляется военное гидрографическое судно «Казак», бросает якорь в сотне метров от лабораторного корпуса. Спускают шлюпку. На берег прыгают матросы, офицеры. Потом почти выносят на руках представительного старика в адмиральской форме. Адмирал туг на ухо, все время складывает руку рупором, рявкает на матросов. Нагнал страху на всех, сел в шлюпку. Дали продолжительный гудок, за кормой забурлила вода. Похож был на Кука среди туземцев выдающийся океанограф академик Шокальский.

...А вот худощавый, розоволицый, хитрый и практичный седой старик сидит на веранде со своей восьмипудовой супругой Варварой Ипполитовной. Старик никогда не расстается с радиоприемником, вылавливает из эфира очередной фокстрот. «Совсем испортился мой академик», — сетует Варвара Ипполитовна. Ба, да это тот самый Левинсон-Лессинг, академик-петрограф, в честь которого названа скала.

...А вот кто-то в море заплыл черт знает куда. «Леша, Леша, вернитесь!» — кричит ему молодая, атлетически сложенная особа с берега. Появляется среднего роста, смуглый, с немного раскосыми глазами под толстыми стеклами очков Леша, отряхивается, как гусь. Он всем известен на Карадаге тем, что каждое утро ходит на море и выпивает по нескольку глотков морской воды. Юная особа — его жена, спортсменка-пловчиха. Она не первая жена, но все предыдущие — тоже пловчихи. Леша — в мире известен как творец самых сложных математических и физических теорий профессор Алексей Иосифович Бачинский.

...Вот несет домой бутылочку крымского портвейна лысый, плотный человек в полотняной толстовке навыпуск. Подпоясан витым шелковым шнурком. Он бродит по биостанции, из конца в конец, никому не досаждает, ничего не делает. Безобиднейший, добродушнейший, «не любит выпить». Когда напьется — прячется в кустах и, изображая черта, пугает прохожих. Известнейший зоолог, автор фундаментальных научных трудов, бывший граф Бобринский Николай Алексеевич...

Время стирает прошлое, и нахоженные тропы быстро зарастают буйными травами, и блекнут туманные картины волшебного фонаря.

Вы не поверите, но только я вылез на берег, как тут же, в отступающей волне, среди шуршащих камней, и увидел его. Это был «русалкин кошелек». Скорее, эта штука была похожа на кожистый свернутый конверт, только с острыми уголками, как кончики у раковин. Много легенд о сиренах (еще со времен Гомера) и о русалках ходит по побережью, пересказывать их не буду, но одно верно, что того, кто найдет «русалкин кошелек», ждет счастье. Это мне сказала одна тетушка, поливавшая цветы возле дельфинария. И точно, предсказание сбылось буквально через полчаса, когда я вернулся в гостиницу и обнаружил, что где-то по дороге вытряхнул из кармана бережно хранимую синенькую купюру в сто гривен. И какое же счастье было, когда она нашлась в других шортах. А «русалкин кошелек», как мне объяснила другая тетушка, на сей раз ихтиолог, — это роговая капсула, которую выбрасывает из себя морская лисица (рыба-скат), когда у нее рождаются детеныши.

Вот там, под водой, действительно мистика, — сказала она. — Есть рыбы, которые через три года меняют пол. А есть такие  вот плывет самка и видит, что навстречу ей тоже плывет самка, и первая тут же становится самцом. А есть рыбы, которые никогда не разлучаются. Так от рождения до смерти и ходят парами...

Директора, Александра Аполлина-риевича, я так и не расспросил про летающие тарелки, не разыскал, хотя доподлинно было известно, что он вернулся из Киева, но где-то курсирует, решая нерешаемые хозяйственные проблемы. А про все потустороннее мне рассказал тут же, на скамеечке перед дирекцией, Саша Дидуленко, фотограф. Во-первых, когда он забирается в Мертвый город, у него там, в одном и том же месте, всегда засвечивается пленка. Может, магнитная аномалия, которую определили на хребте геофизики, может, еще что. В другое измерение сейчас попасть невозможно, надо приехать летом, тогда у Золотых Ворот (огромная скала в море, с дыркой посредине) собираются все украинские и иностранные уфологи. Вот надо, чтобы солнце на восходе поднималось точно в этой дырке и чтобы наблюдатель находился точно в створе, и точно рассчитать направление на Карадаг... Я тогда не записал, что рассказывал Саша Дидуленко про точность расчетов, и, возможно, теперь что-то путаю и не сумею рассказать, как попасть в другое измерение. Подождем до лета. Тем более что летом у Золотых Ворот наблюдается «парад золотых шаров». Что-то вроде летающих тарелок, только они шары и покрыты драгметаллом.

Честно признаюсь, сам я ничего не видел сверхъестественного, может, потому, что конец сентября, и вот дождик начинает накрапывать, по ночам все тревожнее шумят деревья и глухо бухает море где-то за дельфинарием. За огоньками низеньких домов биостанции — глухая, непроглядная, тяжело дышащая масса Карадага, из которой что-то черпает звездный Ковш. Мошкара слетается вокруг голой лампочки на веранде гостиницы, а я все пытаюсь проникнуть в таинство этого клочка земли, разорванного древним вулканом. Киммерия была пределом неведомых стран, и народы, населявшие ее, сменяли один другой, не успев ни закрепить своих имен, ни запомнить старых. Скифы то были или тавры, турки или татары — одно общее осталось от них: по-гречески называется — культ Асклепия, Врачевателя.

«На самой высокой зеленой горе лежит святой человек. Давно лежит он там. Тянутся повозки, ночью видны огоньки на вершине горы — то костры горят кругом святой могилы», — говорит предание.

Больного, немощного, изувеченного оставляли на всю ночь у могилы святого, на исходе земли, под звездными светилами, и к утру приходило исцеление.

До сих пор ходят паломники на Святую гору, молятся, ждут чуда. Археологи же ищут здесь знаки прошлого вся крымская земля «осеменена» черепками глиняных амфор, камнями с орнаментами, буквами стертой надписи или горстками тусклых монет...

Ночью, пока я на веранде сидел, дождь шуршал в листьях и мысли были мрачные — то ли магнитная аномалия разыгралась, то ли в Москву скоро, там вообще холодрыга, вот-вот снег пойдет. Немного развеялось утром, пока бежал к нэллиному фургончику. Разменял последнюю, счастливую стогривенную, помидоров накупил, сметаны да еще для меня сваренную, по предварительному уговору, курицу. Возвращаюсь. Что такое? Мир переменился — все сияет, сверкает, трава трещит, деревья чирикают, небо такое прозрачное, будто его и нет, только по краям холмов вьются легкие белые перышки — там, верно, Нэлли все утро кур ощипывала. Слышно, и море успокоилось, а позавтракать можно и на берегу, не упускать же такой денек.

Прибегаю — в «моих» владениях появился незнакомец. Оккупировал место напротив «Левинсона-Лессинга», разложил краски, водит кистью, не замечает меня. А на холсте у него уже вся скала в утренних тонах. Нет, замечает, глазом сердито косит — мешаю.

Невысокого роста, лицо круглое, глаза острые, черные, с хитринкой. Зовут Сережа Кветков. Разговаривать не любит, а когда говорит, точно кистью водит — словами-мазками:

— Карадаг?.. Как его определить... ну черт, красивый, Нет, сказочный. Нет, красками точнее. Его надо написать. Сюда забрел случайно: думал, до вечера попишу и уеду. Остался на год. Тут пастухи зимовали. В хижине. Ее нет теперь. Она в памяти. Маленькая дверь, маленькое окно, стены из камня, неотесанные. Спали на травах. Как в сказке, в «Хижине Людоеда». Две козы были, Марта и Сара. Сара исчезла. Зимой, в тумане. Зимой, когда идут с моря туманы, идешь по хребту — одна тропинка, остальное — ничто… А запах чабреца! Особенно на Троицын день… Вот туманом бы все это написать. Краски — это не материал…

Было еще темно, когда мы спустили на воду тяжелую лодку. Теперь, в темноте, она походила на корабль из «Одиссеи», вступивший в «киммериян печальную область, покрытую вечно влажным туманом и мглой облаков...» Ночь была, вопреки Гомеру, ясная: перемигивались звезды, в сухой траве трещали сверчки, где-то далеко лаяла собака, шуршала галька о днище лодки.

От берега отходили на веслах — мелко, можно наткнуться на камень. Потом заурчал мотор. Поднялся легкий ветерок. Нос лодки зашлепал по волнам. Сначала шли вдоль берега, вдоль теплой непроглядной стены, потом резко взяли вправо — ветер стал крепким и холодным. Вдруг темнота словно разделилась, очертилась граница гор и неба, и из мрака выползло чудовище, ископаемый зверь, мощным колючим хребтом закрывающий звезды и мордой припавший к морю. Безжизненная первобытная земля, древний вулкан, — Карадаг возник из ночи, точно Мир из Хаоса, по теории Гесиода, в виде грубой и бесформенной массы, в которой боролись и бушевали Стихии.

Древние делили ночь на семь частей. И вот наступила самая безмятежная, самая светлая — седьмая часть — DILUCULUM — от едва заметных красок зари до восхода солнца.

Вырубили мотор. Я приготовил аппарат. Стали ждать восхода, В глубине небо было еще синим, а по краям, у горизонта, — розовое, зеленое, точно створка приоткрытой раковины. Нет, не то я хотел сказать. «Краски для этого — не материал», — вспомнил я Сережу Кветкова. Как, впрочем, и слова...

Дмитрий Демин

Я люблю листать подшивки старых журналов — есть в них какое-то очарование. Словно оказываешься там, в давно прошедшем...

Перебирая как-то номера «Вокруг света» за 1899 год, я неожиданно — в 25-м номере — наткнулась на статью Н. Бочарова «Новые данные о месте рождения А. С. Пушкина». Такое название меня удивило. Какие это «новые данные», когда, как говорится, каждый школьник знает, что поэт родился в Москве, и каждый может видеть бюстик Пушкина-ребенка напротив 353-й средней школы — согласно мемориальной доске школа стоит на месте дома, «в котором 26 мая (6 июня) 1799 года родился А. С. Пушкин». Стоп! Этой статье уже сто лет... но, как мне казалось, этот факт должен был быть известен еще при жизни Пушкина, да и как могло быть неизвестным место рождения такого поэта?!

Его внешний вид, привычки тоже вызывали неодобрение. «Тогда в Пушкине было еще несколько странностей, быть может, неизбежных спутников гениальной молодости, — пишет современник. — Он носил ногти длинней ногтей китайских ученых. Пробуждаясь от сна, он сидел голый в постели и стрелял из пистолета в стену...» А тут еще удачные ухаживания, а главное, печальная, возможно, глубокая и драматическая любовь к Катеньке Раевской. Он и в Одессе вспоминает Гурзуф, кипарисы, море. В стихах оживает его любовь. Помните, в «Онегине»:

Как я желал тогда с волнами,

Коснуться милых ног устами...

или

Скажите мне: чей образ неясный,

Тогда преследовал меня

Неотразимый, неизбежный?..

Пушкин в отеле Рено пишет много стихотворений, а также главы «Евгения Онегина», но поселился он вначале в другом одесском заезжем доме (их всего-то было два, гордо именовавшихся «отелями»), принадлежащем негоцианту Сикару, бывшему французскому консулу, старейшему жителю Одессы.

Когда — в свои прошлые приезды — я спрашивал одесситов о доме Сикара, те недоуменно качали головами, тем более я называл Итальянскую улицу. Но когда я произносил звучное название «Hotel du Nord» да еще добавлял, что там жил Александр Сергеевич, то непременно находился старичок в соломенной шляпе, который восклицал: «Так это же на Пушкинской улице, пойдешь тудою-сюдою и увидишь».

...Я иду по тенистой Пушкинской в сторону вокзала и вижу на противоположной стороне аккуратный двухэтажный домик с аркой, на стене которого мемориальная доска с мраморным барельефом поэта. Теперь это «дом Пушкина», музейные комнаты которого помнят стремительную походку поэта, его заразительный смех, когда он обедал здесь с приятелями. Есть свидетельства, что Сикар, гостеприимный хозяин с утонченными манерами, собирал в ресторане лучшее одесское общество часам к четырем. «Там бывает очень весело», — отмечал современник.

Но тот ли это дом, где жил Александр Сергеевич? Ведь в войну фашистская фугаска разрушила здание, оставив неповрежденной лишь часть его. «Неповрежденною одна/ Осталась комната поэта», — писал Демьян Бедный.

И дело даже не только в том, точны ли эти строки и как изменился дом после реконструкции; он перестраивался еще при наследниках Сикара (например, заменили двускатную крышу на односкатную, увеличили фасадную стену, сделав поверху сводчатые проемы) до установления в 1880 году памятной доски: «Здесь жил А. С. Пушкин. 1823 г.». Тогда, кстати, переименовали Итальянскую улицу в Пушкинскую — все это докатилось до Одессы в связи с торжественным открытием в Москве памятника Пушкину. Вот тогда-то и были сделаны первые снимки дома, привлекшего «массы граждан, — как писал «Одесский вестник», — с любопытством осматривающих жилище великого поэта».

Так, на этих снимках запечатлен балкон на втором этаже, палисадники по бокам дома и деревянные ворота. В мой первый приезд в Одессу, несколько десятилетий назад, я еще застал эти старые деревянные ворота, уцелевшие даже в войну, но потом они исчезли. Еще один пример равнодушия к нашим пенатам, варварского отношения к прошлому.

Но не только памятник, улица, «дом Пушкина» свидетельствуют о пребывании поэта в Одессе, которую он называл «Европой», Его жизнь здесь наложила отпечаток на все.

Глядя на классическую колоннаду знаменитой Оперы, возведенной зодчим Тома де Томаном, где на фасаде в нише стоит бюст Пушкина, я сразу вспоминал строки из «Онегина»:

Но уж темнеет вечер синий

Пора нам в оперу скорей...

Эти строки известны многим, а вот другие не все могут расшифровать:

А ложа, где, красой блистая,

Негоциантка молодая,

Самолюбива и томна,

Толпой рабов окружена?..

Кто это? А ведь этой прелестнице посвящены и другие стихи, в том числе известное «Для берегов отчизны дальней...» Ее имени, как, впрочем, и имен Кати Раевской, и жены графа Воронцова, приютившего Пушкина в Одессе, нет в ныне широко распечатанном «Дон-Жуанском списке Пушкина». Некоторые свои увлечения, особенно глубокие чувства, поэт не выставлял на суд толпы...

К «негоциантке молодой», флорентийке по происхождению, притягательной для мужского общества Амалии, поэт, несомненно, испытывал пылкие чувства, как, впрочем, и глубочайшее уважение к ее мужу Ивану Ризничу, образованному славянину из Далмации, который вел торговые операции, отправляя крупные партии зерна из Одессы в Европу…

Ну вот, дошел я по бульвару и до великолепного, как его называли, Воронцовского дворца. (Замечу, кстати, этот дворец — особая тема; его детально описал еще поэт В. А. Жуковский, его упоминает и писатель В. Катаев: когда над дворцом был поднят красный флаг и на балконе установлен «максим», Гаврик, герой романа «Белеет парус одинокий», с неодобрением, по-хозяйски смотрит на него и думает: «Слишком много памятников, как на кладбище».) Пушкин был любовно принят, обласкан хозяином дворца генерал-губернатором Воронцовым, пользовался прекрасной библиотекой до тех пор... пока сюда не вернулась хозяйка и не устроила прием в голубой гостиной дворца. Как пишут современники поэта, появление Елизаветы Ксаверьевны, жены графа, стало для поэта восходом солнца, небо враз над ним поголубело, и все засияло вокруг...

Приятель Пушкина, неуживчивый, замкнутый Ф. Ф. Вигель, служивший при Воронцове, так пишет о его жене:

«С врожденным польским легкомыслием и кокетством желала она нравиться, и никто лучше ее в том не успевал. Молода была она душою, молода и наружностью (она была, естественно, старше Пушкина, но поэт благоговел перед подобными женщинами с большим опытом, пример чему его скандальный лицейский поступок — пламенное объяснение в любви супруге историка Карамзина, Екатерине Андреевне, старше его на целых двадцать лет. — Авт.).

Быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь; улыбка ее уст, которой подобной я не видел, казалось, так и призывает поцелуи».

Ну как тут было устоять бедному поэту с его африканским темпераментом! Пушкин не мог да и не хотел скрывать своих чувств. И фактов его увлечения женой графа Воронцова становилось все больше. То он гулял с ней по берегу моря, правда, в сопровождении дружественно расположенной к нему княгини Веры Федоровны Вяземской. Все веселились, когда девятый вал, перемахнув ограду, накрыл их с головой, смеясь, побежали переодеваться... То Пушкин, недовольный невниманием хозяйки, покидает обед в самом разгаре, роняя желчные, мрачные замечания. Все это видели, как и сам граф Воронцов, человек умный и проницательный. И тут, предвосхищая ссылку на знаменитую эпиграмму поэта, взорвавшую одесское общество («Полу-милорд, полу-купец...»), хочу сказать несколько хвалебных слов в адрес Воронцова, сменившего на губернаторстве основателей Одессы — блестящего герцога Ришелье и малоудачливого графа Ланжерона.

К этому времени Воронцов уже много воевал, был тяжело ранен при Бородино (кстати, лечил за собственный счет солдат и офицеров своего корпуса), потом участвовал в «Битве народов» под Лейпцигом, командовал оккупационным корпусом во Франции, уплатив сам все долги своих офицеров, к тому же слыл либералом, противником крепостного права, был широк в своих политических воззрениях. Именно поэтому он принял под крыло опального поэта. Но... нашла коса на камень...

Поэтому, видя, как любовный омут затягивает Пушкина, грозит разрушением его собственного семейного очага, он шлет одно за другим послания министру иностранных дел графу Нессельроде, скрепя сердце перечисляет недостатки поэта, которые «происходят, по моему мнению, скорее от головы, чем от сердца», что «заставляет меня желать, чтобы он не оставался в Одессе», и в следующем письме: «...Повторяю мою просьбу — избавьте меня от Пушкина; это, может быть, превосходный малый и хороший поэт, но мне не хотелось бы его иметь ни в Одессе, ни в Кишиневе».

Пушкина, после его прошения об отставке, высылают в Михайловское, где он пишет горькие строки, обращенные к Воронцовой:

Желаю славы я, чтоб именем моим

Твой слух был поражен всечасно…

Закончилась одна из печальных историй о влюбленных, разыгравшаяся под безоблачным небом Одессы, но... не первая и далеко не последняя на жизненном пути поэта.

Пушкин в Одессе... Эта тема, особенно отношения поэта и графа Воронцова занимала меня еще с тех пор, когда нас, студентов-филологов Ленинградского университета, отправляли на практику кого куда: в Михайловское — к Пушкину, в диалектологическую экспедицию — на север, в Пятигорск — к Лермонтову. Мне же руководитель пушкинского семинара профессор Борис Викторович Томашевский сказал ворчливо: «Вы, юноша, как спуститесь с гор (я тогда занимался альпинизмом), непременно посетите Одессу—в непростое для себя время там пребывал Александр Сергеевич».

Помню, по возвращении после студенческих каникул в Питер я поделился с Томашевским своими соображениями по поводу этого «любовного треугольника». Мой учитель лишь хмыкал в усы, не выказывая одобрения моим домыслам. Но тогда время было другое: о графе не принято было говорить хорошо, о поэте — правдиво.

Владимир Лебедев

Позднее, однако, Кеннет Крачлоу, опираясь на свои беседы с океанскими гребцами и помня о погибшем русском гребце, заявил, что, в случае провала со спонсированием программы российской стороной, плавание Вячеслава Кавченко все равно должно состояться: спонсор, который поймет преимущество неординарного проекта, найдется непременно, и с выгодой для себя разорится на полсотни тысяч долларов... Так и хочется поймать на слове нашего друга Кеннета, но что останется русского в этом плавании, кроме, разве что флага?..

Никто из нас тогда не помышлял о грядущей рутине «пробивания» у нас такой красивой и заманчивой идеи, как пересечение Атлантики на веслах, да еще в самом широком месте, да еще с высадкой на легендарный и вечно теплый пляж Майами-Бич...

В один из дней мы стояли на мосту Тэйлор. «Вот дойду до того берега океана, — сказал мне Вячеслав Кавченко, — обязательно вернусь к месту, где на высоких валах в Бискайском заливе океан остановил Женю Смургиса; туда, где во французском городке Ла-Тремблад стоит его лодка «Мах-4», и непременно положу в нее камешек с пляжа в Майами. Я думаю, и дальше путь для русских не заказан. Через Панамский канал и вдоль бывшей Русской Америки до нашей Чукотки не так уж и далеко. Дай Бог, начало положить. Увидишь, вернемся домой, от спонсоров отбоя не будет...»

Темза стремительно уносила к устью всех, кто этого желал: моторки, мусорные шаланды, плавучие рестораны. А у нас дело стояло за малым — найти средства для экипировки гребного марафона. Совсем неглубокая пропасть разделяла здесь слово и дело. За мутной водой в устье Темзы наверняка синеет море. Как далеко до него по времени, мы не знаем, но лодка для океана теперь ждет русского гребца на долгом одиночном маршруте через Атлантику...

Василий Галенко