Конкиста была стремительной. В 1519-м Эрнан Кортес сошел на берег Мексиканского залива, а уже через два года лежала в руинах столица ацтекской империи — величественный Теночтитлан со всеми его святилищами, храмами и статуями богов. Еще через десять лет, в 1531 году, молодому индейцу по имени Хуан Диего явилась Дева Мария и чудесным образом запечатлела свой блистающий облик на его накидке. С этого момента началось обращение индейцев в христианскую веру, и оно увенчалось успехом. Сегодняшнее население Мексики — одно из самых набожных в католическом мире, и даже те, кто продолжает говорить на ацтекском языке «науатль», обращаются со своими молитвами к Иисусу Христу. Однако страх перед разбитыми и зарытыми в землю богами не умер — индейская кровь исправно передавала его из поколения в поколение. И когда в 1964 году власти Мексики решили поднять из оврага 200-тонную статую Тлалока, индейского бога Дождя, чтобы установить ее у входа в столичный Музей антропологии, они неожиданно столкнулись с сопротивлением местного населения. Во время транспортировки каменного колосса индейцы бежали вслед за статуей, пытаясь, возможно, успокоить потревоженного бога. Известно, что в этот день с небес хлынул страшный ливень — явление небывалое для того времени года...

Гибель могучей и, казалось, несокрушимой империи ускорило одно трагическое для ацтеков совпадение. Год 1519-й после Рождества Христова был в ацтекском летоисчислении Первым годом Тростника, началом нового 52-годичного цикла, когда в соответствии с предсказаниями должен был вернуться в Мексику Кетцалькоатль, или Пернатый Змей, — бог света и плодородия, самый любимый и самый радостный из всех индейских богов. Его появления ждали со стороны океана — поэтому, когда бородатые испанцы высадились на берегу, их приняли за посланцев бога, ведь только Кетцалькоатль, единственный из всех богов, мог иметь бороду.

Дольше всех в трагическом заблуждении относительно чужестранцев пребывал ацтекский император Мотекусома. Именно он собственноручно ввел Кортеса и его солдат в Теночтитлан как знатных и дорогих гостей. То, что увидели там испанцы, было похоже на фантастический сон. Город ацтеков стоял посреди громадного озера. Его храмы и пирамиды были выстроены на острове, а большинство жилых домов, сделанных из легкого тростника, буквально плавали на воде — «фундаментом» им служили своеобразные плоты из влаголюбивой растительности, дерна и ивовых кустов. С «большой землей» город соединяли три узкие плавучие дамбы, каждая длиной в несколько миль.

В центре Теночтитлана возвышался Великий Храм в виде 45-метровой двуглавой пирамиды. В знак особой чести Мотекусома предложил Кортесу подняться наверх. Знаменитый конкистадор особой впечатлительностью, как известно, не страдал, но увиденное заставило его содрогнуться. Черная от запекшейся крови лестница вела к двум святилищам. Одно из них принадлежало Уитцилопочтли, богу Солнца и войн, самому свирепому из ацтекских богов, другое — богу Дождя Тлалоку. Оба божества постоянно «требовали» человеческих жертвоприношений, и их святилища были превращены ацтеками в натуральную бойню. Именно здесь, на каменных алтарях, специальными кремниевыми ножами жрецы рассекали грудь жертв, извлекая трепещущие, еще живые сердца и преподнося их в дар каменному идолу. Окровавленные тела сбрасывались вниз, к подножию пирамиды. Неизвестно, что больше поразило Кортеса: бесконечные ряды черепов вокруг святилищ или груды золота во дворце императора. Ясно, однако, что в обличье кровожадных язычников ему все больше виделся Дьявол.

Призвав Бога на свою сторону, испанцы, где хитростью и коварством, где отвагой и силой оружия, заставили капитулировать многократно превосходившее их по численности войско ацтеков. Теночтитлан был усеян трупами и залит индейской кровью, впрочем, не большей, чем проливавшаяся самими идейцами во время их жертвоприношений.

Кортес добился своего. За исключением некоторых экспонатов в Музее антропологии и «робких» раскопок, прячущихся позади Собора, в Мехико нет практически ничего, что бы напоминало об ацтеках. Бесконечные жилые кварталы тянутся до горизонта. Трудно представить, что на месте этого скопища домов, людей и автомобилей когда-то плескалось громадное озеро, посреди которого стоял, сверкая храмами, роскошный город. Разрушив Теночтитлан, испанцы, словно мстя по инерции уже самой природе, осушили озеро. Климат Долины Мехико резко изменился. В результате крупнейший мегаполис планеты сегодня испытывает острую нехватку воды и задыхается от смога.

Победив в войне с ацтеками, испанцы не подозревали, что основную битву — битву с индейскими богами — они все равно проиграли. Откуда могли они знать, что все ненавистные им боги — и Тлалок, и Кетцалькоатль, и богиня Воды Чальчиутлике — вовсе не были ацтекскими божествами. Они благополучно «жили» на мексиканской земле на протяжении почти трех тысячелетий, и только в последние два столетия перед вторжением испанцев были «узурпированы» ацтеками.

Осознание всей глубины мексиканской культуры пришло сравнительно недавно, в 40-е годы ХХ столетия, когда во время раскопок в местечке Сан-Лоренцо рабочие вдруг увидели в земле глядящий на них громадный каменный глаз! Этот глаз принадлежал соответствующих размеров Голове. Многотонные базальтовые Головы (а всего их было найдено в разных местах больше десятка) поражали не столько своими габаритами, сколько странным, нездешним выражением лиц. Открытую таким образом древнейшую цивилизацию стали называть ольмекской.

Явные негроидные, а точнее, полинезийские черты обнаруженных Голов дали повод предположить заокеанское происхождение ольмеков. Но позднее стало очевидным, что лица Голов стилизованы. Откуда пришли ольмеки, так и осталось неясным. Чем больше новых предметов ольмекской культуры удавалось обнаружить, тем загадочнее становилась эта цивилизация. Основными произведениями ольмекского искусства, дошедшими до нас, оказались не гигантские Головы, а миниатюрные фигурки из нефрита, жадеита и серпентина, изображавшие странных бесполых людей с вытянутыми вверх, приплюснутыми головами. Часто они держали на руках грустных младенцев с маской ягуара вместо лица. Впрочем, попадались и реалистические скульптуры, выполненные с таким виртуозным мастерством обработки камня, к которому не смогли даже приблизиться другие народы Нового Света.

Цивилизация ольмеков просуществовала около тысячи лет: ее следы обрываются в IV столетии до нашей эры, когда центры будущих мексиканских цивилизаций — Теотиуакан и Монте-Альбан — еще только зарождались. Внимательный глаз находит в ольмекских рисунках-глифах первые противопоставленные друг другу изображения ягуара и змея — символов будущего «мирового» противостояния индейских богов Тецкатлипоки и Кетцалькоатля. Именно ольмеки придумали и ввели в оборот знаменитый 260-дневный календарь, который присутствует во всех индейских культурах. В качестве главного божества ольмеки считали, очевидно, человека-ягуара — оборотня, воплощающего могущество и безжалостность сил земли и ночи. Возможно, они же и создали в своем воображении Кетцалькоатля — Пернатого Змея — диковинный гибрид райской птицы (кетцаль) и змеи (коатль), символ недостижимого соединения вековечной мудрости с красотой и светозарностью.

От ольмеков не осталось ни одного дома, ни одного храма, ни клочка одежды, ни книги, ни косточки — ничего, кроме керамики и камня, не поддавшихся времени и убийственному климату. Однако вряд ли история всей мексиканской культуры была бы такой, какая она есть сегодня, если бы более трех тысячелетий назад загадочные люди не начали в глубине джунглей высекать из камня свои фигурки и барельефы.

Древние цивилизации Мексики подобны цепочке горных озер, которые лишь кажутся независимыми, а на самом деле связаны между собой незаметными, порой подземными ручьями. И Теотиуакан, и Монте-Альбан, и тольтекская культура, и даже стоящая особняком культура майя связаны с живительным ольмекским «источником», хотя и отделены от него пропастью почти в пятьсот лет.

Ко времени появления первых пирамид пантеон индейских богов был практически «укомплектован», и Пернатый Змей занимал в нем одно из ведущих мест. Многие пирамиды посвящены Кетцалькоатлю — именно он, как полагали индейцы, изобрел для них календарь, именно он, превратившись однажды в муравья, выкрал из подземных кладовых зерно маиса и дал его людям. Однако сказать, что каждая пирамида построена в честь какого-то определенного бога, нельзя. Функциональное предназначение древних мексиканских пирамид до сих пор не разгадано. Ясно, что в отличие от египетских, они — не погребальные сооружения. Не использовались они и для жертвоприношений, как это позднее делали ацтеки на вершине своего Великого Храма.

Большинство индейских пирамид устроено по принципу «матрешки», но это не изначальный замысел архитектора, а результат позднейших надстроек и «облицовок»: самая маленькая и самая древняя пирамида — внутри, и какая она — можно узнать, лишь разрушив все последующие.

Пирамиды всегда присутствовали в жизни Мексики, и во времена Кортеса, и позднее — но присутствовали молчаливо: это были заросшие травой и кустами холмы. Чтобы к 1910 году освободить от земли самые известные сегодня пирамиды Теотиуакана, археологам пришлось «вспомнить» и о 100-летии провозглашения независимости Мексики, и о 80-летнем юбилее президента! Но все равно денег потребовалось больше, чем весь мексиканский бюджет социального обеспечения. Последующие раскопки Теотиуакана показали, что для своего времени это был один из крупнейших городов планеты, имевший в период расцвета (середина 1-го тысячелетия) тысячи домов, сотни храмов, сотни мастерских и около 200 тысяч жителей! Теотиуакан был космополитичен. «Город богов» был городом для людей, так сказать, индейским Нью-Йорком начала эры: в западных кварталах жили индейцы-запотеки из Оахаки, в восточных — майя с Юкатана, каждый народ со своими обычаями, со своими божествами. Впрочем, главные сооружения Теотиуакана были посвящены богам, общим для всех: богу Солнца, богине Луны и Кетцалькоатлю.

Катастрофа произошла около 700 года нашей эры. Великий город опустел, разрушениям и пожарам подверглись его дома и храмы, однако причин гибели Теотиуакана не знает никто. Были ли это варвары, пришедшие с севера, или сами жители восстали против своих богов, неспособных защитить их от засухи и голода, во всяком случае, люди оставили город. Часть из них, возможно, переселилась в Монте-Альбан, что почти на 500 километров южнее. Монте-Альбан пережил Теотиуакан, но ненадолго: к концу первого тысячелетия для индейских цивилизаций наступила пора безвременья.

Что произошло? Пирамиды многозначительно молчат...

К ослабевшим, потерявшим былое могущество городам из северных американских пустынь шли племена кочевых охотников. Их называли «чичимеками» (дословно — «люди собачьего происхождения»), впрочем, это название не носило оскорбительного характера. Некоторые из этих племен, пораженные величием встреченной ими культуры, пытались воспринять ее достижения. К таким принадлежали тольтеки — возможно, последний из индейских народов, который искренне старался воссоздать жизнеутверждающий смысл древних цивилизаций. Но им это плохо удавалось. Почитая превыше всех богов Кетцалькоатля, они не следовали его миролюбивым «принципам»: храм Пернатого Змея подпирали пятиметровые воины-тольтеки, имевшие устрашающий вид. В святилищах впервые стал появляться зловещий Чак-Моол — каменный идол, предназначенный для сжигания человеческих сердец...

В начале второго тысячелетия тольтекские города тоже пришли в упадок. Возможно, они не смогли противостоять натиску новых «чичимеков» — так или иначе, но к приходу ацтеков сами тольтеки уже успели превратиться в легенду.

Будучи, что называется, «без роду и племени», ацтеки нанялись в услужение к кольхуа — потомкам тольтеков. Те разрешили им жить по соседству — на выжженных вулканических землях, населенных одними змеями, которых ацтеки, к изумлению кольхуа, научились готовить и есть. Храбрость ацтеков, их выносливость и умение воевать были по достоинству оценены кольхуа. В свою очередь ацтеки восприняли классический индейский пантеон как свой собственный и понемногу занялись дальнейшим мифотворчеством, которое вначале шло в каноническом русле. По их представлениям, миром правили четыре Тецкатлипоки в соответствии с четырьмя сторонами света. Каждый Тецкатлипока имел еще и свой цвет. Главный — Черный Тецкатлипока — распоряжался рождением и смертью людей, знал все о каждом и внушал ацтекам священный ужас. Это был бог звездного неба и ночного ветра, и его земным воплощением был ягуар. Ему противостоял Белый Тецкатлипока — хорошо нам знакомый Кетцалькоатль, Пернатый Змей, бог добра и света, защитник и благодетель людей. Красный Тецкатлипока был богом Весны, и наконец, Голубым Тецкатлипокой был не кто иной, как зловещий Уитцилопочтли, воинствующий бог Солнца, чьи указания ацтеки выполняли беспрекословно.

Освоив и «модифицировав» индейских богов, ацтеки стали сильно тяготиться своей «неудачной» родословной. Впоследствии с помощью археологических подтасовок (ацтеки усердно раскапывали города тольтеков и собирали найденные там предметы искусства) им удалось убедить всех окружающих, и прежде всего самих себя, что они — прямые потомки строителей древних пирамид. Они действительно верили в то, что на генеалогическом древе индейских культур занимают верхние уровни, хотя на самом деле были лишь уродливо искривленной боковой ветвью.

Период становления ацтеков был достаточно короток. Кодекс их поведения вырабатывался в процессе контактов с кольхуа и другими индейскими народами, и главную роль в этом, по-видимому, играли императивные приказы бога Уитцилопочтли. Приказы эти, оглашаемые, разумеется, верховным жрецом, были столь бесчеловечны, а практика их исполнения столь чудовищна, что нет необходимости даже объяснять, каким образом народы с гораздо более глубокой историей и культурой оказались под властью ацтеков.

Знакомясь со страшными подробностями первых кровавых «подвигов» ацтеков, трудно отделаться от ощущения, что первобытным, в сущности, народом управлял патологический маньяк. Его садистские, извращенные фантазии, оформленные как приказы Уитцилопочтли, становились ритуалами, а последующие военные и политические успехи ацтеков закрепляли эти ритуалы, делая их обязательными для всех поколений.

Дело в том, что человеческое жертвоприношение, как бы оно ни было распространено в древней истории, все-таки всегда рассматривалось жрецами как крайнее средство воздействия на высшие силы. У ацтеков же ритуальное умерщвление людей служило «стимулом» естественных, неизменных природных явлений — например, восхода солнца и его регулярного движения по небу.

Каждый год, в определенное время ацтекские жрецы надевали на свои плечи кожу, снятую накануне с убитых жертв, и носили ее, не снимая, в течение 20 дней.

Этот дикий ритуал символизировал у ацтеков... встречу весны и обновление природы! Трагедия ацтеков, возможно, заключалась в том, что грубая патология одного сознания стала массовым психозом народа. Ежегодно жертвами ацтекских ритуальных убийств становилось десятки тысяч человек!

При этом ацтеки действительно обладали высокими знаниями — по крайней мере, в астрономии и строительстве. Ацтеки оставили после себя немало иллюстрированных книг (письменности у них не было), украшений, изделий из камня и керамики — правда, все их искусство носило какой-то депрессивный характер: страшные маски, искаженные гримасами лица и черепа, черепа, черепа...

Кровь десятков тысяч жертв не могла остаться неотмщенной. Император Мотекусома предчувствовал близкую катастрофу. В последние годы его правления дурные предзнаменования следовали одно за другим. Сначала ужасное наводнение, когда озеро вскипело и затопило город, потом, по слухам, откуда-то взялись двухголовые люди и так же загадочно исчезли. Какая-то женщина все время кричала на ночных улицах. Но больше всего испугала императора птица, которую поймали рыбаки. На лбу у нее было маленькое зеркальце, и в нем Мотекусома увидел вооруженных людей, сидящих верхом на оленях!

Шла эпоха 5-го Солнца — последнего Солнца по верованиям ацтеков. Она должна была закончиться гибелью мира, и ацтеки спокойно готовились встретить смерть. Со страхом и надеждой они ждали возвращения Кетцалькоатля, но Пернатый Змей, по-видимому, навсегда оставил ацтеков, отдав их в безраздельную власть безумному Уитцилопочтли, требовавшему все новой и новой крови. В стремлении приносить все больше и больше жертв ацтеки уже не могли остановиться. И тогда на берег Мексиканского залива высадился Кортес. Конкиста была стремительной...

Андрей Нечаев | Фото автора

Земля древней Палестины буквально пропитана историческими событиями. Каждый квадратный метр несет в себе такое количество разнообразной и порой противоречивой информации, что можно просто запутаться в потоке событий многовековой давности.

Еще около X века до н.э. иудейский народ основал на этих землях государство Израиль. Во время своего царствования Давид подчинил своему господству всю территорию Негева, а его сын, мудрейший царь Соломон, выстроил там внушительную полосу защитных укреплений, продолжил начатую еще египетскими фараонами разработку знаменитых медных копий в Тимне — месте в южной оконечности Негева, а также построил морской порт Ецион-Гавер (нынешний Эйлат). Известное каждому понятие «копи царя Соломона» также связано с Тимной, хотя оно достаточно условно, так как свои богатства он получал из самых различных мест. Недаром в Третьей книге Царств говорится, что «в золоте, которое приходило Соломону в каждый год, весу было шестьсот шестьдесят шесть талантов золотых…» По всей видимости, порт Ецион-Гавер и предназначался прежде всего для этих целей. К сожалению, точно неизвестно, откуда эти богатства шли в царские сокровищницы и куда именно мог отправлять корабли Соломон. Можно только предполагать, что в Тимне находилась лишь часть тех мифических копей, которые и составляли богатство Царя царей.

После его смерти в 922 году до н.э. могущественное и процветающее государство разделилось на две части: северную — Израиль, и южную — Иудею. В V веке до н.э. Иудею захватили вавилоняне, изгнав из страны множество евреев. Некоторые впоследствии вернулись, остальные же расселились по всей территории Европы и Азии. В 63 году до н.э. Палестину захватили римляне, а в VII веке нашей эры эти обширные земли перешли во владение арабов-мусульман, став в 1516 году частью Османской империи. К этому времени на территории Палестины жило много арабов-мусульман, хотя оставались и еврейские общины.

Южные пределы пустыни Негев входили в сферу торговых, экономических и геополитических интересов всех живших здесь народов. Но, пожалуй, главной отличительной особенностью территории, являющейся в нынешнее время Национальным парком-заповедником Тимна, было крупнейшее месторождение медной руды. Как уже говорилось, разработки меди на этой территории велись еще египтянами, о чем свидетельствуют остатки древних египетских храмовых построек. Для ее получения в копях трудились не только временные рабочие из пустыни Негев, но и квалифицированные металлурги.

Ландшафт этой местности очень необычен. Эрозия воды и ветра за многие века создала причудливые образования, сложенные из красного нубийского песчаника. Именно здесь находится огромный каньон с легендарными Соломоновыми столбами — гигантскими, до 50 м высотой, песчаными колоннами темно-красного цвета, а также скала «Гриб», стоящая особняком и представляющая собой отшлифованную песчаниковую глыбу, схожую своими очертаниями с грибом.

У подножья Соломоновых столбов находятся развалины египетского храма, воздвигнутого около XIV века до н.э. в честь богини Хатор — покровительницы рудокопов, добывавших медную руду. Солнце, ветер, песок, суточные перепады температуры и по сей день продолжают менять облик этого величественного места.

Андрей Семашко | Фото автора

Более полувека лучшие конструкторские умы всех морских держав решали головоломную задачу: как найти для подводных лодок двигатель, который работал бы и над водой, и под водой, да к тому же не требовал воздуха, как дизель или паровая машина. И такой двигатель, единый для подводно-надводной стихии, был найден....

Им стал — ядерный реактор

Никто не знал, как поведет себя ядерный джинн, заключенный в стальную «бутыль» прочного корпуса, сдавленного прессом глубины, но в случае успеха выгода такого решения была слишком велика. И американцы рискнули. В 1955 году, через пятьдесят пять лет после первого погружения первой американской субмарины, на воду был спущен первый в мире корабль с атомным двигателем. Назван он был в честь подводной лодки, придуманной Жюлем Верном — «Наутилус».

Начало советскому атомному флоту было положено в 1952 году, когда разведка доложила Сталину, что американцы приступили к строительству атомной субмарины. И спустя шесть лет советская атомарина «К-3» раздвинула своими бортами сначала Белое море, потом Баренце-во, а затем и Атлантический океан. Ее командиром был капитан 1-го ранга Леонид Осипенко, а создателем — генеральный конструктор Владимир Николаевич Перегудов. Кроме тактического номера у «К-3» было и собственное имя, не столь романтичное, как у американцев, зато в духе времени — «Ленинский комсомол». «По сути, КБ Перегудова, — отмечает историк советского подводного флота контр-адмирал Николай Мормуль, — создало принципиально новый корабль: от внешнего вида до номенклатуры изделий.

Перегудову удалось создать форму атомохода, оптимальную для движения под водой, убрав все, что мешало его полной обтекаемости».

Правда, на вооружении «К-3» были только торпеды, а время требовало таких же дальноходных, долгоходных, но и принципиально иных ракетных крейсеров. А потому в 1960 — 1980 годы главную ставку сделали на подводные ракетоносцы. И не ошиблись. Прежде всего потому, что именно атомарины — кочующие подводные ракетодромы — оказались наименее уязвимыми носителями ядерного оружия. Тогда как подземные ракетные шахты рано или поздно засекались из космоса с точностью до метра и тут же становились целями первого удара. Сознавая это, сначала американские, а потом и советские ВМС стали раз-мещать ракетные шахты в прочных корпусах подводных лодок.

Атомная шестиракетная субмарина «К-19», спущенная на воду в 1961 году, была первой советской ракетной атомариной. У ее колыбели, точнее стапелей, стояли великие академики: Александров, Ковалев, Спасский, Королев. Лодка поражала и непривычно высокой подводной скоростью, и длительностью пребывания под водой, и комфортабельными условиями для экипажа.

«В НАТО, — отмечает Николай Мормуль, — действовала межгосу-дарственная интеграция: США строили только океанский флот, Великобритания, Бельгия, Нидерланды — противолодочные корабли, остальные специализировались на кораблях для закрытых театров военных действий. На этом этапе кораблестроения мы лидировали по многим тактико-техническим элементам. У нас были введены в строй комплексно автоматизированные скоростные и глубоководные боевые атомные подводные лодки, крупнейшие амфибийные корабли на воздушной подушке. Мы первыми внедрили крупные быстроходные противолодочные корабли на управляемых подводных крыльях, газотурбинную энергетику, крылатые сверхзвуковые ракеты, ракетные и десантные экранопланы. Следует, правда, отметить, что в бюджете Министерства обороны СССР доля ВМФ не превышала 15%, в Соединенных Штатах Америки и Великобритании она была в два-три раза больше».

Тем не менее, по данным офици-ального историографа флота М. Монакова, боевой состав ВМФ СССР к середине 80-х годов «насчитывал 192 атомные подводные лодки (в том числе 60 ракетных подводных крейсеров стратегического назначения), 183 дизельные подводные лодки, 5 авианесущих крейсеров (в том числе 3 тяжелых типа «Киев»), 38 крейсеров и больших противолодочных кораблей 1-го ранга, 68 больших противолодочных кораблей и эсминцев, 32 сторожевых корабля 2-го ранга, более 1000 кораблей ближней морской зоны и боевых катеров, свыше 1600 боевых и транспортных летательных аппаратов. Применение этих сил осуществлялось для обеспечения стратегического ядерного сдерживания и национально-государственных интересов страны в Мировом океане».

У России еще никогда не было такого огромного и мощного флота.

В мирные годы — у этого времени есть и более точное название: «холодная война» в Мировом океане — подводников и подводных лодок в России погибло больше, чем в русско-японскую, первую мировую, гражданскую, советско-финскую войны, вместе взятые. Это была реальная война с таранами, взрывами, пожарами, с затонувшими кораблями и братскими могилами погибших экипажей. В ее ходе мы потеряли 5 атомных и 6 дизельных подводных лодок. Противостоящие нам ВМС США — 2 атомные субмарины.

Активная фаза противостояния сверхдержав началась в августе 1958-го, когда советские подводные лодки впервые вошли в Средиземное море. Четыре «эски» — субмарины среднего водоизмещения типа «С» (613-го проекта) — отшвартовались по договоренности с албанским правительством в заливе Влёра. Через год их уже стало 12. Подводные крейсера и истребители кружили в безднах Мирового океана, выслеживая друг друга. Но несмотря на то что ни одна великая держава не имела такого подводного флота, как Советский Союз, — это была неравная война. У нас не было ни одного атомного авианосца и ни одной удобной по географическому положению базы.

На Неве и Северной Двине, в Портсмуте и Гротоне, на Волге и Амуре, в Чарлстоне и Аннаполисе рождались новые субмарины, пополняя Объединенный гранд-флот НАТО и Великую подводную армаду СССР. Все определял азарт погони за новой владычицей морей — Америкой, провозгласившей: «Кто владеет трезубцем Нептуна, тот владеет миром». Машина третьей мировой была запущена на холостых оборотах...

Начало 70-х годов был одним из пиков в океанской «холодной войне». В самом разгаре была агрессия США во Вьетнаме. Подводные лодки Тихоокеанского флота вели боевое слежение за американскими авианосцами, крейсирующими в Южно-Китайском море. В Индийском же океане находился еще один взрывоопасный регион — Бангладеш, где советские тральщики обезвреживали пакистанские мины, выставленные в ходе индо-пакистанского военного конфликта. Жарко было и в Средиземном море. В октябре вспыхнула очередная арабо-израильская война. Был заминирован Суэцкий канал. Корабли 5-й оперативной эскадры эскортировали советские, болгарские, восточногерманские сухогрузы и лайнеры по всем правилам военного времени, прикрывая их от террористских налетов, ракет, торпед и мин. У каждого времени своя военная логика. И в логике противостояния мировым морским державам агрессивный ракетно-ядерный флот был для СССР исторической неизбежностью. На протяжении многих лет мы играли с Америкой, отнявшей у Британии титул владычицы морей, в ядерный бейсбол.

Печальный счет в этом матче открыла Америка: 10 апреля 1963 года атомная подводная лодка «Трешер» по невыясненной причине затонула на глубине 2 800 метров в Атлантическом океане. Спустя пять лет трагедия повторилась в 450 милях к юго-западу от Азорских островов: атомная подводная лодка «Скорпион» американских ВМС вместе с 99 моряками навсегда осталась на трехкилометровой глубине. В 1968 году в Средиземном море затонули по неизвестным причинам французская подводная лодка «Минерв», израильская — «Дакар», а также наша дизельная ракетная лодка «К-129». На ее борту находились и ядерные торпеды. Несмотря на глубину в 4 тысячи метров, американцы сумели поднять первые два отсека этой разломившейся субмарины. Но вместо секретных документов получили проблемы с захоронением останков советских моряков и атомных торпед, лежавших в носовых аппаратах.

Мы сравняли с американцами счет потерянных атомарин в начале октября 1986 года. Тогда в 1 000 километров северо-восточнее Бермудских островов в ракетном отсеке подводного крейсера «К-219» рвануло топливо. Возник пожар. 20-летний матрос Сергей Преминин сумел заглушить оба реактора, но сам погиб. Суперлодка осталась на глубине Атлантики.

8 апреля 1970 года в Бискайском заливе после пожара на огромной глубине затонула первая советская атомарина «К-8», унеся с собой 52 жизни и два ядерных реактора.

7 апреля 1989 года в Норвежском море затонула атомарина «К-278», более известная под именем «Комсомолец». При погружении носовой части судна произошел взрыв, практически разрушивший корпус лодки и повредивший боевые торпеды с атомным зарядом. В этой трагедии погибло 42 человека. «К-278» была уникальной подводной лодкой. Именно с нее предполагалось начать строительство глубоководного флота XXI века. Титановый корпус позволял ей погружаться и действовать на глубине километра — то есть втрое глубже, чем всем остальным субмаринам мира...

Стан подводников разделился на два лагеря: одни винили в несчастье экипаж и высшее командование, другие видели корень зла в низком качестве морской техники и монополизме Минсудпрома. Этот раскол вызвал яростную полемику в прессе, и страна наконец узнала о том, что это уже третья наша затонувшая ядерная подлодка. Газеты стали наперебой называть имена кораблей и номера подводных лодок, погибших в «мирное время», — линкор «Новороссийск», большой противолодочный корабль «Отважный», подводные лодки «С-80» и «К-129», «С-178» и «Б-37»... И, наконец, последняя жертва — атомоход «Курск».

…Мы не победили в «холодной войне», но заставили мир считаться с присутствием в Атлантике, Средиземном море, Тихом и Индийском океанах наших подводных лодок и наших крейсеров.

В 60-е годы атомные подводные лодки прочно утвердились в боевых порядках американского, советского, британского и французского флотов. Дав субмаринам двигатель нового типа, конструкторы оснащали подводные лодки и новым оружием — ракетами. Теперь атомные ракетные подводные лодки (американцы называли их «бумеры» или «ситикиллерз», мы — подводными крейсерами стратегического назначения) стали угрожать не только мировому судоходству, но и всему миру в целом.

Образное понятие «гонка вооружений» приобретало буквальное значение, когда дело касалось таких точных параметров, как, например, скорость в подводном положении. Рекорд подводной скорости (никем до сих пор не превзойденный) установила наша подводная лодка «К-162» в 1969 г. «Погрузились, — вспоминает участник испытаний контр-адмирал Николай Мормуль, — выбрали, среднюю глубину — 100 метров. Дали ход. По мере увеличения оборотов все ощутили, что лодка движется с ускорением. Ведь обычно движение под водой замечаешь разве что по показаниям лага. А тут, как в электричке, — всех назад повело. Мы услышали шум обтекающей лодку воды. Он нарастал вместе со скоростью корабля, и, когда мы перевалили за 35 узлов (65 км/ч), в ушах уже стоял гул самолета. По нашим оценкам, уровень шума достигал до 100 децибел. Наконец, вышли на рекордную — сорокадвухузловую скорость! Еще ни один обитаемый «подводный снаряд» не разрезал морскую толщу столь стремительно».

Новый рекорд был поставлен советской подводной лодкой «Комсомолец» за пять лет до гибели. 5 августа 1984 года она совершила небывалое в истории мирового военного мореплавания погружение на 1 000 метров.

В марте минувшего года в северофлотском поселке Гаджиево отмечали 30-летие флотилии атомных подводных лодок. Именно здесь, в глухоманных лапландских бухтах, осваивалась самая сложная в истории цивилизации техника: атомоходные подводные ракетодромы. Именно сюда, в Гаджиево, приехал к первопроходцам гидрокосмоса первый космонавт планеты. Здесь, на борту «К-149», Юрий Гагарин честно признался: «Ваши корабли посложнее космических!» А бог ракетной техники Сергей Королев, которому предложили создать ракету для подводного старта, произнес еще одну знаменательную фразу: «Ракета под водой — это абсурд. Но именно поэтому я возьмусь сделать это».

И сделал... Знал бы Королев, что однажды, стартовав из-под воды, лодочные ракеты будут не только покрывать межконтинентальные расстояния, но и запускать в космос искусственные спутники Земли. Впервые это осуществил экипаж гаджиевского подводного крейсера «К-407» под командованием капитана 1-го ранга Александра Моисеева. 7 июля 1998 года в истории освоения космического пространства была открыта новая страница: из глубин Баренцева моря на околоземную орбиту штатной корабельной ракетой был выведен искусственный спутник Земли…

А еще новый тип двигателя — единый, бескислородный и редко (раз в несколько лет) пополняемый топливом — позволил человечеству проникнуть в последний недосягаемый доселе район планеты — под ледяной купол Арктики. В последние годы XX века заговорили о том, что атомные подводные лодки — превосходное трансарктическое транспортное средство. Кратчайший путь из Западного полушария в Восточное лежит подо льдами северного океана. Но если атомарины переоснастить в подводные танкеры, сухогрузы и даже круизные лайнеры, то в мировом судоходстве откроется новая эпоха. Пока же самым первым кораблем российского флота в XXI веке стала атомная подводная лодка «Гепард». В январе 2001 года на ней был поднят овеянный вековой славой Андреевский флаг.

Николай Черкашин

Скопление этих удивительных созданий являет собой завораживающее зрелище. Занятые общением друг с другом, совершенно отстраненные от внешнего мира, они нежно потираются шеями, закрывая от умиления огромные, опушенные густыми ресницами глаза, и, судя по всему, испытывают при этом настоящее блаженство…

В 46 году до нашей эры Юлий Цезарь одним из первых привез жирафа в Рим. Именно тогда очарованные необыкновенным созданием римляне назвали его «камелопардом», сочтя гибридом верблюда («камелус») и гепарда («пардус»), да и сегодня его имя по-латински звучит как Giraffa Camelopardalis.

До наших дней дошли свидетельства, что еще за 3 тысячи лет до Рождества Христова древние египтяне отлавливали и доставляли в свои города жирафов из Сахары. Ведь когда-то Сахара процветала, была покрыта зеленым ковром трав и в ней водились все сегодняшние обитатели саванны. Невероятные сведения о необычном звере можно найти в книге древнегреческого ученого Агатархидеса, появившейся за 104 года до Рождества Христова: «Среди троглодитов (диких людей, живших в пещерах вдоль побережья Красного моря) обитает животное, которое греки называют «камелеопардалис», что отражает его двойственную природу: шерсть пятнистая, как у пантеры, внешне напоминает верблюда и размеры его огромны. Шея такая длинная, что он может есть листья с крон деревьев».

В XVI веке в садах дворца султана Сулеймена II в Константинополе также обитали жирафы. Современная же Европа познакомилась с необычным зверем лишь в прошлом веке. В 1826 году паша Мехмет-Али, бывший тогда вице-королем Египта, узнал, что арабы из Сенара успешно выкармливают верблюжьим молоком двух молодых жирафов. Он велел привезти их в Каир, где они в течение трех месяцев прожили в его саду. Затем одного из них он подарил королю Великобритании, а другого — королю Франции. История второго заслуживает внимания.

Именно шея — главный объект эволюции вида, основной балансир для расположения тела жирафа в пространстве, инструмент питания, устанавливания дружеских и любовных связей, соперничества и агрессии и, наконец, целый клубок загадок для нас, людей. Жирафья голова поднята над сердцем на высоту 2 метра, и этому «мотору» приходится гонять столб крови высотой около 5 метров! Недаром стенки сонной артерии имеют толщину 120 мм, иначе не выдержать такого давления, которое, кстати, в два раза выше, чем у человека. Сердце жирафа весит 10 — 11 кг, а его длина 60 см. В кровяной системе существует ряд приспособлений, регулирующих напор крови в венах и артериях и позволяющих мозгу не перенапрягаться и не испытывать резких перепадов давления при наклонах и подъеме головы.

Самки жирафов взрослеют к трем годам, а где-то к пяти рожают первенца. Для родов жирафиха уединяется в зарослях акации и колючего кустарника. Сами роды происходят утром, перед рассветом, на протяжении 1,5 — 2 часов. Самки рожают стоя, расставив ноги, и постоянно тужатся, помогая малышу выйти из родовых путей. Длина новорожденного детеныша достигает двух метров, поэтому из чрева матери он появляется постепенно — сначала голова, которая свешивается вниз, за ней шея, туловище и, наконец, ноги.

При рождении малыш весит от 60 до 70 кг, у него тоже длинная шея, но по пропорциям она значительно короче, чем у взрослых, хотя имеет те же 7 позвонков. На каждой из его ножек по 2 копытца, и каждое из них обуто защитным хрящиком. Пока жирафенок лежит, хрящики держатся, а когда он встает и начинает делать робкие шаги, они отскакивают. Встав на все 4 ножки, малыш привлекает внимание матери, которая облизывает его и приглашает к кормлению. С этого момента за его судьбу можно быть спокойным, мать его уже не бросит, а он, попробовав молока, сам уже не потеряется.

Жирафенок рождается без рожек. Но место их будущего появления отмечено пучками черных волос, под ними зреет хрящик, который со временем окостеневает, превращаясь в маленькие рожки, которые вскоре начинают расти. А кисточки шерсти на них остаются у жирафенка на несколько лет, потом они стираются и исчезают.

Через 1,5 — 2 часа после рождения малыш уже в состоянии следовать за матерью, к полудню он уже бегает, а через 2 — 3 дня прыгает через ветки и вокруг матери. Когда мать приводит новорожденного в стадо, другие самки его приветствуют нежными прикосновениями губ. Они тщательно обнюхивают и обследуют его, принимая в свое сообщество.

...В североафриканском порту города Александрия, куда жирафа перевезли из Каира, его завели на корабль, который пришлось предварительно ломать — проделывать отверстия в верхних палубах и капитанском мостике, чтобы он мог спокойно выпрямлять шею. Благополучно преодолев на судне Средиземное море, жираф попал в портовый город Марсель. Там он стал так популярен, что местные власти дали в его честь несколько пышных приемов с музыкой, угощениями, гостями и иностранными послами. Весело перезимовав и подкормившись, по весне жираф, сопровождаемый слугами и охраной, самостоятельно двинулся по дорогам Франции в столицу. В далекий путь его одели в длинный плащ, застегивающийся на пуговицы и снабженный длинным капюшоном, а ноги обули в настоящие кожаные сандалии на шнуровке, которые заменялись после каждых 50 километров.

30 июля 1827 года жираф благополучно пришагал в Париж, где его представили королю и двору, а затем поселили в Ботаническом саду. Там он и прожил 18 лет!

На самом деле, мы очень мало знаем о жирафах, а ведь это удивительный зверь. Он — кладезь множества необычных качеств и свойств, которых нет и быть не может у других живых существ, ибо ниша, которую он занимает, в природе тоже уникальна. Во-первых, это рост. Высота жирафа в холке достигает 3,3 — 3,5 метра, а общая высота, включая шею и голову, 5,3 — 5,8 метра. Весит такой великан от 700 до 1200 килограмм. Таким размерам соответствуют и его движения. Все, что ни делает жираф, он делает неторопливо, достойно, величественно. Походка жирафа медленная и плавная. При каждом шаге поднимаются поочередно обе ноги каждой стороны, а опирается он на ноги стороны противоположной. Такой тип движения называют иноходью. На равнине медленно шагающий жираф развивает скорость от 6 до 7 км/час, а перейдя на галоп, способен разогнаться до 60! В отличие, например, от лошади, которая за один вздох набирает 30 литров воздуха, жираф — только 12. Это говорит о том, что эволюция данного вида шла по линии не ускорения в беге, а укрупнения и роста вверх. На любых аллюрах в движении участвует его длинная шея, выступающая как балансир и уравновешивающая отдельные части тела. Когда ноги касаются земли и уже готовы оттолкнуться, шея уходит назад, облегчая толчок, в полете же возвращается вперед. Так, двигая шеей «вперед-назад», подобно огромному рычагу, жираф и передвигается. При помощи кивков шеи они умеют прыгать через препятствия.

В природе жирафы предпочитают сбиваться в груп- пы — по 5, 8 и 12 особей. Хотя встречаются стада по 20 — 30 и даже по 50 животных. Большие стада выбирают для себя открытые места — в основном опушки и обширные поляны. Все свои маневры в пространстве стадо проделывает на удивление согласованно и скоординированно и в сложной ситуации ведет себя как единое целое.

В то же время встречаются и одиночки. Они держатся в основном в зарослях и на маленьких лесных полянах, где легче оставаться незамеченным. Попадаются и пары. Это в первую очередь матери с детенышами, затем молодые или взрослые самки-подружки и самцы-холостяки. Размер групп зависит и от сезона года. В сухой сезон, когда корма меньше, встречаются стайки по 4 — 5 особей. А в сезон дождей появляются стада уже по 10, 15 и 20 особей.

У жирафов никогда нет проблем с питанием, поэтому им не нужно захватывать пищевые территории. Жизнь их относительно безопастна — отличный обзор с высоты и практически полное отсутствие постоянных врагов; изредка лев или леопард рискуют нападать на жирафа. Несмотря на то что жирафы не захватывают чужие и не охраняют собственные территории, свое превосходство друг над другом они все же утверждают, а следовательно, определенная иерархия у них существует. Особенно ярко она проявляется среди самцов. Доминант при встрече с сородичами высоко несет голову и задирает подбородок, производя соответствующее впечатление, дополняющееся специальной гримасой. В случае если его не воспринимают «всерьез», самец-доминант бросается прямо на соперника, выгнув шею, опустив голову и угрожая рогами. Но чаще всего кроткие жирафы уступают друг другу, обходясь без конфликтов. Если же «нашла коса на камень» и никто не готов уступить, тогда оба соперника становятся рядом и, мотая головами на длинных шеях, бьют ими друг друга. Определяющим моментом в иерархии самцов служат возраст и вес. «Подчиненным» не позволяется в присутствии иерарха флемовать («улыбаться»). Самым простым и заметным моментом доминирования служит то, что в присутствии самок лидер заставляет своих «вассалов» ретироваться. Самки, будучи значительно легче и изящнее самцов, безоговорочно им уступают, и конфликтов между ними практически не бывает. Но и у них есть своя собственная иерархия, отличная от мужской. Главенствующей самке уступают лучшее место в зарослях акации и дорогу на тропе. Если группа состоит только из самок с детенышами, то самка-лидер берет на себя функции охраны и координации движения при переходах и отступлении в ситуациях опасности. Когда несколько самок приводят своих детей в стадо, то малыши через какое-то время знакомятся и стараются держаться вместе как единая возрастная группа, образуя так называемый «детский сад». Они играют и резвятся вместе, освобождая матерей о необходимости постоянно присматривать за своими чадами. Хотя здесь кроется и своя опасность. Матери ослабляют внимание, а жирафята частенько попадаются в зубы к хищникам, стерегущим своих жертв в засаде.

За день взрослый жираф-самец поглощает в среднем около 70 — 80 кг свежей зелени, самки несколько меньше — около 60. При этом если по абсолютному весу самки едят меньше, чем самцы, то при пересчете на их вес, они тем не менее съедают больше. Для того чтобы «собрать» столько зелени, жираф должен «работать» почти весь световой день, беспрерывно объедая кроны деревьев, держась при этом в самом продуктивном растительном ярусе от 2 до 6 метров над поверхностью земли, в котором содержится максимальное количество протеина. В отличие от травоядных копытных, жирафов можно условно назвать листоядными или древоядными.

Пережеванная растительная масса проходит первичную обработку в одном из разделов желудка — рубце (всего таких разделов в желудке жирафа 4), затем она возвращается в ротовую полость и пережевывается еще раз. Ведь жираф — животное жвачное. Потом пища опять попадает в желудок и после тщательного переваривания переходит в длинный (77 м) кишечник, где переваривается окончательно. Здесь же, в кишечнике, происходит всасывание питательных элементов пищи в его стенки и кровь.

«Я — ваш, и вы должны быть моей.

Спросят вас: «Чья вы?» — и вы должны ответить:

Алексея Алексеевича Игнатьева…»

Выпускница филармонических курсов мадемуазель Наталья Бостунова впервые близко, а не с галерки увидела Шаляпина. На благотворительном ужине в пользу нуждающихся актеров кумир москвичей, правда, несколько перепил, рассердился и разогнал жавшуюся к нему толпу любопытных. Наташа, сидевшая почти рядом, тоже поднялась, чтобы уйти, и вдруг услышала:

— Барышня, отвезите меня домой… Жена, наверное, волнуется. Не откажите, Христом Богом прошу. Это недалеко, на Новинском бульваре.

Девушка прикинула: в кармане у нее 40 копеек. Пожалуй, хватит... И вот массивная дверь закрылась за Шаляпиным. А она ночью пешком пошла на свою Долгоруковскую. Путь был вполне достаточным, чтобы вволю поразмышлять о том, как в ее 17 унизительно быть неимущей, жалко одетой и жить в холодном полуподвале, не имея никаких видов на будущее. А ведь она старалась: к актерскому образованию прибавила еще хореографическое, на свои гроши брала уроки танцев у знаменитого балетмейстера императорских театров Хлюстина. Поиски работы кончились тем, что держатель знаменитого ресторана господин Омон, согласившись взять ее в качестве танцовщицы, вкрадчивым голосом проговорил: «Окончание ровно в 1 час ночи, но дамы не имеют права уходить домой до 4 часов утра. Обещайте, что будете вести себя хорошо — без капризов и предрассудков. Это наши правила». Вот тогда Наташа и подумала, что отец ее, премьер киевской оперетты Владимир Бостунов, был, пожалуй, не так уж и не прав, пообещав удавить дочь на ее длинной косе, если та надумает пойти в артистки. Правда, скоро ему стало все равно — он бросил их с матерью, и та от позора и горя уехала с едва окончившей гимназический курс дочерью в Москву.

...Первое замужество Наташи — в пятнадцать с половиной лет — следует рассматривать как попытку обрести хоть какую-то опору в жизни. Ничего хорошего из этого не вышло: похоронив крошечную дочь, Наташа, расставшись с мужем-офицером, покинула квартиру своего свекра генерала Труханова, в одночасье спалив за собой все мосты.

«Будущее? Душа моя никогда, ни при каких обстоятельствах страха не ведала, но я терпеть не могла и не могу иллюзий… На все следует смотреть трезво, не обольщаясь», — писала впоследствии Н.В. Труханова-Игнатьева.

Это редкое сочетание безоглядного порыва, способности романтически броситься в неизвестность, очертя голову, с трезвым, не поддающимся никаким обольщениям взглядом на жизнь, на людей, на обстоятельства, находит свое объяснение в ее родовых корнях. Отец Наташи — Владимир Давыдович Бостунов — был «потомственным» цыганом, мать — Мари Браун — стопроцентной француженкой. Уроженка Эльзаса, славящегося людьми прагматичными, чувствовала себя в России тем не менее совершенно своей. Можно представить, как удивилась она, услышав слова дочери, звучавшие не просьбой, а приказом: «В Париж! В Париж!» Да! Наташа решила взять приступом столицу мира. И вот без гроша в кармане они в Париже. Бедных родственников никто не ждал. Мать плакала, как утраченное счастье вспоминая ее «милу Моску». Наташа в поисках работы с утра до вечера носилась по театрикам, варьете, ресторанчикам, умоляя позволить ей показать танцевальное умение. Шел 1904 год. Ей — девятнадцать.

Пройдет совсем немного времени, и Наташа будет даже не на пути к восхождению — она окажется на самой вершине. Громадная квартира с высоченными окнами и потолками будет полна первоклассной мебели, бронзы, фарфора, живописи. Здесь найдут себе пристанище редкая библиотека и уникальная коллекция вееров, страстно собираемых хозяйкой. А сама Наташа получит в Париже прозвище — «бриллиантовая Труханова».

В короткий срок актрисулька-неудачница превратилась в кумира избалованной парижской публики, в большого мастера танца, безусловно внесшего свой вклад в историю хореографии.

Уже прославившись, Наташа брала уроки у знаменитой мадам Марикиты, грозной, въедливой, злоязычной грозы всех примадонн. На последнем уроке Наташа получила от нее фотографию с надписью: «Самой странной из моих учениц».

— Почему же я странная? — спросила Труханова.

— Да при вашей внешности вы могли бы ничего не делать. А вы беспримерная работяга. Разве не странно?

Труханова быстро переместилась с второразрядных подмостков на самые прославленные и серьезные: «Скала», «Фоли-Берже», «Эльдорадо», «Мулен-Руж», «Олимпия». Эти названия, так много говорящие сердцу французов, и не только их, чередуются с «классическими» Гранд-опера, Шатле, Комической оперой. Следуют триумфальные гастроли в Испании, Англии, Германии, Румынии, Австрии.

В самой же Франции — и это надо отметить особо — в связи с громадным интересом к гастролям Русского балета Дягилева, обставленным с колоссальной пышностью, популярность Трухановой-танцовщицы могла бы, казалось, пойти на убыль. Но этого не случилось — в залах по-прежнему был аншлаг. И не в последнюю очередь потому, что Труханова была одержима страстью совершенствоваться, искать новые формы танцевального искусства.

Самые знаменитые люди в этой области становятся ее друзьями, коллегами, единомышленниками: Морис Равель, Макс Рейнгардт, Сен-Санс, на музыку которого «Пляска смерти» Труханова создала хореографическую миниатюру, буквально потрясшую композитора. В одном из писем на родину Л.В. Собинов не скрывал своего удивления от ослепительного взлета Наташи: «Труханова вся полна мыслями о своих танцах. Я даже не ожидал, что это у нее такое серьезное занятие… На столе у нее фотография Массне с самой лестной надписью. В будущем сезоне она танцует здесь новый балет его». С фотографией Жюля Массне, упоминаемой Собиновым, Труханова не расставалась всю жизнь. «С почтительным восхищением», — написано на ней.

Все, кажется, достигнуто. И в то же время всего еще с избытком: красоты, молодости, славы, богатства. Но как странно устроен человек! С каким восторгом вспоминала экс-примадонна парижской сцены тот момент, когда ей удалось уговорить ювелира тотчас выдать деньги за ее последнее бриллиантовое кольцо и купить на них билеты до «красной» Москвы — для себя и для того человека, который стал для нее всем.

«Дворяне — все родня друг другу», — писал Пушкин. Игнатьевы — тому подтверждение. Многовековая история этого рода накрепко связала их с самыми громкими российскими фамилиями. Татищевы, Бутурлины, Карамзины, Апраксины, Голицыны, Мещерские — список можно продолжить. Все это игнатьевская родня большей или меньшей близости. Но если чем и гордился один из сыновей командира кавалергардского полка графа Алексея Павловича Игнатьева — тоже Алексей, так это тем, что они всегда были военными и что их фамилия значилась на самых славных и драматических страницах русской истории. Наполеоновская эпопея, взятие Парижа, Сенатская площадь, Балканы, Русско-японская война — нигде не обошлось без Игнатьевых. По традиции они служили в кавалергардском полку. Первая рота кавалергардов была сформирована Петром Великим в канун коронации его супруги, государыни Екатерины Алексеевны.

И, словно осененные могучей дланью Петра, кавалергарды всегда были на особом счету, принимая в свои ряды отпрысков столбовой русской аристократии, душой и телом безраздельно преданной царю и Отечеству. Все государи, государыни, их чада и домочадцы знали своих кавалергардов едва ли не поименно.

При Павле кавалергардские эскадроны были преобразованы в полк, боевым крещением которого — уже при Александре I — стал Аустерлиц. Тот подвиг кавалергардов в бурной российской истории уже позабыт, но именно они буквально своими телами прикрыли отход русской армии, спасая ее от разгрома. Да и ход Бородинского сражения во многом был предрешен героическим поведением Кавалергардского полка. И странное дело — эти от рождения баловни судьбы, выросшие во дворцах, казалось бы, вдрызг избалованные и изнеженные, по первому звуку полковой трубы могли сутками не слезать с лошадей, неделями не раздеваться и не спать, питаться у солдатских котлов, терпеть стужу и проливные дожди, выволакивать пушки, тонувшие в дорожной грязи, и идти в бой наравне с солдатами. Идти на славу или на гибель, заказав себе путь к отступлению. Те же, кому выпало жить, потом снова появлялись в столицах, кружа головы дамам, соря золотом и шаля напропалую. Они могли, как стая сладкоголосых птиц, рассесться на ветвях деревьев под окнами жены императора Александра I и спеть ей серенаду. Правда, шутили не всегда безобидно. Два кавалергарда — будущие декабристы Лунин и Волконский — научили собаку по команде «Наполеон!» прыгать на прохожего и срывать с него шапку...

И, разумеется, этот ореол романтики, помноженный на неизменное чувство чести и долга, без которого кавалергард был немыслим, не мог не завладеть и сердцем юного Алексея. Хотя он, родившийся в 1877 году, едва ли не единственный никак не подходил к воинской службе: слабого, болезненного ребенка (про таких говорят «не жилец») старательно отпаивали парным молоком и подольше держали на свежем деревенском воздухе. А потом, чуть выправившегося, усиленно учили иностранным языкам, литературе, музыке и рисованию, готовя к сугубо мирной жизни. Но игнатьевская порода, где все мужчины как на подбор были крупные и сильные, взяла свое. И с 1891 года он уже учился в Киевском кадетском корпусе, а с 1894-го — в специальных классах Пажеского корпуса, который Игнатьев окончил первым по всем дисциплинам, став камер-пажом императрицы. Затем Алексей служил в Кавалергардском полку, а в 22 года поступил в академию Генштаба, блестяще окончив ее в 1902-м. «Всюду первый!» — вот его девиз. И не только в учебных классах, на академической кафедре, на службе, но и на бальном паркете. Об Игнатьеве-танцоре ходили легенды.

Как лучшего выпускника академии, его послали в заграничную командировку. По возвращении же он окончил офицерскую кавалерийскую школу — снова первым, снова с отличием.

С началом Русско-японской войны Игнатьев отправился туда добровольцем. Впечатления были ужасающими: от некомпетентности и равнодушия высшего начальства, абсолютной нехватки в армии всего — от оружия, продовольствия и биноклей до обыкновенных бинтов. Впервые он видел, как гибнут его соотечественники из-за головотяпства генералов. Возможно, этот позор России, безволие властей предержащих, погубившее армию, и стало толчком к его, по выражению Игнатьева, «собственной революции».

А пока необыкновенную эрудированность молодого офицера, острый ум и неоспоримое обаяние решено было использовать. И через три года работы в штабах Петербургского военного округа Алексей был послан во Францию в качестве военного агента. Так, с 1908 года, по существу, началась заграничная эпопея Игнатьева. Четыре года он занимал пост военного атташе в Скандинавских странах, а с 1912-го опять работа во Франции. Следующие 35 лет он бывал в России только краткосрочными наездами. Для кого-то подобный срок означал бы ослабление того, что называется чувством Родины. Но, видно, оно, как цвет глаз, дается от рождения. Это невероятно кровное чувство ко всему, что так или иначе касается России, являлось характернейшей чертой Игнатьева. Едва ли он сам был властен над этим чувством. На горе или на радость, но именно оно предопределит его судьбу.

…А пока бравому полковнику, успешно делающему в Париже дипломатическую карьеру, и не снится то, что ждет его в скором будущем. Жизнь прекрасна! Хотя в личном плане у Игнатьева есть к ней претензии. Его женитьба на милой петербургской барышне, принадлежавшей к высшему обществу, Елене Охотниковой, не принесла того, к чему он так всегда стремился, — душевного единения. В Скандинавии молодая супруга смотрела на Алексея укоризненно, будто желая сказать: «Зачем ты меня привез на эти задворки?» В Париже она повеселела, но сократить расстояния между ними уже не могла, да и вряд ли хотела.

«От семейного очага, — рассуждал Игнатьев, — оставалась лишь та лицемерная видимость, с которой примерялось как с совершенно нормальным явлением не только парижское, но и всякое так называемое высшее общество».

Парк Монсо

Этот небольшой парк в самом центре Парижа и сейчас остается местом, где сам воздух, кажется, наполнен романтикой и ожиданием свидания. 19 февраля 1914 года — именно от этой даты, а не от даты венчания поведут Игнатьевы отсчет совместной жизни. Хотя в этот день в парке Монсо никто свидания Наташе не назначал. Напротив, ее ждал вечер сутолочный и многолюдный — традиционный весенний Большой бал в Гранд-опера.

Выехав из дому, Наташа пришла к выводу, что поторопилась и что являться раньше полуночи ей, уже звезде, неприлично. И потому заехала скоротать пару часов в один из особняков, которые плотной стеной окружали парк. В одном из них располагался «Артистический клуб Мортиньи», где собиралась парижская богема. Здесь было полным-полно разномастной публики, и Наташа, предпочитавшая более респектабельное общество, хотела поскорее уйти. Один из знакомых, встреченных ею, уговаривал ее остаться, а она торопилась…

Впрочем, пусть она сама расскажет, как все случилось.

«…В этот момент, повернув голову к входной двери, я замерла. Сердце мое дрогнуло, и меня охватил как бы ослепительный свет… На пороге стоял статный белокурый великан в вечернем фраке, с орденом Почетного легиона в петлице. Глаза наши встретились, и больше друг от друга не отрывались. Я внимательно рассматривала незнакомца. Взгляд голубых глаз менялся, как облака. По-детски веселое выражение сменялось то зоркой наблюдательностью, то настойчивой сосредоточенностью. Мы молча смотрели друг на друга. Наконец, я очнулась и даже любезно улыбнулась… Незнакомец с присущей ему непринужденностью привстал, склонился и, прикасаясь к моей руке, сказал:

— Что мы тут с вами делаем? Не лучше ли потанцевать в верхнем зале? Не откажите в туре вальса.

Танцевал он превосходно… но вдруг мне показалось, что мой кавалер как будто несколько фамильярно прижимает меня к себе… Очарование сразу разлетелось. Я рассердилась и прервала танец:

— Мне надо уезжать. Я опаздываю… Извините.

Самоуверенное выражение лица моего кавалера исчезло, взгляд стал ребячески огорченным и растерянным».

…Они, конечно, встретились. Дни, отделявшие одно свидание от другого, были наполнены не только нетерпением, но и тревогой. Он понимал: те чувства, что связали его с Наташей, не чета прежним, что вот-вот начнется великий передел всей жизни: окончательный разрыв с женой, соединение с женщиной не своего круга. Но рассуждать об этом было уже поздно.

Придя в Наташину квартиру на набережной Бурбонов, Алексей сказал:

— Наталья Владимировна, я беден, я не свободен, но, встретив вас, я понял, нет, я убежден, что могу любить только вас так, как никогда никого не любил и не полюблю. Верьте, мы будем жить и умирать вместе… Я ничего не могу предоставить вам сегодня, но я вступаю в добровольный плен! Я — ваш, и вы должны быть моей. Спросят вас: «Чья вы?» — и вы должны ответить: Алексея Алексеевича Игнатьева…

…Первые четыре месяца их связи — одно сплошное свидание, когда узнавание друг друга только прибавляет любви. «Я верить не верил своему счастью, — писал после Алексей Наташе. — Думал ведь про тебя совсем не то, что ты оказалась для меня. Никогда верить не мог, что тебя так полюблю, что и сам составлю для тебя твой мир, заполню пустоту в твоей жизни»…

Первая мировая война, разразившаяся летом 1914 года, обрекла их на долгую разлуку. Объявление военных действий застало Наташу на гастролях в Бухаресте. После же ей пришлось ехать в Москву. Алексей отпрашивался у петербургского начальства на фронт, но получил приказ оставаться на своем месте. Он был назначен представителем русской армии при Французской главной квартире. В задачу Игнатьева входило сообщать сведения о ходе военных действий с Германией, координировать союзническую связь русского командования с Главной квартирой, заниматься распределением военных заказов между военными промышленниками, закупать оружие.

«На пути работы моей, — жаловался он далекой подруге, — масса препятствий: глупость, бестолковость, самолюбие, зависть людей, эгоизм союзников — со всем надо бороться».

И все-таки новый, 1915 год он встречает, благословляя трагический ушедший, — он подарил ему единственную женщину, по его выражению, скроенную словно для него, «тютелька в тютельку». А впереди были долгие месяцы разлуки. В одном из своих последних перед встречей писем к Наташе Алексей писал: «Хочу, чтобы эта бумага передала тебе мою любовь, полную, восторженную, именно восторженную — страсть, желание, нежность, силу, благодарность — все, что может переполнять сердце любящего. Я счастлив своей любовью — дорогая, не оставляй, не пренебрегай, не осмеивай ее».

Наверное, наступил момент, когда любовь Алексея, словно материализовавшись, превратилась в тот мощнейший магнит, который, действуя неукротимыми силами природы сквозь все преграды и расстояния, отдал Наташу Алексею. И 8 июля 1916 года она вернулась в Париж.

Рассудку вопреки, наперекор стихиям

Об Алексее Алексеевиче Игнатьеве нынче мало вспоминают. Он, зная наши российские обычаи, и сам это предвидел, написав еще в 1915 году: «Жил, умер и забыли». Хорошо еще, что успел написать книгу, в которой постарался объяснить свои взгляды, сделавшие его «чужим среди своих». «Глухое сознание несправедливостей русской жизни, созревавшее с молодых лет… болезненное сознание превосходства европейского демократического строя над отсталой царской Россией представляли к этому времени такое накопление горючего материала, что требовалась только спичка, чтобы его воспламенить».

Этой спичкой стало известие о революции в России. Игнатьев принял ее как факт неизбежный, не сомневаясь, что этот очищающий вал смоет грязь, отсталость, губительное социальное неравенство и послужит процветанию России.

— Ты понимаешь, Наташечка, что случилось? Революция! Выход из плена! — с сияющими глазами говорил он. — Нет цепей, нет рабства. Теперь русские покажут, чего они стоят, всему миру — и русская мысль раскрепостит всю планету.

— Нет, не понимаю, — возражала Наташа. — И ты не все понимаешь. Что произойдет с тобой? Ты позабыл о крови Французской революции. В первую голову истребят аристократию. Ты вот горишь любовью именно к службе, а там тебя к ней не допустят.

— Там? — Игнатьев возмутился: — Не «там», а «у нас». Я служил России и буду ей служить. Никакие события этому не воспрепятствуют. Была бы Россия, а пережить за нее можно все. У нас и невозможное бывает возможным. На то мы и русские.

В апреле 1918 года Игнатьев получил, наконец, развод. Вскоре к ним зашел его знакомый и, узнав об этой новости, весело сказал: «Так что ж, друзья, теперь, как говорится, все честным миром да за свадебку».

А 16 июня 1918 года Наташа и Алексей обвенчались. Все выглядело просто и скромно. Он в походной военной форме, она в обыкновенном платье. Невесте было тридцать три года. Жениху на восемь лет больше.

…«Если спросят вас: «Чья вы?» — вы должны ответить: «Алексея Алексеевича Игнатьева!»

Вскоре после этого события они встретились с Федором Ивановичем Шаляпиным, с которым Игнатьев, обладатель прекрасного тенора, не раз певал дуэтом, и Наташа вдруг вспомнила давнюю историю о том, как везла Федора Великого домой, а потом возвращалась ночью по пустынной Москве. Тот же ничего не помнил… Утром она получила большую корзину с экзотическими фруктами. Внутри была вложена карточка: «Графине Игнатьевой от Федора Шаляпина».

События в России внесли в парижскую жизнь генерал-майора Игнатьева (это звание было присвоено ему Временным правительством в сентябре 1917 года) существенные изменения. Его миссия как представителя царской России во Франции завершилась. И с 1918 по 1924 год он находился на положении, определенном французским правительством как «единственный представитель русского государства» по всем вопросам, связанным с ликвидацией военных заказов. Оставался он и тем единственным человеком, чья подпись на банковских документах давала возможность распоряжаться государственным счетом России в «Банк де Франс», где лежала очень крупная сумма, еще совсем недавно предназначавшаяся для закупок новейших образцов вооружения. Первая волна эмиграции, захлестнувшая Париж, выдвинула своих лидеров. Они очень надеялись на финансовую поддержку Игнатьева, имевшего доступ к сейфу «Банк де Франс». Сейф этот никому не давал покоя. Первые же переговоры соотечественников с Игнатьевым привели к конфронтации полной и безвозвратной. Позиция Игнатьева была ясной: он безоговорочно признавал советскую власть и утверждал, что знает один свой долг — перед Россией, даже если ее называют красной. Деньги же он передаст только представителю законной российской власти.

Эмигрантская пресса бушевала. Игнатьев был объявлен изменником, ренегатом, большевистским прихвостнем, осрамившим честь офицера. Ему предлагали застрелиться, если он не хочет быть застреленным. На воззвании, призывавшем к суровому суду над отступником, Алексей Алексеевич увидел и подпись родного брата.

…Подобно многим, осенью 1918 года семья Игнатьевых, включая матушку Алексея Софью Сергеевну, прибыла в Париж, оставив в России все, чем можно было жить. Как мог, Алексей помогал беглецам устраиваться. Здесь старая графиня Игнатьева, урожденная Мещерская, познакомилась со своей новой невесткой. Наташа ей понравилась. И все же наступил день, который Игнатьев считал тяжелейшим. Под давлением двух младших сыновей да и всеобщего мнения, под угрозой отлучения ее от церкви как матери клятвоотступника Софья Сергеевна отказала старшему сыну от дома. Алексей побывал у родных только раз — когда умиравший брат Павел захотел с ним попрощаться. Перед погребением покойного Алексей встретился с Софьей Сергеевной в каком-то обшарпанном кафе, и она просила не приходить на похороны, «не позорить их перед кладбищенским сторожем».

Игнатьев оказался безработным. А ведь стоило ему пошевелить пальцем, и деньги явились бы сами собой. Акционерные общества росли как грибы — Игнатьеву платили бы только за громкое имя, титул. Но это было не для него. Чтобы как-то прокормиться, Наташа с наспех сколоченными артистическими группами моталась по провинции, выступала в любых условиях и за мизерную плату. Безденежье всерьез взялось за Игнатьевых. Вскоре пришлось продать квартиру на набережной Бурбонов вместе со всем ее содержимым. В последний раз они прошлись по комнатам, где были незабываемо счастливы. Теперь все вокруг походило на кладбище. Нагрузив такси личными вещами, они поехали прочь. Алексей оглянулся, и Наташа увидела в его глазах слезы. И чтобы подбодрить его, сказала: «Нечего хныкать. Не о чем. Ты же знаешь наш уговор — все будет по-хорошему и по-нашему!»

Когда же Алексей привез жену в их новое жилище и она увидела полуподвал, стены которого были мокры, а полы завалены чужой рухлядью, Наташа, никогда не терявшая присутствия духа, заплакала навзрыд.

Этот амбар, наполовину вросший в землю, оказался единственным, что было им теперь по карману. Но маленький участок земли, полученный в придачу, буквально спас их от голода. Игнатьев проявил редкую практичность. Заваленную мусором и битым стеклом землю он очистил, привез удобрения и устроил два парника. Детские деревенские наблюдения дали поразительный результат. Алексей Алексеевич оказался прекрасным огородником. Но душа Игнатьева жаждала прекрасного, и он увлекся штамбовыми розами, превратившими этот маленький кусочек земли в райский уголок. Однажды супругов разыскала их старая приятельница Анна Павлова. Мелкой балетной походкой она прошлась вдоль игнатьевских роз, обернулась, подозвала к себе Наташу и, глядя на улыбавшегося им Алексея, со страстью вымолвила: «Какие же вы счастливые!»

А совсем рано, когда еще на небе не успевали потускнеть звезды, Алексей Алексеевич спускался в подвал, где у него была грибная плантация, собирал шампиньоны и вез их из пригорода на Центральный рынок Парижа. Потом, правда, Наталья Владимировна уговорила мужа сдавать урожай оптовику. Дело Игнатьев наладил лихо. Это был единственный, но вовсе не плохой источник дохода.

Но над всем желанием выжить, найти средства к существованию, как далекая звезда, сияла надежда вернуться на родину. Осенью 1924 года Франция признала СССР. Стало известно, что послом назначен Красин, талантливый инженер и партийный работник. 

17 ноября 1924 года Игнатьев лично отнес в бывшее царское, а теперь советское посольство обращение к Красину. Потом тот его принял. Просьба у Игнатьева была одна — выдача советского паспорта и возможность въезда в СССР. Он сдал денежный отчет, оставшаяся сумма — 225 миллионов франков — заинтересовала Красина. Как только деньги были получены, интерес к Игнатьеву пропал.

Шел год за годом. Паспортов им не выдавали. Но вот удача — Игнатьева взяли работать в советское торгпредство консультантом. Работа заключалась в сопровождении по фабрикам и заводам специалистов из СССР. В торгпредстве тем не менее ему то и дело приходилось слышать фразы: «Непонятно, как таких, как он, допускают к нам на работу», «Бывший граф…», «Чужие люди, даже паспорта советского не имеют».

Наташины дела шли не лучше. Любая попытка получить ангажемент оканчивалась одним и тем же: «Голубушка, мы знаем о ваших талантах. Но ваш муж… Мы не можем дать заработок агенту «красной» России. Зал будет пуст. Вот если бы вы его оставили…» Вечером Игнатьевы встречались, пряча друг от друга глаза. Нервы у Наташи сдавали. Сколько раз она просила Алексея отказаться от безумной идеи вернуться в Россию! Игнатьева откровенно писала, как однажды «налетела на него коршуном». Целых два часа он сидел неподвижно в кресле и выслушивал ее гневный монолог.

— Вспомни, — в неистовстве кричала она, — что вся твоя семья тебе говорила о твоей излюбленной березе. Они говорили, что если ты попадешь в Россию, так висеть тебе на той березе!

Этих слов он не выдержал, вспыхнул. Встал и сказал: «На березе? Березой любуются, березой греются, береза радует, а я… сочинения твои слушаю! А?» Больше она никогда не говорила подобного.

Прошли семь лет ожидания, надежд, отчаяния и веры. И тогда Наташа решила действовать сама. Однажды она вихрем ворвалась в кабинет посла СССР:

«Товарищ полпред! Вы обещали — ничего не сделали. Мне придется обратиться к товарищу Сталину. Я изложу ему суть дела, но письмо пошлю не через вашу экспедицию, а через МИД Франции».

Через два дня Алексея Игнатьева вызвали в посольство и вручили паспорта для него и жены.

«Остальная верста»

Почти двадцатилетняя жизнь на родине оказалась для Игнатьевых такой же противоречивой, как и действительность, их окружавшая. С одной стороны, Алексей Алексеевич был зачислен в ряды Красной Армии в качестве инспектора по иностранным языкам военных вузов. Одно время он был старшим редактором «Воениздата». В 1940 году его приняли в Союз писателей. В 1943-м ему присвоили звание генерал-лейтенанта.

Однако ни на одном их этих мест Игнатьев не чувствовал себя удовлетворенным — они были неизмеримо мельче, незначительнее того, что он со своими знаниями и эрудицией мог делать. Между тем энергичная натура генерала и в его 60 лет была нацелена на результативный труд во благо Родины. В начале 1943 года Игнатьев загорелся идеей создания военных училищ наподобие кадетских корпусов. Весной основные положения, разработанные им, были сформулированы. Он отдал рапорт через начальника, а не прямо в Кремль. В результате через несколько месяцев началась организация Суворовских училищ. Об Игнатьеве в связи с этим не было сказано ни слова. Но это была, пожалуй, единственная его инициатива, нашедшая воплощение.

Работа в «Воениздате» оказалась проформой. С Игнатьевым никто не считался. Роль «свадебного генерала» его страшно угнетала, и иногда он с горечью говорил жене: «Хорошо, что ты, Наташечка, ничего не понимаешь».

Она же все понимала и задавала себе горький вопрос: «А стоило ли ему идти напролом, чтобы очутиться здесь на положении рядового, в тени и забвении заканчивать свою жизнь?» Не лучше складывались дела и у Натальи Владимировны. «Обида заключалась в моей личной на родине безработице и сознании поэтому своей бесполезности… Мои застенчивые демарши в какой-то мере включиться в нашу общую работу в хорошо мне знакомых областях искусства и литературы прошли втуне, и я потерпела полнейшее фиаско, чувствуя себя чужой и ненужной всем». Но она находила в себе силы «держать спину прямо», казаться беспечной. Все такая же, что и в молодости, кокетливая улыбка на фотографиях, заметное старание выглядеть нарядной, обеспеченной женщиной. Но с каждым годом это давалось все труднее. Денег не хватало. Одежда, белье, обувь изнашивались. Наталья Владимировна проявляла чудеса изворотливости, чтобы все выглядело пристойно. Известный хлебосол, Игнатьев любил приглашать гостей, как следует попотчевать. Не желая ограничивать мужа в этом единственном «излишестве», Наталья Владимировна то и дело наведывалась в комиссионный магазин, оставляя там последние воспоминания о прошлом.

Насколько Игнатьевы нуждались, можно судить по тому, что в конце концов она продала их обручальные кольца.

Моральной, да и материальной поддержкой для Игнатьева стал выход в свет его знаменитой книги «Пятьдесят лет в строю». Имя «красного графа» приобрело громадную известность. Но было и другое.

В 1947 году в одночасье Игнатьева уволили из армии. Вызвали в отдел кадров РККА и спросили:

— Что бы вы думали, товарищ генерал, об отставке?

— Я думаю, что если разговор идет об отставке, то я — лишний. А лишним не нужно быть ни на службе, ни при женщинах. Воля начальства требует подчинения. А я солдат, и возражать мне не приходится…

Наталья Владимировна писала: «Дома наша жизнь уподоблялась состоянию сошедшего с рельсов поезда… Пассажиры все вышли. Льет в темноте дождь, встает и заходит солнце, и позабытый, никому не нужный, он мало-помалу разрушается. Когда-нибудь пойдет и на слом. Но люди, попавшие в подобное положение, пребывают еще живыми, у них бьется сердце, пламенно работает мозг, жизнь не улеглась, хотя ее уже нет…»

Однажды во время очередного воспаления легких, чем мучился Игнатьев всю жизнь, он сказал жене:

— Знаешь, Наташечка, у каторжных, проходивших по Сибири, было выражение — остальная верста. Последний этап. Я на остальной версте.

…Он умер в больнице 20 ноября 1954 года. Наталья Владимировна узнала об этом, идя, как обычно, в его палату. Ей сказали, что все произошло без страданий, в полузабытье, а последними словами генерала была команда: «Третий эскадрон, ко мне!» С видениями молодости седой кавалергард ушел в вечность…

После смерти мужа Наталья Владимировна прожила неполных два года. Все это время она делила между Новодевичьем кладбищем, где лежал ее Алексей, и рукописью, которую она назвала «Книга о любви». Свои воспоминания, которые так и остались в рукописи, Игнатьева закончила словами: «До свиданья, дорогой мой… До скорого свиданья…» В августе 1956 года она почувствовала себя плохо. Вызвали «неотложку», но больная не соглашалась лечь на носилки. Попудрилась, подкрасила губы, надела шляпку и, стуча каблуками, торопливо стала спускаться вниз по лестнице, будто где-то там, кроме нее, никому не видимый, ждал кавалергард с теми словами любви, которые помнятся всю жизнь…

Людмила Третьякова

Вторжение монгольских войск в Восточную и Центральную Европу грозило едва ли не полным уничтожением европейской цивилизации. Покорив в ничтожно короткие по средневековым меркам сроки все земли к западу от Монголии, разбив огромные армии, сравняв с землей некогда богатые и считавшиеся неприступными города, монголы в начале XIII века стояли на подступах к Триесту, имея на руках подробно разработанные планы вторжения в Италию, Австрию и Германию… То, что случилось дальше, иначе как чудом не назовешь: монгольские войска повернули обратно. Что же спасло оставшуюся часть перепуганной Европы от полного разорения?

Курултай (военный совет) 1235 года стал официальным началом монгольского похода на запад. Всю следующую зиму монголы готовились к выступлению в верховьях Иртыша. И весной 1236-го бесчисленное количество всадников, огромные стада, бесконечные обозы со снаряжением и осадными орудиями двинулись на запад… В этом грандиозном походе приняли участие 14 царевичей, потомков Чингисхана.

Сын Чингисхана — Угедей послал на завоевание Восточной Европы войско в 150 тысяч человек. Официально командующим был назначен его племянник — Батый, внук Чингисхана. Фактически же войсками руководил талантливый полководец Субудай, который, разгромив в декабре 1237 года волжских булгар, повел войска дальше на запад, переправившись через замерзшую Волгу. Правда, впервые у ее берегов монголы появились гораздо раньше — еще в 1223 году, только прощупывая почву для будущего вторжения. Тогда же половцы впервые обратились за помощью к князьям южнорусских земель с предложением совместно противостоять монголам.

«Половцы не могли противиться им и побежали к Днепру. Хан их Котян был тестем Мстиславу Галицкому; он пришел к зятю своему, и ко всем князьям русским… и сказал: «Татары отняли нашу землю нынче, а завтра вашу возьмут, так защитите нас; если не поможете нам, то нынче мы будем иссечены, а завтра вы будете иссечены».

Но тогда их общие силы были разбиты на реке Калке.

И вот спустя 14 лет монголы снова появились у Волги. В 1237 году они перешли ее в среднем течении. Дальше события развивались с поразительной быстротой. Перед Батыем была поставлена задача покорить Русь за одну зиму.

Первым русским городом на пути монголов была Рязань. Для рязанцев нашествие стало полной неожиданностью. Хотя они привыкли к периодическим набегам половцев и других кочевых племен, происходило это обычно летом или поздней осенью, а потому военные действия в зимнее время поставили рязанских князей в тупик. Батый потребовал у города «десятину во всем: в князьях, в конях, в людях». Жители Рязани ответили отказом.

16 декабря началась осада. Рязань была окружена со всех сторон, стены города круглосуточно обстреливались из камнеметных машин. А через пять дней начался решительный штурм. Монголам удалось прорвать оборону сразу в нескольких местах. В результате все рязанское войско и большинство жителей города были зверски уничтожены. Одержав эту победу, монголы десять дней простояли под Рязанью — грабили город и соседние села, делили добычу.

Затем Батый направил свои войска по Оке, через Коломну и Москву, на Владимир. Бой за Коломну стал для русских войск одним из самых тяжелых и кровопролитных. В битве за Коломну погиб потомок Чингисхана — хан Кулькан. Примечательно, что это был единственный случай гибели чингизида на поле боя за всю историю монгольских завоеваний.

Когда Батый подошел к Москве, город обороняли отряд сына великого князя Юрия — Владимира и войско воеводы Филиппа Нянки. На пятый день осады Москва пала и была полностью уничтожена. Князь Владимир попал в плен, воеводу же казнили. После падения Москвы серьезная угроза нависла над Владимирским княжеством. Великий князь Юрий Всеволодович, бросив город на произвол судьбы, бежал.

4 февраля монголы подошли к Владимиру. Их небольшой отряд подъехал к стенам города с предложением сдаться. В ответ полетели камни и стрелы. Тогда монголы окружили город, установили метательные машины. Им удалось пробить городские стены в нескольких местах, и утром 7 февраля начался решающий штурм. Княжеская семья, бояре и оставшиеся в живых воины и посадские люди укрылись в Успенском соборе. Сдаться на милость победителя они отказались и были сожжены. Владимир был взят и разорен.

Уже на следующий день после падения Владимира монголы захватили Суздаль, а 4 марта настигли бежавшего Юрия Всеволодовича, разбив его войско возле реки Сить. Князь был убит в бою. 5 марта Батый взял Тверь и осадил Торжок. Торжок стойко сопротивлялся, но, продержавшись целых две недели, тоже был взят. Войска Батыя совсем уже было вошли в Новгородские земли, но весенняя распутица заставила их отступить и двинуться на юг. Новгород был спасен, а монголы двинулись на Смоленск. Но Смоленск им взять так и не удалось. Русские полки встретили неприятеля на подступах к городу и отбросили его. Тогда Батый повернул на северо-восток и вышел к Козельску. Козельск оборонялся 51 день, но в конце концов был взят. Батый, потеряв у его стен множество воинов, назвал его «злым городом» и приказал сравнять с землей. Итогом этого длительного штурма стало то, что монголы так и не дошли ни до Белоозера, ни до Великого Устюга, ни до Новгорода.

Следующий, 1239 год войска Батыя отдыхали в донских степях, готовясь к новым сражениям. Новый поход начался только в 1240 году. Захватив и разграбив Переяславль, Чернигов и другие южнорусские княжества, в ноябре монгольские войска появились у стен Киева.

«Пришел Батый к Киеву в силе тяжкой, окружила город сила татарская, и не было ничего слышно от скрипа телег, от рева верблюдов, от ржанья коней; наполнилась земля Русская ратными».

Киевский князь Даниил Галицкий бежал, бросив город на воеводу Дмитрия. Монголы круглосуточно обстреливали город из камнеметных орудий. Когда стены рухнули, их войска попытались прорваться в город. За ночь героическими усилиями киевляне возвели новую оборонительную стену вокруг Десятинной церкви. Но монголы все же прорвали оборону, и после девятидневной осады и штурма 6 декабря Киев пал.

После разорения Киева монголы опустошили Волынь, Галицию и всю оставшуюся Южную Русь.

Укрепляя власть над завоеванными русскими землями, монголы не теряли времени даром. Они самым тщательным образом собирали интересующие их сведения о Западной Европе. И если до самих европейцев доходили лишь разноречивые слухи о действиях монголов, приносимые в основном беженцами, то монголы были детально осведомлены о политическом, экономическом и социальном положении тогдашней Европы. И уже были готовы к новой войне.

Для контроля над русскими территориями Субудай оставил лишь 30-тысячное войско, определив 120 тысяч для вторжения в Центральную Европу. Он прекрасно понимал, что Венгрия, Польша, Богемия и Силезия, объединившись, могли собрать войско, по численности гораздо большее, чем его собственное. К тому же Субудай знал, что вторжение в любую из этих стран может привести к конфликту с остальными. И главное — со Священной Римской империей. Однако подобные сведения, добытые монгольскими шпионами, позволяли надеяться на существенные разногласия между Папой, германским императором и королями Англии и Франции. А потому он рассчитывал расправиться с европейскими странами по очереди.

До прихода монголов государства Восточной Европы беспрерывно воевали друг с другом. Сербии еле удавалось сдерживать агрессию Венгрии, Болгарии и Византийской империи, экспансию же Болгарии остановило только полное поражение после нашествия монголов.

Их отряды, сея ужас и панику, мчались по Европе, захватывая город за городом. Когда всего два монгольских тумена (по 10 тысяч воинов каждый) в начале апреля 1241 года дошли до Силезии, европейцы сочли, что войска захватчиков превышают 200 тысяч… 

Воины северо-восточной Европы, хоть и верили в жуткие рассказы, ходившие о монголах, тем не менее были готовы храбро сражаться за свою землю. Силезский князь Генрих Благочестивый собрал войско из 40 тысяч немцев, поляков и тевтонских рыцарей и занял позицию у Лигницы. Король Богемии Вацлав I, чтобы соединиться с Генрихом, спешно двинулся на север с 50-тысячным войском.

Монголы предприняли решающую атаку, когда Вацлав был всего в двух днях пути. Войско Генриха сражалось храбро и упорно, но все же было разбито, его остатки бежали на запад, монголы их не преследовали. Северные же тумены также выполнили задание Субудая — вся северная и Центральная Европа была завоевана.

Их предводитель Хайду отвел отделившийся тумен с Балтийского побережья и повернул на юг, чтобы примкнуть в Венгрии к основному войску, опустошив по пути Моравию.

Опоздавшая же к сражению армия Вацлава двинулась на северо-запад, чтобы соединиться с поспешно набиравшимися отрядами немецкой знати. Южная колонна монголов действовала не менее эффективно. После трех решительных сражений к середине апреля 1241 года всякое сопротивление европейцев в Трансильвании было сломлено. Венгрия в те времена играла в Восточной Европе ведущую военную и политическую роль. 12 марта основные войска монголов прорвались через венгерские заслоны в Карпатах. Король Бела IV, получив известие о продвижении неприятеля, созвал 15 марта в городе Буде военный совет, дабы решить, как противостоять вторжению. Пока совет заседал, король получил донесение, что монгольский авангард уже стоит на противоположном берегу реки. Не поддаваясь панике и учитывая, что продвижение монголов сдерживали широкий Дунай и укрепления города Пешт, король ценой неимоверных усилий собрал почти 100 тысяч воинов. В начале апреля он вышел с войском на восток от Пешта, уверенный, что сумеет прогнать захватчиков. Монголы притворно отступали. После нескольких дней осторожного преследования Бела столкнулся с ними возле реки Шайо, почти в 100 милях к северо-востоку от современного Будапешта. Венгерское войско неожиданно быстро отбило мост через Шайо у малочисленного и слабого монгольского отряда. Соорудив укрепления, венгры укрылись на западном берегу. От преданных людей Бела IV получил точную информацию о силах врага и знал, что его войско намного больше монгольского. Незадолго до рассвета венгры оказались под градом камней и стрел. После оглушительной «артподготовки» монголы устремились вперед. Им удалось окружить оборонявшихся. И через короткое время венграм показалось, что на западе появилась брешь, куда они под натиском атаки начали отступать. Но эта брешь была ловушкой. Со всех сторон неслись на свежих лошадях монголы, вырезая измученных солдат, загоняя их в болота и нападая на деревни, где те пытались укрыться. Буквально через несколько часов венгерская армия была практически полностью уничтожена.

Поражение венгров позволило монголам закрепиться во всей Восточной Европе от Днепра до Одера и от Балтийского моря до Дуная. Всего за 4 месяца они разбили христианские армии, превышавшие по численности их собственную в 5 раз. Потерпев сокрушительное поражение от монголов, король Бела IV вынужден был скрываться, найдя убежище на прибрежных островах Далмации. Позднее ему удалось восстановить центральную власть и даже увеличить могущество страны. Правда, ненадолго — вскоре он потерпел поражение от австрийского маркграфа Фридриха Бабенберга Сварливого и так и не добился успехов в длительной войне с Богемским королем Оттокартом II. Той же весной 1241 года монголы двинулись в Польшу. Во главе их войска стояли братья Батыя — Байдар и Орду. Они захватили города Люблин, Завихос, Сандомир, а также Краков, правда, по преданию, в краковском соборе Святого Андрея укрылась кучка храбрецов, которых монголам победить так и не удалось.

Затем монголы вторглись в земли Буковины, Молдавии и Румынии. Серьезно пострадала Словакия, находившаяся тогда под властью Венгрии. Помимо этого, Батый еще продвинулся и на запад до Адриатического моря, вторгся в Силезию, где разбил войско герцога Силезского. Казалось, что путь в Германию и Западную Европу открыт…

Летом 1241 года Субудай укреплял власть над Венгрией и разрабатывал планы вторжения в Италию, Австрию и Германию. Отчаянные усилия европейцев по сопротивлению были плохо скоординированы, а их оборона оказалась крайне неэффективной.

В конце декабря монголы выступили через замерзший Дунай на запад. Их передовые отряды перешли Юлийские Альпы и направились в Северную Италию, а разведчики подошли по Дунайской равнине к Вене. Все было готово к решающему штурму. И тут случилось непредвиденное… Из столицы Великой Монгольской Империи Каракорума пришло известие о том, что умер сын и преемник Чингисхана Угедей. Закон Чингисхана недвусмысленно гласил, что после смерти правителя все потомки рода, где бы они ни находились, пусть даже за 6 тысяч миль, должны вернуться в Монголию и принять участие в выборах нового хана. Так, в окрестностях насмерть перепуганных Венеции и Вены монгольские тумены вынуждены были развернуться и двинуться обратно в Каракорум. По дороге в пределы Монголии их волна прокатилась по Далмации и Сербии, затем на восток через северную Болгарию.

Смерть Угедея спасла Европу.

Русь же оставалась под монгольским игом еще почти 240 лет.

1237 Нашествие монголов на Русь. Они переходят Волгу в среднем течении и вторгаются в северо-восточную Русь

1237.12.21 Войско Батыя берет Рязань; население перебито, город сожжен

1238.02.07 Осада Владимира; город взят штурмом, сожжен, население истреблено

1238.02.08 Монголы захватывают Суздаль

1238.03.05 Батый берет Тверь, осаждает Торжок, входит в новгородские земли, но из-за распутицы прекращает наступление. Новгород остается невредим

1239 Поход монголо-татар на Украину и Ростово-Суздальскую землю. Войско Батыя, соединившись с отрядами Мункэ, остается на год в донских степях

1240 (начало лета) Батый разграбляет Переяславль, Чернигов и другие южнорусские княжества

1240.12.06 Взят и разрушен Киев; все жители истреблены. После взятия Киева монголы опустошают Волынь и Галицию и всю Южную Русь

1240 Русские земли обложены данью. «Официальное» начало ига, продолжавшегося до 1480 года

1242 Возвращение Батыя в Монголию после известия о смерти великого хана Угедея (1241)

1243 Начал княжить во Владимире Ярослав, сын Всеволода. Первая поездка русского князя (Ярослава Всеволодовича) в ставку монгольского хана. Ярослав получает от хана Золотой Орды ярлык (грамоту) на великое княжение

1257 — 1259 Проведена перепись русского населения (за исключением церковнослужителей) монголами для определения размера дани («выхода») Золотой Орде. Неоднократные восстания славян против монгольских угнетателей; особое возмущение вызывают чиновники (баскаки), собирающие дань

1262 Монголо-татарские «данщики» были изгнаны из Ростова, Владимира, Суздаля и Ярославля

1270 Ханский ярлык, позволяющий Новгороду свободно торговать в Суздальской земле

1289 Монголо-татарские данщики повторно были изгнаны из Ростова

Дмитрий Чулов

День во время карнавала был порой веселья, роскоши и расточительства: прекрасные дамы и галантные кавалеры танцевали на площадях и проигрывали состояния в сотнях игорных домов. Ночь же становилась порой безрассудств, любовных похождений и кровавых дуэлей. Даже смерть на карнавале была желанной и почетной, и прохожие в черных плащах и устрашающих белых масках кричали «браво» поверженному и умирающему на земле человеку…

Каждый год в преддверии весны шумная пьянящая волна карнавалов прокатывается по всему миру. Практически в одни и те же дни накануне Великого поста карнавалы проходят во Франции и Швейцарии, в Австрии и Германии, на Канарах и в Италии. Повсюду они имеют свой неповторимый облик и колорит: в не по-весеннему холодном Кельне вы попадете на массовую попойку веселых людей в масках, с раскачиванием и пением традиционных дурашливых песен; в жарком Санта-Крузе на Тенерифе после недели танцев до упаду станете свидетелем потешных похорон огромной картонной Сардины, а в Иврее окажетесь в центре грандиозного апельсинового боя. Но ни один из всех известных карнавалов мира не сравнится с венецианским ни по древности, ни по популярности, ни по размаху. На десять дней площади и улицы, каналы и мосты этого уникального города мира превращаются в огромную сцену, на которой разворачивается захватывающий спектакль — венецианский карнавал.

Корни его уходят в далекое языческое прошлое, само же слово «карнавал» происходит от латинского carrus navalis — так называлась ритуальная повозка-корабль, на которой в Европе еще в бронзовом веке возили в праздники идолов плодородия. Главным прототипом современных карнавалов стали древнеримские сатурналии. В дни, посвященные богу урожая и плодородия Сатурну, римляне устраивали празднества, как бы воскрешавшие золотой век всеобщего равенства и процветания. Разница между рабом и господином на время стиралась — рабы пировали за одним столом наравне со свободными гражданами, а господа подносили им вино. На дни праздника избирали лжекороля, который в конце сатурналий либо должен был покончить с собой, либо погибал от ножа, огня или петли.

С приходом христианства сатурналии, как и многие другие языческие обряды, были запрещены, но сама идея праздника перевоплощения, уравнивающего всех его участников, пережила века и расцвела с новой силой в европейских карнавалах, родиной которых и стала Венеция.

Существует множество версий того, когда именно состоялся первый карнавал. Самое раннее упоминание о нем относится к XI веку, когда в 1094 году Венецианская республика получала по договору с Византией дома в Константинополе и дополнительные преимущества в налогообложении товаров, что делало ее фактическим лидером средиземноморской торговли. Празднование этого события и стало якобы первым венецианским карнавалом. По другой версии, первый раз карнавал был проведен здесь еще раньше, в 998 году, когда молодые венецианцы сумели отбить своих невест, похищенных пиратами из Истрии. Существует и третье мнение, гласящее, что первый карнавал произошел в 1162 году, во время празднования славной победы Венецианской республики в войне против патриарха Ульрико, когда горожане шумной толпой высыпали на площадь Святого Марка, где предались танцам и веселью.

Доподлинно известно, что уже в XIII веке последний перед началом Великого поста день был объявлен днем торжеств и народных гуляний, а еще два века спустя в Венеции был создан специальный ежегодный фонд сбора средств для проведения карнавала, ставшего к тому времени неотъемлемой частью жизни города. Все население Венеции стекалось в дни праздника на площадь Сан-Марко поучаствовать во всеобщем веселье и посмотреть на представление. Сначала специально натренированные собаки сражались с быками, а потом на обагренную кровью площадь высыпали акробаты, шуты и танцоры, завершал представление пышный фейерверк. Уже тогда, в продолжение традиций римских сатурналий, в дни праздника все его участники становились равны. Маска, карнавальный костюм, скрывая подлинный облик своего владельца, позволяли ему делать все, что угодно, невзирая на титулы и звания, а главное — нимало не заботясь о последствиях этого для своей репутации.

С течением времени маски, изначально копировавшие языческие «личины», связанные с культом плодородия, стали меняться, отображая важнейшие события в жизни города, а карнавалы превратились в празднования самых выдающихся достижений венецианцев. Так, тему для многих последующих карнавалов дала великая победа, одержанная Республикой в сражении с турками в 1571 году. Эхо той моды докатилось и до наших дней, ведь и теперь в карнавальной толпе на Сан-Марко нет-нет да и промелькнет пышный тюрбан или яркие широкие шаровары.

В XVIII веке главными действующими лицами венецианского карнавала становятся герои итальянской комедии дель арте: на улицах появляются сотни и тысячи Арлекинов, Пьеро, Панталоне, а прелестная Коломбина становится эмблемой карнавала. Тогда же возникла и сегодня сохранившаяся традиция открывать карнавал, запуская с колокольни Сан-Марко привязанную к тонкой нити бумажную голубку — Коломбину, которая взрывается в полете, осыпая всех собравшихся на площади дождем из конфетти.

Именно XVIII век, славный «сетченто», как называют его итальянцы, стал эпохой наивысшего расцвета за всю историю венецианского карнавала. Пьянящий дух флирта и измены, атмосфера вседозволенности и ожидание волнующих приключений притягивали на этот роскошный праздник аристократию со всей Европы. Слава и популярность карнавала были столь высоки, что даже августейшие особы не считали зазорным инкогнито принять участие в разгульном веселье. В дни карнавала весь город попадал под безраздельную власть маски: в масках не только веселились, но также ходили на службу и за покупками, в театры и на свидания. Маска отменяла все нормы поведения, и в карнавальные дни и ночи, когда католическая церковь стыдливо отводила свои взоры от венецианских улиц, не совершить под ее покровом грехопадения считалось попросту зазорным. Говорят, даже женские монастыри превращались в те дни в танцевальные залы и заполнялись мужчинами в масках. Судя по воспоминаниям современников, венецианские монахини тех времен завивались, носили декольтированные платья, не закрывавшие стройных ног, а грудь прикрывали, лишь когда пели в церковном хоре. Почти каждая имела любовника, с которым тайно встречалась. А уж если таковы были нравы монахинь, то можно себе представить, что вытворяли в дни празднеств остальные участники карнавала. Не будем забывать, что Венеция издавна попустительствовала измене и флирту, на протяжении многих веков оставаясь единственным городом Европы, где была узаконена проституция.

В праздничные дни город преображался до неузнаваемости, его жизнь из учреждений, лавок и мастерских бурной пестрой волной выливалась на улицы.

Но как это ни печально, за расцветом всегда приходит упадок, и даже такой, казалось бы, глубоко укоренившейся традиции, как венецианский карнавал, не удалось избежать этой горькой участи. Падение Венецианской республики, постоянно усиливающаяся борьба католической церкви с «языческими празднествами» — все это постепенно подтачивало его еще недавно могучее древо. Наконец, когда в 1797 году французские войска заняли Италию, декретом Наполеона карнавалы были запрещены, причем на долгие годы. Но Венеция не могла и не хотела навсегда проститься с праздником, который на протяжении нескольких веков являлся душой города. Как это ни странно, начало его возрождению положил банальный коммерческий расчет. После второй мировой войны Венеция стала одним из главных туристических центров Европы. В городе открылось множество новых гостиниц, кафе и ресторанов, но вскоре выяснилось, что почти всю зиму они простаивали впустую. И вот в конце 70-х возникла идея возродить легендарный карнавал.

В 1980-м в небе над площадью Сан-Марко опять взвилась бумажная голубка. С тех пор каждый год в самом конце зимы Венецию опять захлестывает волна приезжих, которых становится в несколько раз больше, чем самих горожан. Веселый и бесшабашный дух карнавала, без малого два века протомившийся в забвении, вновь оказавшись на свободе, стремительно набрал утраченные силы.

Карнавал длится десять дней и открывается средневековым праздником Festa delle Marie, посвященным освобождению прекрасных венецианок. Шествие проходит от дворца Сан-Пьетро до площади Сан-Марко, где перед зрителями предстают семь самых красивых и молодых жительниц города — семь Марий.

Венеция рада любому гостю и любой маске. Пройтись в рядах праздничной процессии по Сан-Марко может каждый, здесь никому не нужно, подобно юным бразильянкам в Рио, преодолевать в течение года по двадцать отборочных туров, чтобы станцевать самбу на карнавальном корабле. Помимо остальных традиционных увеселений, неотъемлемой частью карнавала является футбольный матч, который проходит, как правило, на пятый день празднеств. Венецианцы уверены в том, что этот замечательный вид спорта родился именно в их городе, и устраивают в дни праздника настоящую реконструкцию средневекового футбола.

Заканчивается карнавал сожжением чучела и всеобщими танцами все на той же площади Сан-Марко. На следующий день десятки тысяч гостей покидают Венецию. Город затихает, чтобы через год вновь на десять дней взорваться буйством красок, фонтаном веселья и закружить своих новых гостей в бурном потоке карнавала.

(от итальянского commedia dell’arte) — вид театра, получивший свое развитие в Италии XVI — XVII веков. Комедия дель арте строилась на импровизации. Каждый персонаж имел свою маску, характерную только для этого персонажа, и просто маску как часть костюма.

Она-то и указывала на особые качества героя. Актер, выбрав себе какое-то амплуа, обычно оставался верен ему на протяжении всей своей жизни на сцене.

Масок в комедии дель арте были десятки, но основными все же считались четыре — это так называемый квартет.

Причем на севере и на юге Италии квартеты эти сложились разные. В северный (венецианский) квартет традиционно входили такие персонажи, как Панталоне, Доктор, Бригелла и Арлекин, в южном (неаполитанском) доминировали Тарталья, Ковьелло, Пульчинелла и Скарамучча. Душой комедии дель арте были маски слуг, так называемые Дзанни (искаженное имя Джованни, крайне распространенное в Италии).

В северном квартете слугами были Бригелла — хитрый, злой, расчетливый и болтливый, и Арлекин — эдакий простак, не унывающий и периодически влюбленный. С течением времени этот характер несколько видоизменился и усложнился. К тому же у него появился соперник в любви — мечтательный Пьеро, которого изобретательный Арлекин всегда побеждал, отбивая у него служанку Коломбину.

Панталоне — это ходячая мишень для насмешек, старикашка, заглядывающийся на девушек.

Доктор — также персонаж комический. И хоть в далеком прошлом он человек ученый — юрист, но понемногу забывает все свои знания и, кроме насмешек, мало чего удостаивается.

Маски южного, неаполитанского, квартета были не столь распространены и популярны, как северного, за исключением разве что Пульчинеллы — слуги очень неглупого, веселого и саркастичного. Он обычно носил черную маску и заметно гнусавил.

Возраст его приближался к преклонному, что несколько роднило его с «северным» Панталоне.

Следует сказать, что сами маски как элемент костюма каждого персонажа обычно делались из папье-маше, кожи или материи и закрывали лицо актера лишь до половины.

Основой же всего театра, повторимся, была импровизация. Именно поэтому актеры, представлявшие описываемых персонажей, были, как правило, настоящими виртуозами, обладавшими незаурядными способностями, с богатейшей фантазией и владевшими буквально балетной пластикой.

Олег Матвеев | Фото Александра Тягны-Рядно

Чем глубже человек проникает в уникальные «изобретения» животного мира, тем очевиднее становится необходимость использования их в практической деятельности. Свершения Homo sapiens впечатляют, но вряд ли стоит забывать о том, что Природа хитрее и мудрее нас. Науку, занимающуюся изучением строения живых организмов для создания новых приборов и механизмов, называют бионикой (от греческого bios — жизнь). Этот термин впервые прозвучал в 1960 году для обозначения нового научного направления, возникшего на стыке биологии и инженерного искусства.

Люди давно заметили, что животные, птицы и даже насекомые очень чутко реагируют на изменения погоды. «Биосиноптики» наделены от природы уникальными сверхчувствительными «приборами», которые способны улавливать едва заметные изменения в атмосфере. Если собака начинает рыть землю — это к дождю. Кукушки в июне возвещают о том, что в лес пришло лето. Низкий полет ласточек пророчит грозу. А рыбаки знают, что если у берега скопились медузы, можно смело отправляться на промысел — море будет спокойным. И таких примет множество.

Главная задача бионики не только в том, чтобы найти среди животных и растений «предсказателей», важнее понять принцип действия их внутренних механизмов и воссоздать его в электронных схемах. Над раскрытием этих тайн природы вместе с биониками ломают головы биологи, экологи, сейсмологи, геофизики и инженеры.