Материалы рубрики готовятся редакцией «Вокруг света» совместно с Центром Всемирного наследия, Париж.

Актом высокого международного признания исторической и художественной ценности архитектурных шедевров Московского Кремля и Красной площади явилось их включение в 1990 году в Список памятников Всемирного культурного и природного наследия ЮНЕСКО.

Московский Кремль — символ Москвы, символ России... Сама история распорядилась так, что некогда рядовое славянское поселение, расположенное в лесной глуши Владимирского княжества, превратилось со временем в столицу крупнейшего государства...

Первое документальное свидетельство о Москве относится к 1147 году, времени княжения сына Владимира Мономаха — Юрия Долгорукого.

При князе Дмитрии Донском были возведены белокаменные стены и башни Кремля. В 1485 — 1495 годах Кремль основательно перестраивается. Именно в эти годы он стал красно-кирпичным, приобрел нынешний свой облик и достиг современных размеров.

Кремль занимает площадь почти 28 гектаров. По всему периметру Кремля — 18 встроенных в крепостные стены башен, одна выносная — Кутафья и одна небольшая настенная — Царская. Самая известная среди других — Спасская башня, она издавна была главными воротами Кремля, имеет 10 этажей и высоту 71 метр. Кремлевские куранты помещаются в шатровом завершении Спасской башни.

На территории Кремля находятся также такие уникальные культурные объекты, как Большой Кремлевский дворец. Сенат, колокольня «Иван Великий», Успенский, Благовещенский, Архангельский соборы...

Оружейная палата, расположенная у Боровицких ворот, — старейший российский музей-сокровищница. Здесь представлено более 4000 экспонатов, в том числе царские троны. А неподалеку стоит Царь-пушка — шедевр русского оружейного мастерства, ее вес 40 тонн, длина более 5 метров. Царь-колокол — самый большой в мире. Его высота — 6 метров, и весит он 200 тонн.

В Кремле всегда многолюдно. Посетители восхищаются непреходящей красотой архитектурных шедевров, олицетворяющих историю и культуру России.

1 Кутафья башня (вход в Кремль)

2 Троицкая башня (вход в Кремль)

3 Комендантская башня

4 Оружейная башня (вход I Кремль)

5 Боровицкая башня (вход Кремль)

6 Водовзводная башня

7 Благовещенская башня

8 Тайницкая башня

9 1-я Безымянная башня

10 2-я Безымянная башня

11 Петровская башня

12 Беклемишевская башня

13 Константино-Еленинская башня

14 Набатная башня

15 Царская башня

16 Спасская башня

17 Сенатская башня

18 Никольская башня

19 Угловая Арсенальная башня

20 Средняя Арсенальная башня

21 Успенский собор

22 Благовещенский собор

23 Архангельский собор

24 Церковь Ризположения

25 Патриаршие палаты

Мы не знаем, придумал ли Платон Атлантиду или она была на самом деле, но то, что корабли атлантов приплывали к берегам Туниса, — это уж точно. Не будем гадать, где погрузился в пучину океана огромный остров — об этом уже два тысячелетия, с тех пор как Платон написал свои диалоги «Тимей» и «Критий», спорят ученые. Но есть простой факт — первый океан, название которому дало человечество, был Атлантический. Атланты были храбрые воины, они завоевали большую часть африканского побережья и строили там свои города. Возможно, Тунис и был главным форпостом атлантов. Сохранилось ли там что-нибудь от них? Нет, мы знали, что ничего не сохранилось, — археологи хорошо изучили это побережье. Но само существование неведомой земли до сих пор тревожит наше воображение...

Была ночь. Вдоль дороги, ведущей к побережью, как привидения, мелькали огромные африканские деревья. Уже розовели вершины Атласских гор, похожие на затаившихся в ночи динозавров. Над горами, стряхиваемые иногда «дворниками», таяли в наступавшем рассвете огромные африканские звезды. Ветер, залетающий в машину, уже пах морем.

Из темноты выплыли три сирены, купающиеся в сверкающих брызгах фонтана.

— А вот и Хаммамет! — сказал Саша. — Здесь никогда нет изнуряющей африканской жары.

Саша — президент туристского агентства «Алекс». Он приехал нас встречать вместе с женой Таней. Африка нам открылась совсем не такой, какой мы представляли ее по детским книгам, — с ужасающе жарким климатом, кровожадными крокодилами и смертельными мухами цеце, с яркими устрашающими нарядами чернокожих охотников и воинов, которые под удары боевых барабанов отправляются на охоту. Эта Африка была с синим, дышащим покоем Средиземным морем, с легким дуновением утреннего бриза в тени пальмовых аллей, с современным комфортабельным отелем, где у входа поджидал по-королевски осанистый привратник. А воины-туземцы предстали перед нами в боев в красных фирменных тужурках.

— Я считаю, что отель «Фурати» один из лучших на побережье. Впрочем, поживете — увидите сами, — сказал Саша, оставляя нас наедине с шумом долгожданного Средиземного моря.

И мы увидели.

— Отель «Фурати» построил еще мой отец, — рассказывал нам мсье Камел Фурати, любезный хозяин, пригласивший нас познакомиться с достопримечательностями Туниса. — Он словно предвидел, что и Тунис, и Хаммамет станут одними из лучших курортов. До конца восьмидесятых приезжали только французы и немцы, немного англичан, а русских не было вовсе. И вот теперь можно смело сказать: большой дебют русского туризма в Тунисе состоялся. У вас, у русских, всегда полно идей и неожиданных проектов. Меньше года назад сюда приезжала делегация кинематографистов из Москвы. Лаврентьев, ее руководитель, предложил превратить один из корпусов отеля в Дом творчества для художников, писателей, людей театра и кино, журналистов.

— Вместе с Александром Фоминым, — продолжал Камел Фурати, — специально для творческих людей мы разрабатываем индивидуальные маршруты путешествий, среди которых такие жемчужины Туниса — да-да, я не преувеличиваю, как Дугга и Эль-Джем. Туда редко ездят обычные туристы...

Впрочем, до поездки в Дуггу, которую нам обещали Саша и Таня, у нас еще было время. Время для отдыха, сладкого ничегонеделания, купания и пляжа.

А потом был Хаммамет, медина — старинная арабская крепость, стоящая в самом центре города. До нее мы шли пешком, вдоль моря, минуя пляжи и отели, минуя «страшное» место с зыбучими песками и крохотные причалы с рыбацкими лодками.

Узкие, темные, спрятавшиеся от яркого солнца улочки медины словно были созданы для того, чтобы в них заблудиться. Их безмолвие и покой оказались странным Зазеркальем открываемой нами Африки. В немоту улиц-ущелий, где царствовали лишь похожие на рысей кошки, вдруг врывались неистовые крики торговцев. Серебро и ткани, геометрические узоры ковров, кожу и керамику стерегли грозные игрушки-воины в сатиновых шароварах и с обнаженными кривыми саблями.

Вечером парк отеля сверкал огнями. Из темноты пустынного, уже остывшего берега он казался плывущим в воздухе волшебным замком. Там, за его «стенами», танцевали и веселились люди, а мы сидели неподвижно, слушали море и с покинутых шезлонгов смотрели на звезды. Точно такие же, какими они были тысячелетия назад, во времена далекой Атлантиды.

Утром было ветрено и прохладно. Над отелем «Фурати» нависли плотные темные облака. А мы наконец-то должны были ехать в Дуггу. Чтобы прогуляться до завтрака вдоль моря, встали рано.

Дорога до Дутти и без того дальняя, а Саша собирался повезти нас через Карфаген.

От Хаммамета до Карфагена было всего час езды. За время этой совершенно неутомительной дороги грех было не поинтересоваться, каким это образом два наших милейших спутника оказались в Африке.

— Мы с Таней сибиряки, жили в Омске. У нас даже машина до сих пор с омскими номерами, — смеялся Саша, обгоняя на своей «омичанке» мерседесы и джипы.

Саша по профессии инженер-метролог, работал в научно-исследовательском институте. Стал кандидатом наук. Ну а какая сейчас жизнь у ученого, да еще в Сибири, рассказывать не надо. И, как только представилась возможность, они с Таней решили мир посмотреть. Так и оказались в Тунисе, а вскоре и вовсе туда перебрались. Организовали туристское агентство.

— Туристский бизнес — трудная штука, — продолжал Саша, — надо и людей знать, и партнеров найти тех, которые не подведут...

И не подвели. Туристы у них отовсюду — и с Урала, и из Сибири, и, конечно же, из Москвы. Саша этому очень рад, но время от времени все же сетует на своих соотечественников: лежат только на пляже и интересуются лишь базаром.

Но в Карфаген ездят все.

Самая известная фраза, доставшаяся человечеству от истории — «Карфаген должен быть разрушен!», — была и в самом деле воплощена в жизнь. И уже не важно кем. От Карфагена осталось несколько одиноких колонн, готовых обвалиться, каменные термы да фундаменты жилых домов. Так и стоят они век за веком на ветру, продолжая, как магнит, притягивать к себе туристов. Да и как же иначе — ведь, по выражению нашего гида: «Не побывать в Карфагене — преступление!»

Неизвестно, когда был основан Карфаген. Уже в IX веке до нашей эры он существовал как финикийская колония, а потом пять веков был столицей великого государства.

Через Карфаген шла торговля африканскими рабами, золотом, слоновой костью, хищниками для цирков.

Богатейший Карфаген с его мощным морским флотом, приносившим огромное богатство, а следовательно, и процветание городу, всегда вызывал зависть у римлян. Достаточно сказать, что улицы Карфагена освещались фонарями, заправленными оливковым маслом, чего не мог позволить себе Рим.

Самым грандиозным сооружением был акведук. Он был возведен еще при императоре Адриане. Акведук брал начато из овального водоема, расположенного у подножия горы Загуан — священного места. Холодная, необыкновенно чистая вода из подземных родников устремлялась в громадные подземные цистерны, а потом по каналу в восемьдесят километров длиной текла в город.

Славен был город Карфаген, но всегда жил под угрозой беды. Бесконечные набеги — сначала римлян, потом арабов — превратили его в гигантскую каменоломню. Завоеватели целых тринадцать веков выламывали колонны для своих дворцов и мечетей, бросали в печи обломки статуй для обжига их на известь, крышками саркофагов мостили улицы.

Прошли века. И только руины стоят памятниками былого величия Карфагена.

В Карфагене мы пробыли недолго. Нужно было еще завернуть в Тунис, столицу, чтобы увидеть мозаики Дугги, которые теперь были перенесены и выставлены в музее Бардо.

Самая знаменитая мозаика была найдена в 1931 году при раскопках Дома Диониса и Одиссея в Дугге. На мозаике, составленной из маленьких кубиков цветных камней, Одиссей в светлой одежде стоял на палубе корабля, привязанный к мачте, чтоб не поддаться чарам поющих сирен.

Гладкая плотная и ровная поверхность мозаики не изменялась от времени, света и воды. В античных домах не было окон, и свет проникал в покои только через открытую дверь. Тогда на мозаиках наливались красками овощи, фрукты, деревья, олицетворяющие смену времен года, плескалась вода, по которой скользили лодки рыбаков, тянущих сети. И пели сирены. И плыл Одиссей к Блаженным островам, где беспечально и светло проходит жизнь человека. И пенил синие воды Океана на колеснице, запряженной квадригой морских коней, в сопровождении наяд и дельфинов бог Нептун вместе со своей прекрасной супругой Амфитритой...

Когда из прохлады музейных залов мы вышли на солнечную площадь, к нам бросились торговцы серебром. Грех было не остановиться и не купить этих серебряных дельфинчиков в память о боге Нептуне.

Не проехав и получаса, машина Александра Фомина вдруг резко затормозила.

— Что, уже Дугга? — обрадовались мы.

— Нет, до Дугги еще сто двадцать километров. И это последняя остановка — Сиди-бу-Саид.

В синем-синем городе, где все крыши низеньких домов и все наличники окон яркостью красок соревнуются с цветом Средиземного моря, мы сидели в кафе и пили чай с кедровыми орешками. Арабы курили кальян, и плотный дым табака, казалось, поглощал их застывшие фигуры. С моря дул свежий ветер, накрапывал дождь...

— Саша, ты веришь, что на этот берег приплывали атланты?

— Единственное, что я знаю, а это я вычитал во французском археологическом отчете, что здесь, в Тунисе, в начале тридцатых годов были раскопки на берегу высохшего озера. Под песчаными дюнами археологи обнаружили остатки древнего города. Он полностью соответствовал описанию столицы Атлантиды у Платона, только был как бы уменьшенной копией ее. Тогда считали, что это и был Посейдонис. Возможно, это был колониальный город атлантов здесь, в Африке. Потом, как всегда, пришло разочарование — что атлантов нет и не было никогда. А вы сами верите в Атлантиду?..

Мы мчались в Дуггу, минуя города и деревеньки, минуя мало изменившиеся за тысячелетия берберские поселения. И ничто не могло остановить нас на этом пути.

И вот он встал перед нами. Город на холме. Город посреди безлюдной равнины.

В жаркий африканский полдень легкое марево окутывает Дуггу, и она кажется призраком, плывущем в прозрачном, без единого облака, небе.

Перспективы уходящих вдаль мощеных улиц, пролеты арок, колоннады, храмы — мало напоминают развалины. Стоит лишь немного прикрыть глаза, и Дугга наполнится голосами некогда покинувших ее людей.

Пустынная ныне долина, окружающая городской холм, была засажена пшеницей, оливковыми рощами, за пределами которых простирались леса. Сегодня даже трудно представить, что здесь, на севере Африки, мог расти настоящий лес, в котором водились дикие звери, что здесь текли реки.

Мы гуляем по Дугге, смело ступая по ее мостовым. Они такие же крепкие, как тысячелетия назад. Тишину нашей прогулки нарушают лишь комментарии Саши: он взахлеб восторгается устройством мостовых. Объясняет, почему между камнями римляне оставляли щели, как дождевая вода попадала под мостовую, а затем по специальным трубам стекала в подземные резервуары. И потому Дугга никогда не знала жажды, даже в самую засушливую пору.

Извилистая мостовая привела нас к площади форума. Здесь по утрам, бывало, начинали торговать всяческой снедью — хлебом, мясом, рыбой, овощами и фруктами, оливковым маслом и вином в больших глиняных амфорах; чуть позже появлялись продавцы кожи, керамики, тканей; из пустыни приходили высокие берберы, закутанные в бурнусы. Они предлагали жителям Дугги ковры и серебряные украшения и чувствовали себя равными среди равных на этом вечном празднике бога Меркурия.

На площади форума жизнь кипела от восхода до заката. Радостные и печальные события сменяли друг друга, возбужденные граждане истово, до кулаков и хрипоты, обсуждали результаты голосования в форуме; кто-то, разорившись, продавал все свое имущество с молотка, кто-то заключал сделки и вершил правосудие, выносил страшный приговор.

И поныне главную площадь Дугги окружают портики, замыкаемые зданием Капитолия, посвященного божественной триаде Рима — Юпитеру, Юноне и Минерве. Его величие и стать поражают до сих пор, хотя время и люди успели надругаться над этой святыней.

Покорив Дуггу, римляне, нисколько не усомнившись в верности своих действий, уничтожили восточные символы на стенах пунических святилищ, дабы воздвигнуть на их месте статуи, посвященные собственным бесчисленным богам. Однако даже эти покорители чужих земель так и не смогли полностью стереть память о предшественниках. В центре Дугги осталась площадь с поэтичным названием — Площадь Розы Ветров, а на окраине, у самого подножия холма, точеной башней высится каменный мавзолей, воздвигнутый финикийцами. Римляне превратили его в склад, не удосужившись изменить что-нибудь в облике этого загадочного сооружения. Странно, но именно поэтому он и сохранился. Так и хочется воспеть хвалу чьей-то лени и скаредному желанию иметь как можно больше амбаров.

Мощь империи олицетворяли мемориальные арки, которые высятся еще на подъезде к Дугге. Их много и в самом городе. Здесь они часто играли роль городских ворот, парадного входа на форум и в Капитолий.

— Покончим с рассуждениями, — неожиданно произнес Саша, вернув нас на землю.

И мы двинулись в прохладу терм.

Невозможно себе представить римский город без терм. В переводе это означает просто бани, но назвать так эти почти священные для горожан места — просто невозможно. Здесь не только принимали омовение, но и занимались спортом, развлекались, вели задушевные беседы.

— Посмотрите, какая удивительная конструкция, — почти кричал Саша, и эхо его голоса отдавалось в темных

сводах. — Какое техническое решение! Подведена вода, есть все стоки, а главное — система обогрева горячим воздухом.

— Ну, и куда мы идем дальше? — спросил наш гид, как-то странно, двусмысленно улыбаясь. — Куда настоящий римлянин ходил после бани? Конечно же, в публичный дом! — и Саша повел нас вниз по мостовой...

Время лукаво. И каменный фаллос указывал теперь дорогу лишь к развалинам святилища плоти. Для того чтобы тебе навстречу вышла женщина, надо было постучать камнем о камень. И Саша стучал долго и громко, но лишь эхо пустынной Дугги отвечало ему...

Как это ни странно, но термы и публичный дом сохранились гораздо лучше жилых домов. Стены жилищ в Дугге все рухнули. Остались лишь их основания, да живы еще фрагменты колонн внутренних двориков и напольные мозаики.

Восприятие римского города требует спокойного плавного ритма движения, который соответствует человеческому шагу. Идя по мостовым, мы словно погружались в пространство иных веков...

И казалось: звучат в раскаленном воздухе голоса родившихся в Африке Апулея и Блаженного Августина. Древний театр Дугги, способный вместить три с половиной тысячи человек, классический амфитеатр римской эпохи, бредит голосами забытых актеров, и грезилось, будто все они собрались за оставшимися на века колоннами, чтобы сыграть трагедию Луция Аннея Сенеки «Медея».

Но жизнь не может стоять на месте. Каждый последующий этап цивилизации возникает на развалинах предыдущего. Может быть, где-то здесь, под напластованием эпох, покоится былое пространство Атлантиды?

Из духоты, из-под палящего африканского солнца, парализующего и волю, и желание жить, мы словно в рай земной возвращаемся на побережье, в «Фурати», в продуваемый морскими ветрами Хаммамет с его нежной вечерней прохладой. В лучах заходящего солнца грустные верблюды и их не в меру энергичные владельцы, казалось, абсолютно утратили связь времен. Они выглядели так, будто никогда и не сходили со средневековых дорог. Зачерпывая ладонями Средиземное море, прикасаясь босыми ногами к прохладному остывающему песку, растворяясь в воздухе уходящего вечера, понимаешь, что здесь, на этом берегу, неважно, какой год в календаре.

Мы не знаем, придумал ли Платон Атлантиду или она была на самом деле, но то, что корабли атлантов приплывали к этому берегу, так это уж точно.

Евгения Кузнецова, Дмитрии Демин / фото авторов

Бесконечно тянется плоское безводное плато, покрытое то рядами оливковых деревьев, то травой альфой, издали напоминающей наш ковыль. Дует горячий ветер, вздымающий вихри колючего песка. В сахеле, тунисской степи, уже близкой к пустыне Сахара, после утомляющей своей однообразностью дороги открывается чудо света.

Сначала думаешь, глядя в окошко машины, что это просто гора, непонятно как возникшая в этой равнинной местности. Но, подъезжая ближе, видишь — это творение рук человеческих.

В древнем Тидре — сейчас это маленький арабский городок Эль-Джем — сохранился грандиозный амфитеатр, по размерам лишь немного уступающий Колизею Рима. Собственно, его и называют вторым в мире Колизеем, хотя все знают, что Колизей имя собственное и относится только к римскому амфитеатру.

Он выглядит не менее величественно, чем римский. Колизей Рима как бы спрятан в тени городских строений, а этот стоит на виду, полностью открытый взору, и лишь низенькие кафе да лавки торговцев берберским серебром облепляют его.

Построен амфитеатр в 238 году по приказанию правителя Гордиана Старшего. Более сорока лет выкалывали в каменоломнях гигантские глыбы, обтесывали, везли к месту строительства, старательно укладывали, а потом всю поверхность облицовывали мрамором. Стены Колизея выкладывали мозаикой с изображением скачущих всадников, охотников и преследуемых ими зверей.

На его каменных ступенях помещалось более тридцати тысяч зрителей. Над восточным входом высилась императорская ложа, из которой под ареной можно было видеть комнаты гладиаторов.

Рядом с комнатами находился сполинарий, куда складывали тела поверженных бойцов. И тут же, рядом, были клетки с хищниками, которые все более и более распалялись запахом свежей крови. Самым диким зрелищем был венатионас — схватка безоружных людей со львами и другими хищниками. Стены клеток были все в крови, кровь стекала по мраморным плитам, а десятки тысяч людей все требовали и требовали кровавого зрелища — мучений христиан и плененных берберов.

Погибшие приносились в жертву богам. Дикие звери, которых выпускали на арену, посвящались богам: лев и бык — Сатурну и Юноне, пантера — Дионису, медведь — Диане.

Век за веком шли жестокие представления на каменной арене Колизея. Трагедия одиночек, публично погибающих для услады толпы, закончилась, как это и принято в истории, трагедией и катастрофой для кровожадных зрителей. Великое римское государство исчезло с лица земли под натиском варваров. Древний Тидр опустел. Остался лишь амфитеатр, словно драгоценный камень, в обрамлении дикой природы.

В XVII веке Колизей был подвергнут обстрелу из пушки тунисским деем, который пытался сломить сопротивление одного из берберских племен, укрывшегося за неприступными стенами. Потом долгие годы Колизей служил неисчерпаемой каменоломней для жителей Эль-Джема.

Теперь тишина и спокойствие в каменных залах. За века осыпался весь мрамор. Но и засыпанный уже на три метра песком Колизей поднимается от земли на тридцати метровую высоту и существует как бы в другом измерении.

Мы уезжали на закате дня и все оглядывались на Эль-Джем. Колизей казался нам не сооружением людей, а какой-то циклопической кладкой прилетавших в эту пустынную местность инопланетян.

Дмитрий Демин / фото автора

В Тунисе погонщики верблюдов и кочевники рассказывали мне леденящие кровь истории об огромных и при этом... ядовитых змеях, которые могут скрываться за каждой дюной в пустыне.

Однажды вечером в окрестностях города Дуз мне довелось выслушать несколько рассказов о загадочных созданиях, которых местные жители называют «тагерга» и которые могут достигать длины в 4,5 метра и толщины человеческого бедра. Мохаммед Шараа, погонщик, проведший всю жизнь в пустынях, утверждал, что их можно встретить, конечно, при дурной «барака», то есть судьбе, в некоторых пограничных с Большой пустыней областях, а также в горах неподалеку от Гафсы, поселения на юге Туниса. По причине размеров и — главное — особой ядовитости, этих змей до смерти боятся местные жители.

Я слушал эти рассказы и думал: а нет ли какой-нибудь связи между этими тварями и теми странными существами, которых видели римские солдаты в III веке до н.э., во время Первой пунической войны, в этих же самых местах? Согласно историкам Титу Ливию, Элию Туберону и самому Сенеке, в 255 году до н.э. римские легионы, вставшие лагерем на берегах реки Баграда (ныне — Меджерда), встретили огромного «змея», который не давал им набрать воды. Легионеры пробовали его убить многими способами, но потребовалось использовать баллисты и даже катапульты, заряженные тяжелыми камнями, чтобы покончить с ним. Его кожу привезли в Рим как трофей и выставляли напоказ в течение целого столетия. По ней можно было судить о поистине невероятных размерах змея; 120 римских футов, то есть 36 метров в длину! Рептилии, дожившие, возможно, до наших дней в Тунисе, таких размеров, конечно, не достигают, но чуть западней, в пустынях Алжира, встречаются следы присутствия гигантских змей. В 1959 году в области Бенуд кочевники рассказывали о змеях, которые пожирали их коней и овец. Они ставили ловушки, куда время от времени попадались отдельные рептилии, но для того, чтобы справиться с одной из них, проглотившей верблюжонка, потребовалась помощь целого французского гарнизона. В конце концов солдаты встретились с самой большой змеей, которую только видели за свою жизнь. Сначала ее расстреливали из ружей, но потом пришлось пустить в дело пулемет. Затем солдаты измерили длину змеи — оказалось не меньше 20 метров! Голова у нее достигала полутора метров длины и была украшена своеобразной короной из волос.

А годом раньше житель Туниса Бслурис Абд эль-Хадер, который служил во французских частях поселка Бени-Униф, утверждал, что на него напала и укусила змея, которая достигала 13-14 метров в длину и которую ему удалось убить. В течение некоторого времени он хранил ее кожу, на которую приходили смотреть жители окрестных поселений, но в конце концов продал за 45 тысяч тогдашних франков.

К этим двум случаям, представленным зоологом Бернаром Эйвельмансом в его новой книге «Последние драконы Африки», прибавлены свидетельства кочевников соседней с Алжиром области Абадла, которые говорили о «большом змее», который мог прыгать и нападать на человека. Он достигал как минимум десяти метров в длину, был крупнее даже африканского питона, но сильно отличался от него, поскольку, по рассказам, его голову украшал пук волос, похожий на тот, что имеется у рогатых гадюк, только этот змей превышал их размерами раз в пять.

Через несколько лет после описанных событий в приграничном с Марокко районе Алжира рабочие, занимавшиеся ремонтом дамбы над рвом Дхор-Торба, тоже несколько раз встречали необычно больших змей. Водитель экскаватора Хамса Рамани не раз видел змея шести или семи метров в длину и даже наблюдал, как тот поедал смазку на строительной свалке. Вместе с тремя другими рабочими, одним испанцем и двумя французами, он видел, как между двумя участками стройки появился другой крупный змей. Этому животному не повезло: алжирец раздавил его своим экскаватором.

Когда животное затихло (судороги продолжались 25 минут), рабочие смогли разглядеть его повнимательней. Длина его была 9,2 метра, кожа темно-каштанового цвета, а брюхо — белое. На остроконечной голове имелось подобие гривы шириной в десять сантиметров и такой же длины. Глаза были каштановые, а во рту торчали клыки длиной около шести сантиметров каждый. Кожу змея показали помощнику директора стройки, который заявил, что в окрестностях не редкость гады длиной и в 11 и в 12 метров.

Какому виду могли соответствовать описанные создания? Их окрас, рожки и гривы на головах, равно как и слава об их ядовитости, говорят о том, что они принадлежат к гадюкам, однако самая крупная из до сих пор известных, габонская гадюка, едва достигает двух метров в длину. А все свидетельства указывают на то, что встреченные экземпляры были в четыре-пять раз больше! Может ли существовать на Земле ядовитая змея подобных размеров, превышающих даже габариты питона? По данным официальной науки, на нашей планете в плейстоцене в Южной Америке жили гигантские змеи до 18 метров длиной, ядовитые зубы которых были не меньше тигрового клыка. Может быть, удивительные создания, которые ныне наводят ужас на жителей некоторых областей Земли, являются неизвестным видом гигантских гадюк, адаптировавшихся к условиям сухого климата?

Николай Непомнящий

Восточное побережье Адриатического моря — это изрезанная линия, идущая от Истрии на юго-восток, к греческим Ионическим островам. Большая часть побережья поделена теперь между тремя бывшими республиками СФРЮ: Словенией, Хорватией и Черногорией. Первые две — самостоятельные государства, а третья вместе с Сербией входит в состав заметно сократившейся Югославии.

В 1834 году Александр Сергеевич Пушкин опубликовал в вольном переводе с французского цикл стихотворений и баллад «Песни западных славян». В этом цикле есть стихотворение, начинающееся со строфы:

Черногорцы ? что такое ? —

Бонапарте вопросил: —

Правда ль: это племя злое,

Не боится наших сил ?..

Дальше в молодеческом стиле излагается такой эпизод. Когда наполеоновские войска вторглись в Боку Которску (район Которского залива), черногорцы устроили в горах хитроумную засаду. Они спрятались за кустами и подняли над ними свои красноверхие плоские шапочки. Простоватые чужеземцы, конечно же, открыли беспорядочную пальбу и получили в ответ дружный залп, отчего побежали. С тех пор, как утверждают черногорцы,

           французы всякий раз краснеют,

...коль завидит Шапку нашу невзначай.

В этом сюжете, то ли действительно родившемся в народной гуще, то ли придуманном известным мистификатором писателем Проспером Мериме (его сборником «Гузла» воспользовался Пушкин), отражен реальный исторический факт, имевший место в 1806 году. Черногорцы действительно умело сражались с французами и очистили от неприятеля часть Боки Которской. Большую поддержку им оказала русская эскадра под командованием адмирала Д. Н. Сенявина, находившаяся тогда в Адриатическом море. Однако в те далекие времена судьбы малых народов во многом зависели от воли великих держав, и столь желанная свобода оказалась для черногорцев недолгой. Согласно условиям Тильзитского мира, подписанного Александром I и Наполеоном, Бока Которска со всеми прибрежными селениями отошла к Франции, которая и распоряжалась там до 1813 года.

Не знаю, как преподносят эту страничку истории французским туристам, приезжающим отдыхать на остров Святого Марко, расположенный в глубине Которского залива, то есть примерно там, где и случился с ними, согласно Пушкину, конфуз. Несколько лет назад французы построили на острове курорт, благодаря чему их страна снова демонстрирует свое присутствие на Адриатике. Правда, нынче французам вряд ли удается «завидеть невзначай» черногорца в красной шапочке — разве что во время выступления фольклорного ансамбля.

Остров Святого Марко и соседний с ним столь же живописный остров Цветов я разглядывал из окна автобуса, огибавшего Которский залив. Но, пожалуй, я введу читателя в заблуждение, сказав, что шоссе «огибает» это творение природы, потому что в местном ландшафте редко встречаются плавные, мягко сочетающиеся линии. Похоже, что миллиарды лет назад подземные силы устроил и здесь основательную тряску, перемешав и разбросав в беспорядке каменные груды. Морю осталось только довершить титанический акт созидания, заполнив образовавшиеся впадины.

Впрочем, существует и иная версия происхождения этого уголка Адриатики. Господь, проходя здесь, выронил из сумки несколько камней. Остановившись и подумав, он не стал подбирать их, а захватил из другой сумки пригоршню землицы, окропил ее водой и рассеял между камнями. И вот по долинам заструились прозрачные реки, среди лесов разлились голубые озера, а у обрывистых скал заплескалось ласковое море.

Так это случилось в дни творения или иначе, но, разглядывая залив с разных участков шоссе, невольно думаешь, что человеку никогда не будет дано повторить нечто подобное. Залив, который иногда именуют фьордом, вторгается в материк на глубину 30 километров — это было бы немного для Скандинавии, но в Южной Европе другого такого нет. Береговая линия образуется чередованием бухт и бухточек, изломов и извилин, выемок и выступов.

Глянешь вверх — увидишь карабкающиеся по известняковым осыпям кактусы, агавы, низкорослые средиземноморские сосны, щетину кустарников на уступах, а еще выше — леса и леса, темно-зеленые, до густой черноты, как и должно быть в Черной Горе (Название «Черногория», или «Црна Гора», как говорят здесь, значит, по одной версии, «Черная гора», по другой — «Черный лес». Дело в том, что в южнославянских языках слово «гора» означает также и «лес». И то и другое точно передает особенности местного пейзажа. Но распространению первого значения немало способствовал итальянский перевод «Montenegro», вошедший во все западные языки.) И невольно представишь, как двести лет назад пробирались по неровной, каменистой дороге солдаты Наполеона, и поверишь, что так все и было, как описано у Пушкина: мелькающие за кустами, вон на той скале, красные шапки, победный клич черногорцев, паника и бегство французов...

А вниз, к морю, спускаются старые рыбацкие деревни, больше похожие на крохотные чистенькие городки: два десятка тесно стоящих каменных домов под черепичными крышами, зеленый купол православной церкви, причал, ресторанчик с вынесенными на террасу, под сень виноградных лоз, столиками.

Когда-то слава о местных моряках гремела по всему Ядрану. как называют по старинной традиции Адриатическое море славяне. Наш Петр Великий даже посылал сюда, в городок Пераст, боярских детей, дабы учились они морскому делу. Вблизи Пераста виден островок, который тоже напоминает о былых подвигах черногорских моряков. Островок этот искусственного происхождения. Жители Пераста затопили вокруг торчащей из воды скалы отбитые у турок и пиратов суда, засыпали их камнями и построили на искусственном островке церковь Богородицы. И до сих пор 22 июля, в престольный праздник, люди со всех концов залива приплывают в Пераст на своих лодках, загружают по нескольку больших камней и везут их на рукотворный остров.

И снова автобус. Снова нетерпеливое ожидание, надежда, что за очередным поворотом шоссе откроется гладь Адриатического моря... Но моря все нет и нет. Вместо ярко-голубого Ядрана видишь зеркало залива, зеленоватое от отраженных в нем лесистых склонов. За мысом встает другой, берега сбегаются, как скалы Симплегады в мифе об аргонавтах, потом залив уходит куда-то вбок, показывается утес, еще один утес — и так раз за разом.

Наконец, въехали в городок со странным названием Херцегнови, расположенный у самой горловины залива. Как выяснилось, он был наименован так вовсе не в честь какого-то «нового герцога». Герцог был всего один, звали его Стефан, и был он преемником боснийского государя Твртко I, заложившего здесь в конце XVI века крепость. Стефан отстроил город и назвал его «Нови», то есть как бы Новгородом, а после его смерти благодарные подданные добавили к этому наименованию титул своего владетеля. Получилось — Херцегнови.

Недавно город стал пограничным. Между Херцегнови и хорватским Дубровником обозначен на карте контролируемый ООН район — как суровое напоминание о недавних кровавых межэтнических столкновениях на территории бывшей СФРЮ. О последней войне, как выразился мой черногорский знакомый Стево. Раньше же «последней войной» называли Вторую мировую.

Близость границы никак не отражается на течении жизни в Херцегнови, как, впрочем, и во всей Черногории. Как и прежде, здесь ищут вдохновения писатели и художники, каждый февраль проводится красочный фестиваль мимоз, а летом на пляже под массивными башнями венецианской крепости яблоку негде упасть.

Что же касается Ядрана, то он лишь слегка показался мне, ибо вход в залив закрыт островом Мамула. На острове хорошо видна круглая цитадель.

Крепости, крепости... Только объехав Боку Которску, начинаешь понимать, почему здесь строили прочно, обносили города стенами: этот край привлекателен и для торговли, и для накопления военной мощи, и для разбойных нападений на соседей, да и просто для жизни.

При подъезде к Котору прежде всего обращаешь внимание на древние стены, петляющие по склону холма. Холм, собственно, не холм как таковой, а часть Ловченского горного массива, отломленная от него какой-то фантастической силой. Нам, поставившим на службу себе десятки машин и механизмов, трудно представить адову работу, изо дня в день свершавшуюся поколениями строителей этих мощных сооружений длиной пять километров, высотой двадцать метров, поднимающихся вверх по горе на четверть километра.

Сам город Котор, расположенный вокруг одной из глубоководных бухт залива, тоже окружен стеной. Сохранился он, несмотря на полуторатысячелетнюю историю, прекрасно, что и дало основание ЮНЕСКО принять решение о включении Котора в список Всемирного наследия человечества.

Войдя в город через главные ворота, Морские, я оказался на площади Оружия. Афиша старинного театра извещала о предстоящем концерте симфонической музыки. За столиками, покрытыми расшитыми скатертями, грелись на солнышке за чашечкой кофе старики. Часы на городской башне бесстрастно фиксировали время с точностью до минут. Но не века и годы.

Есть особое очарование у городов, окруженных крепостными стенами. Стены словно защищают прошлое от вторжения современной цивилизации — такой притягательной и такой разрушительной. Если когда-то улицы и площади замостили брусчаткой, то не надо их покрывать асфальтом. Если предки закрывали на ночь окна деревянными ставнями, то не стоит заменять их на модные жалюзи. Если в прежние времена припасы ввозились в город на лошадях и осликах, то не следует расширять ворота, чтобы в них мог пройти трейлер. Если существуют прекрасные национальные мелодии, то пусть существуют... Так или примерно так, наверное, рассуждают вполне современные обитатели исторических городов — и не только в Черногории. Для России подобный подход, к сожалению, не характерен.

А за пределами старого города, на набережной, кипит иная жизнь, здесь господствуют другие ритмы и запахи. По асфальту мчатся автомобили, на воде покачиваются в ожидании пассажиров белоснежные катера, гомонит базар. Я прошелся между рядами торгующих в поисках чего-то местного. Увы — рынок предлагал обычный европейский набор продуктов и товаров первой необходимости для хозяек. Лишь в самом конце торговых рядов мне повезло. Я обнаружил двух дюжих мужиков, которые вывешивали на крюках огромные куски каштрадины — копченой баранины, распространявшей острый аромат.

В первое же утро в Будве меня разбудил колокольный звон. Вслед за ним я услышал воркование горлицы.

Я раздвинул шторы и вышел на балкон. В ту же секунд; перед глазами чиркнула крыльями ласточка. Заложила нал площадью несколько стремительных виражей и бесстрашно возвратилась в гнездо, устроенное в ямке между железобетонными плитами балкона.

Солнце только-только поднялось над гребнем недалекого горного кряжа, выбелило желтые стены старой крепости, бросило сверкающую дорожку на гладь дремлющего моря и заиграло радугой в струях воды, льющейся из шланга поливальщика.

Подобные утра навевают мысли о простоте и чистоте провинциальной жизни.

Истоки адриатических городов-крепостей теряются во мгле тысячелетий. В каждом городе вам расскажут легенду или красивую новеллу, сдабривающую сухой отчет профессиональных открывателей прошлого. Вот, например, Будва. На том месте, где теперь находится гостиница «Авала» с ласточкиными гнездами на балконах, в IV веке до н.э. стояли дома, поблизости археологи раскопали дворец с прекрасными мозаиками. Легенда же относит возникновение Будвы к мифическим временам, когда адриатическое побережье занимали исчезнувшие позднее племена иллирийцев и некий финикиец Кадмо приплыл сюда со своими чадами и домочадцами.

Следы влияния Эллады и Рима, Византии, славянских государств Дукли и Зеты, Венеции, Турции, Франции, Австро-Венгрии веками наслаивались друг на друга; потоки культур с Запада и Востока смешивались, обогащали один другой, сформировав своеобразный колорит черногорского побережья.

...Вечерами я шел через крепостные ворота в Старую Будву и бесцельно бродил по ее улочкам, напоминающим тропинки в горных теснинах. Камни мостовых и стен медленно отдавали дневное тепло, а легкий бриз доносил запахи моря и цветов.

Я заглядывал то в одну, то в другую лавку — возможно, потому, что мне нравилось всякий раз слышать с улыбкой произносимое продавцом «Добар дан!» — и рассматривал местные сувениры, книги, грубоватые картинки и копии икон. Однажды купил кассету с записями старых городских романсов — смесь славянской, греческой и итальянской мелодичности со зноем Востока.

Нравилось мне и то, что нигде не попадались на глаза ставшие привычными у нас фигуры с нашивками «Security» на униформе, увешанные дубинками, пистолетами и автоматами. На побережье совершенно безопасно и практически спокойно. Неистребимо лишь древнее ремесло контрабанды, и знающие люди задешево отовариваются на рынке в портовом городе Бар тайно доставляемыми из-за границы виски и джином.

Главная улица Старой Будвы, огибающая фасады и углы домов, выводит в конце концов к собору Св. Иоанна, одной из особо чтимых святынь города. Именно с его колокольни, построенной в VII веке, разносится звон.

Напротив церкви, на открытом воздухе, — кафе. Поздним вечером здесь, как правило, не бывает свободных столиков. Помимо туристов, заходят после ужина завсегдатаи, приветствуя друг друга возгласами «Здраво!»

Здесь я и познакомился однажды с вышеупомянутым Стево — русоволосым красавцем, сразу признавшим во мне гостя из России. Было ему на вид лет 35, и он уже не застал те времена, когда во всех школах Югославии изучали русский язык. Мы говорили на странной смеси сербского, болгарского и русского с добавлением английских слов — и вполне понимали друг друга.

Стево одобрил тот факт, что русские туристы снова стали ездить в Югославию, как раньше.

Из деликатности Стево не коснулся участия России в международных санкциях против Югославии, тем более, что дело это теперь уже прошлое. Я тоже не говорил о том, что не все у нас одинаково отнеслись к этому решению.

Что касается Черногории, то россиянам есть что помнить. Покровительство Петра I главному черногорскому монастырю в Цетине, установление Павлом I ежегодных субсидий Черногории «на общенародные надобности и учреждение полезных заведений», разыскания полезных ископаемых русским горным инженером Ковалевским, коронование при поддержке России первого светского государя Черногории — князя Данило... Да, нам есть что помнить.

Из Будвы шоссе продолжает бег на юг. Дорога, связывающая Черногорию со Словенией, а через нее и с другими европейскими государствами, постоянно вьется вдоль Ядрана. Горы близко придвинуты к морю, и часто автобус будто крадется по узкому уступу: слева каменная стена, справа обрыв, огороженный полосатой балкой. Но вот горы отступают, отдают часть своих владений людям, устроившим на отлогих берегах жилища, сады, пляжи, гостиницы. В одном из таких мест расположен по берегам полукруглой бухты портовый город Бар.

Он не столь стар, как Будва, но тоже имеет свою крепость, свои легенды и свои редкости. Трудно представить, что существует дерево, посаженное при жизни Иисуса Христа, но в Баре всем желающим демонстрируют уникальную двухтысячелетнюю оливу, которая находится под защитой закона. Оливы вообще растут медленно и лучший урожай приносят в столетнем возрасте. Множество плантаций этих деревьев устроено на склонах гор, окружающих Бар. Отзвуком далеких языческих верований веет от обычая давать оливам имена, восходящие к именам посадивших их людей: Джуро, Периша, Радун...

Об этом обычае рассказал мне Томо Сошич, шеф-повар ресторана в гостинице «Тополица», расположенной на окраине Бара, рядом с дворцом черногорского князя, а впоследствии короля Николы. У отца Томо в предгорьях Беласицы есть дом, хозяйство и довольно большой, гектаров в двадцать пять, земельный надел, поэтому Томо знает толк в сельской работе.

В прошлом году Томо женился на москвичке Наталье Малютиной, правнучке известного русского художника конца XIX — начала XX века Сергея Малютина. Он довольно прилично говорит по-русски, иногда перенося ударения, по сербской привычке, ближе к началу слова.

На ужин в ресторане в тот вечер подали чевапчичи — популярное на Балканах мясное блюдо, отдаленно напоминающее люля-кебаб по крайней мере формой. Тут надо пояснить, что с первого дня в Черногории я искал возможности отведать настоящие чевапчичи, вкус которых помнил еще с поездки в Дубровник двадцать лет назад. Но, как назло, ни один мангал со шкворчащим на углях мясным великолепием не попадался на глаза, зато пицца — пожалуйста. И я попросил Томо объяснить эту странность.

Все оказалось просто. В разгар лета, когда идет наплыв гостей, чевапчичи продают прямо на пляжах и набережных. Но и теперь для желающих нет проблем, надо только знать, что заведения, где их делают и подают, называются «Гриль 011». Что означает «011»? Ничего особенного, телефонный код Белграда. И неизвестно, кому пришла в голову идея столь экстравагантного названия.

Я записал традиционный способ готовки чевапчичей и привожу его ниже для любознательных читателей.

Последний город на черногорском взморье — древний Улцинь, которому больше двух тысяч лет. С высокого холма, возвышающегося над пляжем из белого песка, хорошо просматриваются грозно выдвинутая к морю крепость, гребни черепичных крыш, пики минаретов вперемежку с колокольнями.

В 1214 году неутомимая монгольская конница оборвала здсеь свой, казалось, неостановимый бег на запад. Крепость Улцинь осталась непокоренной, и воины Чингисхана, омочив копыта коней в Ядране, возвратились в степи. И мечети здесь не имеют никакого отношения к монгольскому нашествию. Они появились в период турецкого владычества, когда часть славян и албанцев была обращена в мусульманство; их потомки ходят в мечеть до сих пор.

Однако берег Черной Горы не заканчивается в Улцине. Еще южнее лежит треугольный островок Ада, образованный рукавами реки Бояны и морем. На острове находится одно из четырех нудистских поселений, расположенных на восточном берегу Адриатического моря.

Автобус свободно въехал под задранный к небу шлагбаум и оказался на острове. Туристический городок нудистов «Ада» был пуст.

Сезон в «Аде» продолжается с июня по октябрь. «В миру» нудисты вполне обычные люди, неотличимые от других. Но законный трудовой отпуск или каникулы они обожают проводить среди единомышленников, предпочитающих костюмы Адама и Евы, в окружении пышной природы и в отдалении от любопытных взглядов. Приезжают сюда семьи с детьми, компании и одинокие люди из европейских стран.

Существует мнение — или по крайней мере подозрение, — что нудистские поселения являются гнездами разврата. На самом деле это не так. Свободная любовь, конечно, здесь существует, но где ее нет теперь?.. В «Аде» свои моральные запреты, тщательно соблюдается этикет. Например, в общественные помещения, где работает обслуживающий персонал, принято приходить одетыми. Но если ты пришел в «Аде» на пляж или волейбольную площадку — сбрось одежду, ибо равноправие в «раздетости» должно соблюдаться неукоснительно.

В последний вечер перед моим возвращением в Москву мы посидели с Томо Сошичем за бутылкой белого вина и поговорили об отличиях в укладе жизни на побережье и в горах, где мне так и не удалось побывать. Томо объяснил мне, что если в горах люди больше «традиционалисты», то здесь, на побережье, они больше «космополиты». Но те и другие — черногорцы. И это они всегда будут помнить.

Александр Полещук

Долина Катманду — долина тысяч храмов и миллионов богов

В Непале эту истину знают все, и первым делом мне подробно объяснили, как проехать на родину Будды, в южный район страны, где в Лумбини появился «Просветленный». Мальчик Сиддхартха Гаутама родился более 2 500 лет тому назад, а все непальцы говорят об этом событии так, словно оно произошло вчера.

Моего спутника по странствиям в Непале звали Бинод Кумар. Представляясь, он подчеркнул, что происходит из семьи Гаутама.

— То есть? — не понял я.

— Тот же род, из которого произошел Будда, — скромно ответил он. — Сиддхартха был очень живой, общительный мальчик. (Кстати, и из моих имен одно — «Нагаркоти», значит «веселый»). Он любил разные дворцовые развлечения. Ведь он принадлежал к царскому роду шакьев. Потому его зовут еще «Шакья-Муни» — «Отшельник из шакьев». Но настал час просветления, и юноша отправился в странствия, чтобы узнать жизнь простого люда...

Я слушал переложение жизни «Пробужденного» (можно и так с санскрита переводить имя «Будда») из уст Бинода и мне становились понятны и близки неустанные поиски молодого царевича. Поиски «конца человеческих страданий».

Он понял, что причина их в желаниях и страстях. Откажись от них — и ты приблизишься к, просветлению. Так возникла мировая религия — буддизм.

И хотя мне не удалось добраться с десятком тысяч паломников до родины Будды, я побывал в других святых местах буддизма. И индуизма...

Узкими улочками Катманду мы пробираемся с Бинодом к известной всему миру ступе Сваямбутанах. Скользя по мокрой каменной мостовой, я гляжу себе под ноги, чтоб не наступить на банановую кожуру или корку арбуза, и стараюсь не потерять в густой толпе своего спутника, за которым выныриваю из переулка на площадь. Поднимаю глаза и — Бог ты мой! — лишаюсь дара речи: прямо передо мной на холме высится ступа таких размеров, каких мне не приходилось встречать даже среди древних сооружений в джунглях Шри Ланки.

Я рее знаю, что полусфера ступы означает небо, а над ней возвышается куб со ступенчатой пирамидой, увенчанной чем-то похожим на абажур.

Бинод показывает на вершину ступы:

— Правда, похоже на цветок лотоса? Я согласно киваю.

— Смотри, на каждой стороне куба нарисованы большие глаза — это всевидящее око Будды. Правый глаз испускает огонь, левым глазом он охватывает все на земле, а между бровями, присмотрись получше, изображена точка — это третий глаз Будды, знающий, что каждый на земле думает и чувствует.

Я вполуха слушаю Бинода, а сам тщетно стараюсь поместить в объектив моего аппарата это неохватное сооружение, построенное еще в III веке до Рождества Христова.

Откуда взялись эти колоколообразные сооружения, чем-то напоминающие древние курганы? Во время странствований по Непалу я во множестве встречал их, в одиночку и группами, на улицах деревень и маленьких городков, и все они, и совсем крошечные, и огромные, поражали своими совершенными формами.

Один непальский историк поделился с нами своими соображениями о происхождении буддийских «айтьий», или ступ (на севере буддийского мира их еще называют «чхортэны»). Прообразом этих религиозных памятников, по-видимому, послужили могильные холмы добуддийской эпохи. В них хоронили умерших — сидя, со скрещенными ногами (отсюда, возможно, возникла знаменитая поза йоги). Позднее в курганах стали помещать пепел сожженных.

В буддистских и индуистских храмах меня поражала чистота и ухоженность. И, конечно, обилие молящихся.

Они были всюду, несмотря на раннее утро, — и в миниатюрных храмах во дворах, и в небольших на улицах, и в огромных в центре, на площади Дурбар. Люди шли на работу, на базар или с базара и по пути заходили помолиться, зажечь светильник, оставить подношение.

— Не удивляйся, — пояснил Бинод, — у нас храм — это продолжение дома, обязательная часть жизни, неотделимая от всех других проблем и забот, в том числе и бытовых. Ты знаешь, сколько в Непале живет людей? Так вот, помножь эту цифру на двадцать и получишь количество непальских богов, и это я, как брахман по рождению, могу утверждать только в отношении индуистских божеств. А сколько богов в других религиях, просто не знаю. Здесь, в Непале, — просто мириады. Значит, на каждого человека приходится много богов. И нужно всех ублаготворить, помолиться, что-либо попросить или на что-нибудь пожаловаться. Давай пойдем за женщиной к этому храму во дворике. Видишь, кто изображен?

Я знал легенду об этом боге со слоновьей головой. Это был храм, посвященный Ганеше, которому его отец, грозный Шива, в приступе ярости срубил голову. Заботливая мать Парвати приказала своему супругу тотчас же исправить положение и отыскать другую голову взамен. А тут проходил слон. Шива срубил голову и ему, и ее тотчас же приставили незадачливому сынку. Оказалось, что тому несказанно повезло. Ганеша, приобретя голову самого сильного и разумного животного, сам стал умнеть не по дням, а по часам, и стал богом мудрости.

— Видишь, женщина положила к подножию божества фрукты, помазала его голову пурпурной краской, полила пальмовым маслом — эти подношения делают богу мудрости, чтобы он дал совет, как поступить, если случились, например, разногласия в семье. Именно Ганеше возносят молитву в каждом индусском доме. Он настоящий домашний бог, помогающий благополучию и миру в семье, — произнеся патетически последнюю фразу, Бинод сложил руки ладонями и благоговейно закрыл глаза.

...Когда мы вновь попали в старинный центр Катманду, на площадь Дурбар, где теснятся десятки храмов и королевских дворцов, там под деревянной крышей на помосте молились верующие. Звучали песнопения, а рядом покупатели торговались в лавках, с трудом пробирались в толпе велорикши, гомонили попрошайки, что-то выкрикивали торговцы сувенирами, вокруг поголовно все жевали бетель и сплевывали пурпурной слюной — словом, нас окружал настоящий Восток в духе Киплинга.

— Помнишь, я тебе говорил, что на каждого непальца приходится десятка два богов, — продолжая прерванную мысль, говорит Бинод, — здесь богатый выбор, молись тому, кто тебе нужен. Желаешь успеха, положи цветы у статуи богини процветания Лакшми; хочется совершенства в каком-либо мастерстве, танцах или музыке, помолись богине искусств Сарасвати. Задумал собрать хороший урожай кокосов, поднеси плоды богине лесов Банадеви, но вот с просьбой уберечь от какой-либо злой напасти, болезни стоит обратиться к богине оспы Ситалами. Да, да, есть и такая богиня, помогающая от разных хворей. Богов очень много, и в них, конечно, нужно хорошо разбираться, чтобы обратиться точно по адресу в любом затруднительном положении. Некоторые из богов имеют и по нескольку разных обличий. Давай я покажу тебе одно малоприятное божество, но только будь осторожен...

Мой спутник подводит меня к стене храма со странным изображением. Сказать, что это раскрашенный барельеф, — значит ничего не сказать. Из стены выступает громадная фигура с выкрашенным в черный цвет туловищем и красным лицом с белыми оскаленными зубами и вытаращенными глазами. Многорукое чудовище держало в лапах большую дубину, трезубец и, по-моему, чашу-светильник, и еще что-то.

— Не пугайся, это тоже всемогущий Шива, бог созидания и разрушения, только принявший облик Черного Бхайрава, — объясняет Бинод. — В давние времена, когда не было еще судей, сюда привозили преступников, зачинщиков драк, воров, и Шива-Бхайрава вершил правосудие, выявляя обманщиков и наказывая их. Видишь, рядом с ним привязан черный козел — символ «козла отпущения». Каждого, кто солжет перед ликом Черного Бхайрава, ждет неминуемая смерть...

Следующим утром мы с Бинодом поднялись с аэродрома в Катманду на легком самолетике-стрекозе, чтобы узреть во всем великолепии знаменитые гималайские восьмитысячники, доступные лишь немногим альпинистам. Но была такая сильная облачность, что мы еле различили Эверест, зато, вынырнув из облаков, пролетели над Долиной Катманду, расположенной между хребтом Махабхарат и Большими Гималаями. Внизу были ясно видны города, где живет две трети всего населения Долины. Это — Трипура — Троеградье, где почти слились друг с другом столица королевства — Катманду, Лалитпур (он же Патан) и Бхактапур.

Даже с птичьего полета их вид поразил мое воображение. Очевидно, я воззвал к какому-то правильному божеству, ибо мне удалось побывать в каждом из них. Тем более что это недалеко от Катманду.

Эти старейшие города, столицы древних княжеств, явно соперничали друг с другом. Объединяющим центром в каждом была площадь — дурбар, которую окаймляют старинные дворцы и храмы. От площади разбегаются узкие улочки, где толпятся невысокие кирпичные дома с козырьками черепичных крыш, опирающимися на столбы. Дома опоясывают деревянные галереи, — там сушится белье, висят ковры, за решетками прячутся смеющиеся женские лица. Видны любопытные и в окнах с наличниками и закрывающимися в жару ставнями. Стоит мне теперь услышать название Лалитпур, как перед глазами возникает видение — круто вздымающаяся параболическая башня храма Кришны—Мандира, стоящего на возвышении в окружении колонн. А при слове «Бхактапур» видится пятиярусный индуистский храм Ньятапола с высокой лестницей, украшенной по краям каменными фантастическими фигурами.

Глядя со ступеней «Пятидесятипятиоконного дворца» неварских королей (невары — основной народ Непала), похожего на тщательно отделанную золотую шкатулку, я представлял себе, какие празднества разыгрывались перед ним...

И тут мне припомнилась поездка по Среднему Непалу, по цветущей долине Покхара, где вдоль дороги непрерывной чередой тянутся манговые и цитрусовые деревья, плантации бананов и ананасов. Там я побывал на деревенском празднике Тихар — празднике урожая. Услышал и трудовые, и обрядовые песни; увидел, как в танце женщины сажают рисовую рассаду, а мужчины взмахивают мотыгами или наносят удар кхукри, национальным ножом с изогнутым лезвием. А после девушки-неварки в пестрых кофтах и юбках-пхариях, отороченных красной каймой, бренча браслетами, вместе с юношами в приталенных рубахах, жилетах и узких длинных штанах, подвязанных широкими поясами-патуки, ходили по улицам, пели песни, напоминающие частушки, и обязательно делали подношения в храмах.

Танцы и песни, связанные с деревенской жизнью, верованиями, всей историей страны, люди исполняли на площади перед королевским дворцом, перед храмами, устраивая хороводы вокруг статуй богов и неварских королей. Древние камни словно впитали в себя краски и шумы прежних празднеств.

Закрою глаза — и слышу барабанную дробь и звуки бубна. Неровные отсветы ложатся на брусчатку от пламени горящих масляных плошек в руках медленно шествующих девушек. За ними движется музыкант-барабанщик; он бьет по мадале, барабану, висящему на шее, и высоко подпрыгивает в такт. Люди движутся по кругу, взявшись за руки, подпевают хору. Позванивают браслеты на лодыжках танцоров в такт музыке оркестра. Тут вовсю проявляется щедрый характер непальцев: живая мимика, порывистые движения рук, лукавые улыбки. Вихрь танцев и возбуждающее толпу призывное пение превращаются в гимн богам — это апофеоз праздника...

Мираж воспоминаний разрушает голос Бинода, который с неподдельной озабоченностью клянет себя за то, что мы опоздали на свадебное шествие по центральной площади Бхактапура. Все же удается взглянуть на свадебную процессию перед домом родителей жениха: впереди — небольшой оркестр, за ним несут в одном паланкине жениха, в другом — невесту, а позади движутся тележки, где лежат корзины с приданым.

— Эти тюки с приданым — дар родственников невесты, — поясняет Бинод. — Я хочу кое-что сказать о моей семье, иначе тебе многое не понять в наших обычаях. Раньше все держалось на семье, да и сейчас она играет большую роль в жизни людей. Я родился в брахманской многодетной семье и сам — брахман. У меня все двоюродные братья и сестры, как родные, и их дети — мои дети. Но если мы брахманы, это совсем не значит, что мы особенные, чураемся людей других каст или стараемся все быть священнослужителями. В Непале нет таких резких кастовых различий, как в Индии, люди разных каст знакомы друг с другом, служат вместе. Я, например, авиатор, работаю с коллегами из разных каст и даже религий, дружу с буддистами... Иногда захожу в их храмы. Мы берем воду из общего источника — в Индии во многих местах это невозможно.

Все непальцы воспитаны в уважении к старшим, до сих пор родители выбирают сыну невесту, юноши женятся после сговора родителей, а жена, входя в дом мужа, становится членом большой семьи. Конечно, молодоженов из моей семьи благословляли брахманы, а после рождения ребенка молодая мать не общается с другими членами семьи, неделю, другую, пока брахман не выберет имени ребенка по гороскопу.

У нас принято отмечать не только «день матери» (вроде вашего 8 марта), но и «день отца». Существует еще обычай (я его не придерживаюсь) — выражать уважение родителям так: утром или вечером мы прикасаемся лбом к ногам отца и матери.

Особыми церемониями «Бурха дзанко» отмечаем этапы долгожития. Третья ступень, когда человек видел полную луну 1 200 раз, то есть прожил 99 лет, 9 месяцев и 9 дней, именуется «уходом на небеса». Но до такого возраста у нас мало кто доживает, и уход на небеса происходит гораздо раньше. Я недавно похоронил мать — ей не было и шестидесяти лет. Но о церемонии смерти разговор особый, мы сейчас отправимся в Пашупатинатх, где и была кремирована моя мать...

Этот индуистский храмовый комплекс XIII века перестраивался и достраивался не раз, его сооружения, похожие и на индийские гопурамы и шикхары, и на пагоды, которые непальские зодчие, овладев секретами мастерства, строили в Китае и Тибете, привлекают с каждым годом все больше посетителей и паломников.

Вот и сейчас мы пробираемся сквозь пеструю толпу паломников со всего света.

Садху — вечные пилигримы... Они идут в длинных балахонах, или одних набедренных повязках, или даже почти без них мотая косматыми головами; тела их раскрашены самыми невероятными узорами. Они не стригут, не моют и не расчесывают голову, выполняя данные богам обеты. С достоинством выступают, медленно перебирая четки тонкими пальцами, санияси — ученые мужи в оранжевых одеждах, посвятившие свою жизнь служению богам и изучению священных книг. А за ними валом валит люд попроще: мужчины в застиранных рубахах — даура и украшенные гирляндами желтых, пряно пахнущих цветов женщины в цветастых кофтах — чоло, оставляющих открытой полоску спины и живота с пупком.

Верующие несут дары богам. Кто что может: корзинки, блюда с фруктами и сластями, украшенные мишурой. А в храмах все спешат к своим божествам-покровителям, чтобы расположить их к себе посильными жертвоприношениями.

Заглядевшись, я чуть не упал, поскользнувшись на плитах пола, политого маслом. Богов здесь умасливают в буквальном смысле слова, весьма обильно кокосовым молоком и топленым коровьим маслом из плошек. Если понаблюдать внимательно за посетителями храма, то можно заметить, что в отношениях верующих с небожителями проступают черты житейского реализма: размер подношения определяет и важность просьбы.

В момент возложения одним из верующих бананов к подогнутым ногам каменного бычка Найди, лукаво взирающего на все надоевшие ему наверняка церемонии, меня поманил к выходу Бинод.

— Время идет. Хотя до Катманду отсюда всего 10 километров, но нам нельзя опаздывать к королевскому дворцу — там тебя ожидает весьма необычная церемония, — важно произнес он с таинственным видом. — А теперь посмотри на набережную реки Багмати.

Я увидел на облицованном плитами берегу каменные прямоугольные возвышения, на одно из которых складывали длинные поленья, расколотые вдоль. Явно сооружали большой костер.

— Что это? Готовится жертвоприношение?

— Погляди вперед — видишь процессию? Люди идут в белых одеждах, у нас белый цвет — цвет печали и траура. Это несут на берег священной реки покойника, чтобы сжечь его на костре, а пепел рассыпать над водами Багмати. Видишь: труп, обернутый в желтое покрывало, снимают с бамбуковых носилок и укладывают на костер... Лицо не открывают и при прощании не целуют покойного. Раньше было принято даже выносить родственника — перед смертью — из жилого дома во двор.

Когда у меня скончалась мать, я с братьями, в знак траура, поселился отдельно. Тринадцать дней надо поститься и молиться, пока дух бродит вокруг дома. Мы побрились наголо (тоже в знак печали), сбрили волосы, усы, бороды — все и облачились в белые одежды. Спали на соломе, никого не видели, не читали, не слушали музыку. Ели только рисовые шарики, запивая молоком.

Молились с утра до вечера в круге «пинде», очерченном на земле. Не дай Бог, кто-то на тебя взглянет или того хуже — коснется. Тогда начинай все сначала.

Вот так, дорогой, с рождения до смерти брахманы проводят свою жизнь в молитвах и общении со своими многочисленными богами...

— А теперь, — весело улыбнулся Бинод, — отряхнем прах ушедших от нас, пусть их душам хорошо живется в новых обличьях, а мы устремимся на встречу с живой богиней Непала.

Мы домчались до центра Катманду меньше чем за час и попали во двор деревянного дворца, построенного в XVIII веке одним из королей специально для юной богини. Но любознательный читатель вправе выразить недоумение: как это удалось хорошо сохраниться юной богине с тех давних времен?

Поэтому, ожидая ее появления в одном из резных окошек, выходящих во двор, мы сядем под деревьями и расскажем нашему читателю без утайки всю правдивую историю богини Кумари.

Надо сказать, что уже многие годы богиню выбирают — весьма демократично — среди трех-пятилетних девочек невысокой касты. И надо сказать, что этот выбор нелегок, так как малютка должна удовлетворить не одному десятку требований. Прежде всего она должна быть красива: правильные черты лица, белые зубки, приятный голос, хорошие волосы, стройная с тонкой талией (в прошлом веке мода в Непале была иной: выбирали толстушек). Обязательно, чтобы девочка была с большими глазами. Конечно же, претендентка должна быть умной, уметь правильно ответить на многие вопросы, касающиеся окружающей жизни. Должна чураться разных соблазнов: украшений, красивой одежды, обильной еды и т.д. Ну, право, чем не конкурс красоты! Одно из требований: ее гороскоп должен совпадать с королевским.

А теперь наступает время основных испытаний. Главное для будущей богини — умение сохранять присутствие духа в любых неожиданных обстоятельствах. Например, девочка не должна пугаться внезапного появления короля — это считается дурной приметой. Она, естественно, должна уметь выходить с достоинством из любых острых ситуаций, обладать твердым, смелым характером. Даже взрослый может дрогнуть или потерять сознание при виде брызжущей крови, когда прямо на его глазах отрубают голову у барана или буйвола, а ребенок не смеет и глазом моргнуть. Затем начинаются испытания в темноте: внезапно появляются люди в страшных — масках или таинственные чудовища, от которых нельзя закрыться руками, а следует идти, как будто ничего не происходит.

Если девочка проходит все испытания на панчаяте — совете жрецов, она лишается собственного имени, и ее нарекают новой богиней Кумари.

Она поселяется в том самом деревянном дворце с квадратными, плотно закрывающимися дверями и окнами со ставнями, обращенными во двор, где я дожидаюсь с ней встречи на скамеечке под тисовыми деревьями. Наверное, сейчас ее одевают к выходу на люди. А это весьма сложный ритуал. Во-первых, нужно выбрать цвет платья: золотой — символ богатства, алый — признак женской власти. Прислужницы (во дворце живет несколько семей ее слуг: повара, портнихи и прочие) расчесывают богине волосы и делают сложную прическу, украшенную драгоценностями, надевают нечто вроде диадемы-короны, а всего положено носить маленькой девочке ожерелий и браслетов несколько килограммов. Конечно же, на лбу богини рисуют обязательный третий глаз, означающий знания и мудрость.

Обычно Кумари проводит все время во дворце, кроме нескольких раз в году, когда она отправляется в храм во время праздников в честь разных богов, например, Индры, или в праздник Кумари-джатра, посвященный ей самой. Ее усаживают в паланкин и проносят по улицам столицы под ликующие крики толпы. Но и тут она не должна ни на кого смотреть, так как если человек встретится взглядом с богиней — это принесет ему несчастье.

Проходят годы, и лет в двенадцать, когда Кумари взрослеет, становится девушкой, ее снова переизбирают. Дальше обычно ее жизнь складывается не очень счастливо, так как она не приучена заботиться о себе, не умеет вести домашнее хозяйство. А главное, как говорят сведущие люди, юноши опасаются брать богиню в жены.

Во дворе дворца ожидание достигло предела. Щелкают аппараты, жужжат камеры — хотя висит объявление, что снимать нельзя — штраф.

Наконец распахнулись ставни на одном из оконцев и появилось юное лицо в обрамлении резной рамы. Это длилось всего лишь мгновение: милое личико, отрешенный взгляд из-под длинных ресниц и слабое подобие улыбки. Все! Богиня исчезает, как тень. Ставни захлопываются.

Владимир Лебедев, наш спец. корр. / фото В. Зеленина и автора

Старые монеты, выкопанные на месте реконструкции ветхих объектов на юге Манилы и столь сильно взволновавшие отдельных любителей легкой наживы, не представляют практически никакой исторической ценности. Об этом заявил директор Филиппинского национального музея.

Эти монеты, отчеканенные в 1802 году, выпускались во время испанской колонизации Филиппин.

Рабочие, обнаружившие их, тотчас присвоили находку, полагая, что обнаружили несметные богатства.

Но медяки с портретом испанского короля Альфонса XII оказались рядовыми безделушками.

Сразу после обнаружения в район Сан-Педро-Лагуны, что в 25 км от Манилы, был срочно послан представитель музея, которому предстояло исследовать находки, часть которых местные должностные лица сумели-таки спасти от разграбления.

Деньги нашли на месте бывшей пекарни, которой в прошлом веке владело китайское семейство.

Монеты могли быть просто захоронены в кувшине под домом, что посулило удачу и прибыль.

Цена каждой такой монеты на рынке антикварных изделий, по мнению представителя музея, не превысит 12 долларов.

Недавно энтузиасты-кладоискатели возобновили поиски корабля, затонувшего в бостонской гавани четыре столетия назад.

28 ноября 1 682 года неизвестное судно потерпело крушение у берегов Северной Америки. Позже то злополучное место нарекли Уинтропской отмелью. На борту корабля, шедшего из Вест-Индии в Бостон, штат Массачусетс, находился весьма ценный груз серебряных слитков.

Капитан Хортон отплыл из порта Невис, взяв курс на Америку, в сентябре того же года. Точная стоимость серебра, как и название судна, остаются пока под вопросом, зато доподлинно известно, что команда состояла из 13 человек.

Корабль достиг залива Массачусетс во время сильной снежной бури, сделавшей дальнейшее продвижение практически невозможным. Как известно, поздно ночью 27 ноября судно обогнуло близлежащие острова, а утром налетело на скалы неподалеку от города Уинтроп.

Троих членов экипажа смыло за борт. Десять оставшихся в живых выбрались на берег в районе равнины Ширли-Гут. Только шестеро из них, полуобмороженные, набрели на одинокий домик настоятеля уинтропской церкви, где нашли приют и тепло. Все остальные погибли.

Сам капитан Хортон вскоре куда-то исчез, кануло в Лету серебро, пропал и корабль... Но новые кладоискатели настроены оптимистично, несмотря на то что все прежние попытки отыскать остатки погибшего судна окончились неудачей.

По мнению начальника филиппинской береговой охраны, Октавио Пабуайона, некоторые из 200 ценных экспонатов, включая кувшины и столовое серебро, поднятые в прошлом месяце с затонувшего судна, — китайского производства. Неизвестный корабль, обнаруженный недалеко от острова Палаван на юго-западе Филиппин, затонул в 1816 году.

Подготовил Михаил Курушин

Несколько правдивых слов об африканской кухне

Когда сельским жителям Западной Африки показывают какое-нибудь местное растение или животное и спрашивают, как оно называется, они либо говорят название, либо отвечают: «Мы этого не едим». О кафрах (Собирательное название племен южных банту, населяющих территории нынешней ЮАР, Лесото, Ботсваны и Мозамбика. Прим. ред.) один путешественник сказал, что они «едят все, что способны разжевать». При таком положении вещей тема африканской кухни грозит стать неисчерпаемой...

Потому, чтоб держаться в рамках, не будем также говорить о причудливых вкусах отдельных индивидуумов, вроде экс-императора Центральноафриканской империи — ныне Республики — Бокассы, съевшего единственного в своем отечестве профессора математики. Среди работавших в Африке россиян — а я был в их числе — ходило немало разговоров о гастрономическом интересе каких-то местных племен к внутренним органам белых людей, особенно к печени, хотя уверен, что печень многих из наших соотечественников не пошла бы им на пользу. (Кстати, некоторые изолированно живущие племена африканцев, в свою очередь, убеждены, что белые поедают чернокожих.) Считая подобное гурманство недопустимым, поговорим о менее экзотической пище.

Возможно, проще будет перечислить, чего африканцы не едят. Мало того, что они не едят хрустящих малосольных огурчиков, лоснящихся соленых помидоров и груздей, не грызут семечек и не пьют кваса, никогда не пробовали настоящей селедки и сухой копченой колбасы, простые бенинцы, живущие на берегу Атлантического океана и издревле занимающиеся рыбной ловлей, не едят крабов, больших восхитительных крабов, которые случайно попадают к ним в сети. Явно не зная, что с ними делать, рыбаки продавали их нам по пятнадцать центов за штуку, хотя двумя такими крабами мог наесться до отвала даже очень голодный и очень толстый человек. Правда, через какое-то время, заметив наш ажиотаж, аборигены спохватились, поняли, что продешевили, и стали требовать за каждого краба аж по тридцать центов, в то время как дрянную рыбу они продавали в несколько раз дороже. Этот дар природы мы уплетали, вооружившись плоскогубцами, так что сервировка стола перед подачей вареных крабов выглядела своеобразно: рядом с каждой тарелкой вместо ножа и вилки лежали здоровенные плоскогубцы, предварительно, конечно, вымытые с мылом. Африканская кухня очень разнообразна и нередко таинственна, поскольку формировалась под сильным влиянием местных верований. Я не буду останавливаться на том, что едят не в меру суеверные африканцы для каких-нибудь приворотов и отворотов, чтобы не испортить впечатление от такой интересной темы, как кухня.

Из ресторанных блюд достойны упоминания анчоусы в масле, присыпанные высушенными и измельченными листиками мяты и мускатным орехом; десертный крем, приготовляемый из спелых бананов, яиц, молока, сахара и лимона; суп по-конголезски (вареное и толченое куриное мясо смешивается с кокосовым молоком, добавляется куриный бульон, специи, обязательно мускатный орех, сметана, все разогревается и выливается на слегка поджаренную, порезанную кубиками мякоть кокосовых орехов). Восхитительный калалу по-дагомейски готовят следующим образом: говядина, баранина и свинина, порезанные крупными кусками, смешиваются с куриным мясом и копчеными креветками. Добавляют помидоры, шпинат, соль, перец, все это обильно поливается пальмовым маслом, доливается водой и варится на медленном огне минимум четыре часа. Курица, приготовленная в толченом арахисе, как в кляре, и обложенная поджаренными бананами, тоже очень недурна. В общем-то, курицу можно жарить и без арахиса — с одними бананами, а можно даже и без бананов — сама по себе она тоже очень вкусна. На завтрак хороши яйца, смешанные с мозгами из говяжьих косточек и со сметаной, взбитые наподобие омлета и поджаренные на сливочном масле. Уж не знаю, кто это придумал, но попробовал я это впервые в Африке. Очень вкусным находил и салат из авокадо с креветками, особенно под охлажденную русскую водку. Сравниться с ним в этом сочетании могли разве что маринованные белые грибки.

Салат из бананов, ананасов, манго и острого стручкового перца, политый уксусом и подаваемый охлажденным, не очень близок моему сердцу. Фрукты я предпочитаю в натуральном виде. Вот африканское пирожное из тертого кокосового ореха, смешанного со взбитыми яичными белками, сахарной пудрой, и слегка запеченное в духовке пользовалось бы у нас успехом, поскольку напоминает широко разрекламированное «райское наслаждение» под названием «Баунти».

Запомнился мне еще один десерт: хозяин ресторана разложил на огромном блюде очищенные бананы, на наших глазах полил их прямо из бутылок крепким ликером и ромом, поджег на несколько секунд, после чего накрыл салфеткой. Слегка подгоревшие, пропитанные ароматом крепких напитков, они приобрели незабываемый вкус и заметно выросли в цене. Африканскую жажду утоляют иногда следующим способом: у неспелого, обязательно охлажденного кокосового ореха срезают верхушку, в образовавшееся отверстие заливаются — в желаемых пропорциях — хороший, лучше французский, коньяк, вставляют соломинку, через которую напиток и пьют.

Впрочем, в харчевнях попроще и в обычных сельских домах в Западной Африке в качестве напитков популярны доле и содаби. Доле — это слабоалкогольный напиток из местного злака миля, мутно-коричневый, приготовляемый достаточно небрежно, по принципу: если выйдет — будет пиво, а не выйдет — будет квас. Особого впечатления, как и эффекта, он не производит в отличие от содаби. Этот достойный внимания бенинский напиток, названный именем своего гениального изобретателя из местных, своей забористостью и запахом удивительно похож на классический русский самогон, хотя гонят содаби из ствола африканской масличной пальмы.

Делают это довольно хитрым способом. Спиливают старую неплодоносящую пальму, отрезают крону, полученное бревно с торцов густо обмазывают глиной, а сбоку вбивают, наподобие затычки, толстую заостренную палку. После чего бревно оставляют на несколько дней на солнцепеке. Глина на солнце затвердевает, надежно закупоривая срез, в то время как сердцевина пальмы, напротив, размягчается, разжижается, начинает бродить, и, когда затычку выдергивают, из ствола фонтанирует превосходная брага. А из нее уже получают конечный продукт, блестяще подтверждая известную мысль о том, что самогон можно гнать даже из обыкновенной табуретки. Я любил гулять в так называемых «самогонных рощах», пальмы из которых шли на приготовление первосортного содаби.

В деревнях государства Буркина Фасо основной пищей служит каша из сорго, приготовляемая в горшке с соусом из листьев баобаба. Помимо мяса слонов и бегемотов, обычно браконьерского происхождения, в праздничные дни на столах местных жителей появляются блюда из тех же домашних животных, что выращивают и у нас, к которым, пожалуй, можно добавить цесарок.

На улицах бенинских городов продают комочки белой студенистой массы из кукурузной муки, напоминающие по виду и по вкусу остывшую манную кашу. Они завернуты в зеленые банановые листья и внешне похожи на голубцы. Язвенники клялись, что кушанье это очень полезно для желудка, но есть его только из-за этого не хотелось.

Почти в каждой лавке можно закусить брошеткой — миниатюрным шашлычком с зубочисткой (надеюсь, ранее непользованной) в качестве шампура и двумя-тремя нанизанными на нее кусочками мяса неизвестного животного. Какое мясо могло пойти на эти брошетки, вы никогда не догадаетесь, но об этом чуть позже.

На рынках продают крупные темно-розовые орехи кола. Местные жители обожают держать такой орех во рту, утверждая, что он придает бодрость. Однако наши соотечественники предпочитали для бодрости семечки папайи — мощное глистогонное средство. На рыночных прилавках среди многочисленных тропических фруктов можно увидеть бледно-зеленые арбузы, больше похожие на кабачки, — продолговатые, неполосатые и невкусные. Высятся горы зажаренных целиком тушек агути — что-то вроде наших сусликов, только покрупнее. На каждом шагу — кучи жареной и сушеной рыбешки, густо облепленной мухами и вызывающей дикую ностальгию по нашей вобле или копченому лещу.

Полуметровые клубни африканского картофеля иняма, похожие на поленья дров, сложены штабелями. Порезанный кружками и жареный в масле иням весьма недурен. Интересно: можно ли его приготовить в мундире? Местный кофе, продаваемый в небольших картонных коробках, производил на меня странный эффект — я не мог заснуть, если не выпивал его на ночь. А после большой кружки этого напитка буквально бросало в свинцовый сон без сновидений. И повсюду, повсюду — корзинки с красным перцем. Именно о нем я хотел бы рассказать подробнее.

Острый красный перец пользовался большим спросом у наших загранработников: во-первых, он дезинфицировал пищу, а во-вторых, даже самой дешевой и незатейливой баланде придавал весьма пикантный вкус. Жгуч он был до умопомрачения. Рядом с ним наша слезоточивая русская горчица казалась повидлом. При неосторожном обращении с этим чудом природы глаза лезли на лоб, однако от него никто не хотел отказываться.

Сметливые россияне нашли ему еще одно применение. Разжившись медицинским или на худой конец авиационным спиртом, они разбавляли его по вкусу, клали в него маленький стручок перца, и через несколько минут получалась зверски злая перцовка, которую мы между собой ласково называли «косорыловкой». Главное — не передержать перец в бутылке, иначе употреблять напиток станет невозможно даже при очень большом желании. А однажды этот африканский перец едва не привел нас к гибели.

Мне и моему коллеге довелось работать в качестве переводчиков с российским экипажем АН-26. Самолет доставлял продукты питания в труднодоступные районы Африки. В то время мы летали вдоль русла реки Убанги, по которой проходит граница между Заиром и Конго-Браззавилем. Места эти настолько дикие и малообжитые, что, по утверждению аборигенов, в расположенном там озере Теле сохранилось даже какое-то доисторическое чудище вроде динозавра. Они называли его мокеле-мбембе, что очень походило на имя и фамилию. В отличие от длинношеей и грациозной шотландки Несси мокеле походил, по рассказам очевидцев, на толстого противного гиппопотама. Хотя, возможно, и наговаривали на динозаврика.

Поддетая к месту посадки, самолет снижался над рекой, пугая плывших в пирогах рыбаков, которые закрывались руками от проносящегося над ними ревущего толстобрюхого чудовища. Взлетная полоса напоминала сверху, по выражению пилотов, «плевок в джунглях», и посадка на большом транспортном самолете меж мощных, опутанных лианами тропических деревьев должна была осуществляться виртуозно.

Пока шла разгрузка, можно было пообедать. Летные пайки, состоявшие из консервированного куриного мяса, смертельно всем надоели, и экипаж направлялся в местный ресторан. Это была обычная тростниковая хижина-пайота, но с соответствующей вывеской на входе. Внутри стояли грубо сколоченные столики и табуретки. Приглядевшись, мы поняли, что сделана мебель из драгоценного красного дерева. Другого материала в окрестностях просто не было.

Ресторанное меню включало в себя только то, что можно было поймать поблизости и тем не менее отличалось разнообразием и даже изысканностью. На фоне всего остального самым близким из здешних кушаний нам показались лягушачьи лапки, хотя ели мы их второй раз в жизни. Собакевича, питавшего, как известно, отвращение ко всякой кулинарной экзотике, хватил бы удар, попади он сюда и подай ему вместо жареного поросенка, скажем, копченого удава, фаршированного болотными пиявками.

Здесь предлагали также жаркое из крокодила, шашлык из обезьяны, рагу из речной черепахи, большой выбор вкусно приготовленных змей, паштеты из жареных термитов и муравьев и — вершина кулинарного искусства — печеных летающих собак. Для тех, кто не знает: это крупные летучие мыши, похожие на собак лишь мордочкой. Днем эти собаки висят вниз головой на деревьях, словно созревшие плоды, и местные жители сбивают их палками или камешками из рогатки, после чего летающие собаки становятся печеными.

Об их вкусовых достоинствах ничего сказать не могу, поскольку не сумел преодолеть в себе до конца синдром Собакевича. Не хватило мужества отведать и тушеных пальмовых мокриц. По виду они напоминают тех, что нет-нет, да и встретятся в наших ванных комнатах. Но из наших, конечно, по причине их мелкости и малочисленности, ничего путного не приготовишь, в то время как тамошние, не в пример более крупные — с маленького черепашонка, вполне годятся для сытного блюда.

Но в целом наш экипаж не отвергал местную кухню. Садясь за стол, мы желали друг другу «приятного гепатита» и приступали к трапезе. Черепаха напоминала бефстроганов, приправленный хрустевшим на зубах речным песком. Крокодил — курицу с легким болотным запахом, если такое можно себе представить. Питон тоже был вполне съедобен, когда его подавали без подозрительных начинок из разнообразной мелкой живности. Мы нарезали его, как колбасу, и на всякий случай обильно смазывали соусом все из того же острого стручкового перца, называемого в тех краях пили-пили, поэтому о вкусе трудно было сказать что-либо определенное. Скажем так: что-то, похожее на крокодила.

В человеческом организме, как утверждают медики, присутствует так называемая кишечная флора, и мы старались по максимуму использовать перец пили-пили, чтобы в наших кишечниках не завелась еще и фауна. Повара обещали побаловать нас при случае еще одним деликатесом — грифом, приготовленным по особому рецепту, но снабженцы, видимо, подвели, и нам так и не довелось узнать, как же готовят в Африке грифов — запекают с яблоками или варят в супе.

На выходе из ресторана мой приятель обычно покупал себе пакет жареных орешков и весь день хрумкал их за обе щеки, но однажды его сильно расстроили, сказав, что это не орешки, а личинки каких-то насекомых хотя и действительно жареные. Не поверив, он специально пошел посмотреть, как их готовят, и убедился, что «орешки» в самом деле шевелятся, когда их жарят.

После обеда мы наблюдали за погрузкой. Самолет набивали дикими животными, которые шли на продажу в лучшие столичные рестораны или просто на рынок. Зрелище довольно печальное. Северное Конго — это бесконечный зоопарк без ограждений и клеток. Оттуда вывозят самое разнообразное зверье, включая крупногабаритных гиппопотамов.

Обезьянам, для удобства транспортировки, делают из веревки ошейники, привязывают к ним хвосты и несут их за эти хвосты, будто сумки за ручки. Крокодилам заламывают лапы за; спину, словно пойманным лазутчикам, связывают веревкой, прикрепляют сверху палку в виде ручки и несут в самолет, как обычную ручную кладь. Чтобы крокодил по дороге не хлопал пастью, ее перевязывают тряпкой, отчего создается впечатление, будто у него болят его страшные зубы.

Человеческие крики мешаются со звериными. Охотники тащат лесных козочек со спутанными ногами, удавов в мешках, птиц в клетках, детеныша леопарда, взрослого бородавочника. Самолет становится похож на летающий Ноев ковчег. Проблем хватало. Однажды расползлись змеи, и торговцы, ловившие их по всему самолету, клялись нам, что в это время года они не очень ядовитые.

Во время полета сорвался с привязи крупный шимпанзе. Сначала он с криками метался по грузовому отсеку, потом, словно оголтелый воздушный пират, ворвался в пилотскую кабину, кусаясь и царапаясь, согнал членов экипажа со своих мест и уже стал было хвататься за рычаги управления. Если бы обезьяна умела говорить, она, наверное, потребовала бы повернуть самолет обратно в родные джунгли, но мы так и не услышали ее требований. Подоспевшие африканцы дружно навалились на распоясавшегося террориста и быстро скрутили его по рукам и ногам, или по передним и задним лапам.

Во время одного из таких визитов на север Конго мы набрели на кустарник, усыпанный стручками того самого перца пили-пили. Хотя перец этот продавался на любом рынке и стоил недорого, но в пересчете на рубли все казалось дорого, поэтому мы очень обрадовались находке. Перца здесь можно было набрать на несколько лет вперед. Как назло, ни у кого не оказалось с собой сумки или хотя бы пакета. Выручили французские комбинезоны с многочисленными карманами от шеи до щиколоток. Их-то мы и набили до предела стручками пили-пили.

Счастливые и очень довольные собой, словно средневековые купцы, возвращавшиеся вкругосвет из Индии с бесценным грузом, мы поспешили к самолету. День выдался жаркий, и по дороге все успели изрядно вспотеть. Первым в полете зачесался штурман. За ним — второй пилот. «Чесотку подцепили, что ли, в этой гостинице, если чего не хуже?..» — недоумевали они, почесываясь, как обезьяны, сразу обеими руками. Через минуту чесались все. Обильный пот, хлюпавший под комбинезонами, быстро насыщался перцем. Жжение становилось все сильнее, распространяясь по всему телу.

Экипаж, побросав все, включая штурвал, отчаянно чесался, запустив руки под одежду. Драгоценный перец был безжалостно вытряхнут из карманов, и весь пол кабины оказался усыпанным красными стручками. Их давили ногами, воздух пропитывался едкими парами, превращаясь в слезоточивый газ. Пилотировать самолет стало невозможно, а сажать его было некуда: под крылом — зеленое море джунглей. Выручил автопилот — великое достижение технической мысли!

Подобно жене аргонавта Ясона, мы срывали с себя обжигающую одежду, но было уже поздно. От шеи до пяток, все находились под соусом пили-пили, и если бы нам сказали, что самолет падает, вряд ли кто-нибудь был бы в силах что-либо предпринять. Пили-пили оказался совершенно непригоден для наружного употребления. Словно команда тонущего корабля, носились мы по самолету в поисках воды. К счастью, в пассажирском салоне обнаружилась большая коробка с минеральной водой. Ею-то мы и помылись.

Случай с перцем мог вполне стать трагическим. Но бывали случаи и просто удивительные для нас. Однако об этом как-нибудь в другой раз...

Владимир Добрин

Из глубин истории Манежной площади и Старого Гостиного двора

Об археологических раскопках в Москве на Манежной площади сегодня знают почти все — и не только жители столицы. Но мало кто подозревает, что всего десятилетие назад работы такого масштаба были практически невозможны и вполне могла сложиться ситуация, при которой первыми на это историческое место пришли бы строители. Потому как еще в конце 80-х вся, так сказать, археология Москвы насчитывала лишь нескольких человек, состоявших на службе в Институте археологии Академии наук и Музее истории Москвы и работавших на отдельных участках, не поспевая за строителями, или, вернее, не успевая опережать их. И сегодня остается удовлетворяться хотя бы тем, что тогда были проведены раскопки в Зарядье при строительстве гостиницы «Россия» (строили очень долго, что и помогло), за Яузой при сооружении высотного дома в Котельниках, в Кремле при строительстве Дворца съездов.

А большая часть культурного слоя очень важного участка Москвы, где был древнейший посад, так и канула в неизвестность. Красноречивая деталь: в 1986 году строители, ни с кем не согласовывая своих действий, начали копать на Кузнецком мосту, как копают в тайге, едва не разрушив кладку белокаменного моста. Через год в Историческом проезде строители попали на кладку Иверской часовни Воскресенских ворот, потом на деревянные мостовые: мощный культурный слой — в том числе относящийся и к первым столетиям существования Москвы. Разразились скандалы. Тогда-то городские власти, стремясь разрядить обстановку, и решили создать специальную муниципальную службу, которая взяла бы на себя охрану памятников археологии, — ныне Центр археологических исследований при Управлении охраны памятников Москвы. Сегодня это достаточно крупная научно-производственная организация, многочисленные специалисты которой ежедневно работают и проводят раскопки на десятках объектов. И «полевой сезон» у них длится почти круглый год: со 2 января по 29 декабря. Вот почему надо благодарить Всевышнего, что до Манежной руки не дошли раньше. Кто знает, что бы мы тогда потеряли и что приобрели.

Археологические работы на Манежной площади стали крупнейшими — и по размаху, и по продолжительности — за всю полувековую историю раскопок в Москве. Начались они с изыскательских работ ранней весной 1993 года, когда археологи пришли сюда одновременно с геологами и геофизиками. Я до сих пор помню первый грохот буровых установок, врезавшийся в городской шум... То было начало.

Требовалось всерьез разобраться с тем, что же таит в своих недрах это асфальтовое пространство рядом с Красной площадью, у самых стен Кремля.

У площади долгая, большая история. Как свидетельствуют письменные источники, издревле здесь, за рекой Неглинной, был торговый посад. По документам известно, что в 1493 году после двух опустошительных пожаров последовал указ великого князя Ивана III, запретивший деревянную застройку у стен Кремля на расстоянии в 109 сажен, то есть 251 м, — таков был размер «полого места», «Застенья», древнейшей площади. А на планах XVI — XVIII веков вновь видны различные сооружения на месте будущей Манежной — Моисеевский монастырь, мельницы, дома. Во времена Ивана Грозного тут располагалась Стрелецкая слобода Стремянного полка — ближнего к царю, стоявшего у его стремени. Рядом размещались торговые ряды: Ветошный, Лоскутный, Тележный, Мясной, Крупяной, Мучной. Веками шел здесь торг, кипела бойкая городская жизнь.

Манежная площадь вплоть до 30-х годов нашего века была плотно застроена и делилась на две части: Новоманежную, находившуюся у Манежа, и Моисеевскую, где на пересечении Тверской и Моховой улиц в древности стоял женский монастырь.

В своих современных пределах Манежная площадь была образована лишь во время «сталинской реконструкции» в 1934 — 1937 годах, после сноса исторической застройки XVIII — XIX веков.

На основе геофизических данных и архивных материалов, а также планов XVI — XIX веков были произведены детальный анализ истории освоения территории и изучение эволюции историко-культурной застройки, плотность которой была чрезвычайно велика. И действительно, культурный слой, как выяснилось уже при контрольных археологических раскопках, оказался весьма насыщенным каменными и деревянными сооружениями. Это естественно: в течение столетий здания ветшали, неоднократно горели, на их месте воздвигались новые постройки, а основания прежних оставались в земле, все глубже уходя в нарастающий веками культурный слой.

И вот сначала под техногенным балластом, в верхних кирпично-известковых, так называемых литогенных, горизонтах каменного строительства были расчищены основания торговых, жилых, гостиничных сооружений XVIII — XIX веков, находившихся в известных по планам и документам владениях Карзинкина, Бенкендорфа, Комиссарова, Холщевникова, Силина, Попова и других. Значительный архитектурный интерес представляла аркада основания известных по документам торговых рядов Горюнова; эти ряды, тянувшиеся вдоль берега реки Неглинной, — яркий образец московского классицизма второй половины XVIII века.

В раскопе, разбитом на месте бывшего дома отставного подпоручика купца Михаила Силина, известного по планам второй половины XVII века и выходившего на Моховую улицу, были раскрыты помещения дома и постройки внутреннего двора. Рядом со зданием была расчищена углубленная белокаменная постройка, погреб купеческого дома, пол которого устилали толстые брусья лиственницы. В заполнении погреба обнаружены чернолощеные кувшины, костяные шахматные фигурки, детские игрушки, слюдяные оконницы. Рядом была прослежена граница участка — линия частокола, проходившая параллельно колену Обжорного переулка. Ниже линии частокола зафиксированы остатки сгоревшего сруба. Нижние венцы и лаги этого сруба опирались на деревянные чурбаки с врубленными чашками. Этому ярусу соответствовала большая постройка с частоколом. Здесь и был найден комплекс вещей военного назначения, относящихся к «Смутному времени» — началу XVII века: седельная кобура для пистолета, замочные доски от колесцовых пистолетных замков, костяные пороховницы, ножны от шпаги, каменные ядра и т.п. Обнаружены многочисленные красные рельефные изразцы с батальными сюжетами.

В другом раскопе, под основанием фундамента стены позднего здания торгового дома купца Карзинкина (фамилия так и писалась — как произносилась, с характерным московским «аканьем»), обнаружен бревенчатый сруб - погреб, внутри которого сохранилась ступенчатая деревянная лестница. Среди находок тут много горелого зерна, разнообразные керамические сосуды емкостью не менее 20—30 литров, поливные кубышки. Из сотен интересных находок наиболее эффектная — перекрестье сабли с прекрасной гравировкой — растительным орнаментом XVI века.

Наряду с монументальными зданиями в «литогенном» слое раскрыты также белокаменные и кирпичные погреба, деревянные и булыжные уличные мостовые и вымостки дворов, бревенчатые водостоки и колодцы, производственные и хозяйственные сооружения. Вещевые комплексы представлены развалами печей из гладких изразцов с интересными росписями, ремесленными инструментами из кованого железа, разнообразными предметами быта; на участках у торговых лавок найдено множество монет, большое количество обуви и других изделий из кожи. Особый интерес представляли архитектурные и строительные детали, слюдяные оконницы.

Метр за метром, пласт за пластом — в глубь истории уводили нас раскопки... В нижележащем, или, как говорят археологи, «органогенном» (то есть сохраняющем дерево, щепу, кость и другую органику) культурном слое были открыты многочисленные деревянные срубные сооружения — подклеты домов, погребки, ледники, дворовые частоколы, относящиеся к XV — XVII векам. В горизонте конца XVI — начала XVII века обнаружены редкие терракотовые плитки и красные рельефные изразцы. К этому же времени относится комплекс предметов оружия и воинского снаряжения, в числе которых ружейные замки, пулелейка, костяные пороховницы, перекрестье рукоятки сабли с тонкой гравировкой, каменные и металлические ядра. И уникальная кожаная кобура седельного пистолета (ольстры). В керамических развалах собраны десятки целых форм сосудов — горшков, кубышек, рукомоев. О существовании на участке раскопок металлообрабатывающего ремесла можно судить по комплексу металлургической мастерской конца XV века с большим количеством шлаков и криц.

Среди находок, характеризующих торговые связи средневековой Москвы, — западноевропейские торговые пломбы и монеты, керамические сосуды — так называемый каменный рейнский товар, великолепная металлическая застежка книги с восточной орнаментикой, с изображением дракона в «чудовищном стиле» (XIII — XIV века).

В течение четырех лет на Манежной продолжались охранные раскопки. Они велись параллельно со строительством, причем площадь вскрытий превысила 30 тыс. кв. м — объем исследований в отечественной археологии небывалый.

При раскопках была раскрыта вся планировка Стрелецкой слободы XVI — XVII веков, найдены многочисленные предметы быта, нательные серебряные кресты, оружие, выявлена и жилая застройка хозяйственных дворов, где прекрасно сохранились изделия из бересты, кожи, бочарная посуда; найдены санные полозья, тележные колеса, мельничные жернова.

Но одной из самых существенных научных удач стало открытие напластований XII — XIII веков, в том числе отложившихся до разорения Москвы Батыевой ордой трагической зимой 1237 — 1238 годов. На шестиметровой глубине и еще глубже, в предматериковом горизонте, найдены стеклянные и металлические браслеты, подвески, перстни, бусины из горного хрусталя и янтаря — хорошо известные археологам украшения русских горожанок. Найдены и обычные для этого времени бытовые предметы, характерная московская керамика и привозная амфорная тара. Здесь, несомненно, стоял ранний посад на правобережье реки Неглинной, а значит, пределы Москвы раннего средневековья были гораздо шире, чем ученые предполагали до сих пор. Это существенно меняет прежние представления о размерах Москвы в тот знаменательный год, 850 лет назад, когда впервые появилось упоминание о ней. Задолго до исторической встречи двух князей в «Москове» у стен города, на территории будущей Манежной площади уже поселились славяне — вятичи; они строили дома на берегу реки Неглинной, пахали землю, пасли скот, развивали ремесла и торговлю.

Однако не только комплексы многовековой застройки, но и зону крупного средневекового некрополя таили исторические недра Манежной площади — захоронения Моисеевского монастыря, основанного в конце XVI века и упраздненного в 1765 году. Затем монастырские здания были полностью снесены, а территория спланирована под площадь, носившую до реконструкции 30-х годов XX века историческое название Моисеевской.

И вот когда над зоной монастыря строителями был вскрыт асфальт и снят техногенный балласт, выявились признаки некрополя. Мы со страхом ждали этого момента; из-под осыпающейся земли полезли гробы... Археологическая служба приостановила строительные работы и провела охранные раскопки — с тем чтобы исследовать и бережно перезахоронить останки. Нас мучила и этическая сторона дела: зачем тревожить прах давно ушедших людей? Но это было неизбежно: кругом шли нити коммуникаций.

В ходе проведенных археологических работ удалось восстановить планировку некрополя монастыря, основные этапы расширения его территории. В некрополе оказалось более 600 захоронений, погребения в деревянных долбленных колодах были расположены в четыре яруса. При расчистке захоронений сделаны редчайшие находки: нательные резные деревянные кресты и керамические, стеклянные, металлические сосуды — слезницы для благовонного миро. Найдены и уникальные ткани, шитые шелками, причем, благодаря особенностям грунта, отличающегося особой кислотностью, они сохранили первозданный цвет. В работах по исследованию некрополя участвовали антропологи, судебные эксперты, лучшие реставраторы России. Исследования проводились при поддержке правительства Москвы и большом внимании мэра города Ю. М. Лужкова.

А по завершении раскопок останки были эксгумированы и перезахоронены в ближнем Подмосковье — по согласованию с Московской патриархией погребение совершено в специально сооруженном склепе на ближнем подмосковном кладбище в Ракитках, по древнему обряду, с отпеванием, которое совершил настоятель Казанского собора на Красной площади отец Аркадий Станко.

Свыше ста архитектурных сооружений выявлено при археологических работах в котловане, но главное открытие — комплекс белокаменного Воскресенского моста XVI века. Мост этот изображен на многих планах города — с высокой аркадой по сторонам парапетов. На «Сигизмундовом плане» 1610 года он опирается на семь каменных арок. Облик сооружения, одного из чудес зодчества Москвы, в разное время менялся, а когда после Отечественной войны 1812 года река Неглинная была убрана в «трубу», мост частью разобрали, но устои остались в земле. В дальнейшем не однажды прокладывали тут в разных направлениях инженерные коммуникации; оказалось, однако, что кладки выдержали испытание временем.

Сначала под верхним балластом были открыты белокаменные кладки устоев моста, сооруженного по проекту архитектора Петра Гейдена в 1741 году. А далее в ходе раскопок выяснилось, что котлован этого относительно позднего сооружения впущен в насыпь ранней плотины, в конструкции прослеживались соединенные в шахматном порядке деревянные клети. Системы их перекрывали мостовую из широких плах. Именно она археологически интерпретирована как Тверская царская дорога XVI — XVII веков, по которой из Белого города въезжали на Воскресенский мост, а затем через Воскресенские же ворота — на Красную площадь. И вот здесь, в нижнем горизонте, было открыто белокаменное основание шестидесятисаженной протяженности моста 1603 года, признанной достопримечательности древней Москвы. Возрождение Воскресенского моста, показ его «в натуре» после консервации и музеефикации, новая археологическая экспозиция в комплексе подземного пространства Манежной площади — все это позволяет нам, потомкам древних строителей, представить живую связь времен в историческом ядре Москвы. Впервые в столице создан подземный Археологический музей (филиал Музея истории Москвы).

Но какая же археологическая экспозиция может обойтись без кладов? Чрезвычайный интерес в музее на Манежной вызовут подлинные древние клады, обнаруженные в исторических недрах столицы.

Археологические исследования принесли в последние годы много находок, ценнейших и для истории города, и для истории искусства, и для нумизматики. Таковы монетные клады. На Большой Никитской улице обнаружили клад времен Ивана Грозного, в котором было много монет, чеканенных в Новгороде Великом, и это объясняется тем, что именно здесь размещалась Новгородская слобода. В Замоскворечье, на торговой Пятницкой, найден клад «Смутного времени». В нем — уникальные золотые монеты Василия Шуйского. Большой научный интерес представляет клад из недр Солянки с монетами удельных княжеств.

Но главной сенсацией московской археологии стал клад серебряных монет и великолепных сосудов, обнаруженных при раскопках на Старом Гостином дворе, который расположен близ Кремля и Красной площади и сооружен по проекту знаменитого Джакомо Кваренги московскими зодчими С. Кариным и М. Селеховым на рубеже XVIII — XIX веков.

Кладовый комплекс Старого Гостиного двора включал: 16 серебряных сосудов, 335 западноевропейских монет и 95429 русских монет — «чешуек», относящихся ко времени от Ивана IV до царя Михаила Федоровича, первого из династии Романовых.

Гостиные дворы, как свидетельствуют летописи, ставились тут со времен великого князя Ивана III.

В результате многовекового освоения территории здесь отложились горизонты культурного слоя, достигающего мощности 10 метров. Охранные работы Центра археологических исследований, которые ведутся на Гостином дворе третий год, от начала его реконструкции, дали результаты исключительного научного значения.

В основании мощного культурного слоя здесь обнаружены разнообразные предметы ремесла и быта, относящиеся к первым векам истории города. Среди находок — стеклянные браслеты, излюбленное украшение древнерусских горожанок, шиферные пряслица, производство которых прекращается после Батыева нашествия, рубленая гривна — древняя весовая денежная единица, детали орнаментированного поясного набора и другие изделия древних ювелиров, камнерезов, кожевников. Уникальная находка свинцовой вислой буллы XIV века — печати наместника города Новый Торжок — напоминает об исстари сложившихся торговых связях с Новгородом Великим, во владении которого находился тогда этот город. Дорога поистине каждая пядь исторического культурного слоя Гостиного двора, и поэтому работы археологов ведутся здесь со всей возможной тщательностью.

Не пропускается ни одно пятно в материке. И вот при расчистке глубокого бревенчатого подклета на 6-метровой глубине, под обугленным сооружением, в материковой яме четверо молодых археологов из нашего Центра обнаружили два сосуда. Кладовый комплекс был тщательно зафиксирован и взят полностью. Я приехал через 20 минут... Потом мы всю ночь отмывали находки — темные, спекшиеся комки распадались, и проступал блеск серебра... Это были незабываемые минуты.

Кладовый комплекс (он оказался гигантским) включал: 16 серебряных сосудов, 335 западноевропейских монет и 95429 русских монет — «чешуек», относящихся ко времени от Ивана ГУ до царя Михаила Федоровича, первого из династии Романовых. По количеству монет клад почти втрое превышает самое большое из когда-либо найденных древних денежных сокровищ Москвы средневековой.

В «западноевропейской» части клада преобладают монеты Соединенных провинций Нидерландов, германских земель и городов, отчеканенные из высокопробного серебра. В состав клада входят также монеты Дании, Швеции, Норвегии, Польши, Швейцарских кантонов и т.д. Самые старые талеры датированы 60-ми годами XVI века. Самая «младшая» монета клада — польский талер короля Владислава Сигизмундовича 1642 года.

Кроме монет, клад содержал 16 великолепных по художественному исполнению серебряных сосудов: чарка, чары, стопы, стаканы. Как работы западноевропейских мастеров, так и изделия «доброго мастерства» русских серебряников, чеканщиков, граверов, эмальеров, вне сомнения, являются прекрасными образцами прикладного искусства первой половины XVII века. Столовое серебро, как и западноевропейские, как и русские «старые деньги», явно предназначалось для переплавки и последующей перечеканки в новые деньги. А укрыт был клад в связи с внутренними экономическими и политическими потрясениями «бунташной» поры в Москве. Необычно крупный размер клада позволяет предположить, что он принадлежал владельцу одной из главных «купецких палат» на территории Гостиного двора.

Крупнейший в истории столичной археологии клад на Старом Гостином дворе, экспонируемый теперь в Музее на Манежной, имеет чрезвычайное значение для изучения экономики Москвы XVII века, ее товарно-денежных отношений, торговых связей, художественного ремесла. Уникальные находки, добытые археологами из московских недр, являются поистине достойным вкладом в сокровищницу многовековой культуры столицы к 850-летию ее большой истории.

Александр Векслер, генеральный директор Центра археологических исследований Управления охраны памятников г. Москвы / фото Юрия Петрова

Великим Лугом когда-то называли широкую устьевую долину Днепра, покрытую речками, протоками, заливами, ериками, озерами. Почти на триста километров протянулась эта удивительная, сказочно богатая растительностью и живностью страна. Для запорожских, или низовых, казаков она стала землей обетованной. Что же сегодня происходит в тех плавнях, большей частью затопленных водами Каховского моря?

Низовой ветер дул сильно и напористо, не давая лодке приблизиться к спасительным зеленым островкам. И лишь когда мой спутник соскользнул с кормы на колени и уперся в весла, помогая мне грести, расстояние до плавневой» густянки» стало заметно сокращаться. Наконец мы вошли в широкую протоку. Обогнули полузатопленный островок, скользнули мимо черного, похожего на паука, корча, протиснулись через узкий проход в камышах и вдруг очутились на краю маленького озерца, затянутого ряской. Если по пути нет цеплючих нитей водяного ореха-чилима и водорослей, которые в этих краях называют «жабуриння», то плыть на лодке по ряске довольно легко. За кормой змеится рваный черный след, похожий на широкую трещину. В ней блестят осколки солнца. Через минуту-другую ряска затягивает их, и уже в десяти метрах от кормы прежняя немая зеленая плоскость. Белые лилии на ней, словно бабочки, принесенные низовкой с далеких земель. Между ними желтеют тугие кулачки кувшинок. Потрескивают крылышками стрекозы — каждый листок на воде для них надежная твердь. Ряска выдерживает даже маленьких лягушат, и те резвятся на ней, как на лужайке.

Такие озера в днепровских плавнях, что широким клином вдаются в Каховское море ниже острова Хортица, встречаются на каждом шагу. Солнечные безмолвные луга между вербовыми островками-стогами и густой камышовой щетиной. А все вместе это — Великий Луг. Вернее остатки его. Великим Лугом когда-то называли широкую устьевую долину Днепра, покрытую речками, протоками, заливами, ериками, озерами. Греческий историк Геродот считал, что именно здесь находилась легендарная земля Гилея. Своеобразие быта ее жителей, их умение выживать в условиях диких плавней легло в основу многих романтических и таинственных историй. В древнерусских источниках и зарубежных хрониках упоминаются загадочные бродники. Кто они? Отдельный народ — наследники древних уличей и алано-болгар? Кочевники, лишившиеся скота и осевшие близ богатых выпасов Великого Луга? Степной сброд, который загнала в плавневую густянку злая бродяжья судьба? Так или иначе, однако на бродников и других вольных поселенцев днепровской Гилей не распространялась ничья власть — они жили за границей государств и вотчин князей, ханов, королей, султанов.

Все владыки старались жить в мире с лугарями. Они обслуживали проходившие по Днепру торговые пути, охраняли и обустраивали броды (еще одна «бродническая» версия), снабжали рыбой, мясом, медом и другими продуктами воинов и купцов, встречали и провожали торговые караваны, давали приют странствующему люду. Он стекался сюда с разных краев и земель. Кого гнала в неспокойное великолужское пограничье нужда, кого манил за днепровские пороги легкий хлеб, а точнее, легко доступная рыба, кого просто одолевала охота к перемене мест. Для многих в те неспокойные времена островки, озера, притоки, тростниковые заросли представляли идеальное место для укрытия, привлекали своей недоступностью. «Пойду на Низ, чтобы никто голову не грыз», — говорили бывалые люди, которые испытали вкус вольной жизни и уже не могли считать зависимость и унижение незыблемым порядком, положенным Богом. В низовье Днепра проникали с севера добытчики рыбы и зверя; здесь после набегов на татар оставались отдельные группы казаков; сюда, стремясь избавиться от притеснений поляков, московских наместников, своих старшин, просачивались небольшие отряды реестрового казачества.

Так возникли запорожские, или низовые, казаки, для которых днепровские плавни за порогами стали землей обетованной. Недаром запорожцев, чьи хутора-зимовники и большие поселения — Сечи были разбросаны по всему Великому Лугу, случалось называли и «лугарями», и «камышниками». «Велыкий Луг — батько, а Сичь — маты, ось де треба вмираты», — говорили казаки о своей родине — «великой плавне».

Что ж там сегодня в тех плавнях? И мы — мой приятель Володя Шовкун и я — отправились в путешествие по Великому Лугу. Сегодня его зовут просто «плавни».

— Ну-ка, смыкни! — доносится до меня откуда-то снизу из-под кормы. — Тяни еще, подтягивай, твою...

Я дергаю лодку за веревку, тяну изо всех сил, пытаясь пробиться через кусты аморфы.

— Толкай! — кричу своему спутнику, который, упираясь в дно мелкой протоки ногами, едва не распластался за кормой в болотной жиже.

Через час мы прорываемся к тихому, пестрящему отражениями цветов, деревьев, чаек и облаков озерцу с удивительно чистой и прозрачной водой. Такие водоемы в плавнях называют «беловодами».

— Суши дуба, — хрипло роняет мой спутник, поводя подбородком в сторону крохотного пляжика.

Я уже привык к заковыристым выражениям своего товарища. «Подсушить дуба» у запорожцев означало «вытянуть лодку-дуб на берег». В историю казацкого края за порогами, в плавневые уголки Великого Луга Володя Шовкун влюблен, как дачник в свои грядки. Он и внешне похож на запорожца — слегка тучноватый, однако плотно сбитый, подвижный, с вислыми усами, в глазах лихая хитринка, а на лице добродушная усмешка. С детства он увлечен казацкой стариной. Еще — книгами, еще — кладами, а еще... И в молодости, и в более зрелые годы ему за все эти странноватые увлечения здорово доставалось и от завистников, и от властей. Его независимость многих раздражала. «Ишь какой пан выискался», — зло подначивали вольного казака Шовкуна. На что Володя с достоинством отвечал: «Не просто пан, а пан Шовкун».

Принять участие в экспедиции по Великому Лугу Шовкун согласился сразу, даже не поинтересовавшись ни целью, ни конкретным маршрутом, ни видом транспорта. Тяготы его нисколько не смущали. Он и сам немало постранствовал и по берегам Днепра, и по плавням. Мы отправились в поход на моей старенькой лодке, оборудованной примитивным парусом. Так когда-то гребли против течения, ловили парусом попутный ветер, продирались сквозь камыши, добывали рыбу и разжигали на песчаных косах костры плавневые бродяги-лугари...

— Писарь пишет, писарь мажет, он запишет, кто как скажет. Ты писарь, тебе и перо в руки. Пиши: протока Тяни-Толкай.

— Так и назовем?

— А то как же! Ты тянул, я толкал. Так и назовем. Думаешь, как казаки этим проточкам имена давали? Так вот и давали. Как себе, так и им...

Отправляясь в путешествие, я задумывал составить что-то вроде карты Великого Луга. Однако через неделю-другую от этой затеи пришлось отказаться. «От устья Днепра та и до вершины — семьсот речек, еще и четыре», — поется в одной народной песне. На самом же деле речек и речушек в одном только Великом Лугу гораздо больше. Что уже говорить о больших и малых протоках, озерах, ериках. Тем более в разные времена года в зависимости от уровня воды они меняют свои очертания и даже могут совсем исчезать, пересыхая или наоборот сливаясь с днепровской водой.

Она вливалась в протоки и длинные узкие заливы-бакаи и растекалась между плавневыми островами. Нередко именно поведение этой воды, ее направление и стремительный бег и давали основание нашим предкам нарекать водные плавневые пути, по которым двигались их челны: Быстриком, Скаженой, Речищем. Названия эти сохранились до наших дней.

У рыбацких костров, на стоянках охотников мы нередко слышали и о протоке Бороды, и о Тетькининкином проливе, и об озере Мыкытином, и о Галиньгх ямах. Все это современные названия плавневых проток и озер, связанные с людьми, которые имели к ним то или иное отношение в недалеком прошлом. Мирошник, Левковые Ямы, Жбурьевка, Канцыберы, Сердюки, Домаха — этим названиям уже больше двух сотен лет. Вот, например, рассказ девяностолетнего деда, записанный одним исследователем казацкой старины в конце прошлого века:

«Жылы запорожци Канциберы; их було три брата. Сылачи булы велыки! Ще жылы запорожци: Лебедь, Крывый, Балабан, Харько и Мусий. Тепер осталысь их озера: Лебедеве, Крыве, Балабанове, Харькове и Мусиеве. Биля Лысой горы есть ще Мусиева забора, де козак рыбалчив и стояв куринем».

Поплутав по плавневым протокам, вечером у дымного — от комаров — костра мы вспоминаем вьгаитанные из старых книг рассказы. У моего спутника крепкая память, да и рассказчик Володя отменный. За время нашего с ним общения — в лодке и на берегу — он почти убедил меня в том, что слово «казак» произошло от глагола «рассказывать»: казаки много всего повидали на своем веку и обо всем старались поведать своим сородичам, жившим оседло. Пану Шовкуну для полного сходства со словоохотливым дедом-запорожцем, повествующим о былом величии Великого Луга, не хватает лишь казацкой люльки-носогрейки. Однако и без нее его можно слушать часами.

— Тут что ни протока — то старина, что ни озеро, то — легенда, что ни речка — то клад. И не сомневайся, так оно все и есть. У запорожцев одна из речек называлось Скарбной. Даже не одна такая речка была, а целых три. Почему так? А потому, что в их руслах, когда протоки пересыхали, сечевики ховали свои скарбы, клады. А потом опять набегала вода — и все, нет клада, как под замком он, ни зверь, ни лихой человек до него не достанется. А самые главные сокровища на дне Каховского моря остались. Под его водами даже целый город спрятан...

Об этом таинственном городе в Великом Лугу я был пона-слышан и от местных жителей, и от рыбаков, и от краеведов, и от археологов. Вот уже четыре десятка лет посреди Каховского водохранилища зеленеет архипелаг. Когда-то это были песчаные холмы, издали привлекавшие внимание путешествующих по Великому Лугу. После затопления плавней они стали островами Большими и Малыми Кучугурами (украинским словом «кучугура» обозначают небольшой пологий холм или же — большую кучу). Вокруг этих холмов местные жители издавна находили и кремневые наконечники стрел со времен киммерийцев, и черепки от скифской посуды, и греческие амфоры, в которых лугари солили огурцы, и монеты разных веков, и гривны, что использовались рыбаками вместо грузил. В провалах между холмами удалось обнаружить остатки каких-то строений. Во время сооружения Александровской крепости командование Новой Днепровской линии собиралось использовать их для строительства укреплений. На эти дары старины положили глаз и запорожцы, намереваясь после окончания российско-турецкой войны построить из этого материала на Сечи каменную церковь. Однако ни правительство, ни казаки так и не смогли осуществить задуманное.

Ныне над сокровищами Великого Луга гуляют волны, которые с каждым годом отгрызают от островов все новые и новые лакомые для археологов куски. В сети рыбаков попадают то амфоры, то селадоновые блюда, то бронзовые чаши с надписями на арабском языке. Более пяти тысяч монет, золотой перстень, серебряные браслеты, бронзовые зеркала, наконечники копий и стрел, стремена, бусы — это далеко не полный перечень того, что Володя Шовкун нашел на островах и передал в музеи.

Сегодня никто не сомневается, что посредине плавневой «густянки» Великого Луга в древности существовал большой город. Что это было за поселение? Древнегреческий город Серимон? Столица татарских ханов Самые, в которой было «семьсот мечетей»?

...Молчит звездное небо. Молчит темная плавневая вода. Молчим и мы. Пан Шовкун лежит на траве и смотрит на звезды. Я примостился на корме и смотрю на их отражение в озере.

Много, очень много света вокруг: будто не было ночи, и впереди — один длинный и радостно понятный всему сущему на земле день. Деревья и травы замерли под пристальным взглядом лета. Нет ветра. Но каким-то непонятным образом запахи льются и льются со всех сторон, и даже посредине озера пахнет чем-то очень сладким и вязким. «Воздух, как узвар...

Как в пчельнике воздух», — не устает удивляться и по-детски радоваться мой спутник. На первый взгляд зеленый мир плавней однообразен и даже скучен, однако достаточно провести в плавнях два-три дня, чтобы убедиться, насколько он ярок и многолик.

Встречались нам по пути свисающие со старых осокорей плети дикого винограда, лакомились мы в плавневых дебрях и яблоками, и грушки недозрелые грызли, и варили на привалах чаи из вишен и шелковицы. Однако чаще всего мы имели дело с ивой, которую тут повсеместно называют «вербой». Естественно, не могла не встретиться нам и проточка, которую рыбаки окрестили Вербичкой, не могли мы не проехать и мимо озера, известного как Вербное.

Жизнь вербы от рождения до смерти нельзя представить без плавневой воды. В трактовке Володи Шовкуна, именно с водой и плавнями связана этимология слова «верба». — В старину, чтоб как-то обозначить броды в плавнях, вдоль них втыкали лозинки. Весной эти низменные места заливало водой, и рыба валом валила туда на нерест. Вот «верба» и означает «в рыбе». Тоже самое и с тополем. Эти приметные издалека деревья сажали вдоль степных дорог. «То в поле», — говорили про эти верстовые топольки.

Для лугарей верба была символом их родной плавневой земли. «Без вербы и калины нет Украины», — и поныне говорят приднепровские жители. С вербой у них связано множество примет и поверий. Хочешь иметь длинные красивые волосы — полощи их в вербовой купели, прислонись к вербе — уйдет печаль, верба возле огорода — минует напасть и порча.

В музее на острове Хортица хранится ствол дуба, который нашли подводные археологи на днепровском дне. В древности обитатели Великого Луга под кронами таких исполинов разводили жертвенные костры, молили небеса о дожде, победах, попутном ветре. «На этом острове руссы совершают свои жертвоприношения: там стоит огромный дуб...», — писал византийский император Константин Багрянородный. О размерах деревьев на островах Великого Луга любили судачить старожилы окрестных сел. «А толщина деревьев? Вербы, так, ей Богу, десять аршин в обхвате», — сообщал одному краеведу старый потомок лугарей. И это не было похвальбой. Нам не раз доводилось слышать от местных жителей, что во время выпаса скота в плавнях в стволах толстых верб выжигали довольно просторные пещеры — в них можно было спрятаться в непогоду. Иные ловкачи даже умудрялись продалбливать оконца и вешать двери, которые запирались, когда хозяин вербового жилища уходил.

...Давно, очень давно отшелестел ветер в кроне раскидистой вербы. Но остались корни — они якорной хваткой сидят в грунте. Сердцевина пня прогнила, кора набухла, отслоилась, но комель прочно, как чугунная тумба, стоит на песчаном дне. А над тихой водой поднимаются их трухлявые срезы. Ветер роняет туда семена других деревьев и растений. И на пнях, переплетаясь ветвями, растут топольки, клены, аморфы; среди листвы — желтые, белые, синие цветы, красные бусинки ягод. Когда водоемы ровно и плотно затягиваются ряской, на зеленых озерных скатертях стоят вазы с букетами. Опадают листья, уходят из ветвей соки, трескается, гниет, надламывается ствол, но остаются корни. Они дают жизнь другим деревьям. Те в свою очередь... Пройдет время, и трудно будет сказать, что чем стало, что откуда и на чьем месте растет. А может, и не понадобится заводить об этом разговор?

Рядом с вербами и другими деревьями на всем пространстве Великого Луга — камыши. Не раз нам в поисках нужной протоки приходилось плутать, пробиваясь через их заросли. Чего греха таить, иногда и жутковато становилось в комариных камышовых дебрях. Чего только не наслушаешься в них! Шлепки, шорохи, вздохи, шипенье, чмоканье, всхлипы. Листья трутся друг об друга, пилят полные стебли, шлепают по воде. Но разве об этом думаешь? Кажется, вот сейчас, сию же минуту из зарослей должно вылететь, выпрыгнуть, выползти, выкатиться некое доселе никем не виданное и не познанное тростниковое существо. И не по себе, и любопытно: какое оно и как это произойдет?

«А камыш рос, как лес; издалека так и белеет, так и лоснится на солнце», — любят вспоминать о былых камышовых богатствах Великого Луга местные жители. Кстати, на Днепре «камышом» или «очеретом» обычно называют вообще густую плавневую растительность на мелководьях. На самом же деле в зарослях прибрежных трав, вокруг островов можно найти и прямые безлистые стебли камыша, и темно-коричневые качалки рогоза, и саблевидные листья аира болотного, но, конечно, больше всего метелок тростника.

Эти растения издавна были в почете у обитателей Великого Луга, которые повсюду находили им применение. «Покинь сани, возьми воз, та и поедем по рогоз», — не уставали напевать весенние птахи лугарям. Однако раньше взрослых в плавнях оказывались дети. Они рыскали по болотам и мелководьям в поисках «панянок» — сладких внутренностей рогоза. Метелками же тростника пацаны набивали кожаные чехлы мячей. Чуть повзрослев, луговская ребятня с помощью тростниковых палочек, очинённых наподобие карандаша, начинала выводить первые буквы. Тростником покрывали крыши хат, чабанские телеги — «котыги», рыбацкие шалаши. Рыбаки из рогоза плели маты, которыми перегораживали протоки; «ки-тецем» у днепровских рыбарей называлось отверстие во льду, обставленное тростниковым заборчиком. Когда цвел камыш, отовсюду в плавни слетались пчелы. Медовую же добычу они несли в ульи — «кошарки», сплетенные плавневыми пасечниками из рогоза. Не могли обойтись без «горобынца» (так еще в народе называли рогоз) и хозяйки. «Рогожкой» у них называлась щетка для побелки хаты, а «хвощанкой» — пучек рогоза, которым мыли деревянные полы.

Исчезает, тает на глазах хрупкий зеленый мир Великого Луга. Стонут чайки над залитыми водой островами, мечутся стрижи над обрушивающимися каховскими берегами, задыхается рыба. И в который раз звучат над вербами и камышами слова старинной казацкой песни: «Ой не пугай, пугаченьку, в зеленому байраченьку! — Ой, як мени не пугаты, що хотять байрак вырубаты, а мени ниде та прожываты, ниде мени гнизда звы-ты, малых диток выглядиты...»

«Мужики, большая просьба не мусорить. Приятного отдыха. Хозяин Кузьмич». Такую наспех начертанную то ли углем, то ли сажей записку мы нашли в одном из фанерных домиков на острове Седластом (его еще называют и Каневским, и Безымянным, на одной из карт он даже обозначен как Даманский).

— Давай к этой хатке, — сказал Володя. — Курень что надо.

К этой, так к этой. А можно и вон к той, что стоит под шелковицей. Или к хибарке на берегу. Можно, правда, и на самом берегу под вербой заночевать. Еще лучше в лодке под звездами посреди Днепра расположиться. Под любой крышей здесь, в плавнях, как у себя дома. И все же после недолгих колебаний мы пристали к довольно уютному и снаружи, и изнутри (даже сетки от комаров на окнах были) домику Кузьмича. На несколько дней он стал нашей базой, откуда мы отправлялись по окрестным островам.

Оценить зеленую островную красоту Великого Луга можно лишь с высоты орлиного полета. Или хотя бы поднявшись на один из холмов правого берега Днепра — на ту же Лысую гору. Куда сложнее разобраться в системе островов, разбросанных в живописном беспорядке по плавням. Однажды турки, преследуя запорожцев, поднялись выше устья Днепра, однако быстро заплутали среди островов Великого Луга и были перебиты.

Вольготно и уверенно чувствовали себя на островах Великого Луга и бродники, и лугари, и добытчики рыбы, которая здесь, по свидетельству очевидцев, «задыхалась от множества», и пасечники, и скотари. На больших неприступных островах по краю Великого Луга располагались казацкие Сечи, в дебрях же его, на островах помельче, стояли хуторки казаков-зимовчаков. Богатые пастбища и сенокосы Великого Луга способствовали развитию скотоводства в этом краю (кстати, уже в наше время в засушливые годы в плавни сгоняли скот со всего юга Украины). Поэтому для казака, который решил стать «гнездюком» и завести свое хозяйство, имело смысл построить зимовник ни где-нибудь, а именно в Великом Лугу, в котором за два года молодая телка уже давала приплод. Перед походом казакам, что жили в зимовниках по плавням, из Сечи посылалась «круговая повестка». Казак-лугарь оставлял хозяйство на жену и присоединялся к сечевикам.

Плавневая «густянка» принимала всех, кому свобода была милее сытого, но подневольного хлеба, чинов и наград. У лугарей существовал особый этикет гостеприимства. Первое знакомство гостя и хозяина могло начаться с такого диалога. «А пугу, пугу?» — «Казак з Лугу!» — «Базавлук!» — «Саламаха и тузлук!» А означало это вот что. Прилетел пугач (филин) к пугачу, то есть казак к казаку, и спрашивает: «Что ты есть за птица?» Тот ему отвечает: «Я казак с Луга!» Очередь гостя держать ответ перед лугарем: «А я казак с Базавлука!» Тогда хозяин радушно распахивает двери перед путником, приглашая его отведать «саламахи» — каши из густо сваренной ржаной муки и «тузлука» — ухи. День-другой проводит в гостях сечевик. Наконец хозяин посылает к нему сына: «Пойди, глянь, что поделывает бурлака». «Воши бьет», — подглядев за гостем, доносит пацан. «Значит, еще погостюет», — вздыхает лугарь. Через пару дней сын докладывает отцу, что казак заплаты на сорочку ставит. «Ну, теперь уже скоро поедет», — с облегчением восклицает хуторянин.

Лугари, как правило, держали свои дома открытыми. Записок, правда, гостям они не оставляли, но те и так знали, как себя вести в чужой хате. «Казаки ни в чем не таились, — вспоминали об этой луговой старине чубатые деды с окрестных сел. — Как идет куда — курень не закрывает. Войдешь в курень — казан висит, пшена мешочек, мука, вяленая рыба, а у другого — ваганы меда стояли. Хочешь мед ешь, хочешь — тетерю вари чи кулеш. За еду ничего не скажут, а брать из куреня не бери, узнают — дадут нагаек».

В домике у Кузьмича меда нам не оставили, однако подсолнечное масло, мука, пшено и даже яйца были к нашим услугам. Мы не воспользовались этими запасами — своих харчей хватало. Лишь позаимствовали пригоршню-другую соли. Володя, правда, предложил сохранить рыбу, что удалось мне добыть с помощью подводного ружья, по-казацки — обсыпать золой и зарыть в сырой песок. Я все же отдал предпочтение соли, напомнив Шовкуну чумацкое: «Без соли и беседа суха и рыбка брыдка».

Таких домиков, как у Кузьмича, на плавневых островах немало.

Крохотный, размером с парковую танцплощадку, островок Дядин, расположенный по правому берегу Днепра чуть выше Лысой горы, рыбаки называют «Шанхаем», настолько тесно здесь лепятся к друг другу хатки, флигельки, сарайчики, навесы. Это, пожалуй, единственный остров, который с годами не уменьшается, а увеличивается. Укрепляя его берега и расширяя территорию, дядинцы забивают на мелководьях сваи, нанизывают на них старые покрышки, закладывают пространство между сваями и берегом камнем, а потом все это присыпают землей, которую засаживают огородами. Не хватает огородных соток (тут, правда, речь может идти о квадратных метрах) — используют (скажем, для огурцов) старые фонарные плафоны, которые подвешивают над водой. Горазд на выдумки человек в плавневой «густянке» на своей земле!

Напротив Дядиного острова в плавнях - хуторок Бориса и Людмилы Овчинниковых. Борис когда-то был егерем в этих местах, а потом раздумал возвращаться в город и «сел зимовником» на острове. Зимой, правда, иногда приходится туговато. В плавнях без лодки, как без рук. У Овчинниковых есть и баркасик для перевозки сена, которое они заготовляют на соседнем острове Седластом, и каючок для рыбной ловли, и даже легкий жестяной челн, в котором можно переправляться через Днепр по первому тонкому льду, отталкиваясь от него двумя палками с железными наконечниками. Лодочка от берега до берега скользит, не проваливаясь. А где вдруг треснет лед, там можно и веслами поработать.

Есть в плавнях острова для людей, есть островки и для птиц, и для зверушек, и для рыб. Речь идет о плавучих рогозовых островах, которые местные ныряльщики называют «плывунами». Островки эти издалека можно определить по желтой полосе внизу. Обычно плывуны прибивает к зарослям камыша. На этой довольно твердой и прочной рогозовой подстилке любят селиться чайки, устраивают свои гнездовья ондатры. А под плывунами в сумрачных пещерах стоят красноперые сильные щуки и отлеживаются громадные осклизлые сомы.

Все эти маленькие островки и большие островные земли, все эти камыши и вербы, все здесь под водой, на воде и возле воды — прежде всего для насущных нужд природы Великого Луга. А значит, и для насущных нужд человека. Даже того, который когда-то превратил цветущие плавни в мутное море...

Украина, Каховское водохранилище

Владимир Супруненко / фото автора

Принято считать, что когда приближается новое столетие — а сейчас на нас надвигается не только новый век, но и новое тысячелетие, — в обществе нарастает тягостное предощущение грядущих перемен. Так было в конце прошлого века, то же самое можно наблюдать и сейчас, причем в ближайшие годы эти тревожные ожидания будут скорее всего нарастать. Не исключено, что объявятся новые мессии, предрекающие Страшный Суд, мировую катастрофу, после которой спасутся лишь избранные...

Справедливы ли эти настроения? Скорее всего нет. Что такое, в сущности, рубеж веков? Календарная отметка, порожденная десятичной системой счета, реформой летосчисления, произведенной когда-то Юлием Цезарем и астрономом Сосигеном, и нововведением папы Григория XIII. Есть немало стран, в которых и век ныне — не двадцатый, и цифра 2000 не маячит на горизонте. Однако для очень многих людей — особенно христианской веры — понятие «тысячелетие» представляется священным, а сама «круглость» даты — двухтысячный год — обладает магической силой. Не будем подвергать эту магию сомнению. Времена на дворе, действительно, необыкновенные, только вряд ли следует окрашивать наши ожидания в трагические тона.

Закончится ночь с 31 декабря 2000 года на 1 — января 2001-го, наступит первое утро третьего тысячелетия, и люди увидят — мы надеемся, это будет именно так, — что ничего особенно не произошло. Просто мир стал немного старше, а следовательно — немного умнее. О том, как умнеет человечество, о том, каких открытий, изобретений, идей, новаций следует ожидать в следующем веке и дальше, и будет рассказывать наша новая рубрика.

А начнем мы все-таки с конца. С конца века.

Сколько осталось жить двадцатому веку? Тем, кто откроет этот журнал 18 сентября 1997 года, не нужно прибегать к калькулятору. Скажу сразу: до начала третьего тысячелетия остается 1200 дней. Акцент в последней фразе следует сделать не на круглой цифре «1200», а на слове «начало».

Ведь можно сказать «конец века» и можно — «начало тысячелетия». Разница есть, не правда ли? Мне кажется, человеку — как разумному биологическому социальному существу — более пристало мыслить категориями надежды, чем категориями отчаяния. Ведь именно видение будущего отличает человека от животного. Гадалки, предсказатели, провидцы, футурологи, пророки, ясновидцы, фантазеры и фантасты всегда были и будут: клапан, открывающийся в будущее, необходим, иначе неудовлетворенность настоящим, порожденная всем опытом прошлого, переполнит разум и взорвет его.

Найдется немало людей, которые будут связывать ближайшие годы не просто с концом века, но с окончанием времен — концом света. Возьму на себя смелость сказать: конца света не будет. Точнее, он уже много раз наступал. Еще точнее — его столько раз «назначали», что к несбывае-мости этого прогноза можно и привыкнуть.

Монтанисты — последователи пророка Монтануса — ждали Судного Дня в конце второго столетия нашей эры, потом в третьем, четвертом, пятом веках...

Все крестовые походы осуществлялись под знаком близкого конца света. Христофор Колумб в своих «Пророчествах» относил конец света на 1656 год. Мир спокойно пережил эту дату.

Книги с предвестиями самого близкого конца света выходили в 1891-м, 1901-м и других годах, при этом некоторые опусы имели значительный успех — например, книга, вышедшая в 1904 году и назначившая конец света на 1921 год, мгновенно разошлась тиражом 20 тысяч экземпляров.

Прогноз никогда не бывает нейтральным. Правилен он или неправилен, прогнозирующий анализ неизбежно вызывает побуждение к действию.

Карл Ясперс

...Все, что будет ложно сказано о будущем, не может состояться.

Цицерон

Самый кровавый «конец света» был отмечен в 1900 году в Каргопольском уезде России. Из всего человечества пострадали только члены секты «Братья и сестры красной смерти». Лидеры этой религиозной группы, имевшей за плечами двухсотлетнюю историю, установили дату конца света — 13 ноября 1900 года — и объявили верующим, что Господь будет очень доволен, если они сами принесут себя в жертву посредством самосожжения. Как только известия о планируемом массовом самоубийстве достигли Санкт-Петербурга, в Каргополь были направлены войска. Однако, когда солдаты добрались до места назначения, более ста сектантов уже погибли. Когда день закончился и никакого страшного суда не произошло, оставшиеся в живых в разочаровании покинули секту.

Уже в наше время — в 1970-е и 1980-е годы — было немало пророчеств, предрекающих конец света задолго до конца тысячелетия. В 1988 году некто Эдгар Уизенант, бывший инженер в области аэрокосмической техники, выпустил книгу с предсказанием, что конец света наступит именно в этом году; книга разошлась тиражом 4 миллиона (!) экземпляров, и автор получил недурной гонорар. Конец света, как мы хорошо знаем, не наступил. Тогда Уизенант выпустил «пересмотренное» издание, в котором перенес конец света на 1989 год. Публика, однако, успела разочароваться в пророке, и книга успеха не имела.

Корейские христиане выступили с пророчеством, что конец света наступит в 1992 году. Один из «пророков» даже выпустил облигации, срок погашения которых истекал через два месяца после обещанного конца света, когда деньги уже никому не будут нужны. Публика облигации купила, конца света не дождалась, а «пророк» заработал 345 тысяч долларов.

В США есть особый общественный институт — «Вахта тысячелетия», — занимающийся проблемой конца века. По оценке института, уже более тысячи мелких издательских организаций и частных лиц выпустили книги и книжонки, где утверждается — разумеется, в мрачных тонах, — что грядет «глобальная трансформация».

Ожидая конца света, можно, конечно, ссылаться и на авторитеты — например, на Нострадамуса. Известно, что одно из его пророчеств гласит:

Год 1999, семь месяцев пройдет. Сначала Сойдет с небес великий Царь террора, Чтоб воскресить великого царя Ангулмуа, Затем же будет править Марс на счастье всем. Совершенно неясно, кто такой Ангулмуа и причем здесь Марс. Впрочем, если принять во внимание другие предсказания Нострадамуса, относящиеся к нашему времени, то мы уже должны жить посреди большой войны, чумы и голода — именно этими явлениями пророк охарактеризовал последнюю четверть двадцатого века. А еще должны быть ужасные ветры, страшное весеннее наводнение в Англии и великое землетрясение, которое, не исключено, расколет Африку на три части, — и все это к середине 90-х годов. Что касается непосредственно 1997 года, то «огромное разбросанное пламя накроет новый город». Что ж, больше половины 1997 года уже прошло...

Мне могут возразить: мы живем не просто в конце века, а в конце тысячелетия. Страшные перемены просто НЕ МОГУТ не состояться.

Обратимся к истории. Не было ли великих потрясений в конце первого тысячелетия?

Если почитать «Историю Франции» Жюля Мишле, то эти потрясения мы найдем там в изобилии:

«Казалось, сам порядок времен года пошел вспять, и стихии стали подчиняться новым законам. Страшный мор опустошил Аквитанию, плоть больных казалась обугленной пламенем и гнила прямо на костях. Несчастные страдальцы толпились на дорогах к местам паломничества и осаждали церкви, особенно церковь Святого Мартина в Лиможе; они скопились вокруг ворот душной толпой, и даже вонь, окутавшая церковь, не могла отвратить их. Большинство епископов с юга отправились туда, неся с собой реликвии своих церквей. Толпа разрослась, но усилилась и инфекция; страдальцы умирали на реликвиях святых.

Несколькими годами позже стало еще хуже. Голод свирепствовал по всему миру, начиная с Востока, он накрыл Грецию, Италию, Францию и Англию... Богатые чахли и покрывались бледностью; бедные пожирали корни растений; страшно сказать, люди пожирали даже человеческую плоть. Более сильные хватали слабых на больших дорогах, рвали на куски, поджаривали и ели. Иные предлагали детям яйцо или фрукт, отводили в сторону и пожирали». Мишле вторили и другие французские историки прошлого века.

Люди и впрямь ожидали, что, когда на большом соборе зазвонят колокола, начнется последний отсчет времени перед концом света».

Что тут ложь, а что намек? Намек в том, что мы должны ожидать похожих вещей, а ложь... ложь здесь практически все. Медиевисты, то есть историки, изучающие средние века Европы, поставили под сомнение — уже в наше время — «открытия» Мишле, а также других историков прошлого столетия, и тщательно изучили хроники, рукописи и прочие документы, относящиеся к рубежу первого и второго тысячелетий. Выяснилось: не было мора в Аквитании, не было массового паломничества, не было каких-то особых эпидемий — болезни косили людей примерно так же, как до и после знаменательной даты, не отдавали купцы свои товары, и узников не выпускали из тюрем, потому что и самих тюрем, в нашем понимании, еще не было. Жуткая картина сначала нарисовалась в воображении французских историков-романтиков, по своему воевавших с католической церковью, а потом уже стала «писаной историей».

На самом деле люди средних веков (кстати, термин «средние века» нам подарен историками Просвещения) не обратили особого внимания на приход второго тысячелетия. Прежде всего потому, что человек тогда вообще иначе мерил само время, эпоха единого календаря еще не наступила, да и понятие «столетие» не успело войти в жизнь. Если уж всерьез копаться в истории, то первое празднование «успешного» окончания столетия произошло не в 1000-м, а только в 1300 году: 22 февраля папа Бонифаций VIII выпустил буллу «Антикворум», которой обещал христианам индульгенции, если они в течение года посетят главные римские базилики, отдав таким образом долг памяти прошедшему столетию и ознаменовав приход новой эры.

Если вы не думаете о будущем, возможно, оно для вас и не наступит.

Джон Голсуорси

Прошлое уже нам не подвластно, но будущее зависит от нас.

Петр Чаадаев

Если хочешь прочитать будущее, изучай прошлое.

Конфуций

В России, как известно, начало года с первого января будет введено Петром I, но это произойдет весьма не скоро — только в 1699 году.

Интересно, а что напишут «романтические» историки будущего о нашем времени, о конце второго тысячелетия?

Еще раз повторю: не будем ждать конца света и не будем верить пророкам, которые его предсказывают. Тем же людям, для кого мои аргументы не убедительны, напомню слова Иисуса, обращенные к апостолам: «...не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти...» (Деян. 1, 7).

Тем не менее с календарной точки зрения мы живем в переломный момент эпохи. Самое время вспомнить, что именно в последнее десятилетие прошлого столетия родился особый культурно-политический феномен — fin de siecle, «конец века». И тому были веские причины.

К концу XIX века накопились мощные геополитические изменения. Практически вся Африка была поделена между европейскими державами — лишь Эфиопия оказала успешное сопротивление «цивилизаторской миссии» белого человека, да Либерия была основана сразу как независимое государство.

Развитые страны увлеченно размещали капиталы за пределами своих территорий. Именно тогда были заложены основы транснациональных экономических связей. Стали возникать международные картели, бравшие под свой контроль мировую торговлю сырьем. Родились первые гигантские частные монополии — «Стандард Ойл» и «Ю-Эс-Стил».

Мир вступил на путь урбанизации. Городское население Великобритании к 1890 году составило уже 72 процента общей численности страны. Человечество стало знакомиться с канализационными системами, электрифицированными подземными железными дорогами, которые впоследствии назовут «метро», в крупных городах возникли огромные магазины. Нам теперь трудно представить жизнь без универмагов и супермаркетов, а ведь не так давно они были сенсационным новшеством.

Азия не отставала от Европы. Япония невероятно быстро прошла фазу модернизации и превратилась в мировую державу. Нарастали мощные национальные движения в Китае и Индии. Это все — конец девятнадцатого века. Но и взлет расизма — тоже конец девятнадцатого столетия: распространение теорий Жозефа Артюра де Гобино о неравенстве человеческих рас, социал-дарвинизма, идей Генриха фон Трейчке, призывавшего к объединению Германии под гегемонией Пруссии, антисемитизма...

В военной области создавались дальнобойная артиллерия и мощные взрывчатые вещества.

Было, было отчего впасть в депрессию. И художники — люди с особо тонкой организацией души — остро чувствовали приближение грозного двадцатого века.

В литературу пришло новое направление — натурализм, снявшее табу с таких тем, как секс, преступность, нищета и коррупция, что видно по романам Гюстава Флобера и Эмиля Золя, Жориса Гюисманса и Томаса Харди. В России умами властвовал Достоевский. Тяжелое мироощущение сквозило в пьесах Ибсена и сатирах Уайльда. Поэты-символисты — Поль Верлен, Артюр Рембо — возвещали упадок и демонстрировали презрение к истеблишменту. В психологии начиналась эпоха психоанализа. В философии конец века воплотился в Фридрихе Ницше, мыслителе, который скончался в последнем году девятнадцатого столетия.

Fin de siecle пришел и в научную фантастику. Вообще говоря, девятнадцатое столетие можно назвать веком утопий, но именно в конце его, отражая те самые драматические умонастроения, появляются и первые антиутопии — прежде всего романы Герберта Уэллса «Машина времени» и «Когда спящий проснется», а чуть раньше — роман «Колонна Цезаря» некоего Эдмунда Буажильбера. В русском переводе он был назван «Конец цивилизации». Под псевдонимом Буажильбер скрывался известный американский писатель Игнатиус Доннелли. Время действия романа — 1988 год, то есть буквально наше время. Автор действительно описывает конец цивилизации — восстания рабочих в Европе и Америке, гибель Нью-Йорка и, наконец, крушение мирового сообщества, от которого остается лишь пятитысячная община в горах Уганды.

Что это — перенос ощущения конца девятнадцатого века на конец двадцатого? Первое предчувствие конца тысячелетия?

Как бы мы ни ответили на этот вопрос, посмотрим теперь на конец XIX века совсем с другой стороны.

Что происходило в науке и технике в последнее десятилетие XIX столетия? О, картина совсем-совсем другая.

Вот, например, воздухоплавание. Бразильский пионер авиации Альберто Сантос-Дюмон заканчивает постройку дирижабля с двигателем в полторы лошадиные силы и поднимается на нем в первом полете на 400 метров над землей. Граф Фердинанд фон Цеппелин строит свой первый воздушный корабль с жестким корпусом, запуск этого 128-метрового гиганта, оснащенного бензиновым двигателем, состоялся в 1900 году. И совсем немного времени остается до первого полета братьев Райт.

Наземный транспорт. Изобретен бензиновый двигатель и запатентован дизель. В 1896 году Генри Форд строит свою первую машину. Карл Бенц, изобретатель первого автомобиля с двигателем внутреннего сгорания, переходит с трехколесных машин на четырехколесные, и автомобили очень быстро начинают оснащаться пневматическими шинами.

Кораблестроение. В России выходит первое сочинение Алексея Николаевича Крылова о расчете формы кораблей — рождается теория кораблестроения. Американский изобретатель Джон Филип Холланд строит первую дееспобоб-ную подводную лодку, которая поступает на вооружение ВМФ США в 1898 году. Первая яхта с водометным движетелем сконструирована тоже в конце прошлого века.

Медицина — целый фейерверк достижений. Илья Мечников открывает фагоциты, а Дмитрий Ивановский — вирусы. Австрийский медик Карл Ландштейнер закладывает основы иммунологии, он предлагает разделить красные кровяные шарики на три группы — это важнейшее открытие останется непризнанным почти тридцать лет. Роберт Кох добивается поразительных успехов в лечении туберкулеза — за это он получит в 1905 году Нобелевскую премию. Французский хирург и патофизиолог Алексис Каррель работает над сшиванием кровеносных сосудов и начинает проводить опыты по трансплантации.

Телефонная связь. В одном из банков американского города Хартфорда установлены первые платные телефоны-автоматы, а в другом городе — Ла-Порт — вводится в эксплуатацию «первая АТС на 99 номеров. К концу века каждый тринадцатый дом в США уже имеет телефонный аппарат.

А счетная техника? Уже производятся: «арифмографы» (карманные калькуляторы), «комптографы» (счетные машинки, Дозволяющие записывать вычисления) и арифмометры с полной клавиатурой (чем не прообраз будущих компьютеров?). Герман Холлерит разработал электрифицированную систему обработки данных на перфокартах, благодаря) чему перепись населения 1890 года в Америке произведена в два раза быстрее, чем за десять лет до этого (и обошлась на полмиллиона долларов дешевле). Возникает индустрия деловых машин, рождается «Табулейшн Машин Компани», которая шесть десятилетий спустя получит название IВМ.

Фотография. Перестав быть таинственным профессиональным ремеслом, она становится доступной широкой публике; тысячи любителей пользуются камерами фирмы «Кодак» лозунг: «Вы нажимаете на кнопку, мы делаем все остальное» — уже родился), ролика целлулоидной пленки хватает на Сто кадров. А изобретатель Фредерик Айвз с успехом разрабатывает технологию цветной фотографии.

Поразительные успехи делают физика и химия. Открытьы рентгеновские лучи, за что Вильгельм Рентген и получит первую Нобелевскую премию по физике в 1901 году. Антуан Анри Беккерель открывает естественную радиоактивность солей урана. Мария Кюри пишет диссертацию по радиоактивности. Дж. Дж. Томпсон открывает электрон. В самом конце века Макс Планк выступает с квантовой теорией, которая, наряду с теорией относительности Эйнштейна, станет основой современной физики. Русский физик Петр Николаевич Лебедев доказывает, что свет может оказывать давление, подобно любой другой материи. Создано синтетическое волокно — сначала огнеопасный «шелк Шардонне», затем «бемберг» (медно-аммониевая вискоза) и наконец вискозный «искусственный шелк», от которого публика сходит с ума. И осталось совсем недолго ждать первой пластмассы — бакелит будет предложен Лео Бекландом в 1908 году.

Кинематограф, радио, телевидение? Пожалуйста.

В 1895 году в Париже братья Луи-Жан и Огюст Люмьеры демонстрируют свое новое изобретение, названное «кинематограф», — удачную комбинацию кинокамеры и проектора. Это, правда, уже не первое изобретение такого рода, но качество изображения, получаемого Люмьерами, превосходит все виденное публикой ранее, и кино наконец-то входит в повседневную жизнь. В том же году — независимо друг от друга — Попов и Маркони изобретают радио. К 1901 году Ли Де Форёст уже работает над беспроволочной передачей сигналов и разрабатывает первую вакуумную трубку; еще через пять лет он создаст триод. Немецкий физик Карл Фердинанд Браун изобретает осциллоскоп — первую катодную трубку, предшественницу телевизоров и радарных экранов...

Область электротехники развивается особенно быстро. На Чикагской выставке 1893 года показана электрическая кухня — с электрической сковородой и электрическим чайником. На рынок уже поступил электротостер. Запатентована электрическая плита. Джордж Вестингауз знакомит публику с электрическим утюгом. Томас Эдисон изобретает железо-никелевый аккумулятор, а Юнгер — никеле-кадмиевый. Великий Вальтер Нернст, будущий автор Третьего начала термодинамики, изобретает электрическую лампочку с металлической нитью накаливания...

Куда еще бросим взгляд? В сторону географии и природоведения?

И здесь важнейшее событие: в 1899 году русский естествоиспытатель Василий Васильевич Докучаев создает учение о географических зонах. Ставятся первые опыты в области охраны окружающей среды: в южноафриканском Натале в целях сохранения исчезающих видов животных открыт первый природный заповедник — парк Умфолози.

В сторону космонавтики? Рождается и она. Константин Эдуардович Циолковский выпускает книгу «Грезы о Земле и небе», где впервые в истории трактует технические проблемы ракетных путешествий в космосе, а несколько лет спустя он же предложит проект реактивного двигателя.

Нам кажется, что роботы принадлежат целиком и полностью нашему веку? Ан нет: первый домашний робот родился в 1893 году, когда Миннеаполисская компания по производству теплорегуляторов познакомила публику с термостатами для автоматического контроля домашней обогревательной системы.

Для полноты картины окинем взглядом прочие новинки домашнего быта. К концу XIX века уже изобретены: унитаз со смывным бачком; карманный фонарик (его впервые применили билетные контролеры на линиях английской компании «Бристоль Дженерал Омнибус»); тюбик для зубной пасты; жестяная рифленая крышечка для закупорки бутылок и «открывалка» к ней; новая застежка для одежды и обуви под названием «сикьюрити» — прообраз будущей «молнии»; аэрограф; игрушечная электрическая железная дорога; канцелярская скрепка.

Все, пора перевести дух и задать себе вопрос: какими изобретениями и открытиями из этого поразительного потока мы, живущие ровно сто лет спустя, пользуемся в нашей повседневной жизни? Ответ короток и прост: практически всеми. Более того, не будет большим преувеличением сказать, что наша жизнь СФОРМИРОВАНА этими достижениями технической и научной мысли.

Неужели то, что перед нами промелькнуло, — это fin de siecle, конец века, эпоха изнеженности и упадка? Неужели это и есть декаданс, время смутной печали, ожидания скорых потрясений и предвестье конца цивилизации? Наверное, есть какая-то ошибка в распространенной оценке того периода. Нарастающий шквал открытий опровергает представление об упадке, наоборот, это прорыв человечества в новое состояние — состояние технического всемогущества.

Все факты, перечисленные выше, подобраны не случайно. Строго говоря, они даже не подобраны — просто соединены вместе. Аналогия — один из способов предвидения будущего. Вот по аналогии и подумаем: если последняя декада XIX века и первая декада века двадцатого — настоящий научно-технический прорыв, которого современники скорее всего не осознавали, то, может быть, и сейчас происходит нечто подобное, только мы это упускаем из виду?

Да, наша жизнь во многом определяется открытиями, сделанными во время прошлого fin de siecle. А что из открываемого сейчас определит жизнь в XXI веке?

Мы присутствуем при рождении новых компьютерных технологий: микроробототехники, виртуальной реальности, телеприсутствия. Наверное, все это войдет не только в технический, но и в культурный обиход людей XXI века. Что принесут миру глобальные информационные сети? Не получит ли человечество, наряду с новыми возможностями в области образования и получения знаний, систему массового распространения невежества и мракобесия, расползающуюся подобно раковым метастазам?

Мы видим первые успехи биотехнологии и генной инженерии. Нет ли здесь прообразов счастья и вместе с тем бед грядущего столетия? Поймем ли мы, что такое СПИД, и найдем ли спасение от этой и других грозных болезней? А может, из бутылок будут выпущены новые джинны — пострашнее СПИДа?

Будет ли XXI век веком освоения космоса или мировой экономики по-прежнему на это не хватит? Не «пропустили» ли мы очередную революцию в космонавтике — рождение одноступенчатого орбитального корабля, который принесет долгожданный и общедоступный выход в космическое пространство?

Генеральное предсказание будущего: «Мы можем сделать все, что захотим, но мы должны быть готовы заплатить за это и жить со всеми последствиями».

Дж. Гарри Стайн

Не исключено, что именно в наше время начинается новый прорыв в энергетике. Как знать, возможно, не «старые добрые» атомные и термоядерные реакции, а практические результаты теории супергравитации и квантовой хромодинамики дадут нам новые — экономичные и более безопасные — источники энергии. Может быть, для людей ХХТ века преоны будут таким же обычным словом, как для нас электроны?

А хватит ли нам ресурсов для всех обозримых свершений? И каково экологическое будущее человечества? И, наконец, что это такое — человечество ХХТ века? Сколько нас будет на планете Земля?

На эти — и многие другие вопросы — постарается дать ответы новая рубрика журнала. Мы будем идти рука об руку с телепередачей «Очевидное — невероятное. XXI век», которая стартовала в мае этого года. Мы будем разглядывать панораму будущего и находить в ней ответы на вопросы, которые волнуют нас сегодня. Единственное, чего мы не будем делать, — это гадать на кофейной гуще. «Прогнозировать» — означает делать предположения на основе специальных исследований, то есть — если упростить — «знать наперед». Именно знать, а не гадать.

Что до кофегадательниц, то о них хорошо сказал замечательный русский писатель и просветитель Николай Иванович Новиков: «...кофегадательницы, не имея довольно смелости что-либо похищать, дабы им не быть при старости истязанными и не умереть с голоду в остроге, выдумали хитрое искусство отбирать деньги у простосердечных людей, не будучи обвиняемы от градоначальства каким-либо похищением. Они обманывают людей, не умеющих мыслить, что могут предсказать все из кофейных чашек».

Этим словам ровно 225 лет.

Мы будем говорить о грядущем, и за нашими захватывающими разговорами непременно наступит само грядущее — новое тысячелетие, I января 2001 года.

Виталий Бабенко

Ничто не потеряно. Ни дела, ни мысли — ни плохие, ни хорошие — ничто не развеяно ветром, не обронено на землю. Эхом... эхом, подобным сонму далеких звуков, все это отдается в нашей памяти.

(X. Джованни, «Искатели приключений»)

Следы дождя на «островах ветра»

Нет, пожалуй, такого человека, который не слыхал бы о Таити. Ну а если есть, что ж, ему остается только посочувствовать. Как бы то ни было, у каждого с Таити связаны свои представления: у кого — с Джеймсом Куком, у кого — с мятежом на «Баунти», у кого — с Полем Гогеном... А у меня — с именем Эдгара Литега, художника «черной картины».

И вдруг я на Таити. Так может повезти только раз в жизни, — чтобы на большом паруснике обойти полсвета...

Но так ли уж повезло мне на самом деле? Ведь я не увидел Таити так, как хотел бы этого: наш парусник стоял там всего лишь два дня. Как бы мимоходом.

И все-таки я побывал на Таити. И видел то, что никогда прежде не мог видеть. И слышал то, что никогда прежде не мог слышать...

Тогда день пробуждался медленно — будто нехотя.

Февральское солнце, тусклое и рыхлое, как отсыревший ком ваты, выкатывалось из-за скрытого серой пеленой дождя горизонта и, мало-помалу наполняя воздух иссушающим жаром, неспешно катилось вверх по блеклому небосклону, гоня промозглую мглу дальше на запад.

Барк, одолев больше четырех с половиной тысяч утомительных миль по великому пустынному океану, бесшумно лег в дрейф в тихом широком проливе, разделяющем два Наветренных острова Французской Полинезии. Большой был Таити, а малый — Муреа. Шел тот самый час — вернее, наступило короткое мгновение, — когда грань между сумерками и светом зрима наиболее явственно: она пролегала как раз по проливу. На Таити разом погасли все огни, и только на северном мысе — Венеры — и на северо-западном — Фааа мигали маяки. На Муреа же огни продолжали мерцать длинной искрящейся гирляндой по всему восточному берегу. Они брезжили, настойчиво поглощая застывший полумрак. И было во всем этом что-то зовущее...

И я откликнулся на этот зов. Отправился па Муреа. И он через череду смутных воспоминаний обозначился в моем сознании образом чудака художника — Эдгара Литега, забытого Судьбой и всеми. Я отправился на остров, где Литег жил затравленным зверем, таясь от докучливого окружения, и писал странные свои картины, такие же «черные», как и сама его жизнь... Я отправился туда — на остров Желтой Ящерицы очертя голову, безотчетно повинуясь заповеди древних: «Fata viam inveniunt». («Судьба движет нами» (лат.) — Вергилий. «Энеида».)

Но случилось это не сразу, как могло показаться мне самому, а после того как мы, благополучно миновав тесный проход в кольце кораллового рифа, вошли в «Большую тихую воду» — гавань Папеэте, и Барк под неслаженные возгласы «Маэва («Добро пожаловать!» — в переводе с языка «рео-маои», или таитянского диалекта.) Таити!..», накатывавшие шумными валами с набережной, наводненной пестрой толпой встречающих, ошвартовался у центрального причала в порту Папеэте. Это — главный город Французской Полинезии, крупнейшего в мире автономного островного государства, раскинувшегося на четырех миллионах квадратных километров акватории Южных морей... Оно состоит из пяти архипелагов и ста тридцати островов с разноликим населением — численностью под двести тысяч человек...

В тот смутный еще день нас, первых россиян: капитана Барка Олега Седова и меня — переводчика, радушно, но без пустых заверений в вечной дружбе принял в своей роскошной, в колониальном стиле резиденции Верховный комиссар Французской Полинезии Поль Ронсьер. Потом уже вместе с ним вспоминали мы русских мореплавателей — Беллинсгаузена, Лазарева и Коцебу, первооткрывателей северной группы островов архипелага Опасного — Туамоту. Он и поныне хранит название, странное для тех далеких вод: «Те Моту Рутиа» — «Острова Россиян»...

Мои первые ощущения от встречи с долгожданным островом, пожалуй, были сродни неясному чувству чужестранца, которое однажды испытали герои французского неоромантика из «Серебряного века» Луи Шадурна... правда, было это давно — и в другом океане, у острова Дезирад... (Дезирад — в переводе с франц. «желанный»; остров в Антильском архипелаге, лежит к востоку от Гваделупы.) «О Дезирад, как мало мы обрадовались тебе, когда из моря выросли твои склоны, поросшие манценилловыми лесами...»

Но что было причиной моего смутного смятения — от встречи с Таити?

Дождь... В нем, должно быть, все дело. На Таити, как и везде в Южных морях, сезонные ливни поливали вовсю. И мне казалось, что дождь на Таити не кончается никогда. А если и кончается ненадолго, то все равно напоминает о себе, оставляя зримый след, — мглистую дымку, обманывающую зрение. Да и вообще, как я уже успел заметить, тропическому дождю свойственно превращать яркий свет в густой полумрак. А еще — будить воспоминания...

Ранним утром я смотрел сквозь мутную пелену — то ли тумана, то ли измороси — на не достающие до неба, обломанные горные вершины Таити, скользил взглядом по чернеющим меж причудливого скопления кряжей ущельям и теснинам и не узнавал то, о чем мне давно и хорошо грезилось. Или о чем, во всяком случае, я имел более или менее сложившееся с годами представление.

Нет, мне казалось, это был не тот Таити... И уж совсем не тот, каким живописал его, к примеру, Луи Антуан Бугенвиль, первым из французов увидевший Таити два с лишним столетия назад. Это он — невозмутимый, видавший виды Бугенвиль, причалив в один прекрасный день к берегам Таити на фрегате с чудным названием «Будез» («Ворчунья»), быть может, впервые в жизни не сдержался и воскликнул: «Господи, ведь это же Новая Китира!..» (Китира — самый южный остров в Ионическом архипела.) И потом не преминул запечатлеть столь отрадный факт — но уже не без сдержанного восторга — в своем замечательном «Путешествии». На что великий Дени Дидро, поглотивший сей объемный труд в одночасье, ответил с присущей его слогу невычурной пышностью: «Вот оно — единственное из морских странствий, описание коего пробудило во мне неугасимый интерес к этой чужедальней земле».

Должно быть, так, думал я, и родилась легенда о Последнем рае, который для многих потом оказался потерянным...

— Уж вы-то, считай, точно его потеряли, парень, — огорчил меня лоцман, тучный седоволосый таитянин лет шестидесяти, проводивший Барк к месту швартовки.

Я столкнулся с лоцманом у входа в рубку нос к носу, не имея никакой возможности разойтись с ним в тесном пространстве между настежь распахнутой дверью и трапом. Тут-то и случился наш разговор.

— Но кто вам такое сказал, месье?..

— Вуарен, месье... — медленно кивнув и тягуче, не во французской манере, выговаривая слоги, но тем не менее по-французски отрекомендовался лоцман.

— С чего вы это взяли, месье Вуарен? — удивился я мгновенно.

— А ты пойди погляди на себя в зеркало, — лукаво подмигнул месье Вуарен. — Нет радости в твоих глазах, парень. В них — потеря... Потом, ваш «паша» (Так французские моряки обычно называют своих клиентов.) — он указал взглядом наверх, на мостик — уже сказал мне — вы тут не задержитесь.

Что и говорить: многое оказалось не так, как предполагалось в самом начале плавания. Шли долго. От порта до порта, от острова к острову — ко всему, что еще вчера казалось недосягаемым. Но, достигнув этого, задерживались ненадолго, как случилось с Таити, или вообще проходили мимо...

Потом, как видно, прочитав в моих глазах — на сей раз — недоумение, он вздохнул и сочувственно продолжал:

— Да, парень, отмахать пятнадцать тысяч миль — и ради чего? Ради каких-то жалких двух дней?.. Нет, что ни говори, в Полинезию так, наспех, не приходят. Наша земля не любит суеты. И боги творили ее не всуе. Оттого она такая красивая и покойная. — И лоцман многозначительно обвел рукой вокруг.

Потом, проведя шоколадного цвета пальцами по белой, кое-где тронутой рыжиной ржавчины стене рубки, он вдруг сказал:

— Уж ты поверь, парень, старина Вуарен много кораблей повидал на своем веку. А людей разных, пришлых... ну, таких, как вы, и вовсе не счесть. Они больше теряли — потому как спешили. Хотели, видишь ли, все — и сразу. Но так не бывает... Вот и получалось — приходили зачем-то и, даже не успев понять — зачем, уходили.

— А может, они не находили то, что искали? — сказал я, окинув взглядом Папеэте — белый городишко, сползающий неровными террасами с зеленых холмов к морю, изрезанный густой сетью улиц и улочек и такой похожий на все другие портовые городки, в которых мы уже побывали.

— Все зависит от того, что именно ты хочешь найти здесь, — усмехнулся старина Вуарен и повторил: — А так, чтоб все сразу, — не бывает...

Я подумал о Литеге, но почему-то ему об этом ничего не сказал.

На этом, собственно, наш внезапный разговор закончился. Месье Вуарена больше ничто не удерживало на Барке. Оставив мне на прощание протяжное «скоро увидимся», лоцман снова лукаво взглянул на меня, как бы говоря: все это пустое — не бери в голову, и чинно «поплыл» к наружному трапу. И через некоторое время исчез из вида, растворившись в пышной, раскидистой зелени приморского бульвара.

Я остался на борту, чтобы переждать дождь. Он хлынул сплошным, слепящим потоком и располагал к воспоминаниям о тех, кто был здесь до меня. Кому из них повезло, кому не повезло найти то, что сейчас и меня окружает...

Быть может, Герману Мелвиллу? Тому самому, из последних романтиков, который дал миру обессмертивший его имя роман-притчу о ките-убийце Моби Дике, живом воплощении злого рока? Это он, Мелвилл, в середине прошлого века бросил учительствовать в Штатах, когда ему было двадцать три года, и, посчитав себя вполне созревшим для дальних странствий, отправился на китобойце в Южные моря. А после бросил свой китобоец. И остался на Таити. Однако к тому времени земля благодатного острова уже была обильно полита кровью таитян и в меньшей степени — французов, решивших разрубить «полинезийский узел» одним махом: раз эта часть Полинезии ничья, значит, будет наша — туземцы, разумеется, не в счет. И на Таити, как и на других островах Общества, открытых, между прочим, великим Туте (Так таитяне окрестили Джеймса Кука, трижды посетившего архипелаг Общества и давшего ему это название.), Туамоту и Маркизах, уже реял триколор и витала тень вездесущего «железного адмирала» Армана Брюа, первого губернатора Владений Франции в Океании. Тогда-то разочарованный Мелвилл подался на Маркизские острова и попал прямо в руки к кровожадным канакам. Но, что удивительно, выжил. И первый показал всему миру без прикрас дикие нравы туземцев в своей повести «Омоо»...

А как насчет Роберта Луиса Стивенсона? Он прибыл на Таити с Гавайев позже Мелвилла. Но очень скоро покинул архипелаг Общества, который прежде считал единственно прекрасным в первозданности своей уголком на свете, которому, наивно полагал он, суждено быть таким вечно. Однако именно здесь, к прискорбию своему, Стивенсон понял, что если и есть рай вечный, то только на небесах, — земной же рай, который простирался вокруг, теряясь за горизонтом, уже был тронут тленом всюду проникающей цивилизации. Но Стивенсон не был бы самим собой, если бы впал в отчаяние. Всю жизнь он искал свой «остров сокровищ» — и в конце концов нашел его на далеком Самоанском архипелаге, где и оставил о себе память на века. И память эта — не просто надпись на могильном камне, установленном на самом высоком холме, что возвышается над Апиа, столицей острова Уполу, но и дорога, вернее, долгая крутая тропинка, ведущая к последнему пристанищу Туситалы (Рассказчик (самоан.) — такое прозвище дали самоанцы Стивенсону.), — самоанцы и сейчас называют ее «Тропою любящих сердец»...

Когда проведешь четыре месяца в море — в чистоте полного одиночества и наглядишься на звезды, невольно приходишь к мысли, что надо быть безумцем, чтобы после всего этого вернуться во Францию.

Бернар Муатесье

А может, здесь, на Таити, был счастлив Поль Гоген? Перед тем как покинуть Францию, он оставил одному из друзей письмо: «Скоро собираюсь отбыть на Таити — маленький островок в Океании. Там можно жить, не думая о деньгах. Там я смогу забыть все плохое, что было в прошлом, и умереть, — и о смерти моей здесь никто не узнает. Там я буду рисовать все, что мне захочется, не заботясь ни о славе, ни о мнении других...» Но и Гогену пришлось покинуть Таити, не получив от мира ничего, кроме унижений. Сам же он хотел покоя, но нашел его на Маркизских островах, вдали от любимого Таити. И нашел навсегда...

Или, может, судьба оказалась более благосклонной к Алену Жербо — «человеку-парусу»? (Так во Французской Полинезии называют мореплавателей-одиночек.) Это он, красавчик Жербо, «денди двадцатых», сдувал мутную пену с самых престижных салонов Парижа и будоражил своими эскападами высокое общество... А потом всю оставшуюся жизнь мчался вдогонку за солнцем — на яхте «Огненный крест». Он метался в одиночку от одного полинезийского архипелага к другому, жил чем Бог пошлет, снискав себе прозвище «Побирушка» даже у радушных полинезийцев... И вдруг унесся на запад. Однако Жербо так и не догнал солнце — смерть настигла его на далеком Тиморе.

Но кто действительно не был счастливцем, так это Жак Брель — непримиримый антиконформист шестидесятых, «рыцарь печального шансона», уходивший в парижский дождь в извечно сером плаще с поднятым воротником... Он объявился на Таити в середине семидесятых — инкогнито. И скоро — и так же тайно — ушел прочь на черном паруснике, зловещем символе его неизлечимого недуга. Ушел умирать на Хива-Оа — тишайший островок в Маркизском архипелаге. Там его и похоронили — рядом с Гогеном, в семьдесят восьмом... И каждый год, в день смерти единственно любимого «попаа-фарани», (так таитяне называют французов) на могилу к нему приходят туземцы с гитарами и укулеле (полинезийский струнный музыкальный инструмент). Они усыпают ее яркими благоухающими цветами и поют его исполненную непроходящей грусти «Не покидай меня» и песни свои, которые любил петь Жак Брель. Туземцы и поныне повторяют на свой лад одну из его последних фраз: «Мы любим тебя так же, как ты любил нас...»

Счастье в конце концов отвернулось и от безудержного шкипера Алена Кола, верившего, что опасность и есть жизнь. Подобно своему тезке Жербо, Кола носился по архипелагам Южных морей на стремительном катамаране «Крылатый зверь»... До тех пор, пока однажды не сгинул где-то в неоглядной океанской шири — в том же роковом семьдесят восьмом году.

Поль-Эмиль Виктор... Тот самый, что «перепахал» Арктику с Антарктикой где под парусом, где на собаках, а где на своих двоих. Это он — тогда, в пятьдесят восьмом, ступив на землю Бора-Бора (остров в группе Подветренных островов — в архипелаге Общества), где в свое время так любил останавливаться Джеймс Кук, изрек сакраментальную фразу: «Все, дальше идти некуда!» — и остался там навсегда...

Таким же баловнем судьбы был и неутомимый бонвиван Бернар Муатесье, у которого в жизни было всего-то два верных друга — море и парус. Это он, безоговорочный лидер беспримерной одиночной кругосветной парусной гонки на приз «Золотой глобус», с легким сердцем отдал победу другому — англичанину Ноксу Джонстону. Было это в шестьдесят девятом на траверзе Кейптауна — перед выходом на финишную прямую вверх по Атлантике. Бернар вызвал по радио лоцманский катер — и, перебросив на него мешок с письмами, ушел прочь. И было среди тех писем одно, особенно примечательное. Вернее, то была короткая записка, ввергшая в изумление не только болевших за него французов, но и видавшего виды Френсиса Чичестера. (Чичестер, Френсис, сэр (1901 — 1972) — английский мореплаватель-одиночка; победитель 1-й Трансатлантической парусной гонки 1960 года; в 1966 — 1967 годах совершил одиночное кругосветное плавание; в 1969 году был председателем судейской коллегии гонки на приз «Золотой глобус».)

В записке Бернар сообщал всем, что «...когда проведешь четыре месяца в море — в чистоте полного одиночества и наглядишься на звезды, невольно приходишь к мысли, что надо быть безумцем, чтобы после всего этого вернуться во Францию». И Бернар не вернулся — вместе с тем мешком он бросил все и вся и умчался снова по беснующимся водам Горна к безмятежным островам Южных морей... С тех пор минуло почти тридцать лет — а неугомонного Бернара Муатесье, говорят, все так и носит по Французской Полинезии.

Сколько же было вас — первых и последних романтиков, именитых и безвестных?..

Он возник словно бы невзначай — у трапа Барка. Было это тогда же, в первый день нашего прихода на Таити, ближе к вечеру. Суета официальных встреч и церемоний к тому времени улеглась. И дождь почти перестал. И Барк опустел. Все его обитатели, кроме вахтенных, разбрелись кто куда.

Я тоже собрался в город. Он начинался тут же, за опоясывающим портовую зону бульваром Помарэ.

И тут я встретил старика. Нет. Не старика. Но и не молодого. Словом, возраст с ходу не определишь. Одет он был в непеструю гавайку, бежевые слаксы и сандалии светлой кожи; на голове — бейсболка цвета индиго с ярким рельефным пятном поверх козырька; под бейсболкой — густые, черные с сединой, длинные волосы, забранные на затылке в «конский хвост»; глаза — серо-голубые, всепроникающие. В общем — типичный «попаа». Вот только какой именно: то ли «фарани», то ли «марите», а может, «перетани» или «херемани»? (Соответственно — француз, американец, англичанин, немец (рео-маои).) Но точно не «дми». (Полукровка, метис, (франц.)). И уж, конечно, не маои.

Сошлись мы на удивление быстро. Впрочем, что тут удивительного: ведь это же Полинезия — здесь не принято понапрасну тратить время на пустые церемонии; здесь каждый открыт каждому. Так было и с нами. Он протянул мне изящную визитную карточку — золотом по черному глянцу и представился: Анри Р., владелец крупнейшего во Французской Полинезии информационного агентства «Р...т». Так вышло, сказал он по-французски с едва угадываемым англо-саксонским акцентом, — из чего я заключил, что он либо «марите», либо «перетани», только никак не «фарани» — в общем, вышло так, что он задержался в конторе и выбраться утром в порт — к прибытию Барка — не смог, хотя о приходе парусника узнал одним из первых. Оно и понятно: profession oblige (профессия обязывает (франц.)). Освободился же он только к вечеру. И пришел к месту швартовки, что называется, к шапочному разбору — посетителей на Барк уже не пускали. И я взялся исправить неловкое положение. Решил сам показать гостю парусник. И показал. Мы прогуливались по всем палубам и между делом вели разговор о море, парусах, людях моря... Вспоминали. Мысленно путешествовали в прошлое...

Анри рассказал о себе. Сам он попал на острова Южных морей пятьдесят с лишним лет назад, когда был совсем еще желторотым юнцом. Полуамериканец-полунемец, он начинал на Таити простым репортером в местной газетенке, потом со временем создал свое агентство — метрополия нуждалась в новостях с далеких заморских территорий. Благодаря своему живому, общительному характеру Анри хорошо знал всех именитых героев, обитателей Последнего рая, и со многими — из своих современников — был знаком лично. Рассказал он и про Поля-Эмиля Виктора, которого уже с полгода как не было среди живых.

— Тело его предали не земле, а морю, как он и завещал, — тяжело вздохнул Анри. — Завернули во французский флаг и опустили в океан с борта патрульного фрегата. Так я потерял своего старого друга. Мы были знакомы больше тридцати лет. Он не любил покидать Бора-Бора, словно боялся не вернуться. Я часто навещал его там, в уединении. Это был кусочек его рая. В общем-то — призрачного.

— Отчего же призрачного? — спросил я, проникаясь интересом к собеседнику.

— Все дело в том, — просто сказал Анри, — что Поль-Эмиль, в сущности, сам придумал свой мир. Вернее, он окружил себя теплой, красочной иллюзией и отрекся от холодного одноцветия прошлого. У него это получилось. Новая, странная жизнь затворника. Почти робинзона. Жил он в обыкновенном полинезийском домике — «фаре». Точнее, у него их было несколько. Однажды и навсегда он облачился в гавайку и «парсу» — отрез цветастой ткани, чуть ли не до пят, надел на голову шляпу-плетенку из листьев пандануса, словом, обрядился в полинезийскую одежду и уже больше не мог носить ничего другого.

Анри немного помолчал.

— Впрочем, Полю-Эмилю в отличие от многих других повезло, — говорил он. — Он был именит и богат. И вполне мог позволить себе эдакий пустяк — купить... нет-нет, всего лишь взять в пожизненную аренду крохотный островок Тане, в коралловом кольце Бора-Бора. Кстати, — заметил Анри, — «тане», в переводе с таитянского, означает «мужчина». Так что название острова вполне подходило его хозяину. Ведь Поль-Эмиль был силен и телом, и духом. Отличался благородством и щедростью. В общем, он был, как бы ты сказал, из породы романтиков-удачников... Хотя задумай Поль-Эмиль купить или взять в аренду тот же Тане или другой островок сегодня, у него ничего бы из этого не получилось... Потому как многое изменилось с тех пор во Французской Полинезии. Хоть она и огромна, теперь земли здесь не всем хватает. Ее здесь в тысячу раз меньше, чем воды. Правда. Так было всегда...

Вот оно — единственное из морских странствий/ описание коего пробудило во мне неугасимый интерес к этой чужедальней земле.

Дени Дидро

И я знал историю, связанную с куплей-продажей клочка райской суши здесь же, неподалеку от Таити. Героем ее был человек, ставший потом куда более знаменитым, чем Поль-Эмиль Виктор. Другими словами, персонажа этой истории звали Марлон Брандо.

А началась она с того, что однажды, в октябре шестидесятого, в гавани Папеэте бросил якорь старинный парусник. Так возродилась великая таитянская и самая романтическая морская легенда. Это было возвращение «Щедрого дара» — «Баунти», как явствовало из названия парусника. Начались грандиозные съемки одноименного фильма. Грандиозные уже потому, что американская кинокомпания «Метро-Голдуин-Мэйер», снимавшая «Баунти», подарила Таити 27 миллионов долларов, ни больше ни меньше. И на время съемок обеспечила две тысячи таитян невиданными заработками — тех, кто был занят в массовках, был бутафором или возводил декорации...

Так вот, в тот октябрьский день на борту нового «Баунти» на Таити впервые прибыл тридцатишестилетний Марлон Брандо, еще не успевший оттанцевать «Последнее танго в Париже» и уж тем более стать бессмертным «Крестным отцом». Как бы то ни было, Брандо выпало играть главную роль и в этом красочном фильме-воспоминании — о самом знаменитом в морской истории мятеже. И фильм этот повлиял на судьбу Марлона Брандо как, пожалуй, ни один другой...

— Да еще как повлиял! — чуть ли не воскликнул Анри. — Лет через пять или шесть Марлон снова вернулся на Таити. Здесь он женился и взял в аренду, аж на девяносто девять лет, крохотный атолл Тетиароа, что значит Птичий остров, к северу от Таити.

— Наверно, ему там неплохо живется? — предположил я.

— Сейчас его там вообще нет, — разом опроверг мое предположение Анри. — Последнее время он нечастый гость в своих собственных владениях. И туристов на Тетиароа увидишь чаще, чем самого хозяина. Когда же он, случается, приезжает, то всех выпроваживает восвояси.

— Как это так? — удивился я.

— Очень просто. Он терпеть не может публику. Особенно последние годы...

— После дела Шейенн?..

— Да-да, после того громкого скандала, многолетней давности.

Значит, ты слыхал... его любимый сынок Кристиан, не знаю там за что, прикончил жениха своей сводной сестрицы Шейенн. И та наложила на себя руки. Эта история потрясла Штаты. А Марлона — ты бы видел. Я хорошо его знаю. И уж ты поверь, он здорово тогда переживал. А после замкнулся в себе. И с тех пор не желает ни с кем общаться. Ну разве что кроме меня, — улыбнулся Анри. — Да и то редко.

После короткой паузы, как видно, что-то вспомнив, мой собеседник договорил:

— Ну а в том, что Брандо выбрал именно Тетиароа, есть знак свыше. Я так думаю. Да ты сам посуди. Первыми белыми, высадившимися на этот атолл, были капитан того, первого «Баунти» Уильям Блай и его старший помощник Флетчер Крисчен — он же главарь мятежников. А Крисчена в фильме играл Марлон Брандо. Согласись, в этом есть что-то символическое.

Такая вот история.

Но куда более символично другое. Во второй раз Марлон Брандо прибыл на Таити уже другим путем — не морем, а по воздуху: пока шли съемки «Баунти», на Таити успели построить международный аэропорт. Этот дар острову преподнесла Франция. С тех пор Таити и другие архипелаги Южных морей стали легкодоступными.

— И так обесценилось понятие Последний рай, — заключил Анри устало. — Уже нет долгого ожидания встречи с мечтой, обещавшей рано или поздно стать явью. Ведь раньше как бывало? Человеку нужны были месяцы, годы, а то и вся жизнь, чтобы добраться сюда. Зачастую это был путь страданий — via dolorosa. А что теперь? Двадцать восемь часов лета из Парижа — и ты, считай, здесь. А из Штатов и того меньше...

Но то, что последовало затем со стороны метрополии, стало фактом вообще из ряда вон выходящим Во всяком случае, по отношению к Последнему раю это было сущим варварством. В конце пятидесятых — кстати, именно тогда Владения Франции в Океании стали официально называться Французской Полинезией — французы покинули Алжир. И в шестидесятых начали строить два испытательных ядерных полигона — на атоллах Муруроа и Фангатауфа, в южной части архипелага Туамоту. И это означало...

— Полный крах всех иллюзий, — резко сказал Анри. — Отныне за Французской Полинезией раз и навсегда закрепилось название Потерянный рай. От него веет холодной жутью. Это — самый черный след в истории Таити.

След Эдгара Литега тоже был черный-черный. Как ночное небо тропиков, однажды тронутое светом далеких звезд. Небом ему был черный бархат. А звездами — лики тех, кого он запечатлел в полинезийских красках. Судьба более или менее благоволила к художнику «черной картины», тщедушному недоростку, потомку неимущих иммигрантов из Германии, перебравшихся в Америку то ли в конце минувшего, то ли в начале нашего века. Это она указала ему путь в Последний рай через годы испытаний и лишений. В самом деле, Литегу пришлось изрядно покорпеть, перебираясь из штата в штат и меняя одну непосильную работу на другую. И так — пока он не осел в Лос-Анджелесе, нашел себе дело по душе и призванию и занялся рекламными художествами. Там-то он и загрезил о райских кущах да о манне, которая сыплется с неба на острова Южных морей так, что только успевай загребать руками. И все — даром.

Остаться бы Литегу в Штатах, рисовать бы и дальше рекламные панно да плакаты или, на худой конец, пойти на кладбище и тесать надгробные плиты да памятники, чем всю жизнь занимался его дед. Но нет, Эдгара сей прескромный удел не устраивал: как и большинство коротышек — рост у него и впрямь был метр с кепкой, — он был исполнен непомерных амбиций, окрашенных воображением артиста.

Словом, дождавшись наконец своего часа, — к тому времени он отказывал себе во всем, разве что кроме выпивки, — Эдгар Литег взошел на борт парохода, уходившего в первозданный и чистый мир.

Но странно, едва ступив на землю Таити, Литег затосковал. Нет. Не по прошлому. А по разбившейся вдребезги иллюзии.

Нравы на Таити оказались черны и порочны, как и всюду, черт бы их побрал...

Литег хандрил недолго: в запасе у него были Гавайи — Очарованные острова... Но и там Литега постигло разочарование. Гонолулу, столица Гавайского архипелага и главный город-порт острова Оаху, куда его доставил пароход, разрастался прямо на глазах, превращаясь в Лос-Анджелес, только в миниатюре. Художнику казалось, что город раздавит и поглотит не только его самого, маленького, тщедушного, но и весь остров — огромный, незыблемый. Другими словами, наш герой только здесь понял, какой же он был глупец, что покинул Таити... нет-нет, не только Таити, но и соседний островок — Муреа, который сперва показался ему, слепцу, скучным, хоть и не лишенным дикого очарования; ему хотелось и нетронутой тишины — чтобы творить, и буйства жизни — чтобы распалять воображение... Однако ничего не поделаешь: на обратный путь к райским кущам нужны были деньги.

Судьба снова дала ему шанс: Литега заметили в захудалом гоно-лульском театре — и взяли мастерить декорации. Но как бы ни складывалась жизнь Литега-декоратора на Гавайях, можно только догадываться, что, невзирая на беспутный образ жизни, Эдди — так называли его дружки-со6утыльники — собрал-таки денег па обратный билет в рай.

На Таити Эдгар Литег не задержался — и перекочевал на Муреа. Осмотревшись, он подыскал себе уединенный уголок на берегу бухты Кука, или Пао-Пао, как называли ее туземцы. Взял себе в «вахине» (женщина, жена, госпожа (рео-маои)) юную красавицу из местных, с благозвучным французским именем Жаклин.

У Литега все складывалось точь-в-точь как у Гогена.

На Таити Эдгар наведывался только раз в неделю, по вторникам, чтобы поскорее и по дешевке сбыть свои картины, подкупить холстов, красок да кое-какой снеди. Ну и, само собой, — покутить. А кутил он, надо заметить, с большим шумом — попойки у него редко когда обходились без драк: коротышка Литег слыл грозой портовых кабаков Папеэте. Хотя чаще всего сам оказывался битым: кулаки у моряков и китобоев были куда крупнее... Побитый, он возвращался на катере домой — на Муреа, в бухту Кука. И Жаклин, обливаясь слезами, как верная собака, зализывала ему раны. Литег снова со всей неистовостью брался за кисть, чтобы ровно через неделю, как обычно — во вторник, нагрянуть в Папеэте, чтобы с новой беспечностью прокутить заработанное...

Так продолжалось до самой войны — до тех пор, пока в лавках таитянской столицы вдруг разом не исчезла холстина, словно американские военные, строившие укрепрайон на Бора-Бора, оприходовали ее на свои нужды — как будто холстом можно было укрыться от налета японцев, которых во Французской Полинезии почему-то ждали чуть ли не со дня на день. Только японцы не летали так далеко.

И тогда-то кто-то из закадычных друзей-выпивох посоветовал впавшему в уныние бедолаге-художнику — просто так, шутки ради — малевать на черном бархате. В лавках у «тэне» (так называли китайцев) этого добра было хоть завались — проку от него в тропиках не было никакого. Кажется, Литег не обратил внимания на злую шутку. Но это только на первый взгляд...

Он исчез. Прошла неделя, другая... и только было в Папеэте все уже вздохнули с облегчением, как Литег снова объявился на Таити. В руках у него были свернутые в трубочки полотна, а на них — портреты обитателей бухты Кука, жанровые сценки из жизни его друзей-полинезийцев. Он вроде бы как и прежде на рынке раскладывал свои картины. Но нет. Вроде все тот же Литег и не тот. И картины не те. Краски теперь лежат на черном бархате и горят, словно звезды на ночном небе...

Творец этих диковин, раз тронув кистью черный бархат, уже не мог остановиться... Еще при жизни Литег стал человеком-легендой — в точности как и Гоген.

Однажды вечером в дождь, после очередной пьянки, он по обыкновению возвращался на мотороллере в порт — к причалу, где оставил свою лодку, и на полном ходу врезался в бетонную стену. И разбился насмерть. Он больше не вернулся в бухту Кука, свой маленький «рай», — единственное место на свете, где его любили и ждали...

После смерти Литега картины его, словно по мановению чудесного жезла, возросли в цене — в сотни... тысячи раз. Их почти все вывезли с Таити. Большая часть обрела приют на «очарованном» Оаху, в Гонолулу — в торгово-культурном центре «Ала Моана» («Дорога в море»), кое-что раскупили японцы — им пришлись по душе картины Литега, чем-то отдаленно напоминавшие японскую живопись по черному шелку; немало разошлось по частным коллекциям голливудских знаменитостей.

На Таити же картин художника, которого тут же нарекли «черным Гогеном», почти не осталось. Больше того: имя его со временем забылось.

Так оборвалась третья — после «Баунти» и Гогена — таитянская легенда. И обрел жизнь символ Потерянного рая.

— Все так и было, — с грустью проговорил Анри...

После Барка он пригласил меня скоротать вечер в клубе «Паради». И клуб он, похоже, выбрал не случайно — название (рай (франц.)) его говорило само за себя: оно вмещало и великий океан, и остров Таити, и всех тех, кто когда-либо побывал здесь.

Мы сидели за маленьким, двухместным столиком, в глубокой и просторной нише, открытой на бульвар Помарэ. Через густую зелень бульвара проглядывали и набережная, и порт. Та самая набережная и тот самый порт, где сорок три года назад принял вечность Эдгар Литег.

Мы пили золотистый таитянский ром, насыщенный неведомыми ароматами, ели «маоа» и «пахуа» — блюда из моллюсков и под тихий плач саксофона продолжали разговор об Эдгаре Литеге.

— Все так и было, — повторил Анри.

Обронив это, он выразил удивление, что молодой человек из совершенно чуждого для него мира интересуется Литегом, о котором мог бы справиться разве что много видавший американец или француз.

— Может, тебя это разочарует, только скажу тебе откровенно, — признался мой собеседник, — сейчас мало кто помнит Литега. Только Жаклин, пожалуй, и знает своего «тане» лучше других...

Тут Анри осекся и вдруг сказал:

— Кстати, знаешь, она еще жива...

— Где ее найти? — невольно вырвалось у меня.

— Да все там же, — изумился Анри моему интересу. — Где же ей еще быть? На Муреа, в бухте Кука.

— Я хотел бы повидаться с ней... — сказал я твердо.

Анри молча взял салфетку, вытер руки, потом извлек из нагрудного кармана гавайки изящный серебряный «Монблан». И принялся чертить в моем блокноте карту острова Муреа. По форме он очень походил на огромное сердце; в северный его берег глубоко вдавались две бухты. Правую из них Анри пометил: «бухта Кука»; и, рядом написав «поселок Пао-Пао», вернул блокнот мне.

— Что ж, желаю тебе удачи…

Окончание следует

Игорь Алчеев