«...А даже о запахе торфа теперь

Вздыхаю не без грусти,

Об овцах в Люнэбургской степи,

О репе, о капусте,

О грубоси нашей, о табаке,

О пиве, пузатых бочках,

О толстых гофратах, ночных сторожах,

О розовых пасторских дочках»

(Генрих Гейне. Германия. Зимняя сказка)

Германия — очень разнообразна: песчаные пустоши Померании и Шлезвига, туманное побережье Балтики и Северного моря, Альпы на юге и прогретая солнцем долина Рейна, прославленная винами.

Площадь Федеративной Республики Германии — 357 тысяч квадратных километров, а население 81 с половиной миллион человек. Столица — Берлин. (Хотя большая часть правительственных учреждений остаются пока в Бонне — бывшей столице Западной Германии.)

Почти всю свою историю Германия оставалась конгломератом королевств и княжеств, и обилие августейших невест превратило ее в поставщика жен для правящих династий Европы. Не будем разбирать подробно недостатки раздробленности. Поговорим о странной — казалось бы — вещи: о ее достоинствах. Ведь каждый королевский и княжеский двор старался придать пышность своим столицам. Для этого строились великолепные здания, создавались университеты, приглашались знаменитые композиторы, художники и ученые. Потому и знаменита Германия великолепными городами, а жители Дрездена, Кельна, Мюнхена или Гамбурга не чувствовали себя провинциалами и бедными родственниками перед берлинцами. С этим связано и огромное разнообразие немецких диалектов — некоторые из них с трудом понимают в других частях Германии. При этом говорить на своем диалекте у немцев считается делом чести. Германия состоит из земель: каждая — бывшее феодальное государство. Переименовали их в области и лишали традиционных прав дважды: при Гитлере и в бывшей ГДР.

С падением Берлинской стены закончилось последнее разделение страны. Она вновь едина. Но Кельн — очень западный — остался — Кельном, а Берлин — восточный и имперский — Берлином. И «кейьш» — житель Кельна так же не похож на пруссака, как их диалекты.

В 1990 году бундестаг — парламент установил день 3 октября национальным праздником — Днем Немецкого Единства. Остается добавить, что денежная единица страны — марка. Она состоит из 100 пфеннигов (на пфенниг, правда, ничего не купишь, но сдачу в Германии вам дадут до последней монетки).

Выражаю благодарность за помощь моим немецким друзьям Лоле и Паулю Дебюсер, Тамаре Шинкель, Кате и Хансу Ленерт, Габи Леман-Карти и Ральфу Шредеру.

Эти слова: «Берлинский воздух — нет лучше его аромата» — бесконечный припев в старой песенке, под которую хочется сплясать канкан или помаршировать. Немцы поют эту песенку уже много лет. Я ее слышал не раз, приезжая в Берлин, пели ее и на этот раз. Мне кажется, что эти слова объединяют всех берлинцев: и «осей» — восточных и «весси» — западных.

«Орднунг» по-немецки означает «порядок». Честно скажу, этот немецкий порядок и организованность лучше, рем родная расхлябанность. Хотя порой он и утомляет русского человека — об этом, если помните бессмертный Лесковский роман «Железная воля».

Ну, чем плохо, когда в аэропорту тебе моментально возвращают отштемпелеванный паспорт, хотя могло бы, как у нас принято, недоуменно разглядывать многочисленные визы экзотических государств.  Просвечены тяжеленные сумки, набитые непонятной для таможенников литературой на русском языке, уже поджидают меня в багажном отделении.

Тащу свои сумки на станцию S-Bahn городской железной дороги и в ожидании электрички разглядываю вывешенные на щитах схемы движения поездов и разные указатели. Все наглядно объяснено даже для человека «без языка». Ну, а не поймешь, можно обратиться за разъяснениями к дежурному или в справочную. Степень контроля так продумана, что комар не пролетит, не то что «заяц». Правда, я сам видел, как с безбилетников — очевидных иностранцев, как они ни юлили — брали по 60 марок штрафа (это намного больше наших десяти тысяч).

С электрички пересаживаюсь в U-Bahn — а это уже метро. Орднунг! Попадаются «обдахлозеры» — «люди без крыши», по-нашему «бомжи». Но они мирно дремлют или бойко торгуют газетой, рассказывающей о проблемах их же жизни. Одеты они достаточно чисто и не попрошайничают, вагоны обходит специальная охрана. Это рослые парни в защитной форме, кепи и при пистолетах, со свирепыми ротвейлерами. Как-то такая морда повернулась ко мне, натянув поводок, и, несмотря на ее намордник, стало не по себе.

Хитроумные служители метро придумывают разные забавные мелочи против нарушителей порядка. Как известно, стены зданий в городах всего мира расписывают неутомимые дикие художники. Немцы заменили гладкий материал на сиденьях пестрой обивкой с зигзагообразным рисунком. Теперь, как бы ни старались умельцы, их художества будут просто не заметны на пестрой ткани.

Да, орднунг — дело хорошее, главное, чтобы его все соблюдали.

Свято соблюдают берлинцы и правила перехода через улицу: они не только не пойдут на красный свет на оживленных улицах, но и на тех, где нет ни машин, ни пешеходов. Стоит одинокий прохожий и терпеливо ждет, пока не выскочит на светофоре зеленый человечек. У его ног сидит лохматая собака без поводка и тоже послушно ждет зеленый сигнал.

Как старый собачник, я все время приглядывался к повадкам берлинских собак. Ведь не секрет, что в больших городах, хоть в Париже, хоть в Москве, — это целая проблема. Я не имею в виду безработных хиппи, у которых высшим шиком считается держать нескольких собак, обычных дворняг. Они небрежно расхаживают с этакой сворой по улицам, а иногда клянчат деньги, рассевшись на ступеньках входа в метро. Нет, меня больше занимали заботы законопослушных граждан, которые с достоинством выгуливают своих собак по улицам и скверам. У молодых — собаки побольше и попородистее, у пожилых — поменьше, но они... на поводке и без, безмолвно повторяют все движения хозяина, словно вышколены в цирке. Идут у ноги, не только не тявкнут, но даже уши не прижмут, не оскалятся, глазом на тебя не поведут, вышагивают или семенят важно, независимо, выглядят сытыми и всем довольными. Собаки знают, где живут, и понимают цену своим хозяевам. А хозяева решают тем временем важнейший вопрос, как поступать с отходами, то бишь с экскрементами своих любимцев, которые, как и у нас, гадят где попало.

Вопрос для города нешуточный: каждый день приходится убирать с улиц 40 тонн собачьих — скажем культурно — выделений. Что делать? В одном из районов Берлина поставили эксперимент: повесили 41 автомат, из которых можно задаром взять пластиковый пакет или за одну марку мешочек с совочком. И это тоже — орднунг.

Порядок и дома. Хозяева квартиры меня предупредили — не лить зря воду, не болтать попусту по телефону; всюду установлены счетчики — даже в ванной и туалете. Орднунг...

Кажется, мои друзья знают всех знаметнитых берлинцев, помнят их дома, мемориальные доски, бюсты, университет, кабачки и наконец то, чем завершается путь каждого смертного, — надгробья.

Если я не ошибаюсь, он был камергером, но какие звания достойны Эрнста Теодора Амадея Гофмана, гениального писателя, талантливого композитора и художника! Жил он одиноко, не удосужился завести семью и умер в бедности, покинутый всеми. Хотя нет, не всеми... Родился он в Кенигсберге, а прожил свою жизнь в Берлине, и тут у него были друзья и веселые собутыльники.

Я обошел всю красивейшую Жандармскую площадь в поисках ресторанчика «Лютер и Вегнар», но, конечно, не нашел. Да и нет его давным-давно. А когда-то его двери были гостеприимно распахнуты по вечерам, и сам Гофман угощал чаркой красного вина всех жаждущих, даже тех, кто никогда в глаза не видел его книжек. Говорят, что ресторан «Французский двор» (название взято от соседей — Французского собора и Музея гугенотов) открыт на месте старого гофманского обиталища. Все может быть, думал я, делая фото этого дорогого ресторана, выставленных на тротуар столиков с высокомерными господами. Все может быть, ведь старый писатель так любил всяческую мистику и чертовщину.

Кроме университетских студентов, мало кто знает, что у Берлинского собора на берегу Шпрее, в скверике (там-то и зубрят лекции студенты) приютился на постаменте скромный бюстик со слегка отбитым носом и веселым выражением лица. Это Гофман.

И совсем другое впечатление производит его могила на Иерусалимском кладбище за городской стеной. Стоит привести надпись на камне: «Отлично выполнял свои обязанности чиновника» и, слава Богу, добавлено: «Был поэтом, музыкантом, художником», и еще: «Посвятили ему этот камень — друзья».

Гофман был вынужден постоянно работать, а творил только в свободное время, а может, и писал за столиком в любимом кабачке, угощая друзей вином. Вот они и собрали ему на камень, так как в старости он остался нищим. И все же не так печальна жизнь. Кто-то догадался вывести вверху камня золотой абрис бабочки — символ вечного возрождения жизни.

Я смотрю на летающих бабочек, на анютины глазки, посаженные на могиле, на толпящиеся вокруг цветущие каштаны, темные ели, и в ушах звучат мелодии Шумана, Оффенбаха, Чайковского — всех, кого вдохновил Гофман своими причудливыми фантазиями. И эта музыка волнами поднимается в глубокую небесную высь...

Но вернемся в центр Берлина, чтобы продолжить нашу прогулку по местам, связанным со знаменитыми берлинцами. Даже если ресторанчик Гофмана и не сохранился, то уцелели другие заведения, где бывали весьма известные люди.

Но о них потребуется отдельный, более подробный рассказ.

Недалеко от Алекса (так по-свойски зовут жители столицы площадь Александрплатц, названную в честь приезда в Берлин русского царя Александра I), я обратил внимание на группу бронзовых статуэток. Она находилась как бы на «углу в квадрате»: и сама стояла на пересечении улиц, и на постаменте были установлены указатели, направленные на разные районы Берлина. В центре композиции — торговка с корзиной, продающая цветы, рядом — мальчуган, сапожный подмастерье, на плече которого висят сапоги, а над ними возвышается этакий местный бонвиван. Это — Нанте, который вечно торчит на углах (отсюда и указатели), знает все новости и перемывает прохожим косточки.

Удовлетворяя мой интерес к берлинским нравам и типажам, друзья рассказали, что такие статуэтки ваяли по рисункам известного в свое время художника Генриха Цилле, а он, в свою очередь, использовал мотивы и типажи Адольфа Гласбреннера, драматурга и поэта, писавшего пьесы и стихи в середине прошлого века. Сын небогатого владельца мастерской, он высмеивал в своих скетчах аристократов и консерваторов. Но давая зарисовки простого люда, был не прочь посмеяться и над его недостатками.

Очень сочно он описывает берлинских торговок: «Они носят платки на голове и широкие юбки. Очень темпераментны, у них огонь в крови, сразу дают отпор обидчикам, а если кто-то начинает ругать их товар, становятся похожими на фурий и в ругани виртуозны.

Эти женщины — матери семейств, но к мужьям и детям особой любви не испытывают или проявляют ее по-своему. Мужья у них «под каблуком», боятся гнева своих жен, особенно, если выпьют, даже пива. Тогда женщины их не только всячески обзывают, но и бьют чем попало, пока те не протрезвеют. Часто мать семейства наказывает своих детей: если бы бедные дети от битья росли, то стали бы несомненно гигантами.

Впрочем, торговки вроде бы оберегают семью, любят детей, но конкретные признаки подобного отношения найти нелегко. Мужья и дети все это терпят, потому что видят, как женщины, подоткнув юбки, перетаскивают с кораблей на Шпрее тяжеленные корзины, как заправские грузчики, с яблоками, сливами, и стараются их продать подороже, что обеспечивает благосостояние семьи».

Водевили Гласбреннера сохранили свою популярность до наших дней. Еще не так давно в центре Берлина сооружали помосты, перед ними устанавливали обычные садовые стулья, и представление начиналось. Берлинцы так любили скетчи прошлого века и их героев, что дворы старых домов, где разыгрывали действо, не вмещали всех желающих.

Книжку этого автора мне раздобыл старый берлинец Пауль Дебюсер. Он и провел меня к статуэтке Нанте, говоря, что Гласбреннер ухитрился увидеть в практичном немце духовность, сентиментальность, желание подчас пофилософствовать, обсудить какие-то проблемы, даже политические. Действительно, немцы любят поговорить на отвлеченные темы, как собеседники они меня устраивали. Нам, русским, есть о чем с немцами поговорить. Я не буду касаться отношения берлинцев к русским; оно, конечно, неоднозначно после всех исторических катаклизмов вообще в жизни столицы. В частности одна Стена чего стоит. Хотя и тут не обходится без шутки: «Почему китайцы все время улыбаются? Они не разрушили свою стену».

— Может быть, мы излишне расчетливы, прямолинейны, а иногда грубоваты, но в трудную минуту всегда поможем, — говорит Пауль. — Добрый человек должен смотреть на происходящее вокруг с юмором.

Я в этом убеждался каждый раз, путаясь в берлинских улицах или попадая в затруднительное положение на рынке, в магазине.

...Стоим в очереди в кассу. На крик кричит маленький ребенок, которому мать не купила шоколадку. Пожилая кассирша путается и ругается. Сзади меня парень в рабочем комбинезоне спокойно изрекает:

— Это наше будущее, цветы жизни. Лучше плачущие дети, чем брюзгливые старухи.

Столики на тротуаре, мужчина быстро допивает свое пиво и встает. Его дама роняет на прощание всего одну фразу:

— Так хорошо было без тебя, а ты уже уходишь.

...Вечером захожу к знакомым, может быть, поздновато, после девяти. Но хозяйка приветливо улыбается:

— Заходите, заходите — у мужа ночная смена.

И высокий дом, облицованный цветными изразцами в стиле модерн, тоже называется именем Хаке, а так как этот многоквартирный дом, похожий на петербургские доходные, возвели в прошлом веке для небогатых жителей, то у него много проходных дворов. Поэтому его еще зовут «Хакеше хофн» — «Хаковские дворы».

Ханс Ленерт не случайно именно здесь назначил нам встречу. Это любимое место отдыха берлинцев, простых людей с небольшими доходами. Дело в том, что в девяти дворах (они даже пронумерованы) этого небольшого дома расположились ателье, магазинчики, художественные мастерские, кафе, а в кинотеатрах (в пяти!) идут настоящие художественные фильмы (не боевики), интересная хроника, старые ленты. И тут же зелень, клумбы, в песочницах играют дети, подростки катаются на велосипедах, а на балконах весело трепещет под ветром белье.

Пауль повел меня в Хакешемаркт. Там должен был нас ждать филолог Ханс Ленерт — большой знаток берлинского диалекта и нравов.

Я уже знаю, что здесь еще в XV веке содержали в конюшнях лошадей аристократов и богатых бюргеров. В сараях хранилось сено для коров, оно часто загоралось, и пожары вынудили выселить это хозяйство за городскую стену. Тут до середины прошлого века ютился бедный люд. Район называли «предместьем сараев», а затем переименовали в Хакешемаркт в честь Хаке — бургомистра предместья, который основал здесь большой рынок.

Пока мы пересекаем многочисленные дворы, я наблюдаю за молодыми парочками, за усевшимися за столиками семьями и вспоминаю увиденную в Потсдаме на улице керамическую скульптурную группу: по тротуару шествуют папа, мама и сын, толстенькие, добродушные и счастливые. Для немцев отдых, тем более семейный, наипервейшее дело. Вы бы видели, как основательно готовится немецкая семья к субботнему уикэнду, тем более загородному: тщательно отбирают спиннинги, проверяют палатки, ботинки, все до мелочи. Дети с удовольствием отправляются и в лодочный поход, и на велосипедную прогулку, и просто побродить по парку Сан-Суси или городским улицам. Всегда все одеты соответственно времени года, погоде. В эти майские жаркие дни и взрослые, и дети вышагивали в цветных футболках, удобных шортах или джинсах, кроссовках; более пожилые, правда, в костюмах и даже шляпах.

Умилительно смотреть, как молодые и старые пары идут, держась за ручки, словно молодожены, как трогательно благодарят за покупки, сувениры, даже мороженое — целуют главу семьи, не испытывая никакого стеснения. А почему бы так не сделать от избытка чувств...

За столиком кафе под тентом ждет нас Ханс. Он решил нам кое-что поведать об особенностях языка берлинцев. Итак, мы попиваем светлое пиво, а Ханс Ленерт, теребя давно нестриженную бороду, нас просвещает.

Оказывается, берлинцы весьма консервативны в отношении языка, традиционно сохраняют признаки нижненемецкого произношения — языка северных земель. Это сказывается на фонетике, на произношении согласных. Поэтому берлинцев еще называют «икманы», так как они, например, вместо «х» в слове «их» — «я» произносят «к» — «ик». В речи берлинцев идет непрерывный, живой процесс словообразования, они любят иронизировать, подтрунивать.

Например, игра слов (немецких), когда хотят подшутить над человеком в очках: «какие у тебя толстые пепельницы»; или шутят: «если хочешь говорить, то выйди и замолчи»; угроза: «ты подумал, как выглядит твой зрачок вне глаза?»

В лексику берлинцев вошло много французских слов (часто искаженных до неузнаваемости), когда Пруссия дала приют гугенотам. Образованные, знающие ремесла гугеноты оказали во многих сферах жизни большое влияние, в том числе и в кулинарии. Так, сосиски — уж что более немецкое! — явно французского происхождения. Подчас получаются такие новообразования, что весьма затруднительно установить источник их происхождения. Так сочетание французского слова «маль» и немецкого «кранк» (оба в переводе обозначают «больно») рождают неожиданную фразу: вместо «ты болен» получается «ты сошел с ума».

Есть в речи берлинцев и еврейские слова («мешуге» — «сумасшедший», «шабес» — «суббота») и русские («давай-давай!») — история города вся воплотилась в языке. А самым сочным, хотя и далеким от литературного, языком говорили в таких районах, как Хакешемаркт.

Вообще-то я не большой любитель пива, но, услышав о героической эпопее выживания пивоварни — бывшего предприятия ГДР, я напросился туда в гости. Как журналиста, меня приняли бесплатно; вообще же каждый посетитель платит за дегустацию пива 12 марок. Пивной завод находится на окраине Берлина — на юго-востоке. Название его длинновато: «Семейная пивоварня в зеленом Фридрихсхагене», в лесу Фридриха. И на самом деле, сменив метро, электричку и автобус, я попал не только в зеленый лес, но и на берег широко раскинувшегося озера Мюгельзее, окруженного высокими холмами, поросшими огромными деревьями и цветущим кустарником.

Прохожу мимо пустого еще ресторана и за клумбами вижу камень, поставленный в память основания «Берлинской бюргерской пивоварни» 125 лет назад (чуть помладше нашего журнала). У проходной читаю приказ:

«Каждый рабочий должен взять квитанцию в бухгалтерии на получение пива: до 18 лет — 50 бутылок, а старше -100 бутылок в месяц, бесплатно. Выдача пива в четверг, 13 — 16.30».

Кажется, при такой практике у рабочих завода больше шансов определить марку пива при дегустации, чем у нас, дилетантов в этом вопросе.

…Небольшой зальчик, где мы расселись за длинными деревянными столами, походил то ли на кафе, то ли на бар, так как на стойках были выставлены большие бутылки и бочонки пива, а на стенах развешана пивная реклама.

Здесь мы узнали, как непросто производить пиво. Хотя бы потому, что в Германии выпускают 6 тысяч разных сортов. И это не парадокс, ибо попробуй устоять при таком разнообразии.

У пива долгая история, начавшаяся еще в Вавилоне (а может и раньше, только записей не осталось). В Европе разрешалось варить пиво только тем, кто платил за это налоги. И немалые. Лучше всех варили пиво монахи, но соблазнившись — не иначе лукавый подбил — прибылью, стали покупать дешевое и менее качественное сырье. В 1516 году баварский герцог даже издал специальный указ, запрещающий гнать некачественный напиток и требовавший приобретать исключительно первосортное сырье.

С тех пор так и повелось, что немецкое пиво варят только из особых сортов ячменя. Хмель в Берлин привозят из Баварии и Саксонии, тоже проверенный, его еще употребляют и в медицинских целях. В Германии остается лишь треть хмеля, выращенного на обширных плантациях. Остальной идет на экспорт (и тут немцы выгоду получают). Экологическая чистота хмеля, то есть отсутствие химически вредных веществ, проверяется (каждый урожай!) в Государственном научно-исследовательском институте хмеля. Особенные требования предъявляют к воде.

Выделенный мне в помощь служащий убежденно объяснял:

— Конечно, надо знать, как ячмень проращивать, как ячменный солод довести до кондиции, но главное — вода, ведь ее в готовом напитке — 90 процентов, а вкус должен быть «пивной». Без чистейшей мягкой берлинской воды не было бы вкуснейшего нашего пива...

Дальше его уже слушали вполуха, так как в зальчик с подносом вошла, слегка переваливаясь, как утица, домашнего вида хозяйка в чепце и переднике с кружевами, неся в руках поднос, уставленный бокалами светлого пива с белыми шапками пены.

На мой взгляд и по цвету, и по вкусу пиво во всех бокалах было похоже. Конечно, я бы сразу отличил темное или берлинское белое пиво (это дамское пиво употребляют, добавляя ложечку зеленого мятного или красного клубничного сиропа. Вот так!) от любого другого. Единственно, как ни странно, я угадал пильзенское, за что и получил приз — бутылку пива с красной наклейкой на горлышке. Особый сорт пива «Красное горлышко» изготовляют только в «Берлинской бюргерской пивоварне», и у него занимательная история, которая началась в двадцатые годы — в Веймарской республике. Тогда «Красное горлышко» распивали за деревянными столами рабочих пивных из больших кружек с красными ручками. Но многое исчезло с тех далеких пор в немецкой жизни — исчез и этот сорт пива.

Возродил его Герберт Шмидт, пивовар с сорокалетним стажем, бывший директор, а ныне шеф рекламной службы завода.

Дело в том, что на заводе изготовляли пильзенское пиво, которое не могло соперничать с подобными сортами баварских заводов. А в восточную Германию, так сказать, хлынуло западное пиво. Поэтому пивоварня начала выпускать исчезнувшее «красное горлышко». И оно прочно заняло свое место.

За нежным мягким вкусом не чувствуется крепость пива, хотя у него приличные градусы.

Шмидт нам сам об этом рассказал. Он был без пиджака, в кожаном жилете. Его красная физиономия высилась над нами.

— Люди пили и будут любить пиво, особенно редких сортов, как наши. За любителей пива. Прозит! — и он опрокинул махом полную кружку в свой «пивной» живот. — Между прочим, у меня дома пивоварня, ну, конечно, не

такая, как здесь, поменьше. Я варю 25 литров в год...

Он замолк, увидев недоумение, даже легкое недоверие на моем лице, хохочет, широко открывая рот, полный белых зубов.

— Нет, конечно, можно варить больше, до двухсот литров, и государство не берет налога. Так что приходи в гости — пиво всегда будет, — и Герберт крепко пожал мне руку на прощанье своей широченной ладонью.

В каждом городе, где я бываю, меня, кроме архитектурных диковин, привлекает все окружающее: леса, парки, конечно реки и каналы, которые придают городу неповторимость. Когда изучаешь историю по книгам, то кажется, что это было давным-давно, а нынче все изменилось. Мы и в Петербурге-то плохо знаем, где течет река, а где канал. То, что в Париже до сих пор действуют и каналы, и шлюзы, вообще мало кого интересует. Зато все слышали, что по венецианским каналам плавают гондольеры в широкополых шляпах. А вот то, что в Берлине есть множество озер, рек, каналов, имеется своя Венеция, без которой облик немецкой столицы бледнеет, часто проходит мимо внимания гостей.

В прежние времена по берлинским рекам — Шпрее и ее рукавам ходили караваны судов и барж с грузами. Но постепенно значение этого судоходства терялось, зато на множестве озер и каналов на юго-востоке Берлина вырастала целая островная, береговая страна — Новая Венеция.

Чтобы попасть в это водяное царство, достаточно сесть на одной из многочисленных пристаней, разбросанных в разных районах города, на прогулочный комфортабельный пароходик «дампферу». Тут надо сообразить, где сесть и какой маршрут выбрать: можно и час плавать, а можно и все пять, чтобы наплаваться досыта, до полного укачивания. Я взял билет на самый длинный маршрут, начинающийся из района Кепеника, от Трептов-парка.

Новая Венеция состоит из водной голубизны и цветущей зелени, в которой спрятаны не похожие друг на друга «дворцы и замки» берлинских жителей.

Наша лодка-вездеходка движется и по озерной глубине, пробирается, почти касаясь берегов в узости каналов, чуть не скользит днищем по песчаным отмелям и снова вырывается на широкие просторы.

Идем по реке Даме, проходим мимо Тростникового острова, оставляя уходящий направо Тельтов-канал, не задерживаемся у зеленых берегов Грюнау и Каролинерхоф.

Наш пароходик не спеша режет мелкую волну, а слева и справа по борту идет привычная речная жизнь: проносятся моторки, неслышно скользят яхты, стремительно мчатся байдарки и «академички», четверки и восьмерки, с катеров рыбаки забрасывают спиннинги. Иногда приходится посторониться - на нас развернутым строем идут катера: проходит учение полицейских судов. Позади остаются фабрика по изготовлению красок и пивной заводик «Источник медведя», а вот — электростанция, еще дальше — красивый силуэт кирхи на Рыбачьем острове.

Но надо сказать, что из всех водных пространств самое впечатляющее Большое Мюгельзее, «берлинское море», горизонты которого уходят от городской окраины к лугам и лесам противоположного берега, где на горе высится смотровая башня.

А где же здешняя Венеция? Чтобы попасть туда, надо проплыть через все Зедензее и углубиться в чащи Рансдорфа, где следует медленно пробираться по Гезенер-каналу и Альтер Шпрееарм (Старому рукаву Шпрее), чтобы не спугнуть диких уток и лебедей, не помешать бесшумно планирующим за добычей серым цаплям, а главное — не нарушить покой отдыхающих здесь тысяч городских жителей. Но прежде чем окончательно поддаться чарам Берлинской Венеции, хочу сделать немаловажное историческое объяснение тому, как воплотилась «немецкая мечта» на этом кусочке земли. Между прочим, один из участков Венеции так и называется — «Идиллия».

Вернемся в прошлый век, когда врач Даниель Готлиб Шребер прибыл в Берлин из Лейпцига и возглавил лечебницу для инвалидов с врожденными пороками. В личности Шребера нас привлекает в данном случае не медик, а социальный реформатор. Еще в середине XIX века он выдвинул идею «второй счастливой жизни всех тружеников», но не в загробной жизни, а на этой грешной земле. Свою, пусть несколько утопическую, мечту он пробивал с завидным упорством, добиваясь, чтобы рабочие, проводя всю неделю в грязных пыльных цехах, могли отдыхать от тягот жизни на природе, чтобы хилых, бледных детей городских трущоб оздоровляли солнце, воздух и вода, закалял спорт на воде. Реальное осуществление своей идеи Шребер видел в выделении — из государственных земель — дачных участков, пусть крохотных.

Мечта эта получила свое название: «садики Шребера» или «кукольные домики». И она начала осуществляться с прошлого века, и особенно в 20-е годы, и даже во время рейха, тем самым подчеркивая, что режим не только национал-, но и социалистский.

Во времена ГДР в цветущих домиках Рансдорфа начался настоящий бум, оживление строительства здесь можно лишь сравнить с золотой лихорадкой на Клондайке.

Вторгаясь в природу, человек подчас губит ее красоту, а в районе Рансдорфа неповторимые ландшафты реки, петляющие среди зелени полей и лесов, живописные заливы и заросшие тростником бухточки — только выиграли от присутствия человека, который, казалось, решил не ударить в грязь лицом перед величием природного храма, а своим трудом постарался оттенить его совершенство...

Когда наш «дампфер» чуть не терся бортами о берега узкого канальчика, а я во все глаза смотрел на разнообразие дач, домиков, садиков, живых изгородей и клумб, нам не встретилось даже двух похожих коттеджей. Мне даже показалось, что строители задались целью не обеднить здешнюю природу, а выдумкой превзойти ее.

Проплывают мимо низкие зеленые берега, и кажется, что перед тобой сменяются кадры жизни, которая совсем не прячется от чужого глаза. Разноцветные кукольные домики и крошечные садики пустынны (будний день — хозяева на работе), никто не сидит на скамеечках, не высаживает цветы, не заводит моторки у причалов. Лишь в одном дворике хлопочет, несмотря на мелкий дождик, совсем обнаженная хозяйка. (Нудизм давно в моде у немцев.)

Когда часами смотришь на яркий калейдоскоп сменяющихся причудливых архитектурных форм, кажется, что чья-то безудержная фантазия перенесла тебя в волшебный город, словно ты заблудился между ажурных башенок и крылечек, среди воздушных беседок и цветных витражей террас и замер в ожидании хозяев этих китайских, арабских, индийских и не знаю еще каких крохотных дворцов, готовясь к встрече с халифами и раджами в цветастых халатах и чалмах.

На самом деле — здесь отдыхают в свободное время труженики большого города, стараясь нехитрыми удовольствиями от общения с природой скрасить будни.

...В районе Тенайхе, что в переводе значит «Красивый дуб», на улочке Поэтов я побывал в гостях у старой знакомой Лолы Дебюсер в маленьком домике на небольшом стриженном участке с аккуратными кустами и даже двумя грядками для зелени. За столом собралась вся семья. Стояла миска с картофельным салатом, на блюдах — груды овощей и сосисок с красной капустой. Я с легкой завистью смотрел, как веселятся и отдыхают эти дружные люди, и думал, что старому мечтателю Шреберу в свое время пришла в голову совсем неплохая мысль...

Берлин,

Владимир Лебедев, наш спец.корр. / фото автора

Друзья пригласили меня в ресторан: с некоторыми из них я не встречался очень давно, и беседа предполагалась обстоятельной. Поэтому хозяева хотели выбрать что-то уютное и с хорошим столом.

Берлинцы могут есть в любое время суток, но обычно едят три раза в день. Правда, после основательного завтрака (это святое для немцев) — фрюштука, на который вам предложат колбасу, сыр, яйца, конечно, масло и конфитюр, можно продержаться и до вечера. В кафе подают завтрак до 16 часов.

Дальше наступает время обеда — миттагсэссен, когда подают суп или второе (редко, кто ест и то, и другое). Конечно, обед заканчивается доброй кружкой пива. Но не возбраняется днем перехватить и на ходу пару сосисок — братвурст или боквурст.

Вечером приходит время ужина — абендброта, когда предлагают холодные закуски, салаты, бутерброды. И можно, при желании, опять пропустить «кляйнс бир» — маленькую кружечку пива.

Сейчас у немцев принято ходить в иностранные рестораны. Берлин всегда был городом-космополитом, и его кухня испытала на себе множество влияний.

Я тоже люблю экзотику. Уважая традиции страны, где меня принимают, я предложил пойти в обычный немецкий трактир с национальной кухней. Стали выбирать: хорошо побывать в ресторане с эльзасской кухней, где подается открытый пирог; можно отправиться в ресторан с органом (единственный в Берлине), где готовится нежнейшее мясо цыпленка, вымоченного в молоке; неплохо также отведать в старинном ресторане с высоким потолком, поддерживаемым черными балками, фирменное блюдо — тафельшпиц: нарезанное тонкими кусками вареное мясо с овощами и соусом с травами.

Я выбрал простой недорогой трактир, где побывал еще в мой первый приезд в Берлин.

Мы идем по Сиротской улице и прямо упираемся в крепостную стену. В эту старую городскую стену в два человеческих роста как бы встроен трактир «К последней инстанции». Вот краткая история такого странного названия.

Немного дальше на Литтенштрассе — городской суд. Он здесь был давным-давно, еще в XVI веке. Так вот перед тем, как предстать перед судилищем, вызванные обязательно заходили в сей трактирчик, чтобы облегчить душу, поплотнее набив желудок.

Я заглядываю в окна со ставнями, вижу деревянные столы, покрытые белыми бумажными скатертями, крепкие стулья с высокими спинками, а у двери на улице меню: картофельный салат, всякие колбасные и ветчинные деликатесы. Наконец, я вижу: «Eisbein — DМ 20,5».

Мы входим, дружно усаживаемся за один стол, который официант по-старинному обмахивает салфеткой, и заказываем прежде всего пильзенского пива. Мне, как гостю, приносят литровый стеклянный сапог с вздувшейся белой шапкой.

Еще раз смотрим меню: можно заказать бульон из бычьего хвоста, «татарский» бифштекс из сырого мяса с луком и сырым яйцом, а также чечевичную похлебку — «айнтопф», что переводится, как «все в одном горшке». Мне нравится эта похлебка с ядреной чечевицей, различными копченостями, а иногда и колбасками — сытная еда для голодного мужчины. Но, несомненно, настоящий голодный мужчина должен попробовать «айсбайн». Внешне это блюдо не поражает воображение: просто вареная копченая свиная нога, но зато какая огромная! И вся истекает соком из-под румяной кожицы. По вкусу она не уступает молочным поросятам, а гарнир требует оды, написанной высоким штилем, оды тушеной капусте, картофелю, красной капусте и т.д. и т.д.

Да, не всякий фогель (птица) долетит до середины Шпрее (раньше), не всякий даже дойче (немец) — даже очень проголодавшийся! — съест айсбайн, а я съел и даже косточки обглодал. Я съел айсбайн и лучше этого ничего не знаю в немецкой кухне.

Владимир Володед

Замок Нойшванштайн увидели мы среди заснеженных вершин баварских Альп. Целый день прогулки по лабиринтам залов, галерей и переходов можно было бы сравнить разве что с путешествием в замкнутом пространстве, в котором неотступно сопровождал нас призрак самого хозяина замка, короля Баварии Людвига II.

Одни считали его чудаком, другие, в конце его жизни просто сумасшедшим, ибо он отдавал за день тысячи противоречивших друг другу приказов, указов и распоряжений (естественно, никто их и не пытался выполнить). С детства будущий король увлекался рыцарскими романами и древнегерманским эпосом. В Охеншвангау — дворце его отца Максимилиана II, юный принц часами рассматривал росписи на стенах. Это были сцены из эпоса о Нибелунгах: подвиги Зигфрида и романтическая любовь бесстрашного рыцаря и прекрасной принцессы Кримхильды. Здесь же он увидел и картины, иллюстрирующие поэму о Лоэнгрине — поэта средневековья Вольфрама фон Эшенбаха. Этот легендарный персонаж стал любимым героем наследника престола. В восемнадцать лет, получив власть, Людвиг почти все свое время и средства тратил на строительство замков. Он построил три замка: Нойшванштайн, Линдерхоф и Херенкимзее. Но самое замечательное творение, безусловно, — Нойшванштайн. Еще отец Людвига Максимилиан II намеревался восстановить и реставрировать полуразрушенный старый замок Шванштайн — Лебединый Камень, родовое гнездо рыцарей Швангау, от которых берет свое начало династия баварских королей Виттельсбахов и к которой принадлежали Максимилиан II и сам Людвиг.

После смерти отца Людвиг решил снести руины старого замка и построить новый. Поэтому несколько изменилось и название. Нойшванштайн — это Новый Лебединый Камень. Вот как описывал будущий замок сам Людвиг в письме композитору Рихарду Вагнеру: «Я решил перестроить старый замок. Архитектурный стиль его будет воспроизводить первозданные германские рыцарские замки. Расположение его — одно из самых прекрасных, которое можно найти. Замок будет священным и неприступным. Певческий зал, откуда открывается общий вид на замок, напомнит Вам сагу о Тангейзере, а внутренний двор и часовня — песню о Лоэнгрине. Это сооружение будет более величественным, чем нижний замок Охеншвангау. Здесь мы будем чувствовать божественное дыхание небес». Первый камень Нойшванштайна был заложен в 1869 году. Эскизы будущего замка сделал театральный художник-декоратор Кристиан Янк. Многое в этих рисунках напоминает декорации к операм Вагнера «Лоэнгрин» и «Тангейзер». «Лоэнгрина» будущий король Людвиг впервые услышал в постановке Мюнхенского королевского оперного театра в 1861 году. Опера произвела на него сильное впечатление, и он в 1864 году приглашает композитора переехать в Мюнхен. Здесь он предоставил в распоряжение Вагнера свою загородную виллу и обещал оплачивать все его расходы, чтобы, как он писал в одном из своих писем к Вагнеру, тот «мог свободно расправить могучие крылья своего гения в чистом воздухе восхитительного искусства».

В ноябре 1865 года Рихард Вагнер посещает Охеншвангау, резиденцию Людвига. Так начинается дружба между двадцатилетним королем и уже зрелым композитором.

Между тем планы постройки Нойшванштайна полностью захватывают Людвига, и в 1867 году по совету Вагнера он со своим братом Отто инкогнито отправляются в Вартбург и осматривают Вартбургский замок, который служил исторической сценой состязания менестрелей в опере Вагнера «Тангейзер». А уже через год известный архитектор Эдуард Ридель делает рабочие чертежи будущего замка на основе рисунков Кристиана Янка.

При жизни короля Людвига полностью было построено только здание дворца. Все остальные элементы замка достраивались уже после его смерти. Король Людвиг покончил счеты с жизнью 13 июня 1886 года, когда ему был всего сорок один год от роду.

С последнего поворота извилистой горной дороги, сквозь зеленую стену сосен и елей хорошо просматривается замок, он поражает своим холодным величием, остроконечными башнями среди альпийских вершин...

По монументальной лестнице с высокими каменными ступенями мы поднимаемся во дворец. Просторный вестибюль разделен на два крыла. Потолок, выполненный в виде крестового свода, украшен декоративной росписью. Пол покрыт метлахской плиткой. Налево — коридор, ведущий в служебные помещения, направо — лестница на верхние этажи.

При жизни короля были полностью завершены работы только на третьем и четвертом этажах, где располагались основные жилые помещения, личные апартаменты короля, тронный и певческий залы.

В первой зале третьего этажа картины на стенах иллюстрируют старинные германские саги о Сигурде и Зигфриде. Эти саги записаны в «Эдде», одном из самых древних сборников древнеисландского эпоса, бытовавшего среди германских народов. Мраморный портал и высокие двойные двери ведут в королевские апартаменты. Над дверями поблескивают позолотой герб Баварии и фамильные гербы рыцарей Виттельсбах и Швангау. Мы проходим длинную анфиладу комнат — личных покоев короля Людвига: столовую, спальню, часовню, гостиную, рабочий кабинет. Резные дубовые панели, массивная деревянная мебель, драпировки и гардины из красного, фиолетового, синего шелка с золотой вышивкой. Люстры и подсвечники из позолоченной бронзы. Росписи на стенах... Напротив — портрет Вольфрама фон Эшенбаха. В спальне гобелены, они посвящены «Тристану и Изольде», знаменитой поэме Готфрида Страсбургского. Гостиная целиком отдана Лоэнгрину — любимому герою короля Людвига. Повсюду присутствует изображение лебедя — символа Лоэнгрина: на изящно инкрустированных шкатулках, гобеленах, гардинах...

А вот и тронный зал. Прежде всего он поражает высотой потолка. Впечатление высоты усиливает голубой цвет — он дает ощущение бездонной синевы неба. Два яруса колонн обрамляют этот величественный зал. Лестница из каррарского мрамора ведет в полукруглое апсидное пространство, где располагался трон. Росписи на стенах посвящены раннехристианским сюжетам. Огромная люстра из позолоченной бронзы, подвешенная на уровне галереи со вторым ярусом колонн, выполнена известным мастером Воленвебером. С балкона открывается прекрасный вид на окрестности замка. Слева вдали — серебряная гладь двух озер Альпзее и Шванзее (Альпийское озеро и Лебединое озеро), между ними протянулась горная цепь Шварценберг (Черная гора). Старинная немецкая легенда гласит, что Шварценберг — это окаменевший дракон, когда-то охранявший золото Нибелунгов. Нижняя часть горной цепи — это голова дракона, увенчанная короной — старым замком Охеншвангау, а тело и хвост его обвивают озеро Альпзее...

Спустившись из Нойшванштайна по горной дороге и проехав чистенький поселок у подножия Охеншвангау, мы обогнали лыжников — уже далеко не молодые люди неторопливо скользили по накатанной лыжне. Здесь, в предгорьях Баварских Альп, всего в 90 километрах от Мюнхена, расположено большое количество пансионатов и лыжных баз. Баварцы любят проводить здесь отпуск или приезжать на выходные, чтобы насладиться чистым горным воздухом.

Выезжаем на широкую автостраду, ведущую к Мюнхену. В последний раз оглядываемся на замок. Лучи заходящего солнца золотят его островерхие башни на фоне альпийских вершин, как прекрасное видение давних веков.

Мюнхен — Нойшванштайн

Борис Долгов

Каждому, кто прибывает в Кельн, гарантируется встреча по высшему разряду: совсем рядом, буквально в каких-то метрах от перронов железнодорожного вокзала и стоянки автобусов, прибывающих из аэропорта, высится знаменитый Кельнский собор — огромный Дом, как зовут его немцы, что, собственно, и означает «собор». «Если бы я мог, в Кельн я бы шел пешком», сообщил мне, как нечто очень важное, мой попутчик, пожилой немец, в поезде. Ехали мы скорым — два часа пути — из Франкфурта-на-Майне. За окнами — цепь неправдоподобно прекрасных, поистине сказочных видов: изгибы Рейна, живописные утесы, на одном из которых и сейчас вполне могла бы сидеть Лорелея, золотоволосая губительница очарованных душ, — ведь волшебницы неутомимы, а германские в особенности. Я и подумала, что мой спутник имел в виду эти красоты: надо пройтись не торопясь по ним и только потом подойти к собору.

Но, поднимаясь по ступеням каменного возвышения, на котором стоит Дом, поняла: не только это он имел в виду. Смотреть на это чудо глазами туриста — одно дело и совсем иное — готовиться к этой встрече. Не готовясь, увидишь всего лишь красивую картинку, не ощутишь всей мощи устремленных к небу башен-близнецов, не оценив эту легкость, ажурность, особую, чисто готическую праздничность и в то же время — монументальность. Строился собор более шестисот лет — начинался в XIII веке, закончен в ХIХ-м. А потом был сильно разрушен в последнюю мировую войну. В инвалидности, однако, пребывал недолго, впрочем, как и весь город, потерявший от бомбежек почти семьдесят процентов своих зданий. Сейчас в это с трудом верится. В точном соответствии с замыслом архитекторов средневековья восстановлены буквально из пепла все пилястры, фиалы, башенки, розетки, галереи, скульптуры Дома. На взгляд педанта, при такой многовековой и многострадальной судьбе собора его нельзя считать в подлинном смысле слова образцом готической архитектуры. На что не привыкшие лезть за словом в карман кельнцы отвечают: «Зато тут поработали ангелы, а кто не верит, пусть сидит дома!»

Есть легенда о том, что у архитектора Дома был договор с нечистым. Тот поставил условие: архитектор живет, пока собор строится, хоть бесконечно. Архитектор покончил с собой... Собор в конце концов достроили, красота и величие победили козни дьявола, но с тех пор душу каждого художника, при взгляде на башни Дома, гложет сомнение: а стоит ли жажда совершенства в искусстве жизни как таковой? Однако жить, как все, человек с божьей искрой в груди не может, как бы он этого ни хотел. Впрочем, это всего лишь мои домыслы... Стрельчатые дуги потолочных сводов, линии арок совершенные в своих пропорциях, оконные проемы, излучающие сквозь высоко вознесенные витражи мягкий свет, — погружают любого входящего внутрь собора в то особое эмоциональное состояние, которое всегда предшествует молитве. Заиграл орган. И тут я умолкаю...

Наступал вечер 30 апреля, приближалась Вальпургиева ночь. Все немецкие ведьмы, как известно, в эту ночь слетаются на гору Броккен. Это далеко от Кельна, в Восточной Германии. Но даже если бы и близко было — все равно на шабаш не попадешь просто так. А жаль!

— О, напротив! Если бы было из чего выбирать, — сказала мне хозяйка маленькой гостиницы «Шван» («Лебедь»), дама обаятельная, слегка рассеянная (необходимые наставления давала мне дважды), склонная к шутке и вся в белом (очевидно, олицетворяя этим белого лебедя), — я бы в этот вечер осталась только в Кельне. — Сегодня гуляют все — чтобы ведьм отпугнуть. И выбирают майского короля.

Мы, кельнцы, всегда готовы выпить за здоровье симпатичного человека.

Что ж, это вполне соответствует девизу, который выгравирован на древнем сосуде из стекла в Римско-германском музее Кельна. Там написано: «Живи и пей, делай это красиво и всегда». В такой вечер оставаться в номере было бы непростительным упущением, и я позвонила своим знакомым. Оказалось, моего звонка уже ждали. И я отправилась на Вальпургиеву ночь.

До условленного часа встречи было еще довольно много времени. Закинув свои вещи в номер, я поспешила на улицу. Толпа в центре бурлила. Молодежь одета ярко и блестяще, но и люди постарше тоже принаряжены. Постепенно народ перемещался в направлении своих излюбленных кафе, баров, ресторанов. Расторопные их хозяева устанавливали перед входом «майские деревья» — березки, украшенные разноцветными бумажными лентами. И с балконов кое-где тоже свисали березки в лентах. Ставить такое дерево в Германии — традиция древняя, связанная с поклонением духу растительности, ответственному за урожай, плодовитость домашних животных, а также дела амурные. У парня, питающего глубокие чувства к девушке, лучший шанс добиться взаимности — поставить перед ее окнами майское дерево. А больше всего немецкие девушки боятся увидеть первого мая под своим окном так называемое рыбное дерево, когда на березе висит что-нибудь не очень свежее, — это позорище.

Мои друзья сочли, что пребывание в течение целого вечера в каком-то одном погребке — Кneiре по-немецки — может оказаться слишком большой нагрузкой для нас. Лучше совершить легкий тур по нескольким заведениям, а то можно и до утра не вырваться из цепи поющих и раскачивающихся людей, подобно Лаокоону с сыновьями из объятий змей.

Первое заведение, в которое мы заглянули в Старом городе, называлось «У бабушки», потом была остановка в «Восточном экспрессе» у Дома, далее — везде, если придерживаться заданной этим заведением железнодорожной тематики, хотя «везде» в миллионном городе в такую ночь не прошел бы никто. Поскольку цель у нас была, можно сказать, исследовательская, напитками мы не злоупотребляли, однако настал все же момент, когда я явственно поняла: пора, пора домой. Но уснуть не удалось: переполняли впечатления. В голове звучали обрывки фраз на кельнском диалекте. Он звучит мягче немецкого как такового, ну, например, твердое, энергичное Koln произносится как Кolle, мужское местоимение еr (он) — как еt, Наus (дом) — как Нuus. Сначала кажется, что это немного по-голландски, и все же это не вариант голландского, в мелодичности произношения отдельных слов есть намек на итальянский, и все это приправлено неповторимым уличным сленгом, всяческими чисто кельнскими оборотами, которые есть не что иное, как дружеские подначки. Любимая присказка кельнцев — «Ну и что?». Со мной охотно делились житейскими историями, планами, давали советы, однажды даже предложили поступить в танцующую вокруг майского дерева свиту майского короля, на что я не решилась, но более всего просвещали в том, что такое в понимании кельша (так именуют себя кельнцы) искусство жить. Итак, как я запомнила, истинный кельш: «таков, каков он есть», делает «только то, что ему нравится», и у него «все всегда отлично». И опять же «кто этому не верит, пусть сидит дома!» (как я поняла, это выражение в Кельне может служить универсальным средством завершения любого спора в твою пользу). Рассуждая, кельш любит выражаться в сослагательном наклонении, к примеру: «Если бы я там был, то сказал бы пару слов покрепче», «Если бы наши политики соображали, как кельнцы, у Германии не было бы проблем», но никаких тебе «Если ты меня уважаешь...», кельш, прежде чем претендовать на уважение к себе, покажет, что готов считаться с любым твоим желанием или даже причудой. В нашем конкретном случае, хотя вокруг пиво лилось рекой, пить столько же нас никто не вынуждал, ведь в Кельне каждый, а не только уроженец здешних мест, делает только то, что ему хочется, и это правило, похоже, свято. Но более всего меня поразил один весьма лукавый императив: «Можно все, а раз можно все, то не все обязательно». О, если бы... Только не думайте, что Кельн своего рода заповедник безрассудства в дисциплинированной, законопослушной, насквозь регламентированной Германии. Просто такие они, кельнцы, когда расслабляются. Пройдет эта ночь, закончится праздник, сон наяву, и разудалый кельш превратится во вполне законопослушного бюргера. Но не целиком. Останется в нем, пусть небольшой, но зато концентрированный запас радости и мудрости иной жизни - вольной и не ограниченной какими-либо рамками. Должно быть, в прочие, будничные дни это как-то помогает, греет.

Чтобы понять кельшей, нужно отыскать ключ. Ключ заключается в слове «клюнгель». Заглянув в словарь, вы увидите, что слово Кlungel переводится не просто, а с примечанием — «презр. кличка». Тут очень уместно вспомнить слова великого Гете: «суха теория, мой друг, но древо жизни пышно зеленеет». Может, в остальной Германии это и «презр.», но только не в Кельне. Потому что в этом славном городе так называется всякая хорошая компания, товарищество, сообщество, объединение, если хотите, тусовка, но, в общем, твой мир, твоя как бы вторая семья, причем очень большая и с очень доверительными отношениями. В остальной Германии также говорят: «Всюду есть немного Кельна», когда имеют в виду кумовство дурного толка, протекционизм, семейственность. А вот один из послевоенных канцлеров ФРГ, Конрад Аденауэр, кельнец по происхождению, когда его спросили, каков главный закон в клюнгеле, ответил так: «Мы вас знаем, и мы вам помогаем». И вот что еще интересно: клюнгели между собой не враждуют. А это уже идет, наверное, от другой традиции: Кельн — город самого большого в Германии, можно сказать, главного карнавала, который проходит в первую неделю Великого поста перед Пасхой, во время которого группы людей, объединенных костюмами, сюжетами изображаемых ими сценок, именуются тоже клюнгелями.И потому понятие это несет в себе здесь некое карнавальное ерничество и зубоскальство.

Очень естественное в этом городе.

Людмила Костикова, наш спец. корр.

Материалы рубрики готовятся совместно с Центром Всемирного наследия в Париже, постоянным представительством РФ при ЮНЕСКО и Комиссией Российской федерации по делам ЮНЕСКО МИД РФ

Всего в получасе езды от душного и суетливого Потсдама существует другой, особый мир — Сан-Суси.

Более двухсот лет назад Фридрих II, уставший от многочисленных войн, приказал построить летнюю резиденцию, где он мог бы проводить время в тишине. «Сан-Суси», означающее «без забот», наиболее точно отражало желание короля, потому дворец и получил это название.

Древние липы, дубы, красные каштаны окружают дворец, который впоследствии историки назвали «шедевром потсдамского рококо».

Только счастливые или очень влюбленные люди могли создать такое. Изящные вакханки встречают вас у самого дворца. На большом куполе будто замерли в танце скульптуры, воплотившие четыре стихии — Огонь, Воду, Землю и Воздух.

На самом верху парят Венера и Меркурий, и кажется, они все разом оживут, закружат вас, а потом поведут в ажурные зеленые беседки, чтобы вы смогли спокойно размышлять и вспоминать...

Полтора столетия назад в одной из таких беседок сидел великий Вольтер, когда останавливался погостить во дворце. Возможно, здесь созревал замысел его философских повестей «Кандид» и «Простодушный».

По тихим аллеям Сан-Суси можно ходить часами, ведь они продумывались лучшими мастерами паркового дела. Все по-немецки аккуратно, ни один листик не растет наперекор собратьям.

Будто ниоткуда возникает Китайский чайный домик — миниатюрный, как фарфоровая статуэтка.

...Далекий Восток, так восхитивший Европу столетия назад, предстает разнообразием образов. Белая крыша в виде шатра, а над куполом под зонтиком сидит улыбающийся китайский мандарин.

Так и хочется его поприветствовать. Позолоченные скульптурные группы поведают о быте и традициях далекого китайского народа.

И снова в путь по Сан-Суси. Даже не верится, что в конце XVII века здесь была унылая песчаная равнина.

Редкие деревья привозили сюда из разных диковинных стран. Все вместе они здесь прекрасно уживаются.

Парк так хитроумно спланирован, что на площади в 200 гектаров все дворцы и здания сразу не видно. Их словно кто-то умело преподносит вам в самый неожиданный момент, и удивление длится бесконечно.

Пройдя по дубовой аллее в глубину Сан-Суси, вновь останавливаешься в недоумении: в какой я стране? Неужели это Версаль? Или Петергоф?

Вовремя вспоминаешь: Фридрих II был не менее тщеславным, чем король Франции Людовик XIV или Петр Великий.

После семилетней войны Фридрих II построил Новый дворец. Колоссальное строение сразу не охватить взглядом. Откуда-то доносится хорошо поставленный, зычный голос экскурсовода: «Новый дворец имеет длину 213 метров, 322 окна, 230 пилонов, 428 скульптур. К парку дворец обращен большими окнами зала, отделанного редким по красоте окаменелым деревом и полудрагоценными камнями».

Слушаешь эти трехзначные числа, видишь на куполе три грации, держащие корону, и понимаешь: «Здесь хочется жить без забот, ведь это Сан-Суси».

В Новом дворце проводились пышные приемы, после которых гостей обычно вели отдыхать в просторные помещения Оранжереи, которая расположилась неподалеку от искусственного озера. Нередко сюда приезжал русский царь Николай I с царицей — сестрой Фридриха II.

Наверняка, по утрам они ходили в римские купальни, сделанные по образцам флорентийских мастеров. А вечерами собирались в южном крыле Нового дворца, где и по сей день находится театр, построенный по подобию античного. Кажется, стоит только сесть в одно из этих кресел, и зазвучит музыка Феликса Мендельсона Бартольди, написанная для пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь». Более двух столетий назад здесь состоялась ее премьера.

Проходят годы, складываясь в столетия. Сан-Суси не утратил такой необходимой во все времена связи природы и искусства. Он — достояние культуры всего человечества. И потому проблемы, возникающие с охраной этого парка-дворца, заботят не только правительство Германии. Сегодня бывает нелегко увязать старые традиции с требованиями современного планирования бурно развивающегося города.

Как сделать так, чтобы не пострадал уникальный комплекс, если застройка Потсдама вплотную подойдет к его границам? Специалисты из разных стран мира пытаются решить эту задачу.

Елена Чекулаева

В 8-м номере за год мы публиковали очерк «Муть мизунгов» об экспедиции, совершенной под Русского географического общества в Африку. Владислав Кеткович, один из участников экспедиции, рассказывал о путешествии в Кению. На страницах этого номера другой участник экспедиции — Анатолий Хижняк — продолжает Речь пойдет о Заире.

Закончив кенийскую часть экспедиции, мы — Владислав Кеткович и я — отправились в Заир (В то время, когда мы путешествовали по этой стране, она называлась Заир. Мы будем придерживаться этого названия.), к пигмеям. Добраться до них оказалось сложнее, чем до племени эльмоло в Кении. По мере продвижения в глубь африканского континента известия, получаемые нами о джунглях Заира, становились все мрачнее и мрачнее. Жители Кении пугали гиблым климатом, хищными животными и многочисленными болезнями, свирепствующими в местах, куда мы направлялись. В Уганде говорили, что все это полбеды, а основная опасность исходит от заирских полицейских, промышляющих разбоем на больших дорогах. Ближе к границе нас «порадовали» рассказами о бандитах из числа бурундийских и руандийских беженцев, которые также не прочь поживиться за счет неосторожных путников.

Даже у джипа, на котором мы благополучно изъездили большую часть Кении и Уганды, по мере приближения к границе Заира, начались неполадки. В 50 километрах от Касесе, городка на самом западе Уганды, машина неожиданно встала — отказал аккумулятор. Мы как раз находились у небольшого поселка Кабароле. Тут же вокруг джипа собралось все мужское население деревушки. Парни катали машину туда-сюда и пытались починить аккумулятор, мы же стояли рядом и поощряли эти действия сигаретами и мелкими купюрами. Наконец, машина все-таки завелась, и мы смогли продолжить путь. Однако километров через двадцать аккумулятор снова вышел из строя, тогда Влад поехал на попутках в город за механиком и инструментами, я же с Патриком, нашим проводником, остался охранять машину. Вскоре из зарослей, окружающих дорогу, вылезли полуголые африканцы с мачете и без лишних слов стали чинить мотор. Складывалось впечатление, что страсть к механике местные племена впитывают с молоком матери. Уже через десять минут неожиданные помощники сумели завести машину, и мы тронулись в путь. Правда, в Касесе мы въехали все-таки на буксире.

На следующий день Патрик доставил нас к угандийско-заирской границе, где мы с ним и расстались. И с машиной также. Переход границы прошел относительно удачно, не считая 20 долларов, пожертвованных нами таможне, и к вечеру мы были в небольшом городке Бени. Далее наш путь лежал в деревню Команда, стоявшую неподалеку от реки Итури. Вдоль реки, сравнительно изолированно, и жили интересовавшие нас племена пигмеев. До Команды было 130 километров проезжей дороги, и мы надеялись преодолеть их в течение суток. Тем более, что, по уверениям местных жителей, машин по этой дороге ездило много. Безуспешно прождав их в течение дня, мы пошли в Команду пешком, недоумевая, где же обещанные многочисленные машины. Вскоре, правда, поняли, где они, так как вышли к длинному узкому водоему, ранее, видимо, считавшемуся дорогой. В нем-то и скопились все пропавшие грузовики, после внезапных ливней застрявшие здесь всерьез и надолго.

Вокруг машин сидели люди, жгли костры, варили еду и, судя по всему, в ближайшую неделю выбраться из этой ловушки даже не надеялись. Поэтому, перекусив купленными на обочине кусками козлятины (из-за мухи цеце козы — единственный скот, способный выжить в этих местах), мы снова пошли пешком.

В пути нас не раз останавливали пестро одетые вооруженные люди, называющие себя полицией. Каждый раз при встрече они требовали деньги — сначала 30 долларов, если получали отказ, сбивали планку до 10, потом просили хотя бы доллар. Мы же обычно ничего не давали, ссылаясь на неслыханную бедность, что было чистой правдой. Впрочем, полиция вначале нам не очень досаждала и конфликтовать с ней по-серьезному пришлось уже по возвращении от пигмеев.

Кстати, первая встреча с ними произошла уже на третий день пути. Сгибаясь под тяжестью рюкзаков, мы с трудом двигались по грязной жиже (это была дорога), когда мимо прошла группа полуголых мужичков с луками. Неожиданно Влад спросил, не показался ли мне странным их рост. Мы обернулись, пигмеи тоже остановились, с удивлением глядя на нас, — видимо, нечасто встречали они здесь белых людей. Я пробурчал что-то про их малый рост и пошел дальше, сил на более подробные этнографические наблюдения в тот момент не было.

На пятый день пути, покрытые с ног до головы красной коркой грязи, мы въехали в Команду. Въехали, поскольку последнюю четверть пути нас подвозил чудом вырвавшийся из грязевого плена грузовик.

В Команде пробыли два дня, занимаясь поиском проводника и плавсредств для сплава по Итури. На берегу реки мы обнаружили всего две пироги. Одна была маленькая, старая, с большой дыркой в корме. Другая поновее, большая и устойчивая. Разумеется, мы хотели купить ту, что поновее, но оказалось, что она продается только вместе со старой. Пришлось покупать обе. Причем старая стоила в два раза дороже новой; нам это показалось нелогичным, но вскоре все объяснилось. Просто маленькая принадлежала вождю, а большая — рядовому труженику.

Нанять одного проводника тоже оказалось невозможно, потому что к опытному, знающему места Шабану, которого нам рекомендовали, прилагался молодой и бестолковый Мачо: должность проводника весьма прибыльна и престижна, а Мачо был сыном вождя.

Закупив месячный запас продуктов (рис, крупа, сахар, пальмовый самогон), мы отправились в путь. Провожать нашу маленькую флотилию вышла вся деревня, и, оглядывая толпу черных людей, машущих руками и платками, мне почему-то показалось, что вот-вот над рекой грянет марш «Прощание славянки».

Хочу рассказать немного о пигмеях, к которым мы направлялись. Сегодня в Заире их насчитывается около 100 тысяч. Мбути — так называют пигмеев, проживающих на востоке страны и говорящих преимущественно на языке эфе. Несмотря на мрачную славу беспощадных охотников, они в отличие от воинственных северо-кенийских племен ведут мирный образ жизни. Не открытых племен уже не осталось — везде побывали европейские миссионеры.

Пигмеи, меняя свои стоянки раз в пять-шесть лет, постепенно перекочевывают поближе к дорогам и рекам, где могут поменять дары природы (шкуры, мясо, плоды дикорастущих деревьев) на спички, соль, железные вещи и одежду. Поэтому ушли в прошлое их юбочки из коры и листьев, уступив место рваным штанам и рубахам, которые пигмеи выменивают у оседлых и цивилизованных банту. Банту — название языковой группы, к которой принадлежит большая часть племен Заира и многих других африканских стран (в том числе племена, говорящие на международном для Африки языке суахили). Мы пользуемся словом «банту» (дословно: «люди») для обозначения высокорослых оседлых людей.

В целом же жизнь мбути не претерпела серьезных изменений, они по-прежнему остаются кочевыми охотниками и собирателями. Сохранилась и традиционная культура.

Целый месяц мы плавали по Итури, по среднему ее течению, и за это время посетили семь племен. Встреча с первым племенем произошла уже через день после отплытия. Племя состояло всего из девяти человек. Рост двух пожилых — лет по сорок — пигмеев оставлял желать лучшего: всего метр. Это были самые маленькие пигмеи, встреченные нами за всю экспедицию. Еще через день мы добрались до большой (по местным понятиям) деревушки, где проживало 32 человека (шесть семей). Войдя в деревню, мы попали в самый разгар традиционных охотничьих танцев. В некоторых участвовали только женщины, в других — только мужчины. Но в основном танцевали всем племенем. Под аккомпанемент тамтамов и трещоток пигмеи пели заунывные песни.

Один танец, имитирующий охоту на слона, был весьма выразительным. Несколько охотников, подтанцовывая, подкрадывались к сделанному из веток и листьев «слону», и один из них подрубал ему ноги ударом мачете. Остальные же добивали «животное» копьями. Затем подбегали женщины и, погрузив куски бутафорского мяса в корзины, с радостными криками скрывались в хижинах. Лица танцоров были изукрашены узорами, нанесенными углем, на шеях болтались клыки кабана и леопарда. В обычное время пигмеи украшений не носят.

Собираясь в экспедицию, мы предусмотрительно захватили с собой веревки, леску и металлические колокольчики, которые успешно поменяли в этом племени на луки, стрелы и водяную трубку. Так начала складываться будущая коллекция уникальных пигмейских вещей, с большим трудом впоследствии вывезенная из Заира и с еще большим — ввезенная в Россию.

Вскоре мы заночевали в другом племени мбути, которое по названию протекающей рядом речушки нарекло себя «луэ». Так называлось и поселение. Племя насчитывало также около 30 человек (семь семей). Надо сказать, что у пигмеев нет ограничения на количество жен. Но в постоянной борьбе за выживание прокормить более одной женщины бывает трудно и потому мбути в основном живут моногамными семьями. Детей в семье обычно не более двух.

Почти все пигмеи недоедают и страдают рахитом: охота — ненадежный источник пропитания. Иногда она бывает очень удачной, например, когда удается убить слона, иногда же мбути неделями не могут никого подстрелить.

Важно восседая с бамбуковыми кальянами, пигмеи курят дурманящую траву, напоминающую нашу марихуану. Впрочем, употребляют этот наркотик (он называется шарвэ и в принципе, запрещен законом) не только для развлечения. Шаманы с его помощью впадают в транс и, выпуская свою душу из тела, общаются с духами предков, пытаясь обеспечить соплеменникам удачную охоту.

Кстати, пигмеи луэ, едва мы появились, начали что-то быстро готовить на кострах, горевших у каждой хижины. Мы были заняты устройством лагеря и не обратили на это особого внимания. С наступлением темноты сытно поевшие мужчины выкурили по трубочке и, достав дудки и рожки (которые мы встретили только в этом племени), заиграли нехитрые мелодии. Постепенно подтянулись женщины и стали, пританцовывая, ходить вокруг главного костра. А вскоре грянули тамтамы. Затем все племя запело какую-то зажигательную песню. И наконец мы стали свидетелями настоящей вакханалии. В неверных отблесках костра мелькали лоснящиеся тела поющих и танцующих. Воздух сотрясался от ритмичного боя тамтамов и гудения рожков. Над поляной висел сладковатый запах наркотика, ибо некоторые танцоры, устав, выкуривали трубку и вновь присоединялись к веселившимся.

Мы с Владом, сидя на циновке у самого костра, неожиданно ощутили нереальность всего происходящего. Казалось, каждая минута относит меня на сотни, тысячи лет назад, к временам зарождения человечества. Гасли неоновые огни, рушились небоскребы, под бой тамтамов исчезали города и уходили в небытие цивилизации. Неожиданно из этого ирреального состояния меня вывели слова — «аминь, Мария, алилуйя», которые казались абсолютно чужими в этом потустороннем действе.

Прислушавшись, я понял, что мотив песен сменился. Пигмеи пели явно евангелические гимны на французском языке. Как потом выяснилось, лет пять назад у них побывали протестантские миссионеры, и хотя мбути остались приверженцами языческих верований, часть христианской культуры они переняли, например, некоторые песни.

Наутро, погружая вещи в пироги, мы заметили, что сумки, в которых хранились съестные припасы, стали чрезвычайно легкими. Проверив их, выяснили, что наш месячный запас продовольствия сократился до трехдневного пайка. Тут-то мы догадались, чем ужинали вчера пигмеи...

Надо сказать, что языкового понимания с проводниками у нас не было. Они владели языками банту, говорили и на суахили, мы же этих языков не знали. Общались с помощью мимики, взглядов, жестов — и вполне сносно. Однако на этот раз добиться вразумительного ответа от наших проводников, как продукты из сумок перекочевали в котлы пигмеев, нам так и не удалось. Сами мбути их ни за что бы не взяли. Видимо, Шабан решил разделить съестное поровну между всеми, посчитав это справедливым.

Сплав по Итури продолжался еще неделю. Ширина реки на всем протяжении маршрута была около ста метров, глубина — не более пяти-шести. В день нам удавалось проплывать до 40 километров. Места были безлюдными, за все время пути зеленая стена джунглей вдоль берегов лишь изредка уступала место расчищенным участкам. На них семьи банту выращивали бананы, рис и маниок. Редкие же племена пигмеев обитали на некотором расстоянии от реки.

Плавание проходило довольно спокойно: порогов и водопадов мы не встречали, крокодилы также не атаковали наше утлое суденышко.

За все время пути, кроме крокодилов и бегемотов, нам удалось увидеть лишь стайки макак, резвившихся у самой воды, да птиц-носорогов, со свистом рассекающих воздух над деревьями. Животный мир джунглей, само собой, гораздо надежней скрыт от глаз, чем на открытых пространствах саванны.

Основной проблемой экспедиции стало пополнение запасов продовольствия, которого мы лишились в бурную ночь, проведенную в гостях у племени луэ. Проводники, предвидя голодные денечки, забеспокоились, предложили оставить реку и пешком идти в ближайшую деревню, где жили банту. Мы же ответили, что будем плыть дальше. Назревал голодный бунт. Неожиданно ситуация разрешилась сама собой. В один из дней, увидев у реки хижину, мы пристали к берегу, где двое мужчин коптили над костром тушу кабана. Они не были охотниками и не имели ни ружей, ни луков, ни даже копий. А кабана, как оказалось, выловили дохлым, плывущим по реке. Купив нашим проводникам десятикилограммовый кусок мяса и взяв на дорожку огромную гроздь зеленых бананов, отправились дальше.

Этим же вечером мы заночевали в небольшой пигмейской деревушке, где жители коптили еще одного кабана, тоже выловленного утром из воды. Если предположить, что и крокодилы не прочь полакомиться кабанятиной, то исходное количество свинины, плававшей в тот день в воде, было значительно больше. Причину мора нам установить не удалось. А местные жители этим вопросом и не задавались, просто вылавливали дармовое мясо и с удовольствием его ели.

К счастью, ночь прошла без сюрпризов, если не считать двухчасового концерта пигмейского барда, который, сидя у костра, играл на щипковом инструменте, отдаленно напоминающем гусли, и пел заунывные песни.

Утром мы отправились в Мендану, пигмейскую деревушку, находящуюся в глубине леса. Сначала плыли вниз по реке, затем вошли в извилистую протоку и, сменив весла на шесты, продвигались еще километра три. Наконец, уткнувшись в берег, вытащили пирогу и пошли дальше пешком по еле заметной тропинке, ведущей сквозь ручьи и болота в глубь джунглей. Часа через полтора стали слышны человеческие голоса. Тогда Шабан велел подождать, а сам ушел в поселок предупредить жителей о нашем приближении, чтобы не сильно напугать их внезапным приходом белых. Вернувшись, он заверил нас, что все в порядке, и пигмеи готовы принять гостей.

Первое, что мы увидели, войдя в Мендану, были пятеро пестро одетых людей, вооруженных автоматами Калашникова и винтовками М-16. На отряд пигмейских охотников, впрочем, как и на регулярные воинские части, они явно не походили, а скорее напоминали каких-нибудь повстанцев. Влад даже не преминул заметить, что было бы обидно ближайшие годы провести в плену где-то в дебрях Заира.

Вскоре, правда, выяснилось, что это заирские полицейские, которые обалдели еще больше нашего, увидев здесь двух белых путешественников. Они, оказывается, решили поохотиться в этих местах на обезьян. (С десяток корзин, набитых копчеными макаками, стояли под навесом.) Через час после нашего прихода полиция ушла, и мы, вздохнув свободно, поскольку в этих беспредельных местах присутствие вооруженных людей всегда вызывает беспокойство, начали обустраивать свое жилье.

Основным отличием Менданы от других поселений пигмеев, где мы побывали, было то, что кроме пигмеев (12 человек, пять семей), здесь жили и банту (22 человека, семь семей). Причем, если обычно пигмеи перенимают у банту навыки земледелия и начинают вести оседлый образ жизни, то в Мендане произошло наоборот. Банту пришли к пигмеям, оставив земледелие, и занялись охотой и собирательством.

Пигмеи приняли нас очень дружелюбно, и мы без проблем договорились, что поживем у них некоторое время. Наша палатка, как нельзя лучше, вписалась в круг хижин, расположенных вокруг главного навеса, тем более, что по форме она напоминала пигмейское жилище. Однако в первый же вечер мы подверглись нападению бродячих муравьев, колонна которых прошла прямо под нашей палаткой. Внутрь же удалось забраться нескольким десяткам лесных разбойников, с которыми пришлось воевать всю ночь.

На следующий день, в связи с катастрофической нехваткой продовольствия, было решено отправиться на его поиски в крупную деревню банту Алима, расположенную в 70 километрах от Менданы. Пошел Влад, Мачо и один из пигмеев. Мы же с Шабаном остались в поселке. У меня появилась возможность понаблюдать, не спеша, жизнь деревни изнутри и вести подробный дневник. Привожу выдержки из него.

...Жизнь в деревне течет спокойно, без излишней суеты. Женщины у своих хижин варят еду и толкут в ступах плоды дикорастущей пальмы нгазе. Из них отжимают масло, напоминающее облепиховое, часть которого пигмеи используют сами, часть идет на обмен.

Мужчины в основном отдыхают в тени, один старик строгает стрелы из тонких, крепких прутьев. Рядом женщина плетет циновку из пальмовых волокон, которые сушатся по всей деревне.

Дети копаются в грязи, кто постарше подметает землю рядом с хижинами.

Две собаки и с десяток кур лениво ходят по деревне, подбирая все, что плохо лежит. Изредка кто-нибудь дает им пинка, и тогда по всей деревне разносится истошный визг или кудахтанье.

Душно и жарко.

Вечером жара спала, и оживившиеся пигмеи и банту принялись готовить убитую вчера добычу. Кто макаку, кто оленя (местные оленьки — вьяндже, размером с небольшого пуделя), а старик Бабуи коптил над костром какого-то зверька похожего на хоря. Зверь, судя по рассказам, отличается жуткой свирепостью и, несмотря на малые размеры, охотится на макак, змей и даже оленей.

Поздно вечером пигмеи при свете свечи рассматривали журнал «Вокруг света». Особо их заинтересовали фотографии всадников. Машины, корабли и большие дома они оставили без внимания...

...Сегодня ночью проснулся от криков, доносящихся с улицы. Расстегнув полы палатки, увидел толпящихся вокруг пигмеев: они принесли показать детеныша макаки, которого вождь Пеке сбил с дерева тупой стрелой. Маленькая рыжая обезьянка выглядела довольно бодро, и я сказал, что выменяю ее на что-нибудь и увезу в Россию, а о цене договоримся завтра. Однако утром выяснилось, что обезьянка внезапно почувствовала себя плохо и ее за завтраком съели...

Сегодня днем вернулся Влад с проводниками и принес долгожданную провизию (рис, маниок, бананы). Как нельзя кстати, ибо последний кусок тухлого кабана мы с Шабаном съели еще вчера утром. Помня о случае в Луэ, выдачу продуктов мы взяли в свои руки, готовили же по-прежнему проводники...

...Утром пошли с пигмеями на охоту. Участвовало шесть человек, Шабан, Влад и я были наблюдателями. Пигмеи довольно быстро выследили макаку, и один из них попал в нее отравленной стрелой. Затем все охотники окружили дерево, на котором она сидела, и стали ждать. Минут через десять мертвая обезьяна упала на землю: оказалось, что Пеке (это он отличился в меткости) попал ей в самый кончик мизинца на левой руке. Мы подивились смертоносной силе яда — ведь это был большой самец весом около 15 килограммов. Пеке взвалил трофей на плечи, и все отправились в обратный путь.

Охота заняла не более двух часов, и уже к полудню добытчики, под радостные крики соплеменников, вернулись в деревню. Обезьяна была тут же разделена поровну между всеми участниками охоты. Вождю, по обычаю, кроме порции мяса досталась и голова, нам тоже кое-что перепало, так что на ужин ели маниок с тушеной обезьяниной (или «макачиной»? Не знаю, как сказать лучше).

Вечером, по случаю удачной охоты, все племя (и пигмеи, и банту) устроило праздник — сначала под навесом, а потом прямо на площади. Вовсю трудились тамтамы, трещотки, еще били по канистре, играли на сделанных два дня назад примитивных гуслях. Кстати, часть песен, как и в деревне Луэ, были религиозными. Сами же пигмеи и банту называли себя протестантами, за исключением Флаве-католика и Абду, который считал себя мусульманином, что, впрочем, не мешало ему вместе со всеми истово креститься.

...После завтрака отправились на речку проверять свою сеть. Она, как и вчера, оказалась пустой; Итури — вообще довольно бедна рыбой. Возвращаясь обратно, мы попробовали «выжать» из нашей пироги максимальную скорость. В результате, сильно разогнавшись, не смогли вписаться в очередной поворот извилистой протоки и, пытаясь избежать столкновения с колючим кустарником, слишком накренили наше суденышко. Пирога тут же черпнула одним бортом, потом другим и моментально пошла ко дну. К счастью, глубина в этом месте оказалась небольшой, по пояс, и после короткой задержки мы продолжили путь.

Вечером возвратившиеся с охоты пигмеи принесли попавшего в ловушку олененка-вьяндже, половину которого нам удалось выменять на кусок веревки...

...Ночью был страшный ливень, и утром оказалось, что все лужицы вокруг Менданы разлились, образовав сплошное болото. Наша деревушка превратилась практически в остров, покинуть который раньше завтрашнего дня не представлялось возможным.

Пигмеи весь день готовили яд и новую партию стрел для завтрашней охоты. Старик Чимуньонге, местный шаман, несколько часов подряд курит свою бамбуковую трубочку — видимо, договаривается с духами об удачной охоте...

...Ночью вышел из палатки и тут же почувствовал как кто-то, размером с майского жука, запрыгнул мне на ногу, пребольно укусил и исчез. Нога всю ночь болела, а к утру распухла.

Вообще похоже, что насекомые здесь рождаются только для того, чтобы побольнее укусить или хотя бы напугать.

Вчера вечером, например, мы с Владом сидели на циновке и спокойно ужинали, наблюдая, как охотники-муравьи ловят ночных мотыльков, слетевшихся на свет свечи. Вдруг под циновку проскочила огромная сколопендра, которая последующие полчаса постоянно выскакивала из своего убежища и бегала между кружками. Наконец она забежала на руку Влада, изловчившись, перепрыгнула на мою ногу, после чего, подняв панику за нашим «столом», скрылась в темноте.

За дни, проведенные в Мендане, мы сдружились с людьми племени и стали терять ощущение времени. Казалось, что с момента нашего появления в деревне прошло много лет. Может потому, что каждый день был похож на предыдущий.

Так, с утра мужчины обычно готовили яд и строгали стрелы, женщины плели циновки и толкли плоды нгазе, старик Чимуньонге курил трубку. Днем пигмеи шли на охоту и, если она была удачной, вечером устраивали танцы. И так день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом; пока в один прекрасный момент все племя не покинет деревню и не перекочует на другое место, где все повторится сначала.

Сроки нашей экспедиции давно истекли. В середине августа мы покинули Мендану и тронулись в обратный, нелегкий путь. Впереди еще будет 200 километров пешего похода, конфликты с заирской полицией и переход границы, путешествие по Уганде и Кении автостопом и поездка к воинственному племени борона.

Ничего этого мы еще не знали, когда прощались с гостеприимными жителями Менданы, вышедшими проводить нас до самой реки. Однако, глядя на встревоженные лица пигмеев, провожавших нас, как собственных сыновей, мы поняли, что есть на этом Черном континенте, по крайней мере, деревня, где нас любят и ждут.

Анатолии Хижняк / фото участников экспедиции

Уже полтора века сюда стекаются тысячи и тысячи людей.

Что ишуг они здесь и что находят?

В Литве, в двенадцати километрах от города Шауляй, на шоссе Шауляй — Рига сложился своего рода заповедник духа. Это уникальное место на земле — Гора Крестов. Она не выше трехэтажного дома и размером с футбольное поле. Это не кладбище, здесь никто не похоронен, но вся гора словно проросла крестами. Это — памятные и обетные кресты — их десятки тысяч! Их ставят в память об убитых на войне, о замученных и погибших в лагерях, о пропавших без вести и — с просьбой о помиловании заключенных, о выздоровлении, о благополучии семьи; ставят кресты и в память о событиях счастливых. Кресты и знаки, столбы, каплицы (католические часовни — А.Ф.), скульптуры, распятия, иконы, картины на темы священной истории, но, пожалуй, самое потрясающее - это бессчетное количество крестиков, иконок, четок, которыми увешаны кресты большие. Их оставляет каждый, кто приходит в этот храм под открытым небом.

В древности здесь был замок, упоминаемый в хрониках XIV века. И, по-видимому, Гора Крестов вобрала в себя старинную традицию ставить придорожные и приусадебные кресты и каплицы. И если первое упоминание о Горе относится к 1850 году, то к началу нынешнего века она была уже широко известна. Однако судьба этого святого места оказалась драматичной. С послевоенных лет, когда стали появляться памятные знаки с описанием судеб арестованных, разоренных, расстрелянных людей, на Гору началось гонение. А в 1961 году властями было принято решение покончить с этой «народной летописью» навсегда. Мощные бульдозеры смели все реликвии Горы (они были сожжены, разбиты, свезены в утиль), и несколько лет Гора строго охранялась. Здесь планировалось даже создать искусственный водоем. Однако время шло, наступали другие времена — и за короткий срок Гора снова обрела прежнее величие. Теперь здесь представлены все конфессии.

Гора является археологическим памятником: она — один из 600 зарегистрированных курганов Литвы.

Гора Крестов — это и музей народного творчества; большинство предметов выполнено руками непрофессионалов, но есть и образцы подлинного искусства. Сюда привозят гигантские кресты, для установки которых требуется трейлер и специальный кран-подъемник; люди разных профессий, возрастов и убеждений привозят и небольшие памятные знаки. Есть здесь и крест с распятием, установленный самим папой римским Иоанном Павлом II во дни посещения им Литвы...

Проходя лабиринтами памяти, многое прочувствует идущий: он ощутит себя частью великого человеческого братства. Сюда приходили люди в прошлом, сюда приходят сегодня и, когда минует наше время, придут новые поколения. Здесь духовные стремления людей сливаются в единую и возвышенную мечту о том, что каждая жизнь прожита не напрасно, что память об умерших — вечна, что оставшиеся в живых сохранят традиции и веру.

г. Шауляй, Литва

Анатолий Фирсов / фото автора

Объединить опытных гребцов и новичков в одной гонке на двухместных лодках, тем более гонке через Атлантический океан и протяженностью около трех тысяч миль отважится не каждый. Но известный английский гребец и яхтсмен Чэй Блайт пошел на это...

В результате 12 октября 1997 года в «бой на веслах» от острова Тенерифе до Барбадоса бросятся сразу шестьдесят «гладиаторов». Им предстоит доказать, что схватка с океаном вполне сравнима с восхождением на вершину мира — Эверест. Заметим, что за сто предыдущих лет в океанской гребле испытали себя не более пятидесяти человек... Случай свел меня с некоторыми участниками и режиссерами этой небывалой гонки...

В конце июня сего года я отправился в Лондон по приглашению директора Общества океанских гребцов Кеннета Крачлоу на собрание океанских гребцов по случаю столетия первого пересечения Атлантики на открытой гребной лодке. До этого Кеннет значился координатором известного британского гребца Питера Берда. После его трагической гибели в прошлом году на трассе одиночного перехода на веслах из Владивостока в Сан-Франциско Кеннет задумал издать памятную книгу об океанских гребцах. Первой страной, куда отправился он для сбора материалов для будущей книги, была Россия, а точнее, город Липецк, откуда родом первые океанские гребцы в нашей стране — Евгений Смургис и его сын Александр...

Так случилось, что с 1981 года я греб в одной лодке с Евгением в нескольких марафонских плаваниях, которые он начал еще в 1967 году.

В кругосветное плавание Евгений отправился в одиночку на четырехметровой пластиковой лодке из заполярного порта Тикси. О его беспримерном походе вокруг северной оконечности Евразии и последующем переходе из Диксона в Мурманск уже вместе с подросшим сыном Александром журнал «Вокруг света» публиковал подробные отчеты самого Евгения Смургиса (ВС, №№5/89, 11/91, 9/93). Эти плавания, отмеченные дипломами Книги рекордов Гиннесса, были продолжены в 1993 году, когда впервые в истории такого рода марафонов отец и сын Смургисы совершили гребной переход от Мурманска до Лондона. Отсюда Евгений отправился в одиночку. И трагически погиб у берегов Франции в ноябре того же 1993 года. Подробный дневник Евгения до его последнего шторма напечатан с комментариями в номерах №№8-9/94 г.

В Лондоне Кеннет поселил меня в своей «студии» — первом этаже его трехэтажной жилой «ниши» в плотной застройке на Ройял-Коллидж-стрит. Там я познакомился со многими знаменитыми гребцами, которые на собрании в святилище британских географов восседали в «президиуме»...

Большинство гостей собрания и героев океана были британцами. О своих коллегах, океанских гребцах, более всего и говорили собравшиеся в зале заседаний Королевского географического общества, именуемого здесь театром.

Вспомнили 1897 год. Тогда двое американцев норвежского происхождения Джордж Гарбо и Гэбриэл Сэмюэльсен впервые на открытой рыбацкой «дори», на веслах добрались за 55 дней из Нью-Йорка до берегов Ирландии и Франции. Однако о них, грешно сказать, забыли. А вот героями новых океанских марафо,-нов стали англичане Джон Риджуэй и Чэй Блайт. Случилось это семьдесят лет спустя — в 1966 году. Почти тот же маршрут, практически та же лодка и девяносто один день борьбы со штормами. А вслед за англичанами покорять океан на веслах ринулись гребцы из других стран. Каждая лодка — уникум, каждый маршрут неповторим. Поэтому каждый марафон на веслах представляет собой рекорд. Из самых удивительных можно отметить пересечение Тихого океана первой женщиной — Сильвией Кук. Джон Фэрфакс — спутник Сильвии — еще и преодолел Атлантику. Покорителем двух океанов планеты является и Питер Берд. Героями скоростного покорения Атлантики на веслах были Дон и Джефф Аллумы. При этом Дон трижды пересек океан в обоих направлениях на одной и той же лодке. Но, как бы там ни было, из двадцати британцев еще четверо не вернулись из Океана — Дэвид Джонстон, Джон Хоэр, Кеннет Кер, Эндрю Уилсон...

Франция — извечный соперник Англии на морских просторах — представлена в списке покорителей океана шестью гребцами. Национальным героем страны стал Жерар д'Абовиль, покоривший Атлантику и Тихий океан. Как и Чэй Блайт, Жерар очень активен у себя на родине. Он — организатор нескольких регат и знаменитой гонки суперяхт на кубок Жю-ля Верна. Жерар — очень занятой человек, он член Евро-парламента. Но в год, когда Евгений Смургис готовился в сезон осенних штормов пересекать Бискайский залив, Жерар д`Абовиль пред ложил ему пройти устье Гароны по внутренним каналам Франции. Евгений отказался «мочить лодку в пресной воде»...

Французам же принадлежит идея пересечения Атлантики на многоместной гребной лодке, своего рода галере, но к этому мы еще как-нибудь вернемся.

Из семи гребцов США, кроме героев из прошлого столетия, отмечу лишь супругов Куртиса и Кэтлин Сэ-виллов — единственную в своем роде пару гребцов. От того, что они жили вместе со мной в доме Кеннета, мне удалось узнать их получше. Оказывается, Куртис был потомком одного из пиратов со знаменитой «Золотой лани» Френсиса Дрейка, ставшей теперь музейным экспонатом. Сэвиллы планировали выступить на Московской олимпиаде, но по известным причинам не смогли. И в следующем году на построенной по их замыслу лодке «Экскалибер» они пересекли Атлантику, стартовав из Касабланки. А три года спустя, 4 июля 1984 года, в День независимости США, на той же лодке они вышли из перуанского порта Кальяо, пересекли южную часть Тихого океана и финишировали в Австралии...

Холодный июнь этого года оказался для океанских гребцов горячим. Подготовка к «Атлантической гребной гонке» — таково официальное название гребного марафона — шла полным ходом. «Гладиаторы» доводили свои галеры до ума — оборудовали разными приспособлениями: солнечными батареями, устройствами спутниковой навигации и связи — помимо тех, что оговорены в правилах гонки. Такие незначительные дополнения разрешаются. Разумеется, весовые параметры и размеры лодок незыблемы, Длина — 7,1 метра, ширина— 1,9 метра. Вес порожнем — 350 килограммов, вес с полной оснасткой, включая двух гребцов, — 930 килограммов.

В день открытия собрания Кеннет сообщил мне:

— Тебе надо прийти в Общество пораньше. Там будут ветераны океанской гребли и новички.

Зная о моем желании ближе познакомиться с «гладиаторами» и посмотреть на их «галеры», Кеннет обзвонил будущих участников марафона — но ни у кого в пределах Лондона найти лодку не удалось.

Вместе с Куртисом и Кэтлин Сэвиллами и их сыном Кристофером мы на двухэтажном автобусе подкатили к старинному кирпичному зданию. В обитом темным деревом театре был полумрак. Гладиаторы и ветераны гребли просто болтали — где, когда, как... Среди них я узнал Джеффа Аллума, моего старого знакомого. Помню, в 1971 году он и его двоюродный брат Дон стартовали с Канарских островов... и через 74 дня, преодолев 2730 миль, высадились на песчаный пляж Барбадоса...

В общем, ветераны океанских походов делились своим опытом, спорили, рассказывали забавные истории. А гладиаторы — участники будущей гонки, человек пятьдесят, внимательно слушали их — мотали, что называется, на ус...

Как и предполагал Кеннет, чтобы поглядеть на одну из лодок, пришлось ехать далеко за город — в гости к небывалому экипажу... матери с сыном. С вокзала Паддингтон я добрался с пересадкой до небольшой платформы Варгрейв, где меня встретила сама ^гребчиха» — пятидесятидвухлетняя Джейн Мик.

— Извините, мой сын на учебе в Германии, — сказала она мне, как только мы оказались у ангара небольшой верфи.

Шагах в пятнадцати переливалась солнечными бликами Темза. Вместе с помощником Дэвидом Грэхемом она выкатила на свет свою лодку «Карпе днем».

Представить такую лодку в океане мне не составляло труда. Наш журнал писал об океанской гребле часто. Но теперь компания «СпаПепде Визтезз» любезно предоставила «Вокруг света» исключительное право на публикацию в России всех новостей с трассы океанского марафона. Для начала любителям статистики мы впервые предлагаем список океанских гребцов — тех, что уже вошли в историю. А результаты нынешнего марафона мы опубликуем вскоре после его окончания.

Думаю, среди наших читателей найдутся не только болельщики за «свой» экипаж. Я надеюсь, в будущем году в новой затее Чэя Блайта на трассе тихоокеанской гонки появятся наши соотечественники — правда, для этого нужны не только гребцы, но и спонсоры. Но разве русские спонсоры сдадут без боя Тихий океан, как уже, очевидно, сдали Атлантику. Где ты, ристалище русской океанской славы?

Лондон

Василий Голенко, наш спец. Корр. / фото автора

Не было видно вытянутой руки. В воздухе, вместе с песком, летали кусты саксаула и верблюжьей колючки, вырванной с корнем. Солнце почти не проглядывало сквозь мощнейшую завесу из песка и пыли. Часов до трех дня я пролежал у верблюда под боком, прячась от бури. Вот уж действительно — стихия! Пустыня не хочет впускать к себе чужаков, но обратной дороги нет.

Цель моего путешествия — максимально приблизиться к тем ощущениям, которые мог испытывать в пустыне человек, живший две с половиной тысячи лет назад, то есть в те времена, которые мы, археологи, восстанавливаем по многочисленным находкам. Какие чувства и переживания, какие радости и страхи владели им? Что мог ощущать человек, оставшись один в пустыне?

Но одного желания путешествовать по пустыне мало, необходимо было иметь определенную выучку и опыт передвижения и выживания в песках. Первые тренировки и первые автономные вылазки в Каракумы я начал еще в 1994 году, когда работал в составе археологической экспедиции под руководством В.И.Сарианиди — известного археолога с мировым именем. В том же году у меня состоялась первая и, естественно, неудачная попытка автономного перехода через пески. Тогда я избрал местом старта базу нашей экспедиции, находящуюся в 100 км от маленького городка Байрам-Али, а финишем — город Красноводск, стоящий на берегу Каспийского моря. Теперь же, проведя в песках не один сезон, я досконально изучил ландшафт, местные традиции и достаточно капризную погоду, а также постарался учесть все ошибки своих путешествий. В частности, я решил переставить местами старт и финиш: начать свой переход из Красноводска, а закончить его на базе археологической экспедиции, в юго-восточных Каракумах.

Итак, в начале сентября я прибыл в город Красноводск, имея запас продуктов ровно на 20 суток. Прикинув расстояние от Красноводска до базы экспедиции, а это около 1 200 км, нетрудно было рассчитать примерное количество дней, которое мне предстояло провести в дороге. Пару дней я бродил по восточному базару и по местным колхозам в поисках здорового верблюда-бактриана, способного переносить долгие безводные переходы и 50-градусную жару. Наконец все было готово к старту и, взвалив на своего Митю (так я назвал верблюда) рюкзаки с продуктами и снаряжение, выступил из Красноводска.

Митя оказался очень добродушным и послушным животным. Быстро привыкнув к новому наезднику и к тяжелой поклаже, он, плавно покачиваясь, спокойно и монотонно шел вперед, лишь изредка оборачиваясь и поглядывая на меня, как бы спрашивая взглядом, не отказался ли хозяин от такого тяжелого, утомительного и немножко сумасшедшего предприятия? «Нет, нет, только вперед и только на восток, — мысленно отвечал я Мите. К концу дня я почувствовал, что мы наконец-то отошли на значительное расстояние от всех населенных пунктов и обширных оазисов, которые образуются в любом месте, где есть вода. Солнце палило нещадно, и только к вечеру подул свежий ветерок, принеся долгожданную прохладу. Поужинав и пододвинув спальник поближе к теплому Митиному горбу, я крепко заснул.

Лето прошлого года выдалось очень жарким: пересохли водосборные ямы, покрылись соленой корочкой белые русла арыков и впадин. Казалось, в пустыне все вымерло. За четыре дня я не встретил ни одной живой души и ни одного арыка или колодца, где можно было бы пополнить запасы. Я стал немного волноваться, у меня оставался один литр, а до ближайшего совхоза было примерно четыре дня ходу. Если до завтрашнего дня мне не встретится вода, придется ставить водяные ловушки — обвязывать полиэтиленом кусты саксаула и за счет паров конденсата попытаться получить некоторое количество воды. Единственная живая душа — Митя — гордый бактриан, скрашивал мое одиночество. Вечерами, сидя у костра из саксаула, мы долго «разговаривали» с ним. Он понимающе смотрел на меня и лишь изредка кивал головой, наверное, думая: «Ах, ах, ах, хозяин, а ведь это только начало...»

С утра, пройдя километров 20 и потеряв всякую надежду найти воду, я расставил ловушки на кустах саксаула и прилег отдохнуть в тени Митиного горба. Хорошо выспаться не удалось, солнце переместилось, и я очнулся от жары и от пота, который стекал с меня ведрами. Краем глаза взглянув на верблюда, я замер — у него на горбу сидел огромнейший тарантул, величиной с ладонь. Подобные экземпляры очень редко можно встретить в пустыне. Видимо, Митя ничего не чувствовал, он был совершенно спокоен, дремал и экономил силы... Тарантул, преодолев горб, пополз дальше по своим делам. Прошло лишь два часа, как я поставил ловушки, — этого было слишком мало, чтобы получить необходимое количество воды. Но время меня поджимало, нужно было идти вперед. С семи ловушек мне удалось собрать 250 граммов живительной влаги. Я был счастлив.

Все хорошее быстро кончается: я уже четвертый день без воды. Обветренные губы потрескались так, что невозможно шевелить ими, во рту пересохло. У меня стало темнеть в глазах. Рубаха просолилась от пота, тело просит живительной влаги, а вокруг все те же бескрайние барханы. Одинокие и мрачные, они стеной встают на моем пути. Изнуряющая жара, горячее марево. До горизонта тянутся одни пески, кое-где поросшие высохшей верблюжьей колючкой да кустами саксаула. Центральные Каракумы.

Меня охватило такое отчаянье, что хотелось кричать, бежать, орать, но не было сил даже поправить съехавшие на бок рюкзаки. Солнце в пустыне садится очень быстро, за каких-то 15-20 минут, а еще через час наступает ночь. Звездное небо словно вот-вот раздавит тебя. На фоне заходящего солнца мне показалось, что на западе линия горизонта чем-то отличается от привычной. Я поспешил туда, но надежды найти воду было мало, за все время путешествия мне встречались только пересохшие арыки. Примерно через час я отчетливо видел насыпь выкопанного арыка. Спрыгнув с верблюда и подойдя к краю, чтобы посмотреть, где удобнее перейти эту высохшую канаву, я не поверил своим глазам: под ногами была вода! Вода!!! Я спасен!!!

Какие же мы бываем глупые, когда не осознаем, что значит вода. Правильно говорят люди пустыни, что вода — это жизнь. В этом я убедился на собственном опыте. Я просидел в арыке, уже в полной темноте, часа три, впитывая в себя влагу, как засохший цветок. Митя все это время стоял рядом, горделиво и спокойно наблюдая за всеми моими причудами. Я брызгался, барахтался и бултыхался прямо в одежде. По глазам верблюда я видел, что он счастлив так же, как и я. Поздно вечером, у костра, с кружкой живительного чая, наконец-то наступил тот благодатный миг, которого я ждал в течение этих долгих десяти дней. Первая половина пути пройдена, назад дороги нет. Только вперед и только на восток. Я радовался, как ребенок.

Утром, напоив Митю, я спустился к арыку, чтобы заполнить всю пустую посуду. Каково же было мое удивление, когда вернувшись, увидел у себя на рюкзаке огромнейшую кобру с широко раздутым капюшоном. И хотя мне и раньше приходилось сталкиваться со змеями, в том числе и с кобрами, такой великолепный экземпляр — почти двухметровой длины — встретился впервые. Змея мягко раскачивала раздутым капюшоном, делая короткие выпады в ту сторону, откуда ей могла грозить опасность. Я замер. Змея, продолжая пугать меня, еще какое-то время (которое мне показалось вечностью) раскачивалась на горбу рюкзака, а потом грациозно сползла на песок и исчезла также неожиданно, как и появилась. Самое-то обидное, что фотоаппарат лежал в рюкзаке и я не смог запечатлеть великолепную рептилию. За эти дни мне не раз встречались и эфы, и кобры, и гюрзы. Стоит только догадываться, кто кого боялся больше. Хотя змеи, как правило, не причиняют зла человеку, в отличие от последнего.

Веселый и довольный, я двигался дальше, обдумывая свои будущие путевые заметки. На какое-то время мне показалось, что пустыня смирилась со столь настойчивым чужаком, рискнувшим нарушить ее покой. Как же я был наивен...

...Почти прожит изнурительный день под беспощадным каракумским солнцем. Вечером я почувствовал, что Митя стал выдыхаться, поэтому мне пришлось спешиться и вести его под уздцы. Мои ноги гудели от вязкого песка. Сколько раз, спотыкаясь и падая, приходилось нам переваливать через сыпучие барханы!

Часов в семь вечера я увидел вдали на горизонте огромную, серо-черную полосу — это приближалась песчаная буря. И, как назло, нигде вокруг не было видно ни одной дюны, за которой можно было бы переждать этот апокалипсис. Я едва успел окопаться, как началось что-то страшное... Ветер был настолько мощный, что при сильных порывах невозможно было дышать. Песок был везде. Глаза нельзя было открыть: забивались песком и пылью сразу же. Песок противно скрипел на зубах. Лишь только обмотавшись полотенцем, я смог спокойно подышать. Через несколько часов после начала бури мой верблюд стал нервничать и тихо рычать. Буря не стихала всю ночь и все утро.

Только часам к 11 стало светлее, хотя в обычные дни в семь утра солнце уже палит нещадно. Не сомкнув глаз всю ночь и не позавтракав, я принял решение все-таки продолжать движение, хотя Митя, как мне показалось, заболел. Глядя в его печальные глаза, я чувствовал, как у меня невольно подкатывает комок к горлу, но надо было идти. Взяв верблюда под уздцы и сгибаясь от встречного ветра, я, да и Митя тоже, с усилием преодолевали каждые 200 метров. Ураганный шквал не прекращался ни на минуту. С большим трудом пройдя около десяти километров, я совершенно выбился из сил. Внутреннее чувство подсказывало, что Митя также на пределе. И вот наступил момент, когда я упал, не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой. Дышать по-прежнему было невозможно. Без сна и еды вот уже почти двое суток... Я лежал, обессилевший, в самом центре взбунтовавшейся стихии и читал «Отче наш...» Мне казалось, что наступает конец моего перехода.

Я очнулся от того, что на меня кто-то долго и пристально смотрит. Открыв глаза, увидел перед собой шакалов, обнюхивающих меня со всех сторон. Попытался крикнуть, чтобы отогнать их, но получился лишь слабый выдох и хрип. Я даже не смог пошевелить рукой — почти весь был занесен песком.

Я понял, что оказался на пути плавающего бархана. Тот, кто был в пустыне, знает, какую опасность представляет огромная гора сыпучего песка, передвигающаяся под сильными порывами ветра. Человек, встретившись с таким барханом, легко может быть похоронен заживо.

Если бы не верблюд, заслонивший меня, плавающий бархан целиком засыпал бы меня. Только сейчас я стал понимать, что все-таки еще жив. С большим трудом начал откапываться. Ветер стал чуть-чуть тише, но песок и пыль вес также затрудняли движение. Митя был совсем плох, он лежал, положив голову на песок, не моргая и не обращая внимания на мои команды и уговоры. Казалось, ситуация сложилась безвыходная. Мне предстояло пройти чуть меньше половины пути, но без моего спутника это было практически невозможно. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что уж лучше бы я и не просыпался. Но надо было идти. Огромными усилиями мне удалось поднять верблюда, и только к вечеру, когда ветер почти стих, мы двинулись вперед. Уже давно стемнело, когда, изможденные и вконец измотанные, мы свалились от бессилия и уснули.

За ночь Митя немного пришел в себя, и назавтра, сидя у него на мягком горбу, я с ужасом вспоминал то, что нам пришлось пережить. Теперь это казалось каким-то страшным сном.

Жара. Кругом одни пески и барханы, уходящие далеко за горизонт. Рубаха покрылась соленой коркой. Безжизненная и многокилометровая пустыня. Шаг за шагом, мы приближаемся к конечной точке нашего путешествия. Осталось каких-то 400 км — и мы в лагере. Должен сказать, что с самого начала перехода меня не покидало гнетущее ощущение чьего-то присутствия. Казалось, будто ее величество Пустыня наблюдала за мной и распоряжалась, и управляла мной, как хотела. Я чувствовал себя марионеткой в ее руках.

Опять что-то неладное случилось с Митей, он снова сиял тихо хрипеть. Слава Богу, неожиданно мы встретили отару. Чабаны, узнав, откуда я и куда следую, чуть ли не с поклоном проводили к себе в шалаш. Они с неподдельным вниманием выслушали мой рассказ о всех приключениях, которые довелось испытать. Осмотрев Митю со всех сторон, подтвердили мои догадки: сказали, что верблюд тяжело болен и что через несколько десятков километров, если сейчас не остановиться, упадет. Возможно, в дороге он наступил на змею или его укусил ядовитый тарантул. Такого сюрприза, честно говоря, я не ожидал. Я прекрасно понимал, что без верблюда будет очень тяжело, практически невозможно идти по пескам. Но и сходить с маршрута не собирался. Осталось каких-то 200 км. Взвесив все «за» и «против», я принял решение идти пешком... Да, да, заканчивать свой переход придется пешком, хотя это очень рискованно и опасно. С грустью думал о Мите, с которым столько пришлось пережить... К вечеру, попрощавшись со своим верным другом и гостеприимными чабанами, я — с рюкзаком на спине — вышел на свой финальный и, наверное, самый трудный отрезок пути. Теперь я был в совершенном одиночестве.

Первые два дня не доставили хлопот. Я шел на юго-восток, размышляя о том, какую же моральную поддержку оказывал мне мой бактриан, скрашивая одиночество, и как же было жалко его потерять! Пополнив запас воды в одном из немногочисленных колодцев, я уже не шел, а почти летел, чувствуя приближение финала. Трехэтажные барханы казались маленькими бугорками. Во мне словно открылось второе дыхание. Соленый пот, который раньше разъедал глаза, казался свежей влагой.

К полудню на горизонте показались знакомые очертания палаток. Я дошел!!! Я жив!!! Такого чувства я не испытывал никогда в жизни. Бросив тяжелый рюкзак на землю и обнявшись со всеми друзьями-археологами, почувствовал, что теряю сознание. Помутнело в глазах... Когда очнулся — не помню. Открыв глаза, увидел свод палатки и лучи начинающего припекать солнца. Моя душа ликовала.

Я на себе испытал то, что чувствовал древний житель Востока. Страх, радость, жажда, усталость, отчаянье — они остались такими же, что и две с половиной тысячи лет назад.

Да, без верблюда в наше время так же, как и в далекой древности, невозможно преодолеть пески. Это, наверное, главный символ пустыни. Талисман, охраняющий и оберегающий путника от опасности.

Мне удалось сделать ряд интересных наблюдений, которые, возможно, пригодятся будущим путешественникам. За 25 дней я похудел на 16 кг, но была достигнута цель, которую поставил перед собой, — одиночный переход. Как ни странно, уже думается о новых приключениях, и взгляд обращается к Африке, Сахаре.

Красноводск — Каракумы

Александр Прохоров / фото автора

Всегда интересно разбираться в архивах и вообще в старых бумагах. В них время от времени попадаются интересные истории вроде этой. Впервые эту историю услышали от инженера-геолога Владимира Д. Она началась примерно сто двадцать лет назад.

В темную глухую ночь из Иркутской тюрьмы, известной тогда под названием Александровский централ, бежало несколько заключенных. Только одному из них, отличавшемуся особенной силой и здоровьем, Дмитрию Демину, удалось выжить, остальные погибли в непроходимых ущельях Восточного Саяна. Так вот, Дмитрию Демину крупно повезло: в долине одного из притоков реки Китой он совершенно случайно наткнулся на обширное месторождение рудного золота.

Д. Демин добрался до селения Тунка, где за несколько килограммов драгоценного металла купил у местных властей и свободу и право на жительство, а по мере необходимости уходил на один-два месяца в горы — в свой «банк», чтобы пополнить золотой запас. Со смертью Демина «адрес» золота потерялся.

Слух о богатом месторождении со временем дошел и до Иркутска. Местный предприниматель Кузнецов — владелец прииска Нюрун-Дукану на северном Байкале — решил лично приняться за поиски «деминского золота». Человек с большим практическим опытом, он шаг за шагом проследил все засечки, копанки и затеси Демина. В результате больших трудов ему удалось-таки найти золото. Об этом свидетельствует его докладная записка в Горное управление. Но Кузнецов внезапно погиб, а с ним ушел в неизвестность и адрес его находки: никаких записок или планов Кузнецов не оставил. Карту своей находки он держал в памяти, а по тогдашним правилам, точные координаты месторождения сообщать в Горное управление было не обязательно.

Кое-что о золоте слышал и приближенный Кузнецова, немец Шнелль. Он решил организовать свою поисковую экспедицию и пригласил в «дело» горного техника Новикова. Три года упорных поисков не дали никаких результатов, и Шнелль от поисков отказался, а Новиков, работая на приисках, продолжал упорно собирать сведения о Демине. Он считал, что уже обладает достаточным запасом данных для организации новой экспедиции, но в это время произошла революция, Шнелль бежал, а своих I средств у Новикова для похода не было.

Гражданская война. Новиков — в стане Колчака. В оном из боев партизаны разгромили отряд Новикова, и он с двумя офицерами едва успел унести ноги. Спасаясь от красноармейцев, они все дальше уходили по ущельям в горы. И здесь, совершенно случайно, после многих дней блужданий, они наткнулись на золото. Было ли это Деминское месторождение — неизвестно, но вся их группа настолько обессилела от голода и тяжелого пути, что они почти ничего не смогли из найденного унести с собой. Когда Новиков с попутчиками все же вышли к какому-то населенному пункту, их арестовали. Судьба двух офицеров неизвестна, а Новиков, отбыв наказание, в 1926 году приехал в Тунку и поступил на работу в местное отделение Центросоюза. О своем прошлом он никому не рассказывал и жил мечтой о «деминском золоте». Через год, скопив немного денег, решил двинуться на поиски. Однако, не надеясь на свое здоровье, не рискнул идти один, а собрал небольшую группу. В нее вошли коммунисты Шведов и Дорожный, а в качестве рабочих наняли братьев Леоновых. Шведов и Дорожный согласились на все условия Новикова: они мечтали передать это золото государству...

В начале августа 1927 году в Тунку возвратились братья Леоновы и заявили, что при переправе через реку Китой Новиков, Шведов и Дорожный погибли. Но зимой того же года проводник экспедиции Союззолота А. Краснов в низовьях реки Шумак, у лесной избушки, нашел неопровержимые улики группового убийства. На следующий год, по докладу А. Краснова, на место выехала специальная комиссия, расследовавшая преступление. Братья Леоновы были арестованы и осуждены на десять лет. Один из братьев во время допросов в тюрьме описал маршрут, которым двигалась их группа, но очень и очень приблизительно. Это описание А. Краснов передал официальным органам в Иркутске.

Вот что в нем говорилось:

«...Нужно подняться вверх по Шумаку, примерно десять километров и здесь, от соответствующей затеей, повернуть вправо, перевалив водораздельный хребет между Шумаком и Китоем. Пройдя десять километров в этом направлении, нужно спуститься с гольца, местами отвесного, в верховье одного из правых притоков Китоя в крутой замкнутый ледниковый цирк, называемый чашей Новикова, где под водопадом и находится месторождение золота... (возможно, скрытое Леоновыми после убийства Новикова со спутниками).

По этому описанию и по рассказам местных жителей вели поиски многие, в том числе и известный геолог П. Митрофанов. В 1952 году в этих местах было обнаружено небольшое, но исключительно богатое по содержанию месторождение рудного золота... Казалось бы, все в порядке: легенда о «деминском золоте» подтвердилась. Но если сопоставить точное местоположение находки с легендарными данными о золоте Демина-Новикова, то сразу станет ясно, что найдена совсем другая жила, так как район, указываемый в рассказах, должен находиться километров на сто — сто пятьдесят восточнее. Так найдено ли деминское золото или нет — вопрос не праздный. Имеются весьма обоснованные подозрения, что в описываемом районе находилось несколько точечных выходов фантастически богатой жилы рудного золота, на отдельные проявления которой и натыкались в разное время участники описываемых событий. Причем золото в жиле содержится в виде довольно крупных самородков, так как ни один из наших золотоискателей не пользовался никаким специальным золотодобывающим оборудованием. И очень даже возможно, что эти месторождения и по сей день ждут своих открывателей.

Александр Григорьев

Сегодня в Мировом океане открыто более тридцати районов с гидротермальными полями. Российские ученые, погружаясь на глубоководных обитаемых аппаратах «Мир-1» и «Мир-2», «Пайсис-7» и «Пайсис-11», работали на четырнадцати из них. В итоге нам удалось не только доказать, но и показать, что громадные океанские глубины — не мертвая зона, там кипит жизнь. Да еще как!

«Глубина 3710 метров. Сели на дно, на склон лавовой постройки. Сейчас определим координаты и начнем поиск гидротермы...» Эти слова я передаю по подводной гидроакустической связи или... попросту говоря, подводному телефону. В ответ слышу короткое: «Понял, работайте». Это ответ с поверхности океана, с борта научно-исследовательского судна «Академик Мстислав Келдыш». В глубоководном обитаемом аппарате «Мир-1» экипаж в составе: научный наблюдатель — геолог Георгий Черкашев, борт-инженер Анатолий Благодарев и я — командир.

Итак, что же мы ищем на четырехкилометровой глубине? Крохотный участок дна, где происходят совершенно необыкновенные вещи: из жерл толстых труб извергается настоящий черный дым, стремительным потоком поднимающийся на несколько десятков метров. Это и есть гидротерма. Измерения в самом жерле показывают, что температура выносимой из недр Земли массы достигает 350-400 градусов по Цельсию. Эта разогретая масса, представляющая собой гидротермальный флюид с высоким содержанием различных металлов и химических элементов, попадая в холодное придонное пространство, охлаждается. Содержащиеся в ней тяжелые частицы оседают на дно, образуя сначала небольшие холмики, а затем настоящие гидротермальные горы, сложенные сотнями тысяч тонн полиметаллических руд. Это явление можно назвать естественной плавкой полиметаллической руды на больших глубинах...

Идем вверх по склону небольшого холма, сложенного причудливыми лавовыми излияниями: шарообразными глыбами, длинными трубами, разветвляющимися на множество мелких отростков. Такие формы расплавленная лава принимает под действием холодной придонной воды. Миновали вершину этого небольшого вулканчика.

— Пока никаких признаков гидротермы. — говорит Георгий. — Неужели опять не найдем?..

Спускаемся по склону лавовой надстройки в ложбину. И вдруг...

— Стой! — кричит Георгий.

Вот оно — то, ради чего мы сюда стремились: первый черный дымок, просачивающийся сквозь осадок на вершине маленького холмика. Вывожу манипулятор — и разрушаю вершину холмика. Черный дым устремляется вверх стремительным потоком, заслоняя нам обзор. Аппарат погружается во тьму, несмотря на то, что внешние светильники включены. По-видимому, мы снесли «крышку», удерживавшую черный дым под плотной коркой осадка. Проходим немного вперед, выходим из кромешной тьмы и упираемся в склон, сплошь покрытый креветками, образующими как бы живой ковер. Черные дымы пробиваются сквозь это колышащееся покрытие... Все настолько динамично и непривычно для глаза, что создается впечатление одной шальной круговерти: все дымит, бурлит, колышется... Даже не верится, что это происходит на глубине 3700 метров. Анатолий Благодарев щелкает тумблерами и кнопками, фиксируя это кипение жизни на видеомагнитофон и фотопленку.

Позже из разных мест на вершине холма мы наберем полный бункер разноцветных образцов. А когда всплывем, они заиграют на солнце, как самоцветы... Пока же беру в манипулятор сачок и пытаюсь загрести с поверхности дна образцы животных. Креветки тут же взмывают со дна и образуют вокруг аппарата густую живую массу.

— Настоящий креветочный суп, — подмечает Анатолий Благодарев.

Заворачиваю сетку вокруг рамки сачка и укладываю его в бункер. Потом на поверхности мой друг биолог Лев Москалев скажет: «Поймали двадцать экземпляров креветок! Немного, но и немало!» Значит, для детального изучения в лабораторных условиях достаточно.

Это было в 1988 году, а в 1991-м и 1994-м, когда мы снова будем работать здесь, наберем уже сотни креветок. Поднимем и недостающие два вида и еще два принципиально новых для науки. Но эти первые двадцать очень важны...

Подвсплываем немного вверх, продвигаемся вперед и наталкиваемся на сплошную дымовую завесу. Это — вершина холма. Оттуда торчат несколько полых трубковидных наростов, из которых под большим давлением вырывается черный дым. Беру в манипулятор длинную металлическую трубку с вмонтированным датчиком температуры и подношу к жерлу одного из отростков. На табло монитора высвечиваются цифры: +338 градусов. Здесь нужно быть аккуратным. Ведь если дымовая струя попадет из трубы на пластиковый иллюминатор, тот может расплавиться. Спустя несколько часов, уже на поверхности, мы обнаружим, что ограждение левого бокового двигателя аппарата, сделанное из твердого пластика, действительно обожжено и местами даже обуглилось. Значит, все же зацепили левым бортом горячую струю дыма.

Смотрю на часы: два ночи. С поверхности мы ушли в 10 утра — и до сих пор даже не вспомнили о еде, хотя она у нас под боком, вернее, под лежаками. Но происходящее вокруг настолько захватило наше воображение, что мы забыли обо всем на свете... Но вот на экране монитора видно, как по мере удаления от источника быстро меняется температура среды. Вот уже вода стала совсем прозрачной, и температура, остановившись на отметке полтора градуса, уже практически не меняется...

Закончилось мое первое погружение на настоящее действующее гидротермальное поле. Впереди предстоит еще много работы в различных гидротермальных районах Мирового океана.

Разумеется, мы не первооткрыватели гидротермали: первое в мире гидротермальное поле обнаружили в 1977 году американские исследователи — в районе Галапагосского рифа. Да и этот участок океанского дна — так называемый Трансатлантический геотраверз (ТАГ), на который мы только что погружались, также открыт американцами в 1985 году. Но тем и хороши эти оазисы на дне океана, что, несмотря на уже проведенные там исследования, они продолжают хранить множество тайн. И каждое следующее погружение приносит новые данные, а порой и открытия...

В феврале 1995 года «Академик Мстислав Келдыш» с аппаратами «Мир» на борту работал в 250 милях от недавно обнаруженного гидротермального поля. Мы вели подводно-поисковые работы при участии одной английской фирмы. После завершения очередного этапа работ на полигоне мы решили отступить от намеченной научной программы рейса и «сбегать» в район новой гидротермы. Переход занял около суток. При подходе к району мы увидели на горизонте белый пароход. Оказалось, это «Профессор Логачев» — ученые из Севморгеологии вернулись сюда, чтобы продолжить свои исследования.

Ночью ставим на дно гидроакустические маяки — подводные ориентиры для аппаратов «Мир». И уже на следующее утро — 23 февраля 1995 года — начинаем погружения с двумя аппаратами. Работаем в два экипажа: наблюдатель — геолог Юрий Богданов, борт-инженер Дмитрий Войтов и я — командир («Мир-1»); наблюдатель Александр Ашадзе (Сев-моргеология), борт-инженер Алексей Федотов и командир Евгений Черняев («Мир-2»).

«Мир-1», стойте на месте. Мы сзади вас. Снимаем ваш аппарат на видео. Сейчас зайдем с другой стороны и сядем напротив», — раздается по подводной связи возбужденный голос командира аппарата «Мир-2» Жени Черняева.

Конечно, приятно услышать родной голос на дне океана... Выключаем внешнее освещение и видим, как движется свет от второго аппарата, а затем «Мир-2» садится напротив нас по другую сторону воронки, так что мы видим только его часть и светильники, мелькающие сквозь струящиеся потоки черного дыма. Наблюдатели обмениваются мнениями по поводу того, что происходит на дне, затем мы желаем друг другу удачи, — и аппараты расходятся в разные стороны. Поднимаемся вверх по склону. Вдруг перед нами открывается необычное зрелище: весь склон усыпан крупными створками раковин длиной 10-12 сантиметров.

— Это створки мидий, — определяет Богданов. — Возможно, дальше увидим и живых.

Ждать долго не пришлось. На глубине 2940 метров выходим на гидротермальную трубу высотой около трех метров, из которой бьет столб черного дыма — прямо вверх.

— Вот это уже классика, — заключает Богданов, давая понять, что это классический источник с нормальным, более легким, чем мы наблюдали ранее, флюидом. Поверхность трубы «курильщика» сплошь покрыта цепкими мидиями, да и креветок насчитывается десяток экземпляров. Вокруг источника на дне наблюдаются поселения голубых актиний небольшого размера — 3-4 сантиметра, однако плотность самой колонии невелика. И небольшие размеры трубы, и отсутствие мощных построек, и сравнительно небогатый животный мир — все говорит о том, что это гидротермальное поле довольно молодое: ему, очевидно, всего лишь несколько лет.

Аппарат «Мир-2» сидит напротив нас, по ту сторону трубы, извергающей черный дым. Он оборудован специальным всасывающим устройством — «слэп-ганом». Наблюдаем, как Женя Черняев выводит манипулятор с широкой пластиковой трубкой, включает всасывающую помпу, и видим, как в трубку залетают креветки, рак мунидопсис, мидии — очень ценный научный материал для лабораторного анализа.

Вторая «наша» гидротерма была совершенно не похожа на первую, не только потому, что она находится на расстоянии двух десятков тысяч километров от нее, но и по своей природе. Это — подводный вулкан Пийпа в Беринговом море, названный так по фамилии известного российского вулканолога. Мы спускались туда в 1990 году — в 22-м рейсе «Келдыша».

О том, что здесь могут быть гидротермальные излияния на дне, впервые узнали ученые Института вулканологии на Камчатке: это они обнаружили в этом районе высокие температурные аномалии, а также подняли с океанского дна образцы гидротермально измененных пород. В 1990 году здесь же мы совершили 17 погружений на аппаратах «Мир» и два из них были посвящены изучению гидротермальных источников. Первое погружение проводил экипаж в составе: научный наблюдатель — биолог Лев Москалев, борт-инженер Дмитрий Васильев и я — командир аппарата.

В семь часов утра делаем последние предстартовые проверки готовности аппарата, загружаем обитаемую сферу всем необходимым: видеокассетами, теплыми вещами, термосами с чаем, коробочками с бутербродами — и в девять утра экипаж занимает место в аппарате.

Закрываю люк, предварительно обработанный специальной смазкой, и начинается спуск аппарата с борта судна на воду. Боцман Юрий Дудинский сосредоточенно управляет ручками крана-подъемника и слушает по радиосвязи команды старшего помощника капитана Андрея Титова. Матросы держат оттяжки, руками регулируя их натяжение так, чтобы аппарат при выводе за борт не разворачивался и оставался в заданном положении относительно судна. И вот мы уже касаемся днищем морской поверхности...

Постепенно меркнет дневной свет за иллюминаторами, и мы погружаемся в полную темноту. Включаем забортные осветители и наблюдаем в иллюминаторах уходящие наверх частицы планктона... Горят индикаторные лампочки на панелях, мерно щелкает излучатель эхолота — на его экране мы увидим, как будем приближаться ко дну. Что же нас ждет там? Ведь мы будем первыми, кому предстоит увидеть проявления гидротермальной активности в этом районе.

...Аппарат садится на дно на глубине 750 метров.

«Сели на пологий склон, сложенный вулканическими породами. Наблюдается большая плотность колоний губок. Начинаем движение вверх по склону», — сообщаю на борт судна.

«Сначала обследуем северную вершину вулкана, на которой вулканологи нашли аномалии, а если останется время, сбегаем на южную», — уточняет наш наблюдатель.

Вулкан Пийпа имеет две вершины, находящиеся в километре друг от друга. Но для нас это не расстояние. По ходу движения аппарата Лев Москалев называет виды встречающихся животных, определяет на вскидку плотность их колоний. Наряду с губками попадаются альционарии, актинии, отдельные экземпляры рыб. Выходим на пологий участок, покрытый белым налетом. Такое впечатление, будто недавно здесь прошел снег и припорошил землю тонким слоем.

— Бактериальные маты, — поясняет Лев Иванович. — Это бактерии образуют такие обширные поселения, подобно тому, как люди строят различные населенные пункты. А эти колонии здесь не просто так — это явный признак того, что где-то рядом гидротермальный источник.

Поднимаемся еще выше и на глубине 400 метров выходим к уступу высотой три-четыре метра, сплошь покрытому бактериальными матами — здесь они уже напоминают белое полотно, местами как будто разорванное на лоскуты. К белому фону добавились желтые и оранжевые оттенки, а площадь дна, покрытая этой своеобразной живой тканью, составляет около ста квадратных метров. Проходим вдоль уступа и видим первый гидротермальный источник — зияющий проем площадью в половину квадратного метра, откуда извергается вертикально поток горячего флюида. Рваные куски бактериальных матов, словно обрывки материи длиной 20-50 сантиметров, свисают сверху и колышатся в горячих струях флюида...

Мы, все трое, прильнули к иллюминаторам и, не отрываясь, любуемся этим необычным зрелищем. Мне это напомнило костер, на который можно смотреть часами, наблюдая самые причудливые формы пламени и не замечая времени... Белые, ярко-желтые, оранжевые, серые обрывки бактериальных матов развеваются в бьющем из недр флюиде, раскачиваясь из стороны в сторону, вперед-назад, вверх-вниз, стремясь оторваться и улететь вместе с потоком горячего вещества...

Но время погружения не бесконечно, к тому же впереди возможны другие сюрпризы. Мы движемся дальше — вверх по склону. И сразу же натыкаемся на широкую полосу донной поверхности, сплошь покрытую ковром из мелких красных актиний...

— Это тоже неспроста! — восклицает Лев, давая понять, что такая высокая плотность колоний может быть только следствием воздействия гидротермальных излияний.

На глубине 380 метров сплошной ковер из актиний сменяется совершенно белым, как будто меловым налетом, на котором уже не видно ни одного живого существа. Совершенно ясно: это — мертвая поверхность, а не бактериальные маты. Проходим еще несколько метров и видим белую трубу высотой полтора метра, из которой, словно из газовой горелки, под большим напором бьет белая струя. Ввожу в жерло трубы температурный зонд, на экране монитора высвечивается цифра +110 градусов.

Позже на борту судна будет сделан анализ геологических образцов, отобранных около «белого курильщика». Результаты покажут, что здесь превалируют химические соединения кальция и бария, которые и покрывают поверхность дна вокруг источника.

У подножия трубы наблюдается обильное выделение пузырьков газа.

— Здесь должен быть метан, — говорит Лев Иванович. — А если есть метан, то, возможно, будут и калиптогены, хотя в таких северных широтах его пока никто не находил.

Наш наблюдатель оказался прав: при проведении обследования второй, южной вершины вулкана Пийпа, которое производилось в том же погружении, мы обнаружили поселения двустворчатых моллюсков — калиптоген; они селились вдоль трещин, присыпанных слоем зеленовато-серого осадка. Причем в этом месте никаких активных гидротермальных излияний визуально не наблюдалось...

Погружение аппарата «Мир-2» происходит у берегов Калифорнии и обеспечивает его международный экипаж — борт-инженер Андрей Андреев, я — командир и американская ученая из Вудсхольского океанографического института Синди Ли Ван Довер — биолог, известный исследователь гидротерм на дне океана. Впрочем, Синди не только ученая. У нее есть квалификация пилота американского обитаемого аппарата «Алвин», так что она способна оценить по достоинству и научные, и технические возможности наших глубоководных аппаратов.

В 9 часов 30 минут уходим с поверхности, быстро проходим водную толщу со скоростью 30 метров в минуту. Наша американская коллега, прильнув к иллюминатору, постоянно ведет наблюдения и наговаривает на диктофон данные о встречающихся видах животных, примерной плотности планктона на разных глубинах. Ведутся непрерывные измерения параметров окружающей среды, данные записываются в память компьютера. Вся эта информация очень важна для последующего лабораторного анализа.

В 10 часов 40 минут аппарат «Мир-2» мягко садится на дно на глубине 2040 метров, слегка взмутив рыхлый осадок. Проведя первые наблюдения на дне и определив свое место по данным гидроакустической навигации, начинаем движение в сторону гидротермы. Синди просит остановиться и отобрать пробу придонной воды всасывающим устройством.

— Необходимо определить, как далеко распространяется  влияние  гидротермальных излияний  на окружающую среду, — поясняет она.

По навигационным данным мы находимся в 300 метрах от источника, а значит, эту пробу можно считать фоновой. Такие же пробы мы будем отбирать и на расстояниях 200, 100. 50 метров, а затем уже на самом гидротермальном холме и непосредственно в «курильщике». Всасывающий пробоотборник позволяет осуществить отбор шести проб, которые помещаются в отдельные пластиковые стаканы. Вот уже аппарат движется вверх по пологому склону, цвет осадка меняется: на сером фоне появляются желтые и оранжевые пятна, встречаются твердые породы.

— Сульфиды, — замечает Синди. — Мы у подножья гидротермального холма.

Вдруг перед нами вырастает необычная колонна диаметром более метра. Останавливаю аппарат прямо перед колонной — ее цилиндрическая структура прорезана горизонтальными плоскостями. Это глубоководное архитектурное сооружение напоминает высокую стопку тарелок разного диаметра, скрепленных между собой цементным раствором. Разворачиваю боковые двигатели вертикально, включаю малые обороты — и аппарат начинает медленное движение вверх в полуметре от колонны. Широкое основание около двух метров сужается до метра на расстоянии пяти-шести метров от дна, затем колонна увеличивается в диаметре, а верх ее венчает «блюдо» диаметром около двух метров, из которого медленно извергается серовато-белый дым. На этом «блюде» мы наблюдаем поселение необычных животных.

— Помпейские черви, — говорит Синди, — из класса полихет. Они названы так потому, что частицы серы, которые извергаются вместе с дымом, оседают на них, словно пепел при извержении вулкана в Италии, в честь которого и получили название эти животные. Эти трубчатые черви, достигающие в длину 20 сантиметров, начинают развиваться, когда температура гидротермального флюида превосходит 50 градусов.

Проходим несколько метров, крутизна склона резко увеличивается и уже достигает 30 градусов. Аппарат медленно движется в двух метрах от донной поверхности. Подводный горный ландшафт, в общем-то однообразный, нарушает совершенно странное зрелище: перед нами как будто плантация горных тюльпанов. Красные головки необычных животных смотрят на нас из белых трубок своих жилищ. Вывожу манипулятор, пытаюсь взять красную оконечность, но она вдруг исчезает внутри трубки — естественная защитная реакция животного.

— Вестиментиферы рифтии, — поясняет Синди. — Это гигантские погонофоры, достигающие в длину двух метров. Красную окраску придает им кровь. Очень перспективные животные для фармакологии.

Отбираем образцы этих уникальных существ манипулятором и укладываем в бункер. Затем движемся вверх по склону над плантацией вестиментифер, занимающей площадь около 200 квадратных метров. Смотрю на монитор датчика глубины: он показывает, что аппарат «Мир-2» уже взобрался на высоту 35 метров относительно ровного илистого грунта, но вершины гидротермального холма пока не видно. Проходим еще несколько метров и едва не сталкиваемся с горизонтально висящей плитой, из-под которой сплошной стеной вырывается черный дым. Отрабатываю назад кормовым двигателем, принимаю воду в систему тонкой балластировки и сажаю аппарат на грунт. Перед иллюминаторами — сплошная муть... Проходит пять-шесть минут, муть уносится в сторону придонными течениями, и перед нами открывается совершенно фантастическая картина: та же нависшая плита, из-под которой валит черный дым. Только теперь все можно рассмотреть в деталях и сделать измерения.

Беру в манипулятор высокотемпературный зонд и завожу его под нависшую плиту. Плюс 228 градусов! Создается впечатление, что под плитой находится несколько труб: уж очень мощный поток черного дыма. Смешаемся влево и наблюдаем уже четыре горизонтально расположенных плиты, покрытые бактериальными матами: от основной их массы, словно хлопья снега, отрываются клочья и, устремляясь вверх, разносятся веером в разные стороны. Динамика происходящего захватывает и заставляет забыть о времени.

А вот еще одно явление, не менее впечатляющее: под плитами в лучах забортных светильников аппарата «Мир-2» «висит» вода. И ведь это — на глубине около 2000 метров! Это горячая вода устремляется вверх, встречает на своем пути большую горизонтальную плоскость плиты, задерживается под ней, образуя вязкую плотную массу, которая обтекает плиту и медленно рассасывается... Плотная масса и создает впечатление «висящей воды», которую мы назвали глубоководным «висящим озером». Даже наша американка забыла обо всем на свете и с восторгом наблюдает за тем, что происходит снаружи.

— А вы с «Алвина» наблюдали что-нибудь подобное? — спрашиваю я.

— Нет, — следует краткий ответ. Значит, и для нее это в диковинку.

Столь редкое, воистину фантастическое явление, мы, как завороженные, наблюдали три часа кряду. Еще бы — нам первым повезло увидеть такое.

Анатолий Сагалович, доктор технических наук / фото Юрия Володина

Найдены церковные метрики считавшегося легендарным Человека-Рыбы из Лиерганеса. Этой тайне, будоражащей воображение историков, уже несколько веков. Сегодня, похоже, сделан важный шаг к ее разгадке...

«Вот и дорога Лиерганес — Паманес, 7 марта 1997 года, 16.05. Я уже готов забросить поиски, которые завели меня в Лиерганес, красивый городок в отдаленном конце Кантабрии, доведенный до отчаяния явной невыполнимостью задачи, которую передо мной поставили: отыскать церковные записи XVII столетия и доказать, что человек, который считался легендой, существовал на самом деле; сложность была еще и в том, что никто никогда не публиковал по этому поводу документов. Я и сам начал всерьез сомневаться в исходе дела. Легче найти иголку в стоге сена. В довершение всего с самого приезда в городок меня преследовали одни неудачи». Так начинает рассказ о своем открытии в журнале «Энигмас» испанский журналист и исследователь Икер Хименес Элизари.

Начать с того, что, несмотря на трехдневные розыски, приходский священник Антонио Фернандес так и не объявился. Икеру уже стало казаться, что он просто его избегает. Среди местных распространился слух, что приезжий ищет его, чтобы порасспросить о Человеке-Рыбе, захватывающая история о котором в свое время всколыхнула весь мир и принесла известность этому отдаленному поселку. Но в ней было столько сомнительного и неправдоподобного! И только дон Антонио мог указать место, где хранятся важные документы, способные пролить свет на обстоятельства жизни Франсиско де ла Веги, прототипа легендарного человека-тритона, который пять лет провел в морских глубинах.

«В последний момент я решил сделать еще одну попытку и прогуляться по Лиерганесу. Добравшись до церкви святого Петра ад-Винкула, я наконец-то столкнулся нос к носу с давно розыскиваемым священником. Случайностями, как известно, нельзя пренебрегать. Думаю, что недоверчивый взгляд, который он бросил на меня сквозь очки, яснее ясного демонстрировал, что у него нет никаких иллюзий относительно этой встречи. Но документы, которые я ему показал, набранные мной из писаний различных историков прошлого века, все же заставили его меня выслушать...»

В некоторых источниках указывалось на возможное наличие церковных метрик, которые доказывают, что Человек-Рыба действительно жил на свете — это очень важная зацепка, существование которой впоследствии отрицали знатоки, искавшие, но так и не встретившие никакого следа таких документов. И история долго оставалась такой, какой она была на протяжении двух веков: чем-то между правдой и вымыслом. Похоже, Антонио Фернандес понял, насколько важно отыскать эти доказательства; между тем в поселке начались похороны. Конечно, это было не лучшее время, но интуиция подсказала Икеру, что последняя возможность приблизиться к истине — и есть та самая беседа с кюре на церковном крыльце. Многие предпринимали в прошлом веке попытки «разговорить» священников, но никому так и не удалось своими глазами увидеть надежные документы. И видимо, действительно сильно торопясь, отец Антонио заявил решительным тоном, что в самом Лиерганесе не осталось и следа подобных бумаг; вероятно, единственное место, где их можно отыскать, хотя оно и не слишком подходит для журналистского расследования, — в сырых кельях одного монастыря, куда вообще-то посторонних не пускают...

«Ухватившись за эту последнюю возможность добраться до искомых бумаг, как утопающий за соломинку, я нажал на акселератор и стал накручивать на спидометр километры, приближающие меня к тому самому месту, где, может быть, что-то сохранилось, если вообще документы существуют. А пока дорога пролетала под колесами автомобиля, я по крайней мере мог хорошенько припомнить, что известно о загадочном существе».

Глубокие темные воды реки Миеры, проходя через Лиерганес,

минуют излюбленное место детских игр Франсиско де ла Веги Касара. Уже в возрасте пяти лет он продемонстрировал умение плавать гораздо лучше обычного человека, вызвав большое удивление у множества окрестных жителей, которые собрались поглазеть на чудо со старого моста. В 1672 году, когда ему исполнилось шестнадцать, он отправился в бискайский город Лас-Аренас учиться на плотника. Там Франсиско провел два года на лесопилках у басков и каждый вечер торопился на реку погрузиться в ее глубокие воды. Был канун святого Иоанна 1674 года, когда, прийдя на берег в компании других плотников, он вдруг решил сплавать вниз по излучине реки, туда, где море заходит далеко на бискайское побережье.

Раздевшись, он прыгнул в воду. Тут же сильное морское течение увлекло его за собой, и он скрылся из виду. Зная, какой Франсиско хороший пловец, местные жители понадеялись, что он скоро появится... Но — увы... На следующее утро его мать Мариа Касар получила печальную весть об исчезновении сына, которого, судя по всему, навсегда поглотило свирепое кантабрийское море.

Трагедия привела в отчаяние Томаса, Хуана и Хосе, братьев несчастного Франсиско, которые не жалели ни времени, ни усилий на то, чтобы облазать крутые прибрежные скалы и равнины вдоль берега в поисках тела. Но поиски не закончились ничем, и мало-помалу, с течением времени память об отважном пловце стала стираться.

Прошло пять лет. В феврале 1679 года рыбаки, промышлявшие в бухте Кадиса, увидели, как на небольшой глубине к ним приближается странное существо, весьма изумившее и напугавшее их своим видом. Слухи, как пыль, разнеслись по набережным андалузской столицы, и вскоре из сети для траления с приманкой из мяса и хлеба соорудили первое устройство для ловли загадочного похитителя рыбы. Несколько раз замечали, как некое крупное существо, чьей четкой формы нельзя было разглядеть сквозь толщу воды, пожирало куски еды, а затем очень быстро исчезало. Через много дней, на протяжении которых его видели уже поблизости от лодок, морское диво отловили и вытащили на берег.

Рыбаки оторопели. Их пленником оказался довольно рослый юноша, по крайней мере в метр восемьдесят ростом, с бледной, почти прозрачной кожей и огненно-рыжими волосами. Полоса чешуи наподобие рыбьей проходила по его телу от горла до низа живота, а другая такая же — по позвоночнику. Пальцы на руках соединялись тонкой коричневой пленкой, придавая кистям сходство с утиными лапами. Удивительный пленник мычал и ревел по-звериному, и чтобы его удержать, требовались усилия целой дюжины обитателей порта. Загадочное существо поместили в монастыре францисканцев, где таинственный Человек-Рыба пробыл три недели.

Скретарь Святой службы (как бы мы сказали сегодня — начальник местного отдела или управления инквизиции) Доминго де ла Кантолья весьма озаботился, узнав о происшедшем. Он немедленно приказал провести целую серию разных обрядов экзорцизма, то есть изгнания бесов, которые могли поселиться в столь странном теле. В монастырь прибыли знатоки иностранных языков, такие, как брат Хуан Розенде, которые допрашивали Человека-рыбу сутками напролет пыиаясь добиться от него хоть какого-нибудь членораздельного ответа. Наконец из уст ихтиандра вырвалось слово «Лиерганес», совершенно непонятное никому в Кадисе, кроме одного юноши родом из Сантадера, который тогда подрабатывал на судоверфи андалузской столицы. Он хорошо знал, что это название маленькой деревушки в Кантабрии, относящейся к епископии Бургоса, куда входили поселения по берегам реки Миеры.

Сомнения, удивление и явное недоверие охватили Доминго де ла Кантолью, который, однако, немедля послал гонцов в Соларег, что расположен в десяти километрах от Лиерганеса. Там они отыскали благородного идальго Дионисио Рубалкабу, а также Гаспара Мелчорро де Сантьяго, кавалера ордена Сантьяго, и маркиза де Вальбуена. Все трос лично отправились к лиерганесцам, которые могли бы пролить свет на появление чудища в Кадисе.

Всего за несколько дней Дионисио Рубалкаба раскопал историю исчезновения Франсиско де ла Веги Касара, случившегося за пять лет до того на реке Миере, и тут же дал знать в францисканский монастырь, вызвав там сильный переполох. В первые дни января 1680 года Человек-Рыбу перевезли в кантабрийский поселок, ибо подозрения, что он на самом деле и есть пропавший плотник, были не лишены оснований.

Ответственную задачу по транспортировке чудища через горы взял на себя брат Хуан Росенде. Едва кортеж достиг местечка Деесы, пленник, словно ведомый загадочным инстинктом, решился коснуться ногой земли. Казалось, он узнавал окрестности. Размашисто шагая впереди служителей церкви, он вступил в Лиерганес.

Наконец он оказался перед домом семьи де ла Веги. Старая Мариа Касар немедленно признала в нем своего сына, который исчез пять лет назад, и, разразившись слезами, заключила его в объятья, а к ней не замедлили присоединиться братья Томас и Хуан. Третий брат, Хосе, за два месяца до того уехал в Кадис и так никогда и не вернулся домой.

Странно было то, что Человек-Рыба никоим образом не выразил своей радости при встрече с родными. И сохранял молчание на протяжении двух лет (по другим хроникам — девяти), которые прожил в отчем доме под бдительным надзором Дионисио Рубалкабы.

Франсиско де ла Вега так никогда и не стал прежним человеком. Его жизнь в Лиерганесе ограничивалась молчаливым хождением по двору, иногда прерываемым малоразборчивым бурчанием слов «хлеб» и «табак», хотя связи между их произнесением и собственно курением и принятием пищи явно не наблюдалось. Он предпочитал оставаться в лохмотьях, мог часами пожирать рыбу и сырое мясо, а иногда наоборот — по нескольку дней не съедал ни кусочка. Большую часть времени он проводил как растение, ничком на земле. И никогда не выказывал ни к чему интереса. Однако однажды вечером 1682 года он встрепенулся, услышав чей-то крик и безо всяких видимых для окружающих причин устремился прямиком к водам Миеры. Несмотря на попытки крестьян помешать ему, Человеку-Рыбе удалось ловко ускользнуть из своего заточения и быстро погрузиться в воду снова, на этот раз — действительно навсегда, и как раз в том самом месте, где он еще в детстве показывал чудеса плавучести. Передвигаясь в воде с противоестественной для человека скоростью, странное создание вскоре исчезло в туманной дали. С этого момента судьба Франсиско де ла Веги оставалась неизвестной, но, благодаря предыдущей ее части, заинтересовала весь мир.

Брат-бенедиктинец Херонимо Фейху был весьма ученым мужем, который на протяжении всей жизни неустанно сражался с предрассудками и суевериями Испании XVIII столетия. Его энциклопедический труд «Театр универсальной критики», создававшийся с 1726 по 1740 год, стал крепким фундаментом, на котором он построил свою борьбу со всякими мошенничествами в религиозных делах, время от времени потрясавшими все слои тогдашнего общества. На протяжении нескольких сотен страниц, полных рационалистических доводов, Фейху разоблачал разные чудеса и диковины всех видов. Ему удалось разобраться со всеми случаями, кроме... того, что касался судьбы юного Франсиско де ла Веги. На самом деле, по словам Фейху, тот представлял собой хотя и необычный, но вполне реальный пример приспособления человека к водной стихии. Он ни минуты не сомневался в истинности всей истории, учитывая, что многие сведения были получены от высокообразованных людей высокой культуры.

Священники, дворяне и ученые, которые были свидетелями злоключений Человека-Рыбы, дали Фейху своего рода допуск ко всей информации о нем, удостоверив своими подписями ее подлинность. Частные послания, которые он получил от некоторых людей, имевшие интерес для его темы, были со всей старательностью собраны и опубликованы в шестом томе труда под названием «Философский обзор редкостного происшествия наших дней».

Слава, которую Фейху приобрел своим язвительным пером, неуступчивым во многих других материях, придал значимость всей истории в конце XVIII века, вплоть до того, что в Лиерганес начали съезжаться европейские светила зоологии. Начиная с этого момента, попытки проследить судьбу Человека-Рыбы и выяснить все подробности его жизни не прекращались до наших дней.

В середине тридцатых годов бразды руководства поисками взял в свои руки доктор Грегорио Мараньон, посвятивший легенде целую главу своего труда «Биологические идеи отца Фейху». В нем он предложил одну замечательную теорию, которую приняло большинство его коллег. По Мараньону, Франсиско де ла Вега страдал кретинизмом (расстройство щитовидной железы, весьма распространенное в ту эпоху в горных районах); был «идиотом и почти что немым», который, покинув родную деревню и, последний раз замеченный на берегу реки, вдруг стал считаться утонувшим. Обстоятельства встречи с ним на кадисском побережье и все его замечательные плавательные способности, по мнению доктора, относятся к мифической части истории. Его же вид объяснялся вовсе не водным образом человека-тритона, но болезнью, называемой ихтиозис, в ходе которой на коже появляется чешуя. Специфического сочетания недугов и хворей несчастного Человека-Рыбы оказалось достаточно для рыбаков и жителей аналузской столицы, чтобы решить, что они поймали невиданное морское чудовище.

Теории Мараньона вызвали большую полемику, но не по существу, оставив в стороне главную предпосылку. А между тем были упущены из виду свидетельства не только десятков рыбаков, но и тех многих людей, которые жили вместе со злосчастным Франсиско долгое время.

Через несколько лет тот же самый Мараньон пришел к заключению, что вся история прославленного лиерганесца — не что иное, как грубый вымысел, легенда, сошедшая с кантабрийских холмов и не имеющая под собой никаких доказательств реального существования странного существа. То же самое говорили и прославленные ученые прежних столетий, отчаявшись в своих поисках церковных метрик Человека-Рыбы и решившие, что его прототипа вообще никогда не существовало. По крайней мере, в официальных списках муниципии Лиерганес, которые велись с XV века в приходе церкви святого Петра, его имя не значится. Казалось, вопрос закрыт.

Ясности не прибавилось и на протяжении последующих столетий. Зато возник монумент, который возвышается у центральной улицы кантабрийского городка: «Его подвиг, пересечение океана с севера до юга Испании, если и не был подлинным, все же должен был быть совершен. Сегодня его главным подвигом можно считать то, что он остался в памяти людей. Правда это или легенда, Лиерганес чествует его и возводит в бессмертие».

… А вот и монастырь кларитинок, Сантильяна-дель-Мар, Кантабрия, 17.54. Может здесь и находится средство для разрешения всех сомнений?

«Мои нижайшие просьбы оказали благотворное воздействие на сердце сестры Эмилии Сьерра, — продолжает свой рассказ испанский журналист. — Весьма необычно, что молодой человек, увешанный фотоаппаратурой, с блокнотами, диктофоном и авторучкой попадает туда, где никто похожий на него до сих пор не был. Но мне необходимо было попасть именно туда — я так и пытался объяснить монашке, общаясь с ней почти что криком через маленькую круглую дырку в деревянной двери. Миновав эту первую «заставу», я заметил, как за моей спиной закрылись решетки, и затем я очутился всего в нескольких сантиметрах от искомых сокровищ — церковных метрик, которые, как я понимаю, оставались совершенно неизвестными на протяжении многих лет в этих кельях. Итак, я достиг той самой цели, с помощью которой надеялся проникнуть в волшебную загадку, ради которой столь много проколесил по дорогам Кантабрии».

Однако по мере продвижения стрелки часов уверенность Икера Элизари все убывала, особенно когда ему удалось отыскать одну из старых приходских книг Лиерганеса, датируемую как раз тем самым временем. В ней не было ни одного упоминания о Франсиско де ла Веги!

«И тут я неожиданно был возвращен в реальный мир восклицанием монахини, — вспоминает исследователь. — Указательный палец сестры Эмилии Сьерра, дрожа, уткнулся в несколько строчек, написанных настоящими каракулями, которые едва можно было разобрать, да еще в темной комнате. Но сомнений не было: приблизив книгу к окну, мы убедились, что записи принадлежат руке Педро Эрасу Миеры, приходского священника Лиерганеса начала XVII века! Эта стопка бумаг необычайной важности включала и церковные метрики Франсиско де ла Веги Касара, Человека-Рыбы!»

Плохо сдерживаемая радость Икера передалась и сестре Эмилии, которая судорожно продолжала листать страницы записей крещений, браков и смертей. Немного погодя перед их глазами оказался еще один замечательный документ. Это была книга регистрации смертей прихода Лиерганес, соответствующая периоду с 1722 по 1814 год. Здесь на странице 106 была запись другого кюре, Антонио Фернандеса дель Ойо Венеро, официальное объявление о смерти Франсиско де ла Веги, называемого «Человеком-Рыбой», и его исчезнувшего брата Хосе! Из чего можно было сделать вывод, что по бдительному закону той эпохи следовало ждать целых 100 лет, прежде чем официально объявить умершим пропавшего человека.

«Факты действительно были прямо в моих дрожащих от волнения руках; отрицать теперь было нечего. Человек-Рыба на самом деле жил в здешних местах, и мы можем это доказать», — говорит исследователь. Это и есть самое важное. С этого момента вызов науке бросала уже сама история его злоключений в морской бездне — подлинная загадка Ихтиандра, которую теперь уже нельзя будет отнести к одним лишь сказкам.

По материалам журнала «Enigmas del Hombre y el Uneverso» подготовил Николай Непомнящий

Однажды меня как лучшего стрелка полка послали на особое стрельбище, оборудованное самой современной техникой. Там я встретился со своим приятелем — лейтенантом Димой Листовым, который и оказался «хозяином» этого стрельбища.

Вечером мы отправились туда.

Когда зажглись прожектора, мрачная и безжизненная местность пришла в движение и начала преображаться на глазах.

Откуда-то из-под земли полезли поясные фигуры, «пулеметные гнезда» и щиты, украшенные круглыми мишенями с традиционным «яблочком» в центре. Вспыхнули световые дорожки, указывающие направления для стрельбы, задвигались в разных направлениях фанерные муляжи животных и автомобилей. И в довершение всего была продемонстрирована никогда не виданная мной ранее имитация пехотной атаки.

— Ну как? — повернулся ко мне Дима, — нормально?

— Нет слов, — отозвался я, — просто чудо. Я много где поколесил от Чукотки до Читы, но ничего подобного не видел.

Мы пустились в обратный путь. Выходя из котловины, я оглянулся, и мне показалось, что на темном срезе горы светятся странные кляксообразные фиолетовые пятна. Я обратил на это внимание моего спутника.

— Да ну, ерунда, — отмахнулся он, — по-настоящему они светятся только два раза в год, в ночь накануне весеннего и осеннего равноденствия. Вот тогда да, зрелище, я тебе скажу, даже где-то неприятное — будто медузы-горгоны выплывают из глубин земли и тянутся к тебе своими щупальцами. Видел я всю эту феерию весной — жуть. Мы и стояли-то далеко и все равно минут десять только выдержали — ушли от греха подальше.

Какое-то время мы двигались молча, а затем я не выдержал и задал вопрос, давно вертевшийся у меня на языке:

— Дим, а как называется это место?

— На карте обозначено, как высота 304, а местные охотники называют эту гору «Последний выстрел Хурпана».

— А почему Хурпана, это кто такой? — не унимался я.

— Сам я толком не знаю, тут особо недосуг изучать местный фольклор, но кажется, это какой-то местный божок, только со знаком минус, этакий бог, которого нет.

В этот вечер мне больше не удалось ничего узнать. У входа в казарму, где я оставил свои вещи, мы попрощались.

— У меня еще тут дела по службе, — сказал Дмитрий, — а ты ложись, поспи, завтра перевезем с тобой оружие на стрельбище, да и обновим заодно все, что мы там нагородили. Ну, пока.

Казалось, я только прилег, а меня уже трясли за плечо.

— Вставайте, товарищ старшина, уже семь часов.

Путь до стрельбища не занял много времени, и вскоре мы с Димой разгружались у дверей командного пункта.

Через несколько минут мы подошли к огневому рубежу в левой части стрельбища. Он был отделен от остальной площади высокой, метра в три, насыпью, перед которой стояли четыре щита с мишенями, укрепленными на вкопанных в землю трубчатых конструкциях с электромагнитами. Примерно в пятидесяти метрах от них были установлены два железных крашеных стола, на один из которых мы установили подзорную трубу и высыпали обоймы.

— Готов? — спросил Дима, — какой режим установить?

— Щадящий, — попросил я.

— Ладно, мишени один и два, по пять секунд.

Тоскливо взвыла сирена. Я передернул затвор и вскинул карабин к плечу. Щелкнул механизм, и первая мишень повернулась ко мне. Бах, бах, бах. Еще последняя гильза кувыркалась в воздухе, а мишень уже повернулась ко мне торцом. Едва я успел повернуть ствол в направлении второй мишени, как она также повернулась, вынуждая меня стрелять снова. Кончив серию, я положил оружие на помост и подбежал к подзорной трубе, в которую смотрел Дмитрий.

— Ну как?

— Вяловато. Во время ты конечно уложился, но кучности, особенно во второй серии, не вижу совершенно.

Дмитрий настроил пульт на четыре мишени и нажал кнопку пуска. Вновь тоскливо взвыла сирен; и я вскинул карабин к плечу. К этому времени я уже вполне освоился и стрелял как автомат. Каждая мишень показывалась только на три секунды, но каждый раз в последнюю секунду я успевал выстрелить. Четыре выстрела, еще четыре — затвор выбрасывает последнюю гильзу, и я опускаю оружие в полной уверенности. что на сей раз отстрелялся на отлично

Дима молчал. Я вставил обойму, вогнал патроны и, выбросив кассету, повернулся к нему.

— Ну, что там?

— Да-а, — протянул он, — ты видно перегрелся.

— В чем дело?

— Третья мишень абсолютно чистя.

— Не может быть!

— Может.

— Давай, еще раз попробую. Защелкали электромагниты, закрутились мишени, загремели выстрелы. Для очистки совести я постарался всадить три пули в третью мишень при выполнении второй серии, сверх плана так сказать. Димка хохотал во все горло:

— Ну ты и пальнул, тебе надо, видимо, поближе подойти.

Я ни на шутку разозлился.

— Да у ваших ружей стволы кривые, — сказал я. — И если ты такой меткий, то давай, покажи свое умение.

— Учись, — невозмутимо ответил он и не спеша пошел к огневой поящий. Поднявшись на помост, махнул мне рукой: — Включай.

— А как? — отозвался я.

— На белую кнопку.

Я припал к окуляру трубы, направил ее в центр третьей мишени и запустил автомат. Загремели выстрелы, а я смотрел на мишень и молил Бога, чтобы и Димка тоже промазал хоть раз, но когда после двух серий она оставалась все такой же чистой, у меня по спине пробежал неприятный холодок. Я оторвался от окуляра и взглянул на Диму, он — на меня.

— Что делать теперь будем, а? Ты представляешь, что сейчас начнется, едва мы заикнемся об этой чертовщине. Завтра ведь комиссия пожалует из округа, а у нас такое.

— Может, здесь какой магнит в земле закопан? — выдвинул я первую пришедшую в голову гипотезу. — Вот он пули-то в полете и отклоняет.

— Не смеши меня, пули не железные — из свинца и меди. Какой тут магнит!

— Давай попробуем мишени местами поменять, — предложил я. — Нас ведь иначе по всем инстанциям затаскают.

— А ведь ты, пожалуй, прав — попытка не пытка.

Гайки, которыми были прикручены фанерные щиты, еще не успели заржаветь и были откручены мгновенно. Мы содрали фанеру с третьей и четвертой установок и спешно поменяли их местами.

Остановившись шагах в десяти от четвертой мишени, мы прицелились и дружно выстрелили. Яблочко было пробито в двух местах: вот и успешное разрешение проблемы. Собрав разбросанные инструменты, я понес их к столу, а Дима остался. За спиной раздался выстрел. Бросив сумку, я обернулся и увидел, что мой друг стоит напротин третьей мишени. Я поспешил к нему. На мой вопрошающий взгляд, он молча поднял карабин и трижды выстрелил. От удара пороховых газов бумажный лист слабо трепыхнулся, но ни одна пробоина не украсила свежеповешенный лист мишени. Дмитрий выпустил из руки карабин и тот глухо брякнулся о землю.

— Ты что-нибудь понимаешь, Серега?

— Только одно, дело не в мишени.

— Тогда в чем?

— Выбор, боюсь, у нас не велик. И если исключить потусторонние силы, то остается только одно — пули неведомым образом исчезают еще до подлета к мишени. Надеюсь, ты с этим согласен?

Дмитрий кивнул, явно не понимая к чему я клоню.

— Поскольку этот феномен проявляет себя только на этом месте и не влияет на соседние мишени, то и искать источник наших бед следует в чем-то другом.

Я посмотрел на часы. Было около пяти.

— Что здесь торчать, пойдем в караулку, посидим, подумаем, — предложил Димка.

— Итак, что же получается? — сказал Дима, закидывая руки за голову. — Вот летит себе пуля и в один прекрасный момент превращается в прах, в золу, так сказать.

— Значит, ты считаешь, что мишень здесь ни при чем.

— Абсолютно. Она там может и не стоять, а пули будут все равно пропадать.

— Прекрасно, — отозвался я. — Ты хочешь сказать, что пуля сама себя сжигает по ходу дела.

— Ну, не совсем так. У меня впечатление, что быстро летящая пуля именно своим движением включает какой-то механизм, ну не механизм, а какое-то защитное поле. Ведь посуди сам, мы там толклись полдня, а ведь у нас ни одна пуговица не оторвалась.

Я молча кивнул головой.

— Вот и выходит, что мы близки к разгадке. Именно там, где стоит мишень, находится некий предмет, создающий это защитное поле.

— Мысль у тебя, конечно, интересная, но, по-моему, ты это вычитал в фантастическом романе.

Дима поднялся на локте и протянул руку к окну:

— А то, что там творится, это не фантастика, это каждый день, как только солнце появилось, осветило насыпь, пули в подпространство улетают...

Утром, сняв мишень, мы отволокли ее в сторону и положили на землю.

— Что дальше?

— Давай притащим стол и будем с него стрелять, пока не отыщем место, куда пуля не ударит и начнем там копать — лопаты имеются.

Мы сходили за столом и, установив его, начали заряжать оружие. Выпустили по десять патронов в пять секунд. В полной уверенности, что мишень изрешечена как дуршлаг, мы пошли к насыпи. Солнце светило нам прямо в лицо и только приблизившись к третьей мишени вплотную, мы увидели, что она все так же невредима. Все краски летнего дня померкли в один миг.

— Пойдем обратно, — пробормотал Дима, — жжет очень.

Я и сам почувствовал, что необъяснимый жар начинает острыми искрами колоть по всему телу. Мы поспешили вернуться в здание. Пока мы шли я взглянул на часы было почти восемь. Туг Дмитрий, шедший впереди меня, и уже взявшийся за ручку двери, застыл, как вкопанный. Я с размаху ткнулся ему в спину.

— Что? — тронул я его за плечо.

— Понял, Серега, понял.

С этими словами он ворвался в караулку и, едва не сбив с ног сержанта Фролова, схватил со стола оставленную им вчера пачку бумажных мишеней.

— Скорей, — крикнул он мне, вылетая обратно.

Расстояние до насыпи мы преодолели за пятнадцать секунд. Повесив карабин за спину, он сунул мне пачку бумаги в руки, и, беря по одной, начал прилаживать их к брустверу насыпи. Закончив, принялся снова отвинчивать третью мишень от фундамента. Я бросился ему на помощь. Покончив с мишенью и удовлетворенно вздохнув, он ткнул пальцем в свое произведение.

— Ты понял?

Я отрицательно замотал головой.

— Сейчас поймешь. По моей команде, я слева, ты справа, начинаем расстреливать мишени на насыпи. Чтобы в каждый лист по пуле. Понял?

— Понял!

— Огонь!

Мы стреляли как боги. Расстреляв по две обоймы, бросились к насыпи.

— Вот оно! — закричал Дмитрий, — видишь?

И тут до меня дошло. В цепочке простреленных мишеней был примерно полутораметровый промежуток, как раз там, где должна была стоять пресловутая третья мишень.

— В насыпи! — завопил я, — в насыпи она спряталась.

— Серега, беги в караулку, тащи сюда две лопаты, кирку и лом.

Мы вернулись к насыпи. Дима уже прочертил штыком в насыпи канавку в виде круга. Надев рукавицы, мы начали торопливо раскидывать насыпь, работая то киркой, то лопатами.

— Откуда вы этот грунт для насыпи навезли? — спросил я его во время короткого перекура.

Он мотнул головой в сторону освещенного лучами солнца среза горы.

Прошел еще час и мы уже порядком углубились в каменистое тело насыпи, как вдруг Дима остановился и сказал мне:

— Тише.

Я тоже замер, только стук сердца в ушах, да наше прерывистое дыхание нарушали тишину.

— Что случилось?

— Послушай, — поманил он меня рукой из глубины раскопа.

Пришлось сунуть туда голову. Сначала мне показалось, что я ослышался, а потом звук сделался более отчетливым и резким. Создавалось впечатление, что за тонкой перегородкой стучат сотни маленьких барабанчиков, постепенно усиливая свой ритм.

— Бежим, пока не поздно, — вообразив, что заработал часовой механизм взрывного устройства, закричал я, пытаясь выдернуть Димку из раскопа.

— Ты что, сдурел? — сердито оттолкну! он меня — работай.

Страх придал силы, и мы налегли на инструменты. Удар, еще удар, и тут лом, которым я долбил породу, соскользнул и я, потеряв равновесие, рухнул на колени, так треснувшись головой о камни, что на секунду отключился. Вскоре в голове у меня прояснилось, но с разбитого лба текли, смешиваясь с потом, капельки крови. Голова гудела и по всему телу разливалась неприятная немота. Димка спешил ко мне на подмогу.

— Иди отдохни, — сказал он. подталкивая меня к помосту.

С трудом контролируя свои действия, я начал двигаться к настилу и добравшись до него, увидел бегущего ко мне со всех ног Фролова. Он усадил меня на настил и влил в рот воду из чайника. Затем разорвал упаковку индивидуального пакета, быстро обмотал мне голову и сунул под нос пузырек нашатыря.

Удивительное дело, моя одурь вдруг оставила меня и вес вокруг обрело прежние четкие очертания.

— Гони сюда грузовик. Быстро! — приказал я сержанту.

Он исчез из моего поля зрения, а я направился обратно к насыпи. Подойдя к ней, я увидел выползающего из черной дыры лейтенанта. Я подхватил его, оттащил за линию мишеней и начал отпаивать водой. Сделав несколько глотков, Дима открыл глаза.

— Нашел!

Мы протиснулись в раскоп. Когда мои глаза немного привыкли к темноте, я увидел в глубине его нечто, напоминающее большой, овальный «обмылок», по поверхности которого, судорожно извиваясь, бежали фиолетовые пятна. Щелкающие звуки стали вполне явственными и отчетливыми.

Дима с водителем вытащили из насыпи нечто похожее на половинку круто свареного яйца, если разрезать его вдоль. Только это яйцо было иссиня-черного цвета и высотой поболее метра. Шум, издаваемый им, напоминал стрекотание цикад летним вечером. Мы втроем подтащили свою ношу к доскам и стали с их помощью заталкивать его в кузов. Я тоже навалился на скользкий «обмылок», стараясь им помочь. Со второй попытки это удалось. Упираясь в предмет руками, я почувствовал, что он теплый.

Забросив доски в кузов и закрыв борт, Дима пристально посмотрел на меня:

— Ну ты как, еще держишься?

— Порядок! — ответил я. Вскоре мы подъехали к площадке.

— Где это мы оказались? — спросил я его, оглядев местность вокруг.

— Бывший урановый рудник, — ответил он, усаживая меня на подножку машины.

В кузове послышался странный звук. Я влез в кузов. Черное «нечто» лежало у заднего борта. Чтобы рассмотреть «это» поближе, я сделал два шага вперед, наклонился и даже протянул руку, чтобы потрогать поверхность этой штуки. На мою беду я заслонил спиной поток солнечных лучей, и эта пакость отреагировала мгновенно. В центре се вспучился горб, который тут же покрылся мелкой зигзагообразной сеткой. Сверкнул фиолетовый зигзаг разряда.

— Димка, на помощь!

— Ты что орешь? — крикнул он, подбегая ко мне.

— Смотри, она шевелится, — завопил я, — мне пришлось ее брезентом накрыть.

Забравшись в кабину, Дима включил мотор и мы погнали, как на ралли. Позади нас слышался непрерывный грохот. Машина шла довольно медленно и шум двигателя не давил на уши, но из кузова неслись такие звуки, будто там подпрыгивал газовый баллон, неведомым образом обретший конечности.

— Похоже, эта штука оживает, — повернулся я к Диме.

— Похоже, — ответил он и добавил — держись.

Димка, напрягаясь, поставил тачку на колеса и подкатил ее к борту. Я ухватил одну из лежавших у борта досок и подсунул ее под извивающийся брезентовый ком, налег всем телом на доску и вытолкнул эту пакость из кузова. Внизу раздался грохот и я услышал радостное:

— Есть.

Отшвырнув уже ненужную доску, я вывалился из машины. Мой приятель с трудом удерживал тачку в равновесии. Я ухвати, левую ручку и мы начали толкать ее к стальной наклонной эстакаде, ведущей к пропасти карьера. Мы давили изо всех сил, но тачка вязла в размолоченном гравии и еле двигалась. Мы спешили еще и потому, что под накрывавшим тележку брезентом шла настоящая битва. Сильные толчки и удары следовали один за другим, причем от некоторых из них трехмиллиметровые борта тележки вспучивались «волдырями» и покрывались трещинами. Было ясно: тачка долго не протянет. С трудом удерживая ее, мы вытолкали ее вниз, в пропасть. В том месте, куда упала наша тележка, вода, покрывающая дно карьера, из темной, как во всем озере, стремительно принимала молочно-белый цвет. Мы переглянулись.

— Что это с водой?

— Кипит кажется. — Кипит!!!

Внизу творилось что-то невообразимое. Вскипающая вода со свистом начала подниматься над озером.

— А-а-а! — завопили мы и побежали.

Дальнейшее я вспоминаю с трудом. Ощущение реальности, видимо, посещало меня уже с перерывами, а мое измученное тело двигалось чисто рефлекторно. Я вспоминаю, что очнувшись в какой-то момент, ощутил, как Дима тянет меня за ремень, Еще помню, когда мы обнявшись и поддерживая друг друга, карабкались по поросшему густой травой косогору, хотя куда и зачем мы лезли, не имею ни малейшего понятия. Нашли нас, видимо, уже на следующий день. Где-то через неделю я очнулся в госпитальной палате от громких слов стоящих вокруг моей койки людей в белых халатах. Один из них, мне запомнились его слова, рапортовал другому постарше.

— Сильная степень лучевого поражения, товарищ майор.

«Это они о ком?» — подумал я, силясь разлепить опухшие веки. Когда же мне удалось открыть один глаз, я понял, о ком они говорили — обо мне.

Дней через десять мне стало лучше. Прекратился бивший меня часами озноб, появился аппетит и нормальный сон.

Я у всех спрашивал, что случилось с Димой. Никто ничего не знал, а может быть не хотели говорить. Димка меня спас, а сам, может быть, и до госпиталя не дотянул...

Александр Косарев

Окончание. Начало в № 9/97 г.

Документальная повесть

Удача... Как мне хотелось, чтобы она была со мной! Но будет ли так — этого я не знал. Как не знал я и того, прекратится ли, в конце концов, этот нескончаемо нудный дождь. И что мне делать, если я так и не найду Жаклин Литег.

Маленький допотопный автобус-развалюха — «трак» («Трак» (англ.) — грузовик, переоборудованный в автобус; широко распространен и Полинезии как общественный транспорт.) — мчался сквозь дождь по узкой асфальтированной дороге, кольцом охватывающей гористый остров Муреа. По обеим сторонам дороги громоздились гигантские кокосовые пальмы — их массивные, развесистые кроны, сплетаясь где-то в вышине, образовывали извилистый колышащийся свод. И «трак», рокоча, фыркая и то и дело вздрагивая, точно зверь, встряхивающийся после купания, мчал меня на северный берег Муреа — в бухту Кука.

У Муреа было еще одно, не менее экзотическое название — Ба-ли-Хаи. Так англосаксы испокон веков называли далекую мифическую землю — рай земной. Туда — в бухту Ваиаре меня доставил с Таити последний рейсовый пароходик-катамаран.

Кстати сказать, с названием Бали-Хаи было связано и то место в бухте Кука, где мне посоветовал сойти водитель «трака», молодой добродушный таитянин. Так назывался клуб, где, по словам того же водителя, собираются местные. Они знают все и вся. Знают и Жаклин Литег...

«Трак», глухо и протяжно скрипнув и содрогнувшись всем своим дряхлым механическим существом, замер у обочины, напротив входа в клуб.

— Приехали, — весело подмигнув, сказал мне водитель, открыл дверь и, выпуская меня в дождь, бросил на прощание: — Желаю удачи!

И опять мне желают удачи...

В первом, полузатененном зале клуба, с длинной стойкой-баром по правую стену — ни души; левой стены там не было вовсе — зал выходил в уютный внутренний дворик-сад.

Подойдя к стойке бара, я почувствовал за нею какую-то возню. И тут показались дети — смуглые, черноволосые. Я окликнул их на французском. Они же в ответ защебетали что-то по-испански. В следующее мгновение из-за двери, ведшей куда-то внутрь, возник такой же чернявый усач средних лет, с дымящейся сигарой в зубах. Оказалось, он — «латинос». И по-французски говорит неважно. Усач, словно оправдываясь, стал мне сразу объяснять, что перебрался на Таити вместе со своим семейством совсем недавно, прямо из Колумбии; с работой ему, как ни странно, подфартило, и теперь он — бармен при клубе. И, как бы в доказательство этого, он предложил мне угоститься настоящим колумбийским кофе — «прямо оттуда». А «для согреву», промокшему путнику, — бренди, виски или рому, на выбор. Я вежливо отклонил его предложение и, прикурив сигарету от его зажигалки, которую он ловко, с услужливой улыбкой достал из кармана просторных шорт, спросил:

— Подскажите, пожалуйста, месье, где здесь живет Жаклин Литег? Как найти ее «фаре»?

Услыхав это имя, усач перестал дымить сигарой и как-то сразу помрачнел. Я решил, что он меня не понял. И пояснил:

— Мне нужна мадам Жаклин, жена художника Литега. Он жил здесь, в бухте Кука...

— Ах, художника... — повеселевший бармен, похоже, ухватился за мои слова, точно утопающий за соломинку, и, весь засияв, вымолвил: — Так он здесь.

— Как здесь! Кто?..

— Ну, этот... ваш... здесь... в другом заде, — усач махнул рукой в сторону дворика-сада и смутился.

— Кто — Литег?! — вырвалось у меня и я почувствовал, как волосы у меня на голове встают дыбом.

— Ну, этот... как его там... ваш художник...

Поняв, что мне от него ничего больше не добиться, я поспешил через внутренний дворик в другой зал. Я только успел разглядеть, что это довольно просторная стилизованная пристройка — под большой «фаре». Стен у нее не было — только крытая панданусом крыша, а посередине — овальная стойка бара и стоит она у самого берега бухты...

Конечно, это — он. Нет-нет, разумеется, не Эдгар Литег: ведь я был в здравом уме, чтобы поверить в такое. Но это был точно художник — не признать в нем «артиста» было невозможно. Он сидел в полном одиночестве в дальнем конце бара, глубоко погрузившись в кресло. Показался он мне очень странным, этот «попаа». Во всяком случае, с виду: длинное, чуть ли не до пят, синее в узорах «пареу», белоснежная футболка, поверх нее — синяя кофта-безрукавка, как будто было холодно; на голове — сдвинутая на затылок панданусоная шляпа а-ля «Гоген». И, что самое, пожалуй, странное — босой. Подойдя поближе, я разглядел его гладко выбритое, нестарое лицо и поблескивающую в левом ухе золотую серьгу колечком. В руке он держал опорожненный стакан — на донышке посверкивали в полумраке окатыши льда.

При виде меня лицо незнакомца и глаза улыбнулись — мягко, приветливо, и оттого первой моей мыслью было: наверное он счастлив. Счастлив абсолютно. И я подошел к нему...

Бармен и мое предчувствие меня не обманули — он и в самом деле был художник, звали его Эрхард Лакс, и по национальности он был немец. Торопиться нам было некуда — ни мне, ни Эрхарду Лаксу, дождь поливал вовсю... и грех было бы не отметить наше знакомство. Бухту Кука заволакивало влажными сумерками. Мы сидели, пили «бурбон» — «Мануа!.. Мануа!» (Здоровье! (рео-маои.)) — и вели неспешный разговор, как если бы когда-то в прошлом были знакомы, а потом вдруг разминулись — но лишь затем, чтобы сойтись снова. Каждый из нас прошел свой путь на Таити — только с разницей в двадцать три года. И очевидная мимолетность встречи нас теперь объединяла. А еще объединял нас Эдгар Литег: ведь он-то, в сущности, и привел меня сюда, в бухту Кука. И этого я не скрывал от моего нового знакомого.

— Знаешь, а ведь я только что от Жаклин, — вдруг сказал Эрхард.

Заметив в моих глазах напряжение, художник пояснил:

— Ну да, я каждый день вижусь с нею. Да и живет она совсем неподалеку.

Эрхарду Лаксу не составило труда догадаться, чего я хочу.

— Боюсь, увидеться с ней невозможно, — с сожалением в голосе проговорил он. — Во всяком случае, сейчас. — И, прочитав в моих глазах вопрос, добавил: — Потому что... как бы тебе сказать... ну, что ли, она не в себе... Понимаешь, она много пьет.

— Ну так давай я возьму чего-нибудь... и пойдем.

— Не спеши, друг. Даже если мы заявимся к ней с выпивкой, она все равно ничего не сможет рассказать... Для начала ей захочется пропустить стаканчик-другой. И еще... Потом, смотришь, она просто напьется и перестанет соображать.

«Вот так история, — пытался я собраться с мыслями. — Жаклин Литег... Красавица туземка — и надо же, горькая пьяница. Хлеще того — сумасшедшая...»

— Она уже далеко не красавица, — словно подхватил мою мысль Эрхард. — Время и выпивка превратили ее в старуху.

Не скрою, с одной стороны, мне было бесконечно жаль Жаклин. А с другой, символ Эдгара Литега, казавшийся мне незыблемым, вдруг разрушился в одночасье.

— Да не переживай ты так, — улыбнулся мне Эрхард. — Ну хорошо, завтра утром, так и быть, отведу тебя к Жаклин. А там будь что будет.

Между тем в клубе «Бали-Хаи» зажегся свет, неяркий, он как бы слился с тусклыми огнями бухты, где виднелся четырехмачтовый парусник «Уинд Сонг» («Песнь ветра») — он стоял на якоре и походил на корабль-призрак. А за ним, над чернеющими вдали горами и океаном уже полыхало звездное небо... В Полинезию приходила ночь.

Мы вышли с Эрхардом на маленький пирс, примыкавший к клубу.

— А потом, после Жаклин, — говорил Эрхард, — я отвезу тебя в местную галерею. И там кое-что покажу. Литега покажу, конечно. Раннего. Одну из первых его черных картин. Только она и осталась на Муреа... И свои картины покажу, если хочешь...

Что же, завтра так завтра.

Так случай свел меня с Эрхардом Лаксом.

— Эрхард, а что ты делал сегодня? И как оказался в «Бали-Хаи»?

— Я бываю здесь почти каждый вечер, — ничуть не удивившись моему вопросу, сказал художник. — Но сегодня меня задержал здесь дождь.

Художник сказал мне, что он закончил картину, потом, как обычно, навестил Жаклин — принес ей продукты, а вечером заглянул в «Бали-Хаи». Там-то его и застали... дождь и я; после клуба он собирался домой — в поселок Махарепа — это на северо-восточной оконечности бухты Кука, на мысе Паво; там он снимал мансарду, служившую ему и домом, и мастерской, в «фаре» одного достойнейшего человека по имени Френсис Коуэн. Это имя, увы, мне ничего не говорило... Ну и, наконец, на ночь Эрхард Лакс собирался почитать «Робинзона Крузо». Уловив на моем лице удивление, художник объяснил:

— Я перечитываю эту книгу каждый год. Начинаю с первого дня Нового года. И читаю себе понемногу.

— Ты что, раньше никогда не читал «Робинзона Крузо»?

— Ну конечно, читал, — сказал художник и рассмеялся. — О, это отдельная история, — отдельная и долгая. — Эрхард пронзил меня пристальным взглядом. И, помолчав, отрешенно прибавил: — Это было очень давно. Так я узнал историю моего нового знакомого.

Он родился сорок семь лет тому назад в немецком городке Хильдесгейме, под Ганновером. Родился с необоримой страстью к странствиям.

Вот и пустился он в свой неочерченный путь — было это в конце шестидесятых. И не привычным способом — на машине или поезде, или пешком — а в средневековой повозке, запряженной парой лошадей. С собой в путь он взял верного Уголька, черную как смоль овчарку. Эрхард колесил по Европе, писал полотна, продавал их по дороге и таким способом зарабатывал на жизнь. Так, покуда повозка не достигла пределов Франции.

Зима во Франции тогда выдалась на редкость морозная. Пришлось продать повозку с лошадьми и возвращаться в Германию уже поездом.

Дома Эрхард Уголька оставил родителям и подался в Штаты. Оттуда — в Бразилию. Из Бразилии — снова в Штаты. Пересек их с востока на запад — где пешком, где автостопом. По прибытии в Калифорнию выгодно сбыл написанные по пути полотна. Намерзшись вконец во Франции, он сказал себе; «Ежели куда дальше и отправлюсь — только в теплые края». Сказано — сделано. И — прямиком на «очарованные» Гавайи.

На Гавайских островах судьба свела Эрхарда Лакса с компанией беспечных и очень богатых молодых американцев из Сан-Диего. И те предложили Эрхарду отправиться с ними на яхте на самые отдаленные острова Полинезии. «Ты увидишь то, прекраснее чего нет на свете», — уговаривали они его. Но Эрхард был не из тех, кого надо было уговаривать. Он согласился — кто же от подобного предложения откажется!..

Вот таким образом Эрхард Лакс и попал на острова Самоа. А дальше... он сам расскажет об этом...

«Мало-помалу яхта подошла к архипелагу Туамоту. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось одиночества — на каком-нибудь атолле: может, я устал от непрекращающегося веселья, а может, еще почему... Словом, захотелось — и все тут. В ответ друзья только пожали плечами — возражать или отговаривать не стали. И высадили меня на первом попавшемся атолле. Им оказался Ниау. На белый коралловый песок острова я ступил с радостью. С собой прихватил сумку с пожитками, палатку, холсты, картон, этюдник с красками. Ну и кое-чего из провизии да воду — недели на две. Друзья же пошли дальше — на Таити. И обещали вернуться через неделю-другую. Но так и не вернулись...

В это самое время через архипелаг Туамоту прошел ураган. И они, верно, не решились возвращаться в опасные воды. Однако почему они не предупредили спасателей на Таити, это было ведомо одному лишь Господу Богу. Я же этого так и не узнал. Иными словами, меня попросту бросили на необитаемом острове.

Прошла неделя, другая... а долгожданного паруса на горизонте нет как нет. Вышли все продукты, опустели канистры с водой. Каждую ночь я разжигал костер — но все тщетно. Днем кружил по берегу как очумелый и все смотрел на море... А питался... Господи, чего я только не ел — и все только сырое: крабов, моллюсков, рыбу. С рыбой было сложнее: у меня не было ни сети, ни удочки. Так что приходилось ловить ее руками. А ты попробуй полови руками-то. Вот-вот... Потом, какая рыба годится в пищу, а какая нет, я, понятно, не знал. Кстати, тогда я убедился, что сырая рыба и впрямь утоляет жажду. Пил же я только молоко кокосовых орехов — пресной воды на Ниау не было и в помине.

Ничто уже не радовало меня — ни солнце, ни море, ни пальмы, ни фантастические закаты, какие могут быть только в Южных морях. Краски и кисти я и вовсе забросил — не до того. Словом — беда. Меня ждал печальный конец. Но вот однажды я полез в сумку — сейчас уж и не вспомню зачем. И там, на самом дне, среди кучи всякого хлама, наткнулся на него... «Робинзона Крузо» Даниеля Дефо! Как он оказался в сумке — ума не приложу... В общем, только благодаря ему я и выжил. Он стал для меня чем-то вроде Библии.

Только много дней спустя на Ниау зашла полинезийская шхуна — «гоэлетта». Это были ловцы жемчуга — паумоту (паумоту — коренное население островов Туамоту) — с атолла Анаа. Я встречал их со слезами на глазах… Туземцы смотрели на меня с жалостью. Еще бы: я был изможден, обожженная на солнце кожа свисает лоскутами. Туземцы забрали меня с собой на Анаа. И я прожил с ними еще месяц — пока не пришел в себя. Плавал от атолла к атоллу, ловил жемчуг и рыбу. Я благодарен моим спасителям за все. И каждый год, зимой, навешаю их там — на Анаа. «Спасители» же переправили меня на Таити. И там я узнал, что закадычных моих гавайских друзей давно простыл и след. Только вот на Таити мне пришлось не по душе — и я перебрался на Муреа, в бухту Кука».

С тех пор минуло двадцать три года. А Эрхард Лакс так и остался на острове Желтой Ящерицы — навсегда. На жизнь он, ясное дело, зарабатывал кистью. Полотна Лакса понравились хозяину частной галереи в Папеэте — и тот стал его постоянным покупателем. По-другому говоря, художник Эрхард Лакс из далекого Хильдесгейма жил на Муреа безбедно и чувствовал себя вполне счастливым. И каждый год — в Новый год — снова и снова раскрывал «Робинзона Крузо»... чтобы еще и еще раз пережить приключение на крохотном атолле Ниау — в «архипелаге Опасном». Приключение, едва не стоившее ему жизни.

— Ты где остановился? — вдруг спросил Эхард. — Где ночевать-то будешь? — уточнил он.

Я растерянно пожал плечами. И Эрхард усмехнулся с укоризной:

— Ночевать под пальмами не советую. Промокнешь и продрогнешь... Вот что, отвезу-ка я тебя в отель «У бухты Кука». Это рядом. Он и недорогой...

Мы покинули клуб «Бали-Хаи», сели в шустрый «мехари» (мехари — скаковой верблюд), как ласково называл свой маленький джип художник, и вскоре были на месте...

Мы расстались. Эрхард Лакс обещал заехать за мной утром, предварительно договорившись с Жаклин Литег о встрече. И я остался один. Сегодняшний день безвозвратно ушел от меня, чтобы вернуться днем завтрашним.

Эрхард Лакс опаздывал. Он сказал, что будет в девять. Но его почему-то не было.

Я встал очень рано. Нет-нет, меня никто не потревожил. Меня подняла тишина. Мертвая. Абсолютная. Неожиданная. Даже прибой, гулко рокотавший далеко на рифе, казался необходимой частью этой тишины.

Я вышел из отеля и направился к берегу бухты, и там мне открылось то, что вчера темнота скрыла от меня. Под раскалившимся добела солнцем, размывшим небесную синеву, зеленели, уходя вдаль и тесня друг друга, изумрудные громады гор: Ротуи, Моуапута и за нею — величественная Тохиеа, перед которой, будто склонясь в почтении, проглядывал среди зияющих чернотой провалов знаменитый Бельведер. И все это — над поблескивающей бирюзовой водной гладью, обрамленной частоколом пожелтевших пальм, гнущихся под тяжестью крупных плодов. Ни ветерка, ни облачка, ни капли дождя... Покой... Нет, я не привык к такому, потому как ничего подобного никогда прежде не видел. И это меня настораживало. Даже пугало.

После легкого завтрака, завершенного чашечкой таитянского кофе, прелесть которого, не попробовав, не оценить, я нервничая и то и дело поглядывая на часы, ходил взад-вперед возле стойки портье, расположенной с наружной стороны отеля, на веранде.

— Ну что, так и не пришел твой приятель? — участливо спросил меня портье и осклабился.

Это был тот самый ночной портье-таитянин, который с широкой улыбкой, полоснувшей его смуглое лицо от уха до уха, накануне торжественно и важно вручил мне ключ от номера — как если бы это был ключ от острова.

Постояльцы отеля уже растворились во всепоглощающей зелени острова, гостей не ожидалось, так что портье особенно делать было нечего. Впрочем, как и мне. И мы разговорились. Портье представился: «Жорес». Жореса, лишенного общения за ночь, буквально прорвало. Рассказав мне обо всем на свете — что было и чего не было — он сказал:

— Тебе надо бы побывать еще в бухте Опуноху. Она там, за Ротуи, — портье махнул рукой в сторону изумрудной глыбы, вздымавшейся на западном берегу бухты Кука.

— А что там интересного? — спросил я безучастно.

— Там тоже красиво. Вот киношники, особенно американцы, и повадились туда.

И Жорес, вспыхнув вчерашней широченной, благодарной улыбкой, и сам того не подозревая, поведал мне... про второе возвращение «Щедрого дара».

Это была история двенадцатилетней давности. Тогда в бухте Опуноху бросил якорь... снова «Баунти». Теперь на нем прибыли две голливудские знаменитости: Энтони Хопкинс (Уильям Блай) и Мел Гибсон (Флетчер Крисчен).

А ведь Уильям Блай, только настоящий, действительно побывал на Муреа — вернее, Эимео. Тогда — в конце первого месяца весны 1777 года. Он был старшим рулевым офицером во второй кругосветной экспедиции Джеймса Кука...

— Ох уж этот Мел! — выдохнул Жорес.

— С ним что-нибудь случилось? — сказал я.

— Нет, как раз с ним-то было все в порядке. Просто в него влюбились обе бухты сразу — Опуноху и Кука... А он держался стойко, этот недоступный красавчик Мел.

— Ну и что из того? — ничуть не удивился я, как будто знал Мела Гибсона с детства. И добавил: — Он парень не промах. Он и сейчас хоть куда.

— Да нет, — спохватился вдруг мой собеседник. — Сказать по правде, дело тут даже не в Гибсоне. Интересно другое. Осветители и всякие там технари из бравой голливудской команды после съемок увезли с собой в Штаты всех наших красавиц.

— Ну так это же прекрасно... — начал было я.

— Да нет, — перебил меня Жорес. — Самое удивительное другое. Они их не бросили...

Жоресу так и не случилось досказать «свою» версию «Баунти»... Во внешний двор отеля, шурша колесами по мелкому гравию, въехал «мехари» Эрхарда Лакса с роскошным акульим плавником на капоте. Художник выглядел точь-в-точь как вчера, он шел ко мне, разводя руками. Извинившись за невольное опоздание, Эрхард на ходу бросил мне:

— Жаклин куда-то подевалась. Я прождал ее битый час... Прямо как в воду канула.

Такого поворота я не ожидал...

— Даже не знаю, что и сказать, — проговорил художник и снова развел руками, как будто в том, что Жаклин не оказалось дома, была его вина.

Заведя свой «мехари», являвший собой скорее помесь черепахи с кучей металлолома, Эрхард с облегчением вздохнул и сказал:

— Поехали. Сам увидишь.

И мы покатили к дому Жаклин Литег.

Состояние жилища вдовы «черного Гогена» можно было определить одним словом: запустение. Покосившийся «фаре», с прохудившейся соломенной крышей, никогда не знавший ремонта; заросший цепким, всепроникающим бурьяном двор; посреди всего этого хаоса — жалкое кудахтанье и тревожный лай. Мы стояли с Эрхардом молча, боясь даже прикоснуться к ветхой, полуразрушенной изгороди, сплошь увитой зеленью. Все это напоминало старое, заброшенное кладбище...

Нам больше нечего было тут делать. Так же молча, не проронив ни слова, мы сели в «мехари» и поехали прочь. Вернее — в галерею «Тики».

Она располагалась на юго-восточной окраине поселка Пао-Пао — у бугрящихся зеленью холмов. И представляла собой музей под открытым небом — полинезийскую деревню, обнесенную почерневшим от времени частоколом. У входа, на небольшом пьедестале, сложенном из груды камней в виде пирамиды, — двухметровое деревянное изваяние туземного божка, увенчанного «фау» — головным убором богов и героев.

Кроме нас и смотрительниц — никого. Мы направились к главной длинной постройке. Вошли внутрь. Там — полумрак, разряженный слабым золотистым светом, струившимся из развешанных по стенам светильников на старинную утварь, предметы культа, макеты древних пирог... Эрхард Лакс не произнес ни слова, положил мне руку на плечо. И слегка подтолкнул — вправо. И показал глазами: тебе туда. А сам остался у входа. И я направился в правое крыло галереи. Там царил полный мрак... Господи!.. Я вздрогнул. Из густой темноты на меня смотрела юная туземка. Красавица. Она улыбалась — нежно и будто кокетничая со мной. «Что она делает в этом темном углу? — пронеслось у меня в голове. — Может, таким оригинальным способом здесь принято встречать гостей?» Подхожу ближе. Хочу окликнуть ее и поприветствовать. И тут меня будто током ударило...

Так ведь это же черная картина. Черная! Вот и рама обозначилась — темная, коричневая. А на черном — светлый, сияющий лик...

Подхожу совсем вплотную. И все еще не верю, что девушка не живая. Вот и потускневшая медная табличка на нижней раме — значит, картина. Черный бархат! Небывалое!.. Читаю надпись на табличке: «Иа Орана». А под нею — другая надпись: «Эдгар Литег. Между 1940 и 1945 годами».

— Вот тебе и Литег, — услышал я за спиной тихий голос Эрхарда Лакса. — Тот самый... Один-единственный. Никто не знает, в каком точно году он написал ее. Никто потом не мог повторить это... Другого Литега на Муреа больше нет.

«Иа Орана...» — проговорил я невольно. Где-то я уже слышал «это». Определенно — слышал... Вчера... На причале... В Папеэте... Среди шума и гама... Люди встречали друг друга. И кто-то кричал кому-то: «Иа Орана!»

Эрхард осторожно снял картину со стены, хитроумно пристроенную в специально отведенной для нее нише, и так же бережно передал мне. И мы, заручившись согласием смотрительниц, вынесли ее наружу, на свет.

Солнце к тому времени скрылось за большими, рассыпчатыми облаками, выкатившими из-за поблекших горных вершин. Пахнуло сыростью — вот-вот заморосит.

— Эрхард, скажи, что такое «Иа Орана»? Так звали девушку? — спросил я художника, не отрывая глаз от картины. И девушка в неуютной влажности воздуха, показалось мне, перестала улыбаться — глаза ее погасли.

— Можешь считать и так... — сказал Эрхард. — Хотя на языке «рео-маои» «Иа Орана» — это простое «здравствуй»...

Я все еще глядел в черные бархатные глаза туземки, такой, какой сотворил ее Литег: эти глаза, снова полные жизненного света, улыбались. И будто звали... И тут Эрхард словно вспомнил что-то недосказанное, но очень важное:

— Нет-нет, ну конечно же... «Иа Орана» — это больше, чем «здравствуй»! Это — приглашение... К дружбе. К братству. И ко всему, что прекрасно в жизни...

Мы водрузили картину на место — откуда она будет встречать других. И я был счастлив. Я увидел Эдгара Литега — его «черную картину», одну-единственную на Муреа, в бухте Кука...

Самая дальняя ниша в правом крыле галереи была широка и светла. Там висели только полотна Эрхарда Лакса. На них — обитатели бухты Кука и долин острова Желтой Ящерицы: рыбаки, моряки, селяне жили, как принято жить на островах Южных морей, легко и свободно...

Как только мы покинули галерею «Тики», Эрхард Лакс предложил заехать к нему домой. Он хотел непременно меня познакомить со своим хозяином Френсисом Коуэном. Он отзывался о нем с глубочайшим почтением — чуть ли не благоговейно.

Дом Френсиса Коуэна стоял на берегу лагуны, сверкавшей ослепительной лазурью. Дом этот ничем особенно не отличался от других домов в Махарепе и Пао-Пао, разве что размерами участка. В самом деле, это был настоящий тропический сад. Невысокая изгородь с низкими широкими воротами для автомашин, за ворогами аккуратная лужайка, узкий белопесчаный пляж. Хозяин встречал нас у входа в «фаре». Это был высокий, сухопарый, сутуловатый мужчина преклонных лет. Одет он был в голубую, с узором, гавайку поверх белой футболки, светлые слаксы и мягкие серые туфли.

Он протянул мне руку. И крепко пожал мою. И лицо его, с заостренными чертами, улыбнулось. Прищуренные глаза тоже улыбались — они, похоже, оценивали меня. И тогда меня обожгла догадка: я как будто знаю его. И знаю давно. Те же усики — только седые. Так же, назад зачесаны волосы — только изрядно поредевшие. Мы стояли и молча глядели друг на друга. Потом к нам подошел Эрхард Лакс и, обращаясь ко мне, торжественно произнес:

— Ну вот, познакомься. Перед тобой — национальный герой Французской Полинезии. Штурман «Таити-Нуи». Спутник легендарного Эрика де Бишопа.

Память моя тотчас вернула меня к фотографии черноволосого парня на зыбкой палубе утлого плотика, затерявшегося где-то в Южных морях. Я видел ее очень давно — в каких-то журналах, каких-то книгах... Но имя?.. Нет, под таким именем штурмана «Таити-Нуи», бамбукового плотика, пустившегося сорок лет назад в самое, пожалуй, трагическое плавание наших дней, я, хоть убейте, не знал. Помнил, «того» штурмана звали то ли Корван, то ли Крован. И об этом я сказал ему.

— К таким штукам я уже давно привык, — признался он. — Как меня только не называли. Было дело, даже путали с другими.

Я разместился в глубоком кресле рядом со стеклянным журнальным столиком посреди гостиной, а Френсис Коуэн направился к книжным стеллажам, занимавшим целиком одну из обшитых деревом стен. Из огромного собрания книг он извлек одну и, вернувшись к столику, сел напротив меня и принялся ее листать. Найдя то, что искал, Коуэн передал мне раскрытую книгу. Две большие фотографии, двое усатых парней в плавках на палубе «Таити-Нуи»: первый (тот, что слева) — возле каюты, у радиостанции, другой (справа) — с секстантом в руке у леерного ограждения.

— Если помнишь, — обратился ко мне хозяин дома, — нашего радиста звали Мишель Брен. А теперь прочти подписи под фотографиями.

Читаю: слева — «Френсис Коуэн, радист, за повседневной работой»; справа — «Штурман экспедиции Мишель Брен производит навигационные измерения».

Редакторы книги нас попросту перепутали с Мишелем — и Френсис Коуэн хорошо и протяжно рассмеялся.

Я взглянул на обложку: «Курсом ост», автор — Эрик де Бишоп. Первое издание — 1958 год. Год моего рождения. На обложке же — крупная фотография: Эрик широко улыбается, в зубах — курительная трубка. Пожалуй, это единственная фотография во всей книге, на которой Эрик де Бишоп запечатлен в добром расположении духа. На остальных же он либо мрачен и угрюм, либо напряжен, либо задумчив. Могучий, седой, коротко стриженый человек с лицом викинга...

Эрик де Бишоп... Самый несчастный из капитанов наших дней. Однажды Судьба отняла у него море. А он, непокорный, решил обмануть Судьбу — и вернул себе море. И тогда Судьба жестоко покарала его..:

В свое время о нем и правда ходили легенды. Вся жизнь этого человека, своенравного, непримиримого, была одним большим морским приключением. Казалось, будто он и на свет-то явился прямо из моря.

До войны Эрик де Бишоп совершил вместе со своим товарищем Тибуэ беспримерное плавание на двойной полинезийской пироге «Каимилоа» с Гавайев к южным берегам Франции — через мыс Доброй Надежды. Эрик тогда вполне оправдал название своего судна: он действительно «ушел за горизонт».

А после войны, уже в сорок восьмом. Эрик де Бишоп из Китая прибыл на Таити на раскрашенной во вес цвета радуги джонке «Чен-Хо», чем поразил видавших виды обитателей Последнего рая. В том числе молодого Френсиса Коуэна...

Они стали друзьями — сорокасемилетний Эрик де Бишоп и двадцатидвухлетний Френсис. И объединила их тогда одна дерзкая мечта: построить плот здесь, на Таити и отправиться на нем на восток — к берегам Чили. В те послевоенные годы Французская Полинезия все еще жила воспоминаниями о славном плавании Тура Хейердала на «Кон-Тики». И Эрик де Бишоп, как писали тогда газеты, «хотел убедить всех, что Тур Хейердал ничего, собственно, не смог доказать — он лишь отдался на волю течения Гумбольдта, и оно несло его сто дней».

Иными словами. Эрик де Бишоп дерзнул бросить вызов Судьбе и Хейердалу: своим примером он решил доказать, что заселение островов Полинезии происходило с запада на восток, а не из Южной Америки, как утверждал норвежский ученый. Что же, теперь мы знаем, что по большому счету прав был Эрик де Бишоп, чья жизнь в отличие от Тура Хейердала была неразрывно связана с Южными морями...

— Да нет, все было не так, как потом писали, — вздохнув, проговорил Френсис Коуэн. — Обосновавшись на Таити, Эрик почти не выходил в море. Здесь для него нашлось только одно занятие — он сделался землемером. И самолюбие его, понятно, было уязвлено. Как у бывалого моряка, застрявшего на суше.

— Самолюбие или гордыня? — осторожно спросил я, памятуя о том, что в свое время Эрика де Бишопа склоняли на все лады.

— Разумеется, Эрик был горд и непреклонен, когда дело касалось моря, — сказал Френсис. — А на берегу он был никто... Когда мы вышли в море, ему было уже за шестьдесят — чуть меньше, чем мне сейчас. И он боялся, что ему не хватит времени...

Итак, в пятьдесят шестом году Эрик де Бишоп, Френсис Коуэн и трое их спутников отправились на плоту «Таити-Нуи» («Большой Таити») на юго-восток и дальше на восток — к берегам Чили. С тем, чтобы потом, под пассатами и по течению Гумбольдта вернуться обратно в Полинезию.

О том, как проходило это плавание, хорошо известно. И я не стану пересказывать все его перипетии. Напомню только, что у острова Робинзон-Крузо, в восточной части Тихого океана, «Таити-Нуи» попал в жесточайший шторм, прогнивший бамбуковый плот готов был вот-вот развалиться — и развалился. И затонул. А команду его принял па борт чилийский патрульный фрегат. Он же доставил мореплавателей в Вальпараисо... Потом был обратный путь — на плоту «Таити-Нуи II», построенном из кипариса на чилийской судоверфи. Был и третий плотик — «Таити-Нуи III»; экипаж строил его прямо в открытом море — из остатков неумолимо идущего ко дну «Таити-Нуи II»... Эта экспедиция закончилась трагически на атолле Ракаханга — в северной группе островов Кука: на рифах плотик перевернуло и Эрик де Бишоп, который к тому времени был обездвижен болезнью, погиб. Остальные члены экипажа выжили. Они похоронили своего капитана там же, на Ракаханге. И лишь через некоторое время его останки перевезли на Таити.

Френсис Коуэн, так уж вышло, был штурманом только на «Таити-Нуи I». В Чили он и Мишель Брен покинули экспедицию. И вернулись на Таити. Их заменили другие. Но почему? Об этом мало кто знает.

— Дело в том, — признался Френсис, — что продолжать плавание было бессмысленно. Тем более, что мы доказали все, что хотели. Да и встречали нас в Чили как героев.

А может, дело все-таки в другом?..

— Нет, — без всякой обиды продолжав Френсис, догадавшись, о чем я подумал. — Ни в трусости, ни в предательстве нас никто не мог упрекнуть — ни меня, ни Мишеля. Даже Эрик. Хотя он очень сожалел о том, что лично я покидаю его... Но я ему так прямо и сказал - кипарис не годится для постройки плота - слишком тяжел. В общем, дальнейшее плавание было обречено на неудачу с самого начала. Так оно и вышло. И хорошо еще, что все закончилось более или менее благополучно. Вот только Эрика жалко...

Крутой нрав Эрика де Бишопа начал проявляться уже вначале — едва «Таити-Нуи» отвалил от гаитянского берега.

— Не успев отчалить, мы были вынуждены вернуться в бухту Фаэтон, — вспоминал Френсис. — Эрик торопился с постройкой плота. И неполадки в конструкции обнаружились сразу же... А что до крутого нрава, — подумав, сказал он, — Эрик был нетерпим к малодушию...

— Я никогда не прошу себя за это, — тяжко вздохнув, признался Френсис Коуэн. — Бог с ним, здравым смыслом. Я должен был остаться с Эриком до конца...

Как бы там ни было, тогда, в Чили, они расстались друзьями.

Пройдет много лет — и Коуэн вместе с четырьмя спутниками совершит плавание на двойной двадцатидвухметровой полинезийской пироге «Гаваики-Нуи» от острова Раиатеа, что в архипелаге Общества, к берегам Новой Зеландии. Это плавание вернет былую славу ему, потомку китобоев из Новой Англии. Хотя сам он славы не искал — долго был простым судовым и страховым агентом, потом стал сюрвейером — наблюдал за постройкой судов. И наконец — судовладельцем... Словом, сегодня он богат и счастлив, как может быть счастлив человек на маленьком острове посреди безмерного океана, — он, вечный Штурман «Таити-Нуи», спутник несчастливого Капитана Южных морей — Эрика де Бишопа.

Пришло время расставания.

На прощание Френсис подарил мне открытку с «Таити-Нуи». И на обороте сделал короткую надпись: «Ia Orana a Igor. Francis Cowan». Это означало, что он ожидал новой встречи со мной. Как и я.

В бухту Ваиаре меня провожал Эрхард Лакс, который стал мне старым новым добрым другом и о котором я знал так мало...

Последняя наша встреча — уже на Таити, — однако, была короткой. Эрхард сказал, что торопится: ему нужно обсудить кое-какие дела с галерейщиком, потому как весь вчерашний день он посвятил мне.

До отхода Барка оставалось два часа. И, прежде чем протянуть мне руку на прощание, Эрхард на мгновение задумался и загадочно улыбнулся.

— Все равно я дам о себе знать, — сказал он, как если бы не договорил чего-то.

И тогда я спросил его напоследок:

— Слушай, а ты навещал ее... Жаклин?

— Забудь о ней. Ты же увидел Литега...

Вот уже на борт ступил мой старый знакомый — лоцман Вуарен. На сей раз разговора с ним у меня не вышло. Лоцман торопился на капитанский мостик. И только успел мне подмигнуть — опять же лукаво. А я во все глаза всматривался в пеструю толпу на набережной. Уже с мостика прозвучала знакомая команда: «Отдать швартовы!», — Барк содрогнулся всем корпусом и медленно отвалили от причала, который постепенно уходил вдаль. И люди на берегу, слившись в одну живую массу, становились все меньше. А я стоял на корме и все смотрел и ждал... И вдруг над толпой провожающих, на набережной, синим пятном вспыхнул зонтик и поплыл над головами. Это был Эрхард Лакс, он прощался со мной, и вроде бы не прощался — будто приглашал вернуться снова. Снова. Когда-нибудь...

Игорь Алчеев / фото Александра Ремесло