Истиный швейцарец не склонен к утопиям и потому он считает себя реалистом. История Швейцарии, как ей учат подтверждает это. Трезвость взгляда поражает стойкость, но без фанатизма.

...Гранит и гнейс, ... много папоротника — зимой он желтеет, зеленые и коричневые ежики каштанов на земле, повсюду на откосах низенькие подпорные каменные стенки, серые гранитные от кровли, много скал, которые под дождем кажутся черными с фиолетовыми полосами, ручьи, березы под средиземным небом...

Макс Фриш

«Солдатска книжка»

Страна эта официально называется Швейцарской Конфедерацией, обычно все называют ее просто Швейцарией. При упоминании этого названия у разных людей возникнут, скорее всего, разные ассоциации. Скажем, аромат дырчатого «швейцарского» сыра — хотя сыра с таким наименованием в этой стране сыров нет, а есть эмментальский, грюйерский и еще великое множество их твердых, мягких и плавленых собратьев. Отведав когда-то один из них, древнеримский историк Плиний, назвал его «caseus helveticus» — «швейцарский сыр» и тем положил начало путанице, сохранившейся до наших дней.

Кто-то вспомнит брегет, вызванивавший обед пушкинскому Евгению Онегину. Знаменитые часы правильнее называть «бреге» (Пушкин воспроизвел французское написание) — по имени прославленного их создателя, «короля часовщиков». Деловой человек в первую очередь подумает о банках, ни под каким видом не выдающих имя вкладчика. Или об авиакомпании «Свиссэр», официально признанной лучшей авиакомпанией мира.

Или о лекарствах, повсеместно пользующихся высочайшей репутацией. Или о тех же часах... — в любом случае, о чем-то высококлассном.

Подумаем мы обязательно и о бородатом, облаченном в ливрею и фуражку с золотым околышем страже у входа в отель. Когда-то граждане этой страны отправлялись служить наемниками в армии других государств. Последний реликт этой давно запрещенной практики — средневекового вида папские гвардейцы в Ватикане. А лингвистическое эхо — название должности «швейцар».

Кто-то вспомнит о традиционном швейцарском нейтралитете. А кто-то — о том, что здешние Альпы дали имя альпинизму, а также стали центром горнолыжного спорта. Еще кто-нибудь — о том, что страна — одна из Мекк туризма. С этой отраслью ныне связан примерно каждый двадцатый ее житель.

А ведь все начиналось летом 1863 года, когда смешанная группа из 64 британских леди и джентльменов отправилась на первую в истории швейцарских Альп организованную экскурсию. Леди в длиннополых платьях и джентльмены в сюртуках на протяжении 22 дней мужественно карабкались по кручам, зачастую покрытым снегом или льдом.

Альпы занимают три пятых территории этой небольшой — меньше Московской области — страны. Они сыграли определяющую роль в создании национального характера швейцарцев. Прорезая горы бесчисленными дорогами и туннелями, люди выковывали в себе такие черты, как упорство, трудолюбие, взаимоуважение, готовность к взаимопомощи. Эти черты свойственны всему 7-миллионному народу, хотя люди говорят здесь на четырех языках — немецком, французском, итальянском и ретороманском, и каждый из них — государственный.

Для точности остается добавить, что Швейцарская Конфедерация состоит из 23 кантонов, столица ее — Берн, не самый крупный город страны: 175 тысяч человек. Денежная единица — швейцарский франк, равный 100 сантимам. А национальный праздник — День Основания Конфедерации отмечают 1 августа неукоснительно — с 1291 года.

Когда первые лучи солнца, очертив далекий контур Монблана, касаются поверхности воды, цвет ее из романтического сиреневого превращается в зеленовато-голубой. И уже сев в рыбачью лодку, снабженную 45-сильным мотором «хонда», уже носясь от одного поставленного садка к другому, ты все еще хочешь увидеть ту, предутреннюю сиреневатость воды и иногда, кажется, замечаешь ее — когда мотор заглушен и то ли лодка движется по инерции, то ли леманская вода проплывает под ней. Впрочем, в основном наблюдаешь за слаженной работой Терранса и его помощника Дели.

19-летний Терранс Валетт артистичен, быстр в движениях и сноровист. Видно, знает себе цену — профессиональный рыбак уже в третьем поколении. Здесь, в местечке Когте его всякий знает.

Он с гордостью показывает всем полученный недавно диплом, где записано, что и практический, и теоретический экзамен сдан на «отлично». Еще бы, с малых лет Терранс выходит на озеро с отцом, а в последние годы, когда тот иногда заболевал, то и сам рыбачил, хотя без диплома это и не совсем по правилам. Так что теперь не зря заплатил 1050 швейцарских франков (это равняется 750 долларам) за право сдавать сложнейшие экзамены смешанной франко-швейцарской комиссии: ответил со знанием дела о повадках различных пород рыб, показал навыки управления лодкой и рыболовными снастями, став самым молодым рыбаком на озере.

Кстати, испытаний не выдерживает примерно каждый третий. У таких остается только один шанс — испытать судьбу через год. Если и тогда провал — все, забудь о профессии леманского рыбака, больше тебя на экзамен не пустят.

Теперь на озере стало ровно 200 рыбаков — 105 французских и 95 швейцарских. Есть и невидимая пограничная линия, разделяющая две страны и, соответственно, зоны лова тех и других.

— Где больше рыбы, Терранс?

— На французской, конечно, — с деланой грустной миной отвечает он.

Терранс развивает тему: французы, мол, норовят и в швейцарскую зону лова забраться, возьмут рыбы на тысячу франков, а поймают их — так штраф всего сотня.

— А уловы как?

—  Несколько сот килограммов, а то и тонна в день, — с невинным видом произносит Терранс. И насладившись моим восхищением, добавляет: В среднем такое бывает раз в 35 лет, так что мой звездный час впереди.

Действительно, во время только что завершившегося захода Терранс и помогавший ему Дели в разных местах озера с помощью лебедки извлекали затопленные металлические кубы с мелкоячеистыми стенками и входами ловушками для рыбы. На дне кубов оказывалось не более десятка окуньков длиной сантиметров 15-20.

Дели, крепкий темноволосый парень, хотя и постарше Терранса и обращается умело с лодкой и снастями, ловить самостоятельно не имеет права: он беженец-мусульманин из Косово, вид на жительство пока продлевают, но об экзамене и думать нечего. Он немного понимает по-русски и часто, говоря по-французски, вставляет славянское «добре». Похоже, он подбил «босса» еще раз попытать счастья. Мы снова выходим на двух моторках.

На сей раз Терранс, проверяя сети, втаскивает их через борт в лодку. В двух немыслимой длины зеленых сетях — пара линей килограммов по 10 и такой же карп, которого рыбаки отчего-то здесь не жалуют. Престиж рыбаков поддержан...

Тут же на 75-сильной «хонде» подлетает местный рыбнадзор: кто, мол, это с вами, мсье Валетт, почему не знаю? А, русские журналисты... Ладно, только смотрите, сети надолго не ставьте, а то другие лодки запутаются винтами... Мимикой и жестами Терранс комментирует вслед исчезнувшему инспектору: поняли-поняли, что ты тут главный...

Мы вновь возвращаемся к причалу, который плавно переходит в пристройку к дому. Овчарка ждет на берегу, и не зря — ей перепадает рыбеха.

Пока Дели разделывает линей, мы пьем кофе, и я расспрашиваю Терранса об экономической стороне дела.

— Наш городок Коппе находится в кантоне Во, — говорит он, — и промысел вести мы имеем право только в собственных кантональных водах. А коллеги из соседнего кантона Женева по договоренности могут ловить и здесь — свой район у них мелководен и не так благодатен для промысла. Выловленное помещаем в холодильник (он в пристройке), пакуем, затем продаем: ресторанам — по оптовой цене, франков по 40-45 за килограмм, а отдельным любителям свежей рыбы — по 50-52.

В ресторане порция филе окуней будет стоить порядка 40 франков. В разгар лета уловы поменьше: рыба не любит теплую воду, уходит на глубину, но в сентябре — приезжайте, увидите... А вот зимой, в пять утра — 10-градусный мороз, ледяной ветер, сырость — радости мало, — делает притворно несчастную мину Терранс и тут же улыбается. — Ничего, жить можно.

Как и у Байкала, у Лемана есть свой лимнологический музей. Чтобы побывать в нем, надо съездить в городок Ньон, заложенный на берегу Лемана самим Юлием Цезарем. Куратор музея Карин Бертола, похоже, знает об озере все.

Прежде всего — его имя. По мнению современного ученого Селона Гишонне, название родилось еще до прихода в эти места кельтов: lem означало «большая», an «вода». Соответственно: «Большая вода», «Большое озеро».

Одно из первых письменных упоминаний названия водоема содержится в записках древнегреческого географа Страбона, жившего на рубеже старой и новой эры. Он придал греческое звучание уже существовавшему наименованию — Lemanne limne. Последнее слово по-гречески означает «озеро». Название, впоследствии офранцуженное и ставшее lac Leman — «озеро Леман», было тавтологично, ибо могло быть переведено как «озеро Озеро».

Разумеется, самое изящное объяснение содержится в легенде. Согласно ей, сын царя Трои — Парис не только устроил первый в истории конкурс красоты, не только похитил прекрасную Елену, но и основал Гельвецию — Швейцарию.

Именно там, у подножия Альп, на берегу большого озера и пришлось искать прибежище его сыну, когда вследствие папашиных эскапад разразилась война, превратившая родную Трою в руины.

Сына звали Леманус, в его честь — несмотря на дурную славу его родителя — и озеро стали именовать так же: сын за отца не ответчик.

В разные исторические периоды, в зависимости от экономических и иных обстоятельств, озеро именовали также Лозаннским и Женевским. Вообще в средние века озеро как бы закреплялось за Лозанной, игравшей тогда немалую экономическую, а также политическую роль — как место пребывания епископа.

Именно на берегу lac de Losane король Артур, ведя войска на Рим, выдержал тяжелый бой. Когда кантон, где размещалась Лозанна, захватил Берн, она утратила политическое и экономическое значение. На первые роли выдвинулась Женева и, начиная с XVI века, озеро все чаще связывают с ней. К концу XVIII века соперничают только два имени — «Леман» и  «Женевское озеро».

Первое из них предпочитают употреблять поэты, обращающиеся в своих стихах к античным временам.

Итак, на протяжении многих тысячелетий — «Леман»; это имя и сегодня предпочитают многие французы и франкоязычные швейцарцы. В течение 15 веков — «Лозаннское озеро», теперь сие название можно обнаружить лишь в книгах и на картах того времени. Четыре века назад появилось «Женевское озеро», как и предпочитают ныне именовать его во всем мире.

Как и любой крупный водоем, озеро издревле влекло к себе людей: неисчерпаемые запасы питьевой воды и пищи — рыба и водоплавающая птица, дичь и звери в окружающих лесах. Пять с половиной тысяч лет назад на его берегах появились первые поселенцы. Люди сооружали жилища на трехметровых сваях, стараясь обмануть своенравное озеро, периодически наступавшее на сушу...

В XVII веке здесь был создан настоящий флот для защиты Женевы от французов. Причем его постройка связана с одним из тех, кому дала приют гостеприимная швейцарская земля, где издревле уважали чужое несчастье. В то время во Франции развернулись жестокие гонения на протестантов, и на протяжении столетия оттуда в Швейцарию прибыло около 60 тысяч беженцев.

Среди них — мореплаватель Дюкен. Как бы отдавая долг приютившей его стране, он возвел порт в городке Морж, где базировались построенные под его руководством галеры. Это были 12-весельные, рассчитанные на 24 гребца суда длиной 21 метр, вооруженные тремя пушками и шестью двойными аркебузами; помимо экипажа, галеры могли вместить 400 пехотинцев.

Времена, когда озеро скорее разделяло, нежели объединяло французов и швейцарцев, когда за него велась нескончаемая борьба, давно ушли в прошлое. Оно сыграло историческую роль в заселении региона, в котором сейчас живет полтора миллиона человек. Ныне на его просторах — иные суда, не столь грозные, но весьма быстрые и элегантные.

Шторм

Белоснежная многопалубная «Лозанна» выглядела левиафаном, заплывшим в гущу стаи летающих рыб — колышущихся на воде яхт с разноцветными парусами-плавниками. Сегодня самое большое на Женевском озере судно превратилось в плавучую трибуну для почетных гостей знаменитейшей международной парусной регаты «Золотая чаша».

В прошлом году она проводилась уже в 59-й раз и собрала свыше двух тысяч яхтсменов из Швейцарии, Германии, Италии, Франции, Англии, Австрии и Венгрии.

Хозяева пригласили нас в закрытый салон с огромными окнами, которые позволяли следить за престижными драматическими гонками. Но с верхней палубы озеро смотрелось гораздо лучше.

Выстроившиеся в несколько линий пять с половиной сотен разнокалиберных яхт были готовы ринуться в бой. «Тяжелая артиллерия» — двухкилевые катамараны и трехкилевые тримараны с большими, стального цвета, парусами составили первый ряд, поскольку ясно было, что они сразу уйдут в отрыв.

Между парусниками носились служебные глиссеры, в воздухе барражировали вертолеты, поднялось с полдюжины огромных разноцветных монгольфьеров, между ними завис напоминающий гигантскую раскормленную рыбу рекламный дирижабль газеты «Матэн».

Пушечный выстрел скорее обозначил старт гонки, чем послужил ее началом: внезапно воцарился полный штиль.

Однако со временем ветер на озере набрал силу. Солидные тримараны, как и ожидалось, вырвались вперед, ловя порывы ветра огромными парусами. Сзади пестрели всеми цветами радуги сотни средних и совсем крошечных яхточек. А скоро на озере поднялся настоящий шторм. Небо затянуло облаками, неистово дул ветер.

Один из катамаранов накренился, почти касаясь воды плоскостью парусов. Перевернулась яхта, и команда кое-как примостилась на се бортике. Мимо прополз буксир, таща на тросе яхту со сломанной мачтой. Только что в пресс-релизе я прочитал, что четыре года назад неистовые порывы ветра привели единственный раз в истории гонок — к человеческим жертвам...

Конечно, для нашей «Лозанны» 5-бальный шторм был не страшен, но яхтсменам сильно потрепал и паруса, и нервы.

...Через 6 часов 54 минуты, около двух часов не дотянув до показанного в 1993 году рекордного времени, один из тримаранов, сделав 150-километровый круг, первым добрался до финиша. Ему и будет вручена Золотая чаша.

Роман с озером

В последний раз в Женеве мне довелось жить, наверное, в самом красивом месте города — на набережной Монблан. Через дорогу — гладь озера с вырывающимся прямо из его середины немыслимым 140-метровым сталагмитом — самой высокой в Европе фонтанной струей.

Справа на холме хорошо видна базилика Св. Петра: возвышающийся над нагромождением башен зеленый готический шпиль, некогда презрительно прозванный женевцами «сложенным зонтиком», но затем, как и Эйфелева башня парижанами, принятый и любимый.

А пройти по набережной — будто пролистать справочник «Кто есть кто в России» за два последних века.

В двух шагах, в отеле «Де Берг» целый этаж (по местному — первый, по нашему — второй) занимал уже пробужденный декабристами Герцен. За углом дом, где с молодой второй женой жил Достоевский. Семью постигла трагедия: умерла их трехмесячная дочь, похороненная на одном из городских кладбищ.

В память о пребывании в городе создателя «Войны и мира» одна из улиц названа именем Толстого. Некоторое время назад на одном из домов на улице Гран была открыта памятная доска, свидетельствующая, что в конце XVIII века здесь пять месяцев жил историк и писатель Карамзин.

Как и в Москве, в Женеве увековечена память любимца и сподвижника Петра Великого — швейцарца Франца Лефорта, его именем названа улица. Немало в городе мест, где охотно и подолгу живал Владимир Ильич.

За кружкой доброго и столь любимого им швейцарского пива здесь родились и «Две тактики», и «Шаг вперед», и «Эмпириокритицизм». Из женевской типографии вылетали «Искры», готовые запалить все мироздание.

Отель «Ройял плаза интерконтинентал» построен на том самом месте, где стоял коттедж, в котором жил и работал Петр Ильич Чайковский. Попав сюда в 1877 году, Петр Ильич был так очарован красотой окруженного альпийскими пиками озера, что приехал в эти места и на следующий год, уже в сопровождении своего друга, молодого скрипача.

Композитор был истощен тяжелым трудом, однако целебный, почти морской климат вернул ему творческие силы, и он создал концерт для скрипки с оркестром.

Можно назвать все это волшебством. А можно и романом... Справедливости ради отметим, что не только русские подвергались магическому воздействию здешних краев.

...Есть такая организация — Совет Лемана. Она объединяет специалистов из двух французских департаментов и трех швейцарских кантонов, расположенных вокруг озера. Совет добился того, что власти приняли в 1991 году 10-летний план действий «Леман завтрашнего дня».

Прежде всего это повышение чистоты озерной воды. Прогресс налицо. Усовершенствовали очистные сооружения. Это улучшило здоровье рыб, увеличило рыбные запасы. Кстати, ежегодно в декабре в водоем выпускают огромное число мальков.

«Мы должны заслужить благодарность следующих поколений за то, что передали им великое озеро здоровым и помолодевшим», — говорят в Совет Лемана. Но и будущие владельцы готовятся к получению наследства. Точнее, их готовят.

В музее Лемана я был свидетелем такого урока. ... Вначале учительница поднимала макет рыбы, и семилетние школьники должны были нажимать кнопки с названиями на специальном столе: угадавшему название рыбы доставались аплодисменты и учительская похвала.

Потом всем желающим показывали, как по одной чешуйке можно определить возраст рыбы. Когда детишки перешли к следующему стенду и, затихнув, стали слушать очередной рассказ классной дамы, я тоже заглянул в микроскоп.

Оказалось, что чешуйка напоминает по виду срез дерева, тоже состоит из концентрических колец. К счастью, школьники узнали об этом на полвека раньше меня. Они полюбят этих рыб и будут делать все, чтобы жилось им в озере лучше.

А заодно и людям на его берегах.

Владимир Житомирский

«Швейцария так богата красотами природы, что на осмотр всех их нужен не один месяц. Это настоящий лабиринт красот и чудес». («Русский Бедекер»).

Вместе с читательницей «Вокруг света» — победителем блицтура по Швейцарии Аидой Исмайловой — мы прилетели в Цюрих рейсом SR491 авиакомпании «Swissair» в 19.30 по местному времени. Получив в туристском офисе аэропорта проездные билеты «Swiss Pass», спустились к железнодорожной платформе, и уже через пять минут поезд Цюрих — Женева, быстро набирая скорость, понес своих пассажиров в глубь Швейцарии.

«Рельсовая сеть Швейцарии очень густа, несмотря на огромные трудности, которые приходилось преодолевать при прокладке рельсовых путей. Линии ползут по горам, прорезают их в огромных туннелях, проходят над страшными ущельями, а в последнее время начали взбираться и на снежные вершины высочайших гор, Движение отличается точностью...» (Здесь и далее цитируется путеводитель по Швейцарии «Русский Бедекер», издание 1913 года.)

В том, как поезда взбираются на снежные вершины Альп, нам предстояло через несколько дней убедиться на собственном опыте. А пока что швейцарские железные дороги демонстрировали нерастраченную с начала века точность движения поездов.

Ровно в назначенное время, через 1 час 55 минут пути, мы оказались во Фрибуре — столице одного из 26 кантонов Швейцарии. Отсюда, из Фрибура, и началось наше путешествие по стране.

«Станция Gruyeres (750 м над уровнем моря) романтично расположена на возвышенности. Старинный замок. Долина Gruyeres известна своим сыром...»

Грюйер, разместившийся на вершине холма, действительно выглядит очень романтично, а упомянутый в «Бедекере» савойский замок стоит в ряду наиболее известных в Швейцарии. Так, во всяком случае, о нем отзываются современные путеводители.

Убранство многочисленных залов, уникальные коллекции антиквариата — от дорогих гобеленов до кухонной утвари, — богатая история, согласно которой только в период с XI по XVI столетие здесь сменилось девятнадцать династий, выделяют замок из многих других музеев мира.

Да и саму улицу Грюйера, ведущую к замку, можно смело отнести к тем редким местам на земле, о которых иначе как «это надо видеть...» не скажешь. Ухоженные фасады небольших, почти игрушечных домиков создают ощущение сказочного мира, куда вам посчастливилось заглянуть наяву.

Прибавьте к этому величественные вершины Альп, предгорья которых начинаются сразу же за крепостной стеной, и вы поймете, что манит сюда туристов со всего света.

Случается это в февральские дни перед постом, когда весна уже вовсю отвоевывает свои позиции у зимы. Сроки гуляний привязаны к обозначенной в западном церковном календаре дате — Пепельной среде, первому дню сорокодневного поста. В прошлом году она пришлась на 12 февраля.

В немецкоговорящие страны христианство принесло понятие Fastnacht — ночь перед постом. Постепенно то ли время съело букву «т», или по какой-либо иной причине, но в Швейцарии стало употребляться собственное название предпостного торжества — Fasnacht, намекающее скорее на пивную бочку (Fass — по-немецки «бочка»).

Торжество это, по сути, похоже на нашу масленицу. Один из самых необычных карнавалов — Базельский. Он выбивается из общего ряда уже сроками проведения. В Базеле он приходится на первую неделю поста. Начавшись в первый понедельник после Пепельной среды, карнавал длится ровно три дня.

Книги и газеты деликатно умалчивают о причине, по которой базельцы начинают поститься позже общепринятых традиций. Однако существуют источники, рассказывающие, как в 1470 году базельский епископ на Пепельную среду пригласил гостей к богато накрытому столу. Таким образом, кое-что из этой туманной истории вырисовывается.

Итак, год назад, в понедельник 17 февраля мы встаем в три утра и выходим на улицу, чтобы к четырем успеть добраться до Старого города и увидеть открытие карнавала. Со всех сторон к Монастырской площади стекаются люди в костюмах и масках. В многообразии костюмов выделяется один, чаше всего встречающийся костюм Вагги эльзасского крестьянина — длинноносого, с торчащими соломенными волосами, в синей рубашке и полосатых носках.

Его деревянные башмаки тут и там стучат по мостовой, и этот стук потихоньку уводит нас в Зазеркалье, в котором нам предстоит пропасть на три дня. Но пока мы еще по другую сторону праздника, который базельцы ждут 362 дня в году, и, подобно Красной Шапочке, пытаемся узнать: зачем крестьянину так много зубов — маска Вагги чрезвычайно зубаста.

Нам простодушно объясняют, что вообще-то Вагги — эльзасский людоед. Правда, подтверждение этому в письменном виде вы нигде не найдете, так как всякие намеки на мрачные дела минувших дней в современной объединяющейся Европе непопулярны.

Мы пробираемся через толпы любопытных зрителей по горбатым переулкам Старого ночного Базеля и решаем укрепиться на хорошо освещенной Рыночной площади. Дело идет к четырем утра. Прохладно, все-таки еще зима на дворе. Над морем толпы — странное затишье. Но вот часы пробили четыре раза, во всем городе вдруг погас свет, и из всех переулочков зазвучал, засверкал и двинулся Карнавал. Поплыли над зрителями гигантские фонари-латерны с символами клик — так называются отряды активных участников карнавала.

Клики блистали костюмами, масками, расписными светящимися на головах фонариками. Но самое главное: каждая группа ровно в четыре утра, по мановению своего дирижера, заиграла на флейтах-пикколо и на барабанах. Клики исполняли каждая свою мелодию из карнавального набора маршей.

Зрители перебегали с одной стороны площади на другую, чтобы посмотреть, во что в этом году одеты знакомые клики и какими текстами исписаны их латерны.

Тематика текстов, выбираемых участниками, весьма разнообразна: от политики до реформы грамматики, принятой совсем недавно Германией, Швейцарией и Австрией, и проблемы... болезни коров.

Корова — национальное животное Швейцарии, но, по рассказам очевидцев, почетное место на карнавале она получила только в этом году.

Не раз торжественно провозили гигантский фонарь — словарь Дудена (немецкий вариант Даля), переписанный местами на умопомрачительный швейцарский диалект, превращающий реформу немецкого языка в пыль.

Многочисленные Вагги, госпожи Базель, Тили Уленшпигели, Арлекины и Пьеро — традиционные персонажи карнавала — медленно чеканили шаг и приводили в восторг зрителей, стоящих по берегам этого непрерывного ручья и готовых три дня пялить глаза на сошедший с ума Базель.

В пять утра все валят в рестораны, чтобы съесть тарелку мучного супа или кусок сырного пирога, а потом вновь отправляются в переулки слушать флейты и барабаны.

Базельский исследователь древности, профессор Карл Мойли (1891 — 1968), писал о связи между античным и современным маскарадами. По его мнению, ряженые изображают своих предков, возвращающихся в условленное время на землю. Они осуждают, требуют, благословляют и жертвуют.

Маски ряженых из папье-маше устроены так, что ротовое отверстие соответствует рту того, кто внутри, но смотреть замаскированному приходится из... ноздрей маски. Это словно взгляд «оттуда»...

Для базельца фаснахт — своего рода «семейное» торжество. Быть допущенным к действу — настоящее событие для местных жителей. Чужаки со всего мира стекаются на этот «семейный» праздник, и если они добродушны и с пониманием настроены, то получают истинное наслаждение.

И действительно, как непредставим Базель без карнавала, так невозможен праздник без зрителей, зевак, почтенной публики. Даже монашек заносит сюда любопытство. Со взглядом, полным укора, продираются они через толпу.

Днем по городу разъезжают кортежи клик и раздают с повозок ветки мимозы, апельсины и всякие сладости. Замаскированные предки не только назидают, но и одаривают. Расшалившиеся Вагги порой осыпают прохожих градом апельсинов, только увертывайся.

Зато ретивые швейцарские старушки за час-другой умудряются насобирать целые авоськи карнавальных фруктов. Безжалостные Вагги часто подманивают мимозами лирически настроенных женщин всех возрастов, но стоит протянуть им руку, как килограммы конфетти обрушиваются на жертву, особенно если к ее одежде не приколот значок фаснахта, говорящий о ее личном вкладе в карнавал.

Может быть, дети проходят здесь первую школу обид. Ребенок протягивает ручку за конфеткой, а конфетка достается другому из огромного ряда оседлавших своих родителей чад. И надо это пережить, и протянуть руку второй раз, и третий, и четвертый, и перестать обижаться на негодника Вагги.

Конфетти, или «рэпли», как называют его базельцы, сыплются тоннами, и нет никакой возможности вытрясти из волос и складок одежды разноцветный хлам, который потом отправляется с гостем Базельского карнавала в любую точку планеты как напоминание о сказочном фарсе, который ты видел собственными глазами.

Повсюду можно увидеть выступления базельских «петрушек» и исполнителей куплетов на злобу дня (что-вроде наших частушек). Они собирают толпы слушателей в ресторанах, пивных и на уличных подмостках. Карнавал — замечательная возможность пошалить и остаться неузнанным.

Так, на профессора университета с едкими шутками «напал» громоздкий Вагги и высыпал за шиворот несколько килограммов конфетти. Профессор мог только предположить, что это был один из его студентов. Маленькие базельцы — участники карнавала простодушны и щедры. Они раздают из повозок сладости всем без разбора.

Особенно фантастичны карнавальные вечера и ночи, когда из всех переулков, методично маршируя, надвигаются клики, играющие на флейтах, группки по восемь-десять, а иногда по два-три человека. Пути их сходятся и расходятся, мелодии скрещиваются в настоящую какофонию и разбегаются вновь, чтобы через пару метров пересечься с новой мелодией.

Марши начинаешь узнавать, они прилипают к ушам, и шаг твой становится размеренным, ты сливаешься с атмосферой праздника и  перестаешь задумываться, как, по сути дела, странны базельцы, с какой серьезностью сделавшие игру принадлежностью своей жизни.

Весь город за месяцы до карнавала в парках и скверах упражняется на флейтах, чтобы потом три дня, облачившись в костюмы с головы до пят, маршировать в рядах своей клики и волновать воображение толпы.

Немецкий журнал «Шпигель» писал несколько лет назад про базельский карнавал: «Этот сумасшедший взрыв юмора не имеет ничего общего с назойливо-пьяным духом рейнских карнавалов и ничего с раскрепощенностью мюнхенских гуляний. Фаснахт в Базеле отражает нечто большее: призрачность и ритуальность, протестантскую трезвость и аллеманскую (аллеманы — древнегерманское племя, заселявшее самую западную часть Германии и Швейцарю) архисерьезность жизни. С едкими шутками и горьковатой самоиронией демонстрируют базельцы противоречивую суть их маленького городка и самих себя: открытость и замкнутость, надежду и разочарованность, меланхолию и жизнерадостность, дисциплину и анархию».

Боевой дух Базельского карнавала, хождение в строю под военные марши — не что иное, как патриотизм горожан, которому они три дня в году в полной мере дают выплеснуться на волю. Кстати, в других кантонах Швейцарии фаснахт проходит иначе и в иные сроки.

Например, Тессине — сразу после Рождества, в некоторых кантонах 6 января, в других — в воскресенье перед постом.

Культура нации во многом определяется тем, как люди отдыхают. Можно потратить  кругленькую сумму денег, чтобы приехать на знаменитый карнавал, и не получить никакой радости.

«Еда невкусная, сыр пахнет, юмор — глупый, маски — кич, шум, грохот три дня, а мимоз и леденцов и у нас хватает». Вполне узнаваема в толпе категория наших сограждан. Надменные лица и неизменные кожаные куртки не вписываются в бесхитростное веселье.

Но если ты любопытен, обладаешь фантазией и умеешь поступиться своими амбициями, то постучи скромно в дверь базельского карнавала, тебе непременно откроют, и ты увидишь свет былых времен, струящийся из-под масок, почувствуешь запах прошлого — некую смесь гвоздики и муската.

Ты позавидуешь хорошей завистью базельцу, твердо убежденному в возвращении праздника через год и готовому вновь и вновь разучивать мелодии для флейты. И когда ровно в четыре часа утра в четверг угомонятся Монастырская, Рыночная и Босяцкая площади, Рыбный рынок, когда опустеют мосты над Рейном, постепенно затихнут еще устланные конфетти переулки — тогда заснут и базельцы, чтобы утром приступить к привычной жизни в своей маленькой стране с голубыми озерами и белыми горами.

Наталья Чиркова | Фото Дмитрия Шольца

Что это так, я заподозрил еще в Шато д`Е, живописном альпийском городке, известном тем, что здесь проводятся гонки на воздушных шарах. Монгольфьеры элегантно лавируют между горными пиками, ловя изменчивые потоки воздуха.

Наши хозяева из Швейцарской туристической корпорации запланировали здесь привал на довольно длинном пути в Монтрё из разместившегося между двух озер — что подтверждает его название — Интерлакена.

Аппетит, который мы нагуляли за время пути в бодрящем горном воздухе, стал еще ощутимей, когда мы вошли в специальный «сырный» ресторан. Аромат, как тут же выяснилось, исходил из огромного очага, где в гигантском медном чане происходило рождение сыра.

Процесс это длительный, и при нас немолодой сыровар в белой шапочке по имени Пьер степенно размешивал светло-желтое варево специальной ложкой с длинной ручкой. Затем он с достоинством удалился, и его место занял веселый мальчуган, явно дававший понять, что без него настоящего сыра все равно не сварить.

Гштад — это даже не заштатный городишко. Это всего лишь деревня с двумя тысячами жителей. Но в Швейцарии деревня зачастую может заткнуть за пояс иной город. Скажем, одна такая деревня, Санкт-Мориц, дважды была столицей Олимпийских игр. Гштад претендует на звание музыкальной столицы страны.

Уютно устроившийся на километровой высоте в одной из долин альпийского района Саненлэнд, город весь как бы пропитан музыкой и, словно магнит, притягивает музыкантов разных направлений из близких и далеких стран.

Именно здесь бросил якорь своего фестиваля классической музыки великий Иегуди Менухин. Сейчас этот ежегодный фестиваль проходит под патронажем Гидона Кремера, одного из выдающихся «выпускников» отечественной скрипичной школы.

В минувшем году на протяжении семи недель звучали произведения Шуберта, Шостаковича, Мендельсона, Брамса. Все деревенские отели Гштада (кроме двух пятизвездных здесь целая гроздь менее звездных гостиниц) были забиты мировым бомондом.

Когда мы приехали сюда сразу после окончания действа, в витринах еще стояли портреты Кремера, обрамленные свитками нот, и казалось, еще не угасло эхо великой музыки.

Похоже, в Гштаде музыка звучит всегда — либо вокруг, либо внутри тебя. Строгую классику здесь сменяют завораживающие ритмы кантри, потом фестиваль киномузыки — фильмы озвучивают не фонограммы, а живой оркестр. А там уже подоспел фестиваль народной музыки: фальцетные переливы неподражаемого пастушеского пения — йодля, аккордеоны, свирели.

Немыслимой длины деревянные альпийские рога перемежались с настоящими рогами живых коров, полноправно участвующих в церемониальном проходе и вплетающих в эту симфонию звон колокольцев.

Коровье соло на таком колокольчике хорошо слушать, поднявшись в подвесной кабинке по канатной дороге на гору Эгли. Выше по склону видишь упитанных рыже-белых производительниц самого высокосортного молока, пощипывающих ослепительно зеленую траву. Но вот что-то привлекло внимание одной из них, и она с неожиданной прытью галопом пустилась по склону вниз. В альпийской тиши раздалась весьма бравурная мелодия, правда, с несколько рваным ритмом.

Конечно, в этих краях, как и повсюду в Швейцарии, существует своя легенда. Она гласит, что, создавая эту страну, Господь опустил на землю длань, и ладонь его образовала Гштад, а пальцы — пять долин вокруг него. Может, оно так и было, только с птичьего полета Гштад своей извивающейся центральной и выгнувшимися боковыми улицами показался мне большим скрипичным ключом.

Когда Руди Верен вышел из своего шале и заиграл на аккордеоне, плавная мелодия вплелась в беззвучие альпийских лужаек, а затем полетела куда-то выше, к далеким пикам. Это был уже второй музыкальный инструмент, оказавшийся в его руках за те часы, что мы провели в его шале, — но об этом чуть ниже.

Его шале стоит на вершине горы Эгли. Вообще словом «шале» здесь, как я заметил, именуют практически любое деревянное здание — главное, чтобы крыша была распластана под тупым углом. Эти крыши напоминают крылья птиц, готовых взлететь.

Есть шале роскошные, в несколько этажей, есть скромные, но гордящиеся своим возрастом, подобно вот этому, принадлежащему Руди. Темно-коричневому сооружению 266 лет, но оно, похоже, простоит еще не меньше. Кстати, в деревне Санен довелось видеть шале вдвое старше.

Руди называет это свое хозяйство «верхней фермой» — в дополнение к «средней» и «базовой», куда по мере наступления холодов он перемещается вместе со стадом. Здесь у него сыроварня, тут он проводит летние месяцы, присматривая за двумя десятками своих коров и готовя знаменитый альпийский сыр.

... Огромный медный чан висит над открытым огнем.

— Сюда я налил вечернее и утреннее молоко, — рассказывает Руди. — Вначале нагрел его до 32 градусов, потом добавил сыворотку — ее мы получаем из желудка телят. Через полчаса молоко сделалось плотным, как йогурт. И здесь в дело идет арфа, — с улыбкой продолжает Руди, демонстрируя металлическое приспособление со струнами, действительно похожее по форме на означенный музыкальный инструмент. — У нас она называется «сырной арфой», — добавляет он, — ею хорошо расчленять плотную массу, которую затем полчаса надо размешивать. Потом вновь в течение получаса подогреваем до 52 градусов, а вот сейчас как раз и будем эту массу извлекать из чана...

Он опускает на дно чана марлевое полотнище, легкими движениями довольно долго орудует в горячем месиве обеими руками, с другой стороны полотнище подхватывает помощница.

Подняв края марли, Руди скручивает концы и легко перебрасывает тюк на стол рядом в заготовленную форму пластмассовый круг с высокими стенками. Оттуда стекает беловатая жидкость. Вначале прикрывает марлевый мешок крышкой, потом для более полного отжима опускает гнет — рычаг с веревкой и грузом.

— А теперь, — продолжает Руди, — оставим будущий сыр на десять часов в покое, чтобы потом на двое суток поместить  в  30-процентный  солевой раствор, а после этого отправить в погреб.

Но и здесь мы его не бросим без внимания,   каждые  три  дня  поверхность   надо   смачивать   соленой   водой — для дезинфекции  и  придания головке аппетитного товарного вида.

А дальше  надо  принимать решение: какой сыр мы хотим получить — трех месячный «молодой», шестимесячный «зрелый»  или двух-  или трехлетний «хоблкезе» («рубаночный сыр»).

В объяснение странного последнего названия Руди берет в руки лежащую голову сыра, достает инструмент, как две капли воды походящий на рубанок, и острым лезвием состругивает тончайшие пластинки.

— Угощайтесь, пожалуйста, — приглашает он, — и сравните с молодым и  зрелым... Не будем же  мы ждать, когда поспеет тот, что мы с вами готовили сегодня...

Старый анекдот.

Профессор спрашивает студента:

— Кто у нас глава государства?

— Не знаю.

— А какой у нас в стране строй?

— Не знаю.

— А как называется наша страна?

— Не знаю.

— И откуда же вы?

— Из Урюпинска.

— Да Господи, как к вам туда добраться?

Прямого сообщения  нет,  — с тоской ответила мне девица в железнодорожной кассе. Все-таки   я   добрался.   Волгоградская область, автобус. И вот он, город,  ставший  почему-то символом русского захолустья. И я, много видавший  провинций,   намереваюсь   раскрыть тайну этой,  глубиннейшей:  да почему? Да что за люди здесь — какой дремучести? Вот ужо расследую и вот ужо напишу.

Так думаю я до визита в урюпинскую газету. Редактор встречает сурово, показывает папочку, куда, гляди-ка, безотказно поступают статьи от столичных спецкорров, и все — будто одной рукой вожены: город из анекдота. Например: «В центре Урюпинска, в ста метрах от градообразующего монумента Ленину, изваянному почему-то без папахи, мирно жуют травку козы».

И понимаю я: гурьбою расследовали прежде меня и ничего не нашли. Но газетчики отчитались, наерничав по сто двадцать строк, а я не могу, я — из «Вокруг света». И жители — кто с улыбкой просит, кто с заранним укором, а кто с мольбой: не пишите о нас, как все.

Не беглые они, не беглые

Да вот кто бы мне рассказал — не как все. Нахожу его на второй день. Выходит в заводскую каморочку-проходную завода пыльный в черной рабочей робе тот единственный, на столько-то тысяч населения, кто из любви к невзрачной родине своей сутулится в архивах и в столичные ездит за свой счет, конечно, не представляя даже, что принесет это, во что выльется.

В шесть вечера, когда тени, не страшась больше зноя, выползают и наливаются, мы и выступаем. Виктор Николаевич Сивогривов уже в белой рубахе навыпуск — ну почти студент долговязый, если б не седина в бороде. Глаза смотрят поверх очков то остро, то смешливо.

На хрущобном Хоперском проспекте, главном в городе, под вывеской с датой «1618», рассказывает занятный исторический случай:

— В 1967 году очень помпезно праздновалось 50-летие Октября, и нашим господам-товарищам отвалили — кому медаль, кому премиальные, а кому — повышение. Понравилось, решили удовольствие продлить. Съездили, где-то покопались, хотя я, например, не отыскал источника, и на следующий год еще шикарнее праздновали 350-летие Урюпинска.

— А сколько же лет на самом деле?

Мой спутник, как на четках, перебирает даты, века отсчитывает:

—  В «Списке русских городов дальних и ближних», а это годы  1380 -1415, упоминается на рязанских землях Урюпеск или Урюписк. Но еще до Куликовской битвы было обращение московского владыки к казачьим сотникам на Червленый яр. Наша местность.

Вот — и самое время спросить. У залепленного   кафелем   особнячка — бывшего атаманского правления на целых семь теперешних районов Волгогралской области.

— Так откуда же происходят казаки? Все-таки беглые? Остановился Виктор. Что с меня ждать?

— На Кубани казбки. На  Дону — казакиў. — Но терпелив голос. — Давай подумаем.  Здесь —  война:  пришли от сохи, от косы беглые крестьяне. Какой уж ушлый из них ни будь, в первом же бою его срубят: шашка — не коса. Кто-то вливался, конечно, но в основном — от стрельцов, от людей, знакомых с военным делом.

А версию о беглых придумал когда-то историк Браницкий — она  устроила   царское   правительство, устроила и большевиков.

— То  есть  изначально здесь жили какие-то народности...

— Которые крестились на сто с лишним лет раньше Киевской Руси. Бродники — пограничная ее стража — тутошние.   Черные   клобуки  — тоже. Потом служили татарам, в этих местах обеспечивали   астраханский   шлях.   А приняли татары магометанство — казаки в Куликовской битве выступили заодно с русскими.

И, словно к разговору, проходим Кильдим. Не ищите перевода с татарского. Перевожу примером: мазаный кирпичный особнячок, вросший полуподвалом в землю — на первом этаже был ресторан «Золотой якорь», а на втором — там и был кильдим. И добротные, прихотливой кладки купеческие магазины, и коричневая глыба коммерческого собрания — это тоже Кильдим, поселок при ярмарке, при Покровской, начало берущей от 1710-х годов, некогда третьей в России после нижегородской и ирбитской.

Целый    месяц   осенью   клубилась пыль на широких урюпинских улицах — гнали   гуртовщики   скот;   повсюду оборотистые казаки раскрывали ворота каменных амбаров-ссыпок с поднакупленным зерном; расхаживали купчины-оптовики со всех столиц — целый месяц осенью стоял дым коромыслом: как грибы вырастали театры, карусели, качели; была работа и двум городским домам терпимости, и пяти передвижным, которые, сняв местность, раскидывали шатры.

— Еще на моей памяти, — как из запасников достает Сивогривов, — были дядя Ваня и дядя Степа-косой, одноглазый. Оба наши, местные казаки, дожидались, как съедутся купцы, и ходили зарабатывать: один картежник, а другой — биллиардист. Дядя Степа как окосел: купца раздел до трусов, а тот со злости кий швырнул ему в глаз. Потом за этот глаз отдал кучу денег. А вообще урюпинцы, хоть и обогащались за счет ярмарок, предпочитали держаться от них подальше. Детей вообще не пускали. Но это по тем понятиям...

По тем понятиям Сивогривов сравнивает палаты каменные на бывшей Купеческой улице — иные о чугунной ковке, куда где-то вплетено «РОВД», — с деревянным, хоть и резным, как на севере, и просторным частным домом на бывшей Дворянской, где жил при царе последний хоперский атаман Помпеи Иванович Гриднев.

Еще скромнее мазанка над Песчаным озером — хата самого Сивогривова. Между комнатами в дверном проеме висят рядком, занавесочкой, казачьи нагайки, плетеные на продажу, и на гвозде — потертая зеленая фуражка.

Озеро — старицу Хопра — мы пересекаем по дамбе, куда ссыпаны под землю обломки двух урюпинских церквей. А прежде — был тут шлюз, и дед Сивогривова — при шлюзе: спускал воду, промывал озеро.

— Я потому занялся булавинским восстанием, — вдруг говорит Виктор, когда мы шагаем лесистой поймой-замощьем, — что в гражданскую войну, в коллективизацию было такое: рядом, в Воронежской губернии, перед расправой приходят и предупреждают — сегодня тебя будут косорезить, беги.

И очень многие оттуда перескочили сюда. А у нас — наши же люди, наши же казаки, втихаря друг друга душили, давили. Почему такая психология? И вот булавинский период выявил то же самое.

Здесь, на Хопре, сроду не было войск Петра I. Восстание подавили сами, и после этого еще два года вылавливали воровских казаков, чтобы пограбить имущество. К стыду нашему... — это сквозь автомобильный гул уже, на затяжном всходе по мосту через Хопер.

— Урез леса видишь внизу? — переведя в конце дух, показывает Сивогривов вдоль другого, увалистого хоперского берега. — Там городище, станица Урюпинская была до 1714 года.

— У обрыва, у руба, — вспоминаю я, — потому и Урюпинск.

— Ну, еще рассказывают, якобы где-то здесь в болоте потонул татарский хан Уруп.

— И город перенесли из-за наводнений, — тоже знаю.

Смеркается, а далеко нам еще идти. По счастью, подвозят. Низвергшись в овраг и снова взмыв, «жигуль» пробирается меж заборов хуторка и тормозит у глубокой ложбины.

Укрытая в глубине под сильной раскидистой вербой, стоит, как игрушечная в ладони, шатровая часовенка из новенького красного кирпича.

Рассказывают, в начале прошлого века то ли монашенки здешнего скита нашли икону в вербе, то ли казак — поил коня и увидел, светящуюся в листве, да увез, а икона сама вернулась сюда, и поняли люди, где ей быть. Праздник теперь православный 21 июня — день иконы Урюпинской Божьей Матери.

В полумраке открытой часовни — список ее над мраморным колодцем, из которого вода не портится в банке год. Зарывали комсомольцы, бросались верующие под бульдозеры, а источник выбивался из-под земли снова и снова.

— Покушай воду, — подает Сивогривое кружку, — вода отличная.

Рынок печальных женщин

В шесть утра, допив чай, я выглядываю в окно урюпинской гостиницы. По розоватому от зари, пыльному проспекту шагают женщины — порознь, вдвоем, втроем, но все в одну сторону и каждая — с набитой полиэтиленовой сумкой. Значит, и мне пора.

Широкая, торная тропа ведет меж объятых зеленью хаток, срезает углы и ныряет дворами, выскакивает, наконец, на асфальт; под тополями уставлены обочины легковушками.

Огромный, под два метра, верзила вышагивает, со спины накрытый, как буркой, темно-серым пуховым платком, перевязанным спереди на шее, да еще в руках держит другой. И третьим обвязан пояс. Вот с таким замечательным человеком я просачиваюсь в толпу урюпинского платочного рынка. Сегодня пятница — самый день.

Все дело — в урюпинской козе. Нагуливает она исключительно пушистый мех, из которого спрясть и связать — выходят платки, не чета, говорят, даже оренбургским. И пух она дает только здесь, перевозить ее бесполезно. А урюпинская промышленность — полумертва, и хозяйки вяжут платки поголовно. Так что в целом это — рынок печальных женщин.

Впрочем, пока, спозаранку, живы еще их глаза надеждой, и воплощается надежда в перекупщицах: надменно движутся эти бабы, одним взглядом раздвигая перед собой толпу. Вот шествует с кислой миной на лице пузатая цыганка: поверх зеленой кофты — пояс-кошель.

— Косынки дешевые, девочки, у кого косынки дешевые, — лениво покрикивает она и взята уже в кольцо, женщины чуть не в очередь строятся, подняв товар врастяжку перед грудью. Ни единым мускулом лица не уронит цыганка своего достоинства, ни единым жестом: томно дергает она пух из ближней косынки:

— Лезет.

— Да не лезет совсем! — отчаянно восклицает женщина, но перекупщица обратилась уже к другой:

— Пух мягкий, не сыпучий.

— А вот сыпучий! — с надеждой голосит вязальщица  сбоку.  

Цыганка поворачивается:  —   Маленькая.  —  И наконец, снисходит до следующей: — Сколько?

— Семьдесят пять прошу, — с упором на «прошу» живо отзывается продавщица, будто заранее уже виновата.

— Пятьдесят, — и та уступает бессильно. Цыганка запихивает косынку в суму.

— Да что ж такое, а мою-то не посмотришь! — стонут ей уже в спину.

Что спрос так отстает от предложения — это от недостатка рекламы, убежден торговец средних лет, выложивший товар на передок легковушки в ряду других таких же; выделяется мотоцикл с коляской — весь под платками, словно шерстистый родич мамонта.

— Из десяти женщин одна обязательно хочет пуховый платок, — слышу я дальше. — А пух ведь еще и лечебный:   можно  связать  пояс   против радикулита, можно носки, рукавицы.

— Люди вкладывают в доллары, — продолжает торговец, — а умные люди — в пуховые платки. В трехлитровые банки закупоривают от моли. У цыган — целые подвалы банок с платками...

Протискивается мимо верзила мой, обвешанный платками: взопрел, конечно, по тридцатиградусной жаре. А вот и более удачливый собрат его — парень с лицом красным шныряет с сумкой из конца в конец рынка: только купил и уже продал!

—Змий, хуже бабы! — цедит мужичок в пиджачной паре из-под тополя: он устало отвалился на корточках спиной к стволу, а в руках — непроданный шерстистый ком. Муж с женой   без   работы: — Если  бы  не платки — то бери вилы да на большую дорогу!

— Сколько ж с платка выходит прибыли?

— А смотри. Тысяч 80 отдай за пух. Тысяч 8 — попушить. Чесать два раза — столько же. Останется 60-70 лишних.

— А  сколько   платков   получается за неделю?

— Если кроме ничего не делать — два. А то — один...

Полысели капоты машин, и, голый, укатил мотоцикл. Женщины стоят реже, печальнее. По пути замечаю своего верзилу у хлебного фургона. Гуторит с продавщицей: «Ты ж меня знаешь!» и весел голос его: сбросил с прибылью жаркие лечебные шкуры.

А назавтра в гостинице разбитная горничная меня уличает:

— Видели, видели вас на рынке!

Этнос Алексеича

Только сегодня еще — бросок в Бесплеменовку. На казенной «Волге» от районной администрации, которой большая моя благодарность.

Но едва разнежился на заднем сиденье — съезжаем с трассы. Открывается под меловым утесом россыпь красных крыш, притопленных зеленью. Направо по узкой ухабистой улочке — резные ворота, мимо не проскочишь. На дворе придомок-мастерская.

Пол бордовым ковром устлан, шкафчики стоят и тумбочки фигурные, а на них: где — деревянные да раскрашенные по журнальным портретам  Пушкин   и Лермонтов,  где — казаки.  Хозяин, Арсений Алексеевич Нистратов, отдыхавший в прохладном полумраке, садится на кровати.

Говорил мне, правда, в Урюпинске один знаток — нет, мол, корней здесь у такого народного творчества, не этнос казаки. Зато вижу корни самого Нистратова: на сером коне — отец изваян, а на рыжей кобыле — дед-урядник. А все-таки: откуда у него пошло? С мальчишества.

Был на хате деревянный флюгер, видом казак с двумя шашками: как ветер — так он кружится да рубит, то правой, то левой. Старик взмахивает руками, показывает. Сидит со смущенной улыбкой, как бы самому себе объясняет негромко. Такую, например, скульптуру:

— Когда Петр I приехал на Дон, то увидал: казак пьяный, голый, с одной только шашкой, сидит на винной бочке. Все пропил, кроме шашки. А царь его похвалил: мол, ею — все остальное добудешь, — и заулыбался шире Алексеич.

Да еще вот какая задумка у него. Хочет атамана Платова изваять. Здорово тот гонял Наполеона. Когда потом в Англию поехал, англичане все на него посмотреть хотели. Так что нужна б Алексеичу фотография памятника атаману, который в Новочеркасске. Да хорошо бы дубок мореный трактором вытащить из Хопра — уже присмотрен. И до зимы успеть, а то зимой — чем заняться?

На съемку я выстраиваю изваяния во дворе, и мастеру, похоже, нравится. Из дома он выносит еще одно: Николай II вручает награду казаку Симонову за ратный подвиг. Нет, не родич, не свойственник был, а скульптура — самая любимая. Свой этнос...

Песни с картинками

— Ой, поездил я, Леша-а, поездил, — будто разом тяжелеет мой собеседник. — Здесь по Хопру, считай, все станицы.  Да  на Дон:   Серафимовичский район — то ж Усть-Медведицкая была.   Усть-Хоперская,  Казанская, Шумелинская, Вешенская...

От хутора к хутору, да ища позаброшеннее, пешком сначала, а потом купил минский мотоциклетик, крепил «сундук» сзади — магнитофон «Яуза», да запасался перцовочкой — ее почему-то предпочитали бабульки, а когда входил в хату, то надевал старинную фуражку, натуральную, да так, чтоб наклон на правый бок, ведь на это — сразу смотрели...

— К одному дедушке посоветовали. Приезжаю, а он: я не казак. А казак, прямо до мозга костей. А я, говорит, мужик воронежский. Да как же, дедань?..  Потом уже я его уговорил,  и признается: « А черт тебя знает, сынок, какие ты ездиешь песни записываешь. Я восемь лет на Воркуте лес порубал за то, что был казак...»

Так было в шестидесятых, когда Виталий Михайлович Борцов, казак из высланных на Урал, вернувшись на родину, начинал свой «Хонер», и так было в семидесятых, когда известный уже ансамбль выступал в Кремле, а перед концертом требовали спороть лампасы да снять фуражки. Но сейчас лучше ли, когда Борцова, красивого и сильного человека, не потерявшего с годами стати танцора, точно флажками обложили, как волка? Да об этом позже. Сейчас, поутру, везет меня Борцов в станицу Правоторовскую к главным своим учителям.

За стеклом автобуса вспыхивают желтизною поля подсолнухов, зреет темным медом гречиха, серебрится по лугам полынь; тут — яркое пшеничное колосье, а там — уже соломенно-голое поле с копенками. Приземисты хаты в хуторах, с передним крыльцом у «мужиков» и с задним входом — казачьи, чтобы легче обороняться. Выразительным танцорским жестам тесно меж сидениями, но как же — поднят локоть моего спутника и сложен к предплечью, а ладонь со сжатыми пальцами вытянута вперед:

— Гогули, — подмигивает Борцов, и плавные южные «г» у него — заслушаешься, — Тепикинская направо.

— Калмыки, — басил он, — везли соль на Покровскую ярмарку. А казаки тут  ни  разу  верблюдов   не   видели,   и вдруг караван идет. Ну, а верблюд же — кривой весь, и прозвище его — гогуля.

Калмыки свернули попоить в Тепикинскую. А там уже — одни собаки: мал и стар, кто на чем мог, со страху на ту сторону Хопра переплыли. А мужичок один — верблюдов   знал   и   остался.

Спрашивает калмыков: куда, милые ребята,   путь  держите?  Да   почем  ваша соль? Те: так и так. — А хотите, я вам ее втридорога продам, но чтобы и мне было? Все, ладно. Хитрый мужичок: берет долбленочку — и на ту сторону, атамана находит.  

Ваш-благородие, давай гогулю отведем от станицы, ведь огнем дышит, спалит и  все.  Выкупим у них соль! Она казакам нужна — не-нужна, они всю ее и выкупили. Конечно, мужичку-то перепало.

Он разбогател, лавку сделал в станице, все приходят к нему, а он так в шуточку да с матком: «Вот вам... вашу мать, и гогуля!»

Надо же — здесь, оказывается, где шляпники живут, а где — огуречники, где пегуши, а где — и кобели куцые — на каждую станицу есть безобидная дразнилка, на каждую был забавный случай.

— А   на   правоторовских  тоже?  — спрашиваю я, когда, сойдя с автобуса,  мы  вышагиваем по песчаной уличной колее к ее дальнему взгорку; иные  мазанки — с толстой  шапкой соломенной крыши, и расползшийся поверху мох отливает в утренних лучах изумрудно.

— Есть дразнилка. Козлы.

—  ???

— Ну, это сейчас какое-то оскорбление, — вскидывает ладонь Борцов, — а тут просто. Была у них церковь, эта, — показывает он на участок, заросший молодыми древами, — и готовились к Пасхе. Раскрывали все двери, проветривали, все чистили. И каким-то образом забрел козел в церковь, а главное — зашел в алтарь. Ну и началась служба, как раз двенадцать часов, представляешь: поют хора, правое и левое крылья, и поп с кадилом заходит туда к алтарю, и вдруг — козел! И козел напугался, и батюшка: ну как черт — здоровый, рогатый. И поп кадило уронил козлу на рога — тот как понесся... Кто ловить его, а кто — бежать, в двери затор, так он по спинам выскочил. И всей станицей давай ловить черта. И ловили, ловили, да вдруг хозяин находится — да это же мой козел! Так их и прозвали. Ну, здорово, говорят, козлы!

Нет, конечно, не так мы здороваемся, когда, как условлено, к часу дня, подтягиваются правоторовские старушки к старой мазанке. Какая сама, а какую, немощную, и на «москвиче» подвозят: восемь старушек в пестрых платьицах и светлых кофточках — одна с медалью — и в платочках, а среди них — белая дырчатая шляпа и гимнастерка: Александр Михайлович Кобзарев.

— Сперва у нас большой хор был, — деловито рассказывает этот ладный еще, пожилой казак. — Двадцать пять человек, тринадцать только мужчин. А теперь из мужчин — я один остался.

— Сколько же песен вы знаете?

— Да разве сочтешь их? — смеется Кобзарев. — Десятков пять будет.

И что гуторить — они «играют» уже, поют, с хохотками выстроились у забора; Кобзарев затянул первый, выводит твердо, широко:

Проснется день красы моео-о

Разукрашен Божий све-ет

Уви-и-ижу...

— Мо-оре-е, мо-оре-е... — подхватывают женщины звонко, все слитнее, но не теряется одной голос — звончее, выше и дольше других, подняться птицей ему еще над степью, огласить всю... Знаю, очень давняя это песня, о ссылке на царскую каторгу, и так, как здесь, ее нигде не поют — вроде гимн это правоторовский.

—  Видишь,   Леша,  —  довольный, поворачивается   ко   мне    Борцов, здесь играют — выпевают каждую букву. Низовые казаки смеются: мол, тянут кота за хвост.

— Скрипну-ули воро-отцы, — удало начинает Кобзарев.

Скрипнули воротцы, собачка брехнула, — бодро играют «с картинками» бабушки, грудью поворачиваясь в стороны и прихлопывая, даже самая старенькая прихлопывает, самая немощная ожила:

— Вышла-а на крылечка-а, вышла-а на крылечка-а,

— Вышла   на   крылечко,   забилось сердечко...

— Заха-атела  хме-елю,   заха-атела хме-елю

— Захотела хмелю — повел во постелю...

А дальше — не донести мне до вас, читатель.

С торжественной песней «Из-за леса копия мечей» все спускаемся по тропке вдоль частого плетня, за которым, на взгорке, как вулкан к небу, вздымается огромная пирамида из голых древесных стволов — оказывается, на дрова. «В холодок, в холодок», — ласково загоняет Борцов старушек под тень ольшины; хочется всем им чего-нибудь для души, распевного:

— Аи да во лужке-е-е-е то-олечка во лу-лу-ужке, — начинается долго, недвижно, голоса будто разбредаются, летят поодиночке, а песня их собирает высказать, как стоял во лужке казачий полк, а посреди добрый конь, а на коне — позлачено седло, а во седле -молодой казак... держал знамя кра-а...ско-ое...

— Ну вот, теперь они не могут сказать «царское»! — гогочет Борцов, — учили же их, учили говорить «красное»!

Это когда он их в Волгоград возил, в Москву и даже в Западный Берлин. А раз уж собрались да расселись на травке, то есть что вспомнить:

— А Ксенька отстала от своих,  от лучновских:  ну, я, говорит, с   вами пройду в Кремлевский  дворец. Там проверяют же пропуска. А стены такие стеклянные, она увидела через стекло: вон наши пошли! Как рванулась, да об стенку лбом, вот такой фонарь вот!

— В жизни я сделал — дай Бог каждому, хотя еще  могу,  —  признается Виталий Михайлович, а на «видаке» — знаменитый его «плетень»: обволакивают девушки в желтых платьях каждого синемундирного, отведшего их подругу, и разъединяют, но только дважды, на третий раз все, сцепясь движутся стеною на атамана, который должен их потчевать; пышная, кровь с молоком, дивчина играет «куделя» упруго, смачно, и «Сразу видно, хуторская, — замечает Виталий Михайлович, — другая споет да не так!», а уж когда парни из воронежского ансамбля крутятся, бешено задирая ноги, в прыжках и присядках, то с притопом взвывает и сам Борцов: «Крик души мой влепил я им!» — ведь он этот танец поставил воронежцам.

Да, было все. И «Хопер» гастролировал в девяти странах, и сам Борцов ставил номера в лучших ансамблях. А теперь, — хоть и живо детище, да растащили танцоров директора урюпинских заводов по своим, карманным труппам, а к Борцову чтоб — ни ногой, иначе — на улицу! Расплодились казачьи плясовики, нового не создают, а у него, у Борцова, передирают, и какое тут авторское право? Но даже не это главное. Другое:

— Ну хоть бы родился, Леша, один такой, кому б передать!..

Напоследок я заглядываю в хату над озером к Сивогривову. Он сработал в подарок мне настоящую казачью нагайку из белой кожи: я беру за оплет лакированной рукоятки, провожу пальцами по жгуту, бахромчатому сверху, а внизу с расширением-шлепком, чтобы не ранить лошадь, проверяю, по царскому уставу, толщину войки в четверть вершка.

Вместе с нагайкой принимаю благодарно куль яблок, а еще — такое: на взгорке над Урюпинском — девять ветряных мельниц, от трехкрылки, моловшей грубо, до двенадцатикрылки, на которой уж пару мешков да молол; на праздники всякий уважающий себя казак.

И эти девять ветряков на зеленом холме я увожу как старую, для меня лишь изданную открытку — как привет из Урюпинска. Как символ русского захолустья.

Алексей Кузнецов

Материалы рубрики готовятся журналом «Вокруг света» совместно с Центром Всемирного наследия ЮНЕСКО/Париж и Комиссией Российской Федерации по делам ЮНЕСКО МИД РФ

В музее-заповеднике «Коломенское», изученном не одним десятком ученых, я не надеялась узнать о каких-либо новых тайнах и открытиях.

Правда, утешало одно: здесь можно просто бродить по липовым аллеям, рассматривая памятники древнего зодчества, и ощущать атмосферу давно ушедших веков и событий...

Такую прогулку я намеревалась совершить с директором музея-заповедника — совсем не похожей на ученую даму, скорее — на светскую даму — Людмилой Петровной Колесниковой.

Мы уже собирались идти, когда я увидела на столе Людмилы Петровны какой-то отчет, в котором выделялись слова: «...необходимо более совершенное оборудование, чтобы продолжить поиски библиотеки Ивана Грозного».

— Извините, это идет речь о знаменитой библиотеке?

— Да, — спокойно ответила Колесникова, — У нас тут загадок немало.

...В 1237 году орды хана Батыя осадили Коломну. В ожесточенной схватке защитники города убили Кулькана, сына Чингисхана. За его смерть хан Батый приказал истребить все население Коломны. После взятия города началась кровавая резня.  Нескольким семьям удалось бежать к Москве, до которой они добрались через месяц. Оставшиеся в живых коломчане поселились здесь и по названию своего родного города село стало именоваться Коломенским.

Мы идем по музею-заповеднику, и я слушаю рассказ Людмилы Петровны.

— Это одна из версий, почему так названо село. Существуют и другие, — уточняет Людмила Петровна. — В духовных грамотах 1336 и 1339 годов говорится, что село принадлежало великому Московскому князю Ивану Калите.

Недаром цари и великие князья подолгу здесь жили. Даже климат в Коломенском особый. Дышится легче. Если кругом ненастье, у нас — воздух свежий, прозрачный.

В Коломенском меня особенно интересовал уникальный памятник XVI века — церковь Вознесения, которая в 1994 году была взята под охрану ЮНЕСКО. Хотелось своими глазами увидеть то, о чем летописец в 1532 году рассказывал: «Бе же церковь та велми чюдна высотою и красотою и светлостию, такова не бывала прежде сего на Руси».

Чтобы дойти до храма, надо пересечь почти весь заповедник. Стояла осень. Деревья, потеряв пышное одеяние, не скрывали белокаменную церковь Казанской Божьей Матери, деревянный домик Петра I (1702 года), хорошо сохранившуюся башню Братского острога, проездную башню Николо-Корельского монастыря...

Раньше, особенно в хорошую погоду, силуэт Коломенского можно было различить за 10-15 километров — из Кремля и села Осетрова. Над причудливыми куполами церквей возвышался шатер церкви Вознесения.

Белоснежная церковь, окруженная все еще зеленым газоном, стоит на самом краю обрыва, будто парит над Москвой-рекой.

Видя ее вблизи, хочется читать и перечитывать слова композитора Берлиоза, сказанные им после посещения Коломенского в XIX веке:

«Ничто меня так не поразило в жизни, как памятник древнерусского зодчества в селе Коломенское. Много я видел, многим любовался, многое поражало меня, но время, древнее время в России, которое оставило свой памятник в этом селе, было для меня чудом из чудес. Я видел Страсбургский собор, который строился веками. Я стоял вблизи Миланского собора, но, кроме налепленных украшений, ничего не нашел. А тут передо мной предстала красота целого. Во мне все дрогнуло. Это была таинственная тишина. Гармония красоты законченных форм. Я видел какой-то новый вид архитектуры. Я видел стремление ввысь и долго стоял ошеломленный».

Не верится, что церковь построена из кирпича. Высотой в 62 метра при толщине стен 2,5 — 3 метра, она могла превратиться в огромную каменную глыбу. Но древний зодчий — Петрок Малый — блестяще решил эту проблему. Он сохранил присущую деревянной шатровой архитектуре легкость силуэта.

Белокаменные «бусы» на шатре, пилястры с резными капителями, килевидные кокошники — в каждой детали, каждой части храма чувствуется замысел зодчего: придать своему творению устремленность к небу, облакам, Богу...

—  В чью же честь построили такое чудо? — обращаюсь я к Людмиле Петровне.

—  Опять точного ответа нет. Существуют две версии. В 1528 году состоялась знаменитая битва Василия III с крымским царевичем Ислам Гиреем, где были разбиты сорокатысячные вражеские орды. Возможно, в честь победы русских войск и возвели храм. Россия тогда не знала скульптур, мемориальных обелисков и потому строились храмы-памятники.

Второе предположение: Василий III поклялся построить храм, если родится наследник. После рождения царевича  Ивана появилась церковь Вознесения. Когда царевич стал царем Иваном Грозным, он не раз приезжал в Коломенское.  Кстати,  некоторые  ученые   полагали  и полагают, что библиотеку Ивана Грозного   нужно   искать   именно здесь.

Неужели знаменитая библиотека так близко, совсем рядом?! Уже сколько веков ее ищут. Мы спускаемся в подклет храма — нижний этаж, предназначенный для хозяйственных целей.

— Обычно здесь хранилась царская казна, — слышу я пояснение. — И  поэтому возник такой интерес к этому месту...

3 декабря 1564 года царь Иван Грозный выехал на богомолье   в   Коломенское. В отличие от прежних лет царя сопровождали специально отобранные им бояре, дворяне и приказные люди. В дорогу были взяты наиболее важные реликвии, казна и другое ценное имущество.

Прибыв в Коломенское, Иван Грозный из-за «беспутья» простоял здесь две недели. Когда погода установилась, он, минуя Москву, выехал в Александровскую слободу. Оттуда направил в Москву послание, в котором обвинил оставшихся в городе бояр, духовенство в измене и наложил на них свою опалу.

— Почему же решили, что он привез с собой библиотеку?

— Посмотрите в левый угол. Сейчас он засыпан. Но с этого места в 1911 году спелеолог Игнатий Стеллецкий начал поиски библиотеки Ивана Грозного. К сожалению, безуспешно — не хватило времени и средств, однако он нашел подземный ход и много подземных хранилищ.

В конце 30-х годов по доносу его отстранили от работ, а подземный ход засыпали. В прошлом году наши ученые с помощью современной аппаратуры обнаружили засыпанные пустоты, но конкретно сказать, что там находится — не смогли. Нужны дополнительные исследования, более совершенное оборудование.

Интересное совпадение, — продолжает Людмила Петровна, — именно в этом углу, где начались поиски библиотеки Ивана Грозного, спустя много столетий нашли десятую, последнюю чудотворную икону Богоматери.

В день отречения от трона Николая II в церковь пришла женщина и рассказала священнику о необычном сне, который повторяется каждую ночь уже несколько дней. Ей снилось, что где-то в белокаменной церкви лежит чудотворная икона. Священник вместе с женщиной прошел в подклет, и вскоре они нашли старую темную икону.

Ее отмыли, она стала красной и появилось необычное изображение Богоматери — в порфироносном одеянии, с младенцем Иисусом на руках. Мы выходим из подклета и по высоким каменным ступеням поднимаемся к главному входу в церковь, предназначенную для немногих — членов царской семьи и близких сановников.

Внутри все наполнено светом и воздухом. Освещенность усиливается благодаря оригинальному устройству окон. Снаружи они расположены на каждой грани четверика, внутри же окна сходятся в одно, занимающее угол. Окнами прорезан и шатер.

— Церковь построена в форме гигантского столпа, — поясняет Людмила Петровна, — и не имеет внутри ни колонн, ни столбов. В толще стен проложена лестница, выходящая наружу у основания шатра. Далее по металлической лестнице-стремянке, спускающейся от креста, можно добраться до небольшого помещения под куполом.

Честно говоря, я не рискнула подняться наверх по ненадежной лесенке; ведь памятнику, взятому под охрану ЮНЕСКО, так нужна длительная реставрация. Возможно, тогда появятся и росписи в церкви Вознесения, что вернет ей первозданный вид. 

Елена Чекулаева

Одна из немногих во всем мире компаний по добыче подводных сокровищ — Дип Уотер Рикавери» («Подъем с больших глубин») до сих пор работала на глубинах чуть более километра. За последние пять лет ее судну «Редимер» («Спаситель») удалось поднять немало ценных предметов с борта затонувших судов, но еще больше их осталось недоступными. 

Однако компания вкладывала большую часть вырученных денег на разработку и изготовление новых  технических  средств. И вот наконец создана совершенная «пуповина», связывающая    командный пункт на борту «Редимера» с автоматическим захватом, работающим на дне.

Самое главное его достоинство — малый вес, позволяющий на глубине до 11 метров (а такой практически и на Земле!) вести сбор даже весьма массивных предметов.

Для этого инженеры как бы «вывернули наружу существовавшую   ранее систему: у старой была внешняя стальная оболочка, внутри которой — кабели, передающие напряжение, команды формацию о глубинной обстановке, а у новой — внутри ядро, изготовленное из легкого, обладающего плавучестью волокнистого синтетического материала.

Все кабели теперь намотаны поверх троса и разматываются по мере как его травят моряки, спуская захват на дно. В результате подводная система очень легка и не обрывается при е под влиянием собственного веса как это бывало ранее. Цена новинки     сказалась не столь уж обременительной для владельцев «Редимера».

Компания уже получила разрешение поднять со дна у берегов Северной  Африки   остатки  затонувшего   корабля на сумму около 7 млн. ф. ст.

Они лежат на глубине примерно четыре тысячи метров. В планах компании — еще пять аналогичных сокровищниц Посейдона. Кроме того, она вступила в ассоциацию Британская инициатива по изучению Срединно-Атлантического хребта — этой гигантской горной системы, протянувшейся по морскому дну от Исландии до берегов Антарктиды.

Оборудование «Редимера» отныне позволяет вести исследования в разных областях — геологии, топографии, геофизики, вулканической активности этого ключевого для науки о Земле района Мирового океана.

В результате успешной операции, проведенной недавно в Афинах, греческая полиция конфисковала 54 золотых украшения эпохи неолита. Как сообщил представитель властей, арестованы два человека, пытавшиеся через посредников за 3,4 миллиона долларов сбыть коллекционерам бесценные украшения, которым более 7000 лет.

Пока не удалось выяснить, где были найдены драгоценности. Арестованные утверждают, что приобрели их 15 лет назад за 850 тысяч долларов у неких кладоискателей, чьи имена им не известны.

Как заявило министерство культуры Греции, найденные экспонаты крайне редки. В греческих музеях насчитывается только четыре золотых украшения, подобных конфискованным у торговцев.

В главном городе Малайзии Куала-Лумпуре, в районе центрального рынка, во время подземных работ было обнаружено более 100 предметов, датированных началом XVIII века.

Специалисты-археологи, обследовавшие место, установили, что здесь находился тайник, в котором хранились изделия из голубой и белой керамики, а также фрагменты глиняной посуды. Из найденных предметов особую ценность представляет кубок, винные кувшины, маленький металлический заварной чайник и монета, датированная 1891 годом с изображением профиля королевы Виктории. Это уже второе открытие в одном и том же месте за короткий срок.           

По материалам иностранной печати

подготовили Б. Силкин и М. Курушин

Ганг — река, священная для каждого индийца. Ее название неоднократно меняется в зависимости от мест, где она протекает. У индийско-тибетской границы поток ледниковой воды, стремительно несущийся с горной высоты в 4200 метров, зовется Бхагирати и, прежде чем, преодолев две с половиной тысячи километров, он достигнет моря, получит множество санскритских имен. Они переводятся как «Дочь повелителя Гималаев», «Рожденная из ступни Вишну» и тому подобное. Миллионы индийцев ежегодно совершают паломничество к этому природному святилищу.

Путь пилигримов нахожен за многие сотни лет: Бенарес, Аллахабад, Хардвар, Ришикеш — вот главные города, которые лежат на берегах Ганга в его среднем течении. Но я стремился попасть к истокам Ганга и поэтому из Ришикеша отправился в предгорья Гималаев — к Ганготри — последнему селению, приютившемуся у крутых берегов Бхагирати.

Рано утром автобус, набитый паломниками, уходит из спящего городка. Нам предстоит преодолеть 240 километров по горной дороге, весь путь лежит в пределах штата Уттар Прадеш. В предрассветном тумане внезапно возникают фигуры паломников.

Омывшись в водах Ганга, они пешком возвращаются в свои селения, лежащие подчас за несколько сот километров. Через плечо у них перекинуты бамбуковые шесты, украшенные разноцветными гирляндами. К обоим концам коромысла подвешено по баклажке, наполненной водой из Ганга.

Через 70 километров пути — городок Деварпрайяг, омываемый с одной стороны коричневыми водами Бхагирати, а с другой — голубыми — Алакнанды. Слившись здесь, они образуют реку, которая и есть Ганг. Скорость течения тут так велика, что со ступеней дхатов — широких каменных лестниц, ведущих к воде, спущены цепи, дабы паломники, совершающие омовение, погружаясь в волны, могли удержаться. Индуисты считают, что священный источник Ганга — именно Бхагирати, берущий начало от ледника Гомукх.

Преодолев полторы сотни километров, въезжаем в городок Уттаркаши — один из основных паломнических центров. В наш автобус втискивается новая партия паломников; у некоторых из них на лбу изображен трезубец. Это — садху, индуистские аскеты. Почему же они не идут пешком, а садятся на «железного коня»? Потому что они не только аскеты, но и мудрецы. А умный в гору, как известно, не пойдет...

За Уттаркашем Ганг с шумом течет между отвесными склонами — идеальное место для гидроэлектростанции. А вот и она; излишки воды с грохотом сбрасываются через аварийный шлюз — зрелище впечатляющее. Похоже, индуистов не смущает такое утилитарное обращение со священной рекой. Впрочем, по обочинам шоссе можно увидеть рекламу двигателей фирмы «Кришна-моторс»...

Начинает накрапывать дождь; он становится все сильнее. С крутых склонов на дорогу низвергаются потоки воды. Водитель резко тормозит: впереди что-то произошло. Нам крупно «повезло»: огромная гранитная глыба, весом в несколько тонн, рухнула сверху и перекрыла узенький серпантин.

Путь наверх отрезан, но пассажиры рады, что кусок скалы не расплющил наш автобус. Что делать? Обратно тоже нельзя: дорога, повисшая над обрывом, слишком узка для разворота.

Проходит час, другой. Дождь не прекращается. Садху, лоб которого украшен белым трезубцем, пронзительным голосом затягивает гимн Кришне, моля о помощи. Ему вторят паломники. Внезапно сзади раздается грохот: еще одна гранитная глыба сорвалась с кручи и перекрыла дорогу.

Теперь мы надежно заблокированы, и вниз не уехать даже задним ходом. Да, садху хорошо поработал: он смущенно затихает и под укоризненными взглядами соседей забивается подальше в угол.

Проходит еще два часа — наш неугомонный садху снова затягивает священный гимн. И мы уже не удивляемся, услышав впереди оглушительный взрыв. Садху испуган не меньше, чем его слушатели, но он не виноват. Это сработали военные, прибывшие на джипе с ближайшего блок-поста. Пробурив в глыбе шурфы, они заложили туда взрывчатку и разнесли камешек на части. Через полчаса дорога снова свободна.

В Ганготри прибываем затемно; беспокоит мысль о гостинице. Но волнения напрасны: несколько подростков, встречающих припозднившийся автобус, наперебой зазывают в свой отель. Мне достается жилище, нависшее над ущельем. Где-то внизу слышен рев Бхагирати. В гостиничной книге записываю свое имя; в графе «цель приезда», как и все, ставлю «ятра» — паломничество.

Ганг на санскрите женского рода — Ганга. И это не просто сентиментальная прихоть индийцев. Как гласит древняя легенда, Небесная река Ганга с благоволения Шивы сошла на землю для того, чтобы подвергнуть очищению прах 60 тысяч сыновей царя Сагары, которые были поражены за непомерную гордость и прегрешения.

Покинув горные лабиринты Гималаев, она спустилась к их подножию и далее — через северные равнины — отправилась на юго-восток. В древней книге учения «Пуранах» говорится, что Ганга вытекает из пальца на ноге Вишну и что река была спущена с небес благодаря молитвам царя Бхагиратха, чьим предком был Сагара. Отсюда название, под которым известна эта река — Бхагирати.

...Утром просыпаюсь от громкого пения, несущегося из динамиков. Начались молитвы в индуистском храме. Путь туда лежит по единственной улочке, окаймленной лавками. А на подходе к торговым рядам угнездились индуистские аскеты, прорицатели, йоги.

Водная лавина с грохотом разбивается о гранитную скалу, высящуюся у правого берега Бхагирати. Согласно преданию, Ганг был разгневан тем, что его спустили с небес, и Шива, вняв мольбам Бхагиратха, подставил свое чело, чтобы спасти землю от страшного удара. Река укротила свой бег в его густых волосах, и Шива заслужил имя Гангадхара, то есть «Поддерживающий Ганг»...

Улочка идет мимо береговой части скалы. К ее отвесной стене лепятся убогие хижины подвижников. Улочка приводит к воротам индуистского храма Ганготри. Здесь множество паломников и паломниц. Не каждому из них подсилу совершить 18-километровое путешествие к леднику Гомукх, к истокам Ганга. Поэтому именно здесь, в храме Ганготри, для большинства из них и завершается путь к верховьям священной реки. В кого бы ни веровал паломник, он твердо уверен, что ритуальное омовение в Ганге освободит его от грехов.

«Если кости покойного погрузить в Ганг, — говорится в священном для индусов эпосе «Махабхарата», — то он достигнет небес. Даже того, кто грешил всю свою жизнь, ждет Вишнупада (небеса), если он поклонялся Гангу. Дуновение ветра, соприкасавшегося с водой Ганга, уносит все грехи». Индуисты еще называют Ганг «Дасахара», что значит «Смывающая десять грехов».

Выйдя из храма, паломники следуют к берегу Бхагирати. Здесь они совершают ритуальное омовение, набирают воду в пластмассовые канистры и, окружив садху, слушают чтение священных гимнов.

Через Бхагирати перекинут висячий мост, на другом берегу реки — множество ашрамов, индуистских монастырей и центров ведической йоги. Здесь можно встретить объявления такого рода: в окрестностях священной реки не разрешается вкушать мясо, рыбу и яйца; нельзя стирать белье с мылом, дабы не осквернить ее воды.

Поселок Ганготри весь как на ладони, но тропа, ведущая к истокам Ганга, куда-то запропастилась. Впору воспользоваться советом, который знаменитый древний поэт Калидаса дал когда-то облаку:

Лети туда, где Ганга низвергает

Себя с небес на горные вершины

И простирает волны, словно руки,

Готовые схватить луну на челе Шивы,

И пенится и радостно хохочет…

Долгий поиск пути к леднику Гомукх, наконец, увенчался успехом: оказывается, тропа круто уходит вверх прямо от индуистского храма. Но день прошел не зря: три тысячи метров над уровнем моря — хоть какая-никакая, а все же высота, и акклиматизация не помешает. Ведь чтобы добраться до истока Ганга, надо подняться еще на тысячу метров, пройдя 18 километров.

...В 6 утра харчевни в Ганготри уже открыты. Две лепешки-пароти, стакан чая — вот и весь завтрак. Накрапывает дождь. Прохожу мимо храма, откуда через динамики уже несется пение мантр.

Паломники-индуисты, облаченные в плащи-накидки, с рюкзачками за спиной, собираются у тропы, готовясь в неблизкий путь. Женщин среди них не видно. Служители индуистского храма — брахманы и пурохиты — дают богомольцам последние наставления.

Поднимаюсь по каменной лестнице, ведущей на тропу. По ней прошли сотни тысяч, если не миллионы паломников. Она хорошо натоптана и обустроена: через каждую сотню-другую метров на камне указано пройденное расстояние. Так что все предстоящие встречи и события имеют точную маркировку.

1,7 км. Через полчаса пути впереди показались красные и голубые купола ашрама с развевающимися на них желтыми флагами. За оградой тихо — еще не время принимать путников. Зато близ тропы — колонка с краном, здесь можно запастись питьевой водой.

2,6 км. Еще 20 минут ходьбы, и у обочины возникают убогие хижины отшельников. Правда, их так можно назвать лишь условно: какое уж тут уединение, когда взад и вперед ежедневно снуют паломники! Да и тишины, как на Афоне («а-фон» — по-гречески «без-звучный»), здесь нет: рев горного потока отнюдь не способствует молитвенным размышлениям. Подвижник уже разжег костерок, готовит чаишко, приглашает «к столу».

Приветствуем друг друга: намаете! Но рассиживать некогда — ведь к вечеру нужно вернуться в Ганготри. Так что откланиваюсь и продолжаю путь.

3,5 км. А вот группа списанных армейских палаток. Но здесь расположились не отшельники, а работники торговли. Я им: «намаете!», они мне: «Гуд морнинг!» Я им: «Как поживаете?», а они, упорно по-английски: «Что желаете? Пепси? Кока-колу? Чай?»

4,2 км. Первое водное препятствие: слева в Бхагирати впадает горный ручей, который придется преодолевать. Мостик — это громко сказано: ступаю на три связанных вместе бревна, переброшенных через ревущий поток. Стараюсь не смотреть под ноги: впечатление, что скользкие бревна плывут над стремниной. Где-то на дне ворочаются каменные глыбы, их стук отдается в висках.

На другом берегу еще один палаточный лагерь. У торгового центра мирно пасутся мулы, навьюченные поклажей. На их спинах и перевозят все необходимое для приема паломников: от спальных мешков до керосинок, от пакетиков с ритуальным прасадом до амулетов с изображением Кришны.

Среди местных богомольцев он пользуется особой популярностью. Ведь в «Бхагавадгите» именно Кришне принадлежат слова: «Среди гор я — Гималаи».

Тропа прижимается к скале; справа — обрыв, внизу — ревущий поток. Когда-то здесь были металлические ограждения, но нынче от них остались штыри, покореженные камнепадом. Там, где часть тропы смыло в пропасть, устроен деревянный настил. Осторожно ступая по разъезжающимся и скрипящим доскам, вспоминаю название одного поворота на кавказских кручах: «Пронеси, Господи!»

8.5 км. Впереди — очередная преграда: приток Бхагирати — его надо преодолеть. По бревну, переброшенному над кипящим потоком, осторожно, поодиночке, перебирается группа европейцев. Это англичане, совершившие поход к леднику Гомукх в сопровождении местного индийца-проводника. Англичане идут налегке; их поклажу — спальники, теплую одежду и прочее имущество тащат на себе мальчишки-носильщики.

Пропустив группу, ступаю на мостик: скользкое бревно не закреплено и гуляет по валунам. Инструктор-индиец подстраховывает внепланового путника, помогая мне перебраться на другой берег. В голове одна мысль: как тут быть на обратном пути? (Эта переправа еще не раз вспомнится.)

Пройдена почти половина пути, и здесь утомившихся путников ожидает целый пакет услуг — чай с молоком, лепешки-пароти, а на случай непогоды — укрытие с громким названием «отель». Но сейчас мне все это ни к чему и, миновав вереницу палаточных хижин, продолжаю путь к Гомукху.

У ходоков, встречающихся на пути, заметна усталость — высота подходит к четырем тысячам метров. У альпинистов-профессионалов эти строки могут вызвать улыбку, но ведь на тропе — простые, не тренированные путники.

Встречаю очередную группу; на разговор сил и времени нет. Приветствую их международным «хэлло!», а в ответ — еле слышное «бонжур!» — значит, французы.

13,0 км. Впереди виден базовый лагерь: несколько домиков для туристов. Рядом — индуистский храм, на берегу Бхагирати — что-то вроде часовни; близ нее совершаются омовения. Это — Гарвал, откуда паломники делают последний бросок к Гомукху. Индуизм и туризм здесь плавно переходят в альпинизм. «Зеленка» и «населенка» кончаются, и вместо мелкого кустарника на скалах видны лишь каменные осыпи. Самое время подкрепиться лепешкой-пароти и стаканчиком чая.

Под соседним навесом расположились на краткий отдых четверо французов. Похоже, они не первый месяц скитаются по Индии. Длинноволосые, похожие на хиппи, они погрузились в мир восточной экзотики. Да и вместо туристских брюк на них яркие юбки-дхоти.

16,4 км. Идти становится все труднее, но тропа, к счастью, уже не забирает вверх. На пути еще одна армейская палатка, на ней надпись: «Отель «Шива», высота 4 тысячи метров». Рядом — еще одна «скиния» — шатер, но это уже не приют, а индуистский храм — над ним развеваются молитвенные флаги. Около храма — святилище: два десятка продолговатых, выкрашенных белой краской камней кучно воткнуты в землю. Это — лингамы.

Почитание фаллического символа — лингама — близ истока Ганга не случайно. Согласно индуистским верованиям, на одной из гималайских вершин — горе Кайлас — восседает сам Шива. А именно с Шивой ассоциируется почитание лингама.

Однако даже отсюда до горы Кайлас далеко, но зато впереди уже виден ледник Гомукх; до него осталось полтора километра. Похоже, это самый тяжелый участок и для пилигримов и для их обуви: тут и там видны выброшенные пляжные сандалии. Они пришли в негодность, и их неопытным владельцам приходится возвращаться босиком.

18,0 км. Вот и ледник, из-под которого вырывается Бхаги-рати. Глаз ищет отшельников, в глубокой медитации сидящих у истока священной реки. Однако в реальности все не совсем так, как на полотнах Рериха. Две-три убогие лачуги, два-три подвижника, живущих здесь в летний паломнический сезон — до первых холодов, — вот и все, что может видеть путник, проделавший долгий путь к истокам Ганга. Сидя между огромных валунов, садху нараспев читают священные гимны, водя пальцем по печатному тексту.

Глыбы льда с обвальным грохотом летят вниз с тающего Гомукха в светло-коричневый поток Бхагирати. Есть и тихая заводь, где медленно тает ледяное крошево. Здесь редко кто выдержит омовение дольше тридцати секунд. И это — в середине жаркого индийского августа!

Над ледником белеет изумительно красивый пик Шивалинка. Его три вершины для индуистов как бы олицетворяют Шиву. Ибо Шива «прекрасен, трехглаз, с месяцем на челе... Шива предстает на быке, белом, как гималайские вершины».

Пора возвращаться. И если бы мы были на равнине, здесь следовало бы поставить точку. Но в горах много непредсказуемого, так что «продолжение следует».

...Перекусив в базовом Гарвале, беру обратный курс. Где-то в горах прошел ливень, и притоки Бхагирати не на шутку разбушевались. В одном месте, где тропа шла вдоль берега, — оползень. Сильный поток подмыл грунт и кусок тропы унесло вниз по течению. За то время, что пребываю в раздумье, появляются собратья по несчастью.

Три молодых сикха в тюрбанах стоят на другом конце тропы, не зная, как перебраться на мою площадку. Придется забираться круто вверх, на гору, и, цепляясь за кустарник, двигаться над ревущим потоком. Сикхи испуганно машут: мол, не надо рисковать! Однако другого выхода нет, и приходится доказывать свою правоту по принципу: «Делай как я!» Продолжая свой путь по тропе, оглядываюсь и вижу, как три тюрбана мелькают в зарослях — там, где только что пришлось мне заниматься скалолазанием без страховки. Но это только разминка, а мысль постоянно о том — как там, на восьмом километре?

Иду мимо палаточного лагеря, направляясь к переправе. Торговцы, сидящие в лавках, словно сговорившись, качают головами, цокают языком и жестами приглашают остаться.

Неужели переправу смыло? Выхожу на каменистый берег. Той досочки, по которой утром переходили англичане с проводником, нет и в помине. Как говорится, «мост ек». Уровень воды резко поднялся после дождя, и там, где была горная речка, теперь бешеный поток...

Неожиданно слышу разговор. На берег выходят пятеро молодых паломников, увешанных канистрами с водой из Ганга. Они полны решимости. Сняв тапки, с силой швыряют их через бурлящую стихию, рассчитывая добраться до другого берега вброд, на босу ногу. Взявшись за руки, входят в воду, но тут же выскакивают обратно. Напор таков, что движет по дну огромные валуны.

Около часа стоим на берегу, обсуждая самые смелые идеи — как перебраться через реку. В итоге идем под навес пить чай. Мои спутники — местные жители из Уттаркаша. Они рвутся в бой, и пока мы допиваем чай, двое из пилигримов выдергивают длинное бревно из какой-то постройки и наводят временную переправу.

Каким-то чудом четверым из них удается перескочить по нему на каменную косу, а с нее — на противоположный берег. Однако пятому, последнему, не повезло: бревно, подхваченное течением, как перышко уносит вниз, и оно быстро исчезает из вида.

Но теперь у «тургруппы» есть важное преимущество — «зацепка» на другом берегу. Дежурные по приюту несут длинную веревку и швыряют конец через реку. Со второй попытки «правобережные» ловят конец и закрепляют его в камнях. «Левобережные» делают то же самое: переправа налажена.

Внимательно слежу за тем, что будет дальше, рассчитывая воспользоваться ею. Молодой сорви-голова бросается в ревущий поток, пытаясь удержаться за веревку. Такое впечатление, что его заглатывает пасть водяного дракона: лишь в последний момент он с отчаянным усилием вырывается из нее и в изнеможении падает на спасительную каменную косу.

Вода быстро прибывает, еще один прыжок, и вот смельчак в объятиях своих товарищей. А в это время на наших глазах каменный островок рассыпается под мощным напором кипящих волн. Это был последний шанс...

Машем друг другу и отправляемся в противоположные стороны: ребята — в Ганготри, а я — в местную гостиницу. Мы идем вместе с человеком, помогавшим при переправе юным пилигримам. Уже смеркается, и в руках у него фонарь с газовым рожком.

После пережитого приют поражает спокойствием: с десяток паломников молча сидят на одеялах и наблюдают за тем, как владелец странноприимного дома готовит для них ужин.

Спрашивать о размещении не надо: и так ясно, что гостя примут и накормят, а плата — стандартная. Тем более, что по-английски хозяин не говорит.

Зато по-английски говорит один из странников. Это пожилой индиец, родом из Калькутты; много лет живет в Англии. Приехал на родину, чтобы омыть свое тело в верховьях Ганга. Тихо беседуем о наших общих проблемах.

Оказывается, есть надежда, что к утру вода немного спадет, и можно будет попытаться перейти речку вброд. А пока готовимся к ужину. Каждый получает по несколько лепешек. Но это уже не утренние пароти, а вечерние чапати. Вареный рис, кувшин ледяной воды — все это входит в перечень предлагаемых блюд.

Рис все едят руками, но нам с калькуттцем дают ложки: он вроде бы тоже теперь европеец. Кстати, разговора остальных паломников он не понимает. Его родной язык — бенгали, знает он и хинди, а местные пилигримы говорят на своем языке, близком к непали.

Ночевать приглашают в соседний «однозвездочный» барак. Ложимся вповалку на матрасы, укрываемся казенными одеялами. Кашель, храп, табачный дым, запах пота — неизбежные атрибуты барака, и это долго мешает заснуть. Забытье приходит под утро, но, очнувшись от сна, вижу, что паломников и след простыл.

Привратник жестами объясняет, что все ушли к речке, на переправу. От завтрака отказываюсь, каждая минута промедления может стать роковой. На берегу никого нет, вода немного спала. Все благополучно переправились вброд и уже продолжают свой путь к Ганготри. Лишь одинокий садху, сидящий в хижине, бесстрастно взирает на мои метания вдоль берега.

За спиной слышу голос: это садху. Он спрашивает по-английски:

— Баба-джи, достопочтенный! Ты веришь в Бога? Если веришь, то не бойся и иди.

Взяв горсть камешков, он бросает их по одному в воду, как бы показывая, куда нужно ступать. Осенив себя крестным знамением, шагаю в ледяной поток. Вода по пояс, почти сбивает с ног. С большим усилием добираюсь до отмели. Здесь можно передохнуть.

Вчерашним ребятам сегодня было бы труднее: их в легком весе, при малом росте снесло бы с брода в костоломную камнедробилку.

Собрав силы, прыгаю с отмели на берег. Садху одобрительно кивает и, повернувшись, идет в свою келью. Машу ему и сажусь на камень. Надо передохнуть и перекусить. Припасенные с вечера чапати, как нельзя кстати. Несколько глотков ледяной воды, и в путь.

В Ганготри вхожу как в родное село: многие раскланиваются. Это неудивительно — ведь наши дороги пересекались на пути к Гомукху. Автобус, отходящий на Уттаркаши, по обыкновению забит паломниками. С трудом нахожу местечко. Шум двигателя закладывает уши. Но вдруг его перекрывает возглас паломников:

— Ганга май хи джай!

Слава матери Ганге!                                                        

Архимандрит Августин (Никитин) | Фото автора

Вскоре после окончания далекой «европейской» войны в Лиме появился странный «гринго». Светловолосый молодой человек с голубыми глазами и птичьим носом, однако, был вовсе не американцем, а норвежцем.

Но местным жителям, расслабленным вечной сиестой, до этого не было никакого дела. «Гринго» был явно небогат, а потому интереса у торговцев и официантов не вызывал. Каждое утро он облачался в не новый, но вполне приличный костюм и отправлялся куда-то о чем-то хлопотать. Время от времени он говорил, потягивая дешевую местную водку «писко-сауэр», с какими-то людьми о каких-то плотах из бальсового дерева и, кажется, собирался построить такой же. Наверное, симпатичный юноша был «поко-локо» — слегка тронутый. Какая жалость!..

Единственный, кто всерьез отнесся к сумасбродной идее вчерашнего солдата из норвежского спецназа и недоучившегося студента-зоолога, был не кто-нибудь, а президент Перу Хосе Бустаменте Риверо. Главу некогда великого государства тронуло напоминание о том, что инки были далекими предками перуанцев, к тому же экспедиция на копии плота древних мореходов обещала подхлестнуть интерес к обнищавшей стране, что сулило надежду на очередной кредит.

Странному норвежцу разрешили построить плот из бальсового дерева на территории военно-морской базы в порту Кальяо, что в 40 километрах от Лимы. Так началась легенда по имени Тур Хейердал.

Плот

У Хейердала не оставалось выбора — его романтическая гипотеза о том, что американские индейцы в древности могли совершать плавания в Полинезию, у серьезных ученых в лучшем случае вызывала улыбку, в худшем — презрение и насмешки. Так, почтенный доктор Спинден, президент Клуба исследователей и директор Бруклинского музея, даже не стал тратить время на чтение рукописи Хейердала и, как сделал бы каждый в разговоре с тихим сумасшедшим, дал норвежцу простой совет:

— Знаете что, молодой человек, попробуйте-ка сами проплыть от берегов Перу до тихоокеанских островов на бальсовом плоту!..

И молодой человек попробовал. И дошел. Всего за 101 день. В Кальяо доставили девять бальсовых бревен из Эквадора — в Перу они росли слишком далеко от побережья. Во времена инков поступали точно так же. Плот длиной 13,5 и шириной 5,5 метра построили без единого гвоздя — ни в чем не отступая от старинных описаний. Это была конструкция средней величины — у инков встречались плоты куда больших размеров, они выдерживали груз до 36 тонн.

Итак, корпус плота сделали из бальсы, поперечины — тоже. Палубный настил — из бамбука. Двуногая мачта — из мангровой древесины. Кубрик — из того же бамбука и покрыли камышом. На прямом парусе изобразили лик бога-изгнанника Кон-Тики Виракочу — отсюда и название плота.

Древняя перуанская легенда гласит, что Виракоча стал изгоем еще до прихода инков с берегов озера Титикака и что он исчез за океаном вместе со своими верными спутниками. Изгнанники отправились туда, где заходит солнце...

Плот был построен, но ни в одной хронике не сохранилось упоминаний о том, как управляли своими судами древние инки. Хейердал уповал на парус и выдвижные шверты — гуары. А также на попутный ветер, течение и свою счастливую звезду...

В день отплытия в порту Кальяо собралась большая толпа провожающих: перуанские чиновники, морские офицеры, дипломаты, журналисты и просто зеваки. С шестью мореплавателями прощались с опаской — всем было известно мнение экспертов: «Кон-Тики» на полпути развалится и потонет.

У Хейердала и его товарищей брали автографы, искренне веря, что видят их в последний раз. Команда «Кон-Тики» дала подписку о том, что «ни к кому никаких претензий не имеет и не будет иметь впредь».

До ближайшей полинезийской суши было около пяти тысяч километров. Это примерно столько же, сколько от Сан-Франциско до Исландии или от Исландии до Эфиопии...

Ровно через полвека — день в день — Тур Хейердал снова в Кальяо. Играет духовой оркестр, кругом бело от офицерских кителей, звучат торжественные речи, а старый мореход открывает мемориальную доску в честь пятидесятой годовщины плавания «Кон-Тики».

Гриф секретности сохраняется в архивах полвека. Это — достаточный срок для того, чтобы понять и оценить вклад Тура Хсйердала в историю. В открытии непознанного в Океане Хейердал сделал, пожалуй, столько же, сколько Гагарин — в Космосе. И этим все сказано.

После плавания «Кон-Тики» в мире начался рекламный бум. Даже в нашей стране три новых сорта винограда назвали «Кон-Тики», «Аку-Аку» и «Тур Хейердал» и начали производить вино «Кон-Тики».

В бортовой паек первых космонавтов входили шоколадки с изображением плота на обертке. Документальный фильм, снятый во время плавания, получил «Оскара» за 1951 год.

Но Хейердал не стал извлекать никакой коммерческой выгоды из своей неожиданной славы. Его плавание было для него не романтическим, хотя и опасным, приключением, а исследовательской работой, которая продолжается и по сей день.

Плот сохранили заботами Кнута Хауг-ланда, радиста «Кон-Тики». Его же стараниями был создан самый посещаемый музей Норвегии — музей «Кон-Тики». Точную, хотя и сильно уменьшенную, копию плота, модель папирусной лодки «Ра» и многие другие экспонаты привезли из Осло в Лиму на празднование пятидесятилетия экспедиции «Кон-Тики». Выставку разместили в Национальном музее Перу.

Перед самым открытием Хейердал окинул взглядом выставку и, кажется, остался доволен. Вдруг откуда-то послышался все нарастающий гул. Музейную тишину взорвал топот ног. Возле модели «Кон-Тики» возникла легкая потасовка между фотографами и телеоператорами «за точку съемки» — поздравить юбиляра приехал лично президент страны Альбер-то Фухимори, которого весь мир узнал совсем недавно — благодаря удачной операции перуанского спецназа по спасению дипломатов-заложников,           запертых в японском посольстве.

Кажется, за полвека своей известности Тур Хейердал уже привык принимать знаменитостей и рассказывать власть имущим о своих открытиях. Люди большой политики под ровный голос норвежца, похоже, начинают думать о несбывшемся, вспоминать, как и они сами строили в детстве кораблики...

Пирамиды

Официальная часть нашего путешествия   окончена.   Хейердал с облегчением прячет темно-синий пиджак и галстук в чемодан и облачается в любимые походные брюки и рубашку цвета «сафари».

Тем же вечером  маленьким самолетом местной авиакомпании с горделивым названием «Кондор» мы отправляемся на север Перу — туда, где когда-то высадился отряд Франсиско Писарро. Именно там — в районе местечка Тукуме — таится, по мнению Хейердал а, ключ к разгадке доколумбовых цивилизаций.

Тукуме находится в долине Ламбаске в сорока километрах от побережья океана. Изнуренная засухой почва, низкорослые деревья-уродцы, глинобитные хижины индейцев и тучи пыли из-под колес...

Мы выезжаем из хилой рощицы и неожиданно оказываемся перед странными холмами неправильной формы. Вокруг — никого. Не слышно ни щебетания птиц, ни треска цикад. Зловещая тишина, так не подходящая к радостному солнечному утру. Неужели холмы и есть те самые пирамиды, ради которых мы проделали такой путь?! Да, это так.

Перед нами не горы глины, спрессованной временем и редкими дождями, а самый большой комплекс пирамид в Южной Америке.

В Тукуме их двадцать шесть. Это место зловещее и загадочное. До конца 80-х годов о постройках в Тукуме не знали ни археологи, ни правительство. Даже грабители могильников не подозревали о богатствах Тукуме.

Удивительное открытие помог сделать случай, как это нередко бывает при изучении древностей. В соседнем с Тукуме городке Чиклао на рынке стали появляться старинные украшения из золота и серебра, керамика и прочая утварь. Причем — не искусные подделки для туристов, а подлинники. Полиция нашла «любителей» древностей — им оказались местные жители.

Все предметы мародеры нашли в местечке Сипан. Археологи провели раскопки в тех местах — и сегодня сипанские находки под усиленной охраной выставлены в национальном музее в Лиме.

После такой удачи археологам пришла в голову светлая мысль: а не поискать ли рядом — в Тукуме? Возглавить международную экспедицию предложили Хейердалу.

Почему же захоронения в Тукуме оказались нетронутыми — их даже не пытались вскрыть? Оказывается, еще со времен испанцев местные жители почему-то считали Тукуме «нехорошим» местом и старательно его обходили.

Тайну Тукуме раскрыли археологи. Раскопки продолжались пять лет: с 1988 по 1994 год. Ученые обнаружили огромное количество золота, серебра и полудрагоценных камней, которые были привезены со всех концов Южной Америки.

— Мы выкопали далеко не все, — смеется Тур. — Того, что сейчас находится под вашими ногами, вполне хватит, чтобы покрыть внешний долг Перу.

Солнце начинает припекать. Хейердал не обращает на него никакого внимания и быстрым шагом пересекает огромную долину. Легко взлетает по едва заметной тропинке на вершину скалы. Устраивается на камне и продолжает:

— В Тукуме люди жили задолго до прихода инков. Эту культуру принято называть «мочика» или «чиму». Когда неподалеку от этих мест высадился Писарро, инки приняли его за посланца светловолосого и бородатого бога Кон-Тики Виракочу и сами проводили небольшой отряд с почестями в глубь страны.

Интересно, что дорога, по которой они шли, проходила рядом с Тукуме. Испанские хронисты уже тогда писали, что Тукуме представляет собой развалины.

Хейердал прекрасный рассказчик. Кажется, что вместе с его словами пустынная долина вновь оживает. В нее возвращается жизнь и давно исчезнувшие с лица земли люди.

— Не инки создавали цивилизацию, — продолжает Хейердал. — В Южной Америке они выполнили ту же миссию, что римляне в Европе. Инки были великими завоевателями. И прекрасными администраторами. Все знания они получили от своих предшественников.

Мы часто критикуем испанцев за то, что те украли золото инков, но сами инки за три поколения до прихода испанцев ограбили жителей побережья. Человек проявляет себя одинаково во все времена, когда речь идет о золоте...

Когда в Тукуме появилась экспедиция Хейердала, местные жители встретили ученых без всякой радости. Вместо того, чтобы воспользоваться армией и полицией для охраны района раскопок, Тур отправился в деревню — поговорить с местными жителями.

Его обаяние, удивительное умение убеждать и одновременно проникать в души людей привело к тому, что индейцы стали относиться к пирамидам не как к чему-то чужому и зловещему, а как к захоронениям своих далеких предков. Крестьяне не только стали помогать ученым вести раскопки, но и взялись охранять пирамиды от грабителей, как свой родной дом.

Когда через пару лет рядом с пирамидами открыли небольшой музей, в деревне был праздник и каждая женщина стремилась станцевать «танец с платком» с сеньором «Эль Дотторе» (доктор). И тот танцевал так, как будто вырос в этих местах...

У Хейердала есть редкий талант: этот неугомонный пришелец не только раскапывает археологические памятники, но и открывает местным жителям глаза на их собственное прошлое и умеет сделать из любой Богом забытой дыры место паломничества туристов со всего мира, как это произошло с островом Пасхи. Однако при этом никакой выгоды лично для себя он никогда не извлекает.

Итак, пирамиды Тукуме сохранили страх. Индейцы боялись этих мест. Перед тем, как начать раскопки, археологи были вынуждены пригласить священника и освятить долину, чтобы изгнать нечистую силу.

И даже после этого старики в деревне продолжали верить, что в пирамиде живет чудовище, наподобие огромного червя, которое выползает ночью...

Ответ на вопрос, почему вокруг все было разграблено, а в Тукуме осталось в целости, археологи нашли на вершине Большой пирамиды — Вака-Ларга.

Хейердал показывает на пирамиду на противоположном конце долины и говорит:

— Мы нашли грустное свидетельство начала европейской колонизации Перу. На Вака-Ларга нам все время попадались обгоревшие человеческие кости. Дело в том, что когда сюда пришли испанцы, то многие индейцы безропотно обратились в веру пришельцев. Но были и те, которые упорствовали и не хотели отречься от своих богов. Испанцы сжигали непокорных на вершине Вака-Ларга. Конкистадоры называли это место «Эль-пургаторио» — «чистилище», а индейцам говорили, что здесь находятся «врата ада».

Пять   столетий   пирамиды   обходили стороной — так был силен страх перед словами завоевателей.

Расцвет цивилизации в Тукуме, по словам Хейердала, пришелся на XII — XIII века. В Тукуме занимались сельским хозяйством, на побережье — рыболовством. Это подтверждают многочисленные находки маленьких керамических лодок, а также раковины и рыбные кости.

Тур считает, что цивилизация в Тукуме была одной из наиболее развитых в Южной Америке. Тысячи рабочих трудились над возведением пирамид. Все пирамиды ориентированы строго по сторонам света и соответствуют дням солнцестояния. Для того, чтобы построить такие пирамиды, нужны были не только строители и инженеры, но и астрономы.

В Тукуме Хейердал искал подтверждение своей теории миграций древних народов. И ему снова повезло: на вершине одной из пирамид ученые нашли нетронутое захоронение вождя. Вождь был похоронен в сидячем положении. В загробный мир его сопровождали слуги. Один из них был, очевидно, повар — археологи нашли рядом с останками солидный запас продуктов. На голове мумии вождя была роскошная корона из перьев экзотических птиц.

Когда корону осторожно сняли, взгляду ученых открылся череп с остатками кожи и массивные серебряные украшения... в искусственно вытянутых ушах. Не это ли прямой предок загадочных «длинноухих» на острове Пасхи? Во всяком случае, Хейердал уверен в этом. И считает, что находка в Тукуме — еще одно подтверждение связи между Перу и островом Пасхи. К тому же появление на острове «длинноухих» и расцвет Тукуме по времени совпадают.

В Тукуме обнаружили и другие удивительные свидетельства: плиту с рельефами, изображающими не просто людей с птичьими головами, часто встречающихся в культуре «морика», а «людей-птиц» с веслами «рапа», которых можно увидеть лишь на Рапа-Нуи — острове Пасхи. Рядом с «людьми-птицами» — тростниковый корабль.

Находки в Тукуме, возможно, не только подтверждают гипотезу Хейердала, но и невольно доказывают правоту испанского мореплавателя и историка времен империи инков Сармьенто де Гамбоа, который еще в XVI веке поверил в легенды инков и умолял короля Испании Филиппа II последовать советам инков и снарядить экспедицию для поиска обитаемых островов в Тихом океане.

Конкистадоры еще в первые десятилетия колонизации Перу использовали бальсовые плоты с перуанскими командами, восхищались мореходными качествами этих судов, а перуанские паруса называли «превосходными» и утверждали, что снасти у инков прочнее испанских.

Сокровища инков были надежно спрятаны в неприступных горах. Но у древних перуанцев было и другое богатство — океан. На побережье веками существовали поселения, где жили рыбаки и отважные купцы-мореходы. Впрочем, древние мореплаватели не были так одиноки в океане, как команда «Кон-Тики», — они выходили в море целыми флотилиями...

В одно из таких старых рыбацких поселений на побережье мы и отправились. Как же изменились взаимоотношения человека и океана? Кто лучше ответит на этот   вопрос   кроме   самого   Хейердала? А он говорит вот что:

— Древние считали  океан  своим другом. Они строили лодки, учитывая нрав океана. Их суда скользили между волн  и танцевали на гребнях, словно чайки.  Они  были  так  устроены,  что вода свободно проходила сквозь корпус и они выдерживали любой шторм.

Современный   человек   воспринимает океан   как   противника.    Он  строит крепкие суда, чтобы бороться с волнами. Чем больше корабль — тем больше шансов на победу.

Древние мореходы были детьми природы и жили в согласии с ней. Рыбацкая деревушка из тростниковых хижин приютилась на самом откосе, подмытом волнами. Словно забор, отделяющий океан от человеческого жилья, выстроились в ряд поставленные на корму легкие лодки-плотики из тростника тоторы.

Мы появились в деревне как раз вовремя: из легкой дымки — смеси соленых брызг и сырого воздуха — одна за другой выныривали одноместные рыбацкие суденышки. Верхом на лодке-плотике рыбак ловит волну, виртуозно орудуя веслом, и выкатывает на берег из пены прибоя... Улов скрывается в крохотном трюме.

Гомон встречающих — жен и торговок тонет в грохоте прибоя, свисте теплого ветра и крике чаек. Со стороны это зрелище напомнило мне кадры из старого военного фильма: на аэродром возвращаются истребители с боевого задания. Они неожиданно выныривают из-за кромки леса, и кто-то на вышке нервно считает: первый, второй...

— Похожие лодки можно увидеть на острове Пасхи, — прикрыв глаза ладонью и всматриваясь в океан, говорит Хейердал.

Остров

Перелет из Сантьяго на «Пуп вселенной»  — Те Пито-о-Те-Хенуа, или попросту остров Пасхи, занимает добрых пять часов. Летим ночью. Хочется спать, но возбуждение от предстоящей встречи с островом тайн не позволяет сомкнуть глаз. Где-то на полпути к острову попадаем в сильную болтанку.

При заходе на посадку самолет кидает так, что кажется, ветер отбросит нас обратно в океан. Толчок шасси о бетонку — сели. Хотя этот остров представляет собой треугольной формы плоский вулкан посреди океана, площадью всего лишь 22 на 11 километров, так приятно снова почувствовать под ногами землю, а не зыбкую бездну.

Первое ощущение от погруженного в  ночь  острова — сыро и   ветрено. Только что прошел  мелкий дождь — в  южном полушарии     начинается осень.   В   разрывах   между   облаками проглядывают звезды.

Тура и его жену Жаклин окружают странные типы. На них видавшие лучшие времена шорты, амулеты. Татуировки и стянутые в пучок волосы. У пояса болтаются широкие тесаки. Островитяне поют под гитару. Хейердал о чем-то задумался — только ему и понятно, о чем поют пасхальцы. По полинезийской традиции Туру и Жаклин надевают на шеи венки из ярких и благоухающих цветов.

Хейердала так встречают каждый раз, когда он приезжает на остров. Пасхальцы считают его своим «отцом» — так много он сделал для этого далекого клочка суши.

Впервые Хейердал появился на острове Пасхи в 1955 году. Норвежская экспедиция высадилась в бухте Анакена, где находится единственный на острове песчаный пляж. Там же в 1914 году стояла яхта Кэтрин Раутледж, странной девушки-исследовательницы, проведшей на острове целый год.

Там же, по легенде, высадились полинезийские первопоселенцы, ведомые вождем Хоту Матуа — отцом Хоту. И было это 57 поколений назад. Что это — простое совпадение? Или, может, причина тому — инстинкт мореплавателей, не меняющийся веками?..

От аэропорта до единственного на острове поселка Ханга Роа минут пять езды. Одноэтажный поселок давно погрузился в сон. Снова заморосил дождь. Сквозь водяной занавес мерцают скромные витрины. На улице — ни души.

Хейердал, будто про себя, говорит:

— Здесь все так изменилось с тех пор. Сегодня пасхальцы живут за счет туризма. Тогда — в пятидесятые годы, здесь царила ужасающая нищета. Не было ни одного магазина. Деньги были не нужны, потому что нечего было покупать. Каждая семья ловила рыбу и растила сладкий картофель да бананы — только для своих нужд. Люди ходили в лохмотьях. Остров был сдан в аренду под пастбище овец.

В так называемый «овечий период» истории острова всех пасхальцев согнали в поселок, который обнесли колючей проволокой. Выйти из Ханга Роа можно было только с разрешения коменданта. В шесть вечера ворота закрывали. Передвигаться по острову после захода солнца можно было, лишь имея спецпропуск чилийского военного коменданта (остров принадлежит Чили).

Некоторые смельчаки пытались бежать с острова на самодельных лодках — но о них никто и никогда больше не слышал. Их поглотила пучина. За несколько часов свободы в океане они расплатились жизнью.

Сейчас на острове живет чуть более трех тысяч человек. Из них две тысячи островитян — «рапа-нуи», как они сами себя называют, тысяча чилийских переселенцев и 15 французов.

— Чем занимаются? — переспрашивает меня наш водитель-чилиец. — Рыбачат, работают на фермах, в администрации и обслуживают туристов.

На острове три доктора, одна церковь и единственная больница. Один колледж. Воинская часть — морские пехотинцы. Переговорный пункт — спутниковый телефон. И три ресторана, которые содержат французы. Свежая рыба поступает к ним в первую очередь.

— Единственное, что, пожалуй, совершенно не изменилось, — неожиданно добавляет Тур, — так это сам остров. Здесь не строят отели и многоэтажные дома. Весь остров как заповедник. Только появились посадки эвкалиптовых лесов.

... Под вечер 5 апреля 1722 года прямо по курсу флагманского корабля небольшой флотилии из трех фрегатов под командой голландского адмирала Якоба Роггевена вдруг заметили землю — на карте в этом месте суша не была обозначена. Впрочем, еще задолго до голландцев английский флибустьер Дэвис утверждал, что видел сушу в здешних водах, но ему никто не верил. Роггевен отдал приказ подойти ближе к неизвестной земле.

Всего один день провели голландские моряки на каменистом острове. Адмирал так описал островитян: «Они походили на туземцев с других полинезийских островов и были татуированы с ног до головы, но производили особо странное впечатление благодаря своим ушам: мочки у них растянуты под тяжестью украшений до самых плеч».

Мореплавателю удалось рассмотреть и необычные статуи, установленные на побережье: «Каменные фигуры поразили и восхитили нас. Мы не могли понять, как люди, у которых нет не только дерева, но даже канатов, были в состоянии их воздвигнуть».

События эти происходили на Пасху — отсюда и новое название острова. Что же касается предыдущих, то их было несколько — и каждое хранит свою тайну: «Рапа-Нуи» — «Большая Рапа» (весло для религиозных церемоний); «Те-Пито-о-Те-Хенуа» — «Пуп вселенной»; «Ваиху», — записал в судовом журнале Джеймс Кук. Или: «Мата-Ки-Те-Ранге» — вот исконное название острова, что означает «Око, глядящее в небо», — утверждал Миклухо-Маклай, побывавший на острове в конце прошлого века.

Еще Кук отметил в 1774 году, что многие статуи были повалены... В 1816 году на «Рюрике» к острову подошел Отто Коцебу. Островитяне встретили русских враждебно — и те отказались от высадки на неприветливый берег. Коцебу рассмотрел с борта, что все статуи в бухте Кука лежат на земле. На острове явно происходили какие-то драматические события.

Восстановить картину того, как этот таинственный остров возник из океанской пучины, как на нем возникла уникальная культура и как она сама себя уничтожила, помог многолетний труд ученых-энтузиастов, которые подчас полностью противоречат друг другу.

По мнению Тура Хейердала, на острове было три культурно-исторических периода: первые люди приплыли на остров около 380 года. Постройки и статуи этого народа очень похожи на сооружения в предгорьях Анд.

Затем первопроходцы по неизвестной причине исчезли. Вторая волна переселенцев появилась тоже из Южной Америки — возможно, из Тукуме. Их-то условно и называют «длинноухими».

Около 1400 года на остров прибыли полинезийцы — «короткоухие». Двести лет оба народа существовали в мире, затем вспыхнула гражданская война. «Короткоухие» истребили расу посвященных — «длинноухих». Все было кончено. И произошло это примерно в 1680 году. «Короткоухие» повергли на землю статуи. Храмы-«марас» опустели. Болезни, голод и внешние набеги довершили дело. Цивилизация Мата-Ранге исчезла...

Хейердал принимает многие гипотезы своих предшественников. Единственное, чего он не переносит на дух, — это «космические теории» о том, что древние пасхальцы — потомки пришельцев, что они обладали тайными знаниями потустороннего мира, что расположение статуй — зашифрованная карта звездного неба. Когда об этом заходит речь, ученый рассказывает эпизод из собственной жизни:

— Это было много лет назад. На экраны только что вышел фильм фон Деникена «Воспоминания о будущем». Тогда я жил   в   Италии. Однажды мне звонят с норвежского телевидения и приятный женский голос в трубке спрашивает:

— Господин Хейердал, что вы думаете о господине фон Деникене?

— Он жулик, — отвечаю я.

— Спасибо,  господин  Хейердал.  Вы в прямом эфире. И гость нашей программы сегодня — фон Деникен.

В Полинезии, так же как и в Африке, время течет по-другому. Здесь неторопливый образ жизни и никто не спешит, и не стремится повысить собственное благосостояние. Чтобы жить, полинезийцу нужно мало денег, так же как и африканцу. Полинезийцы в отличие от нас, европейцев, до сих пор не разучились радоваться жизни и понимают, что смертны и не смогут все прихватить с собой «туда».

К сожалению, мне так и не удалось ощутить себя полинезийцем — нам скоро выезжать. И снова — затемно. Сонный повар кормит нас яичницей и в душе проклинает своих непоседливых постояльцев...

Хейердал свеж и бодр, словно бравый молодец после долгого сна. Мы отправляемся в Анакену. Заблудиться на острове Пасхи невозможно — здесь всего три дороги. Одна ведет в Анакену, другая — вдоль океана — тоже в Анакену, а третья — к святилищу Оронго.

В Анакене сегодня должен быть спущен на воду трехмачтовый тростниковый корабль «Мата-Ранге». Его строили из тростника тоторы те же индейцы аймара с озера Титикака, которые когда-то сделали лодки Хейердалу, — Паулино Какас и его товарищи.

Командует кораблем Кетин Муньес — он считает себя учеником Хейердала. Тур, похоже, не возражает и относится к 38-летнему испанцу по-отечески.

— Мы познакомились с ним в Тукуме, — вспоминает Хейердал, — я сидел один в вагончике, когда появился Кетин. Мне даже нечем было его угостить: у меня был только черствый хлеб и «писко». Кетин сказал, что не пьет, но сегодня выпьет. Мы жевали сухой хлеб и запивали водкой. Мой новый знакомый остался ночевать и перед сном сказал: «Спасибо, это был лучший день рождения в моей жизни». Ему тогда исполнилось тридцать.

Муньес совсем не похож на Хейердала. Он не исследователь, а выживальщик. Родился в семье военного — в Марокко и вырос там же, в пустыне. В 24 года переплыл на виндсерфере из Марселя в Тунис. Сейчас собирается доплыть до Таити, потом, после просушки корпуса, — на Самоа и Фиджи. В его команде — 12 человек: индейцы, таитяне и пасхальцы. Во многих матросах, которые готовят корабль к спуску, я узнаю «комитет по встрече в аэропорту».

Раздувается тростниковый парус. Кран и буксир тщетно пытаются сдвинуть «Ма-та-Ранге» с места, но многотонный корабль даже не шелохнется.

— Кажется, Кетин ошибся в расчетах, — озабоченно говорит Хейердал. — Сначала нужно было покрыть стапель листьями.

В тот день «Мата-Ранге» так и не стал на воду. Но никто не переживал: то, что не сделали сегодня, можно сделать и завтра. На следующий день корабль уже качался на лазурной глади бухты Анакена.

В бухте Анакена, спиной к океану, стоят на постаментах — «аху» — статуи — «моаи». Они тоже были повержены, но затем, после норвежской экспедиции, восстановлены на тех же аху с помощью подъемного крана. Тур Хейердал считает, что каждая статуя была изваяна в честь определенного вождя. Их имена помнили и после того, как статуи были сброшены «короткоухими» на землю.

В наш век узкой специализации на Хейердала часто нападают за то, что он быстро переключается с одного на другое: с мореходных экспедиций на археологию... и так до бесконечности. Многих раздражает его способность открывать скрытый смысл в привычных вещах и толковать незримые связи в цепи противоречивых фактов.

Происхождение статуй на острове никто не может толком объяснить, кроме Хейердала. Нигде в Полинезии, не считая Маркизских островов, нет ничего подобного. Всюду скульпторы использовали дерево. На острове Пасхи, оказывается, тоже росли деревья. Тамошняя растительность походила на флору Гавайских островов — это показали исследования палеоботаников. И тем не менее первопоселенцы воздвигали свои статуи из камня.

— Дело в том, — объясняет Тур, — что подобные изваяния можно увидеть только в Южной и Центральной Америке: в Мексике, Колумбии, Эквадоре и на озере Титикака, на границе Перу и Боливии.

Экспедиция Хейердала обнаружила на острове Пасхи около 600 статуй. Самые древние — с огромными глазами и круглой головой больше всего напоминают южноамериканский тип. С более поздними статуями их роднит лишь одна деталь — скрещенные на животе руки и сцепленные пальцы. Самая старая статуя на острове стоит у подножия вулкана Рано-Рараку. Она чем-то напомнила мне каменную бабу в степи...

Рано-Рараку — еще одна загадка острова Пасхи. Это потухший вулкан, на вершине которого мечется холодный антарктический ветер даже в самую тихую погоду. На крутом склоне вулкана, наполовину вросшие в землю, стоят моаи. Большинство из них смотрит в океан.

По пасхальскому поверью, в каждой статуе живет дух того, в честь кого она была высечена. Когда дух покидает статую, она «умирает» — покрывается плесенью мхом. Странно, но изваяния действиельно выглядят по-разному: одни — так, будто их только что закончили ваять каменотесы, другие поменяли цвет, покрылись лишайником.

Склоны  кратера, считается, служили каменотесам мастерской. Почему-то работы здесь были неожиданно приостановлены. Если поискать, то даже сегодня около статуй можно найти древние рубила.

Тур ведет нас мимо статуй и рассказывает, как их делали. Процесс был долгим. Сначала обтесывали переднюю часть изваяния — спина статуи была соединена с породой. Затем статую отделяли, закрепляли вертикально, обрабатывали спину и наносили символические знаки.

Так, на животе одной из них Тур обнаружил изображение тростникового корабля. Впрочем, его противники утверждают, что пасхальцы сделали этот петроглиф уже после первых контактов с европейцами и на самом деле это — фрегат.

Когда статуя была обработана, ее укладывали горизонтально и перетаскивали к месту установки. После того, как моаи занимала свое место на аху, ей делали глаза и водружали на голову «пукао» — символическое изображение пучка волос, собранного в узел.

Пукао изготавливали из красного туфа. Оно весило несколько тонн.

Все четыре стадии создания исполинов можно увидеть на склонах Рано-Рараку. Там — 117 статуй. Самая большая — высотой 22 метра — с семиэтажный дом. Она еще не отделена от породы.

Как же передвигались статуи? На этот вопрос пасхальцы всегда отвечали просто: «Статуи ходили сами. Их двигала мана». Вера в чудодейственную силу «мана» распространена на острове и в наши дни.

Но Хейердал предпочел более реалистическое решение, предложенное чешским инженером Павлом Павелом, и испробовал его: статуи не таскали, не катали, а кантовали наподобие шкафа или тяжелых бочек. И моаи «пошли»...

— А вы богатый человек? — приставала к Хейердалу толстая островитянка.

За минуту до этого она тщетно пыталась продать нам секреты чилийской военно-морской базы с контингентом не больше десяти человек, — но тщетно. Должно быть, это была местная городская сумасшедшая.

— Ну, самолет-то свой у вас хотя бы есть? — наседала она на ученого.

— Нет, — с улыбкой ответил Хейердал, — самолета у меня нет.

— А как же вы сюда добрались?

— Да так, — Тур неопределенно махнул рукой. — Я же «Птицечеловек»...

Птицечеловек — Тангата-Ману, земной бог, хранитель жизненной силы.

Василий Журавлев | Фото автора

Наконец-то вылетаем в Катманду, чтобы затем, попав в Тибет, сплавиться с самой высокой вершины мира — Эвереста — по рекам Ронг Чу и Пхунг Чу. Сплав планируется начать в районе базового лагеря альпинистов на высоте около 5150 м. Экспедиция организована газетой «Новосибирские новости», спонсор — АО «ЭКВИ» (Москва).

Небольшое отступление. Экспедиция должна была стать исторической и принципиальной. Дело в том, что с Эвереста стекают лишь две реки. Одна — Лобуче Кхола (в дальнейшем она впадает в Имджа Кхолу, а та, в свою очередь, в Дудх-Коси и так далее) — в Непале; другая — Ронг Чу (впадает в Пхунг Чу) — в Тибете (Китай).

В Непале с Эвереста от ледника Кхумбу я сплавился в 1991 году. И хотя этот спуск был первым одиночным сплавом с высочайшей вершины мира, но по Лобуче Кхоле, Имджа Кхоле и Дудх-Коси до меня уже прошло несколько экспедиций. А вот второй водный путь с Эвереста, по рекам Ронг Чу и Пхунг Чу, оставался никем не пройденным. Еще в 1991 году я сделал несколько попыток получить разрешение на сплав по этому маршруту.

Но такого разрешения тибетские власти мне тогда не дали. И лишь после того, как мне сообщили адрес министра спорта Тибета мистера Лосанг Дава и я послал ему просьбу разрешить мне и моей команде сплавиться с Эвереста в Тибете (перечислив все мои рафтин-говые заслуги), от тибетского министра пришел положительный ответ.

Однако он написал мне, что я должен действовать через тибетскую фирму ТИСТ (Тибет Интернэшинэл Спорте Трэвел). Для проведения сплава ТИСТ потребовала от каждого из нас по 4000-7000 долларов (конкретная сумма зависела от численности группы).

И у меня ушло два года на то, чтобы такие деньги найти. После прохождения рек Ронг Чу и Пхунг Чу я мог стать первым человеком, сплавившимся с Эвереста до равнины по обоим водным маршрутам. О первом маршруте я уже говорил. Что же касается второго, то вторую часть его (реки Арун и Сапт-Коси в Непале) я прошел в 1990 году. И оставались мною непройденными лишь Ронг Чу и Пхунг Чу в Тибете, куда мы и ехали сейчас.

Но вернемся в август 1996 года. Нас было трое — я, Борис Иванов из Омска и новосибирец Андрей Пономарев.

В Катманду устроились в хорошо знакомой мне гостинице «Стар». Я связался по телефону с мистером Джигмела, представителем фирмы ТИСТ, с которым два года вел переписку.

Вечером мистер Джигмела приехал к нам в гостиницу и забрал наши паспорта для получения китайской визы. Взял за это 150 долларов. Когда же Джигмела привез паспорта и бумагу с групповой визой, то потребовал еще 90 долларов. Вроде как за страховку. Пришлось отдать. Сказал при этом, что на границе Непала и Китая нас будет ждать гид.

Однако все было не так, как ожидалось, — из-за дождей в горах, из-за оползней, перекрывших дорогу нашему такси-микроавтобусу и джипу гида Калдена, спешившего на встречу с нами. Из-за очередных формальностей, наконец, необходимых, чтобы получить разрешение на раф-тинг с Эвереста. Но вот все сложности позади...

В Ниаламе наша экспедиция пополнилась грузовиком. На следующий день мы поднялись на перевал Лалунг Ла (он был покрыт снегом) и добрались до селения Нью-Тин-гри. Перед самым селением — полицейский пост. Здесь нас тщательно «шмонали».

Особенно интересовала китайских полицейских литература, которую вез Андрей. Проверяли, не содержится ли в ней какая-нибудь антикитайская пропаганда (например, призывы к независимости Тибета).

Гостиница в Нью-Тингри удивительная. Современное здание, неплохие номера, но в них нет ни горячей, ни холодной воды.

Вновь пройдя таможенную проверку, мы поднялись на перевал Панг Ла (5200 м), с которого открывается вид сразу на пять восьмитысячников — Макалу, Лхотзе, Эверест, Чо Ойю и Шиша Пангму (впрочем, нам этот вид не открылся, так как было облачно).

Далее спустились к селению Пару (4100 м), что стоит уже на берегу Ронг Чу, по которой нам предстояло сплавляться. Дальнейший путь лежал вдоль Ронг Чу — до монастыря Ронгбук (5030 м), а затем — до эверестского базового лагеря (5150 м). Здесь уже были разбиты палатки нескольких треккинговых групп.

И сегодня же сюда прибыла команда чешских альпинистов, которые примерно через месяц будут штурмовать Эверест по обычному маршруту (через ледник Восточный Ронгбук).

Чехи говорили лучше по-русски, чем по-английски, поэтому мы в основном общались на нашем языке. У них была телефонная спутниковая связь (аппаратура стоила 20000 долларов), а также разрешение на ее использование, и они ежедневно вели на Чехию вечерние репортажи.

Андрей с их помощью связался с женой в Новосибирске, узнал обстановку в своей фирме, заплатив чехам по 6 долларов за каждую минуту разговора.

Я планировал забраться вместе с катамараном на ледник Восточный Ронгбук, где в леднике есть небольшая котловина, и поплавать на катамаране по высокогорному озерцу, о котором узнал из книги Райнхольда Месснера «Хрустальный горизонт». Это озерцо было сезонным, временным: оно существовало с начала лета и в конце осени замерзало.

Проплыть по озеру на высоте 5600 м перед сплавом по Ронг Чу для меня было принципиально важно. Дело в том, что в Книге рекордов Гиннесса фигурировал рекорд команды Майка Джонса из Англии, которая перед сплавом с высоты 4200 м по Лобуче Кхоле и Дудх-Коси пересекла на двух каяках небольшое озеро на леднике Кхумбу на высоте 5334 м.

И в Книге рекордов было написано, что она сплавилась по Дудх-Коси именно с этой высоты. Несмотря на то, что в 1991 году я спустился по Лобуче Кхоле с высоты 4600 м (а не 4200 м, как англичане), рекорд команды Майка Джонса формально оставался непобитым, хотя любому человеку, даже немного разбирающемуся в рафтинге, понятно, что сплав по реке и плавание по озеру — это, как говорят в Одессе, «две большие разницы».

Тем не менее я задумал побить рекорд команды Майка Джонса, причем сделать это их же методом — поплавав сначала на катамаране по озеру на высоте 5600 м, а затем сплавившись по реке Ронг Чу на плоту от базового лагеря, с высоты 5150-5200 м.

Однако для начала меня ждал неприятный сюрприз — никакого яка и никакого носильщика, необходимых для осуществления этого замысла, фирма ТИСТ, как было договорено, не предоставила, а гид заявил, что он не носильщик и будет меня сопровождать лишь налегке.

То есть катамаран и личное водное снаряжение мне предстояло самому тащить наверх. А тащить груз весом 30-35 кг на такой высоте без достаточной акклиматизации — чересчур тяжелое занятие. Поэтому я решил максимально облегчить свой груз, не взяв ни катамаранные трубы (гондолы предполагал соединить веревками), ни спасжилет, ни гидрокостюм. До озера нужно было идти километров десять. А вернуться в лагерь мы должны были вечером.

Утром тронулись в путь и в полдень прибыли на место. То, что я увидел здесь (и видел раньше, при подъеме), дико обрадовало меня — на высоте 5600 метров из отступившего летом вверх ледника Восточный Ронгбук вытекала река! Да, да, пригодная для сплава река! Мне не нужно было теперь искусственно повышать высокогорность сплава по реке плаванием по высокогорному озеру (хотя несколько небольших озер на высоте 5600 м действительно имелось — я их видел).

Теперь я мог начинать настоящий рафтинг на высоте 5600 м. Так и сделал. Гид усердно фотографировал меня обоими фотоаппаратами.

Я проплыл около километра по реке (я назвал ее Восточная Ронг Чу по аналогии с названием ледника), как пошел ряд непроходимых для моего судна водопадов. Пришлось делать обнос. Скажу сразу, опережая события, что во время сплава на плоту от базового лагеря по рекам Ронг Чу и Пхунг Чу мы не сделали ни одного обноса —устойчивость плота на порядок выше, чем у моего маленького одноместного катамарана.

После возвращения в базовый лагерь приятно провел вечер в компании чешских альпинистов.

А утром следующего дня начался сплав на плоту по реке Ронг Чу. Сплавлялись втроем. За день, пройдя по реке около 20 км, мы спустились на полкилометра.

Буквально в километре после базового лагеря нас ждал порог шестой категории сложности. Когда джип забрасывал нас вверх, мы порога не видели: дорога в этом месте отходила в сторону от реки. Кстати, должен отметить, что угадал со сроками экспедиции — начало сентября — уже начинает стихать муссон, но еще тепло, и происходит интенсивное таяние ледников. Как следствие: в верховьях Ронг Чу был достаточно большой расход воды.

К сожалению, так как этот порог был для нас неожиданностью и мы только начинали сплав на плоту (еще предстояло освоиться с ним), то я не взял на плот ни одного фотоаппарата. И хотя впервые за все мои семнадцать заграничных экспедиций группа состояла из трех человек — обычно я ходил либо в одиночку, либо вдвоем, но все равно одним экипажем — снять эффектные кадры прохождения этого порога не удалось.

Порог имеет протяженность почти километр. Конечно, на высоте 5100 м кислорода больше, чем на высоте 5600 м, но его все равно не хватает для интенсивной работы с веслом. Поэтому проходили порог небольшими отрезками. В конце таких сплавных отрезков сил почти не оставалось, и приходилось долго отдыхиваться.

Далее на протяжении около 17 км идет сплошной порог пятой (местами — четвертой) категории сложности. Средний уклон реки здесь 25 м/км. А средняя скорость — около 10 км/час.

Заночевали на правом берегу реки за километр до моста через Ронг Чу. На следующий день (и в дальнейшем) Андрей, как об этом мы с ним договорились еще перед поездкой, выступал в команде уже в роли берегового видеооператора.

До котловины, где расположилось селение Пару, добрались, миновав автомобильный мост, без приключений, но не без сложностей — сплошной порог четвертой категории сложности. В районе Пару река течет спокойно, проходит под вторым автомобильным мостом и ныряет в глубокое ущелье.

Начинающийся отсюда участок маршрута стал для нас ключевым. Дело в том, что мы имели две карты Тибета. На одной из них дорога вдоль Ронг Чу шла по ее левому берегу вплоть до места впадения Ронг Чу в Пхунг Чу (недалеко от селения Лочури).

На второй же карте сразу после второго автомобильного моста дорога отходила от реки и через перевал Дайе Ла уходила коротким путем к Кхарте, а вдоль Ронг Чу далее дороги не было. Какая из карт правильная — не знали ни мы, ни наш гид, ни мистер Джигмела (ведь никто раньше по Ронг Чу не сплавлялся, и необходимости сопровождать кого-либо на джипе по дороге вдоль Ронг Чу у фирмы ТИСТ не было).

Но раз дорога в районе Пару уже перешла с левого берега на правый, значит, первая карта неверна. Так что же, правильной является вторая карта? И в дальнейшем сплавляться по Ронг Чу нам предстоит в автономном режиме со всеми вещами без береговой поддержки (что резко усложняет прохождение маршрута) и без видео- и фотосъемки?

Вопрос был крайне важным. И хотя мы не знали на него ответ вплоть до достижения реки Пхунг Чу, но скажу сразу — нам повезло. Дорога в дальнейшем шла по правому берегу Ронг Чу практически до ее устья, а затем — вдоль Пхунг Чу по ее правому берегу.

Конечно, она часто уходила в сторону, и практически все сложные участки реки мы с Борисом проходили автономно (и, увы, нас никто здесь не фотографировал). Однако через какое-то расстояние ущелье немного расширялось, дорога спускалась к реке, и наши сопровождающие встречали нас на берегу.

Итак, после равнинного участка в районе Пару река вошла в ущелье, а примерно километром ниже мы оказались в каньоне. И тут, после правого поворота, я увидел перед собой весьма серьезный порог, причем его первая ступень представляла собой то ли мощный водослив, то ли водопад.

Высоту его определить с воды было невозможно. Нужно было пристать к берегу и разведать — что дальше? Но берега в каньоне были совершенно отвесными — не пристанешь. Ничего не оставалось, как прыгать в неизвестность. Это всегда волнение, всегда напряжение. Заходишь в водопад-водослив и гадаешь: сколько придется лететь — пять, десять, а может двадцать метров?

На этот раз повезло — высота была около трех метров, так что преодолели водослив удачно. Однако пришлось поработать и дальше: пошли мощнейшие «бочки» и валы (до 2,5 м глубиной и высотой соответственно). Попадались и отдельные большие камни, на которые наваливалась вода. Порог был явно «шестерочным».

А после него пошел длинный порог пятой категории сложности. Основные препятствия остались теми же — мощные «бочки» и валы. Через несколько километров река, как мы говорим, упростилась. За селением на правом берегу было очень удобное для ночевки место.

Далее, после сравнительно спокойного участка, река опять вошла в каньон. И снова пошли сложные и опасные пороги. А сразу после каньона Ронг Чу впадает в Пхунг Чу. Воды в Пхунг Чу раза в три-четыре больше. В сентябре — это мощнейшая река и очень опасная. Пороги, трехметровые валы, «бочки», большие валуны — и так до конца сплава. Закончили сплав после селения Кхарта, недалеко от китайско-непальской границы.

Все. Свершилось то, о чем я мечтал последние пять лет — мы сделали первопрохождение рек Ронг Чу и Пхунг Чу, и я стал первым человеком, спустившимся с Эвереста по обоим водным маршрутам.

Владимир Лысенко / фото автора

Непал – Китай

Нашему соотечественнику, попавшему на православное кладбище в Хельсинки, приходится удивляться, почему жизни стольких офицеров Российского флота оборвались здесь в первые дни марта 1917 года...

Журнал «Вокруг света», рассказывая об обстоятельствах их гибели в начале Февральской революции, продолжает работу по увековечению памяти русских моряков, погибших на чужбине.

В стихотворении Пушкина «19 октября» — гимне лицейской дружбе — есть пронзительная строфа, посвященная Николаю Корсакову, умершему и похороненному в Италии. Поэта печалит, что

.................. дружеский резец

Не начертал над русскою могилой

Слов несколько на языке родном,

Чтоб некогда нашел привет унылый

Сын севера, бродя в краю чужом.

Ныне, когда «сын севера», россиянин, имеет возможность беспрепятственно «бродить в краю чужом», он в любой стране, зачастую даже в экзотической, с удивлением находит этот «привет унылый» в надгробьях русских. Чаще всего это — могилы людей, поставленных историей в необычные обстоятельства и навеки оставшихся вдали от своей родины — большой и малой.

На окраине Хельсинки есть небольшая православная церковь Ильи Пророка. Такие церкви строили русские эмигранты, вложив в них всю тоску по России. Внутри этой церкви слева от резного иконостаса, выполненного, кстати, Юрием Ильичом Репиным, сыном великого художника, на стене — четыре серебряные пластины, образующие крест.

Это — Морской Крест — памятник офицерам Российского флота, похороненным в Финляндии. На нем фамилии более ста человек. И для многих из них датой ухода из жизни стали первые дни марта 1917 года...

1/14/ марта 1917 года на кораблях Балтийского флота, стоящих в его главной базе — Гельсингфорсе, было объявлено о падении монархии в России и переходе власти к Временному правительству.

2/15/ марта, в день подписания отречения императора Николая II, российские газеты сообщили: «Свершилось. Великая Русская Революция произошла. Мгновенно, почти бескровно, проведенная гениально». Но уже на следующий день в Гельсингфорсе произошли события, перечеркнувшие это восторженное сообщение.

Вечером 3 марта во время ужина командующему Балтийским флотом вице-адмиралу А.И. Непенину доложили, что на линкорах 2-й бригады «Андрей Первозванный» и «Павел I» слышна ружейная стрельба и подняты красные флаги. Там началось избиение офицеров.

Первой жертвой на «Андрее Первозванном» стал вахтенный офицер лейтенант Г. А. Бубнов. Он отказался дать разрешение поднять на корабле красный флаг вместо андреевского, отказался выполнить требование матросов сдать вахту другому офицеру.

Разгневанной толпой Бубнов был поднят на штыки. Это послужило началом расправы с офицерами корабля. На трапе «Андрея Первозванного» был застрелен и сам начальник 2-й бригады линкоров контр-адмирал А. К. Небольсин.

Кровавые расправы происходили и на «Павле I». В эту ночь было убито 16 офицеров, причем некоторые — с особой жестокостью. Читая обо всем этом, невольно задаешься вопросом: почему дали себя убить вооруженные офицеры? Видимо, потому же, почему адмирал Непенин не отдал приказа подавить бунт военной силой.

«Я русской крови не пролью», — будто бы сказал он. Не созрели еще офицеры Российского флота, чтобы во время войны с неприятелем начать еще и войну с собственными матросами.

Самые смелые из них пытались уговорами прекратить кровопролитие. Но «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», начавшись, уже шел по своим законам и остановить его не было возможности.

Днем 4/17/ марта вооруженные матросы сняли командующего флотом и его флаг-офицера со штабного судна «Кречет» и под конвоем повели на митинг по случаю приезда в Гельсингфорс членов Временного правительства.

На выходе, в воротах военного порта, вице-адмирал Непенин был убит выстрелом в спину из толпы. Позднее эту «революционную заслугу» приписал себе бывший унтер-офицер береговой минной роты Петр Грудачев.

В «Анкете моряков-участников революции и Гражданской войны», хранящейся в Центральном военно-морском музее в Санкт-Петербурге, он подробно описал, как стрелял в спину командующего вместе с тремя другими матросами. Кроме адмирала, в этот день было убито еще семь офицеров.

На следующий день, 5/18/ марта, на территории военного порта в Свеаборге был убит командир порта генерал-лейтенант флота В. Н. Протопопов — и тоже выстрелом в спину. А заодно — и оказавшийся рядом поручик корпуса корабельных инженеров Л. Г. Кириллов.

В Российском государственном архиве военно-морского флота в Санкт-Петербурге удалось разыскать любопытный документ: «Список офицеров и чиновников, выбывших в связи с переворотом». По данным этого списка, в первые дни марта в Гельсингфорсе было убито 39 офицеров, ранено 6, без вести пропало 6. Четверо офицеров покончили с собой.

Расправы продолжались и позже, хотя уже не носили массового характера. Последней вспышкой насилия в период власти Временного правительства стал расстрел в августе 1917 года четырех молодых офицеров с линкора «Петропавловск», отказавшихся выполнить требование судового комитета (в свою очередь, выполнявшего требование Центрального комитета Балтийского флота — Центробалта) дать подписку о верности Временному правительству и неучастии в так называемом «корниловском мятеже». В августе же в Гангэ был утоплен командующий Подплавом Балтфлота контр-адмирал П. П. Владиславлсв.

Всего по архивным документам удалось установить 48 фамилий погибших. Еще 11 были взяты из списка, составленного для Морского креста-памятника Ильинской церкви в Хельсинки бывшим капитаном 2 ранга российского императорского флота Д. И. Дараганом.

Он чудом остался жив в «мартовские иды» 1917 года: сидел в одиночке Нюландской тюрьмы в Гельсингфорсе, когда открылось окошко и заглянувший в него матрос громко сказал своим спутникам: «Это наш старшой с «Андрея», он хороший, проходи дальше!» — так кто-то из команды «Андрея Первозванного» спас от расстрела своего бывшего старшего офицера, несмотря на то, что про него говорили, что он «жал» команду.

Среди погибших чинов Балтийского флота — три адмирала и генерал флота, офицеры флота, офицеры-механики, офицеры-кораблестроители, кондукторы, флотский врач (застреленный на улице) и капитан военного транспорта. Еще шла война, но Балтийский флот был обезглавлен и понес такие потери командного состава, которых не случалось ни в одном морском сражении русского флота.

Кто же виноват в гельсингфорсской трагедии? Убедительнее всего ответ на этот роковой вопрос дается в высказывании, которое приводит в своих воспоминаниях морской писатель Г. К. Граф, в то время служивший старшим офицером эскадренного миноносца «Новик». Это высказывание приписывалось одному из видных большевистских деятелей Шпицбергу: «Прошло два, три дня с начала переворота, а Балтийский флот, умело руководимый своим командующим, продолжал быть спокоен. Тогда пришлось для углубления революции, пока не поздно, отделить матросов от офицеров и вырыть между ними непроходимую пропасть ненависти и недоверия.  Для этого-то и был убит адмирал Непенин и другие офицеры. Образовалась пропасть, офицеры уже смотрели на матросов как на убийц, а матросы боялись мести офицеров в случае реакции».

Как бы ни было на самом деле, гельсингфорсский расстрел стал актом революционной трагедии России, хотя в марте 1917 года еще не было ни белых, ни красных, а русский царь не сделал никаких попыток удержать власть.

Меня, много раз бывавшего в Хельсинки и полюбившего этот город, видевшего многочисленные русские памятники, которые стали частью истории Финляндии, все же удручало, что видимых следов памяти о случившемся в марте 1917 года не было. Так родилась инициатива в год «примирения и согласия» почтить память офицеров Балтийского флота, ставших жертвами Февральской революции в Гельсингфорсе.

Инициативу поддержало российское посольство и финская православная церковь. И вот, 17 марта 1997 года, в день 80-летия гибели адмирала Непенина, в память погибших чинов Балтийского флота в Успенском кафедральном соборе в Хельсинки, в торце почетной алтарной части была установлена памятная доска с именами 59 погибших. Как и для трех предыдущих акций журнала «Вокруг света», она была безвозмездно изготовлена московской фирмой «Вланд».

Однако ожидавшаяся в Хельсинки встреча российского и американского президентов не позволила провести памятную акцию так, как было задумано. Но все выглядело достойно. Открыл доску, вначале задернутую андреевским флагом, советник-посланник российского посольства А. А. Игнатьев. В Хельсинки специально приехал глава финской православной церкви митрополит Гельсингфорсский Лев, освятивший доску.

Панихиду по-русски отслужил настоятель Успенского собора, глава православной общины Хельсинки протоиерей отец Вейкко. Торжественно и печально звучал под сводами собора голос протодьякона отца Михаила, сына русского эмигранта, офицера Северной армии генерала Миллера. Вместе с церковным хором в службе участвовал и протоиерей Покровского храма Московской патриархии отец Виктор.

Впервые в старинном соборе, некогда главном русском храме Гельсингфорса, где, без сомнения, бывали погибшие моряки, из уст посланника новой России звучали слова переосмысления своей истории и примирения с революционным прошлым. Теперь гражданин России, войдя в главный православный храм Хельсинки, найдет там имена своих соотечественников, людей чести и долга, которыми можно и должно гордиться.

Владимир Лобыцын

Хельсинки

Недалеко от города Карлсбада, расположенного в южной части штата Нью-Мексико (США), в пустыне, а точнее — под пустыней, находится пещера Лечугилла.

По словам очевидцев, это самая экзотическая из всех известных на сегодня подземных пещер в мире.  Но вход в нее открыт далеко не всем — только квалифицированным спелеологам и ученым. Пещера защищена специальным актом Конгресса. И тому есть причина и весьма уважительная.

Ларри Маллори, профессор Массачусетского университета и эколог-предприниматель, — один из немногих, кто имеет разрешение на посещение пещеры. Его интересуют две проблемы: жизнь на Марсе — есть ли она? — и создание лекарства против рака, причем обе они стыкуются, и решение их он ищет именно в пещере Лечугилле.

Путь ученого в свою «лабораторию» сложен. От Карлсбада он пешком добирается до каньона, спускается — лицом к отвесной стене — на глубину 30 метров и проникает в небольшую камеру.

Здесь установлена металлическая труба с зарешетчатым люком, чтобы что-нибудь не попало с поверхности на глубину. На другом конце трубы находится вход в самую глубокую на континентальной части США подземную пещеру.

И снова — спуск на канатах в черную пустоту, передвижение — ползком — по узким коридорам, «облицованным» кристаллами гипса, переправа через узкую расщелину к озеру... Вот, наконец, и Соленая Заводь — рабочее место Маллори.

Вход в пещеру был найден лет сто назад, но протяженность ее коридоров до 1984 года оставалась неизвестной. Ныне установлено, что длина пещеры составляет примерно 130 километров...

Профессор Маллори снимается исследованием Лечугиллы уже несколько лет. Он изучает процесс возникновения самых мелких местных форм жизни. А они здесь имеют свою особенность. Дело в том, что вода в этой пещере не проточная.

Здесь нет ни летучих мышей, ни насекомых, то есть органическая жизнь почти отсутствует, а это означает, что с поверхности Земли сюда фактически не проникают никакие питательные вещества. И до последнего времени ученые считали это место совершенно стерильным.

Но сегодня, когда открыты такие явления, которые раньше казались невозможными — например, гидротермальные выходы на дне океана, где нет солнечного света, горячие источники в Йеллоустонском национальном парке, замерзшие равнины в Антарктике, — Лечугилла позволила исследователям взглянуть на жизнь нашей планеты несколько иначе.

Некоторые из таких исследований финансирует НАСА как часть программы, посвященной изучению возможности жизни на Марсе. «Мы стремимся попасть в самые экстремальные точки Земли и там изучаем различные формы жизни в надежде понять способы их существования и затем перенести полученные сведения в условия Марса», — говорит Крис Макксй. научный сотрудник Центра имени Эймса НАСА.

По предположению ученых, четыре миллиарда лет назад Земля и Марс имели одинаковые климат и состав атмосферы. На Марсе было довольно много воды, но около трех с половиной миллиардов лет назад марсианский климат похолодал, вода вымерзла, а атмосфера Марса сильно утоньшилась.

Это способствовало проникновению на поверхность планеты ультрафиолетового излучения, которое, вероятно, и убило на ней все живое.

Но, может быть, и сегодня на поверхности Марса где-то есть вода и она помогает сохранить там подземную жизнь, подобную нашей подземной жизни? Ответ на этот вопрос и могут дать микробы, добытые в пещерах, подобных Лечугилле, которые изучают Маллори и некоторые другие исследователи. Маллори уверен, что микробы на Марсе есть, но вот сколько их там? Жизнеспособны ли они? Активны ли они? Если активны, то насколько?

Маллори и его коллеги обнаружили жизнь в скалах осадочных пород, в песчанике, известняке и даже в трубках лавы. Пещерные бактерии весьма прожорливы. В одной из тропических пещер исследователи наблюдали, как их обувь и перчатки за несколько дней превратились в лохмотья, так как бактерии довольно быстро поедали кожу. Ясно, что подобные бактерии в органической среде будут процветать. Но как же они живут в тех пещерах, где органическая среда практически отсутствует? Ну, скажем, в той же Лечугилле?

Эта пещера представляет собой гигантский риф из углекислых солей, который природа создавала миллионы лет из растительности на берегах океана, существовавшего когда-то на месте штата Нью-Мексико. «В результате получился огромный кусок мела здесь, в центральной части пустыни, — говорит Крис Маккей. — Мы думаем, что и на Марсе имеются громадные углекислые отложения и подобные пещеры. Ведь мы обнаружили там много серы, а в почве есть все условия для образования кислот».

Маллори и другие исследователи открыли в Лечугилле бактерии, которые, к их удивлению, окисляют минералы путем процесса так называемого «поедания скал». Это наводит ученых на мысль, что микроорганизмы извлекают энергию из минералов. Аналогичным можно считать явление, которое ученые наблюдают у термальных источников на дне океана. Там найдены организмы, окисляющие серу в воде.

В Лечугилле тоже есть сера: полость этой пещеры образовалась в результате воздействия серной кислоты, выделявшейся из нефтяных отложений 250 миллионов лет назад.

Вода в водоемах пещеры необыкновенно прозрачная из-за отсутствия в ней взвешенных частиц. Но Маллори нашел в водоемах пещеры бактерии, способные окислять марганец, железо и, может быть, серу, а все эти элементы присутствуют на Марсе.

Сегодня он больше всего интересуется микроорганизмами, поглощающими в пещере какое-то количество органических веществ, в связи с чем встает вопрос, откуда же они берутся. Пока ученые не знают этого точно, но предполагают, что их производят бактерии, «поедающие скалы».

Учеными также было найдено и нечто, что может быть отнесено к ископаемым останкам микроорганизмов. Эти V-образные трубки, возможно, останки бактериальных колоний и большого количества «переваренных» микроорганизмами доломитов.

Это красно-серое вещество покрывает некоторые поверхности пещеры и выглядит как замороженный торт со слоем (сверху) глазури толщиной от одного миллиметра до нескольких сантиметров.