Мальта  —  остров,   лежащий в самом центре Средиземного моря. От него 90 километров до Сицилии  и  290 до Туниса в Африке. Впрочем, сами мальтийцы предпочитают называть место своего островного «заточения» архипелагом и всегда напоминают, что Мальта — это собственно остров Мальта, самый большой, а также Гозо — остров поменьше, Комино — совсем маленький и еще три крохотных необитаемых островка — скалы в море, названия которых звучат словно имена детей из итальянской сказки: Коминотто, Филфла и Сан-Паоло.

Весь этот архипелаг занимает 320 кв. км. суши, на котором как-то разместились 350 тысяч жителей, поэтому Мальту нередко называют «самой густонаселенной страной Европы», но при этом, как ни странно, при посещении островов «шестисоточного синдрома» не возникает даже у избалованного впечатлениями путешественника.

И все же Мальта прославилась отнюдь не своими размерами и каменистыми пейзажами, а историей. Весьма необычной, и в то же время весьма типичной для Средиземноморья — этой «колыбели цивилизации». Об этом подробно рассказывается в предлагаемой подборке.

Сегодняшняя Мальта — это удивительная смесь Южной Италии со всеми ее погодными и кулинарными прелестями, заключенная в строгую раму британских традиций.

Последний «томми», как известно, покинул Мальту лишь в 1979 году. Повсеместно звучит английский язык в смеси с итальянским, хотя сами мальтийцы предпочитают изъясняться на своем родном языке. О чем они говорят, знают лишь сами мальтийцы, — чтобы выучить их язык, нужно обладать недюжинными филологическими способностями и порядочной усидчивостью. Мальтийцы — и не без оснований — считают, что он происходит от финикийского.

Мальта — место для изысканных путешественников. Здесь вряд ли понравится любителю просаживать деньги в казино (оно всего одно на всем архипелаге) и транжирить в шикарных ресторанах — здесь все есть, но все скромно и по-семейному.

Сюда приезжают смотреть, слушать, вспоминать, сопоставлять с прочитанным и... нырять с аквалангом: Мальта и Гозо — излюбленное место драйверов. А в остальном Мальта — такой же остров, как и все прочие в Средиземном море: среднегодовая температура — 19 градусов.

С марта по ноябрь светит солнце, в декабре идет промозглый дождь, в сентябре дует сирокко, купаться можно с мая по ноябрь. Пиво течет рекой. Всюду подают «пасту» и пиццу, а также огромные стейки и ростбифы поменьше.

Вино не уступает по вкусу итальянскому. Если постараться, то можно найти и «Макдоналдс», но он здесь воспринимается каким-то чуждым элементом, как и русский ресторан «У друга» с его борщом и пельменями — всякому климату свое блюдо.

И последнее: национальной особенностью мальтийцев, еще со времен рыцарей, стала их страсть к праздникам и маскарадам. Едва ли не каждый день на островах проводят «фесты» с фейерверками и шествиями, так что на маленькой Мальте скучать не придется.

С Мальтой мне не везло: самолет каждый раз делал промежуточную посадку в аэропорту Лука, но дальше транзитного зала знакомство с островом не шло. Я честно убивал время в сувенирном магазине, пролистывая книжки о Мальте. Одни — с восьмиугольным белым крестом на обложке — рассказывали о подвигах рыцарей ордена св. Иоанна Иерусалимского, другие — с пикирующим «юнкерсом» — о стойкости каменистого острова во время второй мировой войны.

Модели традиционных лодок «луццу» и «дайс» напоминали о близости моря, а маленькие автобусы из глины — о британском присутствии. Надписи на кружках заявляли, что «Я люблю Мальту» и что «Я был на Мальте». В который раз повертев кружку в руке, я ставил ее на место: надо быть честным — на Мальте я не был. Транзитный зал аэропорта ничего не скажет о стране — они одинаковы во всем мире.

Гораздо больше о Мальте мне говорил запах моря и теплый соленый ветер, во власти которых оказываешься, едва выйдя на трап самолета. Это был аромат Средиземноморья, который невозможно забыть; неожиданно и не к месту он вдруг настигает тебя посреди зимней жижи московских улиц...

Но вот недавно я не отправился привычно в транзитный зал, а шагнул навстречу мальтийским пограничникам — на свидание со столь знакомым с воздуха островом.

Все дороги на Мальте начинаются у крепостных стен Валлетты. С 1922 года здесь расположен «бас терминал» — автовокзал.  Тогда начались первые регулярные рейсы автобусов на острове. Это были двухтонные грузовики «форд» и «шевроле», к которым  местные умельцы   приделали пассажирские кабины из дерева.

Каждый автобус имел имя — водители выбирали их по своему вкусу: «Турандот», «Травиата», «Райские кущи», один в чью-то честь назвали «Эвелиной». А сегодня по круглой площади снуют ярко-оранжевые английские «бедфорды» и «лейленды» 40-50 годов. Общий у них только цвет, в остальном двух одинаковых автобусов на острове не сыщешь: каждый водитель украшает машину по собственному вкусу, так же как кучера «кароцинов» — повозок для туристов — облагораживают свои ландо.

Надраенные до блеска решетки радиатора, фигурки на капотах, подковы и хромированные мустанги — мальтийские автобусники явно соревнуются между собой не в скорости, а в украшательстве.

Итак, на Мальте и соседнем острове Гозо поражает обилие старинных машин и полное отсутствие «мерседесов» и «линкольнов» — кичливых доказательств мимолетного успеха. «Джипы» презрительно называют «траками» — грузовиками и используют только для крестьянских работ.

Мальтийцы по-другому относятся и к успеху, и ко времени: здесь старые вещи, принадлежавшие предкам, не меняют как можно скорее на модные, а сохраняют и делают частью семейной истории. Иначе и не может быть у людей, живущих на острове, на котором оставили свой след все культуры и цивилизации, когда-либо населявшие Средиземноморье...

Поплутав среди автобусов, я натыкаюсь на «бедфорд» музейного вида. Солнце пляшет на хромированной решетке радиатора, в окне выставлена табличка с номером маршрута — 38. Возможно, это то, что мне нужно. Кругом ни души. В автобусе — тоже. Наконец, появляется человек в синей фуражке и с кожаной

сумкой на объемистом животе — это кондуктор.

Мне начинает казаться, что я стал участником старого фильма, действие которого происходит где-то на Средиземном море перед самой войной.

— Простите, это 38 маршрут?  — спрашиваю я.

— Да, сэр.

— А он идет в сторону Хаджар Им? (названия на непонятном языке даются не сразу).

— Разумеется, сэр.

— А когда отправляется автобус?

— По расписанию, сэр. Каждые полчаса.

— Сколько стоит билет?

— 50 центов, сэр.

С этими словами человек из прошлого   протягивает   мне   узенькую полоску бумаги.   Оказывается, уехать на другой конец острова стоит столько же, сколько три раза   прокатиться   в   московском метро. Путешествие начинает мне нравиться.

Время приближается к одиннадцати. В автобус впрыгивает темноволосый загорелый мужчина в боксерских трусах и майке. Это водитель. Он с размаху плюхается на потрепанное кожаное сиденье справа — на Мальте все, как в Англии — в том числе и движение. Легко переводит огромный рычаг скоростей, мотор издает рык танкового двигателя, и мы трогаемся. Точно по расписанию.

Автобус держит путь на юг острова, где находится Хаджар Им — один из доисторических храмов Мальты. Название это мальтийское, а значит, условное. Хаджар — от арабского «ха-гар» — камень, Им — стоячий, «стоячий камень»...

Мальтийцы привыкли считать, что живут не на острове, а на архипелаге: Мальта, Гозо и Комино. К этому мини-архипелагу относятся и необитаемые островки — скалы в море — Филфла. Коминотто и Сен-Пол.

И хотя архипелаг расположен в самом сердце Средиземноморья — до Сицилии 90 километров, а до Туниса 200, Мальта все-таки относится к Европе и считается самой густонаселенной страной — на 320 кв. километрах живут 350 000 человек. Эта перенаселенность хорошо видна даже из окна автобуса.

Квадратные кварталы двух-трехэтажных домов из желтого песчаника плавно переходят один в другой. На плоских крышах телевизионные антенны, у каждой семьи своя — целый лес антенн, как лес мачт в порту. Каждый уважающий себя мальтиец стремится быть владельцем собственного дома и кладет на достижение этой цели многие годы жизни и все силы. Жить в многоквартирном доме, пусть даже суперсовременном, с видом на море и комфортабельном — не престижно.

По местным понятиям, кварталы — это города, каждый со своим названием, хотя и разделяет их в лучшем случае одна улочка. На границе обязательно установлен геральдический щит с названием: Зира, Слиема, Сен-Джулиане, а внизу «Мерхба» — от арабского мерхаба — добро пожаловать. Статус города мальтийским деревням присваивали еще рыцари — иоанниты, обосновавшиеся на Мальте в XVI веке.

Как утверждают современные мальтийцы — за особые заслуги перед орденом... Дома редеют, начинаются аккуратные поля, размежеванные невысокими каменными стенками сухой кладки из овальных плоских булыжников. Техника кладки не меняется тысячелетиями — камни плотно пригнаны один к другому и ничем не скреплены. В открытое окно пахнуло морем — мы приближаемся к скалистому южному берегу острова.

Каменистая Мальта вздымается из моря отвесными скалами на юге и сглаживается на севере — там исстари и селились люди, там же и самые удобные бухты. Посреди острова высокий холм. Во времена римлян на холме был построен город, который называли Мелит — «медовый». В его окрестностях разводили пчел. Мальтийский мед славился в Риме.

Арабы, захватив остров, построили на этом месте свою крепость Медину и город Рабат. Эти арабские названия так и закрепились за ними, хотя есть и еще одно — «читта нотабиле» — город аристократов, поскольку после изгнания арабов в городе поселилась местная знать...

«Блю Гротто!» — выкрикивает водитель. Автобус тормозит, туристы отправляются изучать Голубой грот — огромную арку в скале над морем. Моя остановка следующая.

Я перебираюсь поближе к выходу и спрашиваю водителя:

— А от дороги храм далеко?

Автобус останавливается.

— Нет, сэр, у нас на Мальте все близко. Вот по этой дороге вверх в сторону моря.

Шум автобуса растворяется за поворотом. Вокруг звенят цикады. Синее небо, серо-желтые скалы и словно застывшее от жары, едва дрожащее в полуденном мареве море исполняют удивительный солнечный танец Средиземноморья.

Мальтийцы, история которых насчитывает семь тысячелетий, не любят, когда их прошлое связывают лишь с пребыванием на острове ордена св. Иоанна Иерусалимского; они с гордостью подчеркивают, что их мегалитические храмы старше египетских пирамид.

Первые поселенцы появились на Мальте около 5000 лет до нашей эры. По мнению археологов, это были пришельцы с соседней Сицилии. Они занимались земледелием, умели обрабатывать камень и знали гончарное дело. Они поддерживали связь с прародиной Сицилией, откуда привозили кремень для камнетесов и охру. Древние мореходы отправлялись в плавание на лодках из шкур, щедро обмазанных животным жиром, — так они меньше пропускали воду.

Я взбираюсь на каменистый холм и оказываюсь перед нагромождением глыб из желтого песчаника — это и есть Хаджар Им. По неизвестным причинам около 4000 лет до нашей эры на Мальте и Гозо стали строить мегалитические храмы. «Храмовый» период охватывает девять веков.

Самый древний храм Гжантия на Гозо был построен около 3600 лет до н. э. — на тысячу с лишним лет раньше, чем Великая пирамида Хеопса. Всего на архипелаге 23 храма. Шесть стоят отдельно, десять лежат в руинах и три составляют единый ансамбль. Все храмы ориентированы строго на юго-восток, и в дни солнцестояний свет падает прямо на главный алтарь.

Войдя внутрь, чувствуешь себя в загадочном лабиринте — овальные, почти не связанные между собой помещения. Что же происходило здесь в древние времена? Храм был накрыт пологом -крышей из шкур.

Переступив каменный порог, человек из мира слепящего солнца попадал в полумрак, наполненный ароматом трав, известных лишь посвященным. Стены выкрашены ритуальной охрой, мерцают огоньки светильников, сквозь потайное отверстие вот-вот раздастся голос оракула и провозвестит волю богов. Одноногий алтарь приготовлен к свершению таинства... Каким богам здесь приносились жертвы?

Хаджар Им был обнаружен в 1830 году. Среди мальтийских мегалитических построек он более всего напоминает легендарный Стоунхендж в Англии, возведенный намного позже. В храме Тарксин, раскопанном в 1914 году, была обнаружена самая древняя в мире статуя — фигура женщины, олицетворяющей плодородие, с непомерными бедрами.

Высота фигуры была около трех метров, но сохранилась лишь нижняя половина, повергающая в почтительный трепет. Культ женщины, дающей жизнь, был распространен в доисторическую эпоху почти по всему Средиземноморью. (Судя по большинству мальтиек, древние формы не потеряли популярности и в наши дни.)

Немного ниже Хаджар Им, на пологом склоне, обрывающемся в море, расположен еще один храм — Мнайдра. Здесь встретились несколько эпох в истории Мальты: справа дозорная башня рыцарей, слева доисторический храм, а посреди памятник английскому губернатору, который завещал похоронить себя в море между Мальтой и необитаемым островком Филфлой — отсюда он тоже хорошо виден.

На примере Мальты можно вполне изучить всю историю Средиземноморья — колыбели европейской цивилизации. Может быть, именно поэтому, путешествуя по крохотной Мальте, не ощущаешь ограниченность суши, присущей островам?..

Я спускаюсь к Мнайдре — ансамблю из трех храмов. Археологи предполагают, что именно здесь происходили в древности какие-то чудесные исцеления — на эту мысль наталкивают многочисленные находки терракотовых изображений человеческих органов со следами болезней — этакие доисторические «экс-вото».

Говорят, что и поныне Мнайдра обладает особой энергетикой и в ночи полнолуния сюда наведываются экстрасенсы «для подпитки».

Около 1800 года до н. э. жизнь в храмах внезапно оборвалась. Ученые обнаружили следы пожаров, бушевавших задолго до Рождества Христова. Остров, похоже, был покинут на несколько сот лет. Что погубило «храмовую» культуру? Эпидемия? Междоусобица? Голод? Или безжалостные завоеватели, о которых известно еще меньше, чем о самих храмах? Можно лишь строить догадки.

Солнце лениво склоняется к горизонту. Пора возвращаться — автобусы ходят лишь до половины десятого вечера. Мне еще нужно добраться назад, а для этого поупражняться в мальтийских названиях. Мальтийский язык труден для непривычного уха. Его относят к семитской группе языков, но сами мальтийцы считают, что их язык произошел непосредственно от финикийского. А кто знает, как говорили древние финикийцы.

В мальтийском языке смешались языки всех народов, побывавших на острове: основа — арабская, от этого и гортанное произношение отдельных звуков, непривычное для Средиземноморья, много итальянских корней, окончания и предлоги напоминают сицилийский диалект. Даже английский приобрел здесь свой колорит: мальтийцы называют свой остров «Молта», но так смягчают «л», что «олл райт» звучит у них как «оль райт».

Наутро я отсчитываю 11 центов кондуктору и занимаю пустующее место. Похоже, я уже вполне освоился в мальтийском автобусе, даже пытаюсь угадать среди желто-оранжевого стада, на каком ездил вчера. Тщетно.

Автобус устремляется вниз и в сторону от Гранд-Харбор — Большой бухты, по обеим сторонам которой расположены «Три города» — так называют Биргу, Коспикуа и Сенглея — города-порты, города-крепости, возникшие на месте рыбацких деревень. За их строительство и укрепление рыцари-иоанниты взялись сразу же, как появились на острове.

«Бедфорд» останавливается на круглой площади Победы в Биргу. который после Великой осады стали называть еще Витториоза — Победоносный. На площадь выходит сразу шесть улиц. Я в легком замешательстве, какую же из них выбрать, но в конце концов наобум отправляюсь в ближайшую к остановке автобуса — ведь здесь все интересно.

Узкая улочка, мощеная полустертыми плитами. По обеим сторонам нависли разноцветные балконы ящики. Неподалеку странноприимный дом — Госпиталь иоаннитов. О нем в средние века по Европе ходили легенды. В Госпитале врачевали тела и души людей любого цвета кожи и вероисповедания и — бесплатно.

Принимали не только свободных, но и рабов. Уход за всеми был одинаков: пишу подавали на серебряной посуде, шелковое белье меняли ежедневно. В Госпитале оперировали, лечили и даже принимали роды. Сирот и подкидышей содержали в приюте при Госпитале. Подземный ход соединял Госпиталь с портом: раненых и заразных с галер доставляли прямо на операционный стол или в палату.

...Рыцари ордена св. Иоанна Иерусалимского прибыли на Мальту в 1530 году. После того, как двухсоттысячная армия турок выбила госпитальеров с Родоса, они не имели пристанища. Король Карл Пятый подарил им Мальту, входившую в его владения.

Орден существовал уже более 400 лет. Свое имя братия получила от Странноприимного дома, или Госпиталя «Сакра Инфермерия» во имя Иоанна Крестителя в Иерусалиме. Во время крестовых походов братство превратилось в военно-монашеский орден.

Символом Ордена стал белый крест на красном поле, четыре конца креста символизируют христианские добродетели: сдержанность, постоянство, смелость и справедливость. Восемь углов мальтийского креста означают восемь путей достижения блаженства согласно Нагорной проповеди Христа и одновременно соответствуют регионам, так называемым лан-гам (языкам), входившим в международное братство рыцарей — кастильский, английский, французский, провансальский, овернский, итальянский, арагонский и баварский.

Во главе Ордена стоял Великий магистр, избираемый пожизненно, его решения должны были получить одобрение капитула. Приплыв на Мальту, госпитальеры взялись за укрепление своего нового пристанища.

По всему побережью возникли дозорные башни в прямой видимости одна от другой. День и ночь солдаты Ордена несли караул. Если появлялся подозрительный корабль, на плоской крыше башни разводили костер и в считанные минуты от башни к башне тревожная весть долетала до столицы Биргу.

На полусонном острове рыбаков и земледельцев забурлила деятельная жизнь. Остров стал походить на военный лагерь в ожидании нападения.

Словно полой своего рыцарского плаща госпитальеры накрыли остров, защитив жителей от пиратов. Но они спасли Мальту и от возникновения мафии — ведь именно в это время на соседней Сицилии стала формироваться «коза ностра», когда влиятельные и пользующиеся уважением граждане начали предоставлять изможденным поборами и бесправием крестьянам защиту от произвола чужеродной власти.

...Проплутав по узким и кривым улочкам, я выхожу к стенам, нависшим над Гранд-Харбор. С момента появления на Мальте рыцарей ни один корабль турок или пиратов не мог спокойно проскочить «канал» — так в те времена именовали морское пространство между Мальтой и Сицилией. Галеры рыцарей с гребцами-рабами, так же как и в турецком флоте, грабили и топили все мусульманские суда «во славу Христа».

Маленькая Мальта, этот боевой оплот христианства, словно кость в горле досаждал Великолепной Порте. В 1564 году султану Сулейману Великолепному Первому исполнилось 70 лет. Великий магистр, гасконец Жан Паризо де Ла Валлетт, был его ровесником. Вся жизнь этих людей, никогда не видевших друг друга, прошла в соперничестве за господство на Средиземном море, которое каждый желал бы видеть своим.

Ла Валлетт понимал, что рано или поздно турки нападут на остров, поэтому так лихорадочно укреплял Мальту. Осенью 1564 года агенты рыцарей в Стамбуле — венецианские купцы — сообщили о подготовке крупной военной операции. Донесение было написано невидимыми чернилами из лимонного сока и спрятано среди купеческих счетов на одном из кораблей — только так его можно было вывезти из столицы Оттоманской империи.

Великий магистр немедленно отправляет быстроходную галеру на Сицилию с письмом вице-королю. Он просит о помощи, но ему неведомо, что у него под носом орудуют лазутчики Сулеймана Великолепного: два инженера, работавшие на Порту, славянин и грек, тайно посетили остров под видом рыбаков и буквально пересчитали все пушки, отметили расположение батарей и нанесли на карту размеры и форму укреплений острова. По их мнению, Мальту можно было захватить всего за несколько дней. Оставалось лишь определить дату вторжения.

...На рассвете 18 мая 1565 года рыбак из деревеньки Марсашлок привычно столкнул в воду свою желто-сине-красную «луццу», на скулах которой по финикийской традиции был нарисован «глаз божества», оберегавший рыбака в море. Небо светлело. Рыбак повел лодку к выходу из бухты, удобство которой оценили еще финикийцы.

Эти неутомимые торговцы, в давние времена избороздившие вдоль и поперек все Средиземное море, использовали Марсашлок как свой порт. Рыбак хотел проверить сети — в мае хорошо ловится рыбка-лампука. Ловят ее мальтийцы традиционным способом: бросают в воду переплетенные пальмовые листья, создающие тень.

Лампука любит тень, охотно заплывает под листья и попадает прямо в сети. Сидя на веслах спиной к морю, рыбак уже прикидывал, сколько сможет выручить, если улов будет хорошим. Что-то заставило его обернуться, и в рассветной дымке он увидал силуэт корабля, потом второго, третьего... «Пираты, — вздрогнул рыбак, — неужто их не заметили с вышки? Четвертый, пятый, десятый...»

Забыв о своей рыбке, он что есть силы стал грести к берегу. И вовремя — в спущенные на воду шлюпки уже грузились вооруженные люди в белых тюрбанах. Вторжение началось. 200 кораблей и 40 тысяч человек прибыли в то утро к Мальте. Им противостояли 600 рыцарей, 7 тысяч наемников и мальтийских ополченцев. По всем законам, турки должны были легко раздавить Орден, но чтобы завладеть Биргу, надо было сперва захватить маленький форт Сент-Эльмо.

Осада Мальты стала одним из самых ярких и кровавых эпизодов в истории Средиземноморья. Двести лет спустя Вольтер восклицал: «Ничто так хорошо не известно, как осада Мальты». В действительности, точные сведения об этой «Куликовской битве» Средиземноморья сохранились лишь благодаря ежедневным записям 64-летнего поэта и писателя по призванию, «солдата удачи» по профессии Франсиско Бальби де Корреджио. Дни осады он проводил на городских стенах, а в минуты затишья заполнял свой дневник. Его книга была напечатана в Барселоне всего через три года после окончания осады. Ей можно верить...

Форт св. Эльма запирал вход в бухту. Его обороняли 52 рыцаря и 500 солдат. Турки намеревались захватить Сент-Эльмо за пять дней. Им потребовался месяц. Когда в полуразрушенную цитадель ворвались с победным криком янычары, они изрубили в куски несколько последних израненных и умирающих защитников. Потери турок составили 8 тысяч убитыми.

Вторым фортом на пути турок стал Сент-Анджело. С его башни мне хорошо виден отстроенный заново Сент-Эльмо, и я пытаюсь представить, как защитники острова смотрели отсюда на руины форта, видели последние минуты жизни своих товарищей и как взметнулся турецкий флаг над остатками стен, а турецкие пушкари стали наводить орудия на форт Сент-Анджело и Биргу.

А на руинах стен захваченного форта, командовавший войсками Мустафа Паша, глядя на Сент-Анджело, воскликнул: «О, Аллах! Если сын обошелся нам так дорого, какую же цену мы заплатим за отца!» В ярости он приказал отделить тела рыцарей от солдат, обезглавить их и выставить на пиках так, чтобы их могли видеть осажденные. Обезглавленные тела распяли и бросили в воду.

Когда течение прибило обезображенные останки к причалу Биргу, Ла Валлетт ответил такой же жестокостью: все турецкие пленники были немедленно обезглавлены, их головами зарядили большие пушки-василиски и дали залп в сторону турецких позиций. Противникам по обе стороны бухты стало ясно — пленных в этой войне больше не будет.

И в этот час всеобщего ожесточения и уныния приходит добрая весть — на острове высадился десант с Сицилии.

Турки могут еще победить, оставшись зимовать на острове, — но дух их сломлен, они не верят в победу и начинают грузиться на корабли. Рыцари торжествуют. В момент погрузки в бухте св. Павла на турецкий арьергард внезапно нападают вчерашние осажденные и сицилийские аркебузиры. Начинается резня.

Христиане не берут пленных — они мстят за своих погибших, за свое отчаяние — и хотят преподать урок на будущее. Прозрачные голубые воды залива, где потерпел крушение корабль с апостолом Павлом на борту, окрашивается кровью. Сотни тел усеивают дно. Словно заклинание повторяют разъяренные защитники: «Пленных не брать!» 8 сентября 1565 года осада была снята.

Полуразрушенное островное государство госпитальеров выстояло. Ла Валлетт приступает к строительству нового города, впоследствии названного его именем.

Но сегодня у меня уже нет сил на посещение новой столицы — я и так переполнен впечатлениями. Единственное, что мне остается: провести остаток теплого дня в изучении мальтийской кухни — попробовать, например, «типману» — пирог из макарон — и залить его доброй порцией красного вина с виноградников «Марсовин».

Следующий   день  я   посвящаю Валлетте.   Автобус   привычно забирает меня на набережной Слиемы и бежит к терминалу. Ехать от терминала больше никуда не надо.  Прямо с  остановки  ныряю  под городские ворота и оказываюсь внутри стен «города джентльменов, построенного джентльменами», — так в путеводителях именуют детище Великого магистра. С первых шагов налетаю на каре аркебузиров. Звучит гортанная команда, разом грохают барабаны, солдаты в испанских касках и кирасах начинают движение.

Все ясно — в Валлетте опять праздник. Как я понял, своей страсти к праздникам мальтийцы и не думают стесняться. Всего за несколько дней я стал свидетелем «фесты» — приходского праздника с торжественным крестным ходом за статуей святого покровителя прихода — под развеселый аккомпанемент духового оркестра, с продажей с лавок местной нуги и прочих сладостей, с народным гулянием до позднего вечера. А также увидел два «чикчифогу», один исторический карнавал, марш военного оркестра в колониальных белых пробковых шлемах во главе с тамбурмажором, а вот теперь оказался посреди рыцарского парада. Зрелиш на острове достаточно, да и с хлебом неплохо.

Валлетта, в отличие от старых городов удивляет прямизной улиц — город построен по единому плану. С трех сторон он окружен морем. От главных ворот улицы спускаются к форту Сент-Эльмо и упираются в воду. Обержи, штаб-квартира английских рыцарей, дворец Великого магистра, Библиотека, Собор св. Иоанна — вот сердце нового города. Собор построили в 1578 году. Аскетический фасад, словно скромное одеяние монашествующего рыцаря, никак не соответствует помпезности интерьера в стиле барокко. Этот контраст не случаен: победив в войне, госпитальеры стали придавать больше значения скоротекущей жизни, чем вечной, и это лишило их былой силы духа.

Пол в соборе — это надгробные плиты кавалеров. Если подняться на балкон и взглянуть вниз, то покажется, что они, прижавшись плечом к плечу, сомкнулись в едином строю для последней битвы. На одной из плит надпись: «Сегодня вы ступаете по мне, завтра так же будут ступать и по вам». Под алтарем склеп — там в саркофагах покоится прах Великих магистров. Среди них — Ла Валлстт.

Сбегающие к морю улицы-лестницы, разноцветные резные двери старых домов с обязательной низенькой решеткой, чтобы летним вечером можно было распахнуть дверь и подышать свежим ветром с моря, положив локоть на решетку, дверные ручки в форме дельфинов. Красные тумбы — почтовые ящики, такие можно было увидеть в старой доброй Англии полвека назад. Такие же, как в Лондоне, красные телефонные будки с британским львом над дверцей. Пабы, количеством легко вытесняющие итальянские пиццерии и траттории, — память о британских морячках, искавших приключений с мальтийскими девушками в заведениях на уже исчезнувшей улице с названием «Кишка»...

«Если бы императора Павла не удушили, Мальта вполне могла бы стать частью Российской империи,» — говорит мне единственный на острове специалист по русской культуре профессор университета Джузеппе Шкембри, 15 лет проведший в России. Мы сидим под зонтиком в открытом кафе возле дворца Великого магистра, где теперь разместилась оружейная палата и заседает парламент, и беседуем о прошлом. Я пытаюсь представить Мальту в роли средиземноморского Порт-Артура, где на вывесках значится «трактиръ», на фестах вместо нуги торгуют баранками и бубликами, все мальтийцы бойко изъясняются по-русски. А в капитуле заседают наши дворяне, по привычке называя Орден Ивановским. Клянут жару, вспоминают березки и карасей. Вместо опостылевшего тунца и лампуки мечтают полакомиться селедочкой и поесть огурчиков да квашеной капусты, а не набивших оскомину артишоков и маслин.

— Вы зря улыбаетесь, — настаивает профессор. — К сожалению, многие ваши авторы недооценивают Павла. Изучая историю Мальты, я понял, что он был, вероятно, одним из самых хитроумных царей, которые когда-либо правили Россией. Кто владеет Мальтой — тот владеет Средиземным морем. Это хорошо понимал «романтический ваш император» и придумал хитрый ход: по договору, после освобождения Мальты от наполеоновских гренадеров — на этот раз рыцари сдали ее без боя — остров должен был вновь отойти к Ордену. Став Великим магистром и учредив русское Приорство по просьбе мальтийских рыцарей — изгнанников в Петербурге, русский император получал Мальту без военных действий и дипломатических интриг.

Такую неожиданную версию мне преподнес мальтийский профессор, но история не знает сослагательного наклонения, и кто мог предвидеть, что англичане, изгнав французов из Валлетты, спокойно займут их место и забудут уйти на 150 лет? А Александр Первый сразу же откажется от «детской игры в рыцарей» своего отца?

В арке дворца Великого магистра происходит какое-то движение: пробившись через туристов, к машине с водителем подходит мужчина лет пятидесяти. Офицеры охраны почему-то берут под козырек, то есть скорее помахивают рукой около фуражки.

— Простите, профессор, кто это? -спрашиваю я с любопытством.

— Где? А-а, это наш президент. У него во дворце рабочий кабинет. Так вот, в библиотеке, она напротив вас, сохранились очень интересные документы...

Мы с профессором пересекаем площадь и поднимаемся в библиотеку, и я узнаю, что одним из первых русских на Мальте, если не считать освобожденных с турецких галер рабов — славян и запорожцев, был граф Борис Петрович Шереметев. Он приехал в 1698 году по приказу царя Петра, чтобы «общением с мальтийскими рыцарями большую себе в воинской способности воспринять охоту» и передать царскую грамоту Великому магистру Переллосу.

Граф был принят с огромными почестями. По острову даже поползли слухи, что граф вовсе не граф, а сам русский царь, сохраняющий инкогнито. Шереметев стал первым русским дворянином, принятым в самый аристократический Орден Европы.

Великий магистр пожаловал неофита золотым крестом с бриллиантами и оказал особые почести во время службы в соборе св. Иоанна, Галеру Шереметева рыцари вышли провожать в море на своих судах. Другой русский путешественник 52-летний стольник Петр Андреевич Толстой, которого вместе с молодежью отправили учиться «воинскому артикулу» в Европу, побывал на Мальте за год до графа Шереметева и провел там две недели.

Был он лицом неофициальным, а потому визитов не делал и приемов не устраивал. Все более интересовался мальтийским опытом по укреплению острова и в записках своих оставил такой восторженный отзыв: «Мальта сделана предивною фортификациею и с такими крепостями от моря до земли, что уму человеческому непостижимо». После этих визитов на Мальту стали направлять русских гардемаринов — у мальтийских рыцарей было тогда чему поучиться. Так закончился наш короткий роман с Мальтой.

Прощаемся с профессором. Мягкий свет предвечернего солнца пробивается сквозь старинные окна. Библиотека закрывается. С шумом опускаются решетки магазинов. Площадь пустеет. Мне становится грустно от того, что завтра надо расставаться с этим удивительным островом. Я спускаюсь к морю — попрощаться с фортом Сент-Эльмо.

В Валлетту лучше всего приходить или приезжать под вечер: ничто не отвлекает, не мешает почувствовать настроение этого города «для джентльменов»: министерства и музеи закрыты, улицы пустынны, искатели развлечений ищут их в других местах, а жители скрываются в домах за опущенными жалюзи.

Я спускаюсь в сторону Сент-Эльмо и стараюсь понять, почему здесь все так не радовало нашего Гоголя. В ожидании корабля в Александрию, он писал приятелю в 1848 году: «В Мальте вовсе нет всех тех комфорт, где англичане: двери с испорченными замками, мебели простоты гомеровской и язык невесть какой. Аглицкого почти даже и не слышно...» Все ли дело было в морской болезни, которая заставила писателя «впрах расклеиться»? А не от того ли, что трудно русскому человеку отвлечься от самого себя и попытаться понять Средиземноморье в его извечной неге и простоте и почувствовать ритм нескончаемого солнечного танца моря и скал?

Васили Журавлев / фото автора

Мальта

— Дальше нам не проехать! Извините, мэм, пешеходная зона... Расплатившись и поблагодарив таксиста, я вышла в утренний город. В самый центр Валлетты, на улицу Республики, бывшую Кингсвэй. И тут, как назло, отказала моя фотокамера — заело пленку. От досады чуть не плачу и вдруг слышу над ухом вежливый голос: «Я могу вам помочь?» Поднимаю голову — на меня с участием смотрит невысокий, изящно сложенный молодой человек. Рыжеватые волосы; веснушки — солнечные «автографы»; приветливая улыбка.

— Пустяки, — говорит он, — просто надо сменить батарейку. Сейчас все уладим.

Через пять минут мы уже выходим из мастерской и... знакомимся:

— Джон Галиа, выпускник университета. У нас каждый пятый — Джон.

— И Галиа — тоже?

— О, нет! Самая распространенная на Мальте фамилия — Спитери. От слова госпитальер. За те столетия, что здесь жили   рыцари   из   семи   европейских стран,  родилось  немало ребятишек. И все они звались «спитери».

— Насколько я знаю, служение Ордену исключало общение с женщиной...

— Рыцари были не только защитники креста и фоба Господня в святых землях, а живые люди. Под железными латами билось уязвимое сердце, а хорошенькая служанка была рядом...

Мальтийцы — самый космополитический народ в мире. В наших жилах такой «коктейль»! Кровь финикийцев, а еще иберов, готов, евреев, норманнов. У нас шутят: если к живости французов,   горячности   испанцев,   импульсивности итальянцев прибавить английскую сдержанность, арабскую религиозность и немецкую расчетливость, — то получится идеальный портрет мальтийца.

— Думаю, о стране во многом можно судить по... играм ее детей. Наши дети, например, еще недавно играли в космонавтов. А во что играли вы?

— В   рыцарей,   конечно!   Ведь   вся жизнь нашего острова, начиная с XVI века, была связана с Орденом иоаннитов, или  госпитальеров.   Мы  наизусть знали роман «Айвенго», который, кстати, Вальтер Скотт писал на Мальте. Представляли себе, как в замке зажигались факелы и за дубовым столом шла вечерняя трапеза. Выкатывалась бочка с вином, подавались кубки.

А наутро рыцари съезжались на турнир. На поляне уже выстроены шатры, у входа стоят оруженосцы. Вот зазвучали трубы, герольд возвестил о начале боя, и соперники сшиблись с быстротой молнии. Иногда бой шел смертельный. Но чаще достаточно было вышибить противника из седла. Тогда он считался побежденным. Победителю доставались его доспехи и конь. И еще право выбрать королеву любви и красоты, которая венчала его золотым убором... Вот так мы играли.

— Красиво, ничего не скажешь!

— Странно, почему вы не спросили до сих пор, где я выучился русскому языку?

— В самом деле, где?

— Теперь русский язык — моя специальность. А начинал я в Российском центре науки и культуры, на Мерчантс-стрит, 36. Этот адрес знает каждый житель Валлетты. Хотите, я проведу вас туда? Познакомитесь с его милой хозяйкой, мадам Золиной, она уже давно заведует Центром. Ее стараниями Россия стала ближе и понятнее нам... Но сначала, если вы не против, побродим по городу. Два часа я — свободен.

— Спасибо.

Я и вышла в город, чтобы посмотреть Валлетту, столицу Мальты. Загадочная Мальта! Здесь проповедовал апостол Павел, томился в любовном плену нимфы Калипсо гомеровский Одиссей. Сюда заглядывал с леди Гамильтон адмирал Нельсон, отбивший в начале XIX века «бесценный остров» у Наполеона. Здесь любит проводить отпуск английская королева Елизавета. Мальта вписана и в русскую историю: десять лет — при Павле I — восьмиконечный мальтийский крест украшал герб России.

Мальта была местом, где схватывался мусульманский и христианский мир. Где турки и арабы не раз пытались набросить на веру Христову чадру. Не вышло! Дух Великого магистра оказался сильнее. Мальтийцы — ревностные католики.

Как известно, Валлетту — сказочный город застывшего в веках рыцарства — основал Великий Магистр Ордена — француз Жан Паризе де Ла Валлетт, в честь которого он и назван. Город строили лучшие архитекторы Европы. Шел XVI век. Позднее средневековье. Еще кое-где пылают костры инквизиции.  Но уже Рафаэль рисует своих Мадонн, земных женщин. Шекспир создал свои бессмертные трагедии. Уже стоит на земле Вестминстер и Кельнский собор... Хотя все еще суровы нравы людей — монахов, рыцарей, крестьян. А потому сурова и величественна архитектура города. Дворцы похожи на укрепленные крепости — с коваными воротами, подъемными мостами.

Но время идет, и меняется облик города, становится мягче. Его магия в том, что средневековый аскетизм слит здесь с гуманизмом и щедростью Возрождения.

Мы идем мимо старинных особняков. Таблички на стенах с именами владельцев не меняются веками и вполне могут служить путеводителями по истории. У каждой квартиры отдельный вход с улицы, каждая дверь окрашена в свой цвет. Это — от англичан.

Также как левостороннее движение и отели в добром старом викторианском стиле. Дома с застекленными балконами, где коротали дни женщины, — от арабов. Широкие полукружия венецианских окон, лепные карнизы, статуи святых в нишах с лампадами, ящички для пожертвований церквям — от итальянцев. Начищенные до блеска дверные ручки — от мальтийцев. Город невелик: от городских ворот до форта Сан-Эльмо всего полчаса ходу... Сегодня воскресенье.

Улицы полны движения и звуков. Проехал расписной рейсовый автобус. Процокал легкий фаэтон-«кароззин» с «кучеро» на облучке. Из церкви вынесли фигуру святого на цветочной платформе. За ней идут девочки в белых кружевных блузах и черных накидках-«фальдетта», накинутых на голову и крестом завязанных вокруг талии. За ними — мальчики в красных буратиньих колпаках, с красными шарфами на шеях. Впереди вышагивает духовой оркестр... Где-то вдали слышна другая музыка, и я не верю своим ушам: поют украинскую песню.

— Не удивляйтесь,  говорит Джон. — Это ученики киевской детской музыкальной школы. Они уже второй год приезжают сюда. И неплохо зарабатывают, все идет в фонд школы.

Джон  рассказывает о жизни  мальтийцев. Я узнаю, что на Мальте бесплатное образование и медицина. Что в стране почти нет безработицы и отсутствует преступность. Что круглый год тепло, летом жару смягчает бриз. Но иногда из Африки налетает жестокий сирокко, несущий песчаные бури. И тогда люди стараются не выходить из дома: песок скрипит на зубах, засыпает глаза, забивается в волосы. К счастью, таких дней в году очень мало.

Потом Джон доверительно сообщает, что давно влюблен в одну русскую девушку, москвичку, и обязательно женится на ней. Но сначала надо купить дом или хотя бы квартиру. Так принято на Мальте.

Мальта — рай для туристов: бирюзовое море, причудливые гроты, серфинг, охота на птиц, гольф, казино. Правда, одно на весь остров. В отличие от монакского вход туда бесплатный, но надо идти в вечернем костюме, при галстуке. Если такового нет, можно взять напрокат.

Мальтийцы относятся к приезжим гостям с интересом и дружелюбием. И не бескорыстно. Редкий турист уедет с острова без покупок, как минимум, без серебряного мальтийского крестика, керамики или кружева, что плетут искусные мастерицы с острова Гозо.

...Мы заглядываем на рыбный рынок в Марсаскале. У берега, где когда-то стояли рыцарские галеры, качаются рыбацкие лодки-«луццу», окрашенные в желто-сине-красный цвета. Они привезли свежий товар: рыбу, моллюски, водоросли, мидии. И все это — на прилавках, а также великолепные овощи и дичь. Жаворонки, куропатки, вальдшнепы продаются за гроши.

Еда мальтийцев простая, но сытная: протертый картофельный суп, неизменные лепешки овечьего сыра, сдобренные острыми пряностями; фаршированный осьминог; кролик, тушеный в вине, которое здесь зачастую дешевле воды. С пресной водой на острове, где нет ни рек, ни гор, ни лесов, проблема — ее собирают в резервуарах, привозят в бутылках из соседних стран...

Минуем фонтан Тритонов, дворец инквизиторов, Королевскую оперу. Национальную библиотеку и останавливаемся перед дворцом Великого магистра. Теперь там работает президент (Мальта с 1974 года — республика). Над входом — бело-красный флаг страны и герб: бегущая по волнам ладья под восходящим солнцем.

В залах дворца — великолепное собрание старинных гобеленов, картин, среди которых выделяется портрет Екатерины II кисти Левицкого. Это при ней были установлены дипломатические отношения между нашими странами. Настоящее сокровище дворца — коллекция оружия и доспехов. Невольно вздрогнешь, увидев целую восковую роту испанских аркебузиров в полном боевом облачении, с алебардами в руках. А с полотен смотрят суровые лица магистров — белый парик до плеч, соболья накидка, высокое жабо и пристальный, пронизывающий взгляд...

— Джон, а где же обещанный русский культурный центр?

— Рядом. Напротив собора святого Иоанна. Прежде чем вы пойдете туда, я расскажу напоследок одну забавную историю. Дом, в котором работает Центр, очень знаменит: он принадлежал оруженосцу и писарю самого Валлетты. Очень образованному по тем временам человеку. Ведь рыцари, как правило, не умели писать и читать. Такое занятие было не достойно их. Все дела вели оруженосцы. Так вот, нашлись «умельцы», которые стали наведываться в Центр под видом наследников оруженосца Великого магистра. Сначала их радушно принимали, угощали, одаривали сувенирами. Но когда «наследники» пошли валом, стало ясно, что это мальтийские «дети лейтенанта Шмидта»...

Довольные друг другом, мы расстаемся с Джоном. А через полчаса меня встречает директор Российского центра науки и культуры — Елизавета Суреновна Золина, прелестная, сероглазая женщина. Это ее энергией и стараниями Дом стал центром притяжения местной интеллигенции. Здесь работают с душой, изобретательно: курсы русского языка, компьютерные классы, шахматный клуб, конкурсы, премьеры спектаклей — всего не перечислишь. Только что, в феврале, в русской часовне при дворце Президента Мальты состоялась презентация книги стихов Пушкина, впервые переведенного на мальтийский язык поэтом Акилли Мицци. Любопытно, что часовня эта — копия церкви у Никитских ворот в Москве, где венчался поэт.

Сейчас Центр готовится к грандиозному событию: под патронажем президента Мальты 18 мая откроется выставка «300 лет русско-мальтийских связей». Экспозиция развернется в зале Большого Совета президентского дворца и будет работать больше месяца. Редчайшие документы расскажут о визите боярина Шереметьева, прибывшего на Мальту с поручением Петра I, о визитах на остров царственной Марии Федоровны...

Елизавета Суреновна знакомит меня с давним другом Центра — доктором Вильфрилом. Он 14-кратный чемпион Мальты по шахматам, историк и экономист. Ему за семьдесят, но он полон энергии. Доктор загорается желанием показать мне город и предлагает совсем не туристский маршрут: «Я проведу вас по следам войны. А потом, если захотите, увезу на край света. Это совсем недалеко. Согласны?»

Он галантно открывает дверцу машины, садится за руль, и мы трогаемся. Я слушаю его рассказ:

— Тяжким испытанием для Мальты была вторая мировая война. Здесь схватились Англия с фашистской Германией и Италией. Муссолини хвастливо заявил: «Мальта упадет к нашим ногам, как спелое яблоко». Но Мальта оказалась «непотопляемым авианосцем». 15 тысяч бомб обрушилось на маленький остров. Три года он был в осаде, отрезан от мира. Не было света, топлива, продуктов. Но мы выстояли. Когда под Сталинградом вы одержали победу, в Валлетте ликовали. Люди писали на стенах домов — Мир! Москва! Победа!

А сейчас я покажу улицу Бейкер-стрит, где мы с женой чудом не погибли. На этом углу был бар, куда мы как-то зашли перекусить. Неожиданно — сигнал тревоги: «Всех просят пройти в убежище». Я — ни в какую. Тем более рядом сидели английские летчики, которые и бровью не повели, продолжая пировать. Но моя жена упрямая — буквально за рукав вытащила меня. И что вы думаете? Через несколько минут от Бейкер-стрит остались дымящиеся руины. Бог спас нам жизнь.

Во второй раз, когда мы укрылись в храме святой Марии, снова свершилось чудо. Фашисты сбросили бомбу на храм. Она пробила купол, влетела, упала и... не взорвалась. И сейчас там хранится эта бомба как эхо войны...

— Ну а теперь — на край'земли! Вперед! улыбается  неутомимый доктор Вильфрид.

Мы выезжаем за город, минуем террасы виноградников, тщательно возделанные на склонах холмов. И наконец, вот он — край земли! Ни цветка, ни травинки, ни щебета птиц. Суша оборвана резко, грубо. Один неосторожный шаг — и слетишь с кручи в море или на острые прибрежные камни. И нет спасительной ветки, за которую можно ухватиться. Здесь море кажется чуждым, неприветливым. Хотя оно тихо колышется внизу, и на небе ни облачка. А если шторм? Что тогда? Здесь, на краю земли, становится понятно, что самое страшное одиночество — посреди воды.

Захотелось назад, в город, к людям. Уже завечерело. На соборе св. Иоанна ударил колокол, сзывая прихожан к вечерней мессе. Погасли витрины. Промчал запоздалого седока изящный фаэтон-кароззин, осветив старинным фонарем спящие улицы. Мерно мигает маяк с форта Рикоссоли. Прощай, Валлетта…

Елизавета Сумленова / фото автора

Валлетта

В последний раз мы погружаемся у скалистого мыса Марфа в Южном проливе Комино, между островом Комино и северо-западом Мальты. По подводному каналу, постепенно выплываем на глубину. Наш двадцатилетний инструктор-норвежец Андрее Дол, глядя глаза в глаза сквозь слой воды и стекла масок, спрашивает каждого условным знаком: «О'кей?» и отдает команду: «Следуйте за мной».

Он плывет, сложив на груди руки и работая ластами, струятся его светлые волосы; за ним — три аквалангиста, и над каждым восходит столп расплющенных воздушных пузырьков. За резким срезом дна разверзается синяя бездна, пугающая и влекущая. Мы от нее уходим и медленно проплываем на восемнадцатиметровой глубине над скалистой долиной. 

Что-то нереальное происходит со мной... В чудесной невесомости, без усилий, я парю в туманной неве. Парю над скалами с колеблемыми травами, над узкими проливами между скалами, над гротами и песчаными долинами. Это похоже на полет во сне.

Вдруг широкие солнечные лучи пронизывают толщу вод до самого дна. И в мгновенном прозрении я обнаруживаю огромное пространство вокруг. Все оно преображено светом, наполнено жизнью и движением — рядом, впереди, подо мной в светящейся прозрачной голубизне парят несметные стаи рыб.

Небывалая прозрачность поражает глаз отчетливостью форм, линий, красок — жизнь, о существовании которой я до сих пор не догадывалась, завораживает, как разноцветные вспышки в Зазеркалье калейдоскопа...

Электрически-синие мальки повисли, как облако мотыльков. Затаив дыхание, приближаюсь, вхожу внутрь облака. Вызванные каким-то едиными импульсами порывы стаи порождают синее мерцание. А сквозь него, словно в огнях святого Эльма над заблудившимися парусниками проходит флотилия красных рыбок.

В прозрачной голубизне ходят по кругу косые столпы света, переливают блики и тени. Сквозь них движутся стаями маленькие и большие рыбы, каждая на своем уровне погружения и в среде себе подобных, — как и мы на земле.

А вот и те, встречи с кем я так ждала: из-под поверхности моря, похожей с изнанки на колеблемую полупрозрачную пелену, уходит стайка, сотворенная из невесомого сверкающего листового серебра. И непремейно нужно догнать ее, увидеть вблизи печачьный черный глазок. Хочется рассмотреть, как пунктирные прочерки — по дуге вдоль всего тельца — повторяют линии овала. Хочется запомнить, как они сходятся в черное пятнышко у хвоста и снова расходятся пучком линий хвостового плавника.

Зачем такой изысканностью наделены существа, скрытые в безднах вод от тех, кто способен эту красоту видеть? На фоне песчаной долины, как на голубом экране, стайка становится почти незримой, только оживают на песке ее скользящие тени. А в глубине с царственной медлительностью следует своим загадочным путем между стеблями трав небольшая флотилия этих серебряных рыб, уже обретших весомость и плотность, но не утративших совершенства форм.

Их обводами и чистым серебряным блеском на фоне матовой синевы я восхитилась в мой первый день на Мальте. Я ждала владельца школы подводного плавания «Syrand» и ее лучшего инструктора — Лоуренс Спанола еще не вернулся с погружения.

Его жена Рита, целые дни проводившая в школе вместе с их двумя детьми, предложила мне посмотреть книгу «Мальтийские острова». Несколько дней я не могла насмотреться на великолепные фотографии обитателей шельфа, планы подводных маршрутов с рельефами дна и затонувшими кораблями, пока не приобрела этот путеводитель по двадцати восьми наиболее интересным местам погружений у берегов архипелага — островов Мальты, Гозо и Комино.

Автор книги — Нэд Миддлетон, майор британской армии, превосходный дайвер, за год до меня посещал Странд-центр и месяца два почти ежедневно погружался в окрестные воды. Его отличная техника сохраняет синий свет и сияние глубин, живое разнообразие рыб и цветовую роскошь подводных пастбищ.

Обитателей моря Нэд запечатлевает с симпатией и выразительностью, подмечая забавные, подобные человеческим, выражения их «лиц». Вот низколобое и толстогубое существо, похожее на сома, от удивления раскрыло рот с отвисшей нижней губой. А вот оно поджало губу с тупым начальственным высокомерием. Красный омар и рачок-отшельник демонстрируют сложную аппаратуру своего неусыпного дозора: омар вытянул длинные антенны, рак высунул глаза-телескопы и угрожающе раскрытую клешню из-под створок раковины, захваченной под убежище и поставленной шалашиком.

Потом, встречая под водой серебряную рыбку, я уже знала, что это saddled seabream с единственным черным пятном у хвоста. А похожая на леща рыба с золотыми полосами по серебряному эллипсу — это салема. И большеглазую летучую рыбку, ярко-красного кардинала или темно-красную морскую звезду, черные игольчатые шары морского ежа я узнавала как знакомых Нэда, будто он уже представил нас друг другу, ожидая взаимного доверия и доброты. Его любовь к морю расходилась волнами от пульсирующего сердца к другому через прохладные толщи вод.

Такие волны — сначала из открытых просторов свободной стихии, потом из мира безмолвия — давно размывают мои земные берега. И однажды нечаянная волна этого прибоя настигает — от подводной экспедиции Жака-Ива Кусто или океанариума в Монте-Карло, от «Голубой бездны» Люка Бессона — и уносит меня в море. Тогда опять становится очевидным, что только привычка, обыденность или усталость ставят для нас пределы в беспредельности мира, что невозможное — возможно и за глубиной обнаруживает себя бездонность.

Конечно, прежде чем раскрылись эти врага в неведомый мир, пришлось претерпеть некоторые подводные мытарства без явного удовольствия, а только в силу их неотвратимости. Сначала доброжелательная Рита разыскала для меня маску с диоптриями и ласты небольшого размера. Остальную подводную экипировку Андрее выгрузил из машины на набережной Сент-Пол'з-Бей.

Я оказалась гораздо старше своего наставника и каждого из юношей и девушек в группе. Но это уже не могло удержать меня от намерения погрузиться вместе с ними на дно залива, названного в память о потерпевшем здесь кораблекрушение апостоле Павле.

Сознавая торжественность посвящения, я облачилась в короткий гидрокостюм и затянула ремень со свинцовым грузом по бокам. Поверх надувного жилета, призванного обеспечить плавучесть на любом уровне погружения, был закреплен и воздвигнут на мою спину баллон со сжатым воздухом. Пошатываясь под его тяжестью, я двинулась к набережной, еще не понимая, как мне предстоит с каменных плит попасть во взволнованные воды.

Андрее показал, как просто это делается: придержать рукой надетую маску и зажатый во рту загубник дыхательного шланга, другой ладонью прикрыть затылок, чтобы в него при прыжке не ударил винт баллона, и шагнуть вперед. Он сделал этот шаг; мои соученики не без колебания один за другим его повторили, со всплеском и брызгами плюхнулись в воду и уже покачивались на волнах. Мне ничего не оставалось, как, презрев свою психологическую неподготовленность к столь резкому переходу в мир иной и физиологическую дрожь в ослабевших коленях, последовать за ними.

А оказавшись на ветру и волнах в плавучем кругу с инструктором посередине, я обнаружила, что ничего не понимаю из его беглой английской с норвежским произношением речи. Возможность коммуникации отчасти наладилась только после погружения: на глубине и норвежец, и голландцы перешли на простые условные знаки международного подводного языка. «О'кей?» — спрашивал он, поднимая правую руку с сомкнутыми в букву «о» большим и указательным пальцами, знаками отдавал команды «стоп», «вверх», «вниз», «смотрите на меня и повторяйте мои действия».

На второй день, на глубине четырех метров, едва я возвестила, что все отлично, и Андрее отвернулся, я вдохнула соленую воду, не сразу осознав, что во рту у меня больше нет загубника. Всеми средствами обращая внимание на бедственность и потерянность моего состояния, я одновременно пыталась всплыть. На поверхности рассмотрела загубник: один из двух пластмассовых выступов, которые пловец зажимает в зубах, был откушен — дыхательная трубка выпала у меня изо рта под собственной тяжестью. Не я была виновницей этого прискорбного обстоятельства, но на дне морском оказалась к нему не готовой.

Зато, едва я отдышалась, мы начали упражнения на эту тему: нужно было уже по доброй воле отпустить дыхательный шланг, задержать дыхание, поворотом тела набок и точным движением закинутой руки извлечь шланг из-за спины, снова зажать в губах и подачей воздуха освободить от воды.

Позже, совсем другими глазами перечитывая книги Кусто, я с удовольствием узнала, что с таких упражнений и начинались первые школы аквалангистов. Мы снимали под водой акваланг, маски, жилет с баллоном и там же надевали их. Плавали по компасу, всплывали и уходили на глубину, спасали аквалангиста, у которого будто бы кончился воздух. А наш инструктор показывал, как можно уравновеситься в подводном пространстве даже в позе медитирующего йога.

Теперь я вправе ободрить всякого новобранца быстро вырастающей в числе и вооруженности подводной гвардии словами Лоуренса, что «это совсем не страшно и никогда не поздно».

Очередная группа дайверов отправилась на Сент-Пол'з-Бей уже без меня. В опустевшем классе, где показывали в эти дни учебные фильмы, мы с Лоуренсом сидим за партами друг против друга и пьем кофе. Лоуренс сдержан, но открыт в общении и к нему располагает. Темноглазый и темноволосый мальтиец лет тридцати пяти, в светлой футболке, подчеркивающей смуглый загар, он всегда выглядит так, будто только что вышел из воды и полон свежих сил.

Вчера Андрее принял экзамены у нашей группы, я ответила на сорок из пятидесяти письменных вопросов и получила международный сертификат РАDI — Профессиональной ассоциации дайверов-инструкторов, — дающий право на погружение до восемнадцати метров в открытых водах. От полноты сердца я благодарю Лоуренса и говорю, что это одно из трех событий в моей жизни, которыми я горжусь.

Вторым было получение диплома Американской ассоциации парусного мореплавания на право одиночного каботажного плавания пол парусом.

А первым навсегда остался незабываемый сквозной арктический рейс. В навигацию мы прошли из Владивостока в Мурманск на старом торговом пароходе типа «Либерти». Такой рейс — по всем морям, омывающим наше просторное отечество, с тайфуном в Охотском море, с заходами во все порты, с ледовой проводкой каравана по Северному морскому пути сквозь поля айсбергов — выпадает однажды даже на долю капитана за целую жизнь...

На стенах вокруг — карты моря и плакаты с собранными на малой плоскости обитателями глубин. Лишенные свободы и тайны, они совсем не похожи на чудесные в своей стихии существа. На бумаге они подобны словам, которыми я стараюсь их описать, условным знакам подводного языка...

Лоуренс говорит о подводных мирах Хургады и Шарм-эль-Шейха на Красном море, тревожа предчувствием новых погружений. Четыре года он был инструктором на Большом Барьерном рифе в Австралии, куда мне уж никак не добраться. Рассказывает о гигантских черепахах и акулах, о зарослях кораллов, протянувшихся на две тысячи километров, о том, как однажды, увлеченный погоней за стайкой рыб, едва не погиб в лабиринтах затонувшего корабля.

У родных мальтийских берегов он погружался на глубину в пятьдесят пять метров, где все становится зеленым. Только на его памяти нетронутых мест здесь остается все меньше. Почти миллион туристов приезжает в год, вырастают отели, фабрики для опреснения воды, которую пьют жители острова, потому что на нем нет ни рек, ни источников: все это угрожает подводной фауне. Но он показал и десяток еще нетронутых мест на светло-голубой карте шельфа, где волнистой линией обведены рифы, цифрами обозначены перепады дна, крестиками — скалы.

— Что, прежде всего, привлекает вас в дайвинге?

— Мне нравится открывать людям подводный   мир,   учить   ориентироваться   в нем... На лето приезжают инструкторы из Австрии, Англии, Норвегии, дайверы собираются со всего света — это мое общество, моя среда.

— Но я спросила о самом подводном мире...

— Ощущение свободы...  — Лоуренс подбирает весомые слова. — Безмолвие... Покой... Красота.

— А на земле чем вы любите заниматься?

— Иногда ловлю с берега рыбу, — смеется он. — Я родился на Мальте и насколько себя помню — помню с маской и трубкой.

Остров был еще колонией Англии, и когда Лоуренс вырос, он посещал школу дайвинга при британской армии, окончил курсы инструкторов. После возвращения из Австралии основал свою школу. В лучшие месяцы сезона — июль, август, сентябрь — ее посещают до тысячи человек: за пятнадцать лет — целая армия дайверов.

— И никто не утонул, не случилось никаких роковых происшествий?

— Никаких.

— Меня пугали тем, что в этих водах есть акулы... Откуда же их столько у вас на рыбном рынке? — повторяю я коварный вопрос людей, отговаривавших меня от безумного предприятия.

— Рыбаки уходят за многие мили... там добывают больших тунцов, меч-рыбу, попадаются и акулы. А я их встречал только в австралийских водах.

— Вы и теперь часто погружаетесь? Это тяжело?

— Нет, два погружения в день, часа по полтора... это хорошо. Это моя жизнь. И я все еще радуюсь ей.

В его темных глазах я вижу покой, вкусить который мне тоже было дано в море, пусть ненадолго, как можно пригубить чашу, полную до краев.

Может быть, по природной бесконечности своей душа всегда ощущает недостаточность земной жизни? На земле ей тесно, грязно и пресно. Уставшая от озабоченности и суеты, от смятения чувств, в тайне она жаждет освобождения.

И вот она погружается в нездешний покой, как среду обитания... Безмолвие и благодатный свет озаряют в ней самой сокровенные прежде глубины. И душа парит над ними, как будто уже навсегда освободилась от тела, преодолела тяжесть земной памяти и земного горя.

А возвращается уже иной — омытой, исцеленной, благодарной Великому Художнику за неисчерпаемую полноту и красоту сотворенного для нее бытия.

Валерия Алфеева

В Стокгольме, неподалеку от парадных дверей российского посольства стоит памятник. Надпись на нем гласит, что на этом месте, в зданиях бывшей фарфоровой фабрики во время русско-шведекой войны 1788 — 1790 годов содержалось более 700 русских военнопленных.

Наверху доски — российский двуглавый орел, внизу — старинная галера. «Вечная память воинам русской армии, морякам гребной флотилии и десанта». Латунная табличка на обратной стороне памятника указывает, кто и когда его установил: «Посольство Российской Федерации. Журнал «Вокруг света». 1997 год».

Все началось несколько лет назад, когда сотрудник российского посольства Константин Косачев обратил внимание, что на каменной стеле, установленной шведами неподалеку от посольской ограды, среди подробно перечисленных событий шведской истории, происходивших на этом месте, отсутствуют события 1788 — 1790 годов. А ведь именно на эти годы приходится четвертая по счету русско-шведская война! О чем же шведы не захотели написать, устанавливая эту историческую скрижаль?

Последовали запросы и, наконец, из Стокгольмского городского архива пришел ответ, раскрывший пропуск в хронологии.

...В 1759 году в пригороде Стокгольма, расположенном к западу от столицы и называемом Мариеберг, была основана фарфоровая фабрика. Ее изделия, главным образом статуэтки и вазы с эмблемой в виде трех корон и вензеля основателя и владельца фабрики Конрада Эреншильда, приобрели известность не только в Швеции, но и в других странах Европы.

Незадолго до начала войны с Россией 1788 - 1790 годов фабрика была закрыта, и в годы войны ее пустующие здания использовались для содержания русских военнопленных, которых насчитывалось более 700. «Тщательное исследование старых и современных карт показывает, что территория посольства России граничит как раз с той частью Мариеберга, где располагались строения фабрики и где содержались русские военнопленные», — сообщала сотрудница архива Маргарета Андерсон.

Так вот какой факт не вошел в перечень событий на шведской стеле! И каков исторический казус: в Мариеберг, вошедший в городскую черту Стокгольма, вновь — хотя и совсем в другом качестве — вернулись русские...

К поиску подключились атташе российского посольства Павел Маринко и журналист-международник Николай Вуколов.

С помощью знакомых шведских историков они выяснили, что первые 56 русских военнопленных были направлены в Мариеберг 23 апреля 1789 года — почти через год после начала войны и за год с небольшим до ее окончания (война началась 21 июня 1788 года нападением шведов на русскую таможенную заставу в Финляндии близ нынешнего города Савонлинна, а закончилась 3 августа 1790 года подписанием в местечке Верель мирного договора, по которому оба государства сохраняли прежние границы; Швеция не получила, как того хотела, начиная войну, русской части Финляндии).

Но откуда взялись «более 700 пленных», если учесть морской характер войны, которая велась, главным образом, у берегов Финского залива, куда шведский флот зашел за день до начала военных действий? Николай Вуколов выяснил — и капитальная «Боевая летопись Русского флота», изданная в 1948 году, подтверждает это — такое количество военнопленных стало результатом морского сражения у Роченсальма (по-шведски — Свенскзунда), произошедшего 28 июня 1790 года неподалеку от финского портового города Котка.

Вечером 27 июня русская гребная флотилия, на суда которой был посажен десант, сосредоточилась у входа на Роченсальмский рейд. Во флотилии, которой командовал вице-адмирал принц Нассау-Зиген, было 273 судна, около тысячи орудий и 14 тысяч человек — вместе с десантом. Принц Нассау-Зиген готовился атаковать шведский гребной флот под командованием самого короля Густава III: 295 судов и тоже около тысячи орудий.

Принц Карл-Генрих-Николай-Отто Нассау-Зиген, принятый в 1786 году в русский флот контр-адмиралом, к этому времени имел ряд громких побед над гребным флотом Турции и Швеции и был удостоен высшего российского ордена Св. Андрея Первозванного.

Генеральное сражение шведам он хотел дать именно 28 июня — в день восшествия на престол императрицы Екатерины II. И всю ночь перед боем, несмотря на испортившуюся погоду, суда передвигались, занимая назначенные позиции. Утро 28 июня русские гребцы встретили почти обессиленными. Тем временем ветер усилился, поднялась крутая волна, и удерживать гребные суда на позициях, назначенных для боя, стоило огромного труда.

Но Нассау-Зиген отдал приказ атаковать противника, чьи суда стояли на якорях, надежно укрытые от непогоды островами.

Волны расстроили первую линию русских судов, пошедших в атаку, на них навалились суда второй линии. Шведы методически расстреливали сбившиеся в кучу русские суда с обессиленными гребцами. Ветер достиг штормовой силы, и суда в беспорядке понесло на острова, с которых открыли огонь шведские батареи, заблаговременно там устроенные. Русская гребная флотилия потеряла 52 судна и более 7 тысяч человек убитыми, утонувшими и взятыми в плен. Увы, Цусима была не первой «черной дырой» российского флота...

И вот 3 декабря 1997 года во время визита в Швецию российского президента министр иностранных дел России Евгений Примаков торжественно открыл на территории посольства памятник жертвам той далекой войны.

... Россия вспомнила о своих воинах, попавших в плен двести лет назад.

Владимир Лобыцын

Я спросил у Сергея Саротэтто, хозяина чума, не собирается ли он переселяться в город, и получил суровый ответ:

— Если тундровик теряет своих оленей, он себя за человека не считает. Тундровик в городе жить никогда не захочет...

Яр-Сале, небольшой поселок за Полярным кругом с тремя мощеными досками улицами, преображается каждый год в начале апреля, когда оленеводы и охотники со всей округи собираются туда на свой главный праздник. Праздник, как и положено, начинается с торжественного собрания. Так было и на этот раз, когда наша съемочная группа прибыла сюда на Ан-2, из Салехарда.

Ясным морозным утром мимо не по погоде легко одетого и выкрашенного в серебристую краску Ленина оленьи упряжки и «Бураны» подвозили к Дому культуры нарядно одетые ненецкие семьи. Ненцы неспешно занимали места в зале. На праздник пришло все начальство, а также представители Газпрома и одной из американских газовых компаний. У них свой интерес — разработка ямальского газа и строительство газопровода Ямал-Европа.

Поддержание хороших отношений с местным населением дается нелегко. Разработка газовых месторождений встречает сопротивление оленеводов: с 1971 года, когда впервые были обнаружены крупные залежи газа в Бованенково, многие пастбища и священные места ненцев были разрушены. Похоже, это только начало.

На этот раз представитель Надымгазпрома приехал не с пустыми руками. Он объявил, что для победителей соревнований компания приготовила один «Буран», один японский генератор и... сто килограммов бисера! По залу прокатился гул одобрения.

Исторические параллели напрашивались сами собой. В 1626 году европейские поселенцы выменяли у американских индейцев остров Манхэттен на безделушки общей стоимостью в 24 доллара. 370 лет спустя цены, как видно, несколько выросли, но тактика осталась прежней. По окончании собрания начался собственно праздник. На площади возле школы разворачивалась целая заполярная олимпиада: охотники и оленеводы соревновались в национальных видах спорта, среди которых основным, пожалуй, было метание тынзяна — аркана из сыромятной кожи.

Организаторы соревнований пытались было составить список, посчитать участников, выстроить их в очередь — одним словом, организовать. Но желающих помериться силой и ловкостью оказалось так много, что даже главная поборница порядка, суровая дама в лыжном костюме и с мегафоном, включенным на полную громкость, сдалась. Тынзян кидали все, без списка и номеров.

Участники долго разминались, сворачивали аркан особым способом, серьезно готовились, степенно ждали своей очереди и, наконец, кидали. Некоторым даже удавалось заарканить цель — шест метров четырех высотой, стоящий на почтительном расстоянии от линии броска. В таком случае зрители, они же судьи, награждали удачливого соплеменника овацией.

Слева молодежь прыгала через нарты. Если вы думаете, что это легко, ошибаетесь — это все равно, что бег с препятствиями, только бега тут нет, одни препятствия, и перепрыгнуть через несколько дюжин саней не так-то просто. В другой стороне собралась еще одна толпа, и по ободряющим крикам и энергичным жестам было ясно, что там, за плотным кольцом зрителей, происходило нечто азартное.

Я попробовал пробиться сквозь толпу шуб и полушубков, но безрезультатно. В конце концов, взобравшись на огромный сугроб, я увидел причину ажиотажа — соревнования по перетягиванию палки. Скинув тяжелые оленьи меха, в одних рубашках, пары северных атлетов сменяли друг друга.

Надолго я там не задержался, так как на взлетной полосе аэродрома начиналось главное событие праздника — гонки на оленьих упряжках, и по такому случаю даже отменили полеты. Здесь уже хозяйничала дама с мегафоном. Теперь у нее был еще и секундомер. Она энергично наводила порядок среди десятков гонщиков и еще большего количества оленей, требуя освободить трассу, выкрикивая имена и время от времени грозя прекратить гонки вообще, совсем, окончательно и бесповоротно.

Опасность лишиться главной радости заставляла всех присутствующих вспомнить о дисциплине, но не надолго, и минут через пять весь спектакль повторялся снова. В перерывах между наведением порядка дама с мегафоном давала старт забегам.

— На старт, внимание, марш! — ревел ее мегафон, и пара нарт, каждая запряженная четверкой оленей, рвалась с места. За ними с лаем неслись собаки, видимо, не совсем понимающие сути происходящего. Дистанция — до конца взлетной полосы, разворот и обратно. Олени старались вовсю, их морды были покрыты инеем, изо ртов вырывались клубы пара, высунутые языки развевались по ветру; они зарабатывали для хозяина главный приз — снегоход «Буран». Желающих посоревноваться было достаточно, и гонки заняли не один час.

Среди болельщиков я заметил человека в странном одеянии: по внешности вроде бы местный, а по одежде -вылитый Робинзон Крузо. Увидев, что я проявляю интерес к его костюму, мужичок обрадовался:

— Это   чукотского   оленевода   костюм, — с готовностью объяснил он. — Лет десять назад я попал на Чукотку, опытом обменивались с местными оленеводами, вот я и поменялся с ними одеждой на память.

Теперь он надевает эти одежды по праздникам, как некий знак заполярного братства. Его жена, оказавшаяся по близости, тут же стала объяснять разницу между чукотской и ненецкой одеждой.

— Наши мужчины носят шубы мехом внутрь, а чукчи — наружу, — показывала она мне. — И капюшона у них нет, а есть вот такая шапка. Да ты повернись, повернись, — муж, довольный вниманием, покорно завертелся на месте. — Честно сказать,  наша одежда все-таки  красивее,  — завершила женщина свои объяснения.

В этом можно было убедиться прямо там же, так как по соседству разворачивался показ местных мод. Женщины, мужчины и дети выходили на открытую сцену поодиночке и стайками, гордо показывая свои изделия: якушки — шубы из оленьих шкур, вышитые сорочки, мастерски сделанные пояса и, что мне понравилось больше всего, шапки, опять же из оленя, отороченного песцом, с шитьем, разноцветными лентами и медными украшениями. Все это было сшито вручную, как и сотни лет назад, и публика относилась к показу с гораздо большим энтузиазмом, нежели на модных представлениях в больших столицах. Это неудивительно — и модельеры, и модели были им хорошо знакомы, да и распорядительница шоу явно не была настроена на критику.

— Молодая девушка не замужем, — представляла она очередную модель. — Гости дорогие, не замужем девушка!

Смущенная девушка покидала сцену, и туда, подталкиваемый гордой мамашей, карабкался малыш лет шести в роскошной шубе.

— Ай, мужчина еще пришел! — восхитилась распорядительница. — Какой мужчина! А шуба какая,  как шкурки подобраны!

Одежда — не единственный показатель уникальности ненецкой культуры. Несмотря на культурные и экономические перемены, произошедшие за последние сто лет, жизнь ненецких родов сейчас мало отличается от той, которая была описана этнографами более века назад.

Ни один другой арктический народ, хоть на Аляске, хоть в Лапландии, не смог так сохранить самобытность своей культуры. В Лапландии, например, оленеводы-саамы давно уже живут в комфортабельных коттеджах, ходят все больше в пуховых куртках, а оленям отпиливают рога — так их легче заталкивать в грузовики. Ненцы же по-прежнему кочуют сотни километров на север Ямала, на летние пастбища, все так же олени остаются основой их жизни. Олени для ненца — еда, одежда, дом, транспорт.

Хозяйство осталось в основном натуральным даже сейчас, в конце двадцатого века. Зависимость от внешнего мира по-прежнему минимальная. Оленину сдают совхозу, а взамен оленеводы получают хлеб, сахар, чай и другие продукты на все время странствий. Деньги играют не самую важную роль — в тундре их тратить не на что. Рыбаки выменивают на оленину рыбу, охотники — дичь и меха. В результате коллективизации ненцы были организованы в совхозы и бригады, но это мало изменило их образ жизни.

Ненцы смогли сохранить неприкосновенными не только экономический строй своей жизни, но также язык, традиции и религию. Это тем более удивительно, если принять во внимание усилия советской власти, направленные на разрушение архаичных традиций.

В сталинские времена шаманизм истово преследовали — шаманов расстреливали и сажали в тюрьмы, но ненцы до сих пор посещают свои святые места и приносят в жертву животных. Ненецкий язык, предания и песни передавали из поколения в поколение устно: обучение в интернатах велось только на русском.

Размышляя обо всем этом, я в задумчивости достал сигарету, но из-за спины вдруг раздалось:

— Эй, молодой, курить плохо!

Я обернулся и увидел четверку оленей и рядом с ней хитрого вида пожилого ненца.

— Это я шучу, — сознался он, — закурить не найдется?

Мы закурили и разговорились. Я похвалил его оленей, а он выразил сомнение в теплоте моей одежды. С этим я впоследствии сталкивался не раз — ненцы не верили в одежду, сделанную не из оленя. Он поинтересовался, откуда я и зачем приехал, и я в который раз объяснил, что из Москвы, праздник для телевидения снимать.

— Здесь что снимать, — махнул он рукой. — Вам в тундру надо ехать, вот где вся красота.

Это мы и собирались сделать на следующий же день. Закупив подарки, мы отправились на одну из оленеводческих стоянок, расположенных в двух часах езды от поселка. Нашим проводником был 18-летний Алеша, который вызвался довести нас до своей стоянки на «Буране». Перед отъездом была откупорена бутылка водки, немного вылили на снег и каждый выпил по глотку. «На дорогу, так положено», — объяснил Алеша. Мне показалось, что этот обычай не совсем ненецкий, но выяснять подробности я не стал.

Меня заранее предупредили, что ненцы долго в дорогу собираться не любят, садятся в сани и едут. И впрямь, как только я сел на нарты, они рванули вперед. Несколькими минутами позже поселок остался далеко позади — мы неслись в открытую тундру. Первые полчаса поездки на санях заставляют сердце биться сильнее, да и вообще думаешь: зачем мне это надо? Снег бьет в лицо, трясет жутко, и ты цепляешься за нарту, чтобы, не дай Бог, не свалиться. Но вскоре я начинаю находить нужный баланс, и ко мне возвращаются, казалось бы, давно забытые детские навыки — ведь мы все катались с горок на санках, а поездка на нартах, в сущности, то же самое.

Нам тундра представлялась белой пустотой, нам — но не Алеше. У ненцев есть названия для многочисленных священных мест, рек, ручьев, холмов и малейших кочек. Теперь к ним прибавились и другие, рукотворные, ориентиры: несколько лет назад километрах в десяти от Яр-Сале была поставлена буровая вышка, но что-то не сработало, и сотни тонн железа так и бросили в тундре. Буровая стоит там до сих пор как памятник самой себе, а газ в поселок приходится привозить издалека.

В одной из лощин наша процессия вдруг резко остановилась.

— Мотор   перегрелся, — объяснил Алеша. — «Буран» — это вам не олени, ему отдыхать надо.

Засмеявшись, он бросил пригоршню снега на мотор снегохода; снег зашипел и моментально испарился.

— Сейчас тепло, вот он и греется.

Тепло было по ямальским меркам — примерно минус десять. Дальнейшая поездка убедительно доказала преимущество оленей над современной техникой — останавливаться приходилось еще не раз. При каждой вынужденной остановке на свет извлекалась та же ритуальная бутылка. К концу путешествия в ней ничего не осталось.

Вскоре мы обогнули небольшой холм, и нам открылась удивительная картина: тундра, полная оленей. Сотни оленей лежали, стояли и мирно прохаживались в красных лучах заходящего солнца. В начале апреля снег начинал подтаивать, и на поверхности образовывался наст: оленям приходилось разбивать его копытами, чтобы добраться до скудной растительности. На горизонте виднелась сама стоянка — шесть чумов, выстроенных в ряд. Издалека эти конические формы посреди ледяной пустыни выглядели просто фантастически.

Еще минут через десять мы, наконец, добрались до стоянки. Ощущение нереальности усиливалось: кроме припаркованного в стороне «Бурана» да солнечных очков Алеши, лагерь выглядел точно так же, как, должно быть, сотни лет назад. Перед чумами стояли десятки деревянных нарт, пустых и с поклажей, женских — со спинками и мужских — без всяких излишеств. Нарты помельче служили санками для детей, а рядом лежали уж совсем маленькие, игрушечные нарты. Но даже эта игрушка была точной копией настоящих ездовых саней. Дети в оленьих шубах с капюшонами играли тут же: они построили свой маленький чум из шестов и одеял и возили друг друга на санках.

Время от времени подъезжали оленьи упряжки — ненцы возвращались домой. Около одного из чумов женщины готовились к ужину — одна из них принесла двуручную пилу, другая — замороженную оленью тушу, и вместе они принялись распиливать ее на части. Несколько собак вылезли из-под саней и направились к женщинам в надежде поживиться костью или опилками мороженого мяса.

Пока мы разгружали нашу поклажу, вокруг меня со смехом столпились дети. Я, пожалуй, действительно выглядел странно. В этой поездке я был звукооператором и еще в Москве рассудил, что наушники на шапку не налезут, а без шапки замерзну. Поэтому я купил на Измайловском рынке роскошный пилотский шлем — кожаный на меху, вставил туда стереонаушники и так и ходил по тундре, как заблудившийся Папанин, вызывая недоумение незнакомцев и ядовитые шутки коллег. Но меня это не волновало, голове было тепло и наушники работали отлично.

Сергей Саротэтто, бригадир, распределил нас по чумам. Внутри чума оказалось на удивление просторно и тепло — толстые оленьи шкуры защищали от ветра, пол из досок — от холода земли, а посередине стояла железная печка, на которой готовился ужин. Печка, пожалуй, была единственным предметом роскоши — не в каждом чуме есть такая. Ужин состоял из оленины (а как же иначе?) и сырой мороженой рыбы. Дети ловко управлялись с вареной олениной: зажав мясо зубами, они ловко отрезали небольшие кусочки ножами. Я с ужасом наблюдал, как шестилетний малыш орудует громадным ножом около своего носа, но на родителей это производило не больше впечатления, чем если бы он ел деревянной ложкой. Я решил ограничиться рыбой. Алеша, узнав, что я никогда не пробовал строганины, удивился и нарезал побольше. С опаской я положил в рот первый кусочек, из самых мелких, но рыба с горчицей оказалась настоящим деликатесом — даже японцы с их сасими могли бы позавидовать. Через некоторое время мы согрелись и стали расспрашивать наших хозяев о жизни, о будущем. Пожалуй, впервые за сотни лет ненцы не знают, каким будет это будущее.

Вся жизнь ненцев зависит от окружающей их природы. Им необходимы чистые реки, дающие питьевую воду и рыбу. Им необходимы нетронутые пастбища — весь смысл кочевой жизни заключается в том, чтобы уберечь растительность тундры от оленьих копыт: чтобы не вытоптали и не съели весь ягель. Хрупкий баланс между человеком и природой достигался веками, и разрушить его очень просто. Именно поэтому ненцы так озабочены действиями газовых компаний. Уже сейчас их летние пастбища занимают газовщики, и строительство идет полным ходом.

— А разве вам не платят компенсаций? — спросил я у Сергея.

— Ничего нам не платят, — с горечью ответил он. — В прошлом году Надымгазпром обещал что-то, но мы до сих пор ничего не получили.

Но даже компенсации вряд ли помогут оленеводам сохранить самобытный образ жизни. С ростом благосостояния все больше кочевников будет переселяться в города.

В Яр-Сале мы встретили Свена Хаакансона, американского археолога, который собирался кочевать вместе с ненецкими семьями несколько месяцев, изучая их жизнь. Свен, выпускник Гарварда, и несмотря на свое скандинавское имя — эскимос или, как принято говорить в Америке, инуит (это самоназвание эскимосов). Он приехал с Аляски и был очень похож на местных людей. Даже его одежда, сшитая из самых современных материалов, была скроена на полярный манер. Ненцы к нему уже привыкли. Он знает о тех бедах, которые принесла его народу цивилизация.

— Думаешь,   ненцам   тоже   грозит опасность? — спросил его я.

— Боюсь, что да, — ответил Свен. — Так уже произошло у нас: инуиты и алеуты переселились в деревни. Резко возросли алкоголизм и насилие. Разрушились семейные связи, люди  пересини зависеть друг от друга. Даже язык потеряли. А когда теряешь культуру, теряешь и достоинство; многие думают:  пойду напьюсь, что мне еще остается делать.

Я решил спросить Сергея Саротэтто, не собирается ли он переселяться в город, и получил суровый ответ.

— Если тундровик теряет своих оленей  себя  за человека больше  не считает.  Тундровик в городе жить никогда не чахочет. — сказал Сергей.

Тем не менее около половины из девяти тысяч ямальских ненцев уже живет оседлой  жизнью,  и  алкоголизм  среди них становится одной из самых тяжелых форм. Алкоголизм  влечет за собой серьезные болезни, включая туберкулез. Заболеваемость туберкулезом среди городских ненцев гораздо выше, чем среди тундровиков,   несмотря  на то,  что к городе, казалось бы, и больницы есть, да и жизнь полегче.

И все же приверженность старинным традициям среди ненцев, даже среди детей, очень сильна. Получив образование в  школе  или техникуме,  большинство возвращается  в тундру.  В ярсалинской школе-интернате дети живут месяцами, пока их родители кочуют по тундре. В одной из комнат ребята играли в видеоигры. Мы решили спросить их, где им лучше живется, в поселке или в тундре. Все ребята единодушно заявили: в тундре, конечно. На наш вопрос «Кем ты станешь, когда вырастешь?» почти все сказали — оленеводом, охотником, рыбаком. Правда, многие сознались, что в тундре им будет не хватать видеоигр. Сын хозяйки нашего чума — Нади — тоже проводит долгие месяцы в интернате.

— Все  равно,— говорит  Надя, — вернется в тундру. В городе не все хотят жить. У сына будут олени, которые достанутся  ему  от  отца.  Жить  будет только в тундре, где же еще.

Было уже довольно поздно, и все стали располагаться на ночлег. Перед сном я решил выйти на улицу, тайно надеясь, что мне повезет и я увижу северное сияние. На улице сильно похолодало, и никакого сияния не было. Ну что ж, в следующий раз, подумал я и услышал скрип снега за спиной — ко мне подошел олень. Рогов у него не было, олени их на зиму сбрасывают, но у этого уже начали расти новые. Я дал ему припасенный кусок хлеба, и мы постояли еще несколько минут, я — глядя на звезды, олень — жуя хлеб.

После этого, довольные состоявшимся общением, мы разошлись. В чуме мы раскрыли свои спальные мешки. Надя посмотрела на них без одобрения. «Вы в них замерзнете», — посочувствовала она нам. Спальники были куплены специально для этой поездки, и опробовать их мы еще не успели. В магазине нас заверили, что они очень теплые. Вот и пришло время испытания. Над нами был спущен полог из холста — замечательное ненецкое изобретение. Подвешенный к стене чума, днем он свернут и не занимает места, а ночью разделяет палатку на «комнаты», сохраняя тепло и давая частное пространство каждой семье. Дрова в печке скоро прогорели, и температура внутри чума сравнялась с уличной. К счастью, спальные мешки оправдали наши ожидания, и ночь прошла замечательно.

Когда мы проснулись, печка уже горела, Надя готовила чай. Осторожно постукивая огромным ножом, она колола глыбы льда, принесенные с ближайшей речки, на мелкие куски и складывала их в чайник. Тут в чум пожаловал гость: один из оленей заглянул внутрь, наверное, желая разделить завтрак. Надю это не удивило, и олень получил свой кусок хлеба. Дети обычно играют с маленькими оленятами как с домашними животными, и взрослые уже олени, избалованные вниманием детей, часто заходят по старой привычке в чум за лакомством, а летом даже прячутся там от комаров.

Начинавшийся день был знаменательным дня всего рода: после долгих дней, проведенных на одном месте, наступило время отправляться в путь. Сразу после завтрака начались приготовления к отъезду. Женщины занялись сбором домашней утвари и сворачиванием чумов, а мужчины — загоном оленей. Чум кажется довольно капитальным сооружением, но разбирают его за сорок-пятьдесят минут. Естественно, при необходимых навыках.

У ненецких женщин квалификации достаточно: им приходится собирать и разбирать свой дом очень часто. Все тщательно продумано: сначала снимают оленьи шкуры, тщательно очищают от снега и особым образом сворачивают. Затем разбирают шесты — они заранее связаны по нескольку штук, и вот так, пачками, их укладывают на нарты. В последнюю очередь поднимают пол и собирают утварь. Отдельно складывают дрова — особую ценность, ведь в тундре деревьев почти нет. Все это погружают на сани, затягивают ремнями. Дом готов к переезду. Мужчины от мала до велика тем временем заняты оленями. Их задача — отобрать из сотен оленей четверки ездовых для упряжки в сани. Как их узнаешь?

— Так ведь мы их всех знаем, — удивился моему глупому вопросу Алеша. — У них метки есть на ушах, а многих мы узнаем и без меток. Есть олени сильные и не очень. Для езды нужны сильные. А вот это мой олень — Хамалко. У него меток нет, но я его и так знаю. Хороший олень, сильный.

Мужчины разделились на группы и с криками погнали стадо по кругу, отделяя нужных оленей в загон. Сотни бегущих оленей... Оленеводы знают свое дело. Количество оленей в загоне увеличивается. Похоже, что лайкам эта работа нравится еще больше, чем людям. С громким лаем они носятся по снегу, следя за тем, чтобы олени не отбивались от стада, и по малейшему знаку хозяина гонят строптивых оленей в нужном направлении. Постоянно в воздух взлетают арканы, и дети, глядя на взрослых, тоже выходят на «дело».

Вот двое малышей заарканили молодого оленя, но у них не хватает сил его удержать, а отпускать нельзя — гордость не позволяет. Неизвестно, как долго олень таскал бы их по снегу, если бы один из взрослых не пришел на помощь, освободив оленя от детского аркана. Попав в загон, олени сразу становятся смирными, как будто и бегали только для игры. Мужчины с уздечками ходят среди оленей, подбирая свои четверки, и выводят их к саням. На одной из уздечек я заметил странного вида пряжку, сделанную из желтой кости.

— Да мамонт, — отмахнулся ненец, — полно их тут.

Их останки до сих пор находят ненцы во время своих путешествий, и кости мамонта идут в дело — из них изготавливают ручки ножей и прочие полезные вещи.

— Через пару часов чумы сложены, нарты загружены и олени запряжены. Осталась неубранной только одна печка, у которой грелись дети, а сверху кипел чайник — для последней чашки чая, на дорогу. Мы тоже попили чаю. С нами остался Алеша. Он на север не пошел. Его забирали в армию, и он будет в поселке ждать призыва.

Еще немного, и длинная колонна потянулась на север. Десятки нарт цепочкой двигались к горизонту, а за ними, то разгоняясь до скорости вихря, то останавливаясь по каким-то своим делам, шли сотни оленей. В тот день нашим знакомым предстояло пройти около тридцати километров, через пару дней — еще столько. И так будет до самой осени, пока наступающие холода не заставят возвратиться на юг.

Вячеслав Зеленин

п-ов Ямал

«О Гон-Конге сказать нечего, или если говорить как следует, то надо написать целый торговый или политический трактат...» Прав был писатель Иван Гончаров, когда 8 июня 1852 года, в Южно-Китайском море, во время плавания на фрегате «Паллада» оставил эти строки. И тем не менее, зная интерес читателей к землям далеким и неординарным, рискнем предложить записки нашего корреспондента, побывавшего в Гонконге вскоре после воссоединения его с Китаем.

Много лет назад в Джакарте, в китайской «лавке древностей», я увидела картину, на которой был изображен парусник с наполненными ветром яркими парусами. Он выходил из бухты в открытое море, оставляя у причала низко сидящие индонезийские «сампаны».

— Это мне из Гонконга прислали, — гордо сказал продавец-китаец.

С тех пор эта картина висела у меня дома, в Москве, и каждый раз я разглядывала ее с надеждой, что рано или поздно увижу этот парусник наяву...

Самолет, плавно пролетев между пикообразными крышами небоскребов, сел на аэродроме, расположенном прямо на побережье. В аэропорту меня ожидал автобус — его предоставил отель «Коулун Пенда», в котором я буду жить. Располагается отель на континентальной части Гонконга, ближе к горам, чистому воздуху, напоенному запахами моря.

Мы как-то привыкли, говоря о Гонконге, думать о нем как об острове. А между тем Гонконг — это не только остров Гонконг, но и большая часть полуострова Цзюпун (районы Коулун и Новые Территории), 235 островов и островков в Южно-Китайском море. Его владения насчитывают более 1000 квадратных километров.

Когда-то скалистый остров Гонконг был островом рыбаков, ловцов жемчуга, солеваров, изготовителей благовоний, пиратов... 150 лет назад сюда пришла Британия, и следы долгого британского владычества не могли не остаться на этой земле.

Пятнадцать минут по скоростной дороге — и я подъезжаю к гостинице, на которой во всю высоту в 35 этажей нарисована панда — дружелюбный медвежонок, своеобразный символ Гонконга.

Ключи от номера получить оказалось не так-то просто.

—  Внесите, пожалуйста, залог — минимально 2600 гонконгских долларов (это около 210 американских долларов. Гонконгский доллар равен 7,8 доллара США), — вежливо сказал служащий гостиницы.

—  За что? — удивилась я.

—  Это Гонконг. Такие правила, — и служащий тут же заверил: — вам их вернут перед отъездом.

В номере я немного успокоилась — просторный, удобный, с прекрасным видом на горы. Переодевшись — ведь я улетала из зимы, в Москве было минус 15, а здесь — плюс 16, я решила отправиться на остров Гонконг, ничего не спросив в гостинице о расписании и транспорте. «Сама разберусь, — подумала я. — Столько лет прожила в Индонезии...»

На улице выбрала из толпы прохожих женщину постарше — она-то наверняка знает английский. Испуганная моими вопросами китаянка отчаянно замотала головой и закрыла рот руками.

Тогда я рискнула обратиться к энергичному молодому человеку.

—  «Тьюб», «Метро», «Сабвей», «Андеграунд», — задумчиво повторил он слова, обозначающие метро и понятные каждому англичанину, французу и американцу.

Отчаявшись, я начала делать руками лихорадочные движения, похожие на поведение собак при откапывании заветной кости.

Язык жестов и стал моим путеводителем. Молодой человек радостно замахал руками и поспешил вперед. Я оглянулась и увидела, что китаянка следует за нами. Она проворно подбежала к молодому человеку и спросила о чем-то. Лицо ее преобразилось. Женщина по-свойски взяла меня за руку и куда-то потянула.

—  Не волнуйтесь, она отведет вас, куда надо, — объяснил юноша.

—  А сколько я ей должна заплатить?

—  Извините, — сказал мой помощник. — Я плохо понимаю английскую речь, но если вы напишете, то все объясню.

Я так и поступила. Теперь у него возник вопрос:

—  За что платить?

Теперь удивилась я. Ведь здесь за все платят... И объяснила:

—  За помощь, время, потраченное на меня.

Он написал: «100 $» — и от души рассмеялся.

И тут-то я вспомнила, что в популярном гонконгском журнале «Эйшауик» прочла: «Пусть не вводят иностранцев в заблуждение вывески на английском языке. В Гонконге проживает 6,2 млн. человек и 95 процентов из них китайцы, говорящие на кантонском диалекте».

Так с помощью бессловесной китаянки, одетой в черные брюки и темную, кое-где заштопанную куртку, я оказалась в метро. Вернее, в Гонконге это называется МТR (МТК — средство массовой перевозки). Главное, отыскать на большом красном круге зеленый символ, похожий на русскую букву Ж, окольцованную зеленой полосой. Отсюда можно попасть в любое место Гонконга. Здесь чисто, прохладно. На китайском и английском языках висят надписи: «Запрещено пить и есть. Штраф 2000 гонконгских долларов». Народу всегда много. И конечно, в основном говорят на кантонском диалекте китайского языка. Он мелодичен, имеет семь тональностей, в основном очень высоких. Если разговаривают два китайца, то уже шумновато, а если их больше...

Перед самой поездкой в Гонконг я прочитала интересные наблюдения русского путешественника А. Вышеславцева, который в 1858 году писал:

«Шестнадцать лет тому назад нога европейца в первый раз ступила на этот дикий, необитаемый остров, и вот, точно ударом волшебного жезла выросли из его камней дворцы, готические башни, сады, обхватившие роскошною, благоухающей зеленью выступающие террасы, спускаясь густыми массивами в ущелья и расплетаясь зелеными лентами по веселым бульварам и скверам. Выросли магистрали, фактории, флаги всевозможных наций развеваются на высоких мачтах.

На рейде... фрегаты и клиперы, суетятся... стучат своими винтами, наполняют воздух черными струями дыма, свистят и действуют. Поминутно пристают легкие канонерки, речные пароходы с целыми домами на палубе приходят и уходят, китайские джонки везут груз на купеческие суда, между ними мелькают грандиозные... шампанки... точно плавучие рогожные возки».

Возможно, мне вспомнились эти строки в вагоне метро по некому сходству — контрасту: и здесь были шум и движение, но они были другими... Внезапно на меня обрушились пронзительные звуки радиотелефонов. Как по команде, семеро мужчин выхватили из карманов черные аппараты и во весь голос начали выкладывать свои секреты. Окружающие сидели с непроницаемыми лицами.

Видимо, такое для них не впервые. Меня это забавляло — какофония создавала атмосферу всеобщей раскованности; но оглушенная непривычными звуками, я вышла на поверхность на остановку раньше. И вместо острова Гонконг, на котором должна была оказаться, увидела пролив. Как белые чайки, плыли рейсовые пароходики навстречу друг другу. Здесь их называют «ферри».

Проблем не возникло. Все прекрасно понимали по-английски и даже проводили до нужного причала. Путешествие через пролив на «Стар ферри» («Звездном пароме») скорее напоминало праздничную прогулку.

Гонконгский порт... Это — настоящий город, заполненный огромными контейнерами из всех частей света. Ищу каких-либо изменений — ведь теперь это Китай. Но тяжелые корабли — пассажирские, торговые, военные все прибывают и прибывают. На берегу, выложенном камнем, — толпы матросов, прохожих.

Пожилой китаец долго разглядывал меня, сразу увидев во мне не местную, и все-таки спросил на хорошем английском:

—  Вам нравится Гонконг?

—  Очень!

—  Все больше и больше людей приезжает к нам, — посетовала жена китайца. — Скоро островов на всех не хватит.

—  Не волнуйся, еще и нашим праправнукам достанется, а потом они придумают что-нибудь получше.

В переводе с кантонского диалекта Гонконг означает «Ароматная, или Благоухающая, бухта». Возможно, когда-то благоухание исходило от чистых вод, девственного леса и трав. Теперь это крупнейший порт мира, а в городе даже небо с трудом просматривается из-за гигантских небоскребов. Город карабкается по горным склонам, в скалах пробиты широкие улицы и бульвары, вырублены площадки для многоэтажных зданий. Куда ни повернешь голову, взгляд обязательно наткнется на сверкающий силуэт какого-нибудь банка. Сегодня, скорей всего, Гонконг пахнет деньгами.

Для начала я решила взглянуть на Гонконг сверху, с Пика Трам. В центре города в скале вырублен путь наверх. Обычный трамвайчик поднимается — почти перпендикулярно — все выше и выше. Совсем рядом высотные дома, которые склоняются над вами как пизанские башни. Того и гляди упадут прямо на трамвайчик. Поскорей бы добраться до верха.

На площадке Пика Трам — многолюдно. На всех языках слышен один и тот же возглас восхищения. Под нами — каменные массивы небоскребов разных форм, стилей и цветов; жилые кварталы, прорезанные нитями улиц и бульваров; неровные крыши, похожие на застывшие морские волны; черные точки кондиционеров, прилепившиеся к домам как черные вороны. За проливом, у неясных очертаний берегов, начинается Коулун.

Говорят, что Гонконг не имеет собственного архитектурного стиля. Действительно, американец найдет здесь архитектурные пейзажи Нью-Йорка, небоскребы Манхэттена; англичанин — знакомые черты Лондона; француз — местные Елисейские поля — Натан роуд; китаец — пекинский бульвар «Проспект небесного спокойствия» — прибрежные магистрали; русский — сумасшедший ритм, в котором сейчас живут многие из нас.

Очарование Гонконга — именно в этом хаотичном нагромождении различных форм, линий, стилей, красок, ритмов.

Адух! Адух!  —  раздалось у меня  за спиной.  Знакомый возглас восторга. Туристы из Индонезии. И мы, конечно, разговорились.

Гид-китаец, который много лет назад приехал из Индонезии, предложил мне любезно и — представьте — бесплатно совершить с моими новыми индонезийскими знакомыми путешествие по острову.

—  Одно из наиболее интересных мест в Гонконге, о котором редко пишут, — «Пагода тигрового бальзама». Ее еще называют «миром завораживающих ужасов». Туда мы и отправимся, — бодро сказал Мин Чонг.

Несколько раз мы поднимались и спускались по горным склонам, и вот подъехали к обширной территории, устроенной наподобие террас на горах. Внизу, как огромный резной гриб, виднелась пагода. Мы пошли по каменной аллее — и вдруг резкий спуск вниз.

Я едва удержалась, чтобы не скатиться по зеленому склону. Через мгновение — тупик. Все-таки мы набрались мужества и сделали вслед за нашим гидом несколько шагов, попав в узкую боковую аллею. Тропинок и аллей здесь множество. И повсюду в этом лабиринте, в самых неожиданных местах, притаились всевозможные скульптуры. Это изображения молодых и старых людей, страшных зверей, птиц, змей, драконов со злобно сверкающими глазами. Кажется, они окаменели всего минуту назад, а необычные обезьяны и слоны вот-вот подойдут к вам. Дух захватывает. Не заметила, как прошла между зубами и когтями дракона и, наконец, вышла из этого фантастического мира. Но... прямо передо мной возник огромный тигр. Сразу не сообразишь, что он высечен из мрамора. Он охраняет вход в черную пещеру, на которой написано «Тигровый бальзам».

— Почему «Тигровый бальзам», какую связь он имеет с китайской мифологией? — спросила я Мин Чонга.

— Давным-давно бедный мальчик убежал из Китая в Бирму и занялся собиранием трав. Юный лекарь нашел универсальный эликсир от многих болезней. А потом вернулся на родину. Свое лекарство он назвал «Тигровый бальзам». Действительно, кто сильнее, крепче, бесстрашней этого зверя? Говорят, в год тифа свойства бальзама удесятеряются. Конечно, — не без улыбки добавил Мин Чонг, — если он куплен здесь, в Гонконге, около «Пагоды тигрового бальзама». А все скульптуры — своеобразная галерея китайской мифологии.

До года Тигра — 28 января — оставалось два дня. Когда мы возвращались в автобус, характерные звуки — гюстукивание стеклянных баночек, в которых продавался бальзам, раздавались из сумок всех туристов.

А теперь время ленча, — напоминает Мин Чонг. И не успел он предложить какой-либо ресторан, как отовсюду раздалось уверенное:

— Дим-сум! Дим-сум!

Перед отъездом я проштудировала все о гонконгском гастрономическом изобилии. Здесь представлены великие китайские кухни: шанхайская, пекинская, сычуаньская, хакка, тайваньская, не говоря о всевозможных европейских ресторанах.

Большим спросом пользуются приготовленные особым способом птичьи гнезда, змеи, яйца, пролежавшие в земле несколько лет. Позднее я поняла: главное — не спрашивать что это, а просто есть. Вкус — незабываемый. Но вот о дим-суме услышала впервые. Видимо, свое невежество мне не удалось скрыть от Мин Чонга. И он специально для меня пояснил:

—  Существует около 2000 видов дим-сум. Это кантонские закуски — приготовленные на пару морепродукты или овощи. В Гонконге ими заполняют перерывы между едой или когда надо быстро и вкусно подкрепиться. Ежедневное меню, даже в маленьких ресторанчиках, включает около сотни разновидностей дим-сум.

В огромном помещении ресторана — несколько десятков больших круглых столов. Меню напоминает старинную поваренную книгу.

Следую примеру моих индонезийских друзей. Беру пельмени с креветками, свининой и побегами бамбука, миниатюрные блинчики с овощами, крохотные шашлычки и рыбные шарики. И все это запиваю горячим китайским чаем.

— Я понимаю, что вы хотите как можно больше узнать о Гонконге и его жителях. Если говорить о нашей религии, верованиях, то иногда мы в шутку сравниваем их с дим-сум, — рассмеялся Мин Чонг, а я чуть не обожглась горячим чаем после его слов. — В нашей религии присутствуют элементы конфуцианизма, буддизма, даоизма. Кроме того, сохранилась приверженность к древним божествам — земным, морским и даже кухонным. Самый главный бог у нас — бог денег. К тем, кто ему особенно поклоняется, мы сейчас и отправимся.

Мы уезжали от разноязычного назойливого шума большого города в другой Гонконг.

Бухта Абердин — район роскошных вилл и домов, где жи-в основном богатые европейцы и начавшие их теснить китайцы из континентального Китая. Изменения происходят стремительно. Если раньше, будучи подданными Британской короны, многие гонконгцы говорили: «Мы — китайцы», то теперь они утверждают: «Мы — гонконгцы».

Белоснежные высотные дома поднимаются  по склонам зеленых гор. Внизу — море, большой океанский залив.  Словно для него тесен безбрежный   океанский   простор,   залив глубоко и причудливо врезается в сушу.  Здесь особенно отчетливо понимаешь, почему Гонконг совсем недавно называли «самой яркой жемчужиной в короне британской королевы».

Даже с прекрасного песчаного пляжа видна в горах площадка для гольфа. По набережной прогуливаются европейцы, и я поинтересовалась у одного из них:

— А много здесь таких площадок?

— Чего здесь только нет! «Репалс бей» (такое же название носит царственная гостиница) — райское место, где практически не бывает дождей, теплое море, желтый, как на полотнах Гогена, песок. Все необходимое — под рукой. Хотите похудеть — играйте в гольф, теннис, хотите раствориться в этой красоте — сядьте под пальмой и пейте кокосовое молоко с джином.

Мой собеседник — Тод Кровел — оказался журналистом с местного телевидения. Десять лет живет в Гонконге. Как же удержаться и не спросить об изменениях в стране, ставшей Китаем?

— Больше стало красных флагов — вот что лично я заметил, — спокойно ответил Тод. — Но как был Гонконг четвертым по значению финансовым центром мира, так и остается. Как летали богатые иностранцы за ювелирными изделиями, так и летают. Радиоаппаратура, игрушки, одежда — ничего Китай не раздал бедным, хотя цены на них — самые низкие в мире. Правда, жилье...

И  тут  Тод   признал  — это самая болезненная проблема для богатого Гонконга.

— Если бы не драконы, совсем плохо было, — полушутя, полусерьезно добавил он. — Посмотрите на этот многоэтажный дом с колоссальным отверстием странной формы посередине. Как будто строителям не хватило кирпича или они торопились поскорей искупаться в теплом море...

— Это все для него, для дракона, — объяснил Тод. — Здесь, в Гонконге они самые главные, а живут на вершинах гор. Каждый день по утрам спускаются к морю, а вечером возвращаются наверх. Если не построить для них такой проход, то живущих в доме ожидает несчастье, или сам дом в любое время может рухнуть. Так три года назад случилось с одним солидным банком. Его владельцы не последовали советам китайцев, банк загородил проход дракону к горе — и произошло неизбежное.

— Кстати, — обратился Тод ко мне, — где вы поселились?

— В «Коулун Панде».

— А знаете, что такое «Коулун»? В переводе с кантонского диалекта это означает «Девять Драконов». Земля Коулун насчитывает   восемь   горных   пиков,   где   обитают драконы, а девятый был назван в честь молодого императора Линга, который, согласно его высокому положению, также причислен к всемогущим божествам...

— А на островах вы успели побывать? — спросил Тод. — Если нет, я готов показать вам остров Ламма. Там живут многие журналисты, художники. Китайцев там немного.

— Почему?

— Сколько лет живу, не перестаю удивляться, — рассуждал  Тод.   —  Гонконгские   китайцы   особые.  Трудятся  день и ночь, могут жить в крошечных квартирах — главное поближе к работе.

Следуют своим обычаям и очень суеверны. Три года назад богатый местный китаец заплатил 1 миллион 700 тысяч долларов,  чтобы   получить  персональный  номер для своего автомобиля — номер 9. По-кантонски это числительное звучит как «долгожительство».

Главное увлечение почти всех мужчин в Гонконге, особенно китайцев, — скачки. Можно смело спросить почти у любого мужчины: чем вчера закончились скачки в «Хэппи Вэлли» — и вы получите ответ. Очень азартны. И действительно, подобное зрелище кого угодно сделает отчаянным игроком. Это ведь первоклассно    оснащенный    ипподром.   За  день  тотализатор прокручивает деньги,   равные годовому бюджету небольшой страны.

— Это их любимое занятие?

— Любимое, но есть и другие. Частенько с семьями ходят на китайскую оперу. Сам не раз видел у некоторых мужчин слезы на глазах во время представления. Походите   по  городу  и  увидите длинные очереди в кинотеатры — значит, там идет последний   американский   боевик. Кстати, очень увлечены русским балетом. Несколько раз ваши труппы приезжали в Гонконг, а я смог увидеть его только в Штатах.

Наш разговор проходил уже на комфортабельном пароходике ферри, увозившим нас к одинокому острову Ламма, бывшему рыбацкому поселку,  который охраняет защитница всех рыбаков — Тин Хау.

На потускневших воротах у самого берега острова написано: «Добро пожаловать на остров Ламма». Тропинка, шириной с одностороннюю дорогу, рядом с ней — многочисленные ресторанчики и магазины. Они окольцевали остров, в центре которого — горы, а на них уступами — один над другим — симпатичные белые домики, словно ниспадающие воланы подвенечных платьев. Атмосфера очень домашняя. Хочешь — купайся в чистейшей воде или сиди в местном кафе, где тебе приготовят любое морское блюдо из только что выловленных крабов, омаров, креветок или какой-нибудь рыбы. Когда нам надоело сидеть за столиком кафе, мы пошли прогуляться по острову.

Часто встречаются изящные китайские пагоды, от которых ведут тропинки в горы или к морю. И везде — тишина. Машины здесь не ездят, разве что детские велосипеды. Бегают большие золотистые собаки, будто вылепленные из прибрежного песка. Лучшего места для романтического уединения, воплощения творческих замыслов или отдыха от деловых переговоров — трудно найти. Хотя, как отметил Тод, многие бизнесмены предпочитают огромным кондиционированным залам именно такую обстановку для решения серьезных дел.

Вечерело, зажглись спокойные неяркие фонари, и мне показалось, что драконы уже отдыхают на своих холмах.

— Здесь, как и везде, — сказал Тод, — свои поселения драконов.

Когда мы вернулись на остров Гонконг, Тод предложил поехать в Коулун по современному туннелю, проложенному под проливом.

Честно говоря, лучше не задумываться, что над тобой плывут многотонные суда. И еще приходит мысль: «Как люди смогли создать такое чудо. Может, с помощью драконов?!»

В ночь под Новый год никаких, особых торжеств не происходит. Зато на следующий день по центральным   улицам   растянулось карнавальное   шествие.    Первыми,   конечно,   шли  драконы —главные защитники всех китайцев от любых невзгод.  За ними бежали маленькие тигрята — год-то только родился.

...А от причала отходил «мой» парусник, с наполненными ветром яркими парусами...            

Елена Чекулаева

Гонконг, Китай

Как-то во время  путешествия по Шри Ланке у нас выпало свободное время, и Абеи, наш гид, предложил посмотреть небольшой  городок Нувара-Элия, горный курорт, который британцам так напоминал Шотландию, что здесь отдыхали    офицеры  колониальных войск (даже из Индии) и чиновники.

Чтобы увидеть весь город сверху, Абеи потащил нас на вершину небольшой возвышенности, носящей лирическое название «Холм одинокого дерева». Там, правда, росли и кустарники, и не одно, а несколько деревьев.

Мы поднимаемся по тропинке между огородами, где зеленеют приятные нашему взору, но вовсе не экзотические морковь, капуста и картофель.

— Не жаркий климат — в горах все хорошо растет, — комментирует Абеи, — особенно выгодно продавать местные гвоздики и розы в Коломбо.

Окинув взглядом с холма городок, я понял, почему его еще называют «Чашей, вырезанной в изумруде». В зеленой долине, окруженной горами, среди клумб гортензий виднелись увитые зелеными гирляндами типично английские белые домики с остроконечными черепичными крышами; на опушке парка Виктории — группа людей, одетых для гольфа, собиралась сыграть в эту аристократическую игру; на дорожках ипподрома гарцевали скакуны, своенравно выгибая крутые шеи. Чисто Англия...

А вот пестрый, яркий базар на площади городка носил уже ланкийский характер. Спустившись с холма и пройдя вдоль циновок, заваленных фруктами и овощами, от редьки до колючих плодов джекфрута, мы разговорились с полным достоинства мужчиной в белой рубашке и юбке, который быстро-быстро рассказывал Абеи (оказывается, он с ним был знаком) о том, как в их деревне идет уборка риса. Он приглашал и нас заехать по дороге в гости, уверяя, что это совсем недалеко от города.

Было трудно отказаться от приглашения, и к середине дня мы уже подъезжали к окраине деревни, где вовсю шел обмолот риса.

Пока ехали, Абеи поведал нам, что хороший урожай риса не вырастишь без соблюдения многих установленных издавна правил. Дело в том, что именно выращиванию риса, как главного продукта питания, сингалы уделяют особое внимание, называя его «Бат Девийо», то есть «Бог Рис».

Прежде всего при выращивании риса четко распределяются обязанности между мужчинами и женщинами. Мужчины готовят землю под посев, жнут, обмолачивают зерно, однако только женщины высаживают рассаду и провеивают зерно.

— Нынешнее поколение не знает всех обрядов, — говорит Абеи, — но когда-то считалось, что женщина не просто высаживает рассаду, а заключает брак с полем; мужчина на току выступает как хранитель жизни, а зерно — семя жизни, вместилище мужской энергии.

Подъехав вплотную к току, мы застали всех участников работ в приподнятом состоянии. Мужчины были одеты в узкие набедренные повязки — «амудаи», а «редда» — несшитые юбки женщин были подоткнуты выше колен. Головы у всех повязаны платками, а над током неслась то ли песня, то ли заклинание, обращенное к богине земли Михикат с просьбой о богатом урожае.

Все селяне поклоняются Солнцу, от которого зависит погода, обилие дождей. Только после обращения к Солнцу, Земле и другим божествам, после их разрешения, срезают первый сноп риса:

Милостью я одарен от богов Солнца и Луны, милостью,

Милостью одарен я от Михикат-Девы, милостью,

Милостью я одарен от богов мирозданья, милостью,

Милостью срезать рис — от царя богов, милостью.

Крестьяне тянули в такт работе свои обрядовые песни, а я думал о том, как крепко в сельской местности сидят корни старого, еще добуддистского времени. Абеи рассказывал нам о роли знахарей и колдунов в деревне, без которых порядочный крестьянин и шагу не ступит.

—  Если в жизни должны произойти какие-то перемены,  предстоит что-то важное, ланкиец обязательно  пойдет посоветоваться  к гадалке,   — говорит Абеи. — И нам бы не мешало к ней заглянуть перед дальней дорогой.

Но искать мы стали не гадалку, а колдуна: интересно же взглянуть на все эти обряды своими глазами. Пока ищем, Абеи продолжает просвещать нас по колдовской части.

Служитель демонического культа — «эдура», что по-сингальски значит «знаток», «мастер». Называют их еще и «якадура», в переводе это вроде как «мастер изгнания демонов», так как «яка» — означает «дух» или «демон». Сингалы искренне верят в демонов, наделяют их необычной силой, большим ростом. Они страшны лицом, зубасты и клыкасты, и живут очень долго. Их привлекают запахи жареного, ароматы духов и мыла, так что лучше к вечеру ничего не жарить и не мыться, особенно в полночь — любимое время для бесчинства демонов.

От них можно откупиться жертвоприношениями, помогают также заговоры и талисманы. Но уж если встретишься с яка лицом к лицу, лучше всего искать укрытия в воде.

Абеи глубоко вздохнул, заметив на наших лицах недоверчивое выражение, и сказал:

—  Я сам этому не верил, пока не оказался однажды совершенно один в лесу. Внезапно в листве мелькнула страшная  рожа,  я  вскрикнул, а это существо, наверняка яка, дико захохотало и побежало к ручью, где стало сильно плескаться, шуметь и ухать, стараясь испугать меня. Теперь поверили?

Поверили мы или нет, но рассказы о демонах-яка, причиняющих зло людям, насылающим на них болезни, мы слышали уже неоднократно. Кроме того, в наших музеях видели ритуальные маски, изображающие духов различных болезней: слепоты, паралича, язвы. Самый страшный из демонов может наслать аж восемнадцать хворей.

И вот от всех этих болезней и напастей со стороны демонов и должен спасать своих односельчан колдун-эдура. Хотя почувствовавший недомогание может вначале обратиться к «ведарале», почтенной и уважаемой личности в сингальской деревне, исповедующей «науку о продлении жизни» с помощью народной медицины. Ведарала врачует в основном снадобьями из лекарственных растений, животных и растительных жиров, а также минералов.

Когда же такое лечение не помогает и больной начинает подозревать, что его сглазил или наслал порчу демон, он еще может попросить буддийского монаха прочесть соответствующие сутры над своей повинной головушкой и даже принять разные обеты послушания и смирения. А уж если и это не принесет ожидаемого облегчения, то остается один путь — идти к эдуре. Хотя...

Есть еще последняя перед этим инстанция: гадатель-шастракария, который должен объяснить природу болезни, поставить, так сказать, точный диагноз.

И прежде чем отдать нас в руки колдуна-эдуре, Абеи повел нас вначале к диагносту-шастракария. Вел он нас какими-то закоулками, чтобы избежать ненужных встреч, то есть дурного глаза.

Перешагнув через порог приличного дома, Абеи без слов вручает нашему благодетелю связку бетелевых листьев и кладет сверху серебряную монетку.

Шастракария молча берет листья, не спрашивая наших имен или цели пребывания в здешних местах, тем более нашего местожительства. Он все должен узнать, тщательно изучая прожилки на листьях бетеля, разглядывая их на свет. Напряженно хмуря лоб и закатывая глаза, врачеватель начинает выдавать сведения, в основном связанные с изъянами наших организмов и недугами, подчас довольно точно угадывая наши заболевания. Это бормотание продолжается долго. Он прерывает его только вопросами к нам:

—  Верно ли я говорю?

—  Есть ли у вас признаки этого недомогания?

—  Испытываете ли вы боли? Наконец, диагност называет причину заболевания, связанного, конечно, с порчей, насланной злым демоном, и дает рекомендацию: в такое-то время обратиться к такому-то эдуре.

Нам сделать выбор несложно, так как в деревне, куда мы попали, имеется лишь единственный эдура.

Обычно эдуры принадлежат к низшим кастам, к примеру, барабанщикам, а иногда — парава, то есть рыбакам. Окружающие их сторонятся и относятся к ним несколько презрительно, как к чему-то нечистому.

— Эдура может быть и пьяницей, и обманщиком — этим никого не удивишь, — объясняет Абеи, — ведь ему приходится иметь дело с демонами, способными на вероломство и любую подлость.

Поэтому, конечно, не всякий может стать эдурой, образуется как бы особая каста жрецов или шаманов, которые по наследству передают свои знания. Роль эдуры в деревне важна, он окружен учениками, перенимающими его опыт, приемы врачевания, которые не должны забываться, пропасть, так как они помогают сохранять здоровье и жизнь окружающим.

Кроме разных колдовских приемов, эдура использует траволечение, народную медицину. Все это ученики перенимают у своего наставника во время приема больных.

Нас деревенский эдура принял в полутемной комнате, посреди которой стоял табурет, покрытый белой материей. На нем были разложены предметы, которые он заказал Абеи заранее. Мы таки решили провести очищение у эдуры перед дальней дорогой — то есть путешествием по острову — и обезопасить себя от козней яков.

Итак, на табурете лежали пять цветков (разных видов и окраски), благовонная палочка и свечка, а также какой-то порошок.

Эдура монотонным голосом начал читать заклинания, посыпая при этом порошком пол вокруг нас, чтобы, вероятно, прогнать из комнаты вездесущих яка. Желая совсем напугать их, он время от времени принимался громко кричать и топать ногами.

Затем он налил в чашку воды, насыпал туда немного порошка. Вода покраснела. В ней он выкрасил пучок ниток и дал нам их держать, не выпуская другой конец из своих рук.

Повторив несколько раз заклинания, эдура в конце ритуала повязал нам разноцветные нитки (уже заколдованные) выше локтя левой руки.

Но мы стали участниками обряда, где лишь произносятся заклинания и место освящается с помощью предметов. По-настоящему же свое колдовское, шаманское искусство эдура показывает в больших действах, где присутствуют носители зла — яка, с которыми он борется. Тут эдура своими заклинаниями оживляет духа яка в больном и сражается с ним в буквальном смысле, доводя себя до состояния крайнего экстаза. Тогда он вызывает этого яка, видит его и изгоняет своими заклинаниями.

Подчас разыгрываются большие представления, где эдура может изображать главного борца с яка или больного, отвлекающего на себя их внимание, и даже самого злонесущего яка. В различных сценах такого представления может быть много участников (все они в соответствующих костюмах и масках): и сами яка, и танцоры, подчас тоже перевоплощающиеся в демонов, и барабанщики.

Центральный момент — жертвоприношение для яка, причем это может быть, к примеру, курица с рисом, которую яка начинает с жадностью пожирать перед всем честным народом. А заканчивается такое театральное действо в полночь — излюбленное время яка, когда они охотятся за своими жертвами.

Чтобы читатель лучше представил происходящее во время этих ритуальных сборищ, стоит привести отрывок из книги «В глуши Цейлона», написанной известными русскими исследователями культуры сингалов А. М. и Л. А. Мерварт, побывавшими на острове в начале этого века. Авторы описывают церемонию заклинания духа восемнадцати болезней Махакола-санни, которому подчиняются демоны безумия, болей в желудке, озноба и т.д.

«...Шаман (эдура — прим. авт.) прыгал, приседая, вертелся с такой быстротой, что все его три юбки-волана раздувались колесом, как юбочки балерины. Пот катился с него градом, у него уже не хватало сил свистеть в дудку, и казалось, что сейчас он упадет в полном изнеможении.

Один за другим на вызов шамана явились восемнадцать дьяволов. Каждый имел свою особую маску и особую одежду. У некоторых одежда состояла из листьев. У некоторых вместо масок были только клыки, торчавшие изо рта...

Так пляски и заклинания продолжались целую ночь.

Около пяти часов утра появился один страшный демон. Его маска в темноте казалась черной. Среди угощений была и живая курица. Дьявол схватил курицу за шею и с воем, от  которого кровь застыла у меня в жилах, завертелся волчком, а затем вцепился курице зубами в горло. Курица пронзительно кукарекала. Из перегрызенного горла тяжелыми темными каплями падала кровь. Черт скрылся за дверью...

Шаманы как-то разом ударили в свои там-тамы. Главный шаман пронзительно засвистел, закружился, и казалось, что он никогда не остановится. Даже у постороннего наблюдателя при виде этой пляски захватывало дыхание. Наконец он упал».

Может быть, и к лучшему, что мы  не стали свидетелями подобного зрелища, а лишь участвовали в гадании простоватого деревенского колдуна-эдуры. Не знаю уж, насколько можно полагаться на его заговоры и всегда ли оправдывались его прогнозы, но в дальнейшем путешествии по Шри Ланке нам не встретилось ни одного страшного яка и нас не преследовали никакие напасти и злоключения.

Владимир Лебедев

Шри Ланка

На этот раз в Таллинн я ехал, как в Стокгольм, Копенгаген, со всеми подобающими в таких случаях формальностями и самочувствием; а когда на станции Нарва, спросонья подняв голову, увидел перед собой эстонских пограничников, мне даже показалось, что еду я в Осло.

— Простите, — спросил я уже потом у заглянувшей в купе проводницы, — простите, на них не норвежская форма?

И тут мой сосед, эстонец, открыл рот — впервые с самой Москвы:

— Нет. Эстонская. Но вы совершенно правы, когда заметили, что эта форма норвежская. Даже я вам скажу больше...

И он с внезапно проснувшейся разговорчивостью стал объяснять мне, что она, эта форма, у норвежцев была отмененного образца, и ее очень много оставалось у них в армейских складах, и они не знали, как с ней быть, но тут, к счастью, понадобилось одевать эстонскую армию и полицию.

— ..Все размеры и климмат тоже очень подходили для этой вормы, — говорил он, а я не прерывал его, хотя обо всем этом был прекрасно осведомлен, и не случайно зеленые свитера пограничников с матерчатыми накладками для погон и  нарукавных знаков  вызывали  у меня ощущение чего-то скандинавского; не прерывал потому, что после шести лет перерыва мне снова приятно было слышать этот близкий мне с юношеских лет акцент, от которого привычные русские слова становились неожиданными...

И все же, несмотря на приступ болтливости моего соседа — единственного за целые сутки — ощущение того, что я еду за границу, не исчезло и продолжалось до тех пор, пока я не вышел на хорошо знакомый таллиннский перрон и не ступил на асфальт привокзальной площади, бывшей в моей памяти все еще брусчатой.

Как человек, который дорожит своими привычками, Таллинн я обычно отправлялся налегке, с одним портфелем, как на работу, и сойдя с поезда, всем своим видом подчеркивал, что здесь я свой и никакого отношения к прочим приезжим с чемоданами не имею; шел по одной и той же дороге мимо афишных щитов у подножия крепостной стены, выходил на Монашескую, оттуда на Пикк, задерживался в кафе на Сайя-кяик — в Булочном проходе — и, избавившись таким образом от разницы между вчерашним и сегодняшним днем, заглядывал на площади Ратуши в Инспекцию по охране памятников архитектуры к Яану Соттеру.

С Яаном нас связывала ненавязчивая дружба — без переписки, назначения свиданий, и в этой необязательности наших отношений имелась своя обязательность: после короткого приветствия — как если бы мы виделись вчера — мы шли на Лай и в подвальчике клуба Молодежного театра за чашкой кофе отмечали нашу встречу...

Но если быть точнее, прежде чем увести Яана на улицу, я заходил к его начальнику Расмусу Кангропоолу неизменно с одним и тем же вопросом: «Сельтсимеэс Кангропооль! Товарищ Кангропооль! — с порога спрашивал я. — Что нового?»

Зная, как эстонцы сдержанно относятся к обращению «товарищ» (а к отчеству еще сдержаннее), я делал это вроде бы подчеркнуто официально, но как бы с оттенком иронии. И Кангропооль, красиво причесанный, застегнутый на все пуговицы, отвечал мне пониманием.

В предыдущую нашу встречу в девяносто первом году Кангропооль на вопрос «Что нового?» ответил своим очередным открытием, как из старых книг муниципалитета он узнал, что с 1360 года налоги начинали собирать с его дома, так как граница прихода Олевисте шла с Аптечной, то есть с его улицы. Кангропооль радовался этому открытию, говорил, что теперь представляет, как два ратмана останавливались перед его домом, доставали список и начинали обход...

Теперь уже я не помню, кто сказал, что нет ничего труднее,   чем   удержать   мгновения,   давшие   тебе   радость. Со мной было иначе. Мне и в голову не приходило удерживать их, эти мгновения. Рано или поздно они сами возвращались оттуда, куда, казалось бы, давно ушли. Но... в этот свой приезд в Таллинн достаточно было пройти тот же короткий отрезок пути от вокзала до Ратуши, чтобы вдруг почувствовать: все, что позволяло мне прежде считать себя здесь своим, осталось в предыдущей жизни.

Уже половина десятого утра, а привокзальная площадь безлюдна. В пустом подземном переходе огромный негр играет на саксофоне — для города, который я знал, эта было бы чрезмерной экзотикой... На улице, ведущей к центру, тихо, и в этой тишине ни одной вывески или афиши на русском, ни одного знакомого незнакомца. А ведь в таких городах лица многих горожан знакомы, привычны.

Среди этих привычных есть особо приметные, например, всякий раз сворачивая на улицу Пикк и видя органиста лютеранской кирхи, идущего с Ратаскаеву мне навстречу, чувствовал — я в Таллинне. Органист появлялся на улице с оригинальной пепельницей на груди, свисающей с шеи на ремешке, такой фаянсовый сосуд кубиком с завинчивающейся крышкой, чтобы не пахло, — эти подробности я знал от знакомого музыканта... Я помнил органиста шатеном, потом — с проседью в волосах, а потом и совсем лысым. Встречал я его в один и тот же утренний час. Видимо, приход моего поезда в Таллинн совпадал с выходом органиста из своего дома, и наши пути пересекались в начале Пикк.

Именно здесь, за поворотом, откуда начинался лабиринт улиц и улочек, открывалась дверь кафе «Перл» и тебя обдавало паром и запахом кофе. Бросишь взгляд через стекло — за столиками праздные дамы, прочно и долго сидящие. Это было одним из тех мест, где после трех-четырех посещений ты делался кем-то вроде знакомого; становилось известно, кто ты, какие у тебя привычки, с кем ты спишь... Теперь здесь итальянская пиццерия. А напротив, через дорогу, там, где можно было получить самый свежий и самый ранний завтрак в городе, предлагали французские вина... И после всего этого, увидев на дощечке вместо привычного: Инспекция по охране памятников архитектуры — Департамент, я не должен был удивляться уже ничему...

Когда я открыл тяжелую дверь и вошел в каменную прихожую, какой она, уверен, была и в XV веке, мне показалось, что нигде яснее я не увижу, как это много — шесть лет отсутствия. Поднимаюсь по узкой витой лестнице, зажатой между двумя стенами, а в голове понятие «департамент» никак не укладывается в трехметровую ширину готического фасада этого каземата. И пусть простит меня Яан, я уже не надеялся найти его в этих стенах. Наверное, думал, теперь он занимается каким-нибудь бизнесом.

Но как же я обрадовался, когда застал Яана за своим столом. А в подтверждение того, что здесь ничего не изменилось, в это время как раз вышел из своего кабинета Кангропооль с каким-то делом к сослуживцам, и тут наши глаза встретились:

— Что нового, херра (херра — господин) Кангропооль? — спросил я, пожимая протянутую мне руку.

— Нового есть. Таллинн должны принимать в список Всемирного наследия ЮНЕСКО... — И видя, что мы с Яаном навострились уже на улицу, сказал: — Но об этом мы поговорим при более обстоятельной встрече.

Пожалуй, после столь резких перемен в Эстонии самым неуместным для нас с Яаном было бы пуститься в разговор о былых годах. Стоило только дать волю всем этим «А помнишь...», и между нами могла возникнуть дистанция. И в то же время, мы оба хорошо понимали, что всякий восторженный разговор о всем новом превратил бы нашу встречу в утомительное «ничто»...

Мы брели под моросящим дождем, и мои глаза выхватывали то, на чем в Москве они не задержались бы. Иномарки в узеньких петляющих улочках кажутся громоздкими, неповоротливыми, а пластмассовые окна, двери и витрины на теле вековых стен — чужеродными... Заходим в магазин — один, другой, третий: чистые, свободные стены евродизайна, яркое освещение подчеркивают самое важное в магазине — товар. Ничто не должно мешать рассмотреть его, отвлекать покупателя от предмета продажи...

Старые интерьеры, как подсказывает мне Яан, остались нетронутыми. Их закрыли гипсовыми покрытиями. По всему видно, здесь оседают богатые люди, думаю я. У них возникают проблемы с интерьерами — об этом мне уже говорит Яан. Понимаю. Старая архитектура не очень роскошная, точнее, она просто скромная, но у эстонцев силен престиж Старого города, им и в голову не придет снести старое и возвести на его месте новое — к этому выводу прихожу я сам. Двери и окна можно поправить или вернуть, также как и реставраторы со временем могут освободить стены от гипса...

Яан то и дело тихо возмущается: здесь наружные двери не надо было менять; там старые кирпичи не выбрасывать, использовать; а вот хозяин этого дома, наверное, думает, что оформил свой подъезд в старом стиле...

Вспоминаю, раньше ни одна переделка, ни одно вмешательство в городские строения не обходилось без согласования с Инспекцией по охране памятников. Но знаю: теперь охранную зону расширили, а права Яана и Кангропоола ограничили. Что-то в этом роде говорю вслух и, уловив в реакции Яана горечь, меняю тему:

— Слушай, а что за история со вдовой Георга Отса?..

Наш разговор неожиданно соскальзывает на одно из первых решений Эстонского парламента о возврате законодательства страны к 1938 году, в частности, к священному праву собственности.

Я, знавший об этом совсем не понаслышке, не подозревал, что от него, этого права собственности, пострадало прежде всего коренное население Эстонии, ибо наши русские большей частью оказались в зоне недосягаемости этого закона — они живут в новых районах, в Ыйсмяэ, Мустамяэ, Ласнамяэ, в домах, построенных в советское время.

Как только об этом законодательстве стало известно миру, наследники людей, которым когда-то что-то принадлежало, начали объявляться. Сначала робко. Потом и смелее. Немало наследников обнаружилось и в самой Эстонии. Был даже случай, когда женщина, всю жизнь водившая трамваи по Таллинну, вдруг стала владелицей сразу двух домов — на улиде Пикк и еще где-то...

Говорил ли Яан обо всем этом со знаком минус или плюс, я не разобрался. Скорее, говорил как о данности. Но каково же было мое удивление, когда он так же бесстрастно сообщил, что и у его дома, где он прожил всю свою сознательную жизнь, тоже объявился владелец и этот владелец — его коллега, архитектор, внучка прежней хозяйки, которая все еще здравствует и живет в Америке.

—  Мы оба в безвыходном положении, — сказал Яан. — И дело не в том, что мы с ней не можем договориться. Закон разделил нас. С тех пор, как она стала владелицей, мы не можем оставаться друзьями. Есть много нюансов...

А историю со вдовой Георга Отса знал весь Таллинн. В свое время в ее защиту выступили все газеты — и русские и эстонские, В те дни объявился заморский эстонец, владелец дома, где жил Отс, и сразу захотел убрать мемориальную доску певца. Потом стал придираться и к вдове: повышать плату за аренду квартиры, еще что-то. И вот тогда-то заволновались все, кто любил Отса, Мне рассказывали, Парламент принял какое-то решение, нажал на владельца дома. Но этот вопрос вроде бы не решен до конца. Дом Отса рядом с консерваторией на бульваре Каарли я хорошо знал.

— Яан, — сказал я, — когда Отс распевал свои арпеджио, прохожие останавливались и задирали головы к его окнам.

Надо было выйти за вирусские ворота, чтобы наконец исчезло ощущение малолюдности города. Здесь интенсивно работали светофоры на перекрестках, толпились люди. Автомобилей такое множество, что обстановка напоминает пробку на московских улицах; вокруг гостиницы «Виру»  все пространство площади занято стоянками — яблоку негде упасть; гудят пивные, кофейные, едальные залы торгового центра, и непривычные лица, которым еще предстоит стать привычными, пожирают бургеры, как лакомый кусок свободы.

У банкоматов стоят юнцы с кредитными карточками, они с важностью обладателей крупных вкладов извлекают свои кроны... Шумные компании финнов невольно напоминают, что в Эстонии на улице тихо говорили только эстонцы, а теперь тихо говорят и русские...

Так и кажется, что центр тяжести новой жизни Таллинна постепенно перемещается сюда, на территорию между старым городом и портом. Чувствуется, здесь крутятся большие деньги... И Нарва-маантее никогда не приходилось видеть такой оживленной, только трамваи по ней и ходили. А если, случалось, люди пускались в пешие прогулки в Кадриорг или в Пириту, то больше держались правой стороны улицы.

По левой тянулись фасады заводских корпусов, от которых оставались теперь одни только каркасы с новым уже содержанием. За ними-то как раз, вплоть до самого берега, были военные территории, куда местные никогда не заглядывали. Военные ушли, а их объекты теперь приватизируются. И если кто-то занимается крупным бизнесом, то, видимо, это происходит здесь... На этой стороне и торговый порт, и рядом совсем близко — пассажирский, от которого меньше суток до Стокгольма, четыре часа до Хельсинки, а если на скоростном катамаране, то всего сорок пять минут — и ты на берегу Суоми.

Наверное, многое уйдет из Старого города. В Таллинне почти полмиллиона населения, нужны большие универмаги, банки, казино. Не все умещается в Старом городе — в нем останутся элитные магазины, улицы для праздной прогулки и все для поддержания в нем жизни...

Уйма вопросов возникает, глядя на все это. Но благо рядом со мной Яан. Услышав русскую речь, нас остановил человек и спросил, как пройти на Вышгород. — Тоомпеа? — сказал я. — По этой дороге и круто наверх. Ободренный моим ответом, он немного задержался:

— Скажите, а здесь когда-нибудь бывает земля сухая?

— Не знаю, — ответил я, — и, желая вызвать его улыбку, сострил: — Я здесь всего седьмой день.

После, немного погодя, Яан поинтересовался, почему это я так странно ответил человеку. И я объяснил ему, что имею на это все основания. Точно так же, как он спросил меня, много лет назад я спрашивал себя сам.

Тогда я приехал в Таллинн учиться кораблестроительному делу и в первые же часы в незнакомом городе прятался от непогоды в маленьком кафе «Гном». Сидел за одним из четырех столиков и смотрел на светлоголовую официантку. Вошел высокий, худой человек в широкополой шляпе, вошел и остановился у дверей. Пока он оглядывал столы, с него стекала вода. Никто на него не обращал внимания, один я таращил на него глаза. И он двинулся к моему столику.

— Можно я сяду с вами? — растягивая русские слова, сказал он, сел и уставился на меня: — Хоттите выпить?

Официантка, ни о чем не спросив его, принесла и поставила перед ним стакан кофе (насчет стакана я не оговорился. Граненые стаканы в ту пору выглядели реквизитом единства страны). Она вернулась, стала рядом с буфетчицей и принялась наблюдать, как вновь пришедший пристает ко мне с фляжкой зеленого напитка.

— Пейте, — настаивал он, касаясь моей руки, — пейте, — хмурил брови и смотрел на меня в упор бесцветными глазами. И в очередной раз, хлебнув из фляги, вдруг осекся, будто отрезвел, а потом заладил: — Вы совсем еще молодой. Вы счастливый молодой человек, вы ничего хорошего в жизни не видели...

Откуда-то из глубины помещения доносилось отдаленное оперное пение с беспредельными верхами. Буфетчица, видевшая, как я напрягаю слух, вытягиваю шею туда, где за стеной должна быть радиоточка, открыла дверь в бытовку — и тут, словно распахнулось окно и на улицу вырвалось прекрасное итальянское пение. Мой сосед на секунду оторопев, оглянулся и умолк. Когда пение кончилось, он спокойно и тепло сказал:

— Вы знаете кто пел? — И сам ответил: — Юсси Бьерлинг. Свед (швед). Он пел для нас Беллини... У них там — он посмотрел в сторону буфета, — у них там какой-нибудь старенький «Филипс» есть. — И, внимательно оглядев столики, встретив непроницаемые лица, добавил: — они эттого ничего не понимаают. — Он высыпал на стол мелочь, встал и громко, чтобы его слышали все, сказал: — Юсси тоже немногго выпивает.

Он направился к выходу. А я только и увидел его спину. Что-то одернуло меня. Я быстро расплатился и поторопился за ним. Но очень скоро в пелене дождя потерял его из виду.

И опять я блуждаю в лабиринте узеньких улиц, словно ищу это второе «н», которому мы долгое время не придавали особого значения... Заглядываю во дворик, напоминающий каменный мешок, и вижу в нем огромный, поблескивающий мощным никелированным бампером, американский «джип». Оглядываю подворотню и недоумеваю: как же он въехал сюда. Выхожу на улицу, меня все еще занимает несоответствие предмета и места, отведенного для него, и тут...

—  Простите, — останавливает меня человек, — простите, вы не могли бы одолжить мне тридцать центов, верну их вам при следующей встрече, — говорит он в манере, не роняющей достоинство, и я не могу уловить его акцента.

Высыпаю ему горсть мелочи, в которых сам еще не разобрался. Он благодарит, но не уходит.

— Вы знаете Хейно Баскина? — спрашивает.

— Комика?

— Комиком он был. Теперь у него свой собственный театр... Я ему должен десять крон.

После выпрошенной у меня мелочи сумма выглядит явно преувеличенной.

— Одна беда, когда деньги у меня появляются, они исчезают прежде, чем мне удается найти Хейно. И это портит мне настроение.

Он делает шаг, но теперь останавливаю его я:

— Вы эстонец или русский? — спрашиваю.

— Этого я уже не знаю, — отвечает он.

Я вижу: он хорошо понимает, что его обаяние в этих невероятных ходах его поведения. Может потому, после его ухода мне и в голову не приходит подумать, какова же та сторона его жизни, что скрыта от посторонних... И снова я прячусь от дождя, но на этот раз в ярко освещенной кондитерской на Суур Карья.

— Хеад   ису, — говорит  мне  дама,  предварительно спросив разрешения сесть за мой столик.

— И вам приятного аппетита, — желаю я.

— Спасибо, — переходит она на русский. — Я слышала, вы говорите по-эстонски.  Но... — она слегка замялась, — но, когда у буфета вы спросили к кофе две ложки сахару, сказали по-немецки «цукер», а по-эстонски надо «сух-кур».

— Если бы я жил не в Москве, в вашем лице я обрел бы прекрасного учителя, — сказал я.

— Как?! Вы живете в Москве и учите эстонский язык?

— У меня в Эстонии много друзей, — сказал я и ничего не сказал о том, что когда-то, очень давно жил в Таллинне.

Как же мало надо человеку, уже на улице думал я, чтобы чувствовать себя комфортно. Эстонцы всегда были вежливы, рассуждаю, но она, эта вежливость, в «наше время» была облачена в холодную броню отчужденности. Теперь же, когда они снова вернулись в «эстонское время», им ничего не мешает. Их больше не сдерживает дух сопротивления... Они могли бы даже экспортировать свою вежливость, приходит мне в голову нелепость, как скандинавы экспортируют свою холодную эстетику во всем, что они предлагают миру...

Ловлю себя на том, что глаза мои не перестают искать: как было «до» и как стало «после». И я не хочу ни с кем делиться этим, ни у кого ничего спрашивать. Честнее улицы никто не расскажет, не покажет. Да и сами люди нигде так не естественны, как на улице. И особенно это проглядывается в поведении простых людей...

Недолго пришлось ждать. Мое доверие к улице было тут же вознаграждено трогательной сценой. В тихом торге цветочного ряда улавливаю родную речь, подхожу, делаю вид, что разглядываю цветы, а сам прислушиваюсь:

— Сколько стоят ваши цветы? — спрашивает пожилая русская женщина.

— Если вы пенсанеерка, пять крон, если не пенсанеерка, восьем крон, — отвечает ей пожилая эстонка.

Еще одно утро, и я как вчера, позавчера выхожу в город, иду куда глаза глядят, и меня снова не оставляет сравнительное начало.

Прохожу мимо ресторана «Нунне Келдер» — «Монашеский подвал», где обычно обедаю, и задаюсь вопросом: смогу ли я у себя дома, в Москве, пообедать в ресторане такого приличного ранга за двадцать пять — тридцать тысяч еще не деноминированных рублей? Прикидываю. Служащий, архитектор по охране памятников получает где-то около двух миллионов, — если, конечно, его зарплату в кронах перевести на наши рубли...

Подхожу к дому Яана, вхожу во двор, вижу под кленом его «жигули», которые он приобрел на ваучеры своей небольшой семьи. И опять задаюсь вопросом: «А где же мой ваучер?» —спрашиваю я себя, — где ваучеры моих друзей, знакомых?» Соотношу все это с тем, что Яан не сможет стать владельцем квартиры. Он был съемщиком у государства, а теперь — у частного лица, а у других моих друзей, у которых есть стабильное приватизированное жилье (кстати, за те же ваучеры), проблемы с гражданством, то есть, они не граждане Эстонии. Мысленно еще раз навещаю тех, кого уже успел навестить за эти дни. И в первую очередь Славу Титова.

В то самое «наше время» Слава преподавал астрономию в мореходке — я до сих пор подозреваю — это звезды подсказали ему, что он родился писателем. И он стал им. И вот, наслышавшись о бедах наших в Эстонии, я готов был броситься в его объятия с чувством вины за все, что с ними произошло. Но каково же было мое удовлетворение, когда нашел его семью в скромном благополучии, в котором жили и живут люди интеллигентной профессии. У меня и сейчас стучат в висках его слова: «Эстония живет пока относительно неплохо. А главное, эстонцы оказались мудрее и приняли наше положение. Отношение простых людей к нам нормальное, а правительства — понятнее...»

К Вирве Кипле, моему другу, в прошлом ученице известного московского режиссера Ильи Яковлевича Судакова, я шел с легким сердцем. И не обманулся. Она встретила меня со словами:

— Теперь я учу русских эстонскому языку, — сказала она так, как если бы сообщила, что получила новую роль...

Я побывал еще у одного друга, большого оригинала, у Юры Терентьева, капитана дальнего плавания. Последний раз, когда мы с ним виделись, он вел «мастер-класс» с молодыми штурманами. Теперь же ему это заменяет — и с успехом — общение с компьютерами. Он освоил электронную почту и со страстью неофита каждый день переписывается с сыном, живущим в Соединенных Штатах...

Дождь ненадолго прекратился, и мне уже не хочется думать обо всем этом. Может поэтому, при новой встрече с Яаном я пожаловался ему совсем на другое, сказал, все утро ищу одно из тех интимных и уютных заведений, которые эстонцы долго еще сохраняли, но так и не нашел.

Я имел ввиду те самые многочисленные кафе, провинциальный уют которых задержался здесь лет на сорок по сравнению с другой Северной Европой и которые в свое время пленили нас — всех тех, кому хоть раз довелось побывать в Эстонии. И еще сказал Яану, что центр Таллинна, став респектабельным, потерял прежнее обаяние. Опустел.

Яан промолчал, но, думаю, согласился со мной, а то с чего это он вдруг пригласил меня в район Каламая, а потом завел в «Кафе-Пекарню», снаружи казавшимся торцом какого-то случайного строения, а внутри — с домашним уютом, со стенами, обшитыми деревом и разукрашенными полевыми цветами. С лестницы, уходящей куда-то вниз, тянуло ароматом и теплом; перед глазами — изделия из теста со всевозможными плодами и кремами — и все это великолепие прямо из печи тебе на стол.

Как же мы здесь объелись булочками с яблоками, целиком запеченными внутри, и после осенней сырости улиц совсем осоловели. Сидим, и я в ванильном опьянении таращу глаза на очаровательную юную буфетчицу, как когда-то юношей таращил на официантку из «Гнома».

Подходят люди, и в нескончаемой взаимной вежливости: палун, тянан — пожалуйста, спасибо — делаются покупки на дом, принимаются заказы на вечер. Мне хочется заговорить с девушкой. Я жду. И, наконец, уловив момент, когда она освободилась, в ожидании новых клиентов расслабилась, украдкой глянула в зеркальце, я спросил:

— Вабандаге, куйдас он тейе ними? Простите, как вас зовут?

— Мину ними?.. Ольга, — ответила она, посмотрела, словно удивилась вторжению в ее жизнь.

— Как?! — вырвалось у меня. — Вы русская, и так прекрасно владеете эстонским?

— Я здесь родилась и не чувствую себя чужой.

— А откуда ваши родители?

— С Дальнего Востока. А что?..

Уже на улице, до сих пор молчавший Яан заметил мне:

— Русские, которые живут в Эстонии тридцать-сорок лет, много приняли от местных. Скажу больше, эстонский дух отложил на них некоторый отпечаток... Ты это должен понимать.

В тот же вечер я получил этому еще одно подтверждение. Случилось это у Сережи, у моего однокурсника, корабельного инженера. О нем мне еще недавно писали знакомые,  как о человеке, который вовремя разобрался в грядущих переменах и, поняв, что союзному заводу, где он работал, осталось существовать недолго, занялся электроникой. Не оттого ли, как только я вошел в его дом, отметил в нем уверенность, которую дает востребованная профессия.

Квартира полная ожиданием гостя: хорошо урегулированная музыка; у дивана накрытый столик — бутерброды с красной икрой, рассчитанные на один укус, немного сыру, рюмочки с наперсток — в общем, всего ровно столько, сколько у эстонцев подают для поддержания разговора. Но я находился не у эстонцев и потому имел основание думать, что подобный стол предполагает, по крайней мере, еще и томящегося в духовке гуся.

— Хорошо принимаете, — сказал я вежливо.

— Мы помним твою историю с кофейной гущей, — расплылся в улыбке Сережа.

Появилась его жена Наташа, и мы, получив ее одобрение, сели к столику...

Историю с кофейной гущей я мог рассказать где угодно и кому угодно. Она сводилась к тому, как в очередной раз приехав в Таллинн, вышел в город и встретил Вяйно, знакомого эстонца, с которым познакомился в Москве. Он пригласил меня в гости. «Сегодня вы у нас» — гвоздем засели у меня в голове его слова. И потому, вместо обеда, ограничившись чем-то очень легким, к ужину я отправился к нему.

Поднимаясь без лифта на его этаж, я уже согласен был даже на капусту-мульги, эстонское национальное блюдо, тяжело воспринимаемое чужестранцами, блюдо из кислой капусты, тушеной с перловой крупой и салом... Когда Вяйно открыл дверь, я не уловил в доме никаких запахов еды. Только запах мастики для пола и слабый запах кофе. «Сейчас будем пить кофе», — вошла и сказала сияющая хозяйка. Она расставила на столике маленькие чашечки, ушла и вернулась с кофейницей, и тут я окончательно убедился — еды не будет. Даже маленьких с пятачок бутербродиков не будет. Мною овладело настоящее чувство голода. «Положу-ка побольше сахару, выпью чашку, вторую, третью, а потом съем сладкую кофейную гущу», — не успел и подумать, как хозяйка поставила передо мной чашку и сказала: «Для вас мы кофе процедили»...

— В Москве, — говорю я Сереже и Наташе, — рассказывать об этом рискованно, хозяева могут принять эту историю за намек и тут же вывалить на стол все содержимое холодильника...

— Тебе чаю или кофе? — неожиданно предлагает мне Наташа, еще не убрав со стола вилки и ножи.

И я понимаю: гуся не будет.

— Мне кофе, — прошу я и опять надеюсь на кофейную гущу.

Обстоятельного   предметного   разговора  с   Расмусом Кангропоолем не получилось. Мы сидели в его кабинете в тяжелых, обитых кожей креслах, и беседа велась вокруг Таллинна, города, где нет ни одной пропавшей улицы и которому предстоит войти в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. За свои семьсот пятьдесят лет он прекрасно сохранился, у него своя особенность: он, с одной стороны, — Вышгород, феодальный город, с другой — Нижний, бюргерский свободный. В них течет жизнь, в домах горит свет, и им не грозит опасность стареть и разваливаться.

Одним словом, разговор шел о вещах, которые я хорошо знал — за время нашей дружбы с моими заездами в Таллинн меня просвещали и Яан, и сам Кангропооль. Так что я слушал не очень внимательно, и мой собеседник видел — мои мысли где-то за окном. Мне же ничего не оставалось как откровенно признаться, что за этот приезд я сильно привязался к улицам и провел на них почти все время и лишь вечерами отправлялся по Вяйке Америка в дом, где остановился.

Здесь, на темной улице, в подворотне меня поджидали парни, они ждали от меня сигарет. С одним из них, наконец, я решил заговорить, но из этого ничего не вышло.

— Как живете? — спросил я того, кто подошел ко мне.

— Как живешь? — спросил он в свою очередь товарища.

— Как живу? Не знаю, — отозвался тот из темноты.

И я почувствовал, что мои сигареты слишком малый повод, чтобы дать им заглянуть в себя. Таких парней, оседающих в подворотне и подъездах, и у нас немало, но когда я о парнях с Вяйке Америка рассказал Славе Титову, он сказал:

— Это из тех ребят, кто, окончив школу, без знания эстонского не могут найти себе применения.

Кангропооль же об этом отозвался так:

— С языком им было бы легче... В Эстонии сейчас самое главное — язык. Знаешь эстонский — неважно, где ты родился, кто твои родители, знаешь эстонский — ты уважаешь культуру Эстонии.

А потом неожиданно он спросил меня:

— Что особенного теперь вы заметили для себя в Таллинне? И  я рассказал ему, как передал для президента Эстонии

Леннарта Мери наш журнал с письмом его московского друга.

Вот как это выглядело: С первого же звонка в справочном мне дали номер телефона канцелярии президента. Я позвонил. Ответила секретарша. Я назвал себя и сказал по какому поводу звоню.

— Вы хотите лично передать? — услышал я.

— Нет, нет,  — сказал я,   — я бы  передал любому,  кто встретит меня.

— Пожалуйста, Вейценберги 39.

Прогулялся до Кадриорга. Дождь перестал, небо осветилось. Иду по дорожке парка, подхожу к Петровскому дворцу, вхожу в ворота. Обстановка непарадная, по всему видно — здесь давно ведутся ремонтные работы. Но спросить не у кого. Вокруг ни души. Забор ведет вглубь леса. Дошел до его поворота, обогнул территорию дворца и здесь вижу небольшое аккуратненькое строение и перед ним стоянка машин. И опять никого. Подхожу близко к подъезду, читаю: «Канцелярия президента Эстонии». Несколько ступенек — и я нажимаю на кнопку, щелчок — и дверь открывается. В глубине помещения окошко, и в нем молодой человек в синей униформе. Подхожу. Он встает.

— Пожалуйста, — протягиваю ему пакет, — это президенту.

— Спасибо...

Вышел я из канцелярии президента и недоверчиво осмотрелся. Где они? Может, спрятались за деревьями? Откровенно прощупываю глазами лес. Никого. Убеждаюсь, что мной никто не интересуется. И я, сетуя на подобное невнимание к себе, иду по дорожке и выхожу на трамвайную остановку...

Мы сидели в кабинете Расмуса Кангропооля в тяжелых, обитых кожей креслах, перед нами за окном как на ладони лежала площадь Ратуши. Нарядная разноцветными домами, чисто вымытой дождями брусчаткой, она производила впечатление места, где все готово к празднику, но время ему еще не настало.

Надир Сафиев

Таллинн

В половине четвертого утра я выезжаю из дома. Пересекаю лишь угадывающуюся в полной темноте под пролетами моста бесшумно, но мощно текущую Колумбию и держу путь на север — из Орегона в соседний штат Вашингтон. Еду на охоту.

Ночное шоссе свободно, полицейских не видно, антирадар молчит, успокаивающе посвечивая над рулем зеленым огоньком, можно было бы и поддать газу, но, к сожалению, туман. В его разрывах на холмах проглядывает чистое небо со звездами — погода обещана хорошая, что в ноябре в этих краях на Северо-Западе США редкость.

Решив стать охотником в Америке, вы можете это сделать за один день. Купить в магазине ружье или винтовку (на это не требуется особых разрешений) и лицензию на охоту. Последняя, вместе со специальным буклетом, описывающим разрешенные виды, сроки и регионы охоты, есть во многих магазинах-универмагах. Умение обращаться с оружием и соблюдение установленных правил охоты — это ваша персональная ответственность. Во многих штатах (а порядки везде разные) формальных экзаменов на эти знания нет, но наказание за нарушения сурово. В охоте, как и во всем другом, здесь, в Америке, закон не предполагает в вас нарушителя и не устанавливает профилактических препонов (как это нередко бывает у нас), но он неотвратимо карает в случае недобросовестного ему следования.

На сегодняшнюю охоту я напросился в качестве гостя. Допустил меня к этому таинству Андрей Великанов. Журналист и бизнесмен, он одновременно и профессиональный проводник — рыбак и охотник с многолетним опытом путешествий по нашему Европейскому Северу, Сибири, Северо-Западу США и Африке. Попадая под его опеку, я избавляюсь от массы проблем — транспорт, выбор места и т. п.

Охота, как известно, пуще неволи. Из этого, видимо, следует, что я должен описать, как, дрожа от нетерпения и радостного ожидания, лечу по ночному интерстейту словно на крыльях — к месту встречи на автозаправке в небольшом местечке Вудлэнд («Лесной Край») в первый день открытия охоты на благородного оленя. Но, должен вас разочаровать, я не фанатик. И даже более того — постоянно работая в природе, охоту все же не люблю. Не рождает у меня вдохновения стрельба по безответным копытным с не очень осмысленным взглядом...

Но охота сыграла в моей жизни поистине определяющую роль. Отец начал брать меня на охоту лет с пяти. Великолепие приволжской природы навечно запечатлелось в памяти и душе именно в обрамлении чисто охотничьей романтики — ощущения серьезной тяжести доверенного перед выстрелом ружья и будоражащего порохового запаха вороненых стволов. Уже сейчас я понимаю, что добыча никогда не была для нас самоцелью, важен был процесс. И процесс этот не просто захватывал, он был олицетворением самой жизни, всего самого в ней важного и замечательного. Пятнадцать лет спустя, занимаясь орнитологией, я свои охотничьи инстинкты враз утерял, но влечение к природе осталось навсегда.

И вот сейчас, работая на Северо-Западе США, я не мог не приобщиться к тому, что столь важно для многих жителей этого региона. В этой части Америки охота входит в понятие «стиль жизни», к тому же это не просто охота, это западная охотничья индустрия, познакомиться с которой я был просто обязан по роду своей деятельности.

Подъезжаю к месту встречи чуть раньше — знакомых машин не видно, но жизнь в утренней темноте уже кипит: магазинчик на автозаправке — форпост перед началом лесного горного массива — открыт. Многие охотники начинают свой маршрут отсюда в этот желанный, весь год ожидавшийся день.

В назначенное время все появляются как-то разом. Наши компаньоны в основном из этих мест, охотятся здесь всю жизнь и еще поразят меня легкостью, с которой ориентируются среди одинаковых, на первый взгляд, дорог, склонов и долин. Народ разный, но охота, как баня, уравнивает, а порой устанавливает и свою собственную иерархию, предоставляя иной раз более опытному в охотничьих делах механику или шоферу лучший шанс, чем, скажем, сенатору или миллионеру. Последних среди нас двое: говорливый очкарик Пэрри — здешний, заправила сегодняшней охоты (этот своего шанса не упустит), и молчаливо улыбающийся Шимано — японец, купивший у Пэрри бизнес в Вашингтоне («Шимано» — лучшие спиннинговые катушки и переключатели скоростей на велосипедах известны по всему миру).

Короткие приветствия, быстрое обсуждение стратегии действий, я пересаживаюсь из своей городской машины к Андрею в его более подходящий для горных и неасфальтированных дорог вездеходный «исузу» — и наша кавалькада быстро набирает высоту по серпантину, взбирающемуся на склон.

Антураж и амуниция у нас — по высшему разряду: мощные японские машины с повышенной проходимостью (только Пэрри едет на новеньком американском вездеходе «шевроле». «Покупая американский автомобиль, я поддерживаю американскую экономику!» Патриотизм, однако, не помешал ему продать свой бизнес японцу... Хотя и это под некоторым углом тоже можно рассматривать как поддержку американской экономики). На каждой машине — мощная рация, позволяющая вести перекрестные разговоры и координировать действия.

Личное снаряжение каждый подбирал по собственному вкусу; изощренная охотничья индустрия Америки предоставляет для этого неограниченные возможности: здесь можно купить патронташи, подсумки, ножи, ружья, охотничью одежду любого мыслимого дизайна и удобства (уважая утонченность, я все же отдаю предпочтение простым проверенным вещам).

В полной темноте мы распределяемся по еще невидимым мне, но знакомым остальным охотникам угодьям, разделившись и сообщая друг другу о выбранных точках по рации. В том месте, где предполагалось начать охоту, уже кто-то стоит, нам приходится развернуться и заехать на другой склон. Останавливаемся и ждем. Скоро начнет светать.

Каждый, кто охотился, знает, что рассвет для охотника — особое время. По мере того как невидимое ранее начинает угадываться в первом утреннем свете, надежды на успех также становятся все отчетливее, настроение поднимается, и ты уже знаешь, что до момента полуденного разочарования, высвечивающего все вокруг в истинно-прозаическом свете, есть еще несколько замечательных часов.

Там, где мы находимся, утро особенно еще и тем, что оно скрывает сплошные рубки, как шрамы, покрывающие лесистые склоны Каскадных гор. В утреннем тумане, дымовой завесой ползущем между деревьями, даже вырубки выглядят волшебно-завораживающе. Днем же они напоминают погост.

Когда летишь над знаменитыми Каскадными горами на самолете или вертолете, видишь фантастически-красивую панораму: силуэты убеленных снегами вулканов, поднимающихся из зеленых волн гор. Но, приглядевшись, замечаешь, что лесной ковер весь в прорехах — рубки простираются на десятки тысяч квадратных километров...

Рубка уникальных хвойных дождевых лесов Северо-Запада США, не встречающихся больше нигде на Земле, — необъятная и противоречивая проблема. Вокруг нее, наряду с охраной лосося, развивается в этом регионе основная драма взаимоотношений Природы и Человека, вовлекающая в свой оборот массу экологических, финансовых, социальных и прочих конфликтов.

Уничтожение лесов с 800-летними деревьями — это трагедия, однако предотвратить ее нельзя. Рубки наглядно иллюстрируют уничтожение исконного разнообразия видов животных и растений, но поднимающийся на вырубках подрост служит кормом для оленей, которого нет в таком обилии в первичных высокоствольных лесах. В результате — вместе с рубкой лесов — численность оленей не только не уменьшилась, а радикально возросла, и это служит надежным аргументом ретивым сторонникам хозяйственного преобразования природы.

Для биолога такая позиция не выдерживает критики, так как замена исходного биологического разнообразия на пяток «хозяйственно привлекательных» видов — это не только не решение проблемы, это катастрофа. Однако сегодня я здесь присутствую как охотник и как охотник должен отвлечься от экологических проблем и радоваться тому, что дичь в этих краях в изобилии.

Постепенно светает настолько, что можно, наконец, сделать первые фотографии. Мы молча просматриваем окрестные склоны в бинокли. Ничего. Перекинувшись по рации парой фраз с другими участниками, решаем поменять позицию.

Сама охота по общему стилю здесь сильно отличается от традиционного российского о ней представления. Это, главным образом, разъезды в горах по гравийным (ни луж, ни грязи, ни колдобин!) дорогам, проложенным в разное время для вывоза древесины (лес окупает все!) среди нескончаемых вырубок, переговоры между машинами, периодические съезды в одно место (если удается отследить оленей) для попытки организовать загон.

Стрелять зверя из машины и с дороги нельзя. Поэтому, увидев оленей, охотник останавливает машину, выскакивает из нее на пару шагов на обочину, выцеливает добычу (в этом штате — только самца!) через оптический прицел...

Многие наши охотники, услышав такое, скептически усомнятся — об охоте ли вообще идет речь? Меня с самого утра посетила такая же мысль, но, подумав, я нашел этому объяснение.

Во-первых, в этом, как и во многом другом, и проявляются различия между Россией и Америкой, между нами и ними, между нашими традициями и привычками. Даже такая «автомобильная» охота по сравнению с комфортабельной повседневной американской жизнью создает много трудностей и утомляет, оказываясь приключением и испытанием.

Во-вторых, в Америке так охотятся не все. Некоторые (их безусловное меньшинство) все же предпочитают топтать на охоте землю собственными ногами, продираясь через дебри и добывая трофей потом и тяжелым трудом. Хороший пример тому — самый юный из нашей команды — водитель идущей перед нами «тойоты», двадцатилетний Джон, которого Андрей в глаза зовет Джон Джоныч (сын преуспевающего юриста, которого тоже зовут Джон).

На одном участке дороги он, передав руль напарнику, выскакивает из машины и, оговорив план действий, вприпрыжку пускается вверх по крутому склону, чтобы прочесать рощу наверху. Через час Джон спускается к назначенному месту, ничего не найдя и абсолютно взмыленный. Сразу видно, что этот юноша, хоть пока и горяч, но в целом молодец — умеет упираться.

На совершенно неразумной скорости (весьма необычное лихачество для повышенно аккуратных на дорогах американцев, несомненно, связанное с охотничьим запалом) наша вновь собравшаяся кавалькада несется к очередному выбранному для просмотра месту.

Вдруг передняя машина резко тормозит, и охотники выскакивают из нее с винтовками наизготовку. Олени. По краю вырубки, всего метрах в ста от нас идет группа из двух самцов и шести самок. Двигаются животные медленно, и, на мой непрофессиональный взгляд, выглядит все это как на стрелковом стенде. Выстрелов нет — самцы закрыты самками, но через секунду девятимиллиметровый «ремингтон» хлестко рявкает, выплевывая сизую струю выхлопа — и один из самцов, дернувшись и нелепо выгнув шею, с подкошенными ногами рушится в кусты. Боб попал.

Накануне вечером, проверив фотоаппараты, бинокль, диктофон и прочее полевое снаряжение, я сел за компьютер посмотреть, что у нас есть по оленям и оленьей охоте в Интернете. Всемирная компьютерная сеть, превратившая весь мир не то в одну огромную деревню, не то в рынок-толкучку (где, как на заборе, каждый вывешивает какое угодно объявление), основательно освоена охотниками и охотничьими организациями.

Здесь можно найти все: плотность популяций животных и количество добытых зверей в разных регионах; спутниковую карту погоды на данный момент и описания охотничьих домиков и отелей; каталоги охотничьего снаряжения (по которым прямо с экрана компьютера можно заказать то, что вам требуется); восторженные рассказы об охотничьих приключениях (подчас даже в стихах) с фотографиями удачливых авторов. Всего так много и все такое яркое, что невольно тянет отключиться от этого информационного великолепия и открыть неброскую традиционную книжку, где говорится об одном из самых распространенных и популярных объектов охоты в этом регионе США. Об оленях.

В видавшем виды полевом определителе с раздавленными между страницами комарами читаю, что эту лесную часть Северной Америки населяют три вида оленей, из которых один — благородный олень — крупный, а белохвостый и чернохвостый — мелкие, похожие на наших косуль. Американский благородный олень (Cervus canadensis), называемый индейцами «вапити», по-существу, не отличается от нашего изюбра.

Это крупный зверь весом до 450 кг и с рогами, рекордные размеры которых достигают почти двух метров. Ареал этого вида включает лесной Северо-Запад США и лесистые пространства Скалистых гор. Мелкие олени: белохвостый (Odocoileus virginianus) и чернохвостый (О. hemionus, прозванный за свою длинноухость «олень-мул») более обычны и распространены в США на большей части территории страны. Во многих парках и лесных массивах эти олени свободно выходят к человеку (браконьеров им опасаться не приходится, их просто нет) и кажутся полудомашними животными.

Благородный олень — гораздо более серьезный и скрыгый зверь, лишь в отдельных, уже десятилетия заповедных местах попадающийся на глаза.

Наш первый олень небольшой, с полуметровыми шилообразными рогами («шильник»), но это уже добыча. Особого внимания, однако, она не привлекает. Прямо на месте ему распарывают брюхо, и все внутренности просто выбрасываются под куст — американцы не едят из дичины ничего кроме мяса. Каждый, кто хоть однажды ел правильно приготовленную оленью печенку или язык, может лишь сострадательно усмехнуться, но таковы реалии.

Я же, наблюдая происходящее, думаю о том, что в азиатских культурах (Монголия, Китай) от добытого благородного оленя используется абсолютно все. И связано это не с дефицитом продуктов, а с особыми целебными свойствами органов этого животного, много веков, как известно, используемых восточной медициной. Еще одно свидетельство различий внимательно задумывающегося надо всем Востока и стремительно несущегося вперед (?) Запада.

Даже отрешаясь от сугубо медицинского аспекта (насколько силен собственно целебный эффект), признаюсь, что так называемые «примитивные» культуры с их практичностью мне, несомненно, более симпатичны, нежели изощренный в своем комфорте и достатке Запад. И северные народности Чукотки и Аляски, и американские индейцы, и маньчжурские охотники стояли в своей культуре гораздо ближе нас к тому, что «цивилизованный» мир именует сегодня «устойчивым развитием», подразумевающим наиболее эффективное использование природных ресурсов с одновременной их охраной...

Философия и быт всех «примитивных» народностей испокон веков основывались на исконном понимании того, что и Человек, и все окружающее его как в материальной, так и в духовной сферах, — это неразрывные в своем единстве и взаимосвязи Части Целого. На пороге XXI века мы теоретизируем на этот счет, объясняя недостижимую для нас парадигму гармонии и баланса полной былой зависимостью малых народностей от природы. Мы часто делаем это с менторской позиции не очень умного учителя, обсуждающего ученика, и при этом наивно полагаем, что наш сегодняшний мир от природы менее зависим... Размышления мои, однако, прерывает новый, неожиданный поворот разговора моих спутников.

Охота только началась, это первое утро, а каждый охотник имеет право добыть за двухнедельный сезон лишь одного зверя. Значит, одна лицензия сейчас должна быть закрыта, выводя одного члена команды из игры. Кто-то вспоминает, что недавно у Андрея в гостях был его русский друг из Канады, купивший лицензию на рыбалку и охоту на год вперед и уехавший назад в Канаду, не использовав ее. Искушение настолько велико, что присутствующие не в силах оторваться от обсуждения открывшегося шанса, в то время как сам Андрей посмеивается про себя над происходящим — он без проблем готов отдать в общее дело свободную лицензию «уехавшей души», но ни он, ни я не верим, что наши возбужденные охотой напарники пойдут на эту в общем-то небольшую нечестность. Слишком уж не похоже это на американцев, добросовестно и свято следующих закону. Однако понаблюдать происходящее интересно. Опять аналогия с нашими реалиями.

Матерый дьявол российского браконьерства в сравнении с беззлобно кривляющимся чертенком искушающего соблазна на американской законопослушной почве... В этом сравнении мне уже Запад более симпатичен, чем гораздо более родной Восток.

Мы, конечно же, оказались правы. О желанной подтасовке поговорили, пощекотав себе нервы, после чего решили, что Тони в любом случае планировал охотиться лишь два дня и послезавтра уезжает. Народ поулюлкал, похлопывая руками по плечу безропотно свесившего усы Тони, который достал из кармана аккуратно сложенную бумагу и начал заполнять ее вместе с Бобом.

Вдвое облегченного оленя закидывают в кузов вызванного по рации грузовичка попроще (не положишь ведь добычу на кожаные сиденья), после чего отрывной талон лицензии привязывается, как бирка, к уху добытого зверя. Начало положено, сезон открыт.

После этого мы охотимся еще полдня. В один из моментов, окончательно устав от полувоенных радиопереговоров в машине, мы уходим с Андреем в «радиотень» — заезжаем в одно из известных ему мест, выключаем рацию и идем в лес пешком.

Пробираясь через глухой ельник и, радуясь, как и положено охотнику, что поблизости нет истошно-крикливых соек, я продолжаю думать про Россию и Америку и вспоминаю совсем другую охоту...

Много лет назад мы провели целый месяц в северной части Восточных Саян — в сопках, без каких-либо контактов с внешним миром. Это был байдарочный поход, в котором я, биолог-первокурсник, отвечал за охоту. Тайга в этой части Сибири — воистину суровый мир, где добыть трофей гораздо труднее, чем во  вторичных,  измененных человеком, угодьях Каскадных гор штата Вашингтон.

Хотя ландшафт и характер растительности этих районов схожи. В походе — напряженная физическая работа, полуголодный паек, неудивительно, что я очень хотел добыть оленя. Но больше всего  мне  хотелось добыть  в  качестве трофея рога. Было в этом много мальчишеского, однако я до сих пор помню, каким страстным было это желание.

Саянская река со звучным названием Хойта-Ока навсегда осталась для меня манящим символом дальних путешествий. Представьте себе пороги и шеверы в окружении скальных обрывов. Или мощный бурлящий поток, упирающийся в серую с голубыми разводами, словно искусственную, как в московском метро, мраморную стенку (порог «Мраморный»).

И вот в одном из мест, просматривая с высокого берега очередной порог и намечая траекторию движения по мощным струям между камнями, я вдруг замечаю в безупречно   прозрачной   воде   сухую   ветку, странно лежащую на дне. И в следующее мгновение уже вижу вторую такую же ветку,   расположенную    неправдоподобно симметрично первой, и понимаю, что на дне омута — огромные оленьи рога.

Как мы прошли тот порог, я даже не заметил, но вот когда байдарочным веслом подцепил с двухметровой глубины и вытащил на поверхность рога, — вот тогда сердце мое забилось быстрее обычного... Потом мы неделю плыли на байдарке с этими рогами, потом была проблема, как втиснуть их в вагон поезда, потом — в такси на Ярославском вокзале, потом зазвучали лестные оценки специалистов. Я не отправил их в Австрию на аукцион, не продал и не подарил, я храню их и сейчас...

Мы выходим из леса на противоположной стороне крутого склона, где взгляду открывается широкая панорама покатых гор и все тех же рубок.

Происходящее сегодня напоминает мне возбужденные гонки по огромному, экзотическому, но все же пустырю. Обилие на нем дичи впечатления не меняет.

Освоенность, хлам и разрушение, а местами так просто помойка. Звучит грубо, но другого слова для повсеместно обезображенной рубкой земли не найдешь. Это неприглядное сравнение требует оговорки и потому, что природа Америки в целом, и Северо-Запада США в частности, не просто красива — она поразительна, уникальна и завораживает вас мгновенно. Однако все это великолепие чаще всего наблюдаешь в национальных парках и других охраняемых местах.

Мысль сама поворачивается к тому, чтобы лишь угадать и представить, как могли выглядеть эти благословенные места сто лет назад, до массированного вторжения в них бледнолицых переселенцев с Востока, когда только индейские тропы связывали этот последний рубеж еще не полностью освоенных земель Соединенных Штатов с другими землями континента.

Переключаюсь мысленно на будущее лесов в Сибири и на Дальнем Востоке — втором самом большом, наряду с Амазонией, из последних регионов по-настоящему дикой природы на всей земле. Желающих использовать наши леса подобно здешним хватает и у нас дома, и здесь в США, и в Японии, и в Европе. Но это уже отдельный разговор.

Вернувшись к машине и включив рацию, мы достаем по бутерброду и вновь погружаемся в уже поутихшую суету радиопереговоров. Узнаем, что Пэрри тоже добыл оленя, а Глеб — сын Андрея, ранил третьего, которого добил позже незнакомый охотник, получив тем самым все права на добычу.

Полдень позади. Зверье после утреннего кормления сейчас на лежках в чаще леса, до вечерних сумерек охотиться можно лишь, надеясь на маловероятную удачу. Я решаю возвращаться.

Когда мы вновь съезжаемся все вместе к оговоренной точке, я пересаживаюсь в машину к высокому сухопарому охотнику с приятным лицом и кличкой,  полностью вытеснившей  имя  — Серый  Грэкл (американская   птица, внешне нечто среднее между скворцом и грачом). Он тоже едет домой и подвозит  меня до заправки. 

Я  смотрю  на почти зимние склоны гор, уже теряющих осеннее многоцветье; чуть дальше, когда начинают появляться удаленные друг от друга лесные домики и фермы — на субботнюю провинциальную Америку, а Серый Грэкл рассказывает мне по пути одну из своих былых охотничьих историй. Но ведь в охотничьих историях что самое главное? Главное — вовремя остановиться.        

Сергей А. Полозов / фото автора               

Штаты Орегон, Вашингтон. США

Еще в 1596 году знаменитый мореплаватель и пират сэр Уолтер Рэйли в своей книге «Открытие богатой и красивой Гвианской империи» писал о горах с отвесными стенами, о водопадах, шум которых подобен звону тысячи самых больших колоколов, о гигантском плато Рорайма, которое видели участники его экспедиции... Четыре века спустя в этих местах побывал наш корреспондент.

Мало кому известно, что поводом к роману Артура Конан-Дойла «Затерянный мир» послужили вполне реальные события. В декабре 1884   года  англичане   Эверард  Торн и Гарри Перкинс, участники экспедиции Британского королевского географического общества, преодолев сотни километров вверх по рекам Эссекибо и Потаро, достигли водопадов Каетур, а затем, пройдя на юг вдоль совершенно отвесной стены, поднялись по юго-восточному склону на плато, называемое местными индейцами Роройма. Под этим слегка искаженном именем — Рорайма — оно известно и до сих пор.

Такие плато называют в здешних местах «тепуй» — «столовая гора» в переводе с языка местных индейцев пемонов. Само слово «роройма» переводится как «большая сине-зеленая гора». Еще они называют это место «Пупом земли». По их преданию, на плато живет прародительница всех людей богиня Куин.

Проникали в эти места, кажется и конкистадоры, а в начале нашего века тут нашли старинную шпагу. Но достоверно известно, что первым европейцем, видевшим в прошлом веке Рорайму издалека, был англичанин немецкого происхождения сэр Роберт Шомбург. Вместе с братом, ботаником Рихардом, он предпринял экспедицию по следам У. Рэйли.

В 1884 году первые европейцы поднялись на вершину, которая возвышается над уровнем моря на 2810 метров. Здесь сходятся границы трех государств — Венесуэлы, Бразилии и Гайаны.

Рорайма была первым тепуем, на который поднялись европейцы, и как утверждают, наиболее легкодоступным. Потом было открыто и исследовано множество других столовых гор.

В Венесуэле больше всего тепуев находится на плато Гран-Савана, и там до них проще всего добраться: Гран-Савану пересекает Трансамазонская магистраль. Гран-Савана входит в состав Национального парка Канайма.

Путешествие в Гран-Савану лучше всего начать в Сьюдад-Боливаре — столице венесуэльской Гвианы. Отсюда без особого труда можно добраться до населенного пункта Санта-Елена-де-Уайриен, на самой границе с Бразилией. Однако путешествуя таким образом, вряд ли можно увидеть много интересного. Лучше воспользоваться собственной машиной. Но это когда она есть. А когда нет? Мне ничего не оставалось как отправиться в путь своим ходом, а там как Бог даст.

С такими мыслями я подошел к бензоколонке на окраине поселка Тумеремо. Здесь останавливается весь транспорт, идущий на юг в Гран-Савану и далее, в Бразилию.

Ждать пришлось недолго. Водитель странного вида грузовика согласился подбросить меня до Эльдорадо. Сначала я было подумал, что машина предназначена для перевозки скота, но ошибся. Водитель предложил занять место в крытом железном кузове. Ничего не подозревая, я залез туда и уселся на железную скамью. Встать было невозможно из-за низкой крыши. Когда же за мной захлопнулась железная дверь с зарешетчатым окошком, я понял, где нахожусь.

— На «зековозах» не приходилось ездить? — спросил капрал национальной гвардии, сидевший рядом с водителем.

— Пока нет.

— Ну что ж, попробуй — прямиком в «Эльдорадо».

Это еще одна из достопримечательностей тех мест — знаменитая на всю страну тюрьма для особо опасных преступников. Расположена она на острове на реке Куюни, километрах в ста к югу от Тумеремо. В дороге наш «зековоз» подбирал попутчиков. При этом дверь аккуратно закрывали снаружи: «Так положено».

В Эльдорадо начинается венесуэльская часть Трансамазонской магистрали. На выезде из городка стоит нулевой указатель, до бразильской границы -356 километров. Их-то и предстояло преодолеть.

Смеркалось. Национальные гвардейцы подбросили меня до ближайшего моста через Куюни, перед которым должен останавливаться для досмотра весь транспорт, проходящий через мост. Они же посадили меня в рейсовый автобус. Мест в автобусе не было, но раз гвардия просит, все находится. С меня наотрез отказались взять плату за проезд. Видно, что гвардию здесь очень уважают.

Заночевать я решил на 88-м километре. Здешняя заправочная станция — последняя перед Сайта-Еленой. Заправляться необходимо «под пробку». И хотя уже несколько лет, как открыто сквозное движение по асфальтированной дороге и машины могут идти на юг днем и ночью, слава станции, как основного места отдыха на трассе и к тому же самого злачного, осталась.

Утром администратор одной из местных компаний согласился подбросить меня до поворота на Каванаен: еще 80 километров на юг. Вскоре начался трудный серпантин — подъем на плато Гран-Савана. Мой спутник говорит, что пока шоссе не заасфальтировали, машины приходилось втягивать на тросах. Приблизительно на половине подъема — смотровая площадка, устроенная под отвесным обрывом, который здесь называют Пьедра-де-Вирхен — Камень Святой Девы. Это место когда-то почиталось святым у здешних индейцев. Под скалой построена небольшая часовня, в которой день и ночь горят свечи перед изображением Пречистой Девы. Некоторые из них ставят набожные водители и путешественники, другие — персонал, обслуживающий трассу. В часовне находится изображение местночтимого святого — врача, который проник сюда еще в конце прошлого — начале нынешнего веков, когда не было ни дорог, ни поселков, и долгое время лечил индейцев.

Подъем позади. Всего несколько сотен метров вверх, но уже гораздо прохладнее, чем внизу. Остановка: пост национальной гвардии, отсюда несколько сотен метров до границы с Гайаной. И въезд в национальный парк «Канайма», к тому же о нем предупреждает огромный цветной щит, стоящий у обочины. Мой спутник недолго о чем-то беседует с начальником заставы и потом делает приглашающий жест рукой. Это означает, что нам разрешено (правда, это никому и не запрещается) подойти к находящемуся на границе водопаду Сальто-Дель-Данто.

На венесуэльской стороне чувствуется присутствие цивилизации — дороги, тропы, мусор, наконец; на гайанской — абсолютно ничего подобного. Только сельва, сельва, сельва...

Дорога теперь идет по открытой саванне. Участки тропического леса встречаются только в низинах и по берегам рек. Еще километров 20 на юг. Слева — странное бетонное сооружение: памятник солдатам-первопроходцам. На бетонной стеле — силуэты солдат с отбойными молотками и различной землеройной техникой. Трансамазоника была построена в основном руками военных. А говорили, что стройбат — исключительно российское явление...

Еще 20 километров — поворот на Каванаен, к одному из индейских центров Гран-Саваны. Мне именно туда. Прощаюсь со своим спутником и остаюсь на обочине. Никакой общественный транспорт туда не ходит, но только из Каванаена можно попасть на самые красивые и интересные водопады Гран-Саваны.

Через несколько минут из остановившегося автобуса вышла молодая индеанка и направилась к перекрестку. Что ж, вдвоем ждать веселее.

Местные индейцы предпочитают ходить пешком несмотря на расстояние. Ездят в этих местах в основном редкие сотрудники заповедника и многочисленные туристы. На этих последних и была вся надежда, которая вскоре оправдалась. Первый же пикап остановился на две поднятые руки. Объяснений не потребовалось.

Судя по содержимому кузова, машина направлялась в какой-то туристский лагерь. Их здесь множество. До Каванаена добирались часа два. Скоро асфальтовая дорога кончилась, и пошла грунтовка.

Каванаен — фактория, основанная в 40-х годах для торговли с индейцами и приобщения последних к благам цивилизации. Дома там сложены в основном из каменных глыб в отличие от оцинкованных «баночных» старательских поселков или современных построек из шлакоблоков. Такая архитектурная особенность придавала Каванаену старый колониальный вид. Над поселком возвышалась церковь, тоже построенная из крупных камней.

Пикап остановился на центральной площади. Моя спутница тут же выпрыгнула и скрылась в ближайшем переулке. Один из парней, сидевших в кабине, спросил меня:

— А куда она?

— Не знаю. Домой, наверное.

— Так это не твоя.., — в голосе слышалось сильнейшее разочарование.

Водитель решил пояснить:

— Понимаешь, здесь это в порядке вещей. Приезжают европейские туристы, снимают девочек в притонах 88-го километра и дальше едут развлекаться сюда, в Гран-Савану. А ты куда?

— На водопады. Да времени только два дня.

— Маловато. Потом куда?

— В Санта-Елену и дальше — в сторону Икабару, на прииски.

— Там опасно.

— Это моя работа.

— Так ты что, гаримпейро? — в голосе послышалась угроза.

— Нет, в компании работаю.

— Другое дело. Мы вот тут кое-что привезли   для   местного   священника. Сейчас выгрузим и потом можем тебя подбросить до   Каруай-Меру.

Это мне было как нельзя кстати. Я сразу же вызвался разгружать тяжелые картонные коробки. Тут к нам подошел молодой индеец в запыленной одежде, видать, проделал немалый путь. Похоже, он был знаком с моими спутниками, поскольку сразу перешел к делу.

На берегу реки Каруай, недалеко от знаменитого водопада, расположился лагерем одинокий путешественник-немец. Он собирается в одиночку идти дальше в сторону Ауян-Тепуя, водопада Сальто-Анхель и Канаймы. Индейцы, работавшие проводниками в заповеднике, пытались объяснить ему, что это невозможно: во-первых, запрещено ходить в одиночку, это опасно, во-вторых, любой обязан взять проводника из местных (это их основной источник дохода). Еще надо заплатить немалую страховку на случай травм и непредвиденных обстоятельств.

Однако немец, о котором шла речь, не понимал или делал вид, что не понимает ни испанского, ни английского языка. Он вообще отказывался кого-либо слушать. Пришедший индеец хотел выяснить у моих спутников, не знают ли они немецкий. Увы. Индеец был разочарован.

— Странный он какой-то. Сколько я уже вожу их по этим местам, но такого не видел. Похоже, придется в гвардию заявлять. Там, за порогами, — плато Рорайма — «Затерянный мир» Конан-Дойла.

Меня осенило. Немец, отличающийся от своих соотечественников, к тому же полагающий, что ему все можно, не иначе, как из бывшей ГДР.

— Может, я смогу помочь? Если он восточный,  наверное,  по-русски  пару слов знает.

Спутники согласились. Теперь уже меня точно довезут! Индеец ехать с нами отказался. До Каруай-меру по дороге 23 километра, а напрямую поменьше.

Ехали мы очень долго. По приезде на место я сразу увидел того индейца. Как он добрался пешком раньше нас — до сих пор остается для меня загадкой.

Немец действительно оказался странным. Росту в нем было больше двух метров. Разговаривать на каком-либо другом языке, кроме немецкого, он не хотел. А может, не мог? Лагерь его состоял из одной маленькой палатки (интересно, как при таком росте он там помещался?). Она была разбита в низине — в самом неудобном месте.

— И змей там, должно быть, полно, — язвительно заметил уже знакомый индеец.

Все попытки вступить с немцем в контакт ни к чему не приводили. Он только размахивал руками и показывал в одну сторону — на северо-запад, где находился, по его мнению, Ауян-Те-пуй. Я так и не знаю, чем закончился этот инцидент.

Я прошел к водопаду Каруай-меру — гранитному, 20-метровой высоты, обрыву, с которого шумно падала вода. Примерно на середине обрыва была промыта ниша, по которой можно пройти за стеной падающей воды. Тем водопад и знаменит.

На другой день мне предстояло возвращаться. Мои спутники предлагали подождать еще сутки и вернуться с ними, но у меня не было времени.

Индейских троп я не знал, поэтому пришлось вышагивать по той же дороге. Уже при входе в Каванаен меня подобрал ярко раскрашенный пассажирский автофургон. Группа туристов направлялась в район водопада Апонувао. Это было более чем кстати.

Добраться до водопада можно за час, если плыть на лодке-куриаре от индейской деревни Иборибо. Что мы и сделали. За очередным поворотом реки вдруг открылся обрыв, с которого устремлялся вниз поток воды. Умелым поворотом руля индеец прижимает тяжелую долбленку к левому берегу. Иначе можно попасть в струю, несущую поток воды к пропасти. На берегу тропа ухожена, даже навешено что-то вроде перил. Как потом мне сказали, эти места посещают ежедневно по три-четыре туристских группы. Вот вам и затерянный мир...

Хотя красота — первозданная: вода низвергается с высоты 60 метров как бы в гигантскую чашу. Разговаривать невозможно; все заглушает шум водопада. Это самый мощный поток, виденный мною в Гран-Саване. А неподалеку от водопада Изумрудный колодец; насыщенно-зеленый цвет его воды придает этому чуду природы вид таинственный и даже магический.

С новыми попутчиками распрощались у выезда на основную трассу. Им на север, мне на юг. День клонился к закату и стоило подумать о ночлеге. В этой части Гран-Саваны ночлег — не проблема. Доберись километров сорок к водопаду Кама-меру, а там небольшой индейский поселок, в котором всегда можно найти стол (недорогой) и кров (пальмовый).

Утром еше 50 километров к югу — фактория Сан-Франциско-де-Юруани. Отсюда начинается тропа, ведущая на плато Рорайма. Само плато уже задолго до этого хорошо видно с дороги.       Полностью оно    открывается с моста через реку Юруани.

В Сан-Франциско можно взять проводника для подъема на Рорайму или на плато Кукенам, находящееся к северу. Для этого в поселке существует специальная контора. Найти ее не составило труда.

Просторная комната. На стенах развешаны карты и фотографии Рораймы и других интересных мест Гран-Саваны, а также предметы индейского быта. За столом молодая индеанка и европеец, лицо которого показалось мне очень знакомым.

— Мыы-паа-кай! (Здравствуйте — по-пемонски), — вот  когда  пригодились эти фразы, выученные в свое время в Канайме.

Мыы-паа-кай! — Удивленный взгляд. — Баа-кы-пево-ман, уле-той! Здравствуйте, друг, чем можем быть полезны?

— Э-тэо-о   Роройма-тепуй   па-таа. Могу ли я побывать на плато Рорайма?

В ответ последовала пространная речь, из которой я понял только несколько слов. Они сводились к тому, что путь на плато сейчас закрыт, но можно добраться до какого-то дальнего лагеря в предгорьях, если позволит уровень воды в реке. Еще несколько раз было произнесено слово «Канайма». Европеец, говоривший на местном наречии (по крайней мере пытавшийся это делать), произвел настоящий фурор. Несколько индейцев из тех, что дремали в теньке звукопроницаемых стен конторы, вбежали в помещение и принялись разглядывать меня с удивлением.

Пришлось сознаться, что запас пемонских слов у меня не велик, и разговор пришлось продолжить по-испански. Но эффект был произведен.

— Я сначала подумала, что ты — полукровка из Канаймы. Там таких много.

Потом мне популярно объяснили, что подъем на плато сейчас временно закрыт из-за каких-то сложных пограничных отношений. Можно дойти до начала подъема, но это неинтересно.

Мужчина европейского вида, сидевший за столом, с интересом прислушивался к нашему разговору. И тут я понял, почему мне знакомо его лицо. Я видел его на фотографиях. Это был ни кто иной, как Роберто Мареро — крупнейший знаток Гран-Саваны, автор многочисленных карт, статей и путеводителей.

И он не советовал сейчас связываться с Рораймой. «Отправляйтесь лучше на юг до Санта-Елены, а потом на запад вдоль бразильской границы». Собственно, мне и так надо было именно туда, но как же Затерянный мир?

— Придется   ждать,   когда   национальная гвардия откроет тот район. Он закрыт большую часть времени.  Года два назад мы водили группы до самой вершины Рораймы, но сейчас ее снова закрыли. Говорят, что временно, но как на самом деле — кто знает...

Тут я вспомнил, что один геолог из Пуэрто-Ордаса рассказывал, как несколько лет назад для того, чтобы совершить восхождение на плато Рорайма с исследовательскими целями, ему пришлось собрать в различных инстанциях 14 подписей! Одну даже у замминистра... А еще говорят, что закрытые пограничные районы — чисто российская проблема...

— Эн-та-нан-тоо, — гостеприимная хозяйка индейской конторы приглашала нас к столу, накрытому в соседнем помещении — лавке индейских сувениров. Сеньор Мареро был здесь своим. Я же в одночасье приобрел такой статус, видимо, своими попытками заговорить на местном наречье...

— Ба-кыы-бера-ман,  то-де-рай, — попрощавшись по-пемонски, я продолжил путь на юг.

Полсотни километров на юг, и я въехал в поселок Санта-Елена-де-Уайриен — административный центр Гран-Саваны и приграничный населенный пункт. При въезде и поселок путешественника встречает с одной стороны консульство Бразилии, с другой — пункт паспортного контроля. Здесь еще автозаправочная станция и автовокзал с гордым названием — «Международный автобусный терминал Сайта-Елена». Отсюда можно продолжать путь на юг, в Бразилию. Мой же путь лежал на запад.

Санта-Елена-де-Уайриен разительно отличается от других приграничных городков и поселков Латинской Америки, в которых мне приходилось бывать. Во-первых, нигде не было видно бесчисленных меняльных контор, а без них немыслима никакая граница. Также не было здесь и уличных менял, которые в других местах прохода не дают. Никакой приграничной торговли. Не видно усиленных постов национальной гвардии (хотя проблема контрабанды стоит достаточно остро). Чистый уютный городок с неизменным бюстом Освободителя — Симона Боливара на центральной площади Освободителя — Боливара же.

Асфальт трансамазонской магистрали кончается в 15 километрах к югу от Санта-Елены — на границе с Бразилией. На запад подавно не ведут никакие приличные дороги. Та, что есть, доступна лишь автомобилям повышенной проходимости. Да и то не всегда. Тем не менее на площади Боливара всегда тусуются несколько водителей таких машин, предлагающие за довольно солидную плату отвезти в пункты, лежащие к западу. До цели моего путешествия — приисков Икабару — оставалось больше сотни километров. Не Бог весть что: часа четыре, ну, пять.

Но попутчиков у меня не нашлось. Все же довезли до развилки, около которой стояла одинокая индейская хижина. В ней помещалась лавка и предлагалось холодное (!) пиво. Холодильник на керосине.

К северу возвышался величественный Чирикаен — один из самых недоступных тепуев. Причем одна из причин его недоступности заключается в том, что прилегающий район закрыт властями. Там обитают воинственные индейцы, находящиеся в настоящее время в состоянии перемирия (но не мира!) с правительством Венесуэлы.

Рассказывали, что последние крупные столкновения с национальной гвардией были в начале 70-х. Район с тех пор оцепили, и образовалась резервация, в которой индейцы живут как им хочется, согласно своим обычаям и привычкам. В эти привычки и обычаи входит недоверие к праздношатающимся белым. В связи с этим могу привести случай, свидетелем которого я стал на обратном пути.

На мою поднятую руку в районе Сан-Франциско-де-Юруани остановился большой роскошный автобус прямого международного сообщения Боа-Виста — Сьюдад-Боливар.

Пассажиров в нем было немного — человек пять. Среди них выделялся один индеец в замызганной европейской одежде и головном уборе из перьев. В руках он держал духовые трубки, колчан со стрелами и другие приспособления для охоты, причем очень подержанные. Сначала я подумал, что это один из персонажей индейской ярмарки, проходящей ежегодно в столице штата Амасонас-Пуэрто-Аякучо.

Я попытался выяснить, сколько стоят его охотничьи инструменты. Он дал понять, что не понимает по-испански. Тут в разговор вмешался другой индеец и объяснил, что ничего не продается. В это время автобус остановился прямо посреди равнины. Никого на дороге не было. Индеец в перьях собрал свои вещи и вышел. Я видел через окно, как он снял с себя одежду, свернул ее в кулек и пошел в саванну. Никакого поселения в окрестностях не было заметно.

— Это  дикий, — охотно   пояснил мне другой индеец, когда автобус тронулся. — Они живут в сельве, охотятся, моют золото, изредка приезжают в поселки обменивать все это. Оружие у него настоящее. С помощью этих стрел он охотится на ягуаров.

— А это не запрещено?

— Всем — да, но некоторым индейцам разрешено, при условии применения    традиционного     оружия. Ни  пороха,  ни ружей они  не знают, да и не нужно им это.

Индеец пропал из виду, его ждала сельва и охота на ягуаров. Меня же ждали прииски и работа. Наши пути разошлись.

Юрий Баженов

плато Гран-Савана, Венесуэла

После семи месяцев космических странствий аппарат «Патфайндер» («Следопыт») ждала нелегкая посадка на Марсе. Четвертого июля 1997 года, пронзив разреженную атмосферу Красной планеты, он ударился о ее поверхность, подскочил несколько раз, снова ударился и замер в холодной ночной тьме чужого мира.

На Земле, в 191 млн. км от Красной планеты, в Лаборатории реактивного движения НАСА США (Пасадена, штат Калифорния), «примарсение» аппарата вызвало естественный восторг ученых и инженеров, причастных к событию. С рассветом, получив энергию от лучей восходящего Солнца, научные приборы «Патфайндера» пробудились, и вскоре на Землю ушли первые изображения окружающего ландшафта: далекие холмы и близкие обнаженные скалы.

Затем опали предохранительные воздушные подушки, сначала мешавшие связи с орбитальным отсеком, и с палубы «Патфайндера» на белый свет выкатился щестиколесный марсоход «Соджорнер» («Попутчик»). Стальные «шпоры» его колес оставили первые рубчатые колеи на красноватом песке далекой планеты...

Место посадки «Патфайндера» — сухая долина Арес Валлис. Однообразным ее пейзаж, как и всей планеты, никак не назовешь. Камни пустыни окрашены во все возможные оттенки красного цвета, а размеры и формы их не повторяют друг друга.

Когда планировалась эта экспедиция, ученые избрали местом работы «Патфайндера» именно Арес Валлис потому, что еще 21 год назад посадочные аппараты двух «Викингов» как бы «намекнули»: здесь некогда была вода. Дальнейшие исследования показали, что несколько миллиардов лет назад с южных нагорий Марса в долину Арес Валлис хлынул поток, в тысячу раз больший, чем Амазонка; он-то и принес сюда многие скальные обломки и булыжники, свидетельствующие и поныне о тех бурных событиях. Нельзя же было упустить возможность и не «допросить» таких свидетелей.

А еще данный район интересен тем, что всего в одном километре от «примарсения» был замечен небольшой кратер, по всей видимости, выбитый на поверхности планеты столкнувшимся с нею астероидом или метеоритом. Удар выбросил наверх образцы глубинных пород, которые также могут немало рассказать специалистам...

Первым объектом изучения «Соджорнера» оказался довольно крупный булыжник, получивший название «Гусиный клюв». Впрочем, начальное знакомство было нелегким: передние колеса марсохода излишне закатились вперед и въехали на камень. Трое суток ушло на то, чтобы составить и отправить к месту «дорожного происшествия» команды, которые, наконец, исправили положение. После этого бортовые приборы «Соджорнера» смогли в упор уставиться на «Гусиный клюв».

Спектрометрические данные показали, что химический состав булыжника, включая соотношение железа и магния, весьма сходен с тем, который характерен для 12 метеоритов, прилетевших, как предполагали ученые, с Марса и в разное время обнаруженных на Земле. Правда, скептики до последних дней сомневались в марсианском происхождении этих тел. С другой стороны, содержание в «Гусином клюве» двуокиси кремния было заметно больше, чем у той дюжины «марсиан», — этим он напоминал некоторые земные породы вулканического происхождения, которые находят, например, в Андах.

Известно, что двуокиси кремния нередко образуются, когда геологическая порода повторно претерпевает то разогревание, то охлаждение. Так что, по-видимому, древние камни Красной планеты могли подвергаться куда более длительным температурным перепадам, чем до сих пор предполагали ученые.

Скоро в Центре управления вся стена была занята панорамными изображениями, присланными «Патфайндером», Каждый мало-мальски заметный выступ получил свое прозвище: «Йоги», «Шимпанзе», «Плоский верх», «Каспар», а те, что подальше и повыше, — «Пик Близнецы» и «Скала-кушетка»...

Впрочем, «Соджорнер» за пару недель активной жизни мог подкатить лишь к самым близким из них: с Земли его вели специалисты, надевшие для этого особые стереоскопические очки, помогающие создать трехмерное изображение любого далекого объекта. Более чем на полкилометра от родного «Патфайндера» марсоходу удаляться было запрещено: в противном случае он бы потерял контакт с орбитальным отсеком, который ретранслировал ему команды с Земли.

Конечно, делать какие-либо выводы, касательно геологии Марса, рано. Но изучение его ландшафтного разнообразия, следов возможных термических процессов, действия давно ушедших вод — может со временем привести к пониманию геологической истории Марса.

Аппарат «примарсился» на самом краю сухого «пролива», берега которого отмечены холмами. Это показал анализ стереоизображений, полученных в Центре управления. Планетологи полагают, что такая пересеченность местности вызвана бурными потоками с водоворотами, смывавшими осадочные породы и отбрасывавшими их из стремнины на оба берега.

Когда поток пересох, остаточная влага скопилась в понижениях, образуя озерки. Вода в некоторых из них была насыщена минеральными солями; те по мере испарения влаги осаждались на дне и образовывали соленую корку. Один из ученых нашел, что она сходна с пенистыми отложениями, которые он встречал в Антарктиде летом, когда лед ненадолго таял и на его месте появлялись озера.

На одном из космоснимков отчетливо видно, что склоны «Пика Близнецов» «украшены» четырьмя или пятью прямыми горизонтальными линиями. Кому-то из ученых это напомнило откосы знаменитого Большого каньона в США. И тут, и там подобные полосы могли возникнуть в результате повторного размыва почвы водой, действовавшей в течение длительного времени. Так что «Всемирный потоп» на Марсе мог происходить не однажды.

Да и округлые формы многих марсианских булыжников в районе посадки — тоже следствие обкатывания их волнами. Все они ориентированы в одну и ту же сторону — куда их волокли воды по огромным естественным каналам, зафиксированным еще на снимках «Викингов».

Все это говорит, что раньше природные условия на планете были иными. Ныне на поверхности Марса воды практически нет. И в атмосфере очень мало влаги. Но почему не предположить, что вода — в виде вечной мерзлоты — может находиться глубоко под поверхностью? Это задача будущих исследований, как и вопрос о следах жизни на Марсе.

Группа специалистов Центра управления долго не отходила от «картинки», изображающей скалу по имени «Полосатик». В нижней ее части был виден беловатый прямой след, который первоначально приняли за небольшую трещину, заполненную светлой пылью. Но когда «Патфайндер» снял эту точку при помощи камеры, простертой на свою полную трехметровую высоту, то оказалось, что полоса тянется до самого верха скалы. Очевидно, это не трещина, а целая жила какого-то светлого минерала, весьма вероятно, занесенного туда гидротермальными процессами.

Между прочим, как раз такой процесс, по мнению некоторых ученых, объяснил бы загадку, которую задал знаменитый метеорит, найденный в Антарктиде и зафиксированный под номером АLН 84001. А именно: каким образом этот метеорит, прибывший к нам с Марса (это утверждает исследовательница Роберта Скор, которая обнаружила его и долго изучала) и содержащий, по-видимому, следы ископаемых бактерий, мог приобрести свои богатые углеродом вещества?.. Если подобный процесс претерпел «Полосатик», то почему же и порода, ставшая потом метеоритом, не могла пройти через него?

К сожалению, ни «Викинги», ни «Патфайндер» никаких образований, позволяющих говорить о наличии признаков жизни, не обнаружили. Но гипотеза о следах жизни в антарктическом метеорите не сброшена со счетов и позволяет некоторым ученым надеяться, что рано или поздно такие следы будут найдены. Эта экспедиция вела и астрономические  наблюдения с Марса.

«Глядя»  во все стороны,  «Патфайндер»  проследил движение  в  небе Деймоса — меньшего из двух естественных спутников  Красной   планеты. Астрономы  могут подумывать о создании здесь обсерватории. Да  и  метеорология   не  была  забыта. Сводка погоды ежесуточно поступала с Марса — не менее регулярно, чем от добросовестных синоптиков-землян. Оказалось, что в долине Арес Валлис ветры дуют с умеренной силой — около 5 м/сек, а вот температура скачет от минус 40°С ночью до минус 10°С днем.

Судя по тому, в каком темпе «Патфайндер» спускался, тормозя трением о марсианскую атмосферу, она на высоте 60 км была почему-то впятеро разреженнее, чем при пролете «Викингов». Ближе к поверхности планеты данные о плотности тоже различались, но меньше. Что случилось здесь (если измерения верны) за 20 с лишним лет, остается пока только гадать.

На все, происходящее на Марсе, взирал с объективностью стороннего наблюдателя давно обращающийся вокруг Земли космический телескоп им. Хаббла. Он фиксировал и изменения в марсианской атмосфере, и пыльные бури на Красной планете.

К октябрю 1997 года запас энергии у аппарата кончился (он работал на солнечных и химических батареях), и сигналы с Марса перестали поступать. Но с экспедиции «Патфайндер» начала работать американская программа, которая предполагает новые, постоянные исследования Красной планеты.

По материалам журнала «New Scientist» подготовил Борис Силкин

Провожая нас в бретонский городок Локмариакер, друзья напутствовали:

— Городок, конечно, маленький, но скучать вам не придется  вокруг одни дольмены и менгиры. Будет чем заняться.

Действительно, буквально на каждом шагу, стоило только выйти из города (а он заканчивался, не успев начаться), мы обнаруживали огромные камни: некоторые стояли, как столбы, другие громоздились один на другом, как гигантские столы, а из третьих были сложены целые галереи. Об этих камнях на протяжении веков, если не тысячелетий, слагались легенды и, что самое забавное, слагаются и до сих пор, правда, под видом ничем не подтверждаемых якобы научных гипотез.

Долгое время считалось, что все эти сооружения (они встречаются в Западной Европе, а также кое-где на Кавказе) возвели кельты — суровый и воинственный народ. Камни эти, мол, служили храмами под открытым небом, и друиды, жрецы кельтов, совершали возле них кровавые жертвоприношения.

Что ж, многие и до сих пор так считают, хотя доказано, что загадочные камни стоят на земле уже более трех тысяч лет, а некоторые еще постарше — археологи называют дату 4800 лет до нашей эры. А множество племен, которых мы называем кельтами, появилось гораздо позже — в середине первого тысячелетия до нашей эры.

К тому же, если говорить о тех гигантских камнях, которые находятся на территории Великобритании и Франции, то их, скорее всего, действительно использовали друиды, пришедшие на смену неизвестным нам более древним жрецам; ведь эти сооружения строились как языческие капища, а свято место пусто не бывает, и каждая новая религия использует его по-своему.

Только вот ведь незадача: на Кавказе, например, друидов и в помине не было, откуда же там взялись такие камни? Впрочем, в фантастических и ненаучно-популярных книжках можно встретить самые неожиданные объяснения всему. Например, что друиды — это засланные к нам инопланетяне или чудом выжившие жители Атлантиды. Если так, то все возможно...

Но настоящие ученые мужественно признаются в собственном неведении: мы не знаем, говорят они, как назывались народы, построившие эти сооружения, не знаем, для чего и как эти постройки использовались. Мы только можем установить их возраст и предположить, что они как-то связаны с культовыми действами. Это не так интересно, как гипотезы романтиков-псевдоученых, но, по крайней мере, честно.

На самом деле никто даже толком не знает, как правильно назвать эти памятники глубокой старины. Стоячие камни принято называть менгирами. Те, которые похожи на столы, — дольменами. Камни, расположенные по кругу, как английский Стоунхендж,— кромлехами. В любом путеводителе написано, что эти слова — бретонские, первое означает «длинный камень», второе «стол-камень», а третье — «закругленное место». Это так и не так.

Да, слово «менгир» пришло во французский язык, а вслед за ним и во все другие из бретонского. Но в бретонском языке такого слова нет, а стоячий камень обозначают совсем другим словом «пельван» — «столб-камень». Как же так получилось? Дело вот в чем: когда ученые, да и просто любители древностей, впервые заинтересовались этими диковинными сооружениями (а было это еще в начале XIX века), они решили выспросить у местного населении, как эти странные штуки называются. Местное население по-французски в те времена изъяснялось с трудом.

Так что с самого начала пошли сплошные недоразумения и недопонимания между носителями  местной традиции и исследователями.

Дальше — больше. Те «новые легенды», которые создавали в своих произведениях писатели-романтики — про друидов и певцов-бардов, черпавших свое вдохновение в тени менгиров, ничего не имеют общего с теми преданиями, которые из уст в уста передавали бретонские крестьяне. Крестьяне просто верили в то, что камни эти волшебные.

Да и как иначе, ведь сначала они служили язычникам, а когда в Бретань пришло христианство, старые камни не исчезли вместе со старой религией. Первые священники были умными людьми и понимали, что раз местные жители привыкли поклоняться камням-идолам на протяжении не одной тысячи лет, глупо, а то и опасно пытаться в одночасье убедить их в том, что это — грех. И вместо того, чтобы бороться с языческими камнями, священники решили их «приручить», как когда-то уже не раз делали жрецы других религий. Стали же священными источники, почитавшиеся волшебными еще в древности. Чаще всего достаточно было высечь на вершине менгира крест. Иногда даже и этого не делали: просто какая-нибудь старинная церемония с шествием к камню превращалась в крестный ход. И волки сыты, и овцы целы. А что народ рассказывает о странных камнях сказки и легенды — так это естественно.

Особым почитанием всегда была окружена аллея из дольменов, которая находится в Верхней Бретани, неподалеку от местечка Эссе — называемая «камни фей». Говорят, что для того, чтобы ее построить, знаменитый Мерлин силой своего волшебства перенес тяжелые камни издалека. Что интересно, археологи с удивлением подтверждают: многотонные плиты, из которых сложена аллея, действительно проделали многокилометровый путь, прежде чем их установили около Эссе. Только вот как это делали? И кому, а главное, зачем это понадобилось?

По другой легенде, эту каменную аллею построили феи. Каждая из них должна была за один раз принести три огромных камня для постройки — по одному в каждой руке и один на голове. И горе той фее, которая не удержит хотя бы один камень. Уронив его на землю, она уже не сможет поднять его и продолжать путь — ей приходилось возвращаться и начинать все сначала.

Говорят, что те, кто построил эту аллею, не прочь пошутить с людьми и сейчас. Многие пытаются сосчитать, сколько же камней в постройке, и каждый называет свое число — кто сорок два камня, кто — сорок три, а кто и сорок пять. Даже если один и тот же человек возьмется пересчитывать их по несколько раз, у него ничего не получится — каждый раз число камней будет разным. «С дьявольской силой не шути, — говорили в старину, — никто и никогда не мог сосчитать эти камни. Дьявола не перехитришь».

Но влюбленные верили, что феи помогут им выбрать свою судьбу. В старые времена юноши и девушки приходили в ночь новолуния к аллее старинных камней. Юноша обходил их справа, а девушка — слева. Сделав полный круг, они встречались. Если оба насчитали одинаковое число камней, то их союз должен был быть счастливым. Если кто-то из них насчитывал на один или два камня больше — то судьба им предстояла далеко не безоблачная, но, в общем-то, счастливая. Ну а если разница между двумя числами оказывалась слишком большая, то о свадьбе, по поверьям, лучше было и не думать. Впрочем, влюбленных не останавливали даже предостережения фей.

О менгирах тоже ходили легенды. В старину верили, что под стоячими камнями хранятся клады. Например, под менгиром близ города Фужер. Рассказывали, что каждый год в ночь под Рождество к камню прилетает дрозд и приподнимает его, так что можно увидеть лежащие на земле луидоры. Но если кто-нибудь захочет воспользоваться этим моментом и выхватить деньги, то огромный менгир раздавит его своей тяжестью.

А есть еще менгиры, которые в рождественскую ночь, пока в церквях служат мессу, сами идут к ручью на водопой, а потом возвращаются на свое место. Горе тому, кто окажется на дороге камня, который несется с огромной скоростью и может сокрушить все на своем пути. Однако, как гласят предания, находятся любители рискнуть: ведь в яме, оставленной отлучившимся менгиром, запросто может оказаться сокровище. Если успеть его забрать, пока менгиры на водопое, остаток жизни проживешь безбедно. Правда, выжить мало кому удавалось: разгневанный менгир обычно гнался за вором, как разъяренный бык, и сминал беднягу в лепешку.

Мы, конечно, не собирались искать сокровища, тем более, что до Рождества было еще далеко. Просто было любопытно посмотреть на камни, о которых столько говорят и пишут. Первым делом мы отправились в небольшой музей под открытым небом, где за скромную плату можно было лицезреть самый большой менгир Бретани — 20 метров в длину, весящий примерно 280 тонн. Правда, гигант не стоял, как положено порядочному менгиру, а лежал на земле, расколотый на несколько частей. Случилось это, скорее всего еще в древности, а от чего — никто не знает. Может быть, древних строителей подвела гигантомания, и они просто не смогли установить чудо-камень и уронили его. Возможно, камень все же постоял какое-то время, но потом обрушился из-за землетрясения. Местные жители утверждают, что его разбила молния. Кто знает, как было на самом деле?

Кстати, далеко не все менгиры и дольмены гигантские. Однажды, еще в студенческие годы (я училась в бретонском городе Ренн), со мной произошел забавный случай. Это было в городке Пон-Лаббе, куда нас с подругой пригласил однокурсник, уроженец этого городка. В числе прочих достопримечательностей он решил показать нам целую поляну дольменов. Мы дружно погрузились в его старенький «форд» и проехали расстояние, которое вполне смогли бы осилить пешком. Выйдя из машины, я начала недоуменно оглядываться: а где же обещанные дольмены?

— Да вот же они, — подсказали мне, — посмотри вокруг.

И действительно, полянка была усеяна дольменами. Маленькими: самый высокий доходил мне до колена. Я невольно рассмеялась, однако мой гид стал защищать карликовые дольмены, утверждая, что они не менее древние, чем те многометровые гиганты, которые так любят показывать туристам. Этого я отрицать не стала, но все же полянка произвела на меня несколько гнетущее впечатление и вовсе не из-за размера дольменов. Вспомнились московские лесопарки после майских праздников: под дольменами валялись фантики, окурки и несметное количество пустых бутылок, говоривших о том, что здесь регулярно совершались отнюдь не ритуальные возлияния.

— Да, — вздохнул мой провожатый, — не берегут у нас дольмены с менгирами, не берегут... Это еще ничего, это убрать можно, а вот лет двадцать-тридцать назад у нас насмотрелись фильмов про вашу целину и тоже принялись объединять мелкие поля, уничтожать межи... Под горячую руку и менгиры подворачивались: представь себе, стоит посреди поля менгир, вроде никому не мешает. В список памятников не занесен по причине маленького роста. Конечно, можно каждый раз аккуратно объезжать его на тракторе, только это и времени требует, и внимания, и лишней траты топлива. А как же экономия? Вот и выкорчевывали менгиры, о которых ученые и не слышали. Сколько таких камней пропало, никто не знает.

Большим менгирам с дольменами действительно повезло. Их усиленно охраняет государство. В Локмариакере вплотную к ним не подойдешь; они огорожены веревочками, и десятки посетителей бродят толпами по узким дорожкам, глазея направо и налево. За пределами города, правда, есть подземные галереи, по которым можно свободно полазить. Около каждой установлен указатель и панно, объясняющее историю памятника на четырех языках: французском, бретонском, английском и немецком.

Самой красивой мне показалась галерея в местечке Керере, у мыса Керпенхир, километрах в двух от Локмариакера. Мы отправились туда с утра пораньше, чтобы насладиться красотой древнего памятника, не сталкиваясь лбами с себе подобными. Снаружи вид не ахти какой: каменные плиты на вершине небольшого холма, некое подобие норы, у входа в которую небольшой — чуть выше человеческого роста — менгир. Спускаемся в галерею. Пахнет солью и сыростью — не мудрено, ведь море совсем рядом. Идти приходится на четвереньках: за несколько тысячелетий огромные плиты успели основательно врасти в землю. Хотя, скорее всего, изначально своды галереи и не были очень высокими; люди были гораздо меньше: вспомните хотя бы рыцарские доспехи в музеях — в них влезет не каждый тринадцатилетний мальчик. Что уж говорить про людей пятитысячелетней давности! Им-то, наверное, такие галереи казались высокими и просторными. Как бы то ни было, но нам, людям двадцатого века, приходится беречь головы.

В полный рост можно распрямиться только в конце галереи, в маленьком зале. И то если рост у вас не выше среднего.

На панно, установленном неподалеку, нарисован план галереи и обозначены две плиты, на которых высечены загадочные рисунки. Однако увидеть их невозможно; в галерее царит мрак, и только изредка кое-где сквозь щель между потолочными плитами пробивается лучик солнца. Пробираться приходится на ощупь, отчего галерея кажется еще более таинственной: неожиданно поворачивает, так же неожиданно оканчивается. Однако нащупать плиты с рисунками мне удалось. Более того, удалось их сфотографировать со вспышкой. И только когда фотографии были готовы, мы смогли узреть послание, оставленное нам древними художниками.

Что обозначают орнаменты из галереи Керере — неизвестно, однако один из них очень напоминает традиционный мотив бретонской вышивки. Надо полагать, что местные кустари испокон веков повторяли орнамент, когда-то увиденный при свете факела в подземных галереях. Рассказывают удивительные вещи: например, на одной из плит дольмена в Локмариакере изображена половина какого-то животного. Вторая половина находится на плите дольмена острова Гавриниз (что в переводе с бретонского значит «Козий остров»), отстоящего от Локмариакера на четыре километра. Ученые предполагают, что это две части одной, когда-то расколовшейся четырнадцати метро вой каменной стелы, которую поделили между собой два храма. Только неизвестно, на чем можно было вести такую тяжесть по морю до самого острова Гавриниз?

...После кромешной темноты летнее солнце ослепляет. Такое впечатление, что мы совершили путешествие во тьму веков — в буквальном смысле этого слова.                       

Анна Мурадова / фото автора

Локмариакер, Франция

Николай Николаевич Мишутушкин, потомок терских казаков, нашел свою судьбу на... островах Океании. Много лет он, художник и собиратель предметов прикладного искусства островитян, посвятил возрождению культурных традиций народов Океании.

Слева от главного фонтана на бывшей ВДНХ до сих пор стоит маленький павильон «Наука». Там и состоялось открытие этой выставки. У входа висел большой рисованный плакат с надписью «Искусство Океании», а в центре был изображен черный человеческий череп, расписанный ритуальными узорами.

Собралось довольно много народа. В основном научные сотрудники, профессора. Я же попал на выставку благодаря своей жене Татьяне — сотруднику Института этнографии, которая буквально за час до открытия попросила меня приехать, прихватив фотоаппарат.

Среди гостей выделялся стройный, с шоколадным цветом кожи мужчина средних лет. Он не говорил по-русски, и его представили: меланезиец с островов Новые Гебриды — Алоис Пилиоко, художник, ученик и сподвижник нашего соотечественника, русского по происхождению, родившегося во Франции. Он тоже более 20 лет живет на островах Новые Гебриды. Художник, коллекционер, путешественник — Николай Николаевич Мишутушкин. Сегодня он впервые в России, привез на родину своих предков свою замечательную этнографическую коллекцию.

Короткий ежик, светлые, серо-зеленоватые глаза; несмотря на плотное телосложение, строен и подчеркнуто подтянут. Чуть наклонившись вперед, Николай Николаевич внимательно рассматривал окружающих только с той целью, чтобы не упустить чей-нибудь вопрос и тут же на него ответить. Он старательно выговаривал каждую букву, и оттого казалось, что говорит он с акцентом. И в то же время в его голосе слышалась гортанная, еле заметная вибрация (такой тембр голоса мне встречался на юге России в Сумской области).

Вот как этот русский художник был «обнаружен» нашей Академией наук. Декабрьским утром 1970 года, сто лет спустя после того, как к берегам Новой Гвинеи пришвартовался корвет «Витязь» и Н. Н. Миклухо-Маклай ступил на незнакомую землю, к берегу Маклая (как назвали его местные жители), в заливе Астролябия причалило советское научно-исследовательское судно — тоже «Витязь». Ученые плыли по маршруту своего легендарного коллеги.

При заходе «Витязя» на остров Эфате в северо-западной Меланезии их встретил европеец в расписном одеянии. Стрижка у него была по тогдашней французской моде — под бобрик. Издали его приняли за представителя английской или французской миссии — в то время на острове существовал англо-французский кондоминиум (совместное управление) — Новые Гебриды.

Энергичный европеец представился ученым на русском языке: «Николай Николаевич Мишутушкин, художник, соблаговолите посетить мое поместье и музей».

Тезка и соотечественник Николая Николаевича Миклухо-Маклая, потомок терских казаков, — и где? На островах Океании... Удивлению и радости ученых не было предела. Выяснилось, что отец Мишутушкина — офицер царской армии, перед революцией служил в Тифлисе. В 1920 году он в составе Добровольческой белой армии генерала Врангеля покинул с женой Россию на пароходе, уходившем из Севастополя.

Николай Мишутушкин родился в Бельфоре (Франция) в 1929 году и волею судьбы попал в 1957 году в Океанию, В поисках своего призвания изучал прикладное искусство, много странствовал по Востоку — жил в Индии, Непале, Бирме, Шри Ланке. Но буквально пленило его искусство «каменного века», и Николай приходит к мысли о необходимости направить свою энергию на сохранение искусства народов Океании. Мишутушкин организовал не одну экспедицию и объехал Французскую Полинезию, Новые Гебриды, Новую Каледонию, Тонга, Тувалу, Фиджи, Маркизские и Соломоновы острова...

Так начиналась работа, которая может быть названа подвижничеством и которую теперь сравнивают с деятельностью Н. Н. Миклухо-Маклая, А. Швейцера, Н. К. Рериха. Мишутушкин — второй русский, так много сделавший после Миклухо-Маклая для сохранения и пропаганды искусства и культуры Океании.

Интересно, что когда Николай начинал дело жизни, он не знал о своем тезке. Потом на многих островах их пути то и дело по закону парных случаев пересекались: на Таити, Ротума, Новой Каледонии Мишутушкин жил у потомков тех людей, в хижинах которых ночевал и Миклухо-Маклай. Так родился альбом рисунков. На его страницах встретились лица дедов и внуков, сделанных двумя Николаями.

У Мишутушкина была мечта, казавшаяся многие годы неисполнимой, — показать свою коллекцию в России. Это стало возможным при содействии Академии наук СССР в 1979 году, когда выставка «Искусство Океании» впервые была показана в Москве. Тогда же художник передал в дар первые экспонаты для будущего музея Океании в Москве: старинную полинезийскую тапу (тапа — материя из размягченного луба с вдавленными узорами. Прим. ред.), глиняные сосуды с Папуа-Новая Гвинея, ранговую фигуру в человеческий рост с острова Малекула (Новые Гебриды).

Выставка путешествовала по нашей стране три года, побывав, помимо Москвы, в Хабаровске, Новосибирске, Тбилиси, Ереване, Ленинграде, Фрунзе, Самарканде. Ее увидели более пяти миллионов человек.

Тогда-то у меня появился замысел создать фотоархив уникальной коллекции и путевых фоторепортажей. Я не упускал ни одной возможности присоединиться к Николаю и Алоису в поездках по нашей стране.

В один из приездов в Москву Николай Мишутушкин и Алоис Пилиоко остановились в гостинице «Минск» на улице Горького. Нам с Таней было приятно принять приглашение Николая и Алоиса съездить с ними на машине в Суздаль, Владимир и Троице-Сергиеву Лавру. Мы договорились встретиться утром у нас дома на улице Димитрова, позавтракать — и в дорогу.

Была осень, довольно прохладно, середина сентября. Я заметил, что наши друзья легко одеты, и стал перебирать свои свитера, куртки, пальто, чтобы путешественники из южных морей не замерзли в дороге.

—  Это что за прелесть у тебя так небрежно  валяется?  —  вдруг спрашивает Николай, указывая в угол под вешалкой.

—  Обычная  крестьянская  телогрейка, — отвечаю. — Все колхозники в таких ходят. Купил, чтобы на даче дрова рубить. Вам как-то она будет не к лицу, несолидно.

И вот тут-то я получил от него, любителя всего оригинального:

—  Тоже мне, москвичи-пижоны. Ничего вы не понимаете в моде. В Париже это последний писк.

Надел ее. И крутится перед зеркалом. То руки в карманы сунет, то голову в плечи вожмет, то воротник поднимет. Одни глаза торчат и круглый череп под ежик подстриженный. Вид почти уголовный. Такого и в метро-то не пустят, подумал я. На дворе был 1982 год. Хорошо, что ехали мы на «Волге».

В глубинке Николай за своего сошел. Телогрейка, через плечо какая-то брезентовая, как противогазная, только в три раза больше, котомка. Там у него все: маленький фотоаппарат, купленные сувениры (ему все было интересно), документы — сразу видно, привык путешествовать. Только Алоис нашу туристическую компанию выдавал своим шоколадным личиком...

А в Москве из-за этой телогрейки случился с Николаем казус. Выскочил он как-то рано утром на ближайший от «Минска» Тишинский рынок. Зелени купить, без нее он и дня прожить не может. Возвращается. Постовой милиционер, охраняющий вход в гостиницу, видит, как прямо на него семенящей походкой, в стеганой телогрейке за 11 руб. 50 коп., почти лысый, в тапочках на босу ногу, с противогазной сумкой наперевес, из которой сыплется укроп и чеснок, несется какой-то странный тип. Дежурный, естественно, говорит:

—  Стой,  ваши документы.  Кто вы такой?

—  Я?  —  отвечает  Мишутушкин, — француз. Зовут меня Николай.

—  Разберемся, — говорит постовой и тащит его за рукав.

—  Не имеете права, — протестует путешественник с мировым именем. — Моя фамилия Мишутушкин.

Ну, разобрались, конечно. Извинились. А Николай в ответ:

—  Это вы извините, светики мои, я что-то не так сделал... Любит он так обращаться к людям: «мои дорогие», «мои золотые», «светики мои»...

У меня есть фото, которое я считаю историческим. Выход Мишутушкина из здания Академии наук СССР на улице Вавилова в уже знаменитой к тому времени телогрейке. А рядом директор Института этнографии академик Ю. В. Бромлей.

Вот вам и телогрейка!

Мне хотелось побольше узнать о личной жизни Николая Николаевича, о том, как он собирал свою коллекцию. Его рассказы я записывал на диктофон. Несколько кассет у меня хранятся по сей день. Кое-что расшифровано и уже опубликовано, многое еще ждет своего часа.

В школе Мишутушкин учил французский, английский, немецкий. Специально русским никогда не занимался. Все знания — только из разговоров с родителями. Десятки островных языков он изучил во время путешествий. Вот один из рассказов Николая Николаевича о себе. Специально сохраняю его «русский язык» для колорита.

...На Востоке — в Индии, Непале — моя жизнь была связана с прикладным искусством, с искусством вообще, музеями. А когда я попал на Тихий океан, вдруг очутилась пустота, то есть ничего не было. Все умерло из-за всех этих миссионеров, администраторов. Нет уже, говорят, никакого прикладного искусства. И вот я встречался, общался с меланезийцами и стал постепенно открывать кое-какие предметы искусства, но, конечно, очень мало. Я открыл артгалерею. Вот тогда я нашел Пилиоко, который стал помогать мне. Потом меня попросил туристический офис, чтобы я занялся возрождением меланезийского искусства.

И вот я продолжал ездить, продолжал находить предметы и возвращался в Новую Каледонию, в Нумеа и говорил: «Вы должны выкупить». А они говорят: «У нас нету средств на это». И я стал покупать сам, и вот так завязалась эта коллекция...

В течение 20 лет я втянулся, увлекся. С одной стороны, я — путешественник, но путешествовал без денег, так что мне денег не нужно было. Потом этот путешественник превратился в художника, художник продавал картины и тем самым помог этому путешественнику и собирателю прожить, путешествовать, устроить экспедиции.

Сначала мы поехали по французским островам, потом перекинулись на английские острова, и каждый раз экспедиция происходила после выставки. На Маркизских островах было 11 выставок, на австралийских островах тоже были выставки, и я мог показать искусство и сказать о надобности спасти, сохранить. В течение многих лет я боролся за музей.

То есть все говорили, трубили о надобности спасения, но никто не мог просто определить, что нужно и как нужно. Некоторые музеи нужны или чисто новогебридские, или чисто новокаледонские, но, к сожалению, туземцы туда не ходят! Вот это драма! Например, знаменитый музей в Дакаре сделали, в который убухали миллионы, миллионное состояние в цемент, стекло, поставили чудные веши, а африканцы туда не ходят, только некоторые. Потому, что предмет стоит за стеклом. В совершенно другом контексте, люди просто боятся его, он уже отчужден. Отчужден от своего быта, своего искусства.

Фонд «Мишутушкин — Пилиоко» уже много лет назад насчитывал около четырех тысяч уникальных экспонатов — предметов первобытного искусства народов Океании. Николай говорил, что он никогда не занимался серьезной, а тем более научной систематизацией своего фонда. Такой возможности у него не было. В России зачастую все великое держится на личной инициативе, благородном фанатизме и бескорыстии.

Научный подвиг, в полном смысле этого слова, достойный самого высокого уважения, совершила скромный научный сотрудник Института этнографии Людмила Алексеевна Иванова. Работая месяцами, годами с коллекцией Николая Мишутушкина она подробнейшим образом, строго научно, со скрупулезной точностью описала каждый предмет. Она создала и опубликовала необходимый для мировой науки великолепный каталог собрания Мишутушкина. В нем были использованы и мои фотографии.

В ноябре 1995 года Николай пригласил меня на этнографический фестиваль в Вануату, который бывает раз в 17 лет.

— Ищи возможность нацарапать денег на дорогу, об остальном не беспокойся, — сказал он мне по телефону.

Я всю жизнь занимаюсь профессиональной фотографией. Коллекционирую старинные и современные фотоаппараты. Получив приглашение, срочно продаю два «Niron'а», добавляю из семейного бюджета, покупаю самые дешевые льготные билеты и лечу почти трое суток: Москва — Шарджа — Бангкок — Сидней и от Сиднея три тысячи километров над Тихим океаном на северо-восток к архипелагу Новые Гебриды (Республика Вануату с 1980 года), в столицу — город Порт-Вила на острове Эфате, который находится километрах в 800 южнее экватора.

Так я попадаю в дом, где Николай Николаевич поселился сорок лет назад и где «организовал» уединенный, утопающий в тропической зелени «гектарчик» земли. Это его собственность, и отсюда он общается со всем миром — через свой фонд, живопись, через творения воспитанника Алоиса Пилиоко.

Фестиваль длился целых шесть дней. С многих островов Полинезии, Микронезии и Меланезии съехались на остров Эфате около двух тысяч деревенских жителей, чтобы показать традиционные виды искусств: танцы, костюмы, песни, музыкальные инструменты и т. п.

15-летие независимости жители Республики Вануату отметили открытием первого в стране Национального этнографического музея на территории Культурного центра. К этой же дате приурочили мини-фестиваль национальных искусств.

Настал день открытия фестиваля. Под трубные звуки морских раковин бубу к берегу подплыли лодки. Пританцовывая, островитяне, ярко раскрашенные, в набедренных повязках, группами по 40-50 человек, входили в воду, с легкостью подхватывали длинное судно на плечи и выносили его на берег вместе с командой.

Пестрая, оглушительно шумящая, чернокожая толпа, подкидывая в руках палицы, колотушки, весла, направилась к Культурному центру — месту проведения фестиваля.

Процессия состояла из групп, представлявших один остров, или одно племя, или одну деревню. Каждая группа — в традиционных для данной местности одеяниях: жители с острова Малекула — в фаллокриптах, с нагрудными украшениями из клыков кабана на груди, с цветами гибискуса за ушами; их волосы были окрашены в рыжий цвет.

Мужчины с острова Тонга — в разноцветных плетеных набедренных циновках и накидках из растительных волокон. Жители островов Аоба, Маево, Мере Лава — в ожерельях из разнообразнейших раковин, с петушиными перьями в волосах. Женщины — в лубяных юбках, лоб и груди раскрашены. Все украшения, одежда, маски изготовлены специально для фестиваля. В руках участников шествия оружие — палицы, копья, луки со стрелами. Некоторые несли маски для обрядов юношеской инициации.

Пять дней длился показ музыкального искусства. На сигнальных барабанах атингтинг отбивались послания, разносились по округе протяжные завораживающие звуки бамбуковой флейты. Каждый день завершался выступлениями танцевальных групп с островов Торрес, Мере Лава, Маево, Амбрим, Малекула, Тонгарики, Танна, Амбае, Пентекост.

Утро начиналось так, как начинается обычное утро в деревне. Островитяне демонстрировали традиционные способы приготовления пищи. Мужчины палками взрыхляли землю, готовили яму для земляной печи. Тут же забивали свинью и заворачивали тушу в листья. Женщины выпекали в земляных печах, на раскаленных камнях ямс, таро, бананы, готовили любимое блюдо лаплап. Затем следовал традиционный дележ пищи между гостями.

Днем мужчины резали по дереву, делали модели лодок, плели сети для рыбы, силки для ловли крыс и птиц, сооружали хижины из свежесрубленных деревьев. Женщины плели и окрашивали циновки. Жители острова Пентекост изготавливали и погребальные циновки, которые, по традиции, прокаливали на огне много часов. Более полутора тысяч участников фестиваля работали без устали.

Детишки, не отпуская рук матери, часами танцевали в общем хороводе под звуки щелевых барабанов. Разъехавшись по своим островам, они сохранят в памяти скрытый смысл магических ритуалов, научатся обращаться с настоящим костром, изготовлять вручную поделки и утварь, столь необходимые для деревенской жизни. Их руки и память не дадут прерваться межпоколенной связи времен. На это и надеются устроители фестиваля.

Я чувствовал, что мой новый друг полинезиец Вильяме, устав в эти дни крутить баранку грузового «мицубиси», носившегося по извилистым портовым улочкам Порт-Вилы, уже мечтает о том, как махнет на выходные дни к родителям в деревню на остров Танна, сядет на циновку в родной хижине, плетеной из прутьев, и остановит взгляд на дорогой его сердцу каменной статуэтке божества Тангароа.

Вид тлеющего очага, ранговая скульптура из корня древовидного папоротника у входа и плетеная ритуальная маска уведут его мысли к рассказам деда о прошлой жизни островитян... Другими глазами посмотрит он на привычный ему мир.

Не об этом ли мечтает Николай Николаевич Мишутушкин, русский художник, ставший своим на островах Океании?..

Александр Кулешов / фото автора

Новые Гебриды

Во время археологических раскопок Сарайджука на сгоревшей камышовой крыше одного из домов я нашел глиняный толстостенный шар. Долгое время подобные находки были загадкой для науки, но теперь их роль стала понятна и вместе с тем яснее обозначилась драма, которую пережили в далеком прошлом народы северовосточного Прикаспия.

Едва забрезжил рассвет, гребцы отвалили от берега, где пережидали беззвездную ночь, и налегли на весла. Еще один поворот реки — и галеры вышли на широкий плес, с которого хорошо был виден Сарайджук (Сарайджук (тюрк.) — Маленький Дворец Сарайчик. Здесь и далее прим. автора). Город еще спал. Только над отдельными крытыми тростником плоскими крышами поднимался дымок.

На широком речном плесе было шумно. Перед восходом солнца огромная стая бакланов широким фронтом перегородила реку. Тысячи птиц, хлопая по воде крыльями, глушили рыбу и гнали ее вверх по течению.

Эта птичья армада довольно быстро приближалась к спящему городу. За бакланами, стараясь не спугнуть птиц, на некотором расстоянии от них, поднимались вверх три галеры. Шум птичьей охоты скрыл от полусонных стражников приближение беды...

Но прежде чем пираты (а это были скорее всего генуэзские пираты, об этом пойдет речь дальше) нападут на город, не лишне рассказать, почему они решились на столь дерзкую вылазку и почему нападают с воды, а не с суши.

Для Золотой Орды это время — середина XIV века — было временем «Великой Замятии», как называют его русские летописи. На ханском престоле за 20 лет до воцарения Тохтамыша (1380 г.) сменилось 15 ханов, некоторые из них царствовали не более месяца. Сталь, яд, петля обрывали жизнь очередного обладателя трона.

Пока в Новом Сарае, волжской столице, шла кровавая чехарда на царском троне, правители улусов (областей) объявляли себя самостоятельными. Один из кочевых аристократов — Ай-бек, или Иль-бан, сделал центром своих владений город Сарайджук. В Хаджи-Тархане (Астрахани) обосновался Ходжи Черкес, Мамай закрепился в Приазовье. И все они вели между собой ожесточенную борьбу.

А когда-то Золотая Орда представляла собой сильное централизованное государство. Ее городам не угрожали никакие враги, и они — в отличие от европейских городов того времени — не имели оборонительных стен. Их не было ни у столицы, ни у Сарая-Бату (Семитренное городище), ни у Сарайджука. Но теперь пришло время набегов, разорения, крови, и Сарайджук обвели земляным валом. Он не был укреплен только со стороны Яйка (Урала). Однако его строения находились на правом высоком берегу реки, и атаковать город с воды было трудно. Но тем не менее три пиратские галеры подошли к городу вплотную...

Молчание, царившее на палубах, было взорвано громкими криками. На каждой из трех галер люди встали у катапульт. Короткие отрывистые команды — и на город полетели глиняные шары, рассыпающие во все стороны огонь...

Бомбардировка была настолько внезапной, что вскоре горела вся прибрежная часть города. Бомбы летели на 200-250 метров от берега и, падая на плоские камышовые крыши, быстро воспламеняли их. В едва проснувшемся городе началась паника.

Такой представляется мне картина трагедии, обрушившейся на город. И это не плод фантазии: во время археологических раскопок Сарайджука на сгоревшей крыше одного из домов я нашел глиняный толстостенный шар. Зажигательная бомба XIV века... Ее вполне хватило, чтобы обездолить обитателей этого жилища.

В береговом обрыве современного городища Сарайчик, размываемого водами реки Урал, четко прослеживаются черный слой сгоревших тростниковых крыш и сырцовые стены рухнувших строений. Этот слой тянется вдоль берега не менее чем на 220 метров. Пожар, судя по монетам, найденным здесь, случился в период «Великой Замятии». Затем на месте сгоревших и рухнувших строений были возведены новые дома. Известный исследователь Золотой Орды Г. А. Федоров-Давыдов отметил в своей книге «Золотоордынские города Поволжья», изданной в 1994 году, что в городах: «...изготовлялись также полые шары, неясного назначения, с отверстием».

Эту загадку — а возраст ее около века — разрешила керамическая шаровидная зажигательная бомба, «счастливо» (для археологов, разумеется) упавшая на тростниковую крышу дома жителя Сарайджука.

Вполне вероятно, что пираты, которые метали с галер эти шары-бомбы, получали их из гончарных мастерских Азака (современный Азов) или, возможно, где-то еще. Во время раскопок гончарной мастерской XIV века в этом городе мне встретился подобный шар, но назначение его тогда не удалось определить. Исследователи памятников Золотой Орды высказывали несколько предположений: одни считали, что в шаровидных толстостенных сосудах хранили медицинские препараты, изготовленные из ртути, другие полагали, что они служат культовым целям, и ссылались при этом на буддийские обряды. (Подобные шары находили и в других городах Золотой Орды. Например, в Булгарах (устье реки Камы). Они были обнаружены среди материалов керамической мастерской.)

Но попробуем представить, как развивались события в горевшем Сарайджуке. Мужчины пытались потушить пожары, но поднявшийся с восходом солнца ветер начал крепчать и раздувать пламя.

Однако замешательство продолжалось недолго. Воины Сарайджука прискакали на крутой берег Яика и обрушили на галеры град стрел.

Небольшой десант, высаженный в первые минуты нападения, успел захватить не более трех десятков девушек, женщин и подростков. О захвате большей добычи нечего было и думать: с каждой минутой отпор с берега становился согласованней и дружней.

Метко пущенная стрела попала в матроса, который уже поджег очередную бомбу и собирался пустить ее из метательного орудия. Моряк был убит, снаряд упал на палубу корабля, и огонь уже готов был поглотить галеру. Однако хорошо обученная команда сумела справиться с огнем. Очевидно, такие ситуации были привычны для команды трех хищных галер. Но иногда набеги заканчивались для пиратов трагически. Применение зажигательных снарядов было широко известно на Востоке. Великий Алишер Навои описал подобный случай в своей бессмертной поэме «Фархад и Ширин»:

И нефтяной пылающий снаряд

Уже держал один дикарь-пират.

Фархад немедля с жилы тетивой

Пустил стрелу в сосуд тот нефтяной

И не ошибся даже на вершок.

Сосуд разбился, и огонь зажег

Метальщика, подручного при нем,

И самый челн охвачен был огнем.

Эти строки были написаны спустя почти столетие после событий в Сарайджуке. Тот тонкостенный сосуд, о котором говорит Навои, мог быть разбит стрелой. Зажигательные бомбы, которыми подпалили Сарайджук, разбить стрелой было невозможно. Они представляли собой обожженные глиняные шары диаметром около 20 см. Внутри шар был полый. Толщина его стенок составляла около 2,5 см. В теле имелось два отверстия диаметром 0,5 см каждое. Видимо, через эти отверстия вытекала горючая смесь, заполнявшая шар.

Итак, галеры получили, хоть и запоздалый, отпор. Дружно взмахнув веслами, пираты понеслись вниз по течению Яика. В дельте, в одном из рукавов реки, у самого выхода в море, они также внезапно напали на ремесленный городок, который был известен на итальянских картах XIV века как город Лаэти. (Сейчас это городище Актобе, или Тындыкское, в Гурьевской области.) Наспех пограбив и захватив «живой» товар, галеры ушли в море.

При раскопках этого городка мы обнаружили фрагменты таких же толстостенных глиняных шаров среди сгоревших тростниковых крыш.

В отличие от Сарайджука Лаэти не был восстановлен после пожара. Вскоре началось очередное повышение уровня Каспия, и воды моря надолго скрыли этот городок, словно сохранив его для науки.

В наше время — в результате понижения уровня моря — город вышел из-под воды и был доступен для археологов. Но, похоже, скоро городище Актобе снова уйдет в море, и тогда без подводных исследований не обойтись.

Кочевники Золотой Орды были неважными мореходами. И те галеры, которые бомбили зажигательными снарядами города на Яике, вероятно, были генуэзскими, хотя и руководили ими, возможно, кипчаки. Согласно источникам, еще Матвей Поло (отец Марко Поло) видел на Каспии генуэзцев, которые строили на южном побережье моря галеры. И другие путешественники XIV века, побывавшие в Золотой Орде, отмечали, что у генуэзцев, проникших на Каспий, имеются легкие галеры, вооруженные баллистами для метания зажигательных снарядов. Кстати, в Дербенте генуэзцы организовали рынок рабов, который соперничал с рынком рабов в венецианской Тане (Азак — Азов).

Вообще в середине XIV века множество генуэзских, венецианских, французских миссионеров хлынуло в золотоордынские города. В Хаджи-Тархане, Сарае-Бату и в кочевых ставках они строили свои храмы. Вот что писал в 1336 году монах-францисканец: «...в Орде насаждена истинная церковь, и здесь братья минориты учредили свои убежища в десяти местах: пять из них в городах, пять в боевых станах и в пастушеских таборах татарских... И среди татар, которые пасут свои стада, эти пять убежищ помещаются в войлочных юртах и передвигаются с места на место, по мере того как перекочевывают татары со стоянки на стоянку».

В Хаджи-Тархане, например, в XIV веке была выпущена к новому году монета с изображением Рождественской символики: осел и бык над яслями и над ними Вифлеемская звезда...

Вслед за церковью на золотоордынские земли двинулись искатели наживы и барыша — всевозможные купцы и авантюристы из итальянских торговых республик Венеции и Генуи. В одной из записей того времени сообщается, что некий Лучано Тарриго, промотавшийся дворянин, собрал ватагу таких же любителей приключений и на легкой галере поднялся вверх по Дону из Азака до переволока на Волгу (близ современного села Дубовка, где в ХIII-ХIV веках стоял золо-тоордынский город Бельджемен) и для поправки своих стесненных материальных обстоятельств занялся грабежом купеческих судов на Итиле (Волге).

Эти письменные свидетельства и находки зажигательных снарядов позволяют со значительной долей вероятности воссоздать трагические обстоятельства жизни приморских городов северо-восточного Прикаспия более шести веков назад.

Лев Галкин

Последний раз окинув взглядом трюм, матрос нанес точный удар и быстро отступил от пробоины, в которую бурным потоком хлынула вода. Не спеша он поднялся на палубу и присоединился к своим товарищам, ожидавшим его к небольшой шлюпке.

Он еще раз оглянулся назад и среди десятка тонущих кораблей отыскал свой. Нет, не был этот матрос сентиментален, это обычное транспортное судно, зафрахтованное Британским флотом, долгое время служило ему домом и местом работы.

Было это 16 сентября 1781 года, в разгар войны за независимость в Северной Америке.

...Под натиском повстанцев командующий Британской армией на Юге лорд Чарлз Корнуоллис вынужден был отступить к Виргинии. Имея в распоряжении 8800 солдат регулярной армии и 2000 беглых рабов, надеявшихся, что победа британцев принесет им свободу, он приготовился к сражению, укрепив Йорктаун и мыс Глостер.

Его действия должен был поддержать флот контр-адмирала Томаса Грэйвса. Однако 5 сентября, при подходе к позициям корабли англичан были встречены французской эскадрой и атакованы.

Спустя несколько дней американские и французские войска под командованием Джорджа Вашингтона и графа де Рошамбо окружили армию Корнуоллиса и приступили к осаде.

Чтобы предотвратить штурм Йорктауна с моря, лорд Чарлз предпринял последнюю отчаянную попытку — затопил оставшиеся корабли, перекрыв тем самым подходы к берегу. Это была агония. 19 октября британцы капитулировали, оставив на дне реки Йорк около 50 кораблей.

Имя матроса-плотника кануло в Лету, но о нем вспомнили спустя 200 лет, когда Джон Бродуотср, морской археолог при Управлении по сохранению исторических реликвий штата Виргиния, со своей командой нашел затонувшее судно.

Обследовав корпус, он наткнулся на прямоугольное отверстие, выдолбленное ниже ватерлинии при помощи стамески. Оно было сделано так аккуратно, словно предназначалось для окошка.

Американские подводные археологи в течение пяти лет изучали место трагедии и обнаружили остатки 9 британских кораблей. Один из них сохранился практически полностью: отсеки, палубы, остатки мачт. То был «золотой ключик» к пониманию жизни торгового флота XVIII века. Чтобы достать его с морского дна, потребовалось еще пять лет работы.

По словам Джона Д. Бродуотера, река Йорк является настоящим кошмаром для археологов. Сильные непредсказуемые течения, связанные с приливами и отливами, практически нулевая видимость под водой и огромное количество обжигающих медуз превращали и без того сложные работы в сизифов труд. Выход все-таки был найден. Вокруг корабля соорудили стальное ограждение — коффердам, внутри которого находилась отфильтрованная вода для сохранения корпуса судна.

На разработку и строительство этого своеобразного аквариума ушло три года. Коффердам и фильтры улучшили видимость на объекте от 30 см до 9 метров, защитили водолазов от медуз и течений, создав почти комфортные условия для работы.

Начались исследования. Нужно было прежде всего очистить внутренние помещения корабля от ила при помощи грунтососа. Появились первые находки. В каюте капитана обнаружили часть буфета, украшенного резьбой, остатки стола из красного дерева, несколько латунных крючков, а также ручку для когда-то модного кресла. Это свидетельствовало об изысканном вкусе владельца каюты.

Лента от головного убора боцмана, керамическая фигурка обезьянки — талисман одного из матросов, маленькие деревянные фигуры, которые использовали для игры в кости, кусочек стеклянного бокала с надписью «крепкий сидр» — все эти вещи рисовали ученым картину жизни на маленьком корабле.

Вероятно, его команда была малочисленной: капитан, первый помощник, несколько матросов; само судно являлось транспортным. Найденные пуговицы говорили о том, что иногда на нем перевозили солдат. Принадлежали они пехотинцам 22-го и 43-го полков, на что указывали выбитые на пуговицах номера. Было установлено, что 43 полк участвовал в сражении в Йорктауне, а 22 — в кампаниях на Род-Айленде, Нью-Йорке и Нью-Джерси. Обнаруженные стеклянно-латунные запонки, по всей видимости, являлись частью туалета офицера.

По мере раскопок оживал и образ матроса-плотника. Археологи находили все новые и новые свидетельства его ежедневного труда и смекалки. Вот инструмент для измерения углов. Его ручка треснула, а затем была аккуратно починена с помощью мелких гвоздей. Сломанное весло, переделанное в гребок, рукоятка буравчика с инициалами...

Конструкция судна была не стандартной, оно явно строилось «на глазок». Чтобы выполнить чертеж затонувшего корабля, археологи использовали высокочувствительную акустическую систему и все детали фиксировали с помощью электроники. Затем компьютер создал две схемы: в двух и трех измерениях. Исследуемый корабль оказался бывшим углевозом, что подтверждалось наличием угля в трюме. Эти труженики-углевозы могли с гордостью поведать о многих славных моментах в своей истории. Именно в углевозе совершил свое знаменитое путешествие Джеймс Кук; они имели большую грузоподъемность и небольшую осадку, позволяющую им стоять на малой воде Темзы при разгрузке в Лондоне, были тихоходны и крепко сбиты.

По словам морского историка Бэзила Лаббока, их размеры были невелики, а нос имел круглую форму, напоминающую яблоко. Обнаруженный корабль полностью соответствовал этому описанию.

В руки археологов попало и более трех дюжин бочек пяти размеров, изготовленных в XVIII веке. Две из них, названные «ваннами Корнуоллиса», были огромны. По словам Кэрри Шэклфидда — специалиста по таре, они не имеют аналогов в мире.

Интересно, что в трех найденных бочках были обнаружены скелеты крыс. Эти находки поколебали веру исследователей в древние морские приметы. Разве можно теперь утверждать, что крысы первыми бегут с тонущего корабля?                          

Геннадий Васильев

Китайский четырехмачтовый парусник с грузом драгоценной фарфоровой посуды эпохи династии Мин на борту приближался к берегам Филиппин. Лавируя между рифами у островов Мариндуке, что на юго-востоке от Манилы, он наткнулся на коралловый риф и начал тонуть.

На нескольких плотах, что были на судне, смогли спастись 14 женщин, 8 детей, 24 члена команды и капитан Шуан. Но когда все начали усаживаться на плоты, обнаружилось, что пропал один мальчик. Мать, охваченная паникой, искала его по всему судну, но тщетно. Капитан увел мать буквально с уходящей под воду палубы. Едва плоты отвалили, как огромный корабль канул в морскую пучину.

Именно так описана эта трагедия, происшедшая в XVIII столетии, в дневнике капитана Шуана, который хранится в манильском музее мореплавания.

«Корабль утонул, и море навсегда поглотило маленького Мона. Стенания несчастной матери разрывали наши сердца. Но чем мы могли ей помочь? Уже невозможно было ничего сделать...»

Как рассказывают рыбаки и мореходы, с тех пор они не раз видели над морем на месте катастрофы призрак маленького китайского мальчика. Медленно-медленно мираж движется над морем, а затем его силуэт растворяется в воздухе.

Естественно, такое явление не могло не привлечь всеобщего внимания: на месте катастрофы стали бывать фотолюбители и появилось несколько достоверных фотографий феномена. А одному французскому исследователю, Альфонсу де Карьеру, удалось даже заснять появление мальчика на видеокамеру. Тщательно изучив пленку, эксперты пришли к выводу, что это не оригинальный и искусный трюк, а реально существующее, но пока необъяснимое явление.

Заинтересовавшись этим случаем, Карьер несколько дней разбирал дневники капитана Шуана. Он решил найти затонувший корабль и поднять сокровища.

Карьер собрал группу энтузиастов и в течение двух лет готовился к экспедиции. Ученый досконально изучил место кораблекрушения и договорился с филиппинскими властями о том, что если ему удастся поднять сокровища, 30 процентов будет передано КНР, 30 — Филиппинам, а 40 достанется ему.

Когда Альфонс и его команда собирались погрузиться в том месте, где, по их мнению, случилось несчастье, появился призрак мальчика. Он то удалялся, то приближался, словно маня за собой.

Альфонс, словно завороженный, следовал за ним. Мон увел их почти на 250 метров на север и исчез. В этом месте они спустились под воду и обнаружили затонувшее судно. Как оказалось, их предварительные расчеты были ошибочны. Найти судно они смогли только благодаря призраку китайского мальчика.

После трех дней изматывающей работы все сокровища были подняты со дна. Это была великолепная коллекция посуды, состоявшая из кувшинов и ваз тонкой работы, различных фарфоровых блюд и тарелок. К большому удивлению подводников, всего около 10 процентов посуды оказалось разбитой, все остальное — в отличном состоянии!

Среди кувшинов Альфонс нашел скелет мальчика. Он поднял его со дна и предал земле в Пекине, купив на свои деньги плиту и крест. Все это произошло в 1993 году, и с тех пор призрака маленького Мона больше никто не видел.

По материалам журнала «Semanario de lo lnsolito» подготовила Юлия Звонилова

Ительмены — древние жители Камчатки — панически боялись вулканов. Они полагали, что их вершины населены Гомулами — всемогущими горными духами. По ночам эти Гомулы отправлялись к морю ловить китов и возвращались с рыбалки, надев по киту на каждый палец. Пойманных китов Гомулы жарили на костре — вот почему ночью над вулканами иногда светилось зарево. Ительмены были уверены, что там, наверху, скопились груды китовых костей, однако они никогда не пытались в этом удостовериться — вулканы и горячие источники внушали им суеверный ужас.

У современных ученых несколько иной взгляд на причины вулканизма, хотя, когда поднимаешься к кратеру, версия ительменов не кажется такой уж сказочной. Правда, в своем неприятии термальных источников древние камчадалы были, конечно, не правы: по-моему, горячие ключи — как раз то единственное, что примиряет человека с вулканом.

Камчатские вулканы никогда не отличались кровожадностью: на памяти людей не так уж много извержений, которые могли бы стать смертоносными. Даже от крупнейшего вулкана Евразии — Ключевской сопки, извергавшегося за последние 300 лет более 40 раз, до сих пор не пострадали жители соседнего с ним города Ключи.

И все-таки к вулканам трудно привыкнуть. За четверть века моего с ними знакомства я так и не сумел убедить себя в том, что передо мной не более чем геологические объекты. Я всегда вспоминаю первые минуты тишины, наступающие сразу за ушедшим в небо вертолетом. Непостижимое сочетание тревоги и покоя наполняет душу. Ты озираешься, словно чувствуя на себе изучающий взгляд иного мироздания: и страшно, и радостно одновременно, потому что под этим пристальным взглядом начинаешь вдруг ощущать, как распространяется над тобой чья-то безграничная власть — может быть, та единственная, подлинная власть, которой хочется подчиниться...

Среди вулканов восточного ряда, расположенных на территории Кроноцкого заповедника, самый удивительный — безусловно, Узон. Те, кто приходит на Узон пешком, знают, как часто первые же метры спуска в кальдеру оставляют за собой и пронизывающий ветер, и ледяной туман, и косой иссекающий дождь — всю эту бесприютность горной тундры. Чем круче уводит вниз каменистая осыпь, тем быстрее все меняется, словно ты переступаешь невидимую границу другого мира. Но в самом деле, Узон живет по своим законам. Здесь в горячих источниках, словно в лабораторных ретортах, рождаются природные минералы; в обжигающем растворе живут невероятные водоросли и бактерии, для которых ядовитый кипяток — самая желанная среда; громадные медведи бродят по горячей глине, окутанные паром; на теплых озерцах перекликаются лебеди...

Обычно каждого, кто попадает на Узон, ведут к Банному озеру. Это кратер диаметром около тридцати метров, заполненный горячей, сорокаградусной водой с большим содержанием серы. На берегу озера стоит раздевалка, деревянные мостки сбегают к грязновато-желтой дымящейся жиже, которая к тому же еще пузырится и волнуется, словно суп на плите. И все же стоит пересилить себя и, погрузившись по шею, сесть возле мостков на колючие камни. Здесь мелко, но глубже заходить как-то не хочется: до дна двадцать метров.

Озеро обладает чудодейственной силой. Правда, какой именно, никто толком не знает. Женщины верят, что вода Банного для кожи лучше всякой косметики. Мужчины приписывают озеру известные «свойства» рога носорога. Ученые рассуждают об антисептическом действии и содержании радона, а любители ужасов тихо сообщают о том, что на дне Банного уже лежат и варятся два трупа... Одно мне известно точно: после тяжелого маршрута нет ничего лучше, чем залезть в Банное. Минут на пять.

Узон был открыт в середине девятнадцатого века, а знаменитая Долина Гейзеров, расположенная всего в 14 километрах от Узона, — почти на сто лет позже! В глубоком каньоне, у подножия вулкана Кихпиныч, до апреля 1941-го скрывалось от людей одно из самых удивительных мест планеты. Мир, который создали на Камчатке гейзеры и горячие источники, не поддается описанию.

Беден не только язык — бедны, увы, и фотография, и кино. Каждый, впервые попадающий в Долину, испытывает на себе ее гипнотическую силу. От восторга и удивления кружится голова. Но Долина не прощает ротозейства. Сами гейзеры в общем-то опасности не представляют: мало кому придет в голову наклоняться над грифоном, когда он заполнен водой и готов к извержению. Что касается фонтана, то он быстро остывает на воздухе и падает на землю нестрашным горячим душем. Наиболее опасные места в Долине покрыты невинной на вид травой: иной раз так и хочется встать на зеленый лужок. Человеку, не знакомому с коварством Долины, трудно вообразить, что под привлекательным покровом часто скрывается обжигающая жижа, и нога, не встретив опоры, уйдет вглубь, как в масло. Беда, если вы без сапог, но и не всякие сапоги могут уберечь от ожога — глубина жгучих зыбунов иногда больше метра...

Некоторые площадки Долины покрыты довольно твердой, на первый взгляд, коркой. Из крохотных отверстий струится слабый дымок, вполне безобидный чаще всего, — но, бывает, под коркой, тонкой, как ранний лед, скрывается весьма вместительный грязевой котел, готовый заключить вас в свои горячие «объятия». Доверять в Долине можно только полыни. Это неказистое и знакомое всем растение выбирает абсолютно надежные места, куда по каким-то таинственным законам дьявол подземного мира ступить не имеет права. Там, где растет полынь, можно спокойно перевести дух, можно присесть и даже прилечь, не опасаясь, что земля под тобой разверзнется или расползутся от кислоты штаны...

В Долине нет природных резервуаров, удобных для приема горячих «ванн». Экзотический вариант вроде теплого тридцати метрового водопада — не в счет. Поэтому одно время на берегу ручья стояла скромная банька, работавшая на естественном водоснабжении. Два шланга подавали воду в бассейн: холодную из ручья, горячую — из ближайшего источника. Источник этот обладал весьма характерным свойством: примерно с полчаса он был заполнен водой, исправно кипел и булькал, как всякий добропорядочный ключ, потом вдруг вода в нем как-то сразу исчезала, и в течение минут сорока источник был вызывающе пуст. Соответственно, прекращалась и подача горячей воды в баньку. Те, кто не был знаком с этим фокусом, оказывались порой в затруднительном положении. Помню, я сам блуждал нагишом в поисках причины «поломки» водопровода, пока не добрался до источника и не увидел его предательскую пустоту.

С этим же источником связан забавный эпизод, ставший частью своеобразного фольклора Долины Гейзеров. Одна туристка решила прокипятить свое белье. В самом деле, почему нет? Столько подходящих мест! Источник, о котором идет речь, был будто специально создан для этой цели: вода чистая, резервуар неглубокий, рядом — холодный ручей для полоскания. В общем, довольная выбором, девушка бросила в кипяток свое нехитрое бельишко и ушла. Через какое-то время туристка вернулась и не поверила глазам: ни воды, ни белья! Вскоре вода вновь заполнила резервуар, однако, сколько ни ждала бедная девушка, коварный источник так ничего ей и не возвратил... В тот же день к источнику спустилась другая группа туристов. Мужской ум в житейских делах не намного уступает женскому, и всеядный источник с готовностью принялся «варить» носки и портянки. Можно, конечно, догадаться о том, что произошло дальше...

Горячие ключи могут придать неожиданный уют даже самому суровому, самому угрюмому месту. Я вспоминаю вулкан Ксудач и громадные пространства его кальдеры, над которой в 1907 году пронесся испепеляющий вихрь извержения. Тот взрыв был слышен даже в Петропавловске, за 200 километров от вулкана: в городе   грохотал   гром   и   падал   пепел   — Ксудач поднял тогда в воздух полтора кубических километра породы...

Наш лагерь стоял в центре холодной, заваленной снегом кальдеры, на берегу озера Ключевого — в том единственном месте, где выходили на поверхность горячие ключи. В черном вулканическом пепле мы вырыли несколько ям — все они тут же заполнились горячей водой. К ямам, привлеченные теплом, слетались комары: тысячами они падали в воду и гибли — жаль только, что меньше их от этого не становилось. В ямах мы мыли посуду, стирали, но купаться, к общему огорчению, не могли: температура всюду была выше 50° С.

И все же мы нашли выход. Метрах в двухстах от лагеря, за мыском, отгородили камнями небольшой участок мелководья, углубили его — получилась замечательная «ванна», в которой горячий поток, шедший из недр земли, смешивался с ледяной озерной водой, плескавшей через каменный бортик. Когда в ванне становилось чересчур горячо, достаточно было пошевелить рукой, чтобы часть воды вышла через специальную протоку, а на ее место поступила холодная порция из озера.

Мы ходили купаться обычно после маршрута, поздно вечером, когда дорогу себе уже приходилось подсвечивать фонариком. Часто с океана наволакивало «вынос» — низкую облачность, которая к ночи, словно крышкой, накрывала кальдеру. Начинался «бус» — мелкий, едва заметный дождик. Какое это было необыкновенное ощущение — лежать в горячей каменистой ванне, в полной темноте, на берегу кратерного озера и ловить лицом прохладную морось. Справа плескались невидимые волны, слева черной громадой вставала гора; ольховый стланик на склоне тревожно шумел, и нельзя было сказать наверняка, что это: ветер гуляет по листве или пробирается медведь.

Но бывали и безоблачные ночи. И тогда чаша Ксудача открывалась навстречу звездам. Феноменальная прозрачность камчатского воздуха притягивала звезды к Земле, и Млечный Путь ложился на борта кальдеры гигантским коромыслом. Пугающая чернота приникала тогда к глазам, и как удивительно было, цепенея перед ледяным высокомерием Космоса, ощущать телом тепло родной планеты...   

В 1996 году решением ЮНЕСКО в список «Всемирного наследия» были включены пять районов Камчатки, объединенные в номинации «Вулканы Камчатки». Из 29 действующих вулканов полуострова 19 теперь находится под охраной ЮНЕСКО, а кроме того — обширные природные комплексы с их уникальным животным и растительным миром.

Андрей Нечаев / фото автора

Почему-то человека, вернувшегося из тропиков, очень часто спрашивают: ел ли он там змей? Во всяком случае меня об этом многие спрашивали, когда я приезжал из Бирмы, где работал, в отпуск. Дались же людям эти змеи! Как будто нет блюд поэкзотичнее. Честно скажу: змей не пробовал. Хотя возможность такая у меня была, и не одна.

Как-то в садике перед домом, где я жил в Рангуне, садовник убил длинную, почти двухметровую змею. Это была не ядовитая змея, а так называемая «крысиная». Она поедает крыс и других грызунов. На мой вопрос, зачем он лишил жизни полезную ползучую тварь, бирманец радостно ответил:

— Вкусный обед приготовим. Сперва окунем змею в кипяток, потом сдерем с нее шкуру целиком. Порубим и зажарим мясо со специями, — и тут же добавил, — да вы приходите сегодня вечером в гости, попробуете. Не пожалеете! Вку-у-усно...

Я сослался на занятость именно в этот вечер. У меня с детства вид извивающейся змеи вызывает мистический ужас.

В другой раз, возвращаясь из пагоды Шведагон, я заметил в близлежащем парке группу мужчин. Они что-то запихивали в большой мешок. Подойдя поближе, увидел, что они пытаются свернуть бухтой огромного питона. Своей массой он заполнил весь мешок, так что убийцам пришлось нанимать такси, чтобы отвезти добычу домой. Гостеприимные бирманцы, увидев мой интерес, заулыбались и стали приглашать меня на обед. Я стал вежливо благодарить, грустно говоря, что сегодня вечером, к сожалению, уезжаю из города.

Но не змеями же едиными сыт человек, будь он даже бирманец. Существует же и что-то другое. Однажды мне пришла в голову мысль пройтись по Рангуну, его интересным уголкам и выяснить, какие странные для нас деликатесы входят в меню рангуниев. В провожатые вызвался мой хороший знакомый Ко Вин Мьинт, знаток местных достопримечательностей.

И мы отправились на рынок. На обочине дороги примостилась пожилая торговка. Перед ней стоял широкий плетеный лоток, наполненный насекомыми. Крупными и жареными. Оказалось, что это сверчки, но тропические. Они в несколько раз больше наших. Я заинтересовался товаром. Заметив это, дама принялась нахваливать:

— Покупайте. Сверчки свежие, жареные целиком, с кишочками!

Я решил купить несколько насекомых, чтобы рассмотреть их поближе. Продают сверчков поштучно, очень недорого. Торговка тут же отобрала десяток самых крупных и сунула в полиэтиленовый пакетик. Запахом они напоминали омлет или — даже скорее — обжаренных в муке карасей. Весьма аппетитно. Но вид: панцирь, усики, лапки, всевозможные отростки и пупырышки...

Мой приятель запустил руку в пакет, выловил кузнечика и аппетитно захрумкал, жестом приглашая меня последовать его примеру. Я учтиво сказал, что пока не голоден.

Где-то я прочитал, что один из верных путей решения острой продовольственной проблемы на планете состоит в том, чтобы приучить людей есть насекомых, столь богатых белком. До приезда в Бирму я считал это предложение не более чем курьезом. Теперь же, глядя на корзину, полную ароматных жареных сверчков, был готов изменить свое мнение. Припомнилось, как вечерами на темных рангунских улицах люди с фонариками в руках ловили сверчков. В сумерках тут вокруг любого источника света вьется целый (как выяснилось, питательный) столб из мошек, жуков и бабочек: тонны и тонны чистейшего белка.

От размышлений о судьбах человечества меня отвлекло посасывание под ложечкой. Пора чего-нибудь перекусить.

Мы пошли в китайский квартал. Может быть, думал я, здесь найдем что-нибудь более приемлемое, чем жареные сверчки. А вот, кстати, на углу улицы стоят жаровни с кипящим арахисовым маслом. Что-то в них готовится. Уж точно — не сверчки! Уж точно... Приближаюсь и, Бог мой... Сковороды полны громадными жирными личинками. Поблизости — горка поленьев. Хозяин жаровни, полукитаец-полубирманец могучими татуированными руками берет чурку, ловко раскалывает ее большим ножом. Внутри угнездилась огромная личинка. На мой немой вопрос коммерсант отвечает:

— Большущий жук, его даже назыют птицей.

Из объяснений следовало, что этот жук откладывает личинку только на низкорослой мангровой пальме-тинбаун.

—  А как узнать, — интересуюсь я, — в каком стволе есть личинка, а в каком — нет? Не вырубать же единой личинки ради целую рощу?

— Очень просто, — отвечает китаец. — Если пальма засохла, значит, внутри завелась личинка.

Нашу беседу прерывает жена торговца, энергичная толстуха:

— Да вы сперва попробуйте, а потом поговорим, — заметив на моем лице сложную гамму чувств, торговка усилила агитацию, — вы не сомневайтесь. Только посмотрите. Личинка ведь питается исключительно древесными волокнами. У нее чистейшее мясо. Чище не бывает.

— А на вкус как? — спрашиваю я, чтобы хоть как-то поддержать беседу и слегка отдалить дегустацию.

—  Как вареное яйцо; даже лучше! — ответствовала стряпуха.

Вокруг нас собралась небольшая толпа молодых ребят. Некоторые из них, как мне показалось, брезгливо посматривали на жарящихся личинок. Видать, блюдо на любителя. Я решил подзадорить потенциальных едоков:

— Угощаю! Ешьте, сколько хотите. Я заплачу.

И что вы думаете? От желающих не было отбоя. Глотали личинок за милую душу. Хозяйка разъяснила, что не обязательно есть только жареных. Хороши и сырые, даже живые. Надо только умело прикусить шевелящуюся личинку зубами. Некоторые стали поглощать и живых. Я поспешил расплатиться.

Ко Вин Мьинт, поняв, что я не соблазнюсь на личинок, остановил торговку, которая несла на подносе что-то вроде шашлычков. Приглядевшись, я различил очень маленькие, жалкие тушки, проткнутые палочками.

— Воробьи! Жареные воробьи! — кричала бирманка.

— Возьмем? — предложил друг, — воробьиное мясо вкусное. К тому же, повышает потенцию.

Я махнул рукой. Только этого не хватало. Тут есть охота, а он...

Зашли в ресторанчик. Заказали побольше риса, вареных овощей, бирманскую приправу — нгапи. Основу ее составляет, как бы это сказать покрасивее, перепревшая рыба. Запашистая приправа, нечего говорить. Правда, пережаренная с перчиком, специями, вполне съедобна. Просим официанта подать лягушку — хотелось перевести дух от экзотики. Сейчас как раз лягушачий сезон. Вскоре на столе появляется блюдо. С курицей?.. Белое мясо, кости. Может, официант ошибся? Пробую. Точно, курица.

Подзываю подавальщика, чтобы сделать внушение. Но выясняется, что я не прав. Официант даже обиделся: самая настоящая лягушатина. Что ж, он хорошим гостям курицу подсунет? По вкусу лягушатина действительно похожа на курятину. Официант, чтобы окончательно развеять мои сомнения, предлагает:

—  Хотите,  я  принесу  и   покажу  вам живую лягушку? У нас особые, громадные. Они сидят в бочке с водой.

— Верю, верю, — поспешил сказать я.

А тут как назло Ко Вин Мьинт пустился в воспоминания о том, как в детстве, в деревне, он любил лакомиться жареной лягушачьей икрой. Я сразу отодвинул миску с лягушатиной подальше и налег на рис. От всемирной пепси-колы мы отказались и решили утолить жажду каким-нибудь местным напитком.

Лучше, чем сок сахарного тростника со льдом и лимоном, вряд ли что придумаешь. Сок выдавливают из тростниковых очищенных стеблей прямо на улице специальной соковыжималкой. Зеленоватая жидкость стекает по желобку в посудину. Конечно, вокруг роятся полчища мух. Ну, да ладно. Очень пить хочется. Вкус у напитка приторный, но освежающий. Я бы охарактеризовал его так: приятно-противный. Все-таки, скорее, первое. Тем более, что пьем мы сок вместе с владелицей соковыжималки, улыбчивой, симпатичной девушкой. Щеки ее, как и положено, густо напудрены танакой-местной косметикой.

По пути домой соображаю: надо что-нибудь купить на десерт. Заходим на небольшой фруктово-овощной базар около реки. И сразу же в нос ударяет довольно неприятный запах, вроде прелого лука, только хуже. Ага, значит, есть дурианьг. И точно. На прилавках, а то и просто на земле лежат целые горы больших плодов, похожих на зеленых ежей. Не обращайте, если можете, внимания на вонь. Они сладкие. Правда, я не большой любитель дуриана. Но раз уж у меня сегодня день экзотического питания, то покупаю одного «ежа».

Домой с Ко Вин Мьинтом возвращаемся к вечеру. Опять что-то есть захотелось. Быстренько чищу побольше картошки, поджариваю с лучком. Приглашаю друга разделить трапезу. Да, у меня же в холодильнике осталась селедка из старых московских запасов! Предлагаю кусочек Ко Вин Мьинту. Он с отвращением морщится:

— Извини, сырую рыбу я есть не буду. Не могу. Вот если бы ее поджарить...

Ну, уж нет. Хотя и прошло немало лет, до сих пор мне становится дурно, когда вспоминаю омерзительный запах селедки, которую в нашем общежитии жарили вьетнамские студенты. Я дал Ко Вин Мьинту обычную вареную рыбу, а сам лакомлюсь селедкой. Он смотрит на меня с ужасом и недоверием.

После картошки я, стараясь не дышать, жую сладкую мучнистую мякоть дуриана, а мой приятель достал коробку с маринованными, а точнее, вымоченными под гнетом чайными листьями. Помимо листьев, в комплект входят пакетики с жареным арахисом, кунжутом, чесноком и мелкими кузнечиками. Ко Вин Мьинт берет щепоть насекомых и отправляет в рот.

— Вкусно? — спрашиваю. —  Нормально.   Вот  только  лапки   и крылышки в зубах застревают.               

Николай Листопадов

Рангун, Бирма

Фураль возвращался в свою деревню. Попутный грузовик из Перпиньяна доставил его почти до места. И теперь он шел не спеша по безлюдной горной дороге. Неожиданно его обогнал какой-то полуголый придурок. Таких он еще не встречал здесь, в Восточных Пиринеях.

Несомненно, идиот, но не из тех, что с головами величиной с котел. Есть у них парочка в деревне. А этот, видимо, какой-то новой породы.

Приглядевшись получше, Фураль зачислил сумасшедшего в категорию буйных. Красная шея и руки, рыжеватая кожа, видневшаяся сквозь прорехи нелепой разноцветной одежды, здоровенная красная рожа с улыбкой от уха до уха — все говорило об этом.

На вершине сумасшедший остановился и замер, как громом пораженный.

— Боже мой! — воскликнул он, когда Фураль поравнялся с ним. — Посмотрите туда!

Фураль посмотрел и ничего не увидел. Чокнутый продолжал;

— Вот уже месяц как я таскаюсь по этим чертовым Пиринеям. Излазил все долины и леса. Все зеленое, как зеленые бобы. И наконец нашел то, что нужно! Почему мне никто не сказал про это место?

Дьявольский вопросик! Впрочем, Фураль промолчал. Сумасшедшие ведь обычно сами себе отвечают. Он просто продолжил свой путь и стал спускаться по склону. Но идиот не отставал.

— Что это, скажите ради Бога? — вопрошал он, идя следом. — Кусочек Испании, перешедшей границу? А может, я попал в лунный кратер? О, эта цепь красных гор вокруг! Она меня сводит с ума. А эти розовые и желтые луга! Поблизости есть деревня? Или мы уже в царстве мертвых? Мне определенно здесь нравится. Вы слышали когда-нибудь о сюрреализме? Нет? Так вот, эта долина — совершеннейший пример сюрреализма. Сюрреализма, воплощенного в жизнь. Посмотрите на те дубы! Они похожи на сказочных заколдованных великанов, несомненно, добрых и бесстрашных. Под их корой течет не сок, а настоящая человеческая кровь. Дайте срок, и я — только с помощью кисти и холста — верну их к жизни!

Фураль сильно сомневался в чародейских способностях говорившего, но из боязни примирительно кивнул. Так они прошли еще километра три под непрестанную болтовню странного типа и осторожные «да» и «нет», издаваемые иногда Фуралем.

—  Волшебный край, он создан для меня, — вопил сумасшедший. — Какая удача, что я не поехал в Марокко! Похоже, деревня впереди? Фантастично! Ну и дома... Пристанища троглодитов... В них даже окон-то нет. Мне нравится этот безумный желтый цвет! Это так по-испански! И колокол, висящий, словно в клетке.

Черный, как ваша шляпа. Замерший. Да, пожалуй, верное определение. Мертвый колокол на виселице — контражуром по фону голубого неба. Простите, вам это не кажется забавным? Вы не поклонник сюрреализма? Тем хуже для вас, мой друг, потому что — я открою маленькую тайну — ведь именно такие типажи дали толчок к рождению сюрреализма. Я, например, влюблен в черную одежду, которую вы все тут носите. Тоже частичка испанского духа, не считаете? Когда я смотрю на здешних людей, то воображаю их черными дырами в потоке света.

— Всего хорошего, — сказал Фураль.

— Подождите, — сказал чужак, — где здесь можно остановиться? Тут есть гостиница?

— Нет, — ответил Фураль, входя в свою калитку.

— Господи! Но я надеюсь, кто-нибудь сдаст мне комнату?

— Нет.

Этот чудак похоже расстроился.

—  Ладно, — сказал он наконец, — я все-таки пойду поспрашиваю.

Он медленно двинулся по улице. Фураль видел, как он разговаривал с мадам Араго, которая отрицательно мотнула головой. Потом незнакомец вступил в дискуссию с булочником, но и тот ответил отказом. Это ничуть не обескуражило краснорожего типа. Он купил батон хлеба, а у Барелье разжился сыром и вином. Затем уселся на лавке, а подкрепившись, встал и медленно стал взбираться в гору.

Фураль решил, что будет лучше не упускать его из вида. Поэтому он двинулся к окраине деревни, где по склонам холмов раскинулся небольшой лесок. Здесь он увидел незнакомца, стоявшего в раздумье. Повертев головой, рыжий направился к маленькому одинокому сараю.

Это ветхое строение принадлежало Фуралю, точнее его жене — перешло по наследству от ее родителей.

Их сыну вполне подошел бы этот дом, считал Фураль. Если бы у них был сын, конечно. И Фураль решительно — не очень быстро, но и не очень медленно — двинулся за сумасшедшим. Ну,  так он и думал! Тот уже заглядывал сквозь ставни и даже попытался открыть дверь. Явно замыслил какую-то пакость.  

Тут мужчина стал оглядываться по сторонам и, заметив Фураля, спросил:

— Здесь никто не живет?

— Нет, — ответил Фураль.

— А чей это дом?

Фуралю ничего не оставалось, как признаться в факте обладания сим «великолепием».

— Могу я его снять? — спросил чужак.

— Что это значит?

— Я хочу снять ваш дом на полгода.

— Зачем?

Тогда тот показал свою ладонь, вытянув большой палец, и произнес оч-чень медленно:

— Я художник. Живопись! Понимаете?

— Да, — сказал Фураль.

Теперь мужчина вытянул свой указательный палец:

— Здесь я смогу работать. Мне нравится дом и вид. Мне нравятся эти дубы.

— Хорошо.

Незнакомец показал ему средний палец:

— Шесть месяцев. — Да.

Безымянный палец поднялся кверху:

— В этом доме, на этой желтой земле, похожей на игральную кость среди дикой пустыни. А скорее — на череп!

— Ну-у...

Наконец Фураль увидел перед своим носом мизинец незнакомца.

— Сколько... Сколько вы просите... за то, чтобы я жил и работал... В этом доме...  шесть месяцев?

— Зачем?

От последнего вопроса незнакомец забегал кругами. Фураль дал себя втянуть в длинный никчемный спор, пытаясь объяснить, что здесь все живут по-людски, никто не снимает чужих домов, ведь у каждого имеется свой.

— Но мне нужно где-то положить свои холсты и краски, — скрежетал зубами голодранец.

— Тем более я не пущу вас.

Незнакомец выдавил из себя несколько слов на непонятном языке, гаком странном, каким говорят наверное только в аду. Фураль сложил из пальцев «козу» и показал этому новоявленному колдуну, как вдруг услышал:

— Сколько вы хотите за свою развалюху? Я куплю этот сарай. Фураль вздохнул с облегчением, убедившись лишний раз, что

имеет дело со вполне обыкновенным сумасшедшим. Штанов-то приличных нет, а туда же! «Куплю!» Да за такой приличный дом Фураль собирался запросить 20000 франков, если бы кто-нибудь когда-нибудь собрался его купить, конечно.

— Так сколько? — повторил незнакомец.

— Сорок тысяч.

— Я даю вам тридцать пять. Фураль рассмеялся от всей души.

— Какой, однако, замечательный смех. Мне хотелось бы запечатлеть ваш смех на полотне. Я передам его, изобразив корни вырванных зубов. Значит, договорились? Тридцать пять тысяч. Получите аванс.

Достав откуда-то кошелек, этот король сумасшедших отсчитал один... два... три... четыре... пять! Пять купюр по тысяче франков каждая!

— Ну вот, теперь я без гроша, — сказал он, сунув деньги чуть не в лицо Фуралю. — Хотя, может быть, я смогу потом продать этот славный домишко.

— С божьей помощью.

— Во всяком случае неплохо наведываться сюда время от времени. Господи! Да за полгода я наберу тут сюжетов на целую выставку. В Нью-Йорке все просто сойдут с ума! А я вернусь и напишу еще столько же.

Фураль на радостях и не пытался понять, что он там себе бормочет. Получив нечаянно-негаданно пять тысяч франков, Фураль стал на все лады расхваливать «товар». Он затащил мужчину внутрь дома, показал ему печь, постучал зачем-то по стенам, сводил в погреб и на чердак.

— Хорошо-хорошо, — сказал тот. — Замечательно. Все великолепно. Побелите стены и найдите служанку, чтобы убирала и готовила. Я уезжаю в Перпиньян и вернусь через неделю с вещами. О'кей?

— Нет, подождите. Надо, чтобы все было как полагается, при свидетелях.  Позовем соседей, оформим бумаги.  Пойдемте. Я приглашу месье Араго. Это честный человек, очень честный. И месье Гиза. Тоже очень честного. И конечно Винье, порядочного, честного, просто золотого. Разопьем бутылочку доброго старого вина. За мой счет.

— Ладно, — сказал сумасшедший, посланный ему, наверно, самим небом.

За столом у Фураля собрались все. Пришли Араго, Гиз, Винье, Честность и порядочность светились на их лицах. Сделку заключили «как полагается». Откупорили бутылку вина. Потом другую... Пожаловали еще гости. Народу прибывало. Те, кого не пустили, толпились снаружи. В комнате царило веселье, раздавался громкий смех. Сторонний наблюдатель мог решить, что здесь справляют либо свадьбу, либо отмечают какое-то событие. Жена Фураля, пожилая крестьянка, время от времени возникала на пороге, как призрак, ставила еду и исчезала.

На следующий день, после приезда сумасшедшего, во всей деревне только о нем и говорили.

— Его слушаешь, — сказал маленький Гиз, — будто вино лакаешь задарма. И думаешь, что все понятно.

— А я поверил, что превратился в бога, — вздохнул Араго. — Так прямо представил, как швыряю деньги направо и налево.

— Мне он понравился, — добавил Гиз. — И я вам скажу: отныне он мой друг.

— Плетешь невесть что, дурья башка, — рассердился Фураль. — Он же сумасшедший, во-первых. А во-вторых, это я его нашел.

— Все-таки здорово он сравнил твой дом с черепом! Это додуматься надо.

— Да врет он все, — махнул рукой Араго. — Сначала сказал, что приехал из Парижа, а потом заявил, что он американец.

— Я и говорю, жулик. Хорошо еще, что дурак.

— Однако дом он купил. А кабы жулик, то стал бы он платить тридцать пять тысяч?

— Я и говорю. Дурак. Хорошо еще, что богатый.

— И откуда у дураков деньги?

Ничто не доставляло им большего удовольствия, как эти пересуды. Они с нетерпением ждали возвращения сумасшедшего. Он приехал, как и обещал, через неделю, и потребовался целый день, чтобы перенести в дом все его вещи.

Вечером они снова собрались вместе — свидетели, помогавшие таскать рамы, холсты, и просто любопытные. Оставался сущий пустяк: получить от придурка тридцать тысяч франков.

Фураль со всей деликатностью намекнул  о долге. Красномордый верзила улыбнулся, достал из кармана черную книжечку и, вырвав один листок, похожий на лотерейный билет, протянул его Фуралю.

— Не волнуйтесь, вот ваш чек.

— Нет, — сказал Фураль.

— Что еще не так?

Знаем мы эти штучки с лотерейными билетами. Обещают миллионы, а ни шиша не выигрываешь. Лучше гоните денежки, дружок.

— Но это и есть деньги, а не лотерея. Чек.  Понимаете? Любой банк выдаст по нему тридцать тысяч франков. Посмотрите, здесь все в порядке.

Фураль ничего не понял и растерялся. Не хотелось упускать выгодную сделку. Он взял бумажку, попрощался и вышел, а за ним и остальные. В конце месяца Фураль собирался ехать в Перпиньян. Вот тогда он и проверит: надули его или нет.

Через несколько дней чудака знала уже вся деревня. Фураль был при нем кем-то вроде переводчика. Выяснилось, наконец, что незнакомец действительно приехал из Парижа и он действительно американец, проживающий постоянно в США.

— Значит, вы никого не знаете в нашем краю? — закинул удочку Фураль.

— Никого.

И у него в голове зашевелились смутные пока идеи. Однажды ночью Фураль проснулся и, лежа в темноте, хорошенько все обдумал.

В конце месяца он достал странную бумажку, осмотрел ее со всех сторон и двинулся к сараю. Он застал придурка, сидящего на пне и рисующего красками. И что вы думаете он рисовал? Засохшие оливы старухи Рустан, на которых сроду никто ни одной оливки не видал!

— Что вы хотите? Я очень занят! — заорал этот чокнутый.

— Вот,  — показывая  бумажку,  сказал  Фураль.  —  Я пришел за деньгами.

— Но какого дьявола вы явились ко мне?

Фураль никогда не видел его таким злым. Понятно! Любой весельчак позеленеет, когда с него начнут трясти деньжата.

— Послушайте, — сказал Фураль. — Это очень серьезно.

— Послушайте! — ответил тот. — Это называется чек. Я вам дал, а вы несите его в банк. Банк дает деньги.

— Какой еще банк?

— Ваш   банк.   Вообще,   любой   банк.   Например   банк Перпиньяна.

Фураль вздохнул и стал жаловаться, что он бедный человек и не может каждый день кататься в Перпиньян и обратно.

— Вы прекрасно знаете, — сказал придурок, — сколько стоит этот «дом». Я и так заплатил слишком много. Если вам нужны деньги, езжайте в Перпиньян и получите.

Фураль сразу смекнул, что Гиз его выдал, сообщив сумасшедшему истинную цену. «Ладно, Гиз, — мысленно произнес Фураль, — ты у меня еще попляшешь». Делать нечего, он вернулся к себе, надел черный костюм и побрел к шоссе.

Перпиньян — странный город. Народу тьма. Все толкаются. Ничего не разглядишь. Например, вывеску банка. За те пять минут, что он ее читал, Фураля толкнули раз двадцать.

Наконец он вошел. Вот это да! Колонны, лестницы, кругом полированное дерево. Служащие в одинаковых костюмах сидели каждый за своим столом, словно мышки в сыре.

Полчаса он стоял посреди зала, и никто не обращал на него внимания. Потом одна из этих «мышек» сделала ему знак приблизиться. Фураль подошел и  протянул чек. Служащий смотрел, ничего не понимая. «Вот-те и на!» — оборвалось в груди Фураля.

— Я хочу денег, — прохрипел он.

— Вы наш клиент?

— Нет.

— Вы хотите им стать?

— А деньги?

— Не беспокойтесь. Подпишите здесь... И здесь... Распишитесь на обратной стороне... Это вам, распишитесь еще раз... Спасибо. До свидания.

— А деньги?! — заорал Фураль.

— Вы сможете  получить их через неделю,  когда мы проверим чек.

Оглушенный таким ответом, Фураль вернулся в деревню. Это была самая худшая неделя в его жизни. Но он выдержал и в указанный срок снова заявился в банк.

— Вы хотите получить чековую книжку?

— Нет. Я хочу получить деньги.

— Все?! Вы закрываете счет? Хорошо подпишите здесь. И здесь. Вот ваши 29890 франков.

— Но, месье... Должно быть тридцать тысяч.

— Но существует налог.

Фураль понял, что спорить бесполезно. Он сгреб деньги и вышел. Ладно, хоть получил. Но на сто десять франков его обманули. Вернувшись в деревню, он сразу пошел к придурку за отчетом.

— Я бедный человек, — начал Фураль.

— Я тоже, — сказал сумасшедший. —  И кроме того, я не виноват, что здесь не принимают чеки сразу, как это делается во всех цивилизованных странах.

Он насмехался над ним! «Бедный!» Фураль собственными глазами видел, как много листов было в этом странном альбомчике, где каждая бумажка стоила 30000 франков. Обманщик! Колдун чертов! Но такова жизнь: честным людям всегда достаются одни шишки. Фураль пошел к себе домой, сел за стол и сосчитал деньги. 29890 франков. А могла быть кругленькая сумма! Тридцать тысяч... Какая несправедливость!

Он позвал Араго, Куеса, Лафаго, Винье, Барилье. А хитреца Гиза не пригласил. Предателей надо наказывать. Всем собравшимся Фураль объяснил суть дела достаточно ясно:

— Ну кто его тут хватится? А в черной книжечке-то, таких бумажек штук десять, а может и двадцать! Вы же сами видели...

— А если из Америки приедут?

— Скажем — ушел, как пришел. Он же сумасшедший.

— Правильно. Мало ли что дураку в голову стукнет.

— Наш кюре его еще не видел. Нотариус в отъезде...

— А главное, друзья, это справедливость. Без справедливости жить нельзя. Не допустим, чтобы у честного человека воровали сто десять франков.

— Не допустим, — хором ответили «друзья».

Этой же ночью они тайком пробрались по улице, поднялись по склону и постучали в дверь сарая.

Через несколько минут они оттуда вышли и тихо разошлись. В течение следующей недели ничего примечательного не произошло. Только тягостное молчание опустилось над деревней. Каждый сидел в своем доме. Шесть мужчин не выпускали из рук таинственные «чеки», стоившие, разумеется 30000 франков. Всем досталось по две бумажки. Это была цена молчания. О художнике они не думали. Его смех, его шутки и даже его последние подергивания стерлись начисто из их памяти.

С утра до вечера они сидели, как тарантулы, подкарауливающие добычу. Став богачами, они перестали здороваться и друг с другом. Гиз быстро пронюхал о случившемся, но его жена смотрела на него с таким презрением, что бедняга не решился жаловаться на судьбу своим соседям.

В конце недели Барилье важно и торжественно прошествовал по улице, всем своим видом выражая железную волю и решительность. Он остановился у дома Араго, постучал в дверь и, в ожидании, лениво облокотился на косяк. Араго появился на пороге и, в свою очередь, облокотился на другой. Они поболтали ни о чем, затем Барелье позволил себе произнести одно несправедливое замечание по поводу небольшого участка земли, принадлежащего Араго, где тот выращивал виноград и оливы.

— Ужасно видеть, — сказал Барилье, — как черви губят такие хорошие деревья.  Заботливый  хозяин  мог бы иметь с них неплохой доход.

— Да-да, ты не поверишь, старина, — ответил Араго, — но в былые годы я имел с этой земли 3000 франков.

Барилье издал звук, похожий на рычание, который в здешних местах считался обыкновенным смехом.

— О! Я не ослышался, случайно? Ты сказал 3000 франков? Ну ты даешь! Три тысячи... Ну нет... Триста, может быть, и то в хороший год.

Вся эта беседа, имевшая иногда тон мирных переговоров, иногда саркастичная, злая и запальчивая, закончилась пожатием рук: Барилье покупал у Араго землю за 25 000 франков. Позвали свидетелей. Барилье отдал один из своих «чеков» и получил 5000 франков сдачи. Сделка повергла всех жителей в полное восхищение. Деревня ожила.

Еще не успели разойтись свидетели, как толпу облетела новость: Винье продал мулов Куесу за 800 франков. Потом все утонуло в лавине фантастических сообщений. Любе продал свой участок Фуралю за 15 000 франков; Рустополь отдавал дочь замуж за брата Винье и приданое должно было составить 20 000 франков. В довершение мадам Арго продала ненужной посуды на 65 франков.

И только бедный Гиз не совершил никакой сделки. Но надо отметить, что Любе, глотнувший вина на радостях, почтил своим присутствием несчастного парию. Остановившись на пороге, он раза три с ног до головы осмотрел жену Гиза. На лице мужа при этом появился интерес, смешанный с проблеском надежды.

Но псе это было только начало. Собственность стремительно стала переходить из рук в руки, цены бешено подскочили и продолжали со страшной скоростью расти. Наступил «бум», как говорят на бирже. Из щелей в стенах, из-под матрацев, из мудреных тайников доставались спрятанные на «черный день» сбережения.

Свежие финансовые влияния произвели нужный эффект. Деревня расцвела словно орхидея. После каждой сделки лились реки вина. Заклятые враги становились лучшими друзьями. Старые девы находили молодых женихов, а богатые старики женились на молоденьких красотках. Самым робким покупателем оказался Любе, проводивший теперь все вечера у Гизов, в то время. как хозяин рыскал по деревне, пытаясь сам что-нибудь купить или продать. Поговаривали о большой «фиесте», которая завершит веселую ярмарку. И лишь злые языки шептали что, возможно, кюре, когда приедет, вряд ли одобрит их затею.

Фураль выступил с грандиозным планом: проложить от деревни до шоссе настоящую дорогу. Ему возразили, что на это нужны средства.

— Ничего, — ответил Фураль, — мы теперь не бедняки какие-нибудь.

Особенно радовалась переменам молодежь. Барилье назвал свое бистро «Интер-Гранд-кафе». Вдова Лойо открыла «пансион» для девиц и стала устраивать приемы.

Барилье съездил в Перпиньян и привез опрыскиватель для своего нового участка. Любе съездил тоже и привез такое женское белье, что его мог придумать только сам дьявол! В деревне распространилась новая игра в карты, действительно необычная, так как колода состояла из одних королей и тузов.

Постоянные траты опустошали карманы, и требовался наличный капитал. Тогда Фураль сказал своим друзьям:

— Мы все поедем в Перпиньян. Мы пойдем в банк, сунем под нос этим крысам наши «чеки», и тогда они узнают, кому здесь принадлежат все денежки. Мы их разорим!

— Сто десять франков у них все-таки останется,  — вздохнул Куес.

— А пошли они к черту! — крикнул Фураль. — Возьмем деньги и... Эх, каждый мужик раз в жизни да согрешит... Знаете, у них есть дома, где женщины... О-о! На любой вкус! Кругом ковры, и делай что хочешь! Решено — завтра едем!

— Едем! — закричали все.

На следующий день, надев лучшие костюмы, они отправились. Каждый дымил сигаретой, как паровоз, и каждый помыл ноги.

Они заставили шофера останавливаться у всех кафе. Важно спрашивали цену обо всем, что им попалось на глаза. В Перпиньяне они держались вместе, словно маленький боевой отряд, пробивающийся   сквозь  армию неприятеля. Когда они подошли к банку, Фураль обернулся, будто искал кого-то среди собравшихся, и сказал:

— А где предатель Гиз? Ах да, он же остался с носом. Ребята, может, дадим ему что-нибудь?

При этих словах все взорвались от хохота и никак не могли остановиться. Они все еще хохотали, когда тяжелые вращающиеся двери проглотили их, буквально помирающих со смеху.

Джон Колье, американский писатель, перевел Геннадий Доновский