Всего за два десятилетия деревни и поселения, разбросанные между песками Аравийской пустыни и побережьем Залива, превратились в крупные города и развитые урбанистические центры... Но наряду с этими достижениями экономического и национального характера, я был особенно поражен тем вниманием, которое уделяется развитию фольклора и национальных искусств, а также — и это следует подчеркнуть особо, — той прогрессивной ролью, которую играют женщины в жизни Объединенных Арабских Эмиратов.

Федермю Майор, генеральный директор ЮНЕСКО

Название «Объединенные Арабские Эмираты» у большинства людей сразу ассоциируется с нефтью, нефтедолларами и сказочно богатыми шейхами. В общем-то так оно и есть. Малочисленные бедуинские племена, кочевавшие по пустыне у побережья Персидского и Оманского заливов, с открытием нефти в одночасье сделались обладателями огромных богатств. И на нефтедолларах буквально за пару десятилетий на бесплодных землях, которые до конца 60-х годов были британским протекторатом и носили довольно необычное имя «Договорный Оман», была создана уникальная современная цивилизация.

ОАЭ — федеративное государство, в состав которого входят семь эмиратов (княжеств): Абу-Даби, Дубай, Шарджа, Рас-эль-Хайма, Аджман, Фуджейра и Умм-эль-Кайвайн, сохраняющих значительную самостоятельность. Каждое из них представляет собой абсолютную монархию, но во главе федерации стоит президент, который выбирается из правителей эмиратов. Со времени образования ОАЭ в 1971 году президентом является правитель Абу-Даби шейх Заид бин Султан Аль-Нахайян.

Больше и лучше других эмиратов у нас известны Абу-Даби и Дубай, кстати, крупнейшие из семерки. Зато раньше всех других в нашей стране познакомились с Шарджей и Фуджейрой — благодаря роскошным маркам, появившимся у коллекционеров еще до того, как небольшие княжества были нанесены на географические карты. Теперь же россияне знают эмираты как шоппинговый рай и место отдыха. Что же касается нефти, то хотя ее добыча все еще играет весьма важную роль в экономике ОАЭ, значение ее уже не то, что пару десятилетий назад. Это наглядно видно на примере Дубая, в валовом национальном продукте которого на сырую нефть приходится 7,6 из 41 миллиарда дирхамов.

Площадь ОАЭ — 83,6 квадратных километра (90,56 кв. км вместе с островами). Население федерации -2,92 миллиона человек. Причем коренные жители составляют меньшинство, что не удивительно, ибо почти 90 процентов рабочей силы эмиратов — иностранцы, среди которых преобладают выходцы из Индии, Пакистана, Ирана, а также арабских стран. Столица ОАЭ — Абу-Даби. Официальным языком страны является арабский, но повсеместно используется и английский. Ислам — государственная религия эмиратов, и за соблюдением норм Корана там следят весьма строго. Но каждое из княжеств имеет свои отличия, в том числе и в этом плане — одни отличаются большим консерватизмом, в других весьма ощутимо западное влияние. Поэтому, побывав в одном из эмиратов, нельзя сказать, что получил представление о всей федерации. Хотя стереотип, о котором мы упомянули в самом начале, подходит к любому из семерки.

Когда после ночного перелета едешь от аэропорта в гостиницу, Дубай кажется нагромождением желто-серых зданий среди такой же желто-серой пустыни и такого же желто-серого марева. Потом утром ты выходишь из гостиницы на первую прогулку, и город уже не кажется таким желто-серым, а наоборот в глазах пестрит от вывесок, рекламы, ты задыхаешься от жара и влажности, думаешь лишь о том, как бы поскорее юркнуть обратно в кондиционированную прохладу отеля.

Уже ближе к вечеру любопытство и желание посмотреть по сторонам берут верх над стремлением спрятаться от духоты и ошеломленностью от восточной круговерти среди почти по-манхэттенски урбанизированного пространства, окруженного Аравийской пустыней. Дубай предстает в новом, совершенно ином виде, захватывая воображение и погружая в экзотический, но в то же время вполне дружелюбный и лишенный какого-либо дискомфорта мир.

В первые минуты в городе обращает на себя внимание роскошная, построенная в египетском стиле и египетским архитектором мечеть в районе Джумейра. В окружении зелени пальм и огненных цветов гибискуса она смотрится картинкой из «Тысячи и одной ночи». Подъехав ближе, видишь, что она — с иголочки новая (как, впрочем, почти все в Дубае), а на газонах замечаешь пластиковые шланги, дающие всему растущему на некогда безжизненном грунте самое дорогое, что есть в этой стране...

Торговые кварталы Дейры заманивают в свои недра, и ты попадаешь в сердце «Голд сук» — «Золотого рынка», где витрины буквально забиты драгоценным металлом. Редко попадаются там элегантные вещицы европейского дизайна — их надо искать в современных торговых центрах. Браслеты, цепочки — все восточной работы, массивные, желтоватого цвета, немного аляповатые и крайне недорогие. Но в «Голд сук» поражает именно обилие золота — блеск металла прямо-таки освещает улицы, запруженные туристами и местным людом.

Несколько шагов в сторону — и ты на Рынке пряностей. Сначала в узких проходах между лавками теряешься от обилия запахов и цветов некогда самого ценимого в Европе товара Востока. Разбегаются глаза, и постепенно чувствуешь, как тебя охватывает опьянение.

И наконец на набережной рассекающего город надвое узкого и длинного, словно река, залива Хор-Дубай (или по-английски «Дубай-Крик»), над которым вздымаются сияющие вывесками небоскребы, садишься на «водное такси» — арба, чтобы самым коротким путем вернуться в Бур-Дубай. Почти черная вода кажется маслянистой, а противоположный берег отражается подсвеченными ветряными башнями традиционных построек. «Водные такси» снуют туда и сюда, стрекоча моторами. На одном, тесно прижавшись друг к другу, сидят полтора десятка смуглолицых выходцев с Индостана в белых рубашках. С другого, со смехом прыгая с катера на катер, выбирается на берег стайка туристочек.

И вся эта речная жизнь — с ее видами, запахами, типажами — кажется, принадлежит не мини-государству в пустыне, а какой-то тропической стране в Юго-Восточной Азии...

Дубай, один из семи эмиратов, входящих в состав ОАЭ, типичен и в тоже время не типичен для Ближнего Востока. По крайней мере, по Дубаю нельзя судить обо всем регионе. В этом мнении едины как живущие в Дубае иностранцы, так и его коренные обитатели.

— Мы страна очень космополитичная, — говорил Авад Аль-Сегайер, менеджер департамента туризма и коммерческого маркетинга правительства Дубая. — У нас живут представители 137 национальностей. А количество выходцев из стран Индостана, Европы, Ирана и Юго-Восточной Азии превышает даже число коренных дубайцев. И все они стараются жить вместе, не мешая друг другу.

В Дубае ревностно относятся к соблюдению заповедей Корана и местных традиций. Но при этом в Дубае есть индуистские храмы и христианские церкви. В стране не запрещены алкогольные напитки, но строго регламентированы их продажа и потребление. Женщины-немусульманки могут одеваться, как им заблагорассудится, конечно, не выходя за рамки приличий и не оскорбляя чувств окружающих. То есть: живи сам, но не мешай жить другим.

— Мы прагматики, — подытожил Авад Аль-Сегайер. — Мы учились на чужих ошибках. И в экономике, и в социальной политике, и в экологии.

Наслышавшись предварительно о строгостях и запретах, свойственных правоверным исламским государствам, поначалу на дубайских улицах чувствуешь себя неуверенно. Я боялся на улице поднимать к глазам камеру — вдруг в объектив попадет местная женщина или какой-то военный или правительственный объект? Не решался закурить — вдруг это здесь считается оскорблением общественной морали?

Но это проходит через пару часов. Местные законы строги и суровы, но не доведены до абсурда. А некоторые из них даже вызывают желание перенести их и к нам, в Россию. За брошенный на улице окурок или жвачку можно, например, нарваться на штраф в 500 дирхамов (около 140 долларов). Побывавшие в Египте будут «разочарованы» — в Дубае не выплеснут под ноги помои из-за двери, а на крышах соседних с гостиницами домов не окажется свалок мусора...

Ситуацию в стране, в смысле безопасности для жизни и строгости в соблюдении законов, лучше всего проиллюстрировать заметками из местной газеты «Галф ньюс»: «Индиец, замеченный в попрошайничестве на улице, будет выслан из Дубая».

Или самое примечательное. «Таксист вернул владельцам забытую в его машине сумку с килограммом (!!!) золотых украшений. Причем для этого ему пришлось съездить на расстояние 150 километров!»

Современный Дубай создавался на глазах одного поколения. В городе мало что осталось от прошлого. Поэтому главными историческими реликвиями города считаются старый квартал Бастакия, этнографическая деревня ловцов жемчуга, небольшой форт, в котором ныне разместился Национальный музей Дубая, и дом шейха Сайда Аль-Мактума. Последний не только представляет собой образчик традиционной архитектуры, но и вмещает любопытную коллекцию фотографий — как выглядел Дубай до 60-х годов. Горсть домишек на берегу в окружении песка. Рыбаки. Некоторые снимки испещрены какими-то размазанными точками, которые я вначале принял за фотографический брак.

Оказалось, это — саранча, которая нередко гигантскими стаями  мигрировала по безлюдному, безжизненному пространству. И только на аэросъемке, по характерным изгибам Дубай-Крика можно удостовериться, что это действительно то самое место, где сегодня стоит процветающий город.

Конечно, нефть дала толчок развитию города и страны. Но подлинный создатель современного Дубая, какой он есть сегодня и каким он будет завтра, —  прагматизм и дальновидность. Запасы нефти могут закончится уже через десять-двадцать лет. Но это не будет означать конец процветанию Дубая.

Прагматизм — в отношении как экономики, так и экологии, прекрасно виден на таком примере. Чтобы уменьшить зависимость экономики страны от добычи нефти и производства нефтепродуктов, в Дубае был построен алюминиевый комбинат.

Масса тепловой энергии, которая в другом месте просто выбрасывалась бы в воздух вместе с идущей на охлаждение водой на заводе и расположенной неполадку электростанции, используется для опреснения морской поды, за счет чего этот дорогостоящий процесс в Дубае значительно дешевле и гораздо более экологичен, чем в других местах. И, надо сказать, почти все в Дубае создавалось и создается по аналогичной схеме: выбирается самое лучшее, самое эффективное, самое безвредное для окружающей среды.

Дубай сегодня стал крупнейшим торговым и деловым центром Ближнего Востока. Дубай «на все сто» эксплуатирует и свое удачное расположение, используя традиционные связи со странами Персидского залива. Восточной Африкой, Индией. Товары крупными партиями доставляются в Дубай, а оттуда — на традиционных арабских шхунах доу перевозятся даже туда, куда прямые поставки затруднены.

Современный порт переместился с Дубай-Крик непосредственно на берег Персидского залива (всего в Дубае пять портов, причем один из них — в Джебель-Али — крупнейший искусственный порт в мире), а набережная Дейры так и осталась колоссальным причалом для доу, которые загружаются и разгружаются там сутки напролет. В самом Дубае насчитывается 600 доу, но ежегодно в его порт заходят 6-7 тысяч этих шхун из стран Персидского залив и Индийского океана...

Отличная инфраструктура, разумная налоговая политика (в Дубае нет налога на прибыль, подоходного, корпоративного налогов, НДС), превосходный сервис — все это делает Дубай очень привлекательным для бизнесменов. Они же выбирают Дубай и как место проведения различных семинаров и конференций...

Так что в XXI век Дубай входит уже не столько как страна нефти, сколько как деловой, торговый и туристский центр. Доходы от нефти в свое время были лишь использованы для создания его будущего потенциала, уже в 80-е превратив страну в общество, живущее по канонам 2000 года.

Наши соотечественники уже довольно прочно освоили Эмираты — по числу визитеров они занимают четвертое место в списке предпочтений россиян, отправляющихся за рубеж. Во многом это связано с обилием здесь всевозможных товаров при низких ценах.

Россиян довольно нетрудно распознать в пестрой разноязыкой толпе Дубая. Некоторые из них одеты вроде бы во все западное, но что-то неуловимо общее присутствует почти у всех.

Некоторые облюбовали уже какие-то определенные магазины и магазинчики, оставляя в них свои огромные тюки и знакомые всем по московскому метро прочные клетчатые сумки. Есть и такие, кто уже «пустил корни» в Дубае и выступает в качестве агентов, работая на комиссионных — отправляются на пляжи, особенно популярные у россиян, ловят клиентов для магазинов. Правда, попотеть приходится изрядно — костюм должен в любую жару соответствовать их роли торговых агентов.

Как-то вечером, проходя по торговой улочке, вдруг услышал, как женщина — явно восточного вида — прощалась с продавцом, выходя из магазина, на русском языке. Подумал, что, может, послышалось, или уже начались галлюцинации от жары, а потом пригляделся.

Нет, не ошибся — на женщине было узбекское национальное платье. И все стало ясно — на каком же еще другом языке могла она общаться с выходцами с Индостана? Английский в советских школах известно как учили. Дубай — не Турция, где можно объясниться, используя общие тюркские корни. А русский все-таки остался языком «межнационального общения», несмотря на все суверенитеты.

Полезность знания русского языка усвоили ныне и многие дубайцы. В некоторых лавочках продавцы весьма бойко лопочут на «великом и могучем» и даже визитные карточки переводят на русский язык. Правда, не обходится без курьезов.

Как-то вечером в гостинице я рассматривал целый ворох карточек, что мне насовали владельцы магазинов, в которые я заходил по большей части, чтобы в их кондиционированной прохладе перевести дух от жары. На одной из них, сверху, рядом с указанием телефона, заметил крупную надпись «Провод Голдаров».

Что бы это могло значить? Фамилия Голдаров меня не удивила — наверное кто-то из наших детей гор открыл свой бизнес в Дубае. Запросто. Но почему «Провод»? Я пригляделся к визитке повнимательнее. Адрес магазина с названием района и улицы был дословно переведен на русский — так что узнать подлинные имена можно было с трудом, к тому же русские буквы «и», «ч» и «у» заменяли друг друга весьма произвольно. И лишь перевернув карточку, я разобрался во всей этой абракадабре. «Английскую» сторону украшал логотип фирмы — «Gold Arrow» — то бишь «Золотая стрела». А рядом с указанием телефона стояло: «Gable: Goldarrow».

Все стало ясно: в «русском» переводе простая вроде вещь, как «Адрес для телеграмм», превратилась в «провод», а название фирмы — в «кавказскую» фамилию...

В Дубае трудно представить, что ты находишься в оазисе среди песков. Слово «оазис» представлено только в названии одной из гостиниц города да на плакатах в магазинах компакт-дисков, предлагающих новый альбом английской группы «Оазис» «Be Hеrе Now». Кстати, заглянув туда в конце сентября, можно было наблюдать весьма любопытное зрелище.

Длинные очереди (явление небывалое для страны) выстраивались к прилавкам за только что поступившим в продажу «синглом» Элтона Джона «Свеча на ветру», посвященным погибшей принцессе Диане. Бум, вызванный гибелью всеобщей любимицы, в этой считающейся консервативной исламской стране ощущался не меньше, чем в Западной Европе.

В первый же день продажи — 25 сентября — в одном из магазинов весь запас компакт-дисков из 105 штук разлетелся за два часа, в другом — все имеющиеся 500 штук были проданы до вечера. И это несмотря на цену в 25 дирхамов всего за три песни! Причем добрую половину покупателей в этих очередях составляли местные женщины, закутанные в черные одеяния, с лицами, укрытыми чадрой.

Чувство удивления вызывал у меня и вид местных женщин, лихо мчащихся за рулем мощных джипов, или молодых людей в белоснежных диш-дашах (здесь так называют галабеи), катающихся на коньках по искусственному льду в одном из дубайских отелей.

Один молодой государственный чиновник, носящий такую же белую одежду, которая пред ставляет нечто вроде формы для правительственных служащих, но в свободное время переодевающийся в джинсы и футболку, признался мне, что большинство  его друзей живет в Англии, где он сам в свое время учился, и что там он чувствует себя гораздо лучше, чем в некоторых соседних арабских странах — с их бестолковостью, жуликоватостью и грязью. И отдыхать он ездит на Сейшелы и Маврикий...

Так что религия — религией, традиции — традициями, но живут дубайцы общими интересами и увлечениями со всем западным миром. Удивительная цивилизация, созданная всего за три десятка лет на нефтяных дрожжах и здравом смысле. Поэтому и европейцы чувствуют себя в Дубае в своей тарелке, не боясь звучащего на фоне бушующих совсем рядом конфликтов словосочетания «Ближний Восток».

— Ну где будем обедать? — спросила австралийка Габриэла, менеджер по общественным связям гостиницы «Холидей Инн Краун Плаза». — Итальянский, иранский, японский ресторан? Любите японскую кухню?

— Да, это здорово...

— Ну, отлично. Идем в японский.

Глядя на миловидную, с раскосыми глазками официантку в кимоно, ставившую на стол подносики с суси, сусими и темпурой, я поинтересовался:

— А она — японка?

— Все они филиппинки, — Габриэла, слегка нагнувшись ко мне и наигранно делая вид, что разглашает великую тайну, перешла на полушепот. — Но chef — настоящий японец.

От обсуждения достоинств кухни Страны Восходящего Солнца разговор перешел на Японию в целом, и Габриэла вспомнила, как ездила в отпуск погостить к своему другу, работающему в небольшом городке неподалеку от Токио. Конечно, ей понравилось в Японии. Но незнание японцами английского! И Габриэла рассказывала, как она регулярно проезжала свою автобусную остановку, не имея возможности ни у кого спросить, где ей выходить.

А вот в Дубае она чувствует себя как дома. Да, летом жарковато и душно. Но осенью, зимой и весной тут отлично. Прекрасно гулять, джоггингом многие занимаются. И здесь масса развлечений — гольф- и яхтклубы, пляжи, постоянные выставки и ярмарки.

Может, именно поэтому европейских женщин, постоянно живущих в Дубае, несложно отличить от туристок — не только по более строгому костюму, но и по не особенно загоревшей — для южных широт — коже?

— И потом, у меня здесь масса друзей, — продолжала Габриэла. И я, наблюдая, как легко и по-приятельски общается эта молодая  австралийка и  с  государственными чиновниками в диш-дашах — потомками гордых бедуинов, и с выходцами из Индостана и Филиппин, для которых некогда заброшенный утолок аравийской пустыни стал новой родиной, я не мог не верить ее словам.

По крайней мере, Гельмут Мекельбург, генеральный менеджер гостиницы «Роял Абджар Хотел», который уже шесть лет живет в Дубае, заметил:

— Здесь очень легко стать членом общества и завести друзей. Такой активной социальной жизни нет нигде. Ты только сюда приехал и вот случайно с кем-то познакомился в магазине. Тебя зовут в гости. Ты оставил свои карточки, и вот ты уже в гостевых списках нескольких семей, компаний, фирм. Я получаю по три-четыре  приглашения  на  презентации,  вечеринки,  обеды ежедневно...

Единственное, похоже, что тяготит европейцев в Дубае — наличие всего одного выходного — он здесь в пятницу.

—  Никогда не успеваю толком отдохнуть и отоспаться, — сокрушенно покачивая головой, пожаловалась швейцарка Фабьена   Ролланден,  коллега   Габриэлы   и   Гельмута,   из  гостиницы «Хайатт Ридженси». И, обращаясь уже к нашему верному опекуну Сайду Аль-Джафлаху из департамента туризма, в шутку добавила:

— Может, сделаете еще один выходной?

Сон нужен в Дубае лишь для отдыха. А не для того, чтобы увидеть сказку. Она — из «Тысячи и одной ночи» — только образца двухтысячного года — существует там наяву.                 

Никита Кривцов / фото автора

Дубай

Хотя это название звучит не совсем обычно, но так жители Эмиратов называют небольшие картины, на которые наталкивается взгляд во всех сувенирных магазинчиках. Эти поделки просты в изготовлении: берется рамка, в нее вставляется стекло, за которое на полочки засыпается песок — песок со всей страны, отличающийся цветом в каждом из семи княжеств. Слои такого разноцветного пирога никогда не перемешиваются — они рядом, и они вместе, едины, как едины все эмираты. В этом я убедился, проехав от Абу-Даби до Фуджейры, вдоль Персидского залива до Индийского океана, достигнув подножия гор Ходжар и границы Омана.

Это имя Дубаю, нынешнему супермегаполису, дали когда-то бедуины. Легенда рассказывает, что обитавшее в пустыне Лива племя Бани-яс распалось. Часть его, Аль Бу Фаласа, ушла к Персидскому заливу, где наткнулась на лагуну, вдающуюся глубоко в побережье. Кочевники даже приняли ее сначала за реку, тем более, что по берегам копошилось множество саранчи. Это было спасением для племени: сразу заполучить столько готовой пищи! Да и пригнанный с собой скот можно было подкормить. (Саранча издавна считалась лакомством у некоторых народов, особенно жареные ножки, которыми хрустят, как семечками; в почете и пирожки с начинкой из саранчи.)

Есть и другая версия возникновения названия города, проще и более реалистическая. Дубай вырос из неказистой рыбацкой деревушки на полуострове Шиндага. Археологические раскопки подтверждают, что удобную природную бухту, расположенную на пересечении мировых торговых путей, использовали издавна и сюда заходили суда еще из древних государств Месопотамии.

Удивительно распорядилось время этой прекрасной бухтой, уготованной самой природой для встреч рыбаков и бедуинов, торговцев и пиратов, ловцов жемчуга и богатых заморских гостей. Сегодня дубайский порт, терминалы которого напичканы компьютерами и электроникой, принимает суда многих стран.

И старая, и новая жизнь Дубая хорошо видна в залах форта Аль-Фахиди, который сам является свидетелем и символом истории города. Построенный в 1787 году как береговая крепость на подступах к городу со стороны моря, он неоднократно менял свое предназначение: в нем размещалась резиденция правителя; затем — военный гарнизон; крепкие стены старенького форта служили и тюрьмой. И только отреставрированный и перестроенный в последние годы (есть даже подземные залы с диорамами и голографическими изображениями), он стал настоящим путеводителем по жизни эмирата. Пройдя по залам этого музея, я словно побывал на старых улицах Дубая, заглянул к портовым рабочим, таскающим на голых спинах мешки с рисом, увидел закрытую жизнь арабского дома, гонки на верблюдах и охоту с соколом...

Хотя не лучше ли прогуляться по улицам и базарам современных городских районов — Бур-Дубая и Дейры, расположенным по обеим сторонам залива? Причем с одного берега на другой можно переехать на маленькой лодочке, абра, настоящем водном такси, которые целыми днями снуют по заливу. С него можно снять панораму набережной, где высятся здания экономического центра, в зеркальных стенах которых отражаются старинные, сделанные из тикового дерева, доу, проплывающие по лагуне.

Эта панорама — визитная карточка Дубая. А еще открытки пестрят изображением белоснежного гольфклуба — воздушного здания на островке, крыша которого словно сплетена из парусов, куда съезжаются любители аристократической игры, чтобы порезвиться в зимнее время на превосходных зеленых кортах. В Дубае есть все для отдыха: песчаные пляжи, аквапарк, зоопарк, ипподром, где участвуют в бегах белые верблюды-дромадеры шейхов и резвые арабские скакуны, но меня все время тянуло свернуть в старые районы Дейры и Бастакии, где веяло совсем другой, таинственной жизнью арабского Востока...

В эти узкие улочки тебя заманивает гул арабского базара — сука, гул, который прорезают гортанные выкрики торговцев, расхваливающих свой «самый лучший в мире товар». А над домами время от времени проносится протяжный призыв муэдзина с ближайшей мечети, утверждающий, что «Аллах акбар!», и призывающий правоверных на молитву. Жаркое солнце с чистого неба высвечивает ажурные, «ветряные» башни-дома, издавна возводимые арабами, где для охлаждения, вместо несуществовавшего ранее кондиционера, служили прорези в стенах, втягивающие легкий морской бриз.

По улочкам расползаются пряные, острые, сладкие ароматы, щекочущие ноздри. Еду готовят на открытом воздухе у жаровен, в закусочных и крошечных кафе. На медленном огне жарится баранина в тесте — харрис или баранина со специями и рисом — мачбус.

А к основным блюдам обязательно подадут закуски: хоммус — паштет, приготовленный из гороха и кунжутных семян, или таббули из мелконарезанной петрушки, мяты и дробленой пшеницы.

Не успеешь расправиться с нежной бараниной, как из соседней пекарни несут горячие пресные лепешки, а на десерт к чаю с травами — непременный пудинг мехалабию, пропитанный розовой водой и посыпанный фисташками, или эш асарайа, сладкий творожный кекс с кремом. Прогуливаясь по рядам дубайских базаров в жаркие дни, я любил присаживаться за столики и попивать из большой пивной кружки прохладный коктейль из соков.

О товарах, выставленных на лотках и лежащих, свисающих, валяющихся под ногами в лавочках, я говорить просто не буду, так как не в состоянии все перечислить, описать, изобразить, а лишь настоятельно советую не пропустить магазинчики, торгующие кальянами для ароматического табака и местной достопримечательностью — кофейничками всевозможных размеров.

Что стоит посетить, по-моему, так это рыбный рынок в Дейре, куда рано утром и поздно вечером местные рыбаки привозят целые груды рыбы. На прилавках и подстилках трепещут и переливаются всеми цветами радуги макрель, тунец, акула, барракуда и, конечно, любимая россиянами экзотика — крабы и омары. Если устанешь от хриплых криков торгующихся рыбаков, стоит поехать в район Бур-Дубая и успокоить глаз на цветущих полянах с нежнейшими тканями, расцвеченными золотыми и серебряными узорами, розами и лилиями, или подержать в руках воздушные покрывала из «тысяча и одной ночи».

Устав от базарной неразберихи, я обычно направлялся в район Шиндага, где веяло прохладой с берегов залива и где стоит построенный больше ста лет назад дворец шейха Сайда, деда нынешнего дубайского правителя шейха Бен Рашида Аль-Мактума. Во дворце с «ветряными башнями», в стенах которых прорезаны бойницы, нежарко, особенно во внутреннем дворике, а выйдя на балкон, можно наблюдать движение морских судов, чем любил заниматься престарелый шейх Сайд, обозревая свои владения и богатства, любуясь Дубаем, бывшим когда-то городом Молодой саранчи.

Шейхи до сих пор любят вспоминать трудную и опасную жизнь их предков в пустыне; любят прокатиться на джипах по барханам, разбить бедуинский шатер и поохотиться с соколом за мелкой дичью, иногда выпускаемой специально, потому что в эмиратах не так уж много осталось живности, кроме... Впрочем, все по порядку. Дело в том, что у встретившегося нам шейха были совсем другие увлечения. Здесь-то и пересеклись наши пути.

Промчавшись по землям четырех эмиратов, машина неожиданно уткнулась в довольно внушительные ворота, за которыми в окружении подстриженных кустов, обильно поливаемых из шлангов, виднелся симпатичный домик с гуляющими по двору павлинами. Идиллию неожиданно нарушило появление толстого сторожа, который, подняв вверх ладонь, возбужденно что-то объяснял шоферу. Оказалось, мы заехали на территорию резиденции самого шейха эмирата Умм-эль-Кайвайн.

— Проезда нет, — повторял сторож, — ехать нельзя, обратно, обратно...

Не успели мы развернуться и выехать на прежнюю дорогу, как пришлось искать спасения от бешено мчащегося навстречу гремящего и сверкающего чудовища. Когда пыхтящий зверь осел на задние лапы (так показалось) в полуметре от капота нашей машины, я разглядел наконец, что перед нами огромный, сверкающий черным лаком мотоцикл — весь в фонарях, с двухместным сидением сзади, посаженный на большие колеса с толстенными шинами. Он слегка напоминал явившегося из небытия динозавра.

Седок снял шлем и кожаную куртку и оказался молодым, симпатичным арабом в белом одеянии. Выслушав нас, он снова взгромоздился в седло и махнул рукой, приглашая следовать за собой. Так, переулками он вывел нас к заветной цели: клубу на побережье залива, где мы собирались поохотиться. Молодой человек тоже разделял наше увлечение, но всему предпочитал езду на своем железном скакуне. Напоследок мы сфотографировались на память с нашим вежливым проводником, оказавшимся наследным принцем эмирата Умм-эль-Кайвайна. Поблагодарили его за помощь и отправились на охоту...

У берега темнел силуэт большой лодки с подвесным мотором, уже поджидавшей нас. Сняв обувь, я зашлепал по мелководью и перевалился через борт, прямо на колени двум смуглолицым лодочникам. Один из них завел мотор, и лодка пошла по просторам залива к таинственным отмелям, где затаилась наша будущая добыча. ...Мы все быстрее мчимся в сторону моря, а лодочники, обмениваясь короткими фразами, беспокойно всматриваются в горизонт, хотя что они пытаются разглядеть в темноте — непонятно. Я забыл сказать, что на нашего «зверя» можно охотиться только ночью. Наконец, пакистанцы, радостно воскликнув, заглушили мотор: это означало прибытие к месту охоты.

Последние полчаса я уже находился в полной боевой готовности: в плавках и резиновых шлепанцах, которые, по совету бывалых охотников, привязал к ступням ног бечевками. И вот мы твердо стоим на дне Персидского залива, готовые к бою: в правой руке у каждого из нас гарпун-трезубец, как у Нептуна, а в левой — тяжелый черный фонарь с ремешком на запястье, чтоб не потерялся. Хотя лодочники долго искали, где помельче, но мы сразу оказались по колено в воде. Поначалу было холодновато — мелкая рябь противно хлестала по ногам и тело освежал ночной ветерок с моря.

Но разве стоило обращать внимание на подобные мелочи, когда сердца азартно бились от предвкушения настоящей охоты?

Я быстро сунул фонарь под воду и, подняв гарпун, пошел на добычу. На крабов, которые притаились в илистом дне. Я упрямо шел вперед, с трудом вытаскивая ноги из ила и поднимая за собой шлейф мути, что впрочем делали и другие охотники. Особенно мешали мои резиновые «вьетнамки». Однако обувь нужна, чтобы не поранить ногу о морского ежа, хотя я еле выдирал шлепанцы из ила.

Но вот дно стало покрепче, видимость лучше, и мощный луч фонаря выхватил в воде что-то живое. Я взмахнул острогой и ударил. Оказалось, мне подвернулся небольшой скат, хорошо еще что не электрический, разряд от которого, как говорят, довольно ощутим.

Вода искажала предметы, и я втыкал трезубец то в клубок водорослей, то в свою тень, основной же добычей у меня были толстенькие морские огурцы. А рядом раздавались победные кличи удачливых охотников, которым крабы, казалось, попадались буквально на каждом шагу.

Лодочники, недовольные отмелью, потащили лодку дальше, я — за ними и ухнул в какую-то подводную яму, провалившись аж до пояса. Выкарабкался и побрел в сторону «прожекторов» остальных краболовов. Вдруг из-под ноги что-то выскочило. Направив луч фонаря, я заметил нечто голубенькое на кривых ножках с неимоверной быстротой убегающее из светового круга в темноту. Наконец-то мне встретился краб! Но он был так мал и столь сильно напуган, что поднятая для удара рука с гарпуном остановилась в воздухе. Сердце дрогнуло от жалости. Пусть живет и подрастает для более безжалостных охотников.

Крабов все же наловили почти полный таз. На берегу их быстренько сварили. Мне, хоть и неудачнику, тоже досталась большая клешня. Краб, как краб, по вкусу похож на нашего рака, но все-таки, как уже бывалый краболов, я мог теперь рассказывать, что ловил крабов в Персидском заливе.

Проезжая по княжествам вдоль Персидского залива, окунаясь в волны теплого моря, перебирая ракушки, выкинутые волнами на берег, или отправляясь на коралловые острова, я все время ловил себя на мысли о тех баснословных богатствах, которые поднимали со дна ловцы жемчуга. Но жемчужный берег когда-то назывался и «пиратским» берегом.

Так его прозвали английские моряки и купцы, подвергавшиеся здесь налетам морских разбойников; некоторые очевидцы и участники этих нападений оставили интересные записи, а некто Вильям Хьюд, британский офицер, оказавшийся на корабле, везшем груз из Индии в Англию, описал даже безумие своего капитана, поднявшего ложную тревогу и затеявшего целое сражение со стрельбой из пистолетов. Так был велик страх перед пиратами.

Жемчуг добывали вдоль всего побережья и вокруг почти всех островов Персидского залива, у портов Шарджи, Дубая, Рас-эль-Хайма, Умм-эль-Кай-вайна, но наиболее богатые места находились недалеко от острова Бахрейн.

Забавно, что на протяжении многих лет, когда уже добыча жемчуга шла вовсю, ученые умы ломали головы над вопросом, что такое жемчуг. Вот строки из «Трактата о жемчуге» французского биолога XVII века Никола Венета:

«Раковины, которые я исследовал, были добыты с песчаного дна Персидского залива на глубине 15-20 метров. Раскрыв раковину, можно обнаружить внутри жемчужину, существующую как инородное тело...

Она состоит из пластов, склеенных между собой особой глиной (стоит сразу привести современное определение жемчужины:

«Состоит преимущественно из перламутра, откладывающегося концентрическими кругами вокруг инородных частиц, попадающих между створками раковины и тканями моллюска, добывается из жемчужниц» — В. Л.). Это позволяет ювелирам легко очистить жемчуг от верхнего загрязненного слоя. Им достаточно лишь снять верхний пласт, чтобы восстановить первозданный блеск и яркость жемчужины».

Но добыть-то ее надо было со дна морского, нырнув метров на 20! Я видел ныряльщиков — в одних трусах, с шапочками на голове и с зажимом на носу, чтобы уменьшить давление на уши. Некоторые из них теперь надевают ласты, гидрокостюмы с аквалангами и прибывают на жемчужные отмели на моторках. Но все равно это адский и опасный труд, хотя добываемый здесь жемчуг высоко ценится за свою величину, правильную форму и за то, что он долго сохраняет блеск.

Ныряльщик бросает срезанные жемчужницы в сетку и поднимает их на поверхность, где уже в лодке раковины вскрывают. В одной раковине обычно находится одна крупная жемчужина, которую называли Юнион. Жемчужины помельче попадались и по две в одной раковине — их именовали Маргарита, а самый мелкий жемчуг назывался кратко — Сил, то есть зерно. На побережье эмирата Рас-эль-Хайма добывали «самый крупный и восхитительный жемчуг в мире» — Джулфар. Так называлось место ловли.

Королевой могла стать жемчужина любого размера, но она должна была обладать безукоризненной чистотой, совершенством формы, вобщем — быть красавицей. Цена жемчуга возрастала от его величины, веса, но и округлость, чистота также поднимали ее ценность вдвое, а то и втрое. Но прежде чем жемчужина Юнион украсит колье и диадемы, она должна пройти большой путь — обработку в искусных руках ювелиров.

Чтобы довести жемчуг до полного совершенства, мастера применяли купоросную кислоту, которая выедала остатки загрязнения. Правда, из-за этого жемчужина значительно уменьшалась в объеме, теряла в весе, что было невыгодно. Поэтому ювелиры находили другие способы очистки и отбеливания. Некоторые использовали порошок алебастра, другие — белые кораллы, винный камень и белый купорос, а выходцы из Индии, которых уже тогда было много в княжествах (торговали, занимались ремеслом, в том числе ювелирным искусством) — применяли рис и соль, смешанные вместе.

Существовал также еще один довольно необычный способ отбеливания жемчуга: его скармливали голубям, а по прошествии нескольких дней их убивали, вскрывали и вынимали из желудка жемчуг, уже великолепно очищенный, сверкающий белизной.

До 1930 года, пока японцы не изобрели искусственный жемчуг, его добыча у островов Персидского залива служила источником богатства и существования для всех прибрежных общин и княжеств. Жемчужины из этих мест славились и пенились особо, их охотно покупали купцы из многих стран.

Весь жемчуг скупали вначале местные торговцы, потом его отдавали ювелирам, а уж затем перепродавали арабским, индийским и иранским купцам. Выручались гигантские суммы, на соседнем Бахрейне ежегодный доход от ловли жемчуга составлял около 200 000 английских фунтов. Но ловцы жемчуга, жизнь которых уменьшалась пропорционально количеству погружений, получали, конечно, гроши и перебивались на рисе и финиках.

Если огромные сияющие жемчужины украшали короны императоров, то не пропадал и совсем мелкий, как рис, жемчуг. О лекарствах, приготовленных из него по рецептам таких выдающихся медиков, как великий Авиценна, ходила слава, как о панацее от многих болезней, в том числе считалось, что они укрепляют и омолаживают организм, придавая ему силу, особенно мужскую, как снадобья из носорожьего рога.

Мелкий жемчуг размалывали в порошок, добавляли туда кто уксус, кто яблочную кислоту, а некоторые даже — красное вино. Считалось, что такие снадобья особенно полезны жителям, живущим у моря, на жарком солнце, пьющим засоленную воду и т. д.

Хотя у жемчуга со дна Персидского залива была отличная репутация, как у стойкого, длительно сохраняющего свой блеск, он все же время от времени мутнел. Говорили, что это случается, когда жена изменяет мужу или просто ослабевает ее любовь. Тогда жемчужные ожерелья снимали с шеи неверной жены и надевали на шею юной девственницы, которая должна была нырнуть в море сто раз — и природный блеск вновь возвращался к старому жемчугу.

То, что женщины в эмиратах до сих пор любят и ценят природный жемчуг, я могу подтвердить: сам видел, как в лавочках ювелиров и сверкающих золотом магазинах респектабельных кварталов Дубая покупали и белый, и цветной жемчуг, розовый и даже, чго меня поразило, — зеленый. Особенно хорош был крупный черный жемчуг, колье из которого выбрал богатый араб, вероятно, для своей новой невесты.

Черный жемчуг, согласитесь, хорош, пожалуй, и тем, что он не тускнеет ни при каких обстоятельствах...

До приезда в Эмираты я был наслышан о тех баснословных ценах, которые предлагаются за арабских скакунов, но только на ипподроме в Дубае убедился, что это не сказки, увидев болельщиков (кстати, посещение бегов — бесплатное), которые неистовствовали, когда к финишу рвался их любимец. Надо сказать, что этот чистый энтузиазм любителей конных бегов не замутнен никакой финансовой корыстью, так как никакого тотализатора на ипподромах здесь нет и ставки на лошадей не делаются. Как известно, азартные игры запрещены Кораном.

Когда рождается жеребенок от знаменитых производителей, знатоки собираются на совет, чтобы записать имя новорожденного и родословную его матери. Этот документ с фамильным древом скрепляют подписями и печатью, прячут в кожаный мешочек, который привязывают на шею жеребенку. После этого тот заслуженно занимает свое место в табуне.

Даже в условиях пустыни арабы всегда умели выращивать скакунов, выгуливать их на пастбищах, выкармливать отборным зерном. Сильный, легкий в беге, е гордым независимым норовом арабский скакун являет нам совершенство форм и качеств.

Не случайно арабы смотрят на коней влюбленными глазами. Маленькая изящная голова, блестящие большие глаза, широко раскрытые ноздри, стройные длинные ноги, короткие бабки, летящий во время бега шелковый хвост — как не влюбиться в такого красавца с первого взгляда! К тому же арабский скакун умен и послушен, быстр, как ветер, храбр и неукротим в борьбе, всегда стремясь к победе.

Благодаря всем этим качествам арабские кони завоевывают самые высокие призы, побеждая и у себя дома, и на европейских соревнованиях, причем все арабы страшно гордятся такими победами и сильно переживают, если проигрывают.

Мне рассказывали, что когда на ипподроме в Дубае победил американский скакун, один очень известный шейх от горя просто слег в постель. Вот такое всеобщее национальное увлечение.

Чтобы достойно завершить портрет арабского скакуна, стоит привести замечательные строки в его честь из древней поэмы, сочиненной знаменитым поэтом доисламского периода Амром аль-Кайсом:

«Задолго до того, как птицы покидают свое гнездо, я вскакиваю на своего проворного коня, который обгоняет любого, даже самого легкого и быстрого зверя. Полный силы и энергии, он скачет, поворачивает в сторону, снова летит вперед со скоростью камня, брошенного с вершины скалы.

Его шерсть короткая и блестящая; его бока поджарые и вытянутые; он охвачен благородным нетерпением; его порывистое ржание подобно звуку воды, льющейся в бронзовую вазу; его стройная спина подобна спине газели; его длинные передние ноги похожи на страусиные; его задние ноги широко расставлены и мощны. Пускаясь мелкой рысью, он напоминает волка, а когда переходит в галоп, то становится похожим на лису.

Легкий молодой наездник не может удержаться в седле от этого аллюра, и чтобы не быть сброшенным, ему приходится надевать тяжелую одежду, более опытный наездник как бы сливается воедино с ним, повторяя все движения коня, в такт скачки.

Когда он стоит около моего шатра, сверкающая шерсть на его спине похожа на мрамор, на котором размельчаются ароматные травы для молодой невесты в день свадьбы».

К этой оде, воспевающей скакуна, просто нечего добавить.

Все знают, что богатство, промышленность, торговля, туризм ОАЭ выросли не на песке, а на нефти, но не все слышали мудрую мысль, которую изрек шейх Заид бин Султан Аль-Нахайян и которая звучит примерно так: «Нефть — это еще полдела, к которому надо приложить умную голову». Шейх Заид все эти годы роста могущества страны является президентом ОАЭ и правителем Абу-Даби.

Описания Эмиратов в путеводителях не передают всего впечатления, которое складывается у впервые приехавшего туда — слова тут просто бессильны, поэтому я попытаюсь подкрепить то, что увидел отдельными фактами и деталями.

Прежде всего поражает гигантизм замыслов и легкость их воплощения. С этим уже встречаешься по дороге в Абу-Даби.

...Дубайский отель «Джумейра-Бич», самое высокое здание на берегах Персидского залива (321 метр), напоминающее то ли морскую волну, то ли библейского Левиафана, вытащенного на берег. Пройдя сквозь бесшумно раздвигающиеся двери, просто замираешь перед стеной в 90 метров, похожей на земную поверхность, возникающую в огромном пространстве холла.

Благодаря изобретательности английского дизайнера и скульптора Рода Олинса, который использовал фиберглас и нержавеющую сталь, видишь всю жизнь Земли в меняющейся цветовой гамме от восхода до заката Солнца, звездную галактику и лунную орбиту. В центре мироздания, находятся, естественно, Эмираты. В замысел входит создать не только наземные этажи — царство Аллаха, но и два подводных этажа — владения Нептуна.

Также сразу обращает внимание необычная башня, увенчанная моделью земного шара, перед которой в двух скрещенных гитарах размещается кафе «Хард-рок» — для любителей рок-н-ролла уже приглашена известная музыкальная группа.

Едем мимо огороженного огромного пространства вдоль побережья — это знаменитая свободная промышленная зона Джебель-Али, куда рекой текут деньги инвесторов. Сюда считают выгодным вкладывать деньги такие известные фирмы, как «Сони» и «Ниссан», так как они являются собственниками и могут не платить налоги целых 30 лет; в других же местах при создании предприятия обязателен партнер-эмиратеи, который должен владеть 51 процентом исходного капитала.

Мы едем по Аравийской пустыне, где совсем недавно лишь звенела тоскливая песнь песка и не произрастало ни травинки. Вот что пишет один американский миссионер, побывавший в этих местах в начале века; «Между Абу-Даби и Дубаем берег совершенно пустынный и настолько ровный, что холм высотой около 60 метров называется Джебель-Али — Высокая гора — это единственная достопримечательность этих мест».

Доходы, процветание эмирата Абу-Даби за последние годы невероятны, поэтому неудивительно, что в разговорах с эмиратиами из Абу-Даби только и слышишь: «под руководством шейха», «по указанию шейха», «по распоряжению шейха»... И, кланяясь многочисленным портретам шейха Заида бин Султана Аль-Нахайяна, 32 года правящего Абу-Даби, верные подданные, чье достояние растет не по дням, а по часам, всегда добавляют: «Чтобы крепло его здоровье», «продлевались годы священной жизни», называя его не иначе, как «отцом народа», а шейх Заид всегда подчеркивает, что «залог единства Эмиратов — это благосостояние народа». В чем и убеждаешься, выехав в чудо света, возникшее, как фата-моргана, среди пустыни — «арабский Нью-Йорк», он же столица эмирата — Абу-Даби.

Скажу откровенно, что в путешествии по княжествам Персидского залива меня больше всего потрясли, пожалуй, две простейшие вещи: вода и деревья. А может, и не очень простейшие, если учесть, что ни того ни другого и в помине не было в этих пустынных местах, кроме как в редких оазисах. Сколько же надо вложить средств, чтобы воду для всех нужд, в том числе для питья, перегонять из морской; сколько надо денег, чтобы посадить десятки миллионов финиковых пальм, выращивать бананы да и где — на засоленных, солончаковых песках?! Значит, в чужих, далеких странах покупается почва, гумус, покупаются саженцы — и все везется из-за морей, океанов, чтобы вот так, как в Абу-Даби, мы катили по зеленым аллеям, чтобы дети и пожилые арабы отдыхали в садах и парках.

Господи, то есть Аллах, да когда ты прогуливаешься по длиннейшей и красивейшей набережной столицы, прозванной почему-то «набережной Манхэттена» (наверное, несведущими туристами), разве в голову приходит мысль, что ты на бывшем диком островке, куда случайно забрел старый охотник в погоне за газелями, отсюда и название города: «Отец газелей». Осуществляя мечту шейха Заида о городе-саде, здесь не просто высадили пару аллей, а заложили целые плантации финиковых пальм. Только две цифры: всего в Эмиратах высажено 80 миллионов деревьев, что стоило 3 миллиарда долларов. К каждому дереву очень дорого подводить воду, а без таких «капельниц» деревья быстро сохнут и гибнут.

А ведь в родных палестинах не только нефти, но и золота, платины, алмазов — чего только нет. Да и земля своя — чернозем, и деревья сами растут, и пастбища зеленеют, и солнышко блестит ласковое над зелеными лесами и широкими реками. Все есть, все в избытке, и люди добрые, работящие. Верно, правду сказал шейх Заид, что одной нефти мало — нужна и умная голова...

Много светлых голов и золотых рук работает в Эмиратах. В них проживает почти 3 миллиона человек, из них коренных арабов — 450 тысяч, а остальные индийцы, пакистанцы, иранцы, филиппинцы и, конечно, европейцы. Вот и получается, что на каждого эмиратца приходится 5-6 человек. Так что для шейха Заида проблема безработицы оборачивается как бы шиворот-навыворот: весь вопрос в том, как отучить коренных жителей предаваться восточной неге и заставить их трудиться хотя бы на престижных и руководящих постах.

Хотя это нелегко, так как образование и медицинское обслуживание бесплатное, и, как поговаривают, с рождением маленького эмиратца на него откладывается немалая толика долларов, которая увеличивается со свадьбой, появлением сына и даже дочери, постройкой дома, покупкой автомобиля и т. д. Словом, продуманная система социальной и экономической поддержки.

Неужели все дело в мудрых шейхах? Тут мне вспоминаются строки из интереснейшей книги русского дипломата П. Е. Панафидина, побывавшего в этих местах в начале века: «Шейх является полноправным главой семейного клана и остается на этом посту столько, сколько будет угодно его народу. Он обычно богаче любого члена своего клана, и его шатер всегда открыт для посетителей. Он и судья, и президент Совета старейших, и арбитражный суд.

Его решения основаны на древних традициях и обычаях, и обычно не обсуждаются. Шейх вершит правосудие ежедневно в своем шатре, выслушивает жалобы и споры, зачастую самого интимного семейного характера. Шейх должен быть не только беспристрастным и справедливым судьей, но и храбрым в бою. Кроме того, шейх должен быть щедрым и великодушным, не только оказывая гостеприимство, но и готовым прийти на помощь любому члену своей общины, оказавшемуся в беде».

Итак, Абу-Даби, город небоскребов. Мы мгновенно и бесшумно возносимся на скоростном лифте на 29 этаж гостиницы Хилтон, где со смотровой площадки перед нами предстает панорама арабского мегаполиса.

Гид сообщает, что на этом месте за 25 лет выросли 900 высотных домов модерновой архитектуры с розовыми, синими, зелеными зеркальными стеклами, как англичане планировали этот город будущего, вынося промышленность за его пределы, а американские архитекторы вписывали в современный пейзаж мечети. Уже сейчас сносятся «старые» дома (земли мало, поэтому дорогая) и возводятся новые, еще выше и модерновее.

Я запомнил историю о 45-этажной башне «Байнуия» с кобальтовыми стенами, которую шейх Заид подарил своей младшей любимой жене-палестинке. Не отрываясь, созерцал я фонтаны (их в столице — 90 штук!) с вечерней подсветкой, один лучше другого: извергал струи воды фонтан-башня «Вулкан», распускал свой хвост «Павлин» и переливался цветами радуги фонтан «Дружба».

И все это выросло на месте рыбацкой деревушки, и даже когда Абу-Даби стал городом, то вдоль побережья тянулась чуть не единственная улица из домов, построенных из пальмовых ветвей и листьев. Как отмечают путешественники прошлого, Дубай из каменных домов был гораздо внушительнее, а паром курсировал между берегов залива-гавани.

Но отправимся от Абу-Даби по следам этих путешественников к северным эмиратам, через Дубай в Шарджу, чей порт славился с давних пор. Вот что пишет англичанин Джеймс Букингем, который прибыл в 1816 году в порт Шарджа на корабле: «Шарджа — это не остров, как отмечено на карте, а маленький городок на песчаном берегу, насчитывающий человек 500 населения. Во время летних месяцев из Шарджи отправляются рыбацкие суда в сторону Бахрейна с ловцами жемчуга на борту. А в зимний период жители имеют в изобилии рыбу и финики, занимаются разведением овец. Пшеница встречается крайне редко на этой территории, а рис сюда завозится из Индии и является любимым и единственным зерновым продуктом, употребляемым населением».

Английский путешественник видел суда, выходящие из главной морской гавани Шарджи, в те времена — бухты Аль-Хан. Здесь до сих пор стоит деревушка, названная так же, как и бухта — Аль-Хан, и сохранившая свой первоначальный облик. По-прежнему здесь возвышаются смотровые башни, и живы еще старинные домики из коралловых плит. Веяние времени: деревушка зажата между высотными зданиями Дубая с одной стороны и Шарджи — с другой. Хотя в деревушке до сих пор существует мастерская, где традиционные арабские одномачтовые суда — доу строят с помощью пилы, рубанка и молотка, но жизнь ушла далеко вперед, и Шарджа стала совсем иной.

Однако Шарджа совсем не похожа на Абу-Даби — суперсовременный город — монолит, ни даже на космополитичный Дубай. Попав в Шарджу и остановившись у Центрального базара, я прочел надпись, составленную на клумбах из цветов: «Улыбнитесь, вы — в Шардже». И действительно, Шарджа сразу привлекает своей ненавязчивой приветливостью и, если так можно сказать, культурным обликом.

Поражает большая лагуна Халид, окруженная садами и парками, и с большой выдумкой и вкусом оформленная площадь Аль-Ролла, в центре которой — скульптура, символизирующая свободу, а вдоль аллей тянется колоннада, сделанная из камня, вывезенного из Индии. Скульптура по форме напоминает индийскую смоковницу, посаженную на этом месте лет двести назад. Местные жители до сих пор вспоминают, как они укрывались в тени её обширной и густой кроны, как устраивали здесь разные праздники и фестивали и очень сожалеют, что дерево срубили в спешке стройки, но затем быстро спохватились и посадили вокруг площади много молодых индийских смоковниц.

Это бережное отношение к традициям, старому наследию люди связывают с именем правителя Шарджи — шейха Султана бин Мохаммед Аль-Кассими. Попав в старый район — Мереджу, я увидел, как тщательно здесь ведутся работы по восстановлению старинных домов, в которых размещаются всевозможные музеи. Мереджа меня привлекал в основном потому, что я хотел узнать историю реставрации Форта, построенного еще в 1820 году, тогдашним правителем Шарджи.

Но история Форта, как не печально, походит на историю срубленной смоковницы. Когда его разрушили строители (конечно, для возведения совсем нового здания), то шейх Султан, обучавшийся в то время в каирском университете (сейчас он уже доктор исторических наук и имеет научные труды, опубликовал в новой книге интересные данные, отрицающие пиратство в Персидском заливе), тотчас примчался домой, чтобы прекратить разрушение Форта и спасти его остатки.

Года два назад он начал реставрационные работы, используя сохранившиеся фотографии, картины и документы из фамильного архива, причем советуясь со стариками, хорошо знавшими Форт. Сегодня Форт можно посетить. Так счастливо закончилась эта история.

Вдоволь набродившись по узким улочкам старого базара Аль-Арса и выбрав в одной из лавочек изящный флакон ручной работы с ароматным маслом, я заглянул по подсказке эмиратца в кафе Аль-Арса, как оказалось, не менее известное, чем базар. Присев к столику, где симпатичные ребята играли в домино, попивая настоящий арабский кофе с обязательными сладостями, я здесь узнал много интересного из жизни нынешней Шарджи.

Прежде всего оказалось, что арендаторами вновь отстроенных магазинов, торгующих всевозможным товаром, стали потомки тех владельцев лавочек, которые торговали здесь 200 лет назад. Мне посоветовали заглянуть в восстановленный дом одного из этих купцов, Аль Набуды, где он жил со своими женами и детьми. Как и в давние времена, дом был построен из камня и отделан кораллами и деревом африканских твердых пород.

Шейх Султан объявил Шарджу городом национальной культуры, на что довольно быстро откликнулось ЮНЕСКО, назвав этот город — «Культурной столицей арабского мира».

Прощаясь с Шарджей, я зашел на площадь, где установлен единственный в своем роде памятник, изображающий развернутую книгу с тускло мерцающей золотой арабской вязью. Это памятник Корану. Так что, въезжая в Шарджу и увидев слова из цветов с призывом улыбаться, не забудьте, что вы попали в княжество, строго живущее по законам шариата.

Преодолевая незримую границу между Дубаем и Шарджей, я подумал, что популярный сувенир «Семь песков» все же не мог отразить своеобразия всех эмиратов, но суть этой страны, пожалуй, передал верно.       

Владимир Лебедев                  

Когда в прошлом году журнал проводил анкетирование читательской аудитории, выяснилось, что очень многие подписчики хотели бы видеть на страницах «Вокруг света» диалоги с известными всей стране людьми. Но это должны быть не просто «звезды», а звезды путешествующие, одержимые той же страстью познания окружающего мира и стран неведомых, как и все герои вокругсветовских публикаций.

Первое интервью — с человеком, который не нуждается в каком-то особом представлении. В кают-компании «Вокруг света» — композитор и певец Андрей Макаревич, руководитель группы «Машина времени».

— Скажи, пожалуйста, как случилось, что несколько лет назад параллельно Андрею Макаровичу, признанному музыканту и поэту, неожиданно для многих, возник образ «путешественника Андрея Макаревича»?

— На самом деле все не совсем так. Путешественник ниоткуда неожиданно не возникал. Вообще, я всегда стремился заниматься только тем, что мне было интересно. А путешествия, как и музыка, интересовали меня с раннего детства. В свое время я прочитал массу книжек — полковника Фосетта, натуралистов-писателей Дарелла, Сетона Томсона. Другое дело, я прекрасно понимал, что это всего лишь неосуществимые мечты, и это, конечно, лишь усиливало мой интерес, а то, что многое все же осуществилось, — просто здорово.

— То есть, насколько я понимаю, телевизионный проект «Эх, дороги» не задумывался как коммерческое мероприятие?

— Да оно и сейчас не коммерческое. Коммерческий проект, это тот проект, который приносит прибыль, а я хочу, чтобы он хотя бы сам себя окупал.

— Андрей, а ты помнишь свое первое путешествие?

— Да, конечно. Это было, наверное, в году семьдесят третьем. Я прочитал в каком-то журнале, может быть, «Вокруг света», об абсолютно пустынной части Карелии, крае заброшенных деревень. Туда-то, наугад, мы и двинули, и все оказалось действительно так. Мы еще несколько раз ходили в те места. Вдвоем или втроем, взяв с собою лишь самое необходимое. Это были абсолютно замечательные походы. Добирались на попутках, а дальше шли пешком.

— Какое место на земле тебе интересно сегодня?

— Меня на самом деле интересует все, что я не видел, где не был, А я не был много где. Я не был в Китае, я не был в Индии и Индонезии, я не был в Южной Африке, я не был в Латинской Америке, я не был в Австралии...

— Но ты, кажется, был в Перу?

— Да, да.., в Перу я действительно был, и в Чили... Но я не был в Бразилии, я не был в Венесуэле, в Колумбии. А  потом, Перу и Чили были лишь промежуточными этапами к острову Пасхи. Поэтому мы там провели буквально по два дня, и несмотря на то, что Тур Хейердал расписал каждую минуту, и мы сумели увидеть очень многое,  конечно,  этих дней было мало.

— Андрей, какой способ передвижения в путешествиях ты предпочитаешь?

— Это в первую очередь зависит от того, где ты находишься и какие задачи перед тобой стоят. В общем-то я в этом плане достаточно "всеяден»: все способы передвижения хороши — от длинных пеших переходов до коротких авиаперелетов. А наиболее неприятные впечатления оставили поездки по русским северным дорогам в кузове грузовика...

— Зимою?

— Да даже летом неприятно. Такое ощущение, что едешь на деревянной спине бешеного слона...

— По какому принципу ты выбираешь людей, которые отправляются с тобою в путь?

— Если речь идет о передаче, мы выбираем тех, кто будет интересен зрителям. А если для себя... Последнее время для себя как-то не получается... Но в принципе, если я еду к морю, например, погружаться с аквалангом, то глупо, конечно, брать человека, который этим не занимается. Он же все время просидит на берегу... — Конечно, сегодня я в состоянии поехать куда угодно, когда и с кем мне хочется, но у меня просто нет на это времени. Раньше время было, но не было средств...

— Гитара входит в число твоих спутников?

— Нет...

— Ты имеешь в виду последнее время?

— Да я и раньше ее никогда не брал. Это же не пикник с девочками у костра... Стараюсь брать только самое необходимое. Я очень не люблю таскать на себе тяжелую, и, главное, бесполезную поклажу.

— Но дело же не только в весе?

— Конечно, я просто не испытываю в ней потребности. Гитара мне нужна в студии. В путешествии мне нужен спиннинг, ружье, хорошие сапоги или надувная лодка. Это гораздо важнее.

— Ты можешь нарисовать психологический портрет Андрея Макаревича, находящегося вдали от благ цивилизации...

— Нет. (Смеется.) Боюсь, что мое мнение о самом себе сильно расходится с тем, что происходит на самом деле. Об этом надо спросить у тех, кто был со мною рядом...

— Андрей, что влечет тебя в далекие края: возможность познакомиться с народами, населяющими нашу землю, с их культурой, памятниками архитектуры, или тебя манит перспектива окунуться в мир дикой природы?

— Несомненно,  интересно все, но для меня на первом месте все-таки природа. Мне приходится общаться с людьми несколько больше, чем хочется — природа возвращает мне силы. Причем это в равной степени относится к рыбалке на берегу подмосковного пруда и к далеким странствиям по экзотическим местам.

— Сегодня становится доступной почти любая точка земного шара. Не вызывает ли это у тебя, как у путешественника, некоторого разочарования?

— Ну,   во-первых, глупо переживать по тому поводу, который от тебя совершенно не зависит. Это все равно, что расстраиваться на предмет плохой погоды. Она от этого не улучшится. С другой стороны, не все так страшно. Даже когда летишь в самолете над нашей страной, от Урала до Дальнего Востока, то очень хорошо видно, какая незначительная часть земли исхожена и обжита.

— Случалось ли тебе во время странствий попадать в ситуации, связанные с риском для жизни?

— С серьезной опасностью... Думаю, что нет. Так, по мелочи. Однажды в Карелии в одном из первых походов к нам забрел медведь, правда, как мне показалось, он испугался гораздо больше, чем мы... Несколько раз были проблемы под водою. Начинал я сам по себе, и мое оборудование для погружения было настолько чудовищно, что годилось разве что для самоубийц... А лет восемь назад, на Онежском озере, мы на стареньком баржевом буксире попали в неожиданный и очень сильный шторм. И все бы ничего, если бы не оказалось, что вся эта акватория уставлена рыболовными сетями, которые были растянуты буквально через каждые сто метров. Дело происходило ночью, и мы понимали, что если мы сейчас на винт намотаем сеть и потеряем ход, то дело кончится очень плохо. Берега там скалистые. В результате один, пристегнувшись карабином, с фонарем в руках, висел на носу и смотрел вперед. Если он замечал сеть, то начинал орать нечеловеческим голосом, поскольку из-за ветра ничего не было слышно, и мы давали полный назад. Лишь чудом все закончилось благополучно. А вот достаточно свежий пример. Когда мы, как я уже говорил, летали на остров Пасхи, у нашего самолета заклинило двигатель, слава Богу, что он не загорелся.

— А двигатель был один?

— Нет, двигателей было два, но это был очень дряхлый самолетик пятидесятых годов. Каким-то чудом летчик все же смог его посадить, и только на земле, когда нас окружили пожарные и медицинские машины, мы поняли, что все было вполне серьезно. Да нет, пожалуй, ничего особо опасного не припоминается. Так.мелочи...

— Но что-то забавное, смешное наверняка же происходило?

— Понимаешь, здесь все зависит от точки зрения. Взять хотя бы ситуацию, когда у самолета мотор отказал и кто как на это реагировал... Ужасно смешно. Да и с буксиром тоже... Вообще смешного обычно бывает гораздо больше, чем грустного, и это правильно. Никогда не забуду, когда мы пришли в одну из брошенных деревень в Карелии, там жил всего один человек — пастух, и ему на полуостров свозили стадо с разных деревень. Такой ковбой, в шляпе, с трубкой. А у нас с собою было ружье и снасти, мы вообще старались находиться исключительно на подножном корму. Ну и как-то под вечер увидели низко пролетающего гуся. Не удержались, шлепнули, приготовили его с грибами и моментально слопали... А я когда ел, все думал: должен же здесь быть егерь, ну не может такого быть, чтоб здесь егеря не было. Вечером пришел пастух,  а он каждый день заходил на стаканчик, и говорит:

— Стреляли здесь неподалеку.

— Да не слышали мы ничего. А скажи, — спрашиваю я, — егерь тут есть?

Он так задумался и говорит:

— А как не быть, есть конечно.

— А кто?

Он еще немного подумал.

— А я, наверное, и буду... Вы что ли стреляли? Да стреляйте на здоровье...

Но попугал маленько.

— «Мне дорог в путешествии отъезд»?

— Я не люблю возвращаться, Обычно у меня за день до возвращения портится настроение. Я уже начинаю думать о делах,   накопившихся в Москве. Ненавижу возвращаться... Если бы была возможность,  я бы двинулся вокруг света, годика так на полтора.

— На чем?

— Да на чем угодно. К сожалению, для меня это абсолютно нереально. Я не могу на полтора года оставить ни группу «Машина времени», ни свою телевизионную компанию.

— Андрей, наверно, традиционный для тебя вопрос. Любишь ли ты готовить в походных условиях?

— Люблю я или нет... Сваливается все равно на меня. Остальные просто не умеют этого делать. Правда, у меня есть одна особенность, которая меня сильно выручает. Дело в том, что я совершенно спокойно могу есть жутко горячую пищу, и когда общий котел снимается с огня и остальные дуют на ложки, я успеваю вычерпать мясо...

— Насколько я понял, в семидесятых годах Андрея Макаревича не пугали ни пешие переходы, ни подножный корм, ни палатка посреди дремучего леса. Но скажи, положа руку на сердце, не предпочтет ли господин Макаревич конца девяностых всему этому беспроблемный комфорт пятизвездочного отеля?

— Одно другого совершенно не исключает. Почему либо одно, либо другое? Все зависит от места. А что касается палатки, то действительно, даже в диких местах, я стараюсь ею не пользоваться. Обычно мне достаточно гамака...

— Ты уже много лет чувствуешь на себе, что такое быть всеми узнаваемым человеком. И вдруг ты оказываешься в мире, в котором тебя никто не знает?

— Кстати, это еще одна причина, по которой я люблю путешествовать. Можно отключить эту постоянную защиту,  от которой действительно здорово устаешь.

— Андрей, несколько слов о будущих путешествиях.

— К сожалению, сегодня, когда выходившая в течение последних двух лет на российском канале программа «Эх, дороги» с Максом Леонидовым не выходит в эфир, у меня образовалась вынужденная пауза в путешествиях, потому что у меня нет возможности просто взять и выключиться из работы да и поехать куда-нибудь. Но я очень надеюсь, что ближе к лету мы эту проблему решим. Найдем место в эфире. На мой взгляд, программа этого заслуживает. И тогда поедем снова. Ведь в мире еще столько интересного...  

Беседовал Андрей Куприн

Наш постоянный автор архимандрит Августин (в миру Дмитрий Никитин) на этот раз отправился на север Индии, в штат Кашмир. Он совершил путешествие, которое когда-то было доступно многим, но сегодня мало кто рискнет пройти по трем озерам, названия которых звучат как стихотворная строка — Дал, Анчар и Манасбал...

Разворачиваю туристическую карту Кашмира, изданную лет 10 назад. Здесь обозначено много заманчивых маршрутов, особенно горных и водных. Но за эти годы карта безнадежно устарела: мусульманские сепаратисты превратили Кашмир в кошмар, и возможности   передвижения   для   иностранцев резко сократились.

Уже не сядешь запросто на рейсовый автобус: в лучшем случае — не продадут билет, а в худшем — снимут с рейса на первом блок-посту. А если странник все же доберется до вожделенных мест, то обнаружит, что в бывшем   отеле   расквартированы   армейцы, а при входе — стража. И снова — от ворот поворот.

Особой популярностью у туристов в мирное время пользовался горный курорт Гульмарг — «Дорога роз (или цветов)», расположенный в 46 километрах к западу от Сринагара. Нынче их возят в Гульмарг только как индивидуалов — на арендованном автомобиле, под присмотром шофера, под ответственность сопровождающего. Все, что лежит к западу от Сринагара, — на особом режиме: ведь до границы с Пакистаном — рукой подать.

Один из немногих маршрутов, сохранившийся с прежних времен, — Большое озерное кольцо, на северо-западе от Сринагара. Оно охватывает три озера: Дал, Анчар и Манасбал. Чтобы проделать этот путь на лодке-шихаре, требуется три дня и четыре человека: два гребца, повар и гид-переводчик. Фарук, владелец отеля, называет стоимость фрахта: цена довольно приличная и для туриста-одиночки неподъемная. Ответа пока не даю — надо все обдумать, взвесить, — впереди целый вечер.

К ужину в нашей плавучей гостинице за общим столом собирается разношерстная англоязычная компания: ирландец, канадец, американец и англичанин.

Первые трое наладились в высокогорный Ладакх: там, в краю буддийских монастырей,— первозданная тишина и не стреляют. Том из Манчестера недавно вернулся с Ладакха и расслабляется в Сринагаре. Решаем объединиться и разделить расходы. Завтра нас с Томом ждет кашмирская озерная «кругосветка». Мы начнем с Манасбала.

Утром — завтрак по-кашмирски: свежий кашмирский сыр, особые кашмирские лепешки, кашмирский чай с медом. Фарук посматривает на часы: нам предстоит прошлюзоваться, чтобы выйти в реку Джелум, а железные ворота должны открыться с минуты на минуту.

У парадных дверей гостиницы уже покачивается большая шихара. Она гораздо больше и вместительней обычной, прогулочной, — ведь в ней целых три дня будут находиться в автономном плавании четыре члена экипажа и два пассажира. Гребцы восседают на корме; здесь же у переносной газовой плитки хлопочет кок.

Мы с Томом размещаемся как махараджи — на подушках под навесом. Нашим гидом будет Рашид — племянник Фарука. Его место — на носу лодки. Свободного места в лодке почти нет — на борт погружено несколько корзин с продовольствием. Общения с берегом почти не будет.

У шлюза, построенного еще при англичанах, скопилось несколько лодок. Крестьяне везут на продажу кабачки, капусту обычную и кольраби. Один челн доверху нагружен сеном, другой — водорослями и кувшинками. Все это пойдет буренкам. Пастбищ на всех не хватает, вот и приходится хозяйкам пропалывать озера, добывая корм для жвачных. И в этом заключается некая природная мудрость: без регулярной жатвы местные озера давно бы уже зацвели и превратились в болота.

Шлюзы здесь обслуживают вручную, и старей, вращающий ворот, не спешит выкладываться. Он приоткрывает створки ровно настолько, насколько в них может протиснуться одна лодка. Цепочкой входим в шлюз. Перепад воды всего два метра, так что долго ждать не приходится. И вот, войдя в речку Чинар-багх, мы сворачиваем направо и устремляемся вниз по течению.

По Чинару идти трудно: оба берега уставлены жилыми баркасами. Но это уже не гостиницы для туристов, здесь ютится местный люд — те, кому не нашлось места на земле. В плавучих бараках рождаются, живут и умирают. Одно поколение здесь сменяет другое. Старик, сидящий у окна-иллюминатора, вдыхает табачный дым из кальяна. А его сын, стоящий на корме, затягивается сигаретой. У его ног палубный кот — он отвечает за крыс, точнее, за их отсутствие на борту.

Наша шихара проходит мимо жилых баркасов так близко, что видно внутреннее убранство кают. Почти все речные жители — мусульмане, и на стенах прикноплены большие плакаты с изображением Мекки и главной исламской святыни — Каабы. Бородатые, словно голландские шкиперы, обитатели жилищ неторопливо пьют чай и слушают по приемничку призывы муэдзина к молитве. Но бить лбом о пол не торопятся: нынче они умеренные фундаменталисты.

Однако в конце 80-х — начале 90-х годов исламский фактор проявился в Кашмире весьма сильно. В этом единственном штате Индии, где преобладает мусульманское население, крайне сильны сепаратистские настроения. Начиная с 1989 года, сепаратисты, подстрекаемые из Пакистана, постоянно совершают террористические акты не только в самом Кашмире, но и в Дели. Наш челн, следуя вниз по течению, проходит мимо золоченых куполов индуистского храма.

Позолота сильно поблекла, храм давно не ремонтировался. По обеим сторонам от него высятся полуразрушенные дома — без окон, со следами копоти от пожаров. Рашид сообщает, что в этом квартале жили индусы, но после погромов 1989 года они бежали, оставив свои жилища. Так дома и пустуют вот уже несколько лет. К чести мусульман, они не занимают бесхозную жилплощадь, а ведь могли бы, особенно те, что безземельные и ютятся на воде. Но Кашмир — не Чечня, и право на частную собственность здесь еще уважают.

Чинар-багх несет свои воды в реку Джелум, по которой мы и будем сплав литься. Уровень воды нынче высокий и очередная железная задвижка, регулирующая сброс воды, приоткрыта. Он; нависает над речной гладью словно гильотина, и мы не без трепета проскальзываем под ней. Течение Джелума сильное, и оно сразу же подхватывает нашу шихару. Сринагар протянулся на шесть километров вдоль обоих берегов реки, выполняющей роль главной улицы и торговой магистрали.

За бортом остаются плавучие хибары и состоящая при них живность: овцы, козы, кошки, собаки, куры. И купола индуистских храмов со следами былой позолоты. И старинные мечети с возводимыми рядом новыми минаретами. И прачки, полощущие белье в мутных водах реки. И мальчишки, швыряющие с мостов камни в проходящие лодки. Сринагар — режимный город, и на берегах Джелума неспокойно. Как сказал бы поэт: «мосты повисли с блок-постами». Мостов здесь девять, и некоторые из них рассыпаются от ветхости. Неподалеку налажена паромная переправа. От лодочников требуется большая сноровка, чтобы проскочить под тросом, протянутым над рекой, и не врезаться в корыто, до отказа набитое пассажирами.

Больше двух часов наша шихара выбирается из Сринагара, но дома с резными украшениями никак не кончаются. Наконец мы выходим на речной простор и тут же упираемся в низкий пешеходный мост на деревянных сваях, переброшенный через Джелум. Для таких лодок, как наша, оставлен лишь небольшой проход у левого берега. Да и то, чтобы проскочить через узкую горловину под низким пролетом, мы должны снять тент и бамбуковые шесты. Узкое место проходим без потерь, и тут же нас встречают индийские автоматчики, дежурящие на береговом КПП. Обычный джентльменский набор: мешки с песком, бойницы, дула «калашниковых»...

Наших гондольеров здесь хорошо знают и проверку документов у нас с Томом не учиняют. Они — свои, а значит, и мы — наши. Офицер машет рукой: следуйте прежним курсом, но на свой страх и риск. И мы продолжаем сплавляться по течению — туда, где вдали высятся горы и где нас ждет озеро Манасбал...

Джелум тихо несет свои воды. Повсюду разлиты покой и умиротворенность. Шихара следует мимо стройных тополей, зелеными свечками стоящих вдоль берега. Ивы склоняются к воде; такое впечатление, что лодка идет по какой-нибудь южнорусской реке: те же цапли, те же утки. И только говор лодочников возвращает к реальности: их беседа идет на кашмирском языке; понятны лишь отдельные слова: Коран, иншалла, Исламабад, бисмшля... По частоте их употребления можно судить о том, куда обращен мысленный взор этих индийских подданных...

Наши гребцы — Амир и Мустафа — работают веслами, сидя по разные стороны кормы. На Джелуме нет рева моторок, лишь иногда попадается встречная лодка, груженная речным песком. Кок Мансур протягивает нам с Томом поднос, и мы пьем чай по-кашмирски, любуясь порхающими над водой голубыми попугаями и прочими птицами неземной красоты. Необычны здешние дятлы: у них полосатые грудки, и кажется, что они в тельняшках. Пернатая морская пехота усердно трудится, выискивая насекомых в коре тополей.

Впереди деревянный мост. Чем ближе подходим к нему, тем сильнее звучит российская тема. Здесь, на севере Индии, в декабре бывает ледостав, а ранней весной реки вскрываются ото льда. И чтобы защитить мосты от разрушения, их быки защищены деревянными ледоломами — точно так же, как на русском Севере. О краже технологии речи быть не может. Просто кашмирские плотники хотели как лучше, вот и получилось как у нас.

Наш кок переместился на нос шихары и приникает, булькая, к кальяну. Но кальян — слово персидское, и Рашид объясняет, что по-кашмирски это устройство именуется «джаджир». Оно состоит из металлической чашки, в которую кладется табак и угли. Чашка соединяется трубкой с сосудом, наполненным водой. Дым проходит через воду и, уже очищенный, поступает к курильщику.

За разговором не замечаем, как садимся на мель. Наши гребцы, стоя по колено в воде, стаскивают шихару с банки. Местная ребятня плещется в реке, и для них появление лодки с двумя бледнолицыми — целое событие. Дети делают вид, что помогают стаскивать наш челн, но лучше бы купались себе в сторонке.

Нарастает шум, слышатся крики: «Пен!» (Авторучку!) «Бакшиш!» У малолетних рэкетиров действенное средство: вокруг нас поднимается все больше брызг, и, в случае чего, они намерены нас искупать.

Обогнув коварную мель, разворачиваемся и гребем к правому берегу. Здесь, укрытый ивами, начинается канал, соединяющий нашу реку с озером Манасбал. При входе в канал — шлюз-гильотина, и мы ждем ее подъема. В деревеньке, стоящей при шлюзе, оживление. Видно, путешествующие нынче здесь редкие гости. Шлюз открывают вручную: гильотина поднимается над водой ровно на метр и не более. Мы с Томом ложимся на дно шихары. Наши лодочники снимают бамбуковые шесты, тент — и все это укладывают поверх наших тел. Мы чувствуем энергичные взмахи весел, слышны крики гребцов и болельщиков с берега. Шихара чалится к берегу, мы вылезаем из-под укрытия и видим перед собой... — очередной КПП и автоматчиков. Похоже, здесь, в плавнях, сепаратисты особенно активны...

Пока дежурный устанавливает наши личности, Мансур готовит обед на газовой плитке. Рядом с шихарой покачиваются лодки, выдолбленные из цельного ствола чинары. Это основной транспорт местных жителей. Местные гуси и утки держатся подальше от нашего кока и его сковородки.

Насытившись, мы начинаем подниматься вверх по течению. На одних веслах здесь не пройти. Лодочники энергично гребут, а Рашид отталкивается от дна шестом. Амир и Мустафа то и дело что-то ему кричат. Течение работает против нас, и скорость движения совсем черепашья. Бричка, влекомая лошадкой вдоль берега, легко обгоняет лодку.

А кок, знающий по-английски единственную фразу, почему-то постоянно спрашивает у нас: «Вы счастливы?»

Полчаса идем в форсированном режиме, на пределе сил. Работа вознаграждается сполна: перед нами открывается гладь Манасбала, обрамленная горами и усеянная огромными розовыми лотосами. Время близится к вечеру, здесь мы и заночуем. Шихара пробивается к берегу через лотосовые плантации. Кормчим приходится разгребать водоросли, опутывающие лодку. Место для стоянки выбрано хорошее: небольшая поляна, огороженная заборчиком, вверх от нее, уступами, уходит парк, весь в цветах и тополях.

Мы с Томом решаем прогуляться вдоль берега, до близлежащей деревеньки. Миновав парк, выходим на прибрежную тропу, любуясь лотосами. Наше созерцание нарушают шаги за спиной. Это нас догнал запыхавшийся Рашид. Объяснять ничего не надо, и так все ясно. Он думал, что мы останемся близ шихары и уже начал ставить палатку на поляне. Однако оказалось, что мы ушли без спросу, и Рашиду пришлось бросить все, чтобы сопровождать беглецов, — ведь он за нас отвечает.

Забавным это могло показаться лишь нам, новичкам, — дескать зря перестраховывается. Но когда, вернувшись с прогулки и устроившись в палатке, мы услышали звуки автоматных очередей, стелившихся над озером, нам стало не до смеха. «Совсем как в Белфасте», — говорю я Тому. «Похоже на Чечню», — развивает он мою мысль. Очереди слышны все ближе, но, к счастью, вскоре прекращаются.

На утренней заре — побудка и завтрак. Членам экипажа не нужно делать и лишнего шага: они ночевали в лодке. Рашид подводит к нам местного жителя, — это работник государственной конторы, той, что стоит близ нашей поляны. Ему надо дать бакшиш — по 50 рупий с носа: считается, что он всю ночь присматривал за нашей палаткой, охраняя ее от лесных братьев-мусульман. Отсчитываем ему сотню — налог за безопасность, и снова в путь. Прежней дорогой возвращаемся на Джелум; на этот раз канал пролетаем с ходу. Однако теперь нам предстоит подниматься вверх по реке, так что радоваться рановато. Выручает то, что берег ровный и можно идти бечевой.

Амир сходит на сушу и перепоясывает себя упряжью. Другой конец троса цепляем за бамбуковую стойку шихары и начинаем медленно двигаться вверх по течению, прижимаясь к берегу. Наш бурлак идет прогулочным шагом, без особых усилий. Но иногда на его пути встречаются ивы, низко склонившиеся над водой. Со стороны реки их не обойти, и тогда нашему закоперщику приходится туго. То и дело мешают коровы, пасущиеся почему-то у самого края речного отвесного склона. Неразумным животным трудно постигнуть технику движения лодки, и они упорно не желают освободить дорогу. А потом буренки не могут взять в толк — почему наш ведущий, ругаясь, перекидывает бечеву через их спины.

Полдня уходит на борьбу с водной стихией. В обед добираемся до протоки, которую еще вчера проскочили на полном ходу. Рашид сопровождает нас с Томом в участок и вполголоса предупреждает: «Если спросят про «камеру», отвечайте: нет! Тут они все помешаны на фотоаппаратах и могут засветить пленку». Полицейскийсикх вписывает наши имена в толстую книгу, прошнурованную, пронумерованную и скрепленную сургучной печатью.

Ждем коварного вопроса, однако особист в тюрбане путает все карты и осведомляется: не желаете ли чашку чая? Мы с облегчением отказываемся, а он, довольный собой, отпускает нас с миром.

Наша очередная цель — озеро Анчар, и мы начинаем двигаться по протоке, по-прежнему против течения. Однако скорость движения резко снижается. Вдоль крутых берегов — плотная застройка: сельские хижины, сарайчики с мычащими жильцами, так что здесь не побурлачишь. Выхода нет, приходится плестись на веслах. Усилий обоих гребцов недостаточно, и гид-Рашид тоже вооружается веслом. Да и мы с Томом не желаем изображать из себя «груз-200».

На борту есть еще одно весло с лопаточкой в виде сердца. И вот, сменяя друг друга, мы усердно гребем. Лишь на мгновенье из воды поднимаются блестящие на солнце лопатки. А наш кок-старичок на корме невозмутимо пускает пузыри из кальяна: Мансур отвечает за питание; за проводку шихары он не ответствен.

А в протоке идет своя жизнь, скрытая от случайного взора. На одной лодке идет заготовка топлива: глава семейства то и дело погружается в воду и достает со дна топляк и коряги. Его жена укладывает добычу в долбленку. За лето речные дары просохнут под жарким солнцем, и в декабрьскую стужу будет чем затопить печку-буржуйку. С другой лодки ловят рыбу.

Круглая сеть словно выстреливает из рук добытчика и на мгновение замирает над стремниной в виде огромного пузыря. Место здесь рыбное, и вся ближайшая заводь, усеянная долбленками, то и дело пузырится.

Деревня позади, пошла околица. Амир снова впрягается в упряжь и шествует вдоль берега. «Хорс-мэн»! (человек-лошадь) — шутит Рашид. Что же, это и в России не в диковинку. Ведь пахали же во время войны «на бабах», и колхозницы числились в сельской ведомости как «ВРИДЛО» — «временно исполняющие должность лошади»...

А наша шихара идет все веселее. Мы подбираемся ближе к тенистому берегу, и в упряжку влезает второй гребец — Мустафа. Теперь наша тяга увеличивается еще на четверть лошадиной силы. Нам навстречу движется шихара, на борту которой — туристка-японка, возлежащая на подушках под тентом. Чуть погодя машем рукой европейской парочке, угнездившейся на другой лодке. Они тоже движутся по «кашмирской кругосветке», но в обратном направлении. За все три дня пути только и были что эти встречи. И это летом, в разгар сезона!  Мы с Томом довольны: значит, наша экспедиция штучная, а не какая-нибудь там заезженная массовка.

Близится вечер, и члены экипажа начинают высматривать место для ночлега. Вот подходящий затон, да и место, судя по всему, рыбное. Однако мнения разделились: одни за то, чтобы бросить якорь в затоне, другие считают, что еще рано — только начало седьмого. Пока идет спор, мы с Томом прогуливаемся по берегу.

Но вот с шихары нам машут рукой — решено двигаться дальше. Опытным байдарочникам хорошо известен «закон полседьмого». Если в это вечернее время пропустишь хорошую стоянку, то потом долго ничего подходящего не встретится и на ночлег будешь располагаться в темноте. В Кашмире этот закон тоже действует, в чем мы вскоре и убеждаемся.

...Скользя и срываясь с крутого глинистого берега, Рашид карабкается вверх, чтобы на крошечной полянке-пятачке установить палатку. Гребцы — Амир с Мустафой, злобно шипя друг на друга, пытаются закрепить шихару на быстрой воде, чтобы ее не сорвало течением. Мансур, переругиваясь со спорщиками, при свете керосиновой лампы силится изобразить на сковороде то, что он потом назовет ужином. Но вот, наконец, все угомонились, и мы трапезничаем. А из темноты одна за другой возникают таинственные очертания пирог — это местные рыбаки вслепую возвращаются в деревню с уловом. Они чувствуют каждый изгиб реки.

Фантастическую картину озвучивает гортанный призыв к вечернему намазу, доносящийся из близлежащей деревни. Кувшинки, распустившиеся на зеркальной глади, купаются в лунном свете.

Мы с Томом забираемся в спальные мешки, а рядом с палаткой Мансур кладет земные поклоны под возгласы «Аллаху акбар! Аллах велик!» В кромешной тьме он как-то ухитрился определить «кыблу» — направление молитвы в сторону далекой Мекки...

Последние километры путешествия оказались самыми трудными. Утром наша шихара завершает свой путь по протоке и пытается войти в озеро Анчар. Но на пути — препятствие — сильный водослив. Местные жители не стали строить здесь шлюз, а ограничились тем, что перегородили протоку деревянными спаями, оставив посредине узкий проход для лодок. Здесь встречное течение особенно сильное, и нашему экипажу с ним не справиться.

На шихаре объявляется аврал: все, кто могут, хватаются за весла и шесты, а кому не досталось, работают руками, проталкивая лодку через запруду, цепляясь за сваи. И лишь кок Мансур путается у всех под ногами со своим кальяном. Но вот он попал под горячую руку Мустафе: кальян летит на дно лодки, горящие угли рассыпаются по шихаре, а любитель кайфа бросается тушить тлеющие одеяла и подушки. Команда обжигает босые пятки углями и набрасывается на Мансура с криками, не поддающимися переводу. (В облегченном варианте: «Дядя Мансур! Ты не прав!»)

Наконец мы буквально пропихиваем лодку через запруду и оказываемся на тихой озерной глади. Эго край озерных людей. В разгаре «сенокос»: лодочники, свесившись с борта долбленок, серпами выкашивают буйную растительность. Не подлежат заготовке лишь розовые лотосы. То ли их не любят коровы, то ли они считаются здесь священными. Подходы к озеру заболочены, и сюда можно добраться только на лодке.

Медленно пересекаем Анчар, оставляя за бортом плавучие огороды. Ни один опытный глаз не мог бы издали отличить их от обычных островков земли, но если схватиться за край такой «суши», то остров будет раскачиваться. Рашид рассказывает про историю образования таких островов. Многие сотни лет назад безземельные крестьяне Сринагара сплетали вместе большие пучки водяного камыша, растущего в изобилии на озере, затем срезали его корни, чтобы камыш не рос.

На приготовленную основу клали водоросли и, наконец, на такое зыбкое сооружение помещали земляной горшочек с выращенной рассадой. Из года в год повторялась эта операция. Постепенно слой земли наращивался; образовывались густые заросли, укрепляющие основу острова. Огородники на таких плавучих островах выращивали помидоры, капусту обыкновенную и кольраби. Так крестьяне нашли отдушину. Они и по сей день снимают урожай, не платя за воду, удобрения и землю.

Мы следуем мимо множества таких островков. На некоторых из них даже стоят дома и есть огороды. Правительство учло, что, не будь ограничений, кашмирские крестьяне покроют все озера огородами, и поэтому запретило их дальнейшее устройство. Но уже созданные острова живут и благоденствуют.

К вечеру нам предстоит пройти систему шлюзов, чтобы замкнуть «кругосветку» и вернуться в Сринагар. Кое-где преодолеваем водосливы, но, в сравнении с утренним, они кажутся нам детской игрушкой. Но вот перед нами уже не детская забава. Выясняется, что ворота очередного шлюза заклинило.

Местные ребятишки с интересом наблюдают, как наши лодочники безуспешно пытаются раздвинуть вручную массивные створки. И лишь убедившись, что экипаж в полном отчаянии, подростки предлагают: не надо ли помочь? Конечно надо, и вот, ухватившись за трос, десяток чумазых шабашников внимают команде нашего Мустафы. Тягловые усилия регулируются с помощью кашмирской «Дубинушки». Закоперщик издает возглас: «Ля Илля!» Десять пар рук дергают за трос, и ребячьи глотки звонко отвечают: «Иль Алла!»

С первого раза открыть ворота не удается, и «Дубинушка» звучит снова и снова: «Ля Илля! Иль Алла! Нет Бога, кроме Аллаха!» Наконец ворота со скрежетом отворяются, и шихара начинает шлюзоваться. У борта лодки теснятся пронырливые «ильаллахи», требуя бакшиш — по 10 рупий на лицо. Рашид начинает спорить с ними, но ребятишки поднимают истошный крик. Чтобы замять скандал, наш гид нехотя выдает им сотенную — как раз на десятерых, и они тут же затихают.

Мы с Томом обсуждаем увиденное, и он высказывает мысль: а не специально ли ребятишки заклинивают ворота шлюза? Уж слишком явно они несут здесь свое дежурство да и бакшиш выколачивают как профессионалы...

Как бы то ни было, все препятствия позади. Слегка зацепившись за край озера Дал, мы замыкаем водное кольцо и движемся к дому, минуя водные перекрестки. У одного из них гребцы притормаживают: наш курс пересекает лодка с телом усопшего; вдоль ее бортов сидят скорбящие родственники. Еще два квартала, и мы попадаем в праздничную атмосферу: на берегу музыка, танцы, а на большом баркасе в разгаре свадебное застолье.

«Все возвращается на круги свои» (Еккл. 1,6) — вернулись и мы.

Дмитрий Никитин / фото автора             

Штат Кашмир, Индия

Свидетелем старта и финиша знаменитой теперь уже Атлантической гребной гонки я стала не случайно. Все началось весной прошлого года, когда мне заказали сразу два портрета для Галереи исследователей в Королевском географическом обществе (Лондон).

Одним из героев Галереи оказался британский гребец Питер Берд. Летом 1996 года он пропал без вести на пути из Владивостока в Сан-Франциско после третьей попытки одолеть эту трассу на веслах. В память о нем, о других погибших гребцах и живущих ныне директор Общества океанских гребцов Кеннет Крачлоу задумал издать книгу.

Так я снова оказалась в России (сейчас я живу в Лондоне) в качестве переводчика Кеннета. Мы посетили Липецк — родину погибшего первого российского океанского гребца Евгения Смургиса, были гостями редакции «Вокруг света» в Москве...

После торжественного вручения портрета Берда Галерее на собрании ветеранов гребли и будущих участников Атлантического марафона я уже не могла оставаться в стороне и вылетела на Канарские острова вместе с Сильвией Кук — первой женщиной, покорившей океан на веслах. С ней читатели «Вокруг света» знакомы по очерку «Гладиаторы океана» («ВС» №10/97).

Предок Плая-де-Сантьяго, что на самом западе острова Тенерифе, знаменитый своими пляжами с черным вулканическим песком, был переполнен по случаю необычного трансокеанского перехода на веслах. Небольшая гавань, огороженная волноломом из бетонных блоков, стала недолгим прибежищем для трех десятков хрупких семиметровых суденышек с их командами и ворохом всякого добра, рассчитанного на трехмесячную автономную жизнь в океане.

Среди шести десятков гребцов с этих лодок были откровенные спортсмены, одержимые манией победы. Были застенчивые счастливчики, купившие право на океанскую каторгу без претензий на призовые места. А больше всего было мечтателей, которые за счет спонсоров хотели заработать средства для больниц, хосписов, детей-сирот и, конечно, проверить и показать себя. Но со славой лучше иметь дело на финише. Здесь же, на старте, она выбирала... неудачников.

Старт гонки состоялся в полдень 12 октября 1997 года — в день, когда Испания отмечает День Колумба. Магия имени великого мореплавателя, именно отсюда рискнувшего отправиться в «пасть сатаны», как нередко называли Атлантику, владела всеми. Через день-два они окажутся на равных с первопроходцем, но в отличие от него они знают, что их ждет Барбадос. Да и сами лодки, начиненные электроникой и немыслимыми для XV века удобствами, яркие и пестрые, казались бутафорией, если бы не всамделишный стартовый выстрел с яхты «3 Сом», назначенной сопровождать гребцов на всем 5000-километровом пути...

Британская команда, шедшая на лодке «Кей Челлендж», лишилась одного члена экипажа сразу. Через несколько часов плавания Девид Моссман из-за пищевого отравления перешел на яхту и первой знаменитостью гонки стал его спутник Девид Иммельман. Он решил продолжить гонку в одиночку и тем создал прецедент в этом походе парами. Уже после финиша стало известно, что во время гонки Девид проявил завидную смелость, снимая в пути подводный фильм, несмотря на постоянное присутствие акул. К тому же он умудрился установить рекорд для одиночки на этой трассе — 66 с половиной суток...

Мы с Сильвией вышли на моторке вслед за гребцами с задержкой и потому фотографировали аутсайдеров гонки, некоторые из которых в буквальном смысле «работали на публику»: позировали для операторов с моторок, либо сами по спутниковой связи передавали репортажи с места старта для своих спонсоров. Гребцы Королевского ВМФ с лодки № 20 Джон Брайан и Стивен Ли откровенно развлекались, установив в качестве традиционной носовой фигуры... надувную блондинку в пляжном наряде. Они рассчитывали, что об их проделке сразу станет известно всем, в том числе и спонсору лодки — его высочеству принцу Йоркскому Эндрю, что, несомненно, прибавит сил самим гребцам...

Мы повернули назад к видневшемуся в дымке пику Тейде на Тенерифе и стали свидетелями первого «поражения»: от участия в гонке отказалась женская команда из США на лодке «Американская жемчужина». И тоже по причине отравления — на сей раз в китайском ресторанчике накануне старта. По той же банальной причине прекратили гонку английские гребцы с лодки «Партнеры Вальтера Скотта».

На следующий день, когда разыгрался первый шторм, сдался английский экипаж с лодки № 10 «Дух Спелтхорна» из-за поломки солнечных батарей и, как следствие, выхода из строя опреснителя морской воды. Гребцы с лодки «Путь наверх» уронили за борт спутниковый навигатор GPS и тоже вернулись назад. Два гребца с немецкой лодки не поладили между собой и на восьмой день, заявив, что они не готовы к такому испытанию, попросили отбуксировать их на Тенерифе. Едва немцев доставили к берегу, как на яхте «3 Сом» был получен «СОС» с лодки «Коммодор Шипинг».

Гребец, врач по специальности, Карл Клинтон в шторм повредил спину и стал терять чувствительность в одной ноге. На яхте-спасателе Клинтону стало хуже. На помощь пришел вертолет испанских ВВС, доставивший больного в госпиталь. Так появился в гонке еще один одиночка, напарник Клинтона — Джон Сирсон, метеоролог. Он оказался одним из героев на финише, поскольку на равных греб с парными экипажами и финишировал седьмым, впрочем, вне зачета по принятым правилам...

Уже в Англии мы с Сильвией узнали о драматических событиях на французской лодке «Кит» с супружеской парой на борту. Шел семнадцатый день плавания, позади они оставили уже 575 миль. Налетевший шторм трижды опрокидывал лодку, причем в последний переворот вылетела за борт Мари-Кристин. Спас ее страховочный ремень, за него Жан-Марк и вытянул на борт жену.

Все бы хорошо кончилось, если бы при последнем ударе волны не сломались весла и часть борта вместе с уключиной. Гребцов подняли на борт яхты, а лодку тут же на воде подожгли, так как всякий плавучий предмет в море (лодка была конструктивно непотопляемой) представляет опасность для мореплавания в этом довольно оживленном месте океана. Факел из горящего пенопласта и краски в черноте штормового океана был еще одним потрясением для Мари-Кристин и Жан-Марка Менье.

А где-то продолжали борьбу со стихией теперь уже только 24 лодки, и океан разметал их так, что лидеров от аутсайдеров разделяли более тысячи миль. Где-то сияло солнце и дул попутный ветер, а здесь свирепствовал шторм... Океан воистину велик. Именно в эти дни, когда несколько лодок пересекли середину пути, мы с Сильвией поспешили прилететь на Барбадос, где в городке Порт-Сент-Чарлз разместилась штаб-квартира «Челлендж компани» — организатора этого океанского марафона.

Как известно, символом Новой Зеландии является киви — бескрылая, но несущая крупные яйца птица. Лодка с названием этой реликтовой птицы с самого начала гонки была у всех на устах. И 22 ноября 1997 года, в восемь утра местного времени, в створе ворот Порт-Сент-Чарлза показалась «Киви Челлендж» — победительница Атлантического марафона. С момента старта на Канарских островах минули 41 сутки и два часа. Абсолютный рекорд новозеландцев в пересечении океана в самом широком месте наконец-то превысил рекорд столетней давности — 55 суток. Кто же они, победители?

Роб Хэмил — 33-летний гребец национальной олимпийской команды услышал о необычной гонке в Атланте, на последней летней олимпиаде. Когда-то, еще в детстве, он узнал о подвиге своего земляка Колина Куинса, достигшего на веслах Австралии, и именно это обстоятельство привело к тому, что в 22 года он стал членом национальной команды по гребле на восьмерке...

После   Атланты он ищет спутника для гонки и деньги, чтобы заплатить за лицензию на постройку лодки. Деньги он добыл просто — заложил свою квартиру в Гамильтоне, что рядом с Оклендом. Для поиска партнера пришлось использовать ТВ и газеты. Из откликнувшихся он выбрал Фила Стабса — 36-летнего полицейского офицера из Окленда, с которым вскоре приступил к тренировкам.

Психологическая совместимость двух неженатых мужчин обнаружилась в молчаливом упорном труде и... разных взглядах на одни и те же вопросы. Поднаторевший в морском деле Роб никогда бы не решился спускаться за борт в открытом море. Фил же с самого начала отбросил синдром акульего страха и едва ли не каждый день спускался в воду для очистки подводной части от ракушек. Не в этом ли секрет скорости их продвижения к цели?

Еще на Тенерифе они определили оптимальный режим гребли. Опытным путем выяснили, что гребец «сдает» после двух часов работы. И потому менялись каждые два часа, а после вахты свободный от работы занимался видеосъемкой, спал, готовил пищу, нырял за борт со скребком (только Фил), заполнял журнал-дневник и следил за местоположением лодки (только Роб). Между прочим, на борту у них не было факса с информацией о позициях других лодок, иначе наверняка бы устроили себе каникулы.

Гонка «вслепую» и обернулась феноменальным рекордом. Дефект в системе опреснения воды они устранили в первый же день, высадившись на остров Гомера. Они справились с воздушными пробками в системе опреснения раз и навсегда и буквально купались в чистейшей дистиллированной воде из мембранного опреснителя, дававшего в сутки более пятидесяти литров.

С самого начала, настроив себя на борьбу, они вырвались вперед сразу на 300 миль от остальных лодок, хотя именно в первые дни (из 26) лишь пять были с попутным ветром. В то время как другие, выбросив за борт водяной якорь-парашют, отлеживались в каюте (все равно снесет назад!), новозеландцы гребли и в «мордотык».

Каждые два часа для одного из них, когда он уступал место товарищу на подвижном сидении болтающейся на волнах лодки, приходил маленький праздник. По ночам отупевший от бессонницы Роб умудрялся еще и изучать неведомые ему созвездия Северного полушария, а прикорнув, во сне различал, как Фил готовился к сдаче вахты, и просыпался, не дожидаясь дружеского пинка в бок. «Прекратить этот кошмар можно было лишь одним способом: скорее увидеть зеленую шапку Барбадоса после уже надоевшей синевы моря, неба и жуткой черноты ночи» — я запомнила эти слова Роба на пышной вечеринке в одном шикарном ночном клубе Барбадоса, где чествовали героев.

Через неделю после «Киви Челлендж» к финишу приближалась команда французов. На подходе к острову они отказались от почетного эскорта яхт «Моторолла» или «3 Сом», что обычно делалось для пущей торжественности. В створе ворот они подняли весла, а судьи зафиксировали результат серебряной пары — 49 суток и 7 часов, довольно магическое сочетание, если кто понимает в магии цифр.

Лидер команды 50-летний Жозеф Легуин — единственный из всех участников нынешней гонки — уже пересекал Атлантику в одиночку два года назад. Тогда он за 103 дня пересек океан с запада на восток от побережья США до родного города Бреста во Франции. Но все, кажется, жаждали взглянуть на его спутника Паскаля Блонда, разделившего славу именитого гребца. Паскаль того стоил...

Едва ли не за год до гонки были определены почти все будущие гребцы, и во французской команде «Атлантик Челлендж» наряду с «матросом» Легуином значился... Паскаль Блонд — «инструктор по спорту». Кавычек в списке, разумеется, не было, и мало кто знал, что 34-летний Паскаль отбывал последний год 14-летнего срока в тюрьме города Бреста за двойное убийство в пьяной драке. Он вышел на свободу за две недели до старта на Тенерифе. Еще раньше из ворот тюрьмы выкатили... гребную лодку «Атлантик Челлендж».

Спонсором этой французской команды оказалась городская тюрьма, а заключенные-краснодеревщики постарались прославить свое заведение тремя овальными инкрустированными картинками из 150 кусочков дерева разного цвета, изображавших парящую над волнами чайку. Три чайки и в самом деле пролетели над всей Атлантикой, и лучшего воплощения мечты о свободе трудно было придумать. По негласным оценкам «общества», лодка эта была признана лучшей по дизайну.

Шутники из числа репортеров, разжигавших сенсацию, утверждали, что французы были обречены на успех с самого начала, поскольку после старта за ними увязалась команда Лондонских бобби на лодке «Сэм Дикон» с офицерами полиции Роджером Гоулдом и Чарлзом Стритом. В пылу отрыва от погони французы потеряли из виду и полицейских и всех прочих, догонять же полицейского на лодке новозеландцев не было резона, потому, дескать, они пришли вторыми...

На деле ставшая знаменитой пара из Франции имела на Барбадосе вполне достойный прием. Но сами серебряные герои, получив призы (роскошных инкрустированных черепах) из рук Терезы Ивэнс — секретаря «Челлендж компани», не дали никаких шансов репортерам. На следующий день они отправили лодку в аэропорт и улетели в Париж тем же самолетом. «Главная встреча у нас будет дома», — многозначительно заметил в беседе со мной Жозеф Легуин и всячески пресекал мои попытки сделать фотоснимки.

«Это тоже принадлежит Франции, — с неподдельной иронией добавил Паскаль Блонд, — все, что мы скажем и сделаем, пойдет нашим спонсорам и для расчета с поставщиками дорогостоящего снаряжения. Заработать деньги для тех, кто строил лодку за решетками тюрьмы, совсем нелишне, ведь и они в конце концов окажутся на свободе».

В какой-то момент могло показаться, что подчеркнутый аристократизм церемониала встречи не вяжется с демократизмом большинства участников гонки. Однако установленные организаторами правила: переплыл океан — получай не только приз, но и княжеские почести — не допускали исключений. Здесь царствовал дух океанского братства, и тот, кто пережил такое, навсегда становился другим...

Хотя оракулом на Барбадосе был каждый, кто имел спутниковую информацию о координатах лодок в океане, никто не предсказывал победы в борьбе за третье место скромной супружеской паре из Англии 50-летним Наде и Девису Раисам. Вообще к участию женщин в изнурительном плавании большинство относилось с долей иронии, и для того были основания.

На старте «отметились» шесть женщин, три, как уже говорилось, вышли из гонки и оставшиеся как бы вполне законно заняли скромные места в конце растянутой на тысячу миль армады гребных судов. Не были исключением и Раисы. Через неделю они были на 14 месте, через три недели на 17-м. Дальнейшее скорее всего кроется в них самих...

После триумфального финиша Райсов на 56 день их изнурительной работы веслами (это было 6 декабря), кажется, не было людей, которые бы не пытались объяснить взлет скромной учительницы из школы для детей-инвалидов. Хотя в этом последнем мне

видится какое-то объяснение, какой-то вызов человека, познавшего трудности детей, лишенных возможности жить нормально.

Мне удалось встретиться с Надей несколько раз: меня притягивало ее имя. «Да, — призналась Надя, — моя жизнь часто подвергалась испытаниям, и нередко спасением в этих тяготах было мое родство с Россией. Воля и работоспособность у меня от мамы и бабушки, потому и имя мое скорее память о России, чем о каком-то конкретном человеке...» Русский след в своей жизни она ощущает отчетливо, и образ неведомой ей самой страны витает над ней как самые сильные впечатления детства...

Надя специалист высокого класса, а школа для экономии хотела бы нанять молодого и дешевого наставника для детей. «Годы пронеслись. Конечно, никто не смотрит мне вслед, как раньше, кроме моего Девиса, — куда он денется от нашего счастливого прошлого? Хотя в это плавание мы отправились, чтобы сломать это прошлое именно таким необычным способом, доказав свою жизнеспособность в том числе и тем, кто вытесняет нас на обочину жизни, не имея на то веских причин. На работу я скорее всего не вернусь... Выросли и разъехались сыновья, а наблюдая за мужем, я хотела увидеть его двадцатилетним, которого так сильно полюбила.

В этом тоже причина, толкнувшая меня в море. Что я теперь знаю о нем, 50-летнем, в сутолоке повседневных забот? Оказаться с ним один на один в океане — это по сути отвертеться от нынешних забот и... вернуться в прошлое. Тысячи людей живут рядом, словно плывя по течению к старости, и давно уже не знают, что творится в твоей душе и в душе твоего молчаливого спутника тоже». Надя помнила историю смешанных команд. Сильвия Кук и Джон Фэрфакс после годового плавания в Тихом океане расстались навсегда. Американская пара Сэвиллов, напротив, в первое плавание в океан отправились уже супругами. Потом еще был Тихий океан, но и сегодня они первозданно счастливы...

«Когда случилось несчастье с французской парой на лодке «Кит», мы с Девисом словно опомнились и почувствовали на себе какой-то груз новой заботы. Я следила за продвижением других, оставшихся в гонке женщин, и не совсем понимала их медлительность. Наверно потому, что созерцательность для меня самый непонятный тип поведения, и я потихоньку заводила Девиса на некий взбрык, тем более, что с самого начала от общения с ним в новой обстановке я почувствовала такое облегчение, такой взлет и катилась с ним в наше прошлое-будущее с неизведанным ощущением нового счастья...»

В тонком механизме выживания — а это так и было — немалую роль играют символы. Зная все о легендарной Ханне Снелл, Надя и Девис назвали ее именем свою гребную лодку. В прошлом веке эта юная англичанка веселого нрава умудрилась поступить на флот в мужском обличье. Она храбро сражалась в абордажных схватках и была разоблачена лишь после второго, более тяжелого ранения.

Законы флота того времени требовали изгнания женщин с корабля с позором, как некую плату за осквернение вековой английской традиции. Нрав Ханны помог ей выжить, и весь остаток долгой жизни она провела беззаботно и счастливо, не сетуя на мимолетные трудности. «Может, веселый дух Ханны помог мне в этом рейсе найти в себе  новые силы.

Я  воображала, что плыву с ней, что я не сдаюсь, как и она, и что я — женщина навсегда... Еще я не снимала с шеи этот шарфик, память о матери». Вероятно, и Девис, который стал понятней для Нади, трудился в  угоду ее вдохновению так, как будто это была одна из его победных гонок на яхте вокруг Британских островов в его не очень давнем прошлом. Раисы ни разу не подумали о красной кнопке спасения, словно желая этим удивить окружающую их стихию. Последние слова Нади для меня: «Я была готова бороться. Недели летели одна за другой, и вдруг все это в миг кончилось такой приятной неожиданностью...»

Еще один русский след в прямом смысле оставили в Атлантике английские гребцы с лодки «Хоспискаре». 30-летний Нил Хит и 50-летний Питер Хогден. Первый — участник чемпионатов Англии, второй — ветеран, не раз побывавший в ранге чемпиона. На встрече гребцов в Лондоне они впервые узнали о подвиге Евгения Смургиса, Им понравилась идея почтить память русского гребца, мечтавшего пройти тем же маршрутом, и опустить на дно океана значки с изображением маршрута русской кругосветки. Что они и сделали. Остается надеяться, что в предстоящей в 2000 — 2001 годах гребной гонке через океан появятся и представители нашей великой морской державы.

Как-то сама собой продолжается тема «женщины и мо-, и просто упомянуть об аутсайдерах гонки — юной «сладкой парочке» и о матери с сыном, которые сражались с волнами ровно сто дней, — невозможно. Для меня это тем более важно, что, помимо их посланий с трассы и сводок, за которыми я следила постоянно, мы общались лично. В разговорах я терпеливо дожидалась, когда же выпорхнет наружу хотя бы частичка души и объяснит совсем по-иному то, что поначалу принималось за истину...

В Рождество, 25 декабря, когда пришла двадцать вторая лодка, в море оставались лишь эти «женские» лодки. Похоже, Новый год не обещал сюрпризов. Но так на Барбадосе быть не могло. Гребец Кит Скидмор с лодки «Джордж Гири» решил отпраздновать в эти дни свое бракосочетание с молодой матерью двух детей от предыдущего брака. Она прилетела на Барбадос за два дня до Нового года вместе с детьми и родителями. Босоногая невеста в подвенечном платье и жених в смокинге прошли под аркой из весел к чернокожему священнику, который устроил обряд венчания тут же на пляже... Вообще, церемониал встреч гребцов и разные празднества проводились с большим размахом. У меня создавалось впечатление, что получить право испытывать тяготы и вообще попасть в опасные приключения стало с некоторых пор привилегией обеспеченных людей.

После новогодней свадебной шумихи на Барбадосе все потирали руки в предвкушении, может быть, еще одной свадьбы. Бедняги не знали, что 22-летняя Изабель Фрайзер, как и ее спутник и друг Ричард Даквэртс, и не помышляли об этом. Они просто испытывали в пути, на лодке «Стайлус Мистрал Индсвор» ту дружбу, которая у них сложилась в их родном городе Саутхемптоне задолго до старта. И с удивлением переживали перипетии, которые неожиданно выпали на их долю.

Свои отношения сложились у них и с океаном. Они выбрали, как им казалось, самую мягкую форму общения с ним, то есть попросту не демонстрировали храбрость друг другу. Они гребли, когда делать это было легко и не вызывало страх, который спрятать от партнера было бы трудно. В шторм они запирались в каюте, предварительно закрепив все на палубе. В этом случае лодка наиболее остойчива, но и в случае переворотов она более всего защищена от поломок.

Разумеется, они опускали за борт водяной якорь — парусиновый конус с отверстием, чтобы удерживаться кормой к ветру. Тогда лодку почти не сносит назад, да и качка значительно меньше. Утро, даже если погода позволяла грести, они начинали все-таки с завтрака. Одним словом, с океаном они дружили, не вмешиваясь в дела друг друга.

Изабель сознавала, что она оказалась в океане лишь потому, что напарник Ричарда — мужчина — отказался от этой затеи. До этого Изабель лишь помогала мужчинам в их будущем замысле. Нежданная вакансия озадачила ее на три недели, когда она отовсюду слышала «неужели?» Потом она согласилась и заявила, что «тоже будет грести», что означало партнерство. Оставшиеся месяцы они уже тренировались вместе...

Их затянувшийся финиш (они прибыли на Барбадос предпоследними 4 января 1998 г.), казалось, оправдывал возглас одного из встречавших их друзей: «Изабель, ты замуж не собираешься?» Но девушка нашлась с ответом в том духе, что ее возраст больше подходит для пересечения океана, чем для замужества... И не нужно было гадать, что для Изабель, художницы-искусствоведа, внезапное общение с океаном, давшее столько неожиданных впечатлений, лишь усилило тягу к познанию самой себя и своего места в мире...

Доподлинный взгляд Ричарда на эту проблему остался мне неизвестным. Иногда впечатления от моря зашкаливали у обоих. Они даже тянулись к пресловутой кнопке, когда волны, перекатываясь через тонированно-прозрачный люк каюты, показывали свое нутро, иногда даже с водорослями и рыбами. Но они откладывали решение до утра или до хорошей погоды, и вскоре фраза «Нажми красную кнопку» стала паролем для решения возникших проблем. Ближе к финишу течение грозило пронести их мимо входных ворот гавани. Помогла «Моторолла», подтянувшая их ближе ко входу. Это означало финиш «вне зачета». В итоговом протоколе их лодка не «финишировала», а «прибыла», вот и вся разница.

О другой смешанной паре — матери и сыне — читатели знают по предыдущим публикациям. 52-летняя вдова Джейн Мик и ее 22-летний сын Дэниэл Байлз тоже испытывали свой характер и нашли таким образом время узнать друг о друге больше, чем в каждодневной жизни. Они, можно сказать, сломали традицию отчуждения родителей и детей. С океаном мать и сын вели доверительный разговор, много снимали, передавали репортажи, вели дневники и наблюдали реакцию друг друга на того монстра, что хоть и за бортом, но... ближе некуда.

Океан тоже, вроде бы, приглядывал за ними и, похоже, играл, забавляясь заставленной приборами скорлупкой, пляшущей на волнах, и двумя человечками, которые все эти три месяца с лишком умудрялись находить себе работу. Не случайно, наверно, они без всякой помощи точно попали в гавань, и их финиш 21 января венчал всю Гонку, дав ей негласное название стодневной.

О гонке в океане можно говорить много. Но скажу главное — в этом противостоянии со стихией все же меньше спорта, а больше испытания характеров тех, кто согласился на эту игру. Победителями были все 46 человек с 24 лодок. Три женщины среди множества мужчин своей победой более всего украсили это бескровное единоборство с Левиафаном. Так в древности называли Атлантику — это «море мрака», это огромное и непостижимое чудовище, сражение с которым считалось занятием опасным, но достойным.    

Татьяна резвая / фото автора,                                              

записал Василий Галенко

Я люблю смотреть на этот дом. Его яркие краски, неровные линии, гипсовые фигуры и золотистые купола — вся его неправильная гармония радует глаз. Он легко помещается на моей книжной полке. Это миниатюрная картонная копия одного из необычных домов, которые я видела в Вене. Создал их, пожалуй, самый оригинальный современный австрийский художник с длинноватым и неблагозвучным для нас именем — Фриденсрайх Хундертвассер.

В тот день моим гидом по городу была венская знакомая, преподаватель университета, болгарка Искра. Она вышла замуж за австрийца и вот уже девять лет жила в Вене. Искра обещала отвезти меня туда, где ей нравилось бывать самой — к домам Хундертвассера, что на восточной окраине Вены, рядом с Дунайским каналом.

Пришла она не одна, а со своим сыном лет семи-восьми. Симпатичного отпрыска болгаро-австрийского союза звали Клеменс-Михаил (между прочим, Михаил — это в честь Ломоносова — в московском университете познакомились его будущие родители).

Признаться, я сомневалась, что ему будет интересна наша поездка. Просто, подумала я, моей приятельнице не с кем было оставить сына дома, и она притащила его в этот непривычно морозный для Вены декабрьский день с собой.

Словно угадав мои мысли, Искра сказала:

— Знаешь, он тоже любит бывать там, где растут цветные дома. Сама увидишь.

Мы спустились в подземку неподалеку от гостиницы Вимбергер. На одной из станций пересели на электричку. За окном потянулись современные, серые, слегка припудренные снегом, городские кварталы. И вдруг — цветной кадр разорвал черно-белую ленту

— я увидела голубое здание с башней, украшенной золотым шаром. Я и Клеменс-Михаил прилипли к окну. Но яркое пятно быстро исчезло.

— Один   из  домов,   спроектированных Хундертвассером, — сказала Искра. — Это...

Я могла предположить все что угодно

— от музея до планетария, но только не то, что услышала от своего гида.

— ...завод для  переработки  мусора, можно сказать, — мусорный крематорий», Да, да, не удивляйся. Хундертвассер вообще очень  внимательно относится  ко всему, что связано с природой и окружающей средой, — продолжала Искра. — В последнее время, сменив множество увлечений, он посвятил себя экологии, Главное же его увлечение... Впрочем, об этом позже. Приехали.

На улицах, по которым мы шли, было немноголюдно. Третий день рождественских каникул. Кто уехал в горы покататься на лыжах, кто сидел дома — доедал рождественского гуся с картофельными клецками и принимал запоздалые поздравления.

Но на углу Левенгассе и Кегельгассе было оживленно. Щелкали фотоаппараты, звучала разноязычная речь, люди, задрав головы, рассматривали удивительное сооружение.

Клеменс-Михаил радостно подпрыгнул, будто увидел своего приятеля. В этом доме действительно было что-то ребячливое, он напоминал детские рисунки, яркие и фантастичные, наивные и немного смешные. Представьте себе, здесь не было ни одного одинакового окна, колонны тоже разные (некоторые наклонные, словно падающие). И деревья на крыше!

И в то же время дом венского художника был похож на огромный многопалубный корабль, избороздивший немало морей-океанов. Он привез на своем борту в холодновато-сдержанную Вену восточное многоцветье, римские статуи, византийские купола.

— Так вот, главным увлечением Хундертвассера, — прервала (впрочем, весьма кстати) мои наблюдения Искра, — были путешествия. Они вдохновляли его на творчество. Африка, Америка, Япония, Европа. В общей сложности Хундертвассер совершил, наверное, не одну кругосветку на своем судне «Дождливый день». Любопытно, что этот солнечный человек любит дождливые дни. В такие дни ему особенно хорошо работается.

День, в который мы приехали к дому Хундертвассера, не был дождливым, но мороз тоже гнал под теплую крышу. Однако попасть в дом нам так и не удалось. Дело в том, что люди, живущие в нем (а это жилой дом), просто не пускают изрядно надоевших туристов. Их можно понять. Представьте себе, если бы в вашу квартиру ежедневно водили экскурсии, И так-то трудно жить в доме, где пол буквально уходит из-под ног.

Зато находящийся неподалеку Кунстхаус — музей с постоянной экспозицией работ художника и выставочными залами оказался вполне доступен. В нем не было ничего музейного в привычном понимании, Угрожающих надписей вроде наших «Руками не трогать», дремлющих смотрительниц в залах и торопливых экскурсоводов. Лишь часто встречающееся снаружи и внутри здания сочетание черного и белого цветов придавало ему некоторую серьезность в сравнении с буйным многоцветьем дома на Левенгассе.

Внизу можно было посидеть в кафе или пройтись по сувенирным магазинчикам. Казалось, что вся замерзшая толпа туристов, также как и мы, не попавшая в Хундертвассерхаус, решила согреться чашечкой кофе или стаканчиком вина, потолкаться у полок с сувенирами. Одним словом, внизу было суетливо и весело.

Наверху, у входа в зал с работами художника, я увидела его фотографию. Трудно было поверить, что этому человеку с молодыми глазами и в забавной кепке было почти семьдесят.

Хундертвассер родился в 1928 году в Вене. Настоящее имя художника — Фридрих Стовассер. Имя, под которым он известен в мире, — двойной псевдоним: «Фридрихсрайх» означает «Царство мира», «Хундертвассер» — «Сто вод».

В этом придуманном имени — его настоящая жизнь, наполненная странствиями и приключениями. В молодости Хундертвассер был матросом на торговом судне, даже летал на воздушном шаре. Уже в зрелом возрасте на деньги, собранные от продажи картин, он купил в Палермо старое, проеденное солью грузовое судно.

Отремонтировал его и продолжил свои путешествия. В светлом зале с огромными от пола до потолка окнами и экзотическими растениями в кадках я рассматривала яркие полотна. Названия картин были также необычны, как и они сами: «Желтые корабли — желтые поцелуи», «Цветущие дома», «Если бы у меня была негритянка, я бы ее любил и рисовал».

У последней Искра рассказала мне историю, скорее, легенду о том, что когда художник был в Африке, он влюбился в чернокожую женщину. Путешествие закончилось. Хундертвассер вернулся домой, в Вену, Но с тех пор в его живописи и архитектуре навсегда поселилось жаркое африканское солнце...

Живопись Хундертвассера не умещается в рамки какого-либо направления или стиля. Она не вполне предметна, но и чисто абстрактной ее не назовешь. Она оставляет место фантазии зрителя.

Начав рисовать в двенадцать лет, Хундертвассер так и остался гениальным самоучкой, хоть и проучился три месяца в Венской академии искусства. Как знать, может быть, стань он академиком живописи, и не было бы его самобытного стиля. Да и какой «серьезный» художник будет расхаживать в непарных носках и сандалиях собственного изготовления!

Не идти против природы — главное правило венского живописца. Любопытно, что для своих картин он делает собственные краски. Хундертвассер пользуется желтым и красным кирпичом, углем, глиной, известью, землей. Они грубее промышленных, но их можно видеть и чувствовать.

Его полотна растут как деревья. Медленно наливаясь жизненной силой. И процесс этот нельзя торопить, считает художник. Чем дольше растет дерево, тем оно прекрасней.

Я заметила, с каким интересом Клеменс-Михаил разглядывает картины, явно борясь с желанием их потрогать. Может быть, они напомнили ему об оставшихся дома цветных мелках, подаренных на Рождество. Наверное, ему не терпелось пустить их в дело, запечатлев на серой стене соседнего дома свои истории...

Завершилось наше путешествие в китайском ресторанчике неподалеку от Кунстхаус. Казалось, он тоже принадлежал к тому «царству мира» на венской окраине, в котором я побывала и от общения с которым у меня осталось большее ощущение праздника, чем от остальной опустевшей рождественской Вены.

— Жаль, что там, где живу я, на московской окраине, нет таких удивительных домов, — посетовала я.

— Почему же нет. — Искра улыбнулась и протянула мне то ли книжку, то ли открытку.

Я открыла. И из нее, как волшебный замок из детской книжки-раскладушки, вырос дом венского фантазера...

Вера Семенова

Вена

Аландские острова — архипелаг, расположенный при входе в Ботнический залив у юго-западного побережья Финляндии. Аланды — самоуправляющаяся территория Финляндии, называемая по-фински Ахвенанмаа и Оланд — по-шведски. Со своим флагом, столицей и парламентом. И неизгладимыми следами русской истории...

Зима 1809 года выдалась на Балтике суровой, и в марте Ботнический залив был еще скован прочным льдом. Командование русской армии, находившейся в Финляндии по случаю очередной войны со Швецией, решило воспользоваться этим и взять реванш за разгром в апреле прошлого, 1808 года русского отряда полковника Вуича, захватившего поначалу Аландские острова.

Прибывший в армию император Александр I согласился с этим намерением, и два корпуса русской армии по льду Ботнического залива двинулись на Аланды, занятые шведами.

Десять тысяч человек корпуса генерал-лейтенанта Багратиона наступали пятью колоннами, одна из которых обходила архипелаг с юга. А с севера на него двигался пятитысячный корпус генерал-лейтенанта Барклая де Толли. Впереди наступающих шел передовой отряд гусар генерал-майора Кульнева, в котором находился Денис Давыдов.

Неделя   понадобилась русским  войскам,   чтобы  достичь  Фаст   Оланда — главного острова архипелага. «Войска Вашего Императорского Величества ознаменовали себя неограниченною ревностию и явили пример неутомимости. ...Тщетно полагал неприятель остановить быстрое преследование их многими и большими засеками, в густоте лесов поделанными, они обошли их или разметали и, переходя ледяные необозримые пространства, преодолели все препоны, самою природою поставленные», — докладывал царю Петр Иванович Багратион. Пятого марта 1809 года весь Аландский архипелаг был занят русскими войсками. А пятого сентября того же года был заключен Фрид-рихсгамский мир, закончивший эту, пятую по счету, русс ко-шведе кую войну, оказавшуюся последней в истории отношений России и Швеции. Финляндия и Аландские острова отошли к России. И, как казалось, навсегда...

В марте 1918 года после выхода России из первой мировой войны по сепаратному договору с Германией — Брестскому миру — на Аланды вернулись войска нейтральной Швеции. А следом за ними пришли немцы, чьи военные корабли густо задымили на рейде Эккере — некогда самого западного населенного пункта России. Русские части, сдав недавнему противнику оружие и боевую технику, покинули архипелаг. Русская история Аландов закончилась.

Паромы в главный город Аландов-Мариехамн ходят с финского побережья круглый год. До Мариехамна — «Гавани Марии» (по-фински называемого Марианнахамина) можно быстро долететь с материка самолетом. Но неторопливое плавание на судне в шхерах дает несравненно больше впечатлений, хотя и не позволяет увидеть всю панораму словно упавших в море тех самых островов и скал, что образуют Аландский архипелаг.

В таком каботажном плавании не перестаешь удивляться: судно идет по совершенно спокойной воде, какая бывает при полном штиле, скорее даже по озеру, между бесчисленными островами, поросшими лесом. Иногда они проходят так близко от борта судна, что кажется, будто оно идет по суше. Судно движется по «проезжей части» водной дороги, фарватеру, и невольно замечаешь, сколь тщательно он обозначен: огромное число маяков, вех, буев. Ночью все это светится, и фарватер напоминает городскую улицу.

Можно бесконечно наблюдать смену островов, но так и не заметить, когда среди них покажется главный — Фаст Оланд, то есть — в переводе — Главный из Аландов. Об этом догадываешься, когда на берегу появляется множество домов, паромный терминал, развевающиеся на высоких флагштоках флаги Финляндии, Аландов и Европейского Союза. И огромный четырехмачтовый барк «Поммерн», стоящий у вечного для него причала. Четырехчасовое плавание из Турку закончено.

История возникновения Мариехамна связана с Восточной, или Крымской войной, определившей дальнейшую судьбу Аландов как демилитаризованных островов. После войны местная общественность обратилась к императору Александру 11 с ходатайством разрешить основание города-порта на главном острове.

А чтобы наверняка получить согласие, ходатаи предложили наименовать город в честь супруги императора Марии Александровны. Царским манифестом 4 февраля 1859 года основание города Мариехамна («Гавани Марии») было «всемилостевейше» разрешено, а 20 февраля 1861 года была подписана грамота, устанавливавшая статут города. От этой даты и ведется отсчет его существования.

Если вы хотите совершить путешествие в XIX век, точнее, в его вторую половину, приезжайте в Мариехамн. Вас встретит тихий, малоэтажный, чистый и уютный городок. Автомобили не будут мешать вам спокойно прогуливаться по улицам, и вовсе не потому, что их здесь нет. Зато придется уступать дорогу велосипедистам.

И с опаской глядеть на проносящихся вблизи вас молодых людей на роликах. Вы будете идти мимо аккуратных домиков и наверняка обратите внимание на один из них, на котором сохранилась латунная табличка с датой постройки — 1876. Вы заметите, что во дворе многих домов стоят на специальных подставках — кильблоках суда: яхты, катера, моторные и просто лодки, в мае еще не спущенные на воду, но уже подготовленные к этому ежегодному торжеству и сверкающие свежей краской.

Вас обрадует обилие цветов и деревьев и тот уход, которым они окружены. Вас поразит спокойствие, с которым можно ходить по городу днем и ночью. Мой гид по Мариехамну консул России на Аландских островах Владислав Караваев говорил мне, что последнее громкое преступление было совершено двадцать лет назад: муж из ревности убил жену.

Среди аландцев нет случайный людей, лишь заехавших сюда «на ловлю счастья». Право на жительство предоставляется лишь гражданам Финляндии, прожившим на Аландах не менее пяти лет и обладающих «удовлетворительным знанием шведского языка», на котором говорят аландцы. И только они имеют право владения недвижимостью и занятия экономической деятельностью. После пятилетнего отсутствия аландцы лишаются своего гражданства.

Удивительная чистота города отчасти объясняется тем, что он стоит на граните, называемом здесь рапакиви. На граните растут сосны. Сотрудники консульства говорили мне, что здесь можно неделями не чистить ботинки. Я не пробыл на Аландах так долго, но то, что ботинки, вычищенные утром, вечером остаются чистыми — отметил.

Летом на Аланды съезжаются отдыхающие из Скандинавии и других стран Европы точно так, как когда-то россияне массами выезжали в Крым. Природа здесь не испорчена человеком, можно ловить рыбу и в море, и в озерах. Осенью — на спиннинг — щук, весной — на удочку — семгу и морского тайменя; можно ловить даже радужную форель в небольших озерах, где ее специально разводят. И хотя на всякую ловлю нужна лицензия — получить ее несложно, и цена вполне доступна.

В лесах Аландов полно черники, брусники, грибов. Но, по скандинавскому обычаю, собирают только лисички, называемые здесь «кантарелла». Это — любимый аландский гриб, изображение которого часто встречается на дверях кафе, в отелях и магазинах. Впечатление, что Аландские острова — сплошной гранит, оказалось обманчивым.

— На островах двенадцать тысяч гектаров пахотной земли, — рассказывал мне господин Эрландсон, спикер лагтинга, встречу с которым организовал консул Караваев. — На них выращивают картофель и в последние годы — рапс. Разводят скот, организовано мясное производство.

Об экологии мне пришлось вспомнить еще раз, когда, воспользовавшись советом спикера и содействием консула Караваева, я побывал на заводе компании «Чипе». Он находится приблизительно в тридцати километрах от Мариехамна, в живописном месте, которое нисколько не портит своим видом. Здесь нет ни уродливых труб, ни глухих заборов. Длинное здание завода выходит прямо на асфальтированную площадку, вокруг которой много зелени, цветов.

Главный технолог Христср Клемес провел меня, облачившегося в белоснежный халат и ярко-красную бейсболку с фирменной эмблемой, по цехам завода. Рабочих, одетых словно хирурги, в белые штаны и халаты, в цехе один — два, сразу их и не замечаешь. И никаких дымящих труб. Разве что слабый приятный запах жареной картошки.

Как мне показалось, наибольший интерес у спикера лагтинга вызвали разговоры об «Аландской модели самоуправления». Он заметно оживился, рассказывая историю этого политического феномена.

После падения монархии в России в Мариехамне собрались представители аландских провинций-коммун, чтобы сообща начать работу по воссоединению со своим старым отечеством — Швецией. Была составлена просьба к шведскому королю и правительству принять Аланды под свое покровительство. К декабрю 1917 года были собраны подписи почти всего взрослого населения Аландских островов.

Но такая обстоятельность сыграла с аландцами злую шутку: 6 декабря 1917 года Финляндия объявила себя независимой республикой (самопровозглашенной, как мы сказали бы сейчас) и отказала Аландам в их праве на самоопределение, понимаемом как присоединение к Швеции. При этом Аландам все же было обещано самоуправление. В мае 1920 года финский парламент принял закон об аландском самоуправлении. Аландцы встретили этот закон «в штыки». В аландском парламенте, выбранном еще в 1918 году, произошли бурные дебаты, закончившиеся тем, что два лидера Сундблум и Беркман были арестованы по обвинению в государственной измене.

В дело вмешалась Англия, предложившая передать вопрос в Лигу Наций. 24 мая 1921 года Лига приняла решение о суверенитете Финляндии над Аландами, но рекомендовала ей дать аландцам законодательные гарантии самоуправления, демилитаризации и нейтралитета. Через три дня Швеция, скрепя сердце, подписала так называемый Аландский договор с Финляндией.

С 1954 года Аландские острова имеют свой сине-желто-красный скандинавский флаг. В 1984 году на Аландах начали выпускать свои почтовые марки, которые, хотя и действуют при отправлении корреспонденции в любую точку Финляндии и мира, но продаются только на Аландских островах.

Я уже говорил о следах русской истории на Аландах. Между прочим, они проявляются и в том, что в аландском диалекте шведского языка сохранились русские слова. С ними меня познакомил Кеннет Густафсон, молодой научный сотрудник Аландского музея, досконально изучивший русскую часть истории своего края. Странно было слышать из уст Кеннета, не говорящего по-русски, родные для него русские слова: чуть-чуть, будка, дача, бочка, сарай, пирог и — дурак. Последнее, правда, означает хитреца, хитрована. А будка стала означать кутузку, полицейский участок. Услышав это, наш молодой русский спутник сострил: «Дурак не будет сидеть в будке».

От Кеннета Густафсона я узнал и незнакомое мне прежде русское имя — Николай Ситков. В центре Мариехамна расположен большой универмаг, называемый Galleria Sitkkoff. А перед ним — бронзовый памятник: стоящий человек высокого роста, в длинном изящном сюртуке держит в руке снятую шляпу-цилиндр и всматривается куда-то вдаль. «Вице-консул Николай Ситков. 1828 — 1887. Торговец. Судовладелец», — написано по-шведски на пьедестале из темного гранита.

Если в «Галерее Ситкова» марие-хамнцы покупают разнообразные товары, то у памятника Ситкову назначают свидания и деловые встречи. Этому способствует маленькое уютное кафе на открытом воздухе, которое тоже называется Sitkkoff . В общем, самое популярное место встречи в Мариехамне — «у Ситкова». Мне захотелось узнать что-либо о соотечественнике, столь почитаемом в Мариехамне, и Кеннет связался с Кристиной Реммер, работающей в местной библиотеке и занимающейся историей семьи Ситковых.

И вот что она рассказала. Основатель торговой династии Михаил Ситков (1802-1861), вначале промышлявший в финском городе Савонлинна, в 30-х годах перебрапся на Аланды, где строилась русская крепость Бомарзунд. В это время в семье уже был старший сын Николай, родившийся в 1828 году еще в Савонлинне. В Бомарзунде родилось еще трое сыновей: Петр, Александр и Михаил. Все четверо сыновей Михаила Ситкова продолжили дело отца, но особую известность на Аландах приобрел старший сын Николай.

Николай Михайлович Ситков был одним из основателей Мариехамна, входил в комиссию по формированию городской управы. Позже занимал пост городского казначея и был заседателем городского суда. Организация торгового мореплавания на Аландах — во многом заслуга Николая Михайловича. Недаром он состоял почетным вице-консулом Швеции и Норвегии на Аландских островах.

...В светлые майские сумерки «у Ситкова» собирается молодежь. Снимаю, как мне кажется, незаметно, одну молодую пару. В ответ получаю явно дружественный взмах рукой. Подхожу, здороваюсь. «Кто это: аландец, финн?» — спрашиваю, кивая на бронзового человека.

— Нет, это — русский Ситков, он основал здесь торговлю, — слышу в ответ.

Николай Михайлович Ситков умер в Мариехамне в 1887 году и похоронен на местном кладбище. Здесь же похоронены семеро наших моряков-подводников, погибших 25 июля 1916 года при бомбардировке немецкими самолетами судна «Святитель Николай» — базы 5-го дивизиона подводных лодок Балтийского моря.

О России времен Николая I напоминает здание русской почты в Эккере. Двухэтажный дом, построенный в 1828 году, выглядит так, словно стройка только что закончилась. Во дворе сохранились многочисленные каретные сараи и конюшни, а в самом доме устроена небольшая музейная экспозиция: кабинет и жилая комната почмейстера. Неподалеку от почты — старинный причал, некогда самая западная полоска Российской империи, откуда уходили почтовые суда. Тут же обелиск с трогательной надписью по-шведски: «Вечная память и благодарность нашим праотцам за почтовую связь через Аландское море».

Но самый знаменитый след нашей истории на Аландах — это, конечно, развалины крепости Бомарзунд в восточной части Фаст Оланда, куда мы озлили с консулом Караваевым и Кеннетом Густафсоном.

Крепость в одной из отдаленных и труднодоступных частей Российской империи строилась долго и бестолково. За двадцать два года, к 1854 году, когда очередная, девятая по счету русско-турецкая война после вмешательства в нее Англии и Франции превратилась в Восточную, или Крымскую, было готово только три крепостных башни.

В начале августа 1854 года к Бомарзунду подошло сорок французских кораблей, доставивших двенадцать тысяч солдат. Корабли английского флота блокировали Аландские острова, не давая возможности русским придти на помощь осажденной крепости. Осада началась 13 августа бомбардировкой крепости с французских кораблей.

Обстрел длился весь день и продолжался ночью. На второй день осады, 14 августа, крупнокалиберные орудия с английских кораблей начали обстрел северного фланга крепости — башни Нотвик. Через несколько часов в гранитной стене была пробита громадная брешь, и большинство орудий башни было уничтожено, к вечеру замолчало последнее русское орудие.

Ночью французы высадились у крепости и всего в двухстах метрах от нее развернули артиллерийскую батарею, которая и завершила осаду. В полдень августа 1854 года крепость Бомарзунд пала.

Разгром русского гарнизона довершила эпидемия холеры, начавшаяся незадолго до этого. Оставшиеся в живых были погружены на корабли и отправлены в Англию и Францию. В 1878 году император Александр II, узнав о могиле пленных бомарзундцев в маленьком городе Луис на юге Англии, повелел установить им памятник. Он до сих пор стоит там, в городе Луис, графство Сассекс.

В сентябре 1854 года союзные войска покинули Аланды, взорвав остатки крепостных сооружений Бомарзунда. И при этом предложили шведам занять Аландские острова, но Швеция не рискнула воспользоваться этим предложением.

По Парижскому мирному договору 1856 года, завершившему Крымскую войну, Аландские острова были возвращены России — но на правах демилитаризованной зоны: в дальнейшем их использование в военных целях не допускалось.

И вот мы ясным майским днем едем на восточное побережье Фаст Оланда к проливу Бомарзунд, где сохранились остатки русской крепости. За рулем консульского микроавтобуса сидит Игорь Рыльцин, рядом — в качестве гида Кеннет Густафсон и как добрый хозяин, принимающий гостей — консул Владислав Караваев. Нам предстоит проехать около сорока километров до коммуны Зунд, одной из шестнадцати, на которые разделены Аланды.

По красноватому асфальту проезжаем леса, поля, и становится окончательно ясно, что Аланды — не только, и даже не столько, гранит. Поражает, как аккуратно возделаны поля, часто заботливо укрытые легким белым материалом.

Рядом с домами, на которых укреплены «тарелки» спутниковой связи, видны старинные ветряные мельницы. Сами же дома окрашены в характерный коричневый цвет. Считается, что именно такая краска, приготовляемая по старинному рецепту, пришедшему на Аланды из Швеции, препятствует гниению дерева в сыром островном климате. Очень любопытна конструкция аландских изгородей: косо положенные во всю длину жерди, опирающиеся на перекладины П-образных стоек.

Кеннет то и дело показывает: «Вон там в первую мировую войну была русская артиллерийская позиция», «А там располагалась автомобильная рота». Особенно хорошо Кеннет знает, где на Аландах базировалась русская морская авиация, о действиях которой он написал специальную книгу. Мы останавливаемся перед широкой полосой остро раздробленного гранита, поросшего соснами. Кеннет объясняет, что это — защитное кольцо крепости, должное затруднить продвижение неприятеля. «Но, как и крепость, оно закончено не было», — добавляет Кеннет.

Едем дальше, вот, наконец, и указатель — Бомарзунд. Мы оказываемся перед скромным памятником, напоминающем о событиях 1854 года. Остатки крепостной стены на берегу...

В относительный порядок приведена башня Нотвик, вернее то, что от нее осталось. Восстановлены перекрытия, поставлены пушки. На обратном пути мы посетили заброшенное крепостное кладбище.

Замшелые каменные плиты: «Первый врач Бомарзундского госпиталя коллежский асессор Александр Владимирович Бублеев», «Унтер Цейхвартер 12 класса Алахов» ...Сохранился единственный гранитный памятник: «Андрей Акцынов, сын инженер-капитана, младенец 3-лет, умер 30 ноября 1835 года». А в стороне от главной части кладбища — большой деревянный крест в память о всех бомарзундцах, умерших от холеры...

На другой день, попрощавшись со всеми, кто мне помогал, я уже был на палубе парома «Викинг-Лайн» и долго глядел на тающие берега Аландских островов, вобравших следы русской истории в свой круг чистой природы.

Владимир Лобыцын / фото автора

Аландские о-ва, Финляндия

Все началось с названия острова. Я часто слышала его, путешествуя по Хорватии, и оно запомнилось — видимо, своим непривычным для русского уха звучанием: Крк. Остров Крк. Было в этом сочетании согласных что-то царапающее и тревожное...

Римляне называли этот остров Курикорум (Curicorum) — по имени давно исчезнувшего средиземноморского народа. Греки именем богини Керкиры нарекли лежащий неподалеку остров, который сейчас известен как Корфу. Курикорум, Керкира, Крк — и тут и там одинаковые скребущие звуки. Что бы это значило?

При первой же возможности я отправилась на остров Крк, чтобы попытаться разрешить эту лингвистическую загадку. Но судьбе было угодно подбросить мне совсем иной сюжет...

Дорога бежала по берегу моря (остров лежит в северной Адриатике), спускаясь от города Риеки на юг, к увалу Скотта, напротив которого и находится остров. Когда-то на берегу залива («увал» по-хорватски и значит «залив») жил брат знаменитого Вальтера Скотта — Александр Скотт. Он разводил лошадей и тем оставил по себе добрую память. В его честь и назвали залив.

Остров Крк походил на громадное морское животное: бело-желтые бока береговых гор и мощный зеленый загривок. Казалось, оно всплыло на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, оглядеть морскую синь, близкий берег, усеянный домами и людьми, — и снова уйти на глубину, в свой мир тишины и покоя. Но люди привязали его к берегу стальной ниткой моста.

Я спустилась к воде, ближе к мосту, чтобы лучше рассмотреть его. Изящные дуги-опоры, перекинутые через пролив, упирались посередине в скальное тело маленького островка, лежащего между материком и Крком. Над опорами, поддерживаемая металлическими конструкциями, летела стрела моста. Вспомнились акведуки римских времен: такая же плавность и совершенство линий... Римляне захватили остров, когда на нем жило племя либурнов. Они строили отличные корабли, и римляне, переняв их мастерство, стали называть свои корабли «либурнами». Флотилии либурнов доставляли на остров оружие и продовольствие для римских легионеров...

Так было когда-то. А сейчас поток машин пересекал пролив. Мост, длиной в полтора километра, построили в 1980 году; по нему проходят и нитка водопровода (на острове одна — единственная речка), и нитка нефтепровода. Зимой мост для машин закрывают: здесь часто дует северный ветер-бора со скоростью 120 км/час. И Крк, как и в прежние времена, оказывается отрезанным от материка, правда, не совсем: на острове есть аэродром, аэропорт.

Уплатив положенную «цистарину» (проезд платный), наш автобус въехал на мост и скоро уткнулся в береговые скалы, обтянутые зеленой сеткой. Проскочили мимо них, и вот он, остров Крк — четыреста восемь квадратных километров серо-зеленых холмистых просторов, залитых осенним солнцем...

Я проехала его насквозь — от самой северной точки до самой южной, и ощущение простора, вольности, ветра, относительной и счастливой изолированности от мира не покидало меня. Казалось, здесь люди должны были жить по-другому...

Городок Омишаль был первым на моем пути. Типичный средневековый приморский город: высокая башня — и вокруг нее море черепичных красных крыш, выросших на камнях, помнивших давние времена; узкие тихие улочки, которые, как и плошадь перед башней, наполняются светом, музыкой, веселой толпой во время летних музыкальных фестивалей. Вот тогда-то и можно увидеть «сопело» -старинный музыкальный инструмент хорватов, напоминающий длинную дудку. А вокруг городка — кольцо зелени, мысы, вдающиеся далеко в море, заливы, разноцветные яхты...

Во всей этой живописной картине меня особенно тронула одна деталь: церковь — Благовещения Марии, в фасадную стену которой была врезана каменная доска с надписью. Надпись — ее относят к XV веку — сделана глаголицей. С трудом различала я сложные и красивые по рисунку буквы: соединенные в фигуры прямые палочки, петельки, кружочки, трапеции...

Какую давнюю страницу истории хорватов приоткрывали эти полустершиеся знаки! Ведь глаголица — одна из древних славянских азбук, распространенная в X — XI веках в основном у юго-западных славян, но бытовавшая и у наших предков. Как известно, хорваты — потомки тех славян, которые пришли на эти земли в VI — VII веках, потеснили здешних романизированных жителей и много веков — уже будучи верными католиками — отстаивали тем не менее свою глаголическую письменность.

Хорваты держались за нее дольше всех — как за знак своей самобытности. Даже в XIX веке некий Иван Берчич издал глаголическую Библию в отрывках. Хотя, надо признать, это была сложная и не очень удобная письменность, поэтому и вытеснила ее у православных славян кириллица, а у католиков — латиница.

Омишаль был известен как важный центр грамотности и глаголического письма. Однако и в других городах острова Крк я   находила следы прошлого хорватов.

В городе Крк, например, на центральной площади вмонтирован в стену камень с надписью, начинающейся знакомым славянским оборотом: «Пресветлый город Крк...» Как странно читать эти слова на площади, которую именуют Форум, в городе, где на аллее расставлены «таши» (слово турецкое!), каменные колеса, которыми римляне давили оливки, где главные здания — Кафедральный собор Девы Марии и крепость принадлежали могущественным хорватским князьям Франкопани, которые столько сил потратили на то, чтобы придать своей фамилии сходство с родовым именем римских патрициев...

Все смешалось на острове Крк: либурны, римляне, хорваты... Каждый новый шаг истории давался кровью. Об этом помнит земля острова, это сохранили предания. И в последней войне, бушевавшей на территории бывшей Югославии, остров Крк не остался в стороне: на его аэродром садились самолеты с гуманитарной помощью. Увы, несмотря на свою островную изолированность остров Крк все века жил так же, как все человечество...

Дорога серпантином поднимается в гору и ведет в город Башка, что лежит на южной оконечности острова. Неосторожный олень перебегает шоссе — рядом с городом Крк охотничьи угодья. Склоны холмов исполосованы выложенными из камней стенками, это — «громами», они огораживают пригодную для посевов землю. Старая мельница, чудом сохранившаяся, ловит крыльями ветер.

С последнего поворота дороги, с высшей точки ее открылась панорама долины. Город Башка со стрелой колокольни лежал внизу, в зеленых распадках гор пестрели крыши деревень, на склонах паслись стада овец (говорят, баранину с острова Крк подавали еще к столу Нерона). Стога сена, оливковые рощи, виноградники, белое свечение камня в траве... За кудрявыми от листвы невысокими горами поднимались серые, голые, вылизанные ветром вершины. Бора прилетает с моря, с его безбрежных просторов и не щадит ни маленькие острова, что виднеются у берегов острова Крк, ни сам Крк...

Неподалеку от Башки, в Юран-дворе, находится церковь св. Люции. Она вновь возвращает меня к «глаголическим памятникам». Это ранняя романская церковь, построенная на развалинах римской виллы примерно в 1100 году. Землю под ее строительство подарил хорватским отцам-бенедиктиниам хорватский король Звонимир.

Так бы и существовать этой церкви в безвестности, если бы в середине прошлого века местный священник Петар Дорчич не обнаружил в полу церкви известняковую плиту, покрытую глаголическим письмом; поверху доски тянулась полоска орнамента из листьев. В 1865 году плита была частично прочитана кркским каноником Иваном Црнчичем, а спустя столетие — уже полностью — доктором Франё Рачки.

Оказалось: надпись повествовала о строительстве церкви св. Люции и восхваляла короля Звонимира за щедрый подарок. 13 строк глаголических букв и орнамент вырезал безвестный мастер на плите размером почти два метра на метр.

«Башчанская надпись» — документ хорватской глаголической культуры, самый древний хорватский литературный памятник. В 1934 году плиту перевезли в Загреб, в Хорватскую Академию искусств и наук, а для церкви св. Люции сделали гипсовую копию.

...Поздно вечером, прогуливаясь по тихим улочкам Башки, освещенных огнями уличных кафе, я вышла к пирсу. Он далеко вдавался в море, и я шла и шла по нему, до красного

огонька, горевшего на краю.

Неподалеку мерцал зеленый свет маяка, но до него было не добраться: нас разделяло море, темное, молчаливое, словно поглотившее все прошедшие века с их борьбой и страстями, выпавшими на долю острова. Но одна страничка его истории мне все же приоткрылась...

А само название острова в переводе с хорватского, как выяснилось, не таило в себе никакой тайны и   означало «горло» или «загривок». Наверно, остров многим напоминал громадное морское животное, выплывшее из глубины, чтобы посмотреть на белый свет.                          

Владимир Лобыцын / фото автора

О. Крк, Хорватия

На этот раз судьба забросила меня в село Хыналыг, затерянное в горах Азербайджана. Целых три дня я бродил по его улочкам, словно выплывшим из средневековья, видел живьем людей, о предках которых писали Страбон и Плиний, слышал язык их, на котором могли говорить внуки Ноя и дети Яфета... А доехал до этих чудес я на стареньком газике, который мне дали в Кубе, районном центре на севере республики.

С Хыналыга, с истоков его истории, и потечет мой рассказ.

Я начну с Библии:

«И остановился ковчег в седьмом месяце, в семнадцатый день месяца на горах Араратских.»

«И вышел Ной и сыновья его, и жена его и жены сынов его с ним; все звери и (весь скот, и) все гады, и все птицы, все движущееся по земле, по родам своим, вышли из ковчега.»

«И благословил Бог Ноя и сынов его и сказал им: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю (и обладайте ею).»

«На всей земле был один язык и одно наречие.»

Дважды я посещал Хыналыг, не зная, что слышал в селе этот самый язык или одно из его наречий... Первый раз — лет тридцать назад. Дороги в Хыналыг тогда еще не было. Она обрывалась у последнего азербайджанского села Кали-Худат. Пока к нему ехали, горы ползли, как гигантские волны, и газик нырял в них, как Ноев Ковчег во время всемирного потопа. Вот и Кали-Худат позади. Дальше вели в Хыналыг лошадиные тропы, обтекая белые валуны, скатившиеся с вершин. И наш газик пополз по ним, цепляясь за травянистые склоны всеми четырьмя колесами. Попал в туман. Он оказался облаком, налезающим на перевал.

С перевала открывался немой и торжественный вид: горы словно висели вокруг, как дым, их вершины сияли снегом, а в ущельях чернели ручьи, будто трещины.

— Вон Шахдаг, — показал мне рукой водитель.

Я вгляделся: купол великой горы был прозрачен. Он таял вдали, как невидимый бог, на которого можно молиться. А потом мы съезжали в пропасть. Особенно страшно было на осыпях: все камни на склонах были живые; чуть тронутые колесами, они текли вниз, таща за собой машину. Ничего, обошлось. Только к вечеру мы добрались до реки. До той черной трещины. На вершинах теснин горел закат, а река Кара-су — Черная вода — струилась по гальке в сумраке.

И вдруг за ее излучиной возник перед нами холм, крутой и высокий. Кара-су огибала его подошву. А на вершине холма — Хыналыг в виде слипшейся груды кристаллов. Кристаллами были его дома с плоскими крышами, тесно прижатые друг к другу. Они нависали над холмом, как шапка. Улиц не было, были крыши. По крышам возвращались с пастбищ коровы, на крышах орали ослы, суетились люди. Кончался день, и Хыналыг гудел, как улей.

И наш Ноев ковчежек, именуемый газиком, тихо всплыл из глубин времен и пристал на Холме хыналыгском...

...Что мне, однако, было о них известно? Какие воспоминания оставили об этих людях античные историки Страбон и Плиний?

«...Много разных племен обитает на Кавказе, скрываясь в высоких горах, как внутри осажденной крепости. Зимой из-за снежных заносов проникнуть туда невозможно. А летом они сами спускаются с гор вместе со своей кладью, лежа на шкурах и скользя по льду.

А сходят они на равнину за солью. Это дикие, воинственные и самобытные люди, однако при деловом общении честные и не обманщики. Не зная числа больше ста, они занимаются лишь меновой торговлей. От жителей низменных мест они отличаются красотой и высоким ростом. Их одежда — войлочная шапка, хитон с длинными рукавами и шерстяные штаны. Они любовно разрисовывают ее изображениями животных.

Закончив дела на равнине, они снова уходят в горы, подвязывая к ногам из-за снега и льда широкие куски сыромятной бычьей кожи, утыканные шипами и по форме своей напоминающие литавры...»

...И пропадают в этих горах на два тысячелетия. Чтобы снова предстать предо мною, спускаясь к машине со всех хыналыгских крыш! Они окружают меня оживленной толпой, их силуэты маячат на фоне гор, а их непонятная речь течет в темноте, как поток Кара-су, с запинками и придыханиями. И как старого друга, они приглашают меня в свой дом.

За тридцать лет здесь ничего не изменилось. Я иду в каменный, сложенный как бы из огромных зерен дом, поднимаюсь по лестнице вслед за хозяином, который топчет ступени ее такой же обувью, о которой писали Страбон и Плиний. Это куски сыромятной бычьей кожи, стянутые шнуровкой. Хозяин разувается у дверей. И входит в комнату в шерстяных носках, на которых яркими нитками вывязаны стилизованные изображения животных.

Как тепло и уютно пройтись по коврам, сознавая, что тебя окружают холодные снежные горы. Я сажусь на подушки, набросанные у стены. Коврами завешаны стены, покрыты полы. Окон нет. Вместо них — круглое отверстие в потолке. И глубокие ниши, в которых лежат одеяла, подушки, матрасы, паласы и те же ковры. Ковры — основное богатство дома. От них красота и тепло, и уют. В углу на широком подносе шумит самовар, от него поднимается сизый дым и ароматною мглою разливается под потолком, покидая комнату через отверстие в нем. Хозяин садится на корточки и, разламывая кизяки, сует их в самоварную трубу.

— Видишь, как воздуху мало? — говорит он. — Еле горит. Здесь у нас ничего не растет. Кроме этой травы...

Он сжимает кизяк в кулаке и показывает эту труху мне:

— От нее — хыналыгская жизнь.

И я вспоминаю, как началось наше знакомство. Рагиму Алхасу тогда, в мой первый приезд было всего тридцать лет. ...Высокий, поджарый мужчина с резкими морщинами волевого лица. Он работает в Сумгаите, а учится в университете в Баку.

— На каком факультете? — спрашиваю я.

— На филфаке. Но пепел Клааса стучит в мое сердце. Поэтому, как только отпуск, я возвращаюсь сюда, в Кетш, — он показывает пальцем в пол.

— В какой Кетш? — недоумеваю я.

— В наше селение — Кетш. Наш народ — кетшский, и язык тоже кетшский. А Хыналыг — это тюрское слово. Нас называют так.

— Мне в Кубе говорили — от слова хна — вспоминаю я.

— Разве может в этих горах расти хна? — усмехается Рагим Алхас. — Это растение влажных субтропиков. А здесь восемь месяцев в году дождь, снег. Две тысячи триста над уровнем моря. Какая хна?

— Может, тогда Хунна-лыг? То есть от слова «гунны»?

— Нет, нет, — отмахивается и от этой идеи Алхас. — С гуннами мы это не связываем. Потому что, думается, раньше гуннов мы здесь жили. — Волнуясь, Рагим начинает говорить по-русски хуже. — Когда еще был Туфан Нуха. Туфан Нуха знаешь?

— Это всемирный  потоп? — догадываюсь я.  —  Нух ведь — Ной...

— Ну да. Все основные люди жили тогда в горах. У Нуха, как ты помнишь, было три сына: Сим, Хам и Яфет. После потопа они все разъехались. Сим поехал туда, Хам поехал сюда... И только Яфет с сыновьями остался. От него зародился кавказский народ, И Россия, Европа, Америка тоже. Этот Яфет говорил на своем языке. Он похож на хыналыгский.

— Почему ты так думаешь?

— В прошлом году в Хыналыг приезжал известный ученый-лингвист Александр Евгеньевич Кибрик. И тринадцать сотрудников Московского университета. Они изучали грамматику хыналыгского языка. Я работал у них переводчиком. Хыналыгский язык,  сказал  Кибрик,  отделился от общего праязыка  всех  народов  Кавказа  на  самом   первом  уровне. А теперь посмотри, — заключил Алхас. — Если Яфет — праотец всех народов Кавказа, то мы говорим на его языке. Яфетическом...

— Ты вернулся совсем? — спрашиваю постаревшего Алхаса.

— Я уже не уезжаю из Кетша, — отвечает он. — Здесь в школе учу.

— Вот ты говоришь: Плиний, Плиний... — сказал мне наутро Алхас. — А хочешь увидеть такое, о чем еще не писал никто? Ни Геродот, ни Страбон, ни Плиний. Пойдем, покажу тебе нашу письменность.

Мы вышли из дома и по каменным лестницам, едва различимым в густых утренних сумерках, хватая ртом холодный воздух, стали взбираться на хыналыгский холм. Подъем оборвался у мрачных стен. Предо мною был угол соборной мечети. Еще светила луна, и от темных камней ее шел металлический блеск. Рагим наклонился к стене, пытаясь что-то разглядеть.

— Нет, — наконец сказал он. — Еще рано.  Пойдем, посидим наверху.

Мы поднялись на крышу мечети. Подо мной лежал Хыналыг. Его холм одиноко стоял в котловине. И только с ближайшей горы к селу протянулась узкая насыпь, похожая на мост. Она как бы связывала Хыналыг с остальным миром. По этому перешейку двигалось сейчас стадо коров, уходя на пастбище. Пастух шел за ними. Какая-то старая женщина подбирала с земли коровьи лепешки. Она была черная, как священный скарабей. Слепила из лепешек целый ком, величиной с арбуз, и побрела с ним в селение. Я следил за ней. Старуха села на ступеньки своего дома и замесила в навоз пук травы. И вновь разорвала его на лепешки. Трава была в них для крепости. А потом с размаху стала нашлепывать эти лепешки на стену. Рядом на крыше стояли холмики уже сухих кизяков, точь-в-точь, как на севере стога.

Хыналыг оживал, просыпался. Из круглых отверстий на крышах струился дымок, подсвеченный столбиком света из комнат. Эти отверстия в крышах на ночь закрывали медными подносами. Чтоб не выветривалось тепло. Все крыши в селении были плоскими, земляными, и на каждой из них я заметил каменные валики величиною с полено. Ими земляные крыши укатывали, чтобы не проникала вода. На таком же сидел сейчас Алхас.

Кое-где на веревках сушилось мясо, схваченное прищепками. Оно было бурым, как грязные тряпки. Кроме этого сушеного мяса зимой ели сушеный сыр, твердый как галька, горный мед и пили молоко низкорослых местных коров.

Зимой в Хыналыге народу мало. Одни старики, старухи и маленькие дети. Все взрослые — с баранами на равнине. У пастухов там кишлак на реке Пирсагат. Этот кишлак трудно, конечно, назвать селом. Просто несколько домов-кубиков.

— А вот раньше там жили в шатрах, — вспоминает Рагим Алхас. — Еще до советской власти. И время считали тогда по-другому... По стаду овец.

— То есть как?

— Ну вот, например, я родился, когда в Хыналыге было семьдесят тысяч овец. А при деде моем — сто тысяч.

«Странное летоисчисление, — подумал я, — Хотя, с другой стороны, как вообще люди считают время? От какого-то важного для жизни события. От потопа, от сотворения мира, от рождения Христа... Для Хыналыга баран — это жизнь. Значит — время».

—  Когда говоришь, ты родился? — спросил я с улыбкой. — При поголовье в семьдесят тысяч овец? Это какой же год в переводе на нашу эру?

— Тысяча девятьсот тридцать седьмой.

— А сейчас какой год?

— Двадцать тысяч овец... Значит, гол тысяча девятьсот девяносто седьмой.

Из-за края хребта показалось солнце. Я обернулся. Вокруг Хыналыга теснились горы, и сияющий воздух накрыл котловину, постепенно спускаясь вниз. По склонам ее, испещренным оврагами, ползли лучи, и уже засветлели торчащие всюду могильные камни. Тени от них шевелились, как души умерших людей. Казалось, сейчас просыпалась вся жизнь Хыналыга — от Ноя до наших дней.

Сквозь эту вечную жизнь, обтекая надгробья, двигалось стадо овец, пощипывая свою траву и ничего, кроме этой травы, не чуя. Ступали неслышно собаки. А лучи все ползли и ползли по шершавой земле, оживляя могилы. Их были тысячи, этих могил, густо усеявших склоны гор. Я стоял как бы в центре гигантской воронки, стенки которой шли вверх. Сколько жизней всосала в себя эта гигантская воронка? Хыналыг как модель мироздания: в нем зарождается жизнь и, раскрутившись, ложится на эти склоны. Чтобы снова взойти травой, которую щиплют овцы. Каждый росток — как зеленая звездочка. Листья распластаны по земле. Греются...

В нашей котловине. Это один падеж. Второй падеж: внутри заполненного сплошного пространства. Допустим, что мост утонул в тумане. Третий падеж: мост на внешней поверхности склона горы. Четвертый падеж: мост примыкает вплотную к селу. Можно двигаться по направлению к мосту. Можно двигаться через мост. И все это разные падежи. У вас, например, одинаково: женщину видеть, мужчину, животное или предмет. Вы говорите: я вижу, и все. А у нас по-другому. На каждого свой глагол.

«Как объяснить все это? — думал я. — Хыналышы живут в каком-то ином пространстве. Может быть, действительно в послепотопном? Все тогда быстро менялось, вода спадала, и возрождалась жизнь. Мир был очень неустойчив. Вот и потребовалось семнадцать падежей. Так история народа спряталась в его языке...»

...Я попал в это послепотопное время, нагнав пастуха, который утром шел через кладбище. Теперь он стоял, прислонившись спиной к валуну, нагретому солнцем. Вокруг этого валуна паслись его овцы, пощипывая траву. Там и сям между ними белели камни, скатившиеся с вершин. Эти камни и овцы сливались в единое стадо: одно неподвижно стояло, а другое текло... — А это наш предок Уста Дегот, — пастух погладил валун у себя за спиной. — От этого камня пошел наш род.

Я решил, что под этим камнем на пастбище-яйлаге лежит его предок. Однако пастух имел ввиду именно камень.

— Вот послушай, что я тебе расскажу... Говорят,  сразу  после  Туфан Нуха село Кетш на плече Кетш-горы находился. По воле Аллаха там было землетрясение. Ни один кетшский дом на ногах не стоял, все упали. Крыши людей задавили. Умирающий умер, живой кричал. Кетш-гора словно мокрый собака трясся. Камень, как дождь, на людей бросал. Нигде человеку места не было. Тот, кто остался, реку перейдя, на маленький холм поднялся. Народ, как стадо, целую ночь на вершине стоял. Так Хыналыг получился. С той поры хыналыгский народ на четыре семьи делится. У каждой семьи — свое кладбище. У каждой семьи — свой яйлаг, — обвел он рукою, все то, что видел. — Как-то в полдень наш предок Уста Дегот на этом яйлаге обедать сел. Овец собрал, молоко подоил, в миску хлеб накрошил, начал есть. В это время к нему старуха подошла.

— Милый сынок, в эту посудину, молока подоив, хоть каплю старухе дай!

Наш предок доил когда, в эту посуду овечий помет попал. А он не видел. И молоко с пометом старухе дал. Эта колдунья пила когда, в миске овечий помет увидела. И нашему предку проклятие сделала:

— Чтобы ты камнем стал!

И пастух со своими баранами камнем стал.

— А как вы узнали об этом? — спросил я.

— Пошли искать. Уста Дегота нигде нет. Потом видим — камни. Один большой, а вокруг, как овцы, маленькие. Их раньше не было. Откуда взялись?

— Может, сверху упали? — намекнул осторожно я. Пастух сокрушенно вздохнул.

— Мы тоже так думали. А теперь посчитай, сколько этих камней.

— Пятнадцать...

— И столько же было баранов.

Что я мог на это возразить? В этом мире случайностей не было. Как в грамматике хыналыгского языка. Во всем просвечивал замысел Всевышнего. Всему находилось свое объяснение. После потопа человек должен был встать на твердь. И обрести устойчивость.

Я погладил рукой валун. Пастух ревниво следил за мной. Еще бы! Для него этот камень был живым. В нем обитала душа его предка Уста Дегота. Валун весь, как перстень, играл слюдой. Как будто сотней фасеточных глаз он следил за мною. Воистину, это Уста Дегот! Как седые короткие волосы покрывает камень лишай. Зимой жгут морозы. Вот трещина. Откуда она? Давно ли валун раскололся?

— Давно, — отвечал пастух. — Лет через сто, как он камнем стал. В это время у нас в Хыналыге жили два друга. У первого были дурные глаза, а у второго еще хуже. Один говорит другому:

— Пойдем пастуха посмотрим, который камнем стал. Не верю, что люди рассказывают.

Пришли, посчитали овец — все точно. Пятнадцать. Потом к валуну подошли. Один говорит:

— Какой ты красивый, камень! Только он это сказал, валун лопнул. Второй говорит первому:

— Какие у тебя сильные глаза!

Только он это сказал, как у первого друга глаза прямо на камень выпали. Понимаешь, зачем?

— Не очень, — пожал я плечами.

— Потому что нельзя не верить.

После этого я уже не сомневался: только так и можно выжить в этих горах. Построив здесь свой, невидимый мир. И войти в него, твердо веруя, что живешь не среди равнодушных камней, а в семейном кругу валунов, где обитает душа твоего предка Уста Дегота...

...За день до отъезда меня приглашают на пир. Кавалькада, гарцуя, выезжает из села и по насыпи, как по мосту, скачет прочь. Мужчины все в бурках — плавно, как волны, взлетают они на спинах коней и вновь опадают на стременах. Едем шагом, цепочкой, по узкой тропе. Воздух чист и разрежен. Моя лошадь дышит, раздувая бока, как меха. Я оглядываюсь на Хыналыг.

Незаметно, скачком, пронеслись тридцать лет. Почти никаких изменений. Правда, сам Хыналыг стал чуть больше. Внизу, у подошвы холма появились дома из кубика. Это школа, правление и магазин. И с другой стороны, у ручья, кучка домиков. Выселки. Уже не встретишь на улочках женщин в домотканых штанах. Не ткут больше в селении и здешние ковры, которые назывались по-хыналыгски «бцы», больше похожие на шкуру медведя или волка — такой длинный был у них ворс. Но зато появились телевизоры и антенны на крышах. Вот и все изменения.

Рагиму Алхасу сейчас шестьдесят. Он поэт, член Союза писателей, ашугов и журналистов. Все эти годы работал директором школы. Теперь изучается в ней хыналыгский язык. Рагим перевел на него Низами, Физули. Выпустил на хыналыгском языке две книги своих- стихов. Он изменил и алфавит. В основе его теперь латинский шрифт. Для родного села он стал чем-то вроде Кирилла и Мефодия. Читает мне свои стихи, переведенные на русский с хыналыгского:

Я Алхас, сумгаитский рабочий,

Мои мускулистые руки

Пусть не изящны очень.

Но молоды и упруги...

И я опять вспоминаю свой первый приезд в Хыналыг...

Так же вот едем по горной тропе втроем: я, Рагим и Сабир.

— Какая здесь высота? — спрашиваю я молодого Рагима.

— Три тысячи метров над уровнем моря.

— Врет он! — смеясь белозубой улыбкой, оглядывается на нас Сабир. — Нет здесь никакого моря! — И задорно пускает лошадь вскачь. Вдруг навстречу ему, из-за поворота, выплывает стог сена. Из стога видна лишь — мотается — лошадиная голова. Это такая большая копна, что не видно даже ног лошади, а лишь бахромою висит трава. Конь Сабира всхрапывает и становится от испуга на дыбы. Из-за стога появляется человек.

Сабир, который едва не вывалился из седла, в ярости направляет на него коня. И кричит по-хыналыгски что-то вроде:

— Ай сукин сын! Убью!

Конь храпит, лезет грудью, сметая мужчину и лошадь, груженую стогом, с тропы.

— Стой! — кричу я.

— Не вмешивайся! хватает меня за рукав Рагим.

— Этой дорогой идущие только нашего рода есть! — кричит мне в запальчивости Сабир. — А этот Габиль — сукин сын! Где он сено косил? — в ярости обращается он к Рагиму.

Тот пожимает плечами.

— На нашем яйлаге, нет?

Мужчина еле стоит на склоне. Молча ждет, когда мы проедем. И еще подпирает лошадь, тоже сброшенную с тропы. Чарыки Га-биля скользят по траве, а мелкие камешки сыпятся вниз.

Проводив угрожающим взглядом виновного, Сабир, а за ним и мы, скрываемся за поворотом.

Сабир объясняет мне:

— Если один человек из другого рода один человек из моего рода убивал или даже толкал, то мой человек тоже его толкал. Понятно?

— Больше половины.

Сабир нетерпеливо машет головой:

— Этот собачий сын один из другого рода есть. Понятно? В этих горах у него свой дорога.

— Ты едешь дорогой нашего рода, — терпеливо внушает мне Рагим. — Ты не должен его защищать. Понятно?

— А я могу стать членом вашего рода? — спрашиваю я.

— Приехавшим гостям уважение делать наш долг есть, -улыбается мне Сабир своей белозубой улыбкой.

— А могу я жениться на девушке вашего рода?

— В нашей местности дядин сын на другого дяди дочери жениться может.

Рагим уточняет:

— Род может принять в свой состав безродного. А Сабир подхватывает:

— Какую надо помощь — все сделаем. Жену найдем. Свадьбу сыграем. Дом будем строить. Камни от Кара-су до селения друг другу передадим. Ковры подарим.

И дорога опять, сделав круг, открывает мне Хыналыг с какой-то другой стороны. Тот человек с копною входит уже в село. Слава Богу, что все обошлось. Но я вздыхаю:

— Если все время так жить, тогда от хыналыгских родов ничего не останется.

— Нет, — возражает Алхас. — Если бы все было общее, каждый бы жил, как хотел. От этих бы гор ничего не осталось. И Хыналыг бы исчез.

... Хыналыг и вправду исчез. Он был задвинут куда-то за гору, в какое-то более раннее время. А мы приехали на Атешгях. На тот самый доисторический пир. Я стою в окружении снежных гор, а на ровной площадке у ног пылает газ. Красные ленты его лижут раскаленные плиты, высовываясь из-под них со всех сторон. И щеки так чувствуют жар. Днем и ночью, зимой и летом здесь постоянно тепло. Если в горах вдруг повалит снег, разыграется вьюга, я сяду поближе к огню и накроюсь буркой. Пир мне не даст умереть. И это ль не чудо?

— Сейчас отдадим пиру жертву, — говорит мне Сабир. Он подтаскивает к огню связанного барана. — Вот, учись. Барана свалив, его голову в южную сторону заставив смотреть, режем. Там Мекка! Надо резать лицом к ней. Туда не заставив смотреть если, мясо барана чистым не будет. Атешгях эту жертву не примет. Пользы не принесет.

Мы садимся вокруг раскаленных плит. Рвем на куски чуреки. Разливаем   в   стаканы   водку. Палочками   переворачиваем мясо на раскаленных плитах. От священного пира валит ароматный и белый дым... И Сабир вдруг кричит, показав на небо:

— Пахо! Посмотри, что он делает! Из-за края горы вылетает вертолет.

— Это наш падишах о нас думает, — объясняет кто-то из мужчин, кажется, Вахаб.

— Какой падишах? — не понимаю я.

— Власти, да! — поясняет Алхас. — У нас в языке нет таких слов: президент, правительство. — Он смотрит на вертолет. — Это геологи железо ищут.

— Иншалла, — говорит Сабир. — Пусть вертолет летает. Хорошие залежи чтоб искать. Может, в рабочие нас позовут? Дорогу строить. Деньги дадут. Хыналыг в хорошем настроении будет. Не как прошлой зимой.

И, повернувшись ко мне, рассказывает:

— Прошлого года зима посмотрев, ты бы на небо поднимался! Января десятого после снег пошел. Ночью сильный мороз упал. Тридцать градусов! Народ еле терпел. Хыналыгскую печку знаешь? — тендир в полу, яма, да! На нее одеяло накинули. Ноги засунув, сидим. Шубы, ковры, бурки — на плечах держим. Если б не этот тендир, наши бы дети из рук ушли. Утром перед домом, который имеем, снег высотою в два стула был! Скот замерз. Корма нет. Что делать? С мясом кувшин нашли. Плов из снежной воды сварили. Мужчины собрались, в Кали-Худат пошли. Идем. Горы белые. Человеку идущему места нет. Снег на дороге до пояса. Ночью пришли в дом председателя Кадыра. Кадыр каждому по два мешка зерна насыпал. Угощение предлагал. Мы не остались. Утром опять в Хыналыг пошли.

— Эй, Сабир! Вон опять вертолет покружил!

— Покружил, покружил, на Куба полетел...

— Ничего, он опять прилетит. Будет строить дорогу. Сабир с размаху хлопает Алхаса по плечу:

— Я Рагиму тогда скажу: эй, Рагим! Ты ученый, садись на машину,   Куба езжай! Рис, сахар, соль вези! Рагим утром в машину сядет, вечером вернется. Продукты привезет. Настроение отличное будет! Рис твоего дома — во дворе, сахар — во дворе, монпасье — во дворе, сладкая хитрость — канфет по-русски — у тебя во дворе, свет, телевизор, машина — все во дворе!

И в горах раздается дружный смех. Я сижу рядом с ними и слушаю: чудо! Они смеются! Ханкули жарит мясо. Рагим молчит. А Вахаб и Сабир о чем-то спорят. И журчит удивительный их язык. Как поток Кара-су, что рождаясь в горах, бежит мимо нас и вливается в море вечности.                                           

Валерий Ивченко / фото автора

Селение Хыналыг, Азербайджан

Все, что было до Сан-Ремо, оставалось словно в тумане... В Милане нас встретила генуэзка Раффаэлла, она, в свою очередь, подвела нас к Джампьеро — он стоял у своего новенького автобуса и, одним взглядом познакомившись с нашей толпой, так расплылся в улыбке, будто выдал нам всю Италию разом и тем самым только усилил наше сожаление, что здесь, в Милане, час-другой транзитного пребывания — все равно, что ничего.

...А Генуя, откуда должно было начаться наше путешествие по Лигурии, просто поглотила наш автобус. Мы глядели на город, как из аквариума, на который то и дело наплывали спуски и подъемы лабиринта каменных громад. Глаза не могли задержаться на чем-нибудь одном — мне запомнились лишь Пьяцца-делла-Виттория, и то скорее из-за слишком итальянского звучания названия площади, чем того, что я увидел; университет, парк мопедов перед ним, и еще, на развилке трех улиц запомнился домик Христофора Колумба — такой угрюмой развалиной...

Генуя будоражила из окна автобуса. В хаотическом пространстве скрещивались и переплетались улицы без тротуаров, в беспорядке торчали на разных уровнях дома и дворцы, и надо было, наконец, спуститься к порту, сойти на землю, чтобы вся эта неразбериха рельефа, благодаря которому сложился этот многомерный город, оказалась в едином фокусе и он предстал перед нами похожим на гигантский амфитеатр под безоблачным итальянским небом...

А впрочем, кое-что и от Милана осталось! Соборная площадь, кишащая голубями, и памятник Леонардо да Винчи на Пьяцца-делла-Скала со знаменитым театром «Ла Скала». Кстати, сам оперный театр показался мне неожиданно маленьким.

Мы неслись по самой длинной в мире улице — дороге, называемой Виа Аурелиа и построенной еще римлянами. Она брала свое начало в Риме и тянулась вдоль Лигурийского побережья через территорию Франции и заканчивалась в Испании в городе Барселона с тем же названием — ведь тогда все это была Римская империя. Может, у римлян эта улица была не такая гладкая и не такой ширины, но мы ехали по ней, и никаких проблем, кажется, для нас не существовало...

Мы уже не замечаем движение времени — оно летит, подпираемое попутным ветром; с одной стороны — гладь моря, с другой — горы с бесконечными туннелями, которых итальянцы называют галереями, и такое впечатление, будто не мы проезжаем их, а они пропускают нас через себя...

Так уж устроен человек, что его представление о стране, которую он однажды ненароком полюбил и никогда в ней не ; был, ограничено воображением. По-моему, Италия и есть та страна, которая живет в сознании многих людей, если не с рождения, то с ранней юности... Мой сосед по дому, человек скромного достатка, каждый раз при слове «Италия» вспоминает послевоенные фильмы итальянского неореализма.

В них он однажды и навсегда полюбил итальянцев за их привлекательную бедность, забыв, что мир за прожитые им годы сильно изменился. Я тоже недалеко ушел от своего соседа: мою голову до сих пор туманят «Образы Италии» Павла Муратова. И потом, мне достаточно услышать одну стоящую итальянскую ноту, чтобы волосы на макушке встали дыбом. Так что нужно было преодолеть свое воображение и постараться увидеть все как есть. Правда, о Лигурии я тоже имел представление.

Теперь уже, когда все произошло и мы проехали всю Лигурию, надо говорить о ней с любовью. Как говорят с любовью о море, о горах и людях, населяющих это побережье. Как в хрестоматии — просто и уважительно. Надо вспомнить, что Лигус по-гречески — Музыка. Грекам, бывавшим на этих берегах в IV веке, послышалась в накатах волн — музыка; потом Лигус трансформировалась в Лигурию; надо вспомнить и удивиться, что в этих местах отдыхают не только богатые.

Лигурия — это одна из двадцати областей Италии со своим собственным Лигурийским морем, вдоль которого она тянется узкой полосой с юга на север и, сворачивая на запад, плавно переходит от итальянской Ривьеры к французской... Защищенная от холодных ветров Альпами земля здесь благоухает оливковыми и апельсиновыми рощами. Всюду, куда ни глянь, пока ты едешь, то и дело видишь на зеленых склонах выкрашенные охрой дома лигурийцев, белеющие теплицы на террасах, или вдруг в гордом одиночестве, в пронзительно чистом воздухе — древний замок. И от всего увиденного тебя одолевает комплекс вины, потому как ты не способен все это вобрать в себя.

На въезде в Сан-Ремо к нам в автобус поднялась элегантная женщина с прекрасным русским языком (и как объяснила потом Раффаэлла, с не менее безукоризненным итальянским). Она сказала, что зовут ее Вероникой, будет сопровождать нас от Сан-Ремо до княжества Монако, сама она из Ужгорода, училась в Московском университете, десять лет как живет в Италии. Теперь она — санремезе.

— Коренных жителей города Сан-Ремо называют санремасками, а вот таких как я, которые приехали сюда, — санремезе. — И тут же голосом классной руководительницы разъяснила: — Времени на города мало, а потому отныне слова — мои, а глаза — ваши.

Не знаю, как у других, мои глаза напряглись с готовностью отличника. Объясняю я это тем, что с некоторых пор с уважением отношусь к профессии гида. Я нашел ее очень полезной. Особенно там, где мало времени на автономное времяпрепровождение, а нам предстояло знакомиться с Сан-Ремо и отличать, к примеру, улицу от каруджи; пинью от пинии... «Налево — маяк, — скажет Вероника, — направо — «пинья», часть города, построенного на горе еще в VIII веке, и собор Богоматери на ее вершине...» Пинья у меня будет ассоциироваться с «Пиниями Рима». Но я никаких сосен не обнаружу вокруг. Поинтересуюсь у Вероники. Немного времени пройдет, и она поднимет с земли обыкновенную еловую шишку и объяснит: «Это и есть пинья, — И ко всем: — Видите, эта часть старого города похожа на шишку. На пинью»...

Но до этих картин еще время не дошло, мы только въезжаем на Виа Рома — эта все та же самая длинная дорога — улица Аурелиа, но в пределах городов она имеет внутреннее название... Сворачиваем и перед нами открывается красивый респектабельный проспект — Корсо-Императриче с пальмами вдоль моря. Пальмы были подарены городу русской императрицей Марией Александровной.

Она побывала в Сан-Ремо в 1874 — 1875 годах. Ей очень понравился этот тогда еще маленький городок, и она заказала для него эти пальмы в Египте. И вот в честь нее, супруги Александра II, и назван этот проспект. Здесь же за парком виднеется и самая красивая гостиница города «Рояле». Отсюда с набережной, как на ладони, лежит залив Сан-Ремо между двумя мысами. Зеленый — Капо-Верде, там, где восходит солнце, и черный — Капо-Неро, там, где солнце прячется... Узнается и Портосоле — солнечный порт с яхтами. Здесь проводятся известные регаты Сан-Ремо...

Какие-нибудь полчаса прогулки, и мы уже можем прекрасно ориентироваться в Сан-Ремо. Кажется, в этом городе с шестидесятитысячным населением могли бы уместиться наши тысяч двести-триста россиян... Мы попали в межсезонье, и поэтому пустуют отели и частные дома, пустуют виллы аристократов...

О космополитичности Сан-Ремо можно было бы судить уже по одному тому, что в городе много соборов. Католических. Есть англиканская церковь — англичане были первыми туристами здесь в прошлом веке. После пребывания в Сан-Ремо Марии Александровны сюда стали приезжать русские, и появилась православная церковь. Кстати, построенная по проекту Щусева, подаренному им русской колонии. Сам архитектор никогда не бывал в Сан-Ремо... Затем здесь появились и немцы, потому есть и лютеранская кирха. Облюбовали Сан-Ремо шотландцы — появилась пресвитерианская церковь. В Сан-Ремо есть даже маленькая синагога и скромная мечеть...

Ездить по задним улицам Сан-Ремо нашему автобусу оказалось нелегко, он не вмешался в узкие улицы, и потому мы сошли, чтобы продолжить знакомство со старым городом. Но прежде Вероника подвела нас к казино и пояснила, что в Сан-Ремо, в Венеции и везде, где есть игральные дома, жители этих городов не имеют права посещать казино. Объясняется это просто. Местные (то есть свои) должны повышать благосостояние семьи, а не разрушать его.

 И еще, санремаски любят рассказывать, как Витторио Де Сика часто наведывался в Сан-Ремо. Он говорил, что когда уйдет из жизни, пусть на фронтоне казино повесят большую доску и на ней золотыми буквами напишут: это здание с башенками и цветами вокруг построил он, Витторио Де Сика, за свои деньги, которые оставил здесь...

Я давно усвоил, что в чужом городе, чтобы хоть как-то почувствовать его, надо отбиться от группы, даже с риском заблудиться. И хотя в Сан-Ремо заблудиться просто невозможно, я не переставал думать о риске этого мероприятия, ибо все мы были привязаны к автобусу и мне не хотелось бы доставлять неудобство хорошему человеку Джампьеро... И вот, воспользовавшись тем, что наши отправились по своим делам, я все же решил прогуляться по небогатым кварталам в надежде наткнуться на какую-нибудь шумную уличную сцену с темпераментным размахиванием рук...

В конце концов, думал, я нахожусь в Италии. И потом, еще была свежа в моей памяти сцена из итальянского фильма, в котором добрый тихий человек напал с перочинным ножом на всю улицу, а потом бежал из города, и те, на кого он напал, всей улицей бросились искать его, чтобы вернуть несчастного домой и избавить его семью от мук.

Хожу, все чинно и спокойно. Заглядываю в узенькие проходы-улочки с кусочком виднеющегося неба. Узнаю мостики над головой пешеходов. Мостики эти поддерживают стены домов по разные стороны прохода, чтобы они не навалились друг на друга — вокруг горы. Земля дышит. Эти улочки, даже не похожие на улочки, называют «каруджи» по всей Италии. На них даже мопеду нет места, разве что велосипед проедет... Улыбаюсь встречным. Отвечают тем же. Заглядываю в лавку, перебираю все, что в ней есть, и, ничего не приобретая, направляюсь к выходу и еще слышу за собой: grazia, arivederci. Иду в следующую лавку. То же самое. Петляю по закоулкам, прислушиваюсь. Никто не поет, никто не голосит из окна в окно соседа.

В какой-то момент мне почудилось, что за те годы, что я никогда не был в Италии, она сильно изменилась... И тут только меня осенило: я же на Севере. Уже отмечал про себя сдержанность итальянцев в Милане, Генуе. У северян нет ничего общего с героями моих любимых фильмов. Они, южане, попав на Север, выглядели тут цыганами, чувствовали здесь себя неуютно...

В Сан-Ремо, в этом очень уютном городе, воздуха и света было много больше, чем во всех городах, в которых я когда-либо бывал. Я шел по улице Матеотти и искал глазами своих. Шел и думал о каком-нибудь случае в чужом городе, которому мы обязаны бываем всем, что потом вспоминается. И вдруг останавливаюсь. Глазам своим не верю. Передо мной театр «Аристон», тот самый, где проводятся фестивали песен: Festival della canzone Italiana... И как же мне тут не вспомнить, как однажды включил телевизор и замер.

Передача велась с показательного концерта участников фестиваля, но не из театра, а со стадиона. И вдруг между выступлениями «урлатори» — крикунов с сырыми голосами — на сцену выходит Марио дель Монако в великолепно сшитом фраке, он весь напоминает, что в Италии есть Великая Школа Пения, она — вне времени и пространства. Он поет голосовую вещь: Addio soni di gloria — Прощай, мечты о славе. Задавив все микрофоны, он в конце ставит потрясающую верхнюю ноту и ввергает стадион в ликующее неистовство...

Утром, по дороге в Ниццу, девушка, сидевшая впереди меня, рассказывала соседке по креслу, как она по просьбе родителей в Сан-Ремо позвонила каким-то старикам и вечером они вдруг появились в отеле «Парадизо», где мы ночевали. Они принесли с собой старые фотографии, и одну из них она узнала — точно такую, какая хранится у нее дома в семейном альбоме...

Похоже было, мы с опозданием на множество лет привыкаем смотреть на мир своими глазами, и каждый по-своему обнаруживает в нем какие-то свои ранние связи. И эти связи продолжали обнаруживаться и дальше, давали знать о себе и на французской Ривьере, на Лазурном берегу Прованса. В Ницце на Английском Променаде кто-то из наших напомнил, что здесь бывал Антон Павлович Чехов... «Здесь должна быть и розовая вилла Чарли Чаплина», — подхватил другой. Да, здесь на Лазурном берегу любили работать и импрессионисты, которых мы открыли для себя в годы оттепели; а недалеко от Ниццы, в местечке Сан-Поль-де-Ванс жил и похоронен Марк Шагал, здесь его музей. Шагала французы очень ценили. Это он расписывал плафон в зале Гранд-Опера, И это я видел...

В княжестве Монако на площади перед дворцом правящей династии Гримальди я сидел на парапете и делал свои записи — только что из дворца выехал ничем не примечательный «пежо», Вероника обратила на него мое внимание и сказала: «Видели? Проехал мимо толпы туристов наследный принц Альберт». Меня поразила эта обыденность... Так вот, я сидел и делал записи в блокноте. Подошел ко мне уже немолодой человек и на русском, видимо, ставшим ему уже непривычным, спросил, не москвичи ли мы, и, не желая говорить о себе, подарил мне хорошую ручку.

Нет. Давние связи продолжались и тогда, когда мы возвращались в Италию; Бог весть где останавливались, торопились успеть снова в Геную, чтобы задержаться там на ночевку и снова пуститься в путь. Нам еще предстояло побывать в очаровательных маленьких городишках Лигурийского побережья, таких похожих друг на друга и возвышающихся над уютными заливами красотой и ласковым мартовским солнцем, разноцветными домами рыбаков, разукрашенных, для того чтобы, возвращаясь на берег, издали они могли отличить свои дома... Еще предстояло где-нибудь в Портофино, Аренцано, Рапалло или в Сайта-Маргерите сидеть за столиком, выставленным на улице, опоясывающей залив, и не удивляться тому, что отныне ты в еще большем плену у Италии.      

Надир Сафиев / фото автора

Легенда об основании Шведагона гласит: около двух с половиной тысяч лет назад два купца из городка Оккала, что стоял на месте современного Янгона, отправились в Индию. Там они получили из рук самого будды Готамы восемь золотых волос с его головы.

Волосы положили в золотой ларец, который поместили в реликварий и накрыли его золотым камнем. Волосы сверкали, испуская разноцветные лучи так ярко, что немой мог говорить, глухой слышать, а хромой ходить. Дождь драгоценностей усыпал землю по колено людям. На этом месте воздвигли золотую ступу.

Бирманский исторический памятник Шведагон олицетворяет собой Мьянму, как Московский Кремль Россию или гора Фудзи — Японию. Храмовый комплекс — один из крупнейших ансамблей не только Мьянмы, но, пожалуй, и всей Юго-Восточной Азии. За десятки километров от Янгона, с моря и с суши виден золотой корпус его центральной ступы, поднявший свой «зонт» на стометровую высоту.

Шведагон — буддийская постройка, называемая ступой, он представляет собой колокообразное сооружение без внутренних помещений. Это земляной холм, облицованный камнем, а затем оштукатуренный и позолоченный. Свое происхождение ступа ведет от могильного кургана. В самой глубине ее находится маленькая камера с мощами Будды или другими священными реликвиями.

Более двух тысяч лет назад на холме Сингутара в дельте реки Иравади была построена небольшая золоченая ступа. За долгие века существования ее многократно ремонтировали, главным образом после землетрясений. В процессе «ремонтов» ступу обстраивали снаружи, заключая, как в футляр, в новую оболочку. От ремонта к ремонту ступа росла, достигнув к началу XIX века своей нынешней высоты — 99,5 метра.

Большая ступа Шведагона стоит на прямоугольной платформе, приподнятой над окружающей равниной на высоту шестиэтажного дома. Четыре длинные лестницы ведут на платформу: ступа находится в окружении 64 маленьких золоченых ступ и небольших храмиков. У подножия главной, южной лестницы вход охраняют два огромных льва.

Широкий обход выложен итальянским мрамором, а все пространство за ним заполнено десятками ступ, храмов и павильонов для отдыха и проповедей. Под крышами храмов застыли сотни скульптур будд и колоколов, среди которых есть многотонные великаны. Колокола висят так низко над землей, что каждый желающий может ударить в них специальной деревянной битой.

Почти все постройки, за исключением ступ, деревянные. Они щедро украшены резьбой, позолотой, стеклянной мозаикой. Ощущение праздника неизменно сопровождает каждого, кто имел счастье побывать в Шведагоне. Еще в 1586 году английский купец и авантюрист Ральф Фитч, один из первых европейских посетителей Шведагона, написал: «Я думаю, это прекраснейшее из мест, какое есть в мире». Трудно не согласиться с ним.

Объездив почти весь мир, я не видел архитектурного сооружения, которое могло бы превзойти Шведагон по количеству вложенных в него золота и драгоценностей. Большая ступа вся облицована тонкими золотыми листами, каждый из них чуть больше листа писчей бумаги. Всего же их около 20 000, и весят они 1000 кг.

Венчающая часть ступы называется «зонт», состоит из семи позолоченных металлических колец и имеет высоту 10 м. Зонт инкрустирован драгоценными и полудрагоценными камнями: сотнями бриллиантов, рубинов, сапфиров. К нему подвешены почти 2500 золотых с драгоценными камнями, просто золотых и серебряных колокольчиков. К. их язычкам прикреплены золотые листочки. От ветра они раскачиваются и раздается мелодичный звон.

Главное богатство ступы заключено в укрепленных над зонтом флюгере и «бриллиантовом бутоне». Стержень, на котором они укреплены, сделан из серебряного сплава и украшен золотыми барельефами четырех будд. Флюгер метровой длины выкован из золотых листов, инкрустирован драгоценными камни, и весит 55 кг.

«Бриллиантовый бутон» представляет собой полный золотой шар диаметром 25 см, покрытый бриллиантами. Перед ремонтом ступы после землетрясения 1970 года общее число их на флюгере и бутоне составляло 5448, других драгоценных камней — 2317. Самый крупный бриллиант в 76 карат укреплен высоко над бриллиантовым бутоном.

Во время ремонта (именно тогда и удалось впервые сфотографировать сокровища Шведагона) было сделано много новых пожертвований, и количество драгоценных камней на вершине ступы почти удвоилось. Почему, для кого все эти сокровища были помещены на стометровой высоте, где они не видны даже в мощный бинокль?

Все объясняется просто: они и не предназначены для обозрения. Они не для людей, они лишь демонстрируют приверженность верующих буддизму. Только очень острый глаз может уловить на закате крохотные сверкающие точки, вспыхивающие иногда где-то на вершине ступы.

Шведагон  величав  и  романтичен особенно во время полнолуний,  когда на его платформе празднуют события из жизни будды Готамы. Я любил ходить на красочные церемонии посвящения мальчиков в монахи и прокалывания дырочек для серег в ушах девочек. Детей в одеждах сказочных принцев и принцесс сопровождают процессии людей, несущих золотые зонтики, подарки монастырям и монахам.

В ноябре проходит праздник, когда соревнуются ткачихи. Со всех концов страны в Янгон съезжаются лучшие ткачихи. Они располагаются у подножия ступы и в момент заката солнца начинают ткать на ручных старинных станках монашеские одежды. Первую женщину, выткавшую три куска оранжевой ткани, что составляет наряд монаха, ждут почести, широкая известность и, конечно, денежная премия.

Каждый праздник в Шведагоне не похож на другой. Неизменна лишь красочная толпа участников и зрителей. Вход на платформу никому не запрещен. Необходимо лишь одно: разуться и ходить по платформе босиком. Когда устанете, можно перекусить, или даже вздремнуть в тени и прохладе одного из храмов, где даже сны будут продолжением незабываемого колдовского мира, имя которого — Шведагон.               

Сергей Ожегов /фото автора

Хесус Руне медленно шел по пляжу, прочно впечатывая широкие босые ступни в раскаленный песок. Я шел рядом и чувствовал себя брошенной на сковородку рыбой: жар от песка проникал даже сквозь подошвы ботинок. А Хесусу — хоть бы что.

Подошли к спящему на берегу потрепанному баркасу. Хесус обошел его, грузно опустился на врытую в песок деревянную бочку, прислонился спиной к борту и так же неспешно повел взглядом вокруг.

Солнце застыло в зените и беспомощно окатывало рыбацкий поселок Кабо-Бланко — Белый мыс палящим зноем. Открытый океану полумесяц пляжа словно оцепенел. Даже прибой и тот был охвачен полуденной дремой, вяло и нехотя, словно по привычке, раскладывал на песке чуть подернутые кружевами пены волн.

В тот час на пляже мы были с Хесусом одни. Я ждал его слова, а он вес молчал и щурился на смирные, тихо шелестящие волны. Они будто перелистывали перед ним одну за другой страницы его жизни, и он смотрел, когда же наконец откроется та, с которой можно начать рассказ.

Сколько таких волн накатилось на берег с тех пор, как он подростком спустился сюда, к Белому мысу! Каждая из них как метроном отсчитывала бесконечные мгновения, слившиеся в долгую и нелегкую жизнь. Врос Хесус в эту землю прочно, словно бочка, на которой сидел. Его отец привел сюда семью в расчете спастись от нужды. В те годы рыбы здесь было видимо-невидимо, «от анчоуса до китов», как говорят нынче старики. Худо-бедно рыбалкой прожить всегда было можно.

Приноровился отец, стал рыбаком, приучил рыбачить и детей. Но рыбалка в океане — труд нелегкий. Баркасы-то появились здесь потом, да и то не у всех, а тогда в море ходили на бальсах — маленьких деревянных, в три-четыре бревна, плотах под парусом, скроенным порой из старых простыней. Вальсы такие и сейчас в ходу у тех, кто победнее, да у ребятни. Вон, весь берег ими усыпан, как крабами после шторма.

Каждый выход на ней всегда был риском. Особенно когда брала большая рыба. А такое случалось нередко. Слава и гордость здешних мест — большие тунцы, меч-рыбы да черные и полосатые марлины (на Кубе их называют «агуха») — для охотника на бальсе — дело нешуточное. Встреча с ними всегда вызов, суровое испытание на умение, ловкость и, конечно же, — на силу и выносливость. Да, случалось всякое. Бывало, попадет такой экземпляр на крючок, потянет, и уже не знаешь, кто кого поймал. И бросить жалко — такая добыча могла осчастливить семью аж на месяц, и продолжать бороться опасно, да и сил нет. И бальса хилая, чуть недоглядел, потерял равновесие — и кувырком. А если вдобавок еще и волна высокая! До берега-то миль десять-пятнадцать. И акулы не дремлют, так и шныряют вокруг. Вкус кровавой схватки их как магнитом притягивает.

Нет, с морем шутки плохи. Панибратства не терпит, но умелого рыбака непременно добрым уловом одарит. Так учил Хесуса отец, передавший сыну все, что познал в нескончаемой битве с голодом, нуждой и океаном. Это ведь только так говорят: «дары моря». Океан не дарит. Все приходится отвоевывать. А вот отнять он на самом деле может все, даже саму жизнь. Кому-кому, а Хесусу это хорошо знакомо. Не раз в схватках с рыбами-великанами один на один заглядывал он смерти в глаза.

Был такой случай. Давно, правда, чуть ли не на заре его рыбацкой профессии. Вышел он однажды на бальсе под вечер. Хотел запастись кальмарами и макрелью для наживки перед большой утренней ловлей. Об опасности и не думал. Подумаешь, кальмар да макрель, эка невидаль! Их и пацаны поселковые ловят. И ушел-то он недалеко в море, так, миль на пять, не больше. Но произошло непредвиденное «клюнула» меч-рыба. Откуда только взялась в столь поздний час, Хесус по сей день ума не приложит, считает, что Господь послал это испытание, чтобы спесь его поубавить, на прочность проверить да опыту добавить.

Рванула рыба, перепутала все снасти, окрутила Хесуса по рукам и ногам и потащила куда глаза глядят. Известно: беда одна не приходит. Грянул шторм. Не сильный, бывали и покрепче, но для его бальсы вполне солидный. Как вырвался он тогда, спасся из этой передряги, и не помнит. Счастье еще, что акул поблизости не оказалось, а то ведь он весь в крови был: веревки перетерли да перерезали ему и руки и ноги. До сих пор та ночь видится ему как кошмарный сон. Рыба и снасти, конечно же, так и остались там, посреди шторма.

А вот когда действительно пришлось смерти в глаза заглянуть, так это полгода спустя после случая с меч-рыбой. Тот сезон богат был на анчоуса. Огромные его косяки подошли сюда. Ну, и все хищники устроили себе пир. Акул была уйма. А схватился тогда Хесус с тунцом. Большой попался, норовистый, никак уступать не хотел. И снова опутали Хесуса снасти, толстая нейлоновая леса глубоко врезалась в руку, до сих пор он этот шрам как орден носит. Кровь хлещет, рыба тянет, бальса, как дельфин за тунцом, скачет да ныряет, а под ней черной, тупорылой торпедой скользит акулья спина... Но не растерялся рыбак. Правда, сознается, не от храбрости, а скорее от отчаяния. Ежели погибать, решил он про себя, то только с боем.

Жалко было расставаться с новой лесой да и с рыбой такой здоровенной, но жизнь дороже. Собрался в кулак, напрягся из последних сил, дотянулся до ножа, выхватил его, вспорол лесу.  Бальса, потеряв поводыря, словно на колдобине споткнулась. Каким чудом Хесус не свалился в воду — сам не знает. Но удержался, освободился от последних пут да вдобавок успел всадить гарпун в черную тупую акулью голову. Плюхнулся на бальсу ничком, поостыл, оглянулся вокруг и только тогда подумал: помирать еще час не настал, авось лихая вывезет. И вывезла.

Уж сколько таких приключений выпало на его долю в юные годы! Не прошли они даром. Каждое оставляло частицу опыта, сноровки. Хесус познал повадки рыб, знал, где и когда искать большого марлина, а когда лучше отсидеться на берегу, потягивая пивко с друзьями, рассказывая им свои рыбацкие байки, слушая их истории да небылицы. К нему, еще молодому, но уже матерому морскому волку ходили за советом. Океан большой, считал Хесус, всем места хватит. И не скупясь делился своим опытом со всеми, ни от кого ничего не утаивал. Что ему! Все равно на Белом мысу таких, как он — единицы, а есть хочется всем.

Хесус не забыл ни голодного детства, ни тех мытарств, скитаний и каторжного труда, через которые пришлось пройти его семье, пока она не встала на ноги, не окрепла. Постоянная борьба за выживание лишила его многого. Работая от зари до зари, нередко рискуя самой жизнью, выцарапывался он, вырывался из сетей нищеты. И сейчас никому не посоветует пройти подобный путь.

Шли годы, похожие один на другой. Со временем его опыт и рыбацкая сноровка стали приносить дивиденды. Слава о Хесусе Руисе, знаменитом счастливчике — ловце черных марлинов, меч-рыб, тунцов да акул выплеснулась за границы залива Кабо-Бланко. Он уже обзавелся первым, своим первым собственным баркасом, и теперь сам черт морской был ему не страшен.

В 1948 году крупный перуанский магнат Энрике Прадо пригласил в здешние края порыбачить некоего Кида Фаррингтона, известного в своем кругу американского издателя книг, брошюр и журналов по спортивной рыбалке в морях и океанах.

С первого же захода гость поймал черного марлина весом 824 фунта. За ним еще несколько достойных похвальбы экземпляров. С этого момента, с легкой руки издателя, весть о «райском месте для морской рыбалки» разнеслась по всему свету. Фаррингтон стал приглашать сюда своих дружков-любителей охоты на марлинов, тунцов, меч-рыб и акул. А вскоре возникла у них идея создать здесь клуб.

Энрике Прадо вместе с десятью компаньонами, в основном иностранцами, выделил деньги, и в 1951 году «Кабо-Бланке Фишинг клаб» («Клуб рыболовов «Белый мыс») открыл свои двери.

Десять роскошных по тем временам номеров в двухэтажном, открытом океану домике, почти никогда не пустовали. Однажды в один из редких «мертвых сезонов» неожиданно прилетел сюда богатый клиент, а капитанов-американцев, по контракту водивших в океан три клубные яхты, на месте не оказалось.

Тогда-то Кид Фаррингтон и предложил администратору клуба, перуанцу польского происхождения Зигмунду Плэйту пригласить на капитанский мостик Хесуса Руиса, известного в округе мастера ловли, и его шурина Туме Руфино. Первый выход в море — капитаном был Руфино — принес солидного черного марлина. На следующий день к штурвалу встал Хесус Руис. С ним взяли двух рыб, одна из которых весом в 1135 фунтов побила все тогдашние мировые рекорды.

Фаррингтон был в восторге и тотчас смекнул: чем контрактовать капитанов в США и платить им бешеные деньги, не лучше ли взять в услужение таких, как Хесус, платить им гроши и при этом результаты иметь гораздо лучшие! С тех пор перуанцы и заняли места у штурвалов всех клубных яхт. Лучшая из них «Мисс Техас» — досталась Хесусу.

За ним быстро и прочно закрепилась слава «капитана удачи». Пришел  1956 год. В марте пошли на Белом мысу разговоры, что-де собираются сюда какие-то люди, что будто бы хотят снимать здесь кино, и приедет с ними какая-то мировая знаменитость. И вот настал день, когда администратор клуба вызвал Хесуса и сообщил ему, что в самом деле вскоре прибудет сюда из Гаваны группа киноработников и с ними — известный американский писатель, по рассказу которого будут снимать фильм про человека, очень похожего на него, на  Хесуса. И  просят эти киношники, чтобы с ними обязательно работал Хесус, потому как лучше него капитана здесь нет.

— Так что ты уж постарайся, старик, — сказал Плэйт, — поддержи честь нашего клуба.

В те дни суеты на Белом мысе было много. Сначала приехали киношники из компании «Уорнер бразерс», привезли кучу аппаратуры, стали договариваться, где снимать, как и с кем. Арендовали сразу все три яхты. «Мисс Техас», ту, на которой капитаном был Хесус Руис, — для ловли. Другую, «Пескадорес-2» — для кинооператоров, и третью, «Петрель», — как вспомогательную, для поиска и на всякий случай.

В округе все уже знали, что группа будет снимать эпизод ловли черного марлина для фильма «Старик и море» и что вскоре сюда прибудет сам автор новеллы «Старик и море», всемирно знаменитый американский писатель Эрнест Хемингуэй. Весь фильм делался на Кубе, а вот эпизод ловли «большой рыбы» Кид Фаррингтон, давнишний приятель Хемингуэя, уговорил писателя снимать здесь, у Белого мыса. Основания на то были веские: к тому времени все мировые рекорды ловли черного марлина принадлежали «Кабо-Бланко».

Хемингуэй прилетел в город Талара, что находится в 30 километрах к югу от Белого мыса, 16 апреля 1956 года. Ровно в 7.30 утра, сопровождаемый женой Мери и президентом совета «Фишинг клаба» Энрике Пардо, он сошел с трапа самолета и после недолгой пресс-конференции отправился к месту съемок. В тот же день вся группа вышла в океан. В пять часов вечера Хемингуэй поднялся на причал Белого мыса с двумя здоровенными рыбами-корвинами в руках. Марлина не было, но писатель не унывал: «Чуть побольше удачи, и мы его возьмем», — заверил он фотографов и журналистов. На следующий день все повторилось. «Бог троицу любит, — не терял оптимизма Хемингуэй. — Вот увидите, завтра мы победим».

Однако удачи не было ни завтра, ни через неделю. Первый марлин схватил наживку только на одиннадцатый день, 26 апреля. Хемингуэй загорелся, включился в борьбу. Но тут же вспомнил, что у его спутника, кубинца Аргуэльеса, день рождения, и уступил ему право завершить сражение с рыбой. Марлин был пойман. Операторы сняли несколько кадров, когда рыба в отчаянных попытках освободиться от впившегося в ее пасть крючка совершала поистине кинематографические скачки над волнами. Экземпляр был приличный, в два хемингуэевских роста и весом в 730 фунтов.

И все же удача рыбацкая, увы, не годилась для фильма. Нужен был экземпляр посолиднее. И снова потянулись дни поиска. Лишь две недели спустя попался второй, 750-фунтовый марлин, но и этого, по замыслу авторов фильма, было недостаточно...

Те, кому пришлось увидеть этот, в муках рождавшийся и в итоге оказавшийся несравненно более слабым по сравнению с новеллой фильм, наверняка запомнили эпизод ловли «большой рыбы». Он, если не считать блестящей игры Энтони Куина, воплотившего образ Старика, оставляет, пожалуй, самое яркое воспоминание: огромный, яростный, ощетинившийся острыми плавниками марлин, неистово вспарывающий гигантские волны, то и дело выпрыгивающий на поверхность океана. Кадры и в самом деле впечатляют, и, зная невеселую, по разным причинам затянувшуюся на несколько лет работу над этой лентой, даже диву даешься: чего же еще-то надо было авторам фильма!

Ведь только самым въедливым зрителям да вездесущим критикам удалось заметить, что и леса идет к марлину не под тем углом, и разницу в окраске и поведении воды: конечно же, нежные цвета и мягкость Карибского моря не идут ни в какое сравнение с могучей силищей Великого океана — темного, на вид почти стального. Усмотрители дотошные критиканы и мелькающие в кадре лишние лесы действительно тянулись с палубы «Мисс Техас» от других, ждавших удачи снастей. Но все это, так сказать, для посвященных...

Хемингуэй не терял надежды. Киногруппа тоже. Каждый день в 8 часов утра все яхты уже находились в океане. Уходили миль за 30, упорно бороздили голубые просторы. Возвращались не раньше 4-5 часов вечера. Целыми днями просиживал писатель на мостике рядом с капитаном, внимательно оглядывая бескрайний горизонт в надежде увидеть черную саблю спинного плавника или полумесяц хвоста марлина.

Так в неустанном поиске прошли 34 дня, а искомый «герой фильма» так и не появился. Становилось ясно, что съемки провалились. Первыми покинули клуб киношники. Четыре дня спустя вслед за ними улетел на Кубу и автор «Старик и море».

Жизнь в клубе и поселке Белый мыс вернулась в свое обычное русло. Но осталась память, и она живет по сей день. Не о суетной и неудачной на ловлю «большой рыбы» киноэпопее, а о большом человеке, первым из всех посетителей «Фишинг клаба» заговорившем на равных и как с равными с рыбаками этого поселка и с теми капитанами, что водили три яхты в поисках желанного, но так и не пойманного марлина...

Хесус Руис медленно нагнулся и поднял с песка длинную, похожую на четки бурую ниточку водоросли.

— Что сказать тебе о нем? — Он задумчиво перебирает листики, внимательно смотрит на каждый из них. — Не знаю, поверишь ли, но для меня эти 34 дня были настоящим праздником. Говорю тебе так не потому, что ты журналист и хочешь что-то написать, а потому, что это — то, что лежит на сердце, как якорь.

Почувствовал я тогда, что могу запросто говорить с великим человеком как с другом, могу излить ему душу. Дон Эрнесто слушал всегда внимательно и сочувственно, и я понимал, что сочувствие это не поддельное. Он как бы понять меня хотел, влезть в мою шкуру, взглянуть моими глазами на наш — для него-то маленький, а для нас, рыбаков, единственный — мир.

— Расскажи, как вы с ним простились.

— Это тоже непросто было. Прощались мы с ним дважды. Сперва после последнего рейса. Поблагодарил он нас всех, кто с ним плавал, пожал каждому руку, для каждого свое особое слово нашел душевное. Мне пообещал вернуться и поймать «самую большую рыбу». А на следующий день вдруг появился у меня в доме, принес несколько больших бутылей со здешним вином.

— Возьми, Хесус, на память, вспомнишь наши деньки, — сказал он. — Мои друзья-перуанцы, — говорит, — начитались в газетах про мою «страсть к алкоголю», вот и надарили мне вашего вина. А ведь ты сам видел, я столько не пью, все это россказни. Возьми их себе в знак моей большой тебе благодарности и нашей дружбы. И повторил: «Мы еще с тобой порыбачим и рыбу большую поймаем. Вот увидишь...»

Хесус горестно махнул рукой, резко вскинул глаза к горизонту, тяжело помолчал, потом пробормотал ворчливо: «Порыбачим»... Эхе-хе. Долго ждал я его порыбачить-то, очень хотел снова выйти с ним и море. Вдвоем. Упорен был, если дон Эрнесто вернется, побьем мы с ним рекорд, поймаем такую рыбину, какая еще никому не попадалась. Такую, о какой он мечтал.

Мы простились с Хесусом Руисом, и, обогнув небольшую гряду сбегающих к морю скал, я через несколько минут был на месте «Фишинг клаба».

Перед отъездом из Лимы я побывал в газете «Комерсио», где мне любезно предоставили возможность покопаться в архивах тех далеких лет. Нашел я в них и немало снимков того, что некогда было пристанищем скучающих миллионеров и страстных любителей захватывающих схваток с обитателями тихоокеанских просторов.

Здание клуба — двухэтажное сооружение, по современным меркам очень даже скромное — стояло на возвышении, поднимаясь над берегом так, чтобы с любого балкончика можно было окинуть взглядом и простиравшийся у его подножия океан с неописуемо красивыми закатами, и бесконечность уходящего за горизонт золотого песчаного пляжа.

К подъезду вела крутая дорожка, по обоим краям уставленная высокими металлическими шестами, на которые в те годы нанизывались трофеи — высушенные головы и челюсти наиболее крупных выловленных здесь рыб. Небольшой холл был украшен чучелами крупных марлинов и тунцов. Уютный, выходящий окнами на пляж бар со стойкой, обитой золотистым тростником, тоже был увешан охотничьими трофеями, но более мелкими.

Теперь тут шел энергичный капитальный ремонт. Меня поселили на втором этаже, в единственной уцелевшей в хаосе стройки комнате, вручили ключ, и ведро, и керосиновую лампу, извиняясь за то, что в доме пока что не работают ни водопровод, ни электричество.

Я вышел на балкон и долго, словно околдованный, стоял, глядя на гигантский мениск океана, на солнце, готовое нырнуть в его манящую, мягкую перину. Окрепшие к вечеру пенящиеся волны глухо плюхались на песок, отсчитывая мгновения своего, не зависящего от чужих воспоминаний времени. Наверное в этот час все было так же, как и много лет назад, когда на одном из этих балкончиков — уж не на этом ли? — появлялся дон Эрнесто и, я уверен, с таким же восхищением смотрел на распластавшийся перед ним океанский простор, на утомленное за день солнце, на появляющиеся одна за другой первые звезды, на кружева этих, неожиданно ставших сиреневыми волн. Не в один ли из таких романтических вечеров родилось у него название этого клуба: «Терраса над марлиновым бульваром?» Кто знает...                              

Александр Кармен / фото автора

Кабо-Бланко, Перу

Хорошо, когда не приходится мечтать до старости, и уже в детстве вам предоставляется шанс путешествовать. Тринадцатилетний Алеша мечтал найти эдельвейс. Он грезил о горах, покрытых снегом, крутых головокружительных уступах, между которыми на зеленых полянках растет этот редкий цветок. Десятки книг, кипы журналов стеснили и без того небольшую комнату. И настал день, когда Алеша вместе с отцом отправился туда, где есть и горы, и скалы, и заповедные луга...

Из Женевы в город Монтрё они приехали поздно ночью. От вокзала до гостиницы «Монтрё Палас» несколько минут ходьбы, но темно, ничего не разглядеть, да и спать хочется. Алеша вскоре крепко заснул, даже не подозревая, в каком непростом отеле они поселились и какие всемирные знаменитости видели здесь сны. Старинный отель был комфортабельным, уютным прибежищем для многих знаменитостей.

Рихард Штраус создал здесь свои последние произведения. Владимир Набоков жил в «Монтрё Паласе» почти 16 лет, написав много   известных книг. Игорь Стравинский впервые исполнил  «Петрушку» именно здесь. Чарли Чаплин не раз встречался с друзьями на веранде известного отеля.

Утром, едва рассвело, Алеша подошел к окну. Было от чего задержать дыхание. Синее, похожее на весеннее небо... озеро отделяло его от белоснежной цепи гор.

—  Понимаю, куда тебе хочется, — раздался сзади голос отца. — Но эти Альпы находятся на французском берегу, и для проезда туда нужна особая виза. Не беспокойся, все впереди... Ты же еще не видел замка, очень необычного.

На улице Алеше хотелось бежать, когда он увидел на берегу Женевского озера грозный Шильонский замок. По дороге к нему то и дело приходилось отвлекаться — пальмы, магнолии, акации, нарциссы, анютины глазки пытались затмить яркими красками друг друга. Из еловых веток были сделаны смешные фигурки — то волка, то лисы и вороны. Надо было успеть незаметно потрогать их.

И вот наконец замок. Его массивность и мрачное величие, наверняка свидетельствуют о тайнах, скрытых за его стенами.

— Пойдем,   «расспросим» старинные камни этого великана, — предложил отец.

Алеша с удивлением, но без испуга рассматривал мрачные помещения с орудиями пыток. Сегодня он узнал о трагической судьбе бесстрашного Бонивара. В начале ХVI века женевцы были расколоты на два лагеря: сторонников союза с Савойей и тех, кто выступал за независимость своего города — их предводителем был Бонивар. Карл III велел заточить его в 1530 году в Шильон. Спустя триста лет, в 1816 году великий английский поэт Байрон написал поэму «Шильонский узник».

Несколько часов потребовалось, чтобы обойти все помещения замка. На обратном пути в гостиницу, отец предложил:

— Давай сейчас поедем в музей.

— Какой? — без энтузиазма от обилия впечатлений спросил Алеша.

— Такого ты еще не видел.

На четырехэтажном здании в узком переулке соседнего с Монтрё городка Веве — неброская вывеска « Музей фотографии».

Огромные фотоаппараты прошлого века кажутся такими неуклюжими в сравнении со сверкающими современными моделями.

Любопытные ребята могут не только посмотреть, но и потрогать многие из них. Экспозиция меняется с каждым шагом: из одного десятилетия за несколько минут попадаешь в другое. Надо пройти целых 150 лет... И везде ждет какой-то сюрприз. Раскрутишь странное колесо, посмотришь в «хитрый» глазок и побежит одна за другой вереница лошадей. Чего тут только нет, начиная с фотостудии 1930 года.

—  Ничего, у тебя все впереди, — ободрил отец.

На следующий день Алеша перед выходом из гостиницы получил небольшую красную книжечку с надписью «Swiss pass».

— По ней можно проехать на поезде, автобусе, трамвае, троллейбусе в любое место в Швейцарии, — объяснил отец.

— Всю страну объехать по этой книжке?

— Да. Сегодня отправимся в горы.

У Алеши радостно заблестели глаза. Заветная мечта все ближе. Высоко в горах, в самом центре Швейцарских Альп находится международный лагерь «Эльфы». Ребята от 8 до 18 лет не просто проводят здесь каникулы. Они изучают и совершенствуют   иностранные языки, знакомятся с культурой Швейцарии — ведь они приезжают   из разных стран. И конечно же  здесь можно  научиться многому: горнолыжному спорту, верховой езде, теннису, скалолазанию, полету на дельтаплане, гольфу...

Вагон подвесной дороги быстро поднялся на высоту 3000 метров. На заснеженных горах слепило солнце глаза, было немного жутковато смотреть вниз, но Алеша помнил, что находится в лагере эльфов. Перед ними нельзя показать свою слабость, ведь согласно легенде все, кто принадлежит к ним, — отважны, красивы и мудры.

Правда, в комнате у одного  из мальчиков на плакате, нарисованном от руки, Алеша успел прочитать: «Эльфы обладают хорошим вкусом, отдают предпочтение красивым местам и комфортабельному жилью, любят хорошо поесть и пообщаться с друзьями. Иногда могут быть и притворщиками».  Такая компания  была ему явно по душе.

Кроме захватывающего вида и искрящегося снега на вершине ничего найти не удалось. «Значит, повезет позже», — не отчаивался юный искатель приключений. Путешествия в этот день не закончились.

Недалеко от небольшого городка Сьон находится самое большое в Европе подземное озеро — Сан-Леонардо. Такое пропустить невозможно.

Быстрый спуск по крутым ступенькам — и оказываешься в таинственно освещенном гроте. Здесь же и лодка с дружелюбным гребцом. При мерцающем свете искусно спрятанных ламп вода как-то странно пузырится.

—  Что это? — спросил Алеша гида.

—  Не бойся, не крокодилы и пираньи. Это форели, мы из сюда запустили.

— А чем же кормите?

— Только не туристами, — последовал веселый ответ.

Путешествовать на поезде — одно удовольствие. Он не торопится, как самолет, и можно рассмотреть небольшие швейцарские городки, где каждый дом не похож на другой. Ненадолго, но довольно часто поезда ныряют в туннели. Их так много, что кажется кто-то просверлил большую дыру в горе и соединил все города и деревушки вместе. Может быть, до тех пор, пока это не случилось, страна как бы поделилась на три части и каждая стала говорить на своем языке — немецком, французском, итальянском. К ним теперь прибавился и английский язык — для многочисленных туристов.

—  И как это они во всех кантонах знают столько языков? — удивленно сказал Алеша.

—  Не ленятся и учатся, чтобы общаться друг с другом, — объяснил отец. — Скоро Валлорб — интересный город.

Небольшой город с населением всего 5000 человек издревле знаменит своими кузницами. Уже в ХV веке была построена первая плавильная печь. Говорят, подковать лошадей в Валлорб приезжали из самых отдаленных кантонов. И сегодня главная достопримечательность города — Музей железа, в котором на ваших глазах сделают подкову или   самый настоящий меч. Заказов со времен правителей Савойских не уменьшается.

Валлорб также знаменит своими пещерами. По искусственной галерее, пробитой в толще горы, мы вошли в подземное царство. Дружелюбный гид — месье Жак охотно рассказывает о  каменных пейзажах, которые сменяются ежеминутно.

— Вот тот рыжий, полый сталактит-фистула называется «макаронина». Чаше всего около нее останавливаются итальянцы, — смеется он. — А эта огромная «макаронина» имеет солидный возраст. Ведь скорость роста фистул составляет 2-4 сантиметра в столетие, зависит от поступления воды. Так что этой старушке скорей всего тысяча лет.

Двигаться в пещере, состоящей из множества каменных помещений, можно только по узким лестницам и мостикам. Внизу видны маленькие озера или стремительные потоки ярко-синей воды. У каждой пещеры и даже прохода свое название.   Небольшое озерцо   называется «Эмеральд». И действительно, вода в нем изумрудная. Даже   причудливые сталактиты и сталагмиты получили имена. Немного воображения и перед вами — «Эполеты Наполеона», чуть выше «Гроздья винограда», над головой — «Цветная капуста», а слева «Кукурузные початки». Два мощных белых сталагмита — точная копия слоновьих ушей.

И так — целый километр вглубь горы, где разнообразные, причудливые формы и фантастические цвета минералов, заставляют поверить в сказки и легенды о чудо-пещерах, до отказа набитых драгоценными камнями и сокровищами.

После длительного перехода можно подкрепиться неподалеку в деревенском ресторанчике, где подают мясо бизонов. Здесь находится единственный  в Швейцарии заповедник этих редких зверей. Ресторан — маленький, бизоны — огромные, потому урон стаду наносится небольшой.   Тем более, что работает он не круглый год.

Конечно, это не гастрономическое изобилие изысканного горного ресторана «Розальп» в Вербье, творцом которого является Роланд Пьерроц.    Во время обеда подают восемь блюд. И всякий раз это как кроссворд: из чего сделан салат, который тает во рту, и что за мясо или рыба укрыто дольками ананаса, лимона, сыра и диковинной зелени.

Наш гид — месье Жак настоятельно советовал посетить место в горах, которое, оказывается сюрпризом для всех, кто там побывал.

— Всего несколько минут на машине, и попадете, если не побоитесь, в «центр земли», — пообещал он.

На самом верху горы зеленые лужайки покрывал снег. Опытный проводник месье Лэри вынул из машины несколько пар резиновых сапог разных размеров, оранжевые прорезиненные комбинезоны и похожие на шахтерские каски. Всем раздали снегоступы, и в путь. Горный воздух, перемешанный с сосновым, заполняет легкие и будто летишь по заснеженной горе.

Вскоре на поверхности показался неширокий люк. Толстякам здесь делать нечего. Поверх люка вбита железная труба, на которой висят веревка и   узенькая лестница. По веревке Алеша   спустился на глубину десять метров вниз. Яркий фонарь на каске проводника осветил вокруг скалистые своды. Узкие туннели, по которым можно только ползти, вели в неизвестность. Оттуда струйками стекала вода, отверстие на поворотах сужалось, острые камни задевали костюм — будто неведомые чудовища пытались не пустить в свои владения... Словом, в «центре земли» — немного жутковато, но зато интересно.

Бывшая рыбачья деревушка Люцерн — город редких по красоте зданий, соборов, мостов. С его набережных открывается чарующий вид на озеро, по которому плывут переполненные туристами пароходы и яхты под разными парусами. Особенно незабываем вид из гостиницы «Gutch», построенной в виде старинного замка, где можно встретить статуи рыцарей в доспехах в самых неожиданных местах или посидеть в креслах, похожих на помпезный трон. И сегодня многие царские особы предпочитают там останавливаться.

На окраине Люцерна на большой территории разместился Музей истории транспорта. Уверяют, что такого не существует пока нигде.

В нем представлены почти все средства передвижения: первый швейцарский пароход, построенный в 1823 году, и первый локомотив зубчатой железной дороги, автомобили, кажущиеся такими неуклюжими сегодня. А вот и кабина стратостата, на котором отважный щвейцарец Огюст Пикар достиг в 1932 году высоты более 16 тысяч метров.

В другом здании — а их здесь немало, находятся новые виды транспорта — современные самолеты, вертолеты, поезда, суда на воздушной подушке и подводных крыльях. Хотите — поднимайтесь и садитесь за штурвал. В специальных залах можно отправиться в настоящее путешествие в космос или спуститься на дно океана — многочисленные световые эффекты, мощные телевизоры, универсальные декорации создают атмосферу реального присутствия. Из такого музея уходить не хочется, и часы пролетают мгновенно.

— Вот такое бы вместо уроков, — мечтательно произнес   Алеша.

«Бильетти, прего!» — (Ваши билеты) с восторженной интонацией произносит кондуктор, когда поезд въезжает на территорию Тичино, где основной язык — итальянский.

Поезд приезжает в Лугано опять вечером. До отеля «Вилла Принсип Леопольдо», расположенного на горе, на машине — всего шесть минут. И только утром можно увидеть спокойное озеро Лугано, и наша гостиница в лучах утреннего солнца кажется более торжественной и романтичной.

—  Хочешь увидеть всю Швейцарию? — спросил отец Алешу.

—  По-моему, здесь нет таких высоких гор.

—  Верно, на машине это  заняло бы больше шести часов, а в этом месте ты сможешь побыть и в Берне, и Цюрихе, и в Женеве — всего за полчаса.

«Швейцария в миниатюре», в которую приехал Алеша, находится неподалеку от Лугано. Страна в миниатюре, удивляет тщательностью деталей, красок и пропорций.

Самая высокая башня здесь — ниже роста Алеши. А знаменитая вершина Швейцарских Альп — красавица Юнге Фрау имеет высоту 12 метров (настоящая же составляет 4 тысячи метров). Ниже — альпийские луга, крохотные фигурки коров, миниатюрные шале.

Неподалеку, всего в нескольких шагах — находится Цюрих. Старинный собор ХIII века, а рядом — современные здания, где по автомагистралям мчатся, как настоящие, машинки разных марок.

А вот и главный город Кантона Ури — Альтдорф. На центральной площади стоит памятник   Вильгельму Теллю — герою легенды, которую знают ребята почти во всех странах мира.

После осмотра всей Швейцарии Алеша сказал:

— Я видел, что здесь есть не только музей шоколада, который, конечно я очень люблю, но и гора Монте Дженеросо.

— Туда мы как раз поедем завтра.

На горном трамвайчике добрались до и горы Монте  Дженеросо.   Отсюда видна   Италия. В гору подниматься нелегко: во многих местах снег обледенел и можно скатиться вниз с высоты более 1700 метров. На некоторых склонах видна зеленая трава с какими-то маленькими «светлячками» — цветами.

Не замечая обрывистых склонов и крутых расщелин, Алеша в доли секунды взобрался на небольшую поляну. Даже сверху было видно его счастливое лицо. Зная, что эдельвейс   — редкий цветок, он не сорвал его, а только погладил, чтобы ощутить хрупкую красоту.

... Самолет авиакомпании «Swissair» плавно отрывался от земли, оставляя внизу развевающийся на ветру швейцарский флаг — белый крест на красном поле.

Последний подарок от пребывания в Швейцарии был неожиданным. Командир корабля Ханц Райх пригласил всех ребят побывать в кабине пилота. Светящийся в ночи пульт управления, сотни кнопок и сплошная тьма вокруг казались неправдоподобными.

— У вас есть катапульта? — неожиданно спросил Алеша.

И все, кто находился рядом, включая пилота и самого Алешу, громко рассмеялись.

А впереди — Москва и незабываемые воспоминания о встрече со Швейцарией.                                       

Елена Чекулаева

Отношения между человеком и животным всегда окрашены таинственностью. Разделяющая их пропасть кажется непреодолимой...

Филипп Кусто

Несколько минут ничто не нарушало бирюзового  безмолвия. Мы были одни в этом бесконечном водном просторе: дельфин и человек. Я вытянул руку вперед, чтобы перекинуть мост через пропасть, разделяющую нас. Осторожно (именно так в сложившейся ситуации,  ибо передо  мной было настоящее чудо — дикое морское животное, взявшееся невесть откуда, из морских  глубин)   я  дотронулся  до  его скользкого серого клюва и затем, осмелев, погладил гладкий, похожий на дыню, выпуклый лоб. Его глаз прищурился, но животное оставалось спокойным,  затем открылся рот, что могло быть воспринято как знак хрупкого доверия. Я потрогал нижнюю челюсть дельфина, ощутив ладонью его острые твердые зубы. Он слегка, не причиняя боли, стиснул мою кисть — жест своеобразного рукопожатия.

Так, поглощенные взаимным созерцанием, мы парили в какой-то странной связке, держась друг за друга несколько мгновений, до тех пор, пока дельфин не вынырнул на поверхность, чтобы сделать глоток воздуха.

Сеня — так я прозвал своего нового друга. Он появился неподалеку от Херсона около года назад, один, робко приблизившись к катеру на безопасное расстояние. Однако стоило завести мотор, как он, преодолевая сопротивление воды, помчался рядом, всем своим видом демонстрируя превосходство. Особенно это ему удавалось, когда он шел впереди, буквально в полуметре от носа, как бы доказывая, кто настоящий хозяин морской стихии.

Дикое свободное морское животное, жаждущее человеческой компании, он стал нашим постоянным спутником. Никто и никогда не видел Сеню с другими дельфинами, несмотря на то, что он казался существом общительным и жизнерадостным. Целый месяц дельфин приплывал и развлекал дайверов, вызывая их восхищение, а затем исчез — так же внезапно, как и появился. Никто не знает, почему.

Позже мне приходилось встречаться с разными людьми, имеющими отношение к этим морским животным: рыболовами, верившими в дельфинов как в надежных помощников в их нелегком промысле; врачами, которые лечили их от болезней, удивительно схожих с нашими; исследователями, глубоко убежденными даже в превосходстве их разума перед человеческим, — но никого, как я открыл для себя, эти маленькие китообразные не оставили равнодушными.

На протяжении веков судьба человека и дельфина переплелась каким-то таинственным, почти мистическим образом. Культ дельфина существовал еще в древнем мире. Его образ служил символом императорской и даже божественной власти, про него слагали легенды и его именем называли города. Самое древнее изображение животного встречается на античных монетах из города Тарента, отчеканенных в III веке до н. э., на которых Тарас — мифический основатель города, оседлавший дельфина, мчится по волнам. Хотя, конечно же, появление этого млекопитающего в природной среде произошло намного раньше.

Трудно поверить, но когда-то предки современных морских млекопитающих были вполне земными, то есть жили, охотились и размножались на суше, а передвигались на четырех конечностях.

Около 70 миллионов лет назад прародители китообразных покинули землю, оставив в наследство своим потомкам лишь многокамерный желудок и некоторые черты, типичные для наземных позвоночных.

Остатки самых древних китообразных, найденные в слоях морских отложений, свидетельствуют о том, что приблизительно 35 миллионов лет назад, в период эоцена, это были уже вполне сформировавшиеся морские млекопитающие с типично китовой формой черепа, скелета и тела, а также развитыми передними конечностями, задние же — исчезли вообще. Главным органом передвижения стал мощный хвостовой плавник. Они научились погружаться на 300-500 метров и задерживать дыхание на 20 минут. По данным палеонтологии, все основные виды китов и дельфинов сформировались приблизительно 20 миллионов лет назад.

Относятся дельфины к большой семье (точнее — подотряду) зубатых китов и живут в просторах всего Мирового океана, включая даже озера и реки Южной Америки и Азии. Существует до полусотни видов дельфинов (в морях России — 15 видов; промысел запрещен; 5 видов внесены в Красную книгу России), самым крупным из которых является косатка, а наиболее известным — афалина. Тот самый дельфин, который радует наш глаз в аквапарках и дельфинариях своими головокружительными трюками.

Помимо того, что афалина встречается практически везде, за исключением холодных морей, это еще и самый неприхотливый из дельфиновых, то есть легко уживается в неволе и легко меняет среду обитания. В Эйлатском заливе (Израиль), в дельфинарии, я наблюдал за черноморскими дельфинами, которые прекрасно себя чувствовали в «воде обетованной» Красного моря.

Среди афалин чаще всего выделяются «знаменитости». В 1955 году на побережье Новой Зеландии, в местечке Олонни стала появляться молодая самка, получившая имя Опо Джек. Она вплотную подплывала к купальщикам, позволяя себя гладить и даже сажать себе на спину детишек. Особенно Опо Джек любила играть в мяч. Так продолжалось почти год, пока мертвое тело животного не было найдено на берегу. В память о своей любимице жители городка воздвигли памятник — каменную статую дельфина.

И все-таки, если отбросить представления, очеловечивающие этих животных, и взглянуть на их чисто биологическую природу, то и здесь можно сделать для себя немало интересных открытий.

Описанные случаи с дельфинами нельзя рассматривать как что-то выдающееся, уникальное в мире животных, хотя эти китообразные довольно сообразительны и, вероятно, занимают место где-то между собакой и обезьяной, притом ближе к последней.

А. Томилин, биолог

В своей среде дельфиновые — существа иерархические. Живут они большими семьями, точнее семействами, в которые входят представители нескольких поколений. Обычно во главе семьи стоит старший самец, которого сопровождают самки или более, далее следуют взрослые детеныши и замыкает семейство молодняк текущего сезона.

Однако, к примеру, у арктических белух «институт брака поддерживается в обратном порядке; взрослые самцы приходят только на  период размножения, в остальное же время во главе стада стоит старая самка и остаются дочери, внучки, правнучки и так с десяток поколений, а также молодые самцы — до момента достижения ими половой зрелости. Парадокс белух заключается и в том, что родятся они темными и лишь с возрастом меняют окраску: из абсолютно темных становятся серыми, затем голубыми и, наконец, белыми.

Размножаются дельфины ежегодно. Беременность у различных видов протекает от десяти до шестнадцати месяцев. Сами же роды происходят под водой, а первый свой дыхательный акт новорожденный совершает в момент выныривания на поверхность. К родившей мамаше в семье отношение весьма трепетное. Самки окружают ее с боков, иногда и снизу, чтобы оказать малышу помощь, если он не будет в состоянии двигаться сам, или чтобы защитить его от нападения хищников. Ведь на почтительном расстоянии за стаей дельфинов следуют их вечные спутники, хладнокровные убийцы — акулы, в расчете на отставших больных или раненых животных.

Акулы, пожалуй, имеют единственное преимущество: огромную пасть и острые зубы, которые способны не только разрывать плоть, но и рассекать кости. Скорость передвижения у животного и рыбы примерно одинаковая. Однако и у дельфинов есть свои сильные стороны. Помимо развитого мозга и умения действовать коллективно, животные обладают исключительной способностью — резко вертикально подниматься в толще воды, что дает шанс для маневра и внезапной атаки.

Хотя вопрос о смертельной вражде этих представителей морской фауны, возможно, сильно преувеличен. В океанариумах наблюдались случаи вполне мирного сосуществования дельфинов и акул. Да и среди миролюбивых дельфинов есть свой агрессор — косатка, с весьма красноречивым прозвищем «кит-убийца». Да, это действительно самый крупный из дельфиновых. Особи достигают от семи до десяти метров, а спинной плавник может превосходить рост человека.

Встреча со стремительно движущейся стаей косаток, ритмично разрезаюшей водное пространство своими гибкими, сильными телами в черно-белом камуфляже, не сулит ничего хорошего морским обитателям, будь то акула, кальмар, морской слон или даже превосходящий по размеру их собрат — кит. Причем последний умирает более мучительно, не в силах противостоять в одиночку. Косатки же нападают сообща, челюсти их пострашнее акульих, атака беспощадна и молниеносна.

Однако свирепый норов косаток не распространяется на человека, с которым животные достаточно легко идут на контакт.

Филипп Кусто рассказывал, к примеру, о косатке, содержавшейся в маринариуме Ванкувера в конце 60-х. Необычна и сама история ее появления в маринариуме. Одному канадскому скульптору поступил заказ на изготовление статуи косатки. Ему понадобилась модель, и он решил убить подходящее для этого животное. После нескольких месяцев охоты ему улыбнулась удача. Он сумел загарпунить косатку, но когда наступил момент нанести последний удар, рука его дрогнула. Доставив жертву в маринариум, скульптор вылечил ее пенициллином, дал ей имя Моби Долл, но что самое удивительное — завоевал ее привязанность. Моби Долл стала знаменитостью.

Даже британские аристократы приезжали посмотреть, как двуногий друг косатки скребет ей брюхо щеткой. После смерти Моби Долл некрологи были помещены во многих газетах.

Косатки превосходят своих сородичей не только размерами и силой, но и умом. Они также хорошо уживаются в неволе и легко обучаются. Теперь в различных маринариумах косатки выступают перед публикой: выпрыгивают во весь рост, подают голос, берут рыбу изо рта дрессировщика. Директор акванариума Сиэтла — Эдвард Гриффин — был первый, кто имел возможность убедиться в безопасности косатки для человека. Однажды во время кормежки животное вместе с рыбой втянуло в свою пасть ногу тренера, но тут же вытолкнуло ее обратно.

Их ум чрезвычайно гибок в обучении. Я думаю, мы могли бы обучать дельфинов делать какие-то вещи на ментальном уровне шимпанзе.

Луис Герман, физиолог

Пожалуй, одна из наиболее интересных сторон природы дельфинов — это их способ общения. Между собой млекопитающие «переговариваются» при помощи сигналов высокой частоты, причем дельфины производят множество различных звуков, похожих на свист, лай, мяуканье, вой, щебет птиц, взрыв и других, соответствующих сигнализации страха, беспокойства или бедствия.

Помимо своего прямого назначения, звуковые сигналы еще используются и для рекогносцировки окружающей среды, то есть в некотором смысле являются «акустическими глазами».

Известно, что некоторые виды китообразных видят одинаково хорошо и под водой, и на поверхности. Однако не решенным в течение долгого времени оставался вопрос, как животные ориентируются в условиях плохой видимости, к примеру, в мутной воде тропических рек или ночью. Более того — известно, что речные дельфины Южной Америки вообще практически слепы.

В ходе экспериментов ученые пришли к поразительному выводу — у китообразных имеется своеобразный природный гидролокатор, в котором тесно связаны передающий и приемный механизмы. На практике это выглядит так: ультразвук, отраженный от вогнутой поверхности черепа, дельфины посылают на расположенную впереди жировую подушку. Та, в свою очередь, сфокусировав сигналы в виде звукового пучка, проецирует их на объект.

Генерируемые в голове дельфинов ультразвуки хорошо отражаются от любых предметов. К примеру, в проделанных опытах дельфины отличали разные виды рыб, шары различного диаметра и фактуры, а также другие предметы. Воспринимается же отраженный звук — с высокой точностью в виде эха — органами слуха, сообщая, где — друг, где — опасность или пища (кстати, принцип эхолокации дельфинов был заимствован при создании миниатюрного ультразвукового аппарата для ориентации аквалангистов).

Причем здесь ученых ожидал новый сюрприз. Известно, что у китообразных наружное ухо отсутствует. И акустический сигнал может поступить через единственное место — нижнюю челюсть, которая вплотную подходит к ушной области и в задней части имеет очень тонкие наружные стенки. Этот участок Кеннет Норрис (США), сделавший открытие в 1964 году, назвал «акустическим окном» для прохождения звука.

 Существует мнение, что благодаря эхолокатору дельфины могут даже как бы смотреть друг в друга и определять эмоциональное состояние. Природный же феномен заключается в том, что эти морские животные видят ушами, слышат челюстями, а разговаривают ноздрей и макушкой.

По всей видимости, именно эхолокация, являясь главным способом ориентации и получения информации об окружающем в океане, сыграла огромную роль в развитии мозга дельфиновых — для переработки поступающих сигналов понадобился высокоразвитый мозг. По форме, размеру и количеству извилин он напоминает мозг человека, а вес и число клеток в коре больших полушарий, к примеру афалины, даже больше, чем у людей.

Именно эта особенность сбила с толку ученых всего мира, породила огромное количество гипотез о почти человеческом разуме животного.

Физиолог Джон Лилли (США) после ряда опытов выдвинул предположение, что именно дельфин будет первым живым существом на планете, которое  вступит с человеком в контакт.

Хотя идея прозвучала слишком заманчиво, но тем не менее она не была лишена оснований. Ведь дельфины всегда проявляли особый интерес к человеку.

Существует масса примеров, когда животные помогали пловцам в чрезвычайных ситуациях добраться до берега или защищали от акул. С давних пор они снискали себе любовь человека, оказывая ему помощь при рыбной ловле. Еще во II веке римский писатель Элиан Клавдий поведал об этом миру в своем произведении «О природе животных».

А выглядело это примерно так: в темноте рыбаки зажигали огни, на которые шла рыба, а за ней — дельфины. Заблокированная таким образом между лодками и дельфинами рыба становилась легкой добычей. Ее поражали острогой и, по закону охоты, часть улова отдавали помощникам — дельфинам.

Если случай с ловлей рыбы понятен — животное инстинктивно преследует добычу, идущую на свет, то как все-таки объяснить помощь людям в экстремальной ситуации? Эксперты склонны рассматривать этот «поступок» как обычный безусловный рефлекс выныривания, необходимого для дыхания. Так поступают самки с новорожденными или действуют китообразные в случае помощи ослабевшему сородичу, оказавшемуся в бедственном положении.

Причем в неволе наблюдались случаи, когда дельфины «спасали» уже мертвого соплеменника в течение нескольких дней. И тем не менее, напрашивается вопрос: почему же дельфины, спасая человека, выталкивают его именно к берегу? Ответ не найден. Хотя скептики комментируют это так: «Пока никто и никогда не видел и даже не слышал, чтобы дельфин толкал кого-то обратно в океан».

Здесь, наверное, будет кстати широко известный пример: во время второй мировой войны сбитым американским летчикам буквально пришлось удирать от дельфина, который проявлял невиданный энтузиазм, толкая их плот в сторону берега, оккупированного японскими войсками.

Кстати сказать, бог войны также не обошел вниманием этих разумных животных. Говорят, именно Наполеон был первым, кто хотел переправить своих солдат при помощи дельфинов через Ла-Манш. В наше время ходят слухи о дельфинах-«камикадзе», уничтожавших вражеские подводные лодки, которые доставляли смертоносный груз в Южный Вьетнам, но... соответствующие ведомства предпочитают не говорить на эту тему или отрицают реальность таковых случаев.

И все-таки каковы же пределы умственных возможностей у китообразных? Американские биологи Д. Браун и К. Норрис, наблюдая за поведением дельфинов в калифорнийском океанариуме, были свидетелями следующей сцены. Две афалины тщетно пытались вытащить мурену, спрятавшуюся в расщелине каменистого дна резервуара. Вскоре один из дельфинов, отплыв в сторону, убил скорпену, обладающую ядовитыми колючками, вернулся с этой рыбой и сунул ее в убежище. После чего уколотая мурена покинула расщелину и была поймана афалиной.

Согласитесь, трудно устоять перед соблазном — объяснить это действие как осмысленное. Но как тогда объяснить бездумные действия дельфинов, когда их ловят? К примеру, попав в кошельковый невод, дельфины мечутся в нем в поисках выхода и не догадываются перепрыгнуть через край сетки, чтобы оказаться на воле. У нас на Черном море в вольерах из капроновой сети дельфины жили месяцами, и не было случая, чтобы они уходили при помощи прыжка, разумеется, если они этому не были обучены специально.

Тем не менее многие опыты с дельфинами впечатляют. Доктор Луис Герман, профессор Гавайского университета, подводя итог работы с двумя подопечными (занятия в основном были связаны со слухом, зрением, обучением и интеллектом), решительно добился успеха. Наиболее волнующей частью эксперимента явилось сравнительно быстрое усваивание двенадцатисловного звукового языка. Дельфины явно понимали простые предложения «Принеси мяч» или, к примеру, «Потрогай кольцо». Ученый собирался увеличить словарный запас дельфинов до пятидесяти и перейти к более сложному общению. А это, в свою очередь, могло бы дать ключ к отгадке: как развивается мозг самого человека. По горькой иронии, этому шагу не суждено было случиться: два служителя лаборатории выпустили животных в открытый океан.

Подобные опыты проводились и в других местах. Результаты позволили сделать вывод, что чередующиеся сигналы китообразных напоминают обмен информацией с помощью речи. В условиях эксперимента дельфины обменивались звуками поочередно, то есть когда один свистел или крякал, другой слушал и наоборот. Более того, оказалось, что дельфины одного и того же вида, живущие в разных частях Мирового океана, могут понимать друг друга. И еще — дельфинам с легкостью удавалось запоминать и копировать слова человека.

Все это и натолкнуло ученых на мысль о существовании у дельфинов настоящего языка как системы обмена абстрактной информацией. Однако язык заключает в себе возможность выражать мысли, используя символы — слова в надлежащем синтаксисе, — барьер, который так и не удалось преодолеть.

Правда, было высказано предположение, что основной трудностью на пути межвидового общения человека и дельфина является психологический барьер, а не сложность расшифровки языка, но эту дверь в лабиринте мироздания человеку еще предстоит найти.

Кто же они все-таки — друзья или бездумные попутчики? Сознательны их действия или трафаретны? А может быть, мы, люди, именно хотим верить в то, что дельфины обладают разумом, таким же или большим, чем наш. Ведь такие милые и обаятельные существа, по нашей логике, просто не могут быть неразумными. И невозможно поверить в то, что Сеня, мой морской друг, «пожав» мне руку там, на глубине, сделал это рефлекторно. Я склонен думать, что осознанно.  

Несмотря на все попытки доктора Липли и других исследователей расшифровать язык косаток и дельфинов он остается для нас загадкой. А что такой язык существует, теперь точно известно, и хотелось бы выяснить смысл звучаний, издаваемых китообразными.

Жак-Ив Кусто, исследователь морей

Михаил Выскубов / фото Андрея Каменева

Во время повального увлечения НЛО вопрос: «Не пришельцы ли возвели египетские пирамиды?» задавали на всех встречах с читателями «Вокруг света». Вспомнил я об этом разговоре с Владимиром Беляковым, нашим автором, историком и журналистом. Он живет в Каире уже 12 лет и написал несколько интересных книг по Египту.

— А что — похоже на лунную поверхность и марсианские пирамиды, — рассмеялся он в ответ, обводя рукой вокруг. Мы прогуливаемся с ним по плато Кафрас-Самман, любуясь плывущими в жарком мареве тремя великими пирамидами.

Разговор начался с того, что я пересказал ему прочитанную в московской газете заметку с сенсационным названием: «В древнем Египте трудилась бригада строителей с Марса».

«Как известно (так вещала заметка), во время уже первого космического пуска американского корабля в сторону Марса фотокамеры зафиксировали на поверхности планеты следы давней цивилизации. Ученый Ричард Хоглэнд совместно с группой молодых талантливых математиков и физиков, работавших в области астрофизики, а также картографы Пентагона пришли к невероятному выводу: сфотографированные на Марсе гигантские пирамиды и изображения человеческих лиц имеют то же происхождение, что и египетские пирамиды и Сфинкс.

Наиболее убедительным доказательством искусственного происхождения сооружений на марсианской поверхности, особенно изображения человеческого лица длиной и полтора километра, послужил «принцип симметричности». Именно наличие абсолютной симметрии изображения или объекта свидетельствует о том, что они созданы не природой.

Американские ученые, производя математические расчеты пятигранной пирамиды на Марсе, пришли к выводу, что соотношение ее коротких и длинных сторон является не чем иным как знаменитым «золотым сечением», которое подарил миру еще великий Леонардо да Винчи.

Строительство и земных, и марсианских пирамид, как утверждают ученые (во всяком случае, так передает заметка), основывалось на одинаковых математических принципах. Разница лишь в размерах. Ричард Хоглэнд считает, что разгадка тайны египетских пирамид и Сфинкса находится на Марсе.

— Только не скажите об этом египтянам — обидятся, — улыбается Беляков, — Лучше всего об этом может рассказать главный хранитель пирамид Гизы доктор Захи Хаваса, под руководством которого археологическая экспедиция ведет раскопки городка строителей у пирамид. «Городок строителей пирамид»: мое сердце подскочило в груди от этого редкого словосочетания.

Значит, было все-таки организованное строительство. Любители инопланетных версий ведь задают одни и те же вопросы: «Как на ранней стадии развития общества можно было проделать такой огромный объем работы (по сегодняшним подсчетам для возведения одной хеопсовой пирамиды было затрачено более одного миллиарда человеко-часов), кто и как для этого организовал производительные силы в условиях отсутствия элементарных знаний в области математики, физики и ограниченных технических средств для доставки грузов?»

Им противостоит такой авторитет, как Геродот. На основании своих личных египетских впечатлений Отец истории повествует о строительстве Большой пирамиды. Среди множества надписей, покрывавших тогда пирамиду, Геродот приводит одну, но очень любопытную (и доказательную для нашего спора): были затрачены огромные суммы денег на покупку для рабочих лука и чеснока; по мнению древних египтян они повышали работоспособность и энергию. А раз денег требовалось много, то и проживало в городке большое население.

Кто строил пирамиды? Местные крестьяне или тысячи рабов, пригнанных после военных побед из соседних стран?

Геродот писал, что фараон Хеопс заставил строить свою пирамиду весь народ, разделив его на две части. Одни доставляли к берегу Нила блоки из каменоломен, другие занимались их дальнейшей перевозкой. Работало сто тысяч человек, с чем согласны и нынешние египтологи. Правда, они считают, что трудились лишь три месяца в году во время разлива Нила, когда на залитых водой полях прекращались сельскохозяйственные работы.

Первым делом нужно было проложить дорогу, по которой блоки доставлялись к реке. 10 лет ее мостили шлифованными каменными плитами, украшенными резьбой, а потом лет 20 возводили пирамиду. У вас укладываются в голове эти цифры: 10 лет — дорога, 20 — пирамида, 100 тысяч человек строили? Постоянно на строительстве находилось около четырех тысяч строителей, ремесленников, архитекторов.

Прежде чем мы доберемся до раскопок «городка строителей», стоит представить как был организован труд, как вырубали и укладывали блоки.

По источникам можно установить, что все моменты работ, начиная с обмера и выпиливания каменных глыб до их перевозки, шлифовки скрупулезно просчитывались по времени и затратам сил.

Те, кто сейчас изучает гигантский труд строителей пирамид, называют их «лучшими организаторами человеческого труда, которых видел мир».

Блоки из карьеров в Мукаттамских горах вырубались внушительного вида медными стамесками. Археологи нашли древние строительные инструменты из меди и бронзы: резцы, сверла, долота, тесла, а также из камня и дерева.

Сразу в карьерах на блоки ставили отметки — кто и когда их изготовил — так определялась норма выработки. В каменоломнях высекали крупные блоки, которые необработанными доставляли на строительную площадку. Тут уже занимались тонкой обработкой камня, шлифовкой и полировкой. И до сих пор между блоками не просунуть лезвие ножа — толщина шва между камнями, как нитка.

На египетских фресках можно отыскать сцены, где одни люди, впрягшись в ременную упряжь, тащат на себе камни и статуи, а другие льют жидкость, чтобы уменьшить трение под полозьями — гибрида саней с тележкой.

Древние строители по мере возведения пирамиды сооружали из глиняных кирпичей или просто земли наклонные платформы, по которым с помощью веревок, деревянных санок и — главное — физической силы каменные блоки поднимались вверх. Платформы наращивали по мере роста пирамиды. Затем их разрушали. Остатки их я видел в Карнакском храме, в Луксоре: к стене пилона привалилась темная груда спекшейся земли.

Особо тщательно готовили основание пирамиды: правильный четырехугольник из тщательно отшлифованных и точно подогнанных каменных блоков.

Удивляет точность во всех расчетах при возведении пирамид. Например, как ориентировали грани пирамид? Ведь египтянам еще не был известен магнитный компас. Ученых настолько поразили результаты измерения пирамиды Хеопса, что их провели повторно.

Так вот ошибка, которую допустили инженеры (а как их еще назвать?) составила всего 1/12 градуса. Первоначальную ориентацию граней пирамид по сторонам света, считают ученые, производили по звездам в момент их восхода и захода в северной части небосвода.

Технология строительства была продумана до мельчайших подробностей. Пирамиду возводили в несколько приемов: после возведения первой очереди каменные блоки поднимали с помощью специальных подъемников. Работы производили сверху — сначала заканчивали отделку у вершины пирамиды, а затем постепенно спускались ниже. Отделкой основания занимались в последнюю очередь.

Теорию инопланетного вмешательства разбивает один, но весьма убедительный факт: скорее всего, технику возведения пирамид египтяне заимствовали из Месопотамии. Там впервые появились ступенчатые пирамиды — зиккураты.

Конструкциям пирамид свойственны очень земные элементы. Стены возводили двумя способами: более тонкие собирали из хорошо обработанных каменных блоков, основу же более массивных стен складывали из грубо отесанных камней худшего качества, которые снаружи облицовывали отшлифованными плитами.

Уже в наши дни построили в долине Гизы небольшую пирамиду: копию пирамиды Микерина. Ее построили японские ученые. Очевидцы рассказывают, как потомки древних строителей — феллахи, блестя под солнцем потными спинами с необыкновенной ловкостью втаскивали громоздкие блоки по наклонным плоскостям, почти не прибегая к механическим приспособлениям, причем, иногда казалось, что глыба вот-вот качнется и поползет вниз, подминая тела людей, но жилистые египтяне, не уступая в сноровке своим предкам, делали несколько неуловимых усилий, и громадный камень замирал и вновь начинал ползти вверх.

Эксперимент был  удачно завершен, но белая пирамида недолго красовалась у подножия своих гигантских собратьев: ее разобрали по договоренности с департаментом древней Гизы.

Раскопки,  которые проводил доктор Захи Хавас, рассказали много интересного  о жизни создателей пирамид. Поселок, где жили строители, делился на две части: в одной селились каменщики, в другой — ремесленники, резчики, а также те, кого можно назвать чертежниками и архитекторами, то есть элита.

Труд на строительстве пирамид был в высшей степени организован. Все рабочие были разбиты на отряды, а те — на мелкие звенья. Иногда разделение зависело от вместимости речной лодки. Самая маленькая группа — человек десять.

Забавно, что и в те времена во всю процветал культ личности, конечно личности фараона, имя которого обязательно упоминалось в названии отряда. Например, один назывался «Как любима белая корона Снофру», или — «Хеопс облагородил два царства».

Строители подражали великим. Они считали себя свободными людьми и требовали к себе соответственного уважения, даже возводили для себя персональные гробницы, украшая их рисунками и надписями. Хотя в этих склепах, иногда вырубленных просто в скале, находили не мумии, а скелеты.

Заказывать мумии им было просто не по карману, — поясняет доктор Хавас — зато в склепах встречаются бюсты. Это для того, чтобы душа, встретясь со своим телом в загробном мире, узнала его.

Судя по бюстам, строители были людьми интеллектуально развитыми, говоря по-современному. Надписи на гробницах обязательно указывают их должности: «начальник отряда ремесленников», или «надзиратель», или «руководитель». «Мою гробницу возвели строители, ремесленники и скульпторы, и я расплатился с ними хлебом и пивом. Надеюсь, они остались довольны».

По мне, эта надпись вызывает симпатию к владельцу данной гробницы. Вряд ли инопланетяне разделили бы с ним трапезу, позарясь на хлеб и пиво, а вот египетские крестьяне и инженеры таким угощением остались, наверное, довольны. Что ни говорите, великие пирамиды возвели простые смертные. Строители древнего Египта.

Касаясь ладонью горячих от солнца камней пирамиды, я сажусь на ее нагретые бока, и мне невольно кажется, что они сохранили тепло рук строителей, которые их тесали и шлифовали.

Спускаюсь от пирамиды Хефрена к его поминальному храму, удивительно сохранившемуся и напоминающему мне своей красотой и гармонией нечто античное. Прохожу мимо погребальной лодки фараона Хеопса, на которой он отправился в последнее путешествие своей жизни.

Плоскости пирамид, стены храма отражают нестерпимый блеск солнца, я закрываю глаза и сразу же передо мной встают картины древней жизни, волны которой бились здесь, у подножия пирамиды.

Я оказываюсь в центре погребального комплекса, за каменной стеной, окружающей пирамиды, которые были его завершающим элементом. Я понимаю, что составляющие этой композиции подчинены высшему разуму и символизируют процесс превращения усопшего фараона в бога Солнца, отмечают все остановки на его пути.

По верованиям древних египтян, смерть была лишь границей, отделяющей одну жизнь от другой. Путь фараона к усыпальнице-пирамиде повторял движение Солнца по небосводу с востока на запад. Поэтому разукрашенная погребальная лодка с резным высоким носом, следуя по пути светила, пересекает Нил, сопротивляясь течению.

Судно движется плавно, не спеша, не слышно мерных ударов весел, с которых не срывается ни одной капли воды. В торжественной тишине лодка, несущая на себе тело фараона, медленно подплывает к специально подготовленной пристани на берегу реки, где бесшумно опускается якорь.

С пристани пышная процессия, возглавляемая жрецами, переносит тело фараона в нижний храм, служащий воротами на пути фараона в другой мир. Считалось, что в загробное царство переселяется не только душа умершего, но и его тело, которое следует сохранить для «далекого путешествия». Отсюда возникает традиция мумификации. Здесь стоит сделать отступление.

Само слово «мумия» — не египетское. Оно происходит от персидского слова «муммиа» и означает ароматическую смолу, которую с давних пор находили в горных районах и использовали как лекарство, залечивающее раны, царапины на теле, словом — популярное в наши дни «мумие» (мы произносим в таджикском варианте).

Набальзамированные тела стали называть «мумиями» гораздо позже периода Древнего Царства, тогда, когда начали грабить гробницы, добывать оттуда спеленутые тела, вывозить их тайком в Европу и продавать аптекарям, как замену лечебной смолы. Ловкие дельцы, торгуя мумиями на вес, наживали на этом целые состояния.

Но вернемся во времена фараонов, чтобы посмотреть, что делали с телом для его сохранения и передачи в мир вечности. Первая мумия появилась, пожалуй, в египетском пантеоне, когда Анубис, вымыв водой тело Осириса, окунул его в раствор соды и закутал в холст.

Ну, а когда Гор победил Сета, стал править народами, а затем передал земную власть фараонам, то вместе со скипетром он завещал им беречь секреты бальзамирования. Их жрецы передавали по наследству и хранили в такой глубокой тайне, что сейчас секрет древнеегипетского бальзамирования, к сожалению, утерян.

До нас дошла лишь известная запись Геродота: «Сначала извлекали через ноздри мозги. Затем очищали брюшину от внутренностей, оставляя сердце и почки. Тело промывали пальмовым вином и растирали благовониями. Заполняли чистое чрево растертой миррой, корицей, зашивали и выдерживали в крепком растворе соды семь-десять дней. После чего бинтовали полотном и укладывали в саркофаг. На подготовку тела и бальзамирование уходило около двух месяцев».

Занимались обработкой трупов люди из отверженной касты ларасхитов. Свою жизнь они проводили в Доме Мертвых — этакий прообраз морга, куда приносили всех умерших на обработку. Выбрасывали на свалку только тела рабов. Бедных людей вымачивали несколько дней в соляном растворе, людям побогаче — труп умащали, вынув внутренности, богачи и знать могли рассчитывать на мумии.

Дом Мертвых смердел так, что вокруг него не строили домов. Когда фараон Эхнатон перенес столицу из Фив и возвел там Дом Мертвых, то ларасхитов перевозили на специальном корабле, и, по словам современника, «крокодилы разбегались из Реки». Приглашая ларасхитов для работы домой, им оставляли плату и говорили почти почтительно, но как только они завершали свое дело, изгоняли из дома камнями.

В смраде Дома Мертвых эти несчастные проводили всю жизнь, но достигали такого умения и таких знаний анатомии, что с ними советовались (зажав, естественно, нос) даже самые почтенные врачи из Дома Жизни — древнеегипетской медицинской академии.

Секреты погребены в пирамидах, но сейчас ученые обнаружили в мумиях следы кокаина и табака. А ведь нам известно, что и тот, и другой прибыли в Старый Свет из Америки... Вот и еще секрет.

Пока жрецы готовят тело фараона для погребения, давайте пройдемся по нижнему храму Хефрена, гораздо лучше сохранившемуся, чем другие сооружения этого комплекса.

Несмотря на разрушения, можно представить, какие чувства испытывал подданный фараона, входя в восточную дверь монументального здания, охраняемую двумя сфинксами. Никаких украшений, но даже при взгляде на иероглифы, обозначающие имя и титул фараона, трепет пробегал по членам несчастного.

Подавляла сама аскетическая обстановка, лес колонн — монолитов, поддерживающих когда-то каменные плиты потолка, и строй крупных тронных статуй фараона на белом алебастровом полу, отражавшихся в тщательно отполированных стенах розового гранита. Одну из этих статуй Хефрена из темно-зеленого диорита, найденную археологами под полом храмового вестибюля, я видел в Египетском музее.

Скульптуры должны были увековечить, сохранить облик фараона, чтобы его душа не смогла его ни с кем перепутать в другом мире.

И вот при мерцающем пламени многочисленных светильников тело фараона выносят в коридор задней части храма, ведущей на Дорогу восхождения к заупокойному храму.

Через три колонных зала путь вел во двор, выложенный алебастровыми плитами, посреди которого стоял жертвенный алтарь. Перед колоннами из красного гранита высились огромные белые статуи бога Осириса. Они были обвиты полотнами, как мумии, ибо Осирис, убитый злым братом Сетом, воскрес благодаря любви своей жены Изиды и стал владыкой Царства Мертвых и его главным судьей. В заупокойном храме скульптуры Осириса представляли как бы тронные статуи самого фараона.

Процессия проходила мимо богато украшенных настенных барельефов и затем останавливалась. Свершалось таинство обожествления фараона, над которым не будем дерзкой рукой приподнимать завесу, а проследуем после него через коридор, образованный вертикально установленными столбами, на площадку перед пирамидой, куда вносили тело фараона, поднимали в усыпальницу и торжественно укладывали в саркофаг.

Но отчего же ни в одной пирамиде не найдены мумии фараонов? Ответ весьма прост и прозаичен: пирамиды были ограблены еще в далекой древности, во времена фараонов. Так как такое простое объяснение исчезновения мумий не устраивает оппонентов, придерживающихся других точек зрения на пирамиды (научные лаборатории, генераторы энергии и прочее), стоит не просто обратиться к фактам, а рассказать одну почти детективную историю, связанную с ограблениями.

Это ограбление произошло, как и подобные ему, во время правления фараона Рамзеса IX (конец XII века до н. э.) в дни ослабления верховной власти и документально зарегистрировано на папирусе.

Все началось, как в той известной истории у нашего классика, когда поссорились два соседа. Только город и имена другие. Губернатор Фив, Города живых, Па-Сер выдвинул тяжкие обвинения против своего коллеги и соперника, правителя Города мертвых, Па-Вера.

Так было положено начало делу об ограблении гробниц фараонов в Долине царей. Па-Сер не только обвинил Па-Вера в попустительстве разбойникам, но и назвал свидетелей, которые дали письменные показания, где сознавались в том, что «грабили склепы, срывали с мумий золотые украшения, амулеты и даже (как же вытерпели это боги!) золотые маски».

Но... дело застопорилось при официальном расследовании, когда все свидетели Па-Сера отказались от прежних показаний, а Па-Вер в отместку устроил шумную демонстрацию, собрав перед домом Па-Сера подчиненных, стражу, рабочих некрополя, инспекторов могил и чуть ли не ларасхитов, всячески унижая своего противника. Тот, горя праведным гневом, бросился искать защиты во дворце фараона. Потратив год, он добился повторного суда, перед которым предстали уже 40 грабителей. Вроде бы правда восторжествовала, но... концовка этой истории достойна пера Аристофана.

Прошло всего... три тысячи лет, и папирус с ценными свидетельскими показаниями грабителей был похищен, продан спекулянтам в Луксоре и вывезен в Европу. Можно сказать, что воры сделали достоянием гласности эту историю о грабителях усыпальницы.

Против них были бессильны все ухищрения по маскировке входов в гробницы, и поэтому жрецы были вынуждены постоянно перемещать с места на место мумии фараонов.

Посетивший долину Нила в середине I в. н. э. Диодор Сицилийский, с горечью писал, что в гробницах фараонов пусто, а видны только следы вандализма.

Все же жрецы собрали оставшиеся мумии фараонов и поместили их в тайнике, вблизи Долины царей, где их обнаружили в 1870 году. Только благодаря этому, мы можем и по сей день созерцать в Египетском музее, в комнате с охлажденным воздухом, десятки мумий, завернутых в коричневые полотна, пропитанные специальными растворами и помещенных под стеклянные колпаки.

Я всматриваюсь в скукоженные личики великих правителей — Тутмоса III, Рамзеса II, Сети I, чьи имена заставляли трепетать простых смертных и ставили на колени целые народы. При жизни правители гневались и смеялись, а сейчас были неподвижны как камень и их ссохшиеся ручки со сморщенной кожей беспомощно лежали на груди.

Такое ли бессмертие, вечную жизнь представляли пять тысяч лет назад жрецы, отправляя правителей в последний путь дорогой восхождения? Теперь уже этот вопрос останется без ответа.

Больше всего времени в долине Гизы я провел у Сфинкса. Невозможно передать ощущение нереальности, отрешенности, когда находишься с ним наедине. Вначале я пытался не поддаваться этому необъяснимому гипнозу, или магнетическому влиянию, стараясь разобраться в своих ощущениях. Я заставлял себя рассматривать Сфинкса просто как скульптуру.

Да, это Большой Сфинкс, длина его 57 метров, а высота — 20, но еще больше поражает, что он высечен из целой скалы и можно согласиться с фразой одного специалиста, что «такого каменного сооружения нет нигде». Но ведь простая констатация размеров не может объяснить странного и глубокого впечатления, которое Сфинкс оказывает на человека, хотя, вроде бы, он совсем не обращает на тебя внимания, его взор устремлен над тобой, летит в какую-то, только ему ведомую даль.

Вольготна, расслаблена поза царя зверей (у Сфинкса — туловище льва) с вытянутыми могучими лапами и пятиметровой головой человека, но весьма непростого, потому что с затылка на плечи спускается царский цемес, праздничный платок — головной убор фараона. И лицом Сфинкс весьма схож с фараоном Хефреном, чью статую из диорита археологи нашли поблизости в развалинах поминального храма.

С Хефреном я столкнулся лицом к лицу в Египетском музее, и впечатление было почти такое же, как и от встречи с Сфинксом. Может быть на меня влияли запомнившиеся слова Геродота, что в Египте не было более деспотических и жестоких правителей, чем Хеопс и Хефрен.

Хефрен сделан из черного диорита, так же как и массивное кресло, в котором он восседает. Цвет черного камня отбрасывает на его лицо какой-то нездешний свет, а головы пантер на подлокотниках лишь усугубляют тягостное впечатление.

Как и у Сфинкса, его глаза на безучастном лице, не отражающем никаких мыслей и чувств, смотрят в какое-то только ему открытое будущее. Человеческие страсти чужды ему, и погрязшее в суете житейское море бушует где-то далеко внизу, не донося ни всплесков, ни шума до тех горных высот, где парит его дух, дух вершителя судеб народных, правителя Египта, владыки и фараона.

Той же надменностью и величавостью веет и от Сфинкса: не камень, не зверь, не человек. А кто? Пожалуй, все-таки — фараон. Да, он велик, несмотря на все раны, нанесенные ему временем и людьми.

По его гордой голове стрелял в 1380 году мусульманский фанатик, а турецкие мамлюки в начале XIX века пристреливали по нему свои пушки перед боем с наполеоновскими солдатами, которые также выбрали позже Сфинкса своей мишенью. Несмотря на то, что его грудь в трещинах, нет части носа и правой щеки, а позже отвалилась традиционная фараоновская бородка (она была вывезена в 1818 году в Англию и находится в Британском музее) Сфинкс по-прежнему величав и загадочен.

Между передними лапами Сфинкса есть надпись, которая свидетельствует о том, как по повелению фараона Тутмоса IV была сделана расчистка Сфинкса от песка, покрывавшего его с головой. Так на протяжении тысячелетий фараоны считали своим долгом оберегать Сфинкса. Почему?

Египтологи определили подлинное имя Сфинкса — Хоремхет, обозначающее «Хор на небосклоне». Хор, он же Гор, Хорус, один из самых сложных образов среди египетских богов. Хор был богом неба, а солнце и луна — его глаза.

Хор изображался в период Среднего и Нового царства по-разному: в виде сокола, солнечного диска с соколиными крыльями, или человека с головой сокола. Но не только. Я видел, например, в Карнакском храме в Луксоре, целую аллею бараноголовых сфинксов, посвященных богу плодородия.

Сфинкс в Гизе — самый древний из известных ученым сфинксов, а в додинастическую эпоху Хор являлся покровителем царской власти. Хором египтяне называли обожествляемого фараона, а горизонтом — место, где он после смерти сливается с богом солнца, начиная свое вечное путешествие по небу.

Отчего же Геродот вообще не упомянул о Сфинксе в Гизе? Оттого ли, что каждые 50 лет его с макушкой заносило песком и великий историк мог просто его не заметить? Некоторые археологи считают, что Сфинкс гораздо старше пирамид, а сходство с Хефреном — просто случайность.

Эхолокаторы обнаружили под левой лапой Сфинкса узкий туннель, ведущий в сторону пирамиды Хефрена. Что это? То ли подтверждается старая легенда о том, что это проход для пуска воды в пирамиду, устроенный для предотвращения попыток ограбления погребальной камеры, то ли просто для отвода воды. Гидрологи обнаружили у основания пьедестала следы эрозии, свидетельствующие, что Сфинкс стоял посреди потока воды. Какой? То ли Нил был так широк в древности, что окружал скалу-пьедестал, обтекая ее, то ли...

И тут ученые сделали сенсационное предположение:

— Это не разлив Нила, а следы библейского потопа, который шел с севера на юг! А геофизики не побоялись назвать конкретную дату библейского потопа — 8000 лет до н. э.

До этого японские археологи тоже сделали неожиданный вывод, прозвучавший, как взрыв, в среде египтологов:

— Обработка камней скульптуры сделана раньше, чем вырублены блоки пирамиды Хеопса, то есть Сфинкс — древнее пирамид.

Англичане, повторив анализ обработанных камней пьедестала, отодвинули дату потопа в глубь веков еще дальше, до 12000 лет.

После чего французские археологи воскликнули:

— Значит, время египетского потопа совпадает с гибелью Атлантиды!

По этой гипотезе получается, что Сфинкс возник в допотопную историю, богатую легендами и мифами, дающую возможность снова реанимировать фантазии о существовании на Земле высокоразвитой цивилизации, о «космическом» происхождении древнего египетского государства, которое было «на голову» выше по уровню развития других народов.

Иероглифы на камнях рассказывают о том, как в долине Нила приземлился «корабль Солнца», с которого сошли девять богов и стали обучать совсем неграмотных жителей математике, астрономии, медицине. Под их руководством возвели город, где на стене храма нарисовали календарь, а в центре высился маяк.

Кто были эти боги — инопланетяне, атланты или представители другой какой-либо цивилизации? Предполагают, что именно от них остались необыкновенные знания у жрецов, которые рассчитывали дни затмения, пользовались удивительными приборами, напоминающими гальванические батареи и аккумуляторы.

Мемфисский жрец записал на папирусе, что при боге долголетия Тоте люди не знали болезней и старости. Но это все было в древности, а затем постепенно стерлось из памяти египтян, даже рецепт «эликсира бессмертия» известный сыну Тота — Гермесу Трисмегисту, прародителю алхимиков. А если эти секреты все же где-то спрятаны? Случайно ли возникла пословица: «Когда Сфинкс заговорит, жизнь сойдет с привычного круга».                                  

Владимр Лебедев / фото атора

Совсем недавно (№2/98) в очерке «Жизнь и смерть в Долине Царей» наш корреспондент В. Лебедев рассказал о посещении обнаруженной в 1995 году усыпальницы жены фараона Рамзеса II — Нефертари. Сегодня появилась возможность поговорить об открытии гробницы Рамзеса II американскими археологами.

Невзрачный склеп в Долине Царей скрывал в себе сенсацию: американский археолог Кент Уикс обнаружил  фамильный мавзолей фараона Рамзеса II. В огромной гробнице древние египтяне, судя по всему, захоронили 52 сына Рамзеса, наследников трона,   многих  из  которых пережил собственный отец.

«Это была десятая, последняя и самая ужасная казнь египетская, которую наслал Бог народа Израиля — все перворожденные в Египте должны умереть, и умрет всякий первенец в земле Египетской от первенца фараона, который сидит на престоле своем, до первенца рабыни, которая при жерновах» (Исход, 11.5).

Гнев чужеземного бога, видимо, постиг Египет как раз тогда, когда им правил могущественный Рамзес. Сын, по которому ему пришлось устраивать траур, вероятно, звался Амонхерхопешеф. Это имя, выбитое на стене гробницы, и прочел американский археолог, чье открытие было названо коллегами находкой века.

В отличие от фараонов Древнего Царства, которые находили покой в гробницах возле пирамид, властители Нового Царства устроили свой некрополь на склоне горы Курн — вырубленный в скалах, с хорошо скрытыми входами и ложными ходами внутри.

Во мраке, за незаметным каменным порогом, дожидались своего исследователя тысячелетние усыпальницы с роскошным орнаментом, статуями, саркофагами и сокровищами Тутанхамона. И когда в 1922 году Говард Картер открыл гробницу юного фараона Тутанхамона, археологи решили, что последняя тайна Долины Царей раскрыта. Действительно — до недавних лет исследователи больше не натыкались на сенсации.

Так думал и Кент Уикс, когда без особых надежд начал разведку Склепа К5. До того ему посчастливилось обнаружить следы судебного процесса, который 3145 лет назад проводился над разорителем гробниц. Свиток папируса, который сегодня хранится в Турине, гласит, что обвиняемый разграбил гробницу Рамзеса II и... «гробницу напротив».

Это сообщение удивило Уикса. Какая гробница имелась в виду? Может быть, давно забытый Склеп К5, в котором еще в 1820 году один английский путешественник не нашел ничего кроме двух пустых, малопримечательных по виду камер? Что же там надеялся найти древнеегипетский вор?

Сначала поиски не сулили удачу. Никаких надписей у входа, никакого орнамента: только глина, щебень и песок, который надуло ветром через низкий вход в гробницу. Однако через четыре недели обнаружился другой вход, ниже, что вел в еще неизвестную погребальную камеру.

«Тогда мы стали углубляться», — вспоминает Ибрагим Садик, сотрудник Уикса. И тут всем стало ясно: К5 больше не безвестный малопримечательный склеп, а самая большая — из найденных — гробница древних египтян.

В то время как во всех других царских гробницах длинная шахта ведет прямо в погребальную камеру, в Склепе К5 Уикс обнаружил целый лабиринт. От главной галереи в обе стороны ответвлялись Т-образные ходы к нишам для саркофагов и к огромным залам площадью в 400 кв. м.

Еще предстоит окончательно определить громадные размеры сплетения туннелей. «Если сравнить гробницу Тутанхамона со спичечным коробком, — заявляет Уикс, — то самая большая гробница здесь будет телефонным справочником. Открытая же — пока! — система катакомб кажется целым письменным столом».

67 залов Уикс уже открыл. Но, по его предположению, их может быть и больше ста: лестницы и понижающийся коридор вывели к более просторному и более глубокому месту для погребения.

Раскопки на новом месте и расшифровка надписей займут еще многие годы. Но Уиксу уже удалось установить по иероглифам на известковой стене имена четырех сыновей Рамзеса. И он убежден, что где-то в гробнице перечислены имена и всех остальных его сыновей. Здесь, судя по всему, наконец-то соединились в смерти все отпрыски фараона, которые при жизни страдали от своего могущественного, властного и живучего отца и все время ссорились друг с другом из-за его наследства.

Из всех героических деяний Рамзеса II больше всего известна битва при Кадеше, когда он остановил нашествие хеттов, которые создали свою державу, равную по силе египетской. Воинственный фараон также вошел в историю как великий миротворец.

Когда ему надоели стычки на границе с хеттами, он заключил первый известный в истории человечества мирный договор: союзом с другой державой он утвердил мир на 50 лет.

Исследователи надеются, что расшифрованные иероглифические надписи в недавно открытой фамильной гробнице дадут новую информацию о семейной жизни великих владык, в которой многое еще остается неясным. Ясно, однако, что Рамзес, несмотря на свои многочисленные царские обязанности, находил время для жен. А их было по крайней мере шесть главных и с дюжину просто супруг и наложниц, которые принесли ему около ста детей.

Еще подростком Рамзес получил в подарок от отца целый гарем. Сам фараон вспоминает об этом с благодарностью. «Он позаботился, чтобы в моем гареме было так же красиво, как в его собственном».

И выбор отца оказался хорош. Очевидно, что из этих первых супруг одна оказалась особенной — в течение 25 лет Нефертари оставалась воплощением очарования, дружелюбия и любви и, как клялся сам фараон, его самым доверенным лицом. Она участвовала наравне с ним в священных шествиях по стране и была рядом во время государственных тягот. И именно она родила первого сына Амонхерхопешефа, чья горячая кровь проявилась еще в пятилетнем возрасте, во время военного похода.

Но кроме того, Нефертари приходилось делить супруга с соперницами, которым фараон часто дарил свою благосклонность, выполняя дипломатический долг. Подробно рассказывается в одной ведомости о караване, который прибыл в 1257 году до н. э. из страны хеттов: груз состоял из драгоценных камней, золота, серебра и изысканных тканей, а также лошадей, овец и коров.

И все это, равно как и отряд отборных рабов, было приданым принцессы Маат-Хор-Неферуре, новой супруги Рамзеса, которая немного позже осталась тихо прозябать в отдаленном гареме Ми-Вер.

Любвеобильный Рамзес делил свое ложе и с самыми близкими родственницами. По крайней мере одна его родная сестра и две дочери состояли с ним в законном браке. А дочь Меритамун, судя по всему, после смерти своей матери Нефертари заняла ее место Великой Царицы.

Вероятно, Рамзесу II было за 90, когда на 67 году своего правления он скончался. Рентгеновские снимки мумии убедительно говорят, что его организм был поражен артритом и что престарелый фараон долго прожил в сильном маразме.

Отсутствие в документах указаний о конце его правления может означать, что еще задолго до смерти он сошел с политической арены. Но умирать все не хотел.

Рамзес пережил двенадцать наследников. Тринадцатый сын, Меренптах, к моменту смерти отца был уже 60-летним — старшим, но все еще живым сыном. В качестве нового фараона Меренптах возглавил процессию, которая направилась к давно уже приготовленной для отца гробнице в Долине Царей...                                     

По материалам журнала «Spigel» подготовил Николай Николаев

Солнечные блики скачут по верхушкам волн. Параллельно с нашей яхтой движется четверка касаток, и только их вздохи и всплески нарушают безмолвие океана.

Уже третьи сутки мы идем от берегов Камчатки к Командорским островам.

Командоры находятся в северной части Тихого океана, ограничивая с юга Берингово море. Они представляют собой вершины западной части вулканического хребта, возникшего миллионы лет назад. Архипелаг включает 15 островов, наиболее крупные из которых — острова Беринга и Медный, далее — Топорков и Арий Камень, остальные — мелкие, отдельно стоящие скалы.

Острова «ветров и туманов», «вечной осени», «таинственной печали» — так называют Командоры. И названия эти не случайны: на климат Командор оказывают влияние холодное течение с севера и теплое с юга. Как следствие — мягкая зима, прохладное лето и сильные ветры на островах Медный и Беринга, возникающие из-за своеобразия рельефа.

Мы идем к острову Беринга. Миновав мыс Входной Риф, становимся на Никольский рейд. И ступаем на землю острова, который более 250 лет назад предстал перед измученной командой пакетбота «Св. Петр». Судно с командором Витусом Берингом на борту держало путь домой, на Камчатку, от берегов открытой им для русских Америки. Но незнакомые тогда острова стали для многих членов экипажа последним прибежищем... Впоследствии эти острова назовут Командорскими.

Крест в память Беринга и умерших от цинги моряков, поставленный уже в наши дни, и гора Стеллера (755 м), названная в честь натуралиста Георга Стеллера, участника экспедиции, — напоминают о тех давних событиях.

...Много дней прожил я на острове, бродил по его зеленой земле, наблюдал в бухтах жизнь морских обитателей — и не переставал удивляться разнообразию и богатству его природы. Здесь второе в мире — по численности — лежбище морских котиков. Ценная морская капуста (тонны ее гниют на берегу, словно никому не нужные). В одной из бухт — обильные россыпи агатов, опалов, яшмы, голубого кварца и халцедона. А грибы? Командорские грибы достигают гигантских размеров — с хорошую дамскую шляпу. Они превосходны по вкусу и считаются самыми экологически чистыми в мире. В сезон нереста ручьи и озера забиты красной рыбой. В акватории островов ходят косячки кальмаров и обитают камчатские крабы.

Конечно, знаменитую стеллерову корову, хищнически истребленную в прошлом, уже не воскресить. Но хозяйственно, по-умному использовать богатства Командор требует жизнь, здравый смысл. А между тем... Больно видеть, как бедствуют здешние пограничники и рыбаки, у которых не хватает топлива, сетей, а баркасы съела ржавчина...

Словно мы забыли, что Командоры, далекие острова в Тихом океане, — тоже Россия, завещанная нам предками.                                          

Рубрику ведет Лидия Чешкова

Мариинская водная система — самый важный и наиболее благоустроенный путь между бассейнами Каспийского и Балтийского морей. Протяжение пути от Рыбинска до Петрограда 1054 версты...» — сообщал дореволюционный словарь. По тем временам это сооружение было грандиозным. В Северную Пальмиру двинулся хлеб из Нижнего.

Но пришло время — устарела Мариинскаа система, и в 60-х годах нашего века на ее основе был проложен новый водный путь — Волго-Балт. Некоторые сооружения Мариинки остались в стороне — словно памятники инженерной старины и мастерства.

Наш корреспондент, большой ценитель промышленной архаики, решил пройти по одному из заброшенных участков Мариинской системы.

Впервые я приехал в город Вытегру, а все узнаю: вот Сиверсов мост, вот собор за ним, а вот и первый шлюз (шлюз — сооружение для подъема или опускания судов с одного уровня воды (реки, канала) на другой). Столько лет подкладывал листы в папочку, а теперь приехал. На танкере.

...Надо же, надо было мне вот так их пройти — ну хоть не всю тыщу верст, так хоть эти триста, самую хребтину, хоть не капитаном, увы, так рядом в рубке, дурные изгибы фарватера ощутить с бросками штурвальной рукоятки, осязать реку через тряску машинную, что восходит и щекочет ступни, чувствовать слой воды под днищем да понимать — два потока в нем, и один — коренной, интересный мне, а потом толщу эту, столб ее водяной охватить, задрав голову в бетонной яме шлюза, да ростом своим измерить.

От Череповца от самого — солнце, в первый раз за столько дней, пробилось сквозь дымку и заиграло бликами по стальной воде, а впереди по курсу сине море было из сказки Пушкина и из детства облака, как горки мороженого с сиропом. Бинокль вскинешь — куда попал? — то ли в небо, а то ли в реку, пока не раздвинулась даль Белого озера пологим взгорком, а восходил туда вперед нас темный, огнями меченый утюг огромного судна; ворота шлюзов расползались навстречу оранжевой сумеречной дымке, еще прозрачнейшей в переходных бассейнах, и соловьи пересвистывались, и щекотал ноздри запах черемухи...

— Мужчина, мужчина! Сюда, сюда! — зовут  девчушки от школьной калитки, и зовут они, конечно, того — нездешне озирающегося, в шляпе и с рюкзаком, в котором часть накопленных листов, а первый, из дореволюционного «Нового энциклопедического словаря», я не привез, потому что помню наизусть:

«Мариинская водная система — самый важный и наиболее благоустроенный путь между бассейнами Каспийского и Балтийского морей.

Протяжение пути от Рыбинска до Петрограда 1054 версты; в него входят р. Шексна, Белозерский канал вокруг Белого озера, р. Ковжа, Новомариинский канал, р. Вытегра, обходный Онежский канал, р. Свирь, Приладожский кан. и р. Нева...

Число шлюзов на р. Вытегре 28 с 14 плотинами, на Ново-Мариинском кан. 2, на р. Ковже 2 шлюза (4 плотины), на Белозерском канале 2 шлюза (4 плотины) и на р. Шексне 4 шлюза (4 плотины)... Первое судно прошло из Ков-жи в Вытегру в 1808 г., а окончательно путь был открыт 21 июля 1810 г.»

На школьном дворе, на лужайке при двух деревянных двухэтажных корпусах, меж которыми перекинут деревянный приподнятый тротуар, я знакомлюсь с участницами школьного краеведческого кружка, и у каждой в руках толстый альбом, то ли по истории родного села Девятины, то ли по народным праздникам, то ли по Мариинской системе, и знакомлюсь с учительницами — Галиной Георгиевной и Галиной Петровной.

И занятно же мы выглядим в Девятинах — девчата идут кучкой с альбомами и со школьником-кавалером, учительницы, как экскурсоводши, впереди, а я посредине — с биноклем. Так шагаем мы по обширному селу, куда свезли и деревни от затопления Волго-Балтом, мимо бани (бревен вокруг на топку — выше крыши), мимо поленниц в форме высокой копны и выходим к обрыву, к лесистому ущелью: в глубине, метрах в пятидесяти ниже, посверкивает речушка, остаток Вытегры, а на другом берегу прямым углом вырезаны откосы и уходят вдаль — туда и нам.

Но что это за настил из шатких бревен, уложенных в несколько рядов по течению, по которым, ступая, где наросла тина, мы перебираемся на тот берег? Не остатки ли плотинного пола? И канава сразу в берегу со следами древнего плотничества. Не шлюз ли от тех первых времен, от года 1810, когда по пути могли плавать суда «длиной до 13 саженей, с осадкой в 7 четвертей»? «Да, шлюз петровский, доперекопный», — подтверждают учительницы и устремляются неутомимо по ребру известняковых откосов.

И вот — Девятинский перекоп. Поражал воображение современников. Разом отсек крутейшую излучину Вытегры, спрямил судовой ход. Да и шутка ли было — очутиться первым зрителем 1896 года, когда закончилось на Мариинке великое переустройство, в темной глубине рукотворного каменного ущелья, пройти прямые его полверсты аккуратными шлюзованиями, узнать, что стройка велась пять лет да не вручную, а взрывами сверху, а снизу в туннель загонял паровоз вагонетки, чтобы вывезти рухнувшую в колодцы породу! Размышляли, наверное, о мощи человека и о победах над природой... А нам, знакомым с иными победами (вон лязгает за лесом волгобалтовский шлюз № 6), кажется — как же эти-то в нее вписывались!

Ныне березки тянутся на откосах стройной густой порослью, не одолеть каждой всю высоту в одиночку, а только вместе. В просветы видно внизу, как торчат из красной глины белесые ребра брусья вскрытого каркаса шлюзовых стен, а местами еще подножье березовому строю — ровные венцы над ручейной заводью. Каждый шлюз был — 80 метров длины.

— 25-й, 24-й и 23-й, — называет Галина Георгиевна у  последнего, с поваленной мшелой створкой  ворот и второй стоячей, от которой к берегу, к круглой железной шишке с отверстиями, почти незаметной в траве, идет железная зубчатая рейка.

— Вот так, — отведя руки вниз и в сторону, учительница  делает несколько шагов вокруг шишки, будто бревнышко   вставила   в  отверстие   и ворот вращает. — Вот так ручку катали, открывали створы...

После обеда путеводитель мой — старинный труд инженера Пстрашеня «Мариинская система. 1810 — 1910». Сижу у бревенчатой переправы и читаю: «За шлюзом св. Андрея расположены в знаменитом Девятинском перекопе три шлюза святых Самсония, Михаила и Владимира. Плотина, общая для этих трех шлюзов, находится в староречьи на месте старой плотины св. Самсония» — с этим ясно, плотина тут, а бечевник, укрепленная тропа для «тяглецов» и лошадей, — вот он, зеленеет сочно в том берегу под уже затененным склоном. Ведет меж зарослями, сворачивает в перекоп и у Самсония упирается в чашу. Все ж я иду, лезу, отмахивая цепкие ветви, прыгаю по гнилым подмытым брусьям, а местами и вовсе карабкаюсь по склону. Конечно, люблю я заросшие руины великих империй, но вес ж с радостью выбираюсь на солнце и холожу ноги в бегучей воде.

А сердце греет надежда: «На 234 саж. ниже шлюза св. Владимира находится шлюз св. Павла, знаменитый своею плотиною, обслуживающей вместе с Павлом и три следующие шлюза». Да, да, та самая, возведенная на водопаде, где 4,5 сажени разность уровней, где широкими пенными валами катятся струи по ступеням трех каскадов! Нет книги про Мариинку без ее фотографии.

И я шагаю к ней, как молодой влюбленный, и выхожу из перекопа на раздолье, и является мне водохранилище между нынешними шлюзами №5 и №6, а вот и вовсе впадет в него Вытегра под мостиком, да только у меня глаз наметан, и в дамбе мостика я различаю острый контур шестиугольного сруба, след бычка плотины святого Павла. Шлюз тоже угадывается, полузасыпанный, а вот следующих — Кирилла, Бориса, Фому — видеть мне уже не дано.

— Очень хорошая была система, — неторопливо вспоминает назавтра Николай Дмитриевич Крюков. — Строили люди грамотные, высокообразованные, культурные...

И очень хорошо здесь сидеть за столиком, в тени у бревенчатого дома в деревне Маркова, куда продрался я к вечеру сквозь зеленое и парное комариное царство, сквозь тальник, поглотивший прославленную марковскую лестницу — «шесть шлюзов св. св. Иакова, Алексея, Глеба, Федора, Иоанна и Василия, обслуживаемых плотиною первого шлюза». Я карабкался по крапивистым склонам безводных межшлюзовых бассейнов и шел ручьем по их ровному песчаному дну, шагал желтыми одуванчиковыми полянами бечевника и черпал сапогом охристой жижи в канаве параллельного, «петровского» шлюза и вычислил, меряя инженерные следы шагами, что было там сразу два их — двухкамерный Иоанн и однокамерный Василий плюс промежуточный бьеф — итого 160 шагов. А когда выбрался я на свет, то удача — Николай Дмитриевич Крюков, бывший начальник марковского гидроузла, хозяин шлюзов от 6-го и до 17-го, а при них — четырех плотин.

— Ведь сколько шлюзов, — продолжает он теплым голосом, — а крупных аварий не было: это ж чудо!

— И у вас было впечатление, что вы трудитесь именно на чуде?

Конечно. Приходилось быть прорабом и разбирать деревянные конструкции. Так все, особенно подводные — это высшее качество работ и инженерная мысль.

— А что-то вас особенно восхищало?

— Да, шпунтовые линии. Ведь напор трехметровый, вода может просочиться, все размыть и разрушить. Поэтому на каждой голове шлюза (на каждом   его   входе)   забивались  ряды брусьев,    соединенных   друг с  другом — шандорная шпунтовая линия, королевая,  водобойная, сливная. На них садилась шапка — брус тридцать сантиметров на тридцать. А на королевую, где упор для ворот, так и 60 на 60. И такую махину вручную спустить, затащить, положить точно, выверенно,  гребень в роечку усадить и подконопатить очень большое нужно было умение!

Мы гуляем еще с этим мягким, размеренным человеком по его бывшим владениям: вот яма 11-го шлюза, Наталии, и остатки плотины, вот 10-й, Екатерина, под склонившимися березами уходит по последние четыре венца в Волго-Балт. А что? Шлюз заполнен, чтобы вошел, например, однопалубный винтовой «Шексна», сутки рейс от Вытегры до пристани Чайка, и не надо на нем мне каюты ни 1-го, ни 2-го класса в надстройке, ни тем более «плацкартного» места в трюме, в такой сочный закат я займу сидячее на крыше, откуда, если дождь, слякоть, а особенно осенью снег, пустят в трюм греться.

— Я слышал, мариинские пароходы называли «голубчиками».

Так это местное название, — улыбается  Крюков. —  Пойдем, говорят, на голубчик! Он в систему заходит, буфет работает, пивом торгуют, водку на разлив, бутерброды.

— Просто как в ресторан садились?

— Да, тут вот — километр-два проедут, адальше 16-го, 17-го нашего далеко уже, так на 16-м стараются все заядлые уже нагрузиться и веселенькие обратно идут.

Да, вдвойне жаль, что нет сегодня голубчика. Последний автобус мой давно ушел. В светлых сумерках я шагаю по Девятинам, любуясь, как розовеют башни дальнего волгобалтовского шлюза, как спит на розовой воде «Метеор». Только в желудке у меня пусто. И ничего не успел купить. Но подхожу я к школе, где стал на постой, — и поджидает меня добрейшая Галина Георгиевна с банками салата и шей из кислицы, с обещанием завтрашних новых встреч с живой Мариинкой.

Пароходы, пароходы,

Пароходы, буксера!

Пароходские ребята

Целоваться мастера! —

... — и смеется, скрывая смущение, Антонина Кузьминична Даньшина. Голос не старится, а сама — до жил высохла, потемнело лицо. Только взгляд подслепших, темно-синих глаз упорен, как на снимках у той молодой Медведицы. Все ее звали так, все ей пришлось брать силой.

В тридцать втором было ей девять лет, когда увели отца — просто зажиточно жили. Она пошла в няньки. А в тридцать девятом, когда поступила на 22-й шлюз, то поставили ее в первый день «на верхнюю работу»:

— Вы представляете, — с замиранием вспоминает она, — надо открыть ворота. Я — никак не могу. Ну ни с места. Вахтенный, мужчина все-таки, приоткатал немножко, я взяла. У меня все трещало! Думала, все жилы лопнули, и руки потом очень долго болели.

А после подсказал он, что когда шлюз наполнится, то потом оттуда идет волна. Вот с нижних ворот — волна, и все глядишь, как она идет, тут нажмешь — легче открывается.

— А в основном женщины работали? — Все женщины! До войны были мужчины, но уже пожилые. А на войну их взяли, дак все женщины. А после войны мужчин-то уже и не было. А я считалась начальник вахты. На нашем шлюзе четыре ручки надо было катать, еще на пароме — паромный работник, и на плотине плотинный, там щиты поднимаешь... А во время войны, когда зенитки стояли у клуба на горе-то, — судно заходит, да как застреляют, у меня все убежат, а я одна, хочешь-не-хочешь...

— А зимой?

— Зимой мы ремонтом занимались — бревна тесали, тумбы перекапывали — бревна такие, метра два с половиной — новые ставили и крепили.

— И конную тягу вы застали?

— Дак  и  после  войны  ее  гоняли, конную тягу. Ну, все вроде вам рассказала?

Оказывается, не все.

— «Механик Петров» шел, я на 23-м стояла. «Над рекой березки-елки» — песню пою. С 24-го судно вышло да все вертится и вертится, а там ведь маленькие расстояния. Потом я только сообразила, что сама виновата. Песню оборвала — он и заходит. Я на него — сами знаете, как. Зашвартовался: — Подождите минуточку, не давайте свистка. Опустился в кубрик, вынес мне, наверное, килограмма два песку, конфету и булку белого хлеба, — тут смеется Антонина Кузьминична. — Возьмите, возьмите! Как хорошо вы пели!

Солнце греет горницу сквозь тюлевые занавески, да на улице еще жарче. Астафьев поит меня кофе. Пожилой человек в очках, крепкий, с широкой грудью — и то, наверное, печать профессии: Георгий Николаевич — водолаз со старой Мариинки.

Застал он систему в последние ее годы, когда на Мариинку уже махнули рукой, и сколько раз было — нарочный ночью, и сборы, и катер, а под воду — на пять минут: на камешке махоньком застряла опавшая шлюзная половинка и елозит по полу. Другое дело, когда вышибали ворота — этого тоже было сколько угодно, пролетало судно сквозь шлюз и выходила вода, но тут уж — работа не одной водолазной станции и не на один день. А самое опасное было — на плотинах.

Плотины тогдашние закрывались щитами, каждый щит между стоек и, случалось, криво стоял щит или, хуже, его срывало. Это называлось прямая фильтрация, и в одну такую Астафьев попал да чуть не лишился жизни.

— Приехали мы вдвоем на 17-ю, там  междупольная загрузка делалась — глину закачивали под давлением, потому что вымывает ее, и надо было  трубу  переставить,  фланец под водой открыть на конце и направить. Я все переделал, а меня потащило. Я сигнал дал, потряс два раза, воздержись, мол, — ответа никакого мне нет. Я дальше: «Выхожу» — три раза дергаю сигнал, дескать, вытаскивай меня! Никакого ответа.

— Как меня  подтащило к отверстию-то, где фильтрация, — продолжает Астафьев с улыбкой, — то я понял. Шланги-то туда проскочили, и меня за ними спокойно тянет. Я руки расставил, и ушли у меня только ноги, а манишка водолазная, что на двенадцать болтов надевается,  —  не проходит полностью: я и остался. А телефона нет, и воздух я не травлю, да и не видно меня — наверху бегают, не знают, что со мной; в Вытегру уже звонят, чтобы  помощь прислали. А пока — стали бить по щитам, чтобы фильтрацию устранить. И так меня бы расколотили надвое. Но одна судопропускная увидала. Да что вы,   говорит,   вон   ноги   водолаза   в сливной   части,   ботинки   с   грузами светлыми, а вы бьете! Тут они щит приподняли, да я и полетел по сливному полу, о контрфорсную стойку меня ударило и сорвало шлем. Они сразу забивать щит стали, а меня понесло в рисберму, куда вода дальше сбегает,   а   в   рисберму   попал   бы, там — все, груза на ногах такие, утонул бы.  Но хорошо второй водолаз, молодой, с бычка прыгнул да и задержал меня. Так и спас...

Кофе выпит, я много узнал. Да и хозяину, похоже, приятно было повспоминать:

— На Мариинке вода была чистая, не муть, как на Волге-Балте. А когда вода чистая, то и работать-то — красота!

— Петрову мысль Мария свершила» — часто я слышал на Мариинской системе. А теперь вижу слова эти — на стройном гранитном обелиске, что высится, окруженный столбиками с цепями, а еще штакетником, у глубокой и, верно, непростой канавы на задворках деревни Петровское среди буйного одуванчикового цвета. «Благоговейте, сыны России», — написано на другой грани.

Достаю Петрашеня: «В красивой сухой местности стоит возле развалины старого шлюза исторический памятник, поставленный здесь знаменитым строителем Мариинской системы генералом Деволантом. Памятник-обелиск воздвигнут в честь Императора Петра Великого на том месте, где он отдыхал, осматривал предполагаемый водораздел будущей водной коммуникации и мимо которого, по поручению Царя, прошел с первой нивелировкой инженер Перри».

Легенда такая, что в 1711 году царь Петр сам приезжал и лично исследовал водораздел между Ковжей и Вытегрой, а здесь встречался с крестьянами. В 1811 году место опознал стопятнадцатилетний старец Пахом, которого привезли на телеге.

«Цепкая память старика, — читал я где-то, — сохранила многое». Читал я, правда, и писателя Кублицкого: будто бы не сохранилось отметок о такой поездке в регистрационных книгах, ведшихся при дворе Петра и отмечавших все деяния государя. Но оставлю сей спор серьезным исследователям. Мысль-то безусловно была.

А как ее свершила Мария? И какая Мария? Указ о начале строительства «вытегорского канала» издал в 1799 году император Павел I, но деньги дала его супруга Мария Федоровна: главно-начальствующая над воспитательными домами обеих столиц, она распорядилась взять из сохранной кассы петербургского дома, а Павел велел «принять заимообразно». «В ознаменование любви к отечеству, — гласит еще одна грань обелиска, — канал сей наименован Мариинским».

«От памятника, — читаю дальше Петрашеня, — видно и Матко-озеро, осиротевшее с 1886 года (то есть, как построили Ново-Мариинский канал, ускоривший движение — А.К.). Через высохшее русло старого Мариинского канала можно пройти в часовню, где хранятся иконы с упраздненных шлюзов и некоторые другие старинные предметы, имеющие большой исторический интерес». Но где же, не вижу, Матко-озеро, первый водораздел системы, и где часовня?

Через «высохшее русло», через канаву, на дне которой заметны еще крупные мшелые балки, полы шлюза святого Петра, и различимы еще два уровня двухкамерного шлюза, идут мои бесценные учительницы, которые и привезли-то меня сюда на чудом добытом «бобике», а теперь ведут местного старожила, Александра Ивановича Распутина. «Матко-озеро, — сетует он, — замыли строители Волгобалта и легко откупились штрафом». Часовня давно сгинула, а предметы хранятся в Вытегре. Туда же хотели увезти и памятник, но петровцы отстояли его и сами теперь обихаживают.

Александр Иванович, лесничий всю жизнь, посадил лиственницу, кедр и тяньшанские ели. Он бродит вокруг обелиска и, наклонясь, раздвигает густую траву: некоторые — прижились.

А еще рассказывает Александр Иванович, когда раскапывали волго-балтовцы этот Старо-Мариинский  канал, то из одного шлюза достали такие бревна, что здешний житель построил из них целый дом — такой это был лес и так сохранился.

Но пора нам из года 1810-го, шофер спешит, пора в 1886-й. Попробуйте-ка выговорить Павшозеро с ударением на «а», но вот оно — довольно крупное село и мертвенное: забиты окна в желтом, видно, школьном бараке, выбиты в клубном черном доме с фронтоном и линяло-голубыми щитами для «сегодня» и «скоро». А посредине на пыльной песчаной площади, как высшая точка Марии некой системы, торчит красно-ржавая водонапорная башня, в узкой тени которой жмутся друг к другу десяток овец.

Мимо заросшей узкоколейки бреду я, мимо погрузочной станции с застывшим навеки мостовым краном, с выпотрошенным зеленым вагончиком «мест — 40», карабкаюсь по грудам гниющих бревешек — (не знаю уж, кто их бросил, давний ли русский, новый ли, совместный со шведом — ухватки одни), прохожу ярко-желтыми сенокосами по замытому Павшозеру и оказываюсь у сокрытой кустами горловины Ново-Мариинского канала, у развалины младшего «Петра».

Ручеек стекает со шлюза, с бревен вповалку и, мутнея, ширится в речку, ширится дальше еще. В сапогах я ступаю в воду — может, щелкнуть шлюз на память? — как за спиной растет мерный шум. Оглядываюсь: против течения бежит валок, бежит и растет, сужаясь. Еле успеваю на берег выскочить. А вдали, за неказистым причалом, поперек прорези, проползает кусками громадина белого теплохода. Волго-Балт.

На канале — Каменном, в известняке рубленном, с водицей на донышке — я вспоминаю отчего-то давнюю обложку «Нэшнл джиогрэфик». По схожему канальцу баграми проводят барку американские любители истории. Только наша Мариинка — раза в три пошире.

Первый раз Волго-Балт начали строить в 39-м, — рассказывает Копреев. — Был создан Вытегра-строй в системе НКВД. Пригнали заключенных, начали взрывать тут кладбище, готовить котлован под первый шлюз...

Почти всю жизнь Александр Алексеевич прожил в Вытегре, и с молодости, с хрущевских пор, он — краеведческая душа: записывал, расспрашивал, фотографировал все вокруг, и теперь, присев на огородике у него на доску теплицы, перед черным дренажным ручьем, интересно мне его послушать. Я ведь уже знаю, что три шлюза Волго-Балта стоят на кладбищах, и на глазах шлюзовых работников, случается, выплывают гробы.

— Война прервала работы, — продолжает Копреев, — но они возобновились после победы. Повсюду здесь была колючая проволока, вышки. Я узнавал: за Управлением строительства канала числилось тогда семьдесят тысяч человек. В 52-м закончили Волго-Дон, и баржами сюда пошла техника. Были уже котлованы для шлюзов, начали бетонировать днища. Но умер Сталин, строить стало некому, и пришлось все законсервировать, залить битумом. Лишь несколько лет спустя стройка началась заново и шла уже до конца, до 64-го года...

И о, эти краеведческие души! В последний мой вытегорский вечер стучится ко мне в номер Александр Алексеевич в половине двенадцатого и предлагает ночную прогулку по городу. Я с радостью соглашаюсь. И пусть деревянный подъемный Сиверсов мост давно уже окаменел в бетоне, а 1-й шлюз, Сергий, сохраненный как экспонат для музея, безвозвратно убит реставраторами. Ведь ночь розова, свистит соловей, и я на Мариинской системе.                                    

Алексей Кузнецов / фото автора

Вытегра

Более двухсот пятидесяти лет назад погиб известный естествоиспытатель, спутник Беринга, Георг Стеллер. Ныне это имя почти забыто. Лишь изредка мелькнет в перечне исчезнувших с лица планеты живых существ названное в его честь морское млекопитающее отряда сиреновых — «стеллерова корова».

Мой интерес к фигуре Стеллера возник, можно сказать, попутно. Занимаясь историей освоения русскими Сибири, начиная с Ермака и далее в XVII и XVIII веках, я, естественно, не мог пропустить Камчатские экспедиции. И вот тогда случайно приобрел редчайшую ныне книгу «Природа и человек на крайнем Севере» некоего немца Гартвига — кстати сказать, весьма просвещенного — переведенную на русский и изданную книгопродавцем А.И. Глазуновым в 1863 году в Москве. А потом уж энциклопедия Брокгауза и Ефрона, «Русский биографический словарь», «Иркутская летопись» Кротова и Пежемского, старые сибирские газеты. В общем,собирал по крупицам.

И мне словно воочию представилась картина гибели Георга Стеллера.

...Хметевский задумался. Донос в Сенат уже написан. О том, что упомянутое лицо своевольно освободило из-под стражи бунтовщиков-камчадалов. И что еще? Макнул в чернильницу гусиное перо, добавил: «Раздавал из казенных припасов освобожденным бунтовщикам порох».

«Теперь уж наверняка сживу со света ненавистного немца», — удовлетворенно подумал доносчик и погасил оплывшую свечу.

Приказ об аресте ждал Стеллера, возвращавшегося с Камчатки после долгого пребывания в экспедиции Беринга, в Иркутске.

Предписывалось провести иркутскому начальству тщательное расследование. Адъюнкт Российской Академии Георг Вильгельм Стеллер обвинялся в тяжком государственном преступлении.

И вот он предстал пред очами следствия, допрошен, если не с пристрастием, то все равно, придирчиво и строго. Но, принимая во внимание показания ранее допрошенных лиц, Иркутск приходит к выводу — не виновен, а некоторые незначительные прегрешения принимать во внимание не стоит. Стеллеру приносит извинения сам губернатор и желает счастливого пути.

Следом в сенат отправляется бумага, подтверждающая, что донос подштурмана (по другим данным — казачьего атамана, по третьим — мичмана) Хметевского не подтвердился. Господин Стеллер отпущен в Петербург.

Российская почта нетороплива. Бумага идет медленно. Отправленная в январе,она будет доставлена в сенат лишь в августе. Стеллер едет быстрее. Короткая остановка в Красноярске, более длительная в Соликамске. Здесь у Стеллера дела. Демидовскому ботаническому саду он передает семена редкостных камчатских растений.

Ему кажется, что климат Предуралья близок климату их родины. И еще кажется, а может, и сердце подсказывает, — до Петербурга семена не довезти... Демидов принимает интересного путешественника ласково. Создает условия для научных экскурсий по Предуралью. Листы-дублеты его камчатского гербария помогает отправить в Швецию великому натуралисту-систематику Карлу Линнею.

А тем временем в Петербург идет еще одна бумага — она послана каким-то бдительным градоначальником с попутным фельдъегерем и потому двигается ускоренно. Бумага свидетельствовала, что лицо, подозреваемое в государственном преступлении, на Урале встречено с почетом.

Петербург оскорблен. Иркутяне проворонили преступника, и он безнаказанно проследовал через всю Сибирь! В Соликамск снаряжается сенатский курьер. Он застает Стеллера, жаждущего узнать столичные новости. Но курьер предъявляет ордер на арест и бумагу о препровождении в Иркутск. Сенат ведь еще не получил иркутского оправдательного документа.

Стеллер взбешен. Набрасывается на конвойного офицера. Но его хватают, жестоко избивают, заковывают в кандалы. Дорога назад, в Иркутск. Теперь под конвоем. Стеллер удручен. Недоумевает. После стольких лет тягот и лишений в Камчатской экспедиции, после страшной зимовки на необитаемом острове в Тихом океане, после почти фантастического спасения — такой поворот судьбы... Денежные версты разматываются и разматываются.

Но до Иркутска арестанта не довозят. Материалы иркутского следствия все же приходят в Петербургу оттуда мчится приказ. Освободить!

— Что, барин, поворачиваем оглобли назад,— говорит ямщик.

— Наконец-то,— облегченно вздыхает Стеллер.

А тем временем опять происходит непонятное. Кто-то, видимо, из команды Беринга, ранее добравшийся до Петербурга, оговаривает строптивого ученого. На этот раз ему суждено доехать до Новгорода. Там его встречает новое предписание: отправиться 8 Якутск. Как будто бы обнаружились какие-то неясности в его экспедиционных деяниях...

Да что они, там в Петербурге, насмехаются! Опять дорога на восток. А нервы уже на пределе. И — радость и проклятие! Снова догоняет петербургский курьер. Тысяча  извинений.  Возвращайтесь, господин ученый, в столицу. Даже сопровождающее лицо приказано вам выделить. У Стеллера голова идет кругом. Все происходящее он воспринимает как в тумане. Похоже, снова подступает горячка...

Сопровождающий видит, что барин, от природы безобидный и даже добрый, не то духовно сломлен, не то не в себе. У него есть деньги, и на ямских станциях барин угощает водкой сопровождающего и ямщиков. И сам не против пропустить стаканчик.

Добрались до Тюмени. Мороз ядреный. Ямщик подворачивает к кабаку. Стеллер дремлет в санях. Ямщик и сопровождающий решают его не тревожить, тем более денег на выпивку он дал заранее. Сторожить барина нет надобности. И его не будят, и в кабак не ведут. Небось, под шубой ничего не сделается.

Долго ли коротко согревались — неизвестно. А вышли и, садясь в сани, окликнули: «Барин, ты живой?» Ответа не последовало. Переглянулись, приподняли шубу. Стеллер был мертв.

Так 12 ноября 1746 года российская, да и мировая наука лишилась великого натуралиста,таланта божьей милостью. И,как водится, осознано это было гораздо позже.

Что же мы знаем о Стеллере, о последнем — самом трудном — десятилетии его жизни?

...Медик, естествоиспытатель, широко образованный интеллигент, уроженец Германии, окончивший один из лучших университетов Европы, он через три года пребывания в России становится адъюнктом натуральной истории Петербургской Академии наук.

Более того, получает назначение в Камчатскую экспедицию. Но дорога до Камчатки растягивается на три года. Лишь осенью 1738-го Стеллер добирается до Томска, где его свалила горячка.

В Енисейске он появляется в январе. Зимующие там «камчадалы» — академики Гмелин и Миллер — встречают соотечественника радушно, хотя и не без некоторой доли субординации. Мы, мол, академики, а ты, Георг, лишь адъюнкт. Гмелин пытается командовать Стеллером, давать мелкие поручения. Но Стеллер отметает решительно эти попытки. И ведет научные изыскания так, как ему представляется целесообразным.

Гмелин, впрочем, понимает, какого научного калибра их коллега, и характеризует его объективно — вынослив, работоспособен, нетребователен. Последнее для академических путешественников не очень характерно, а у Стеллера минимум личных вещей, хотя багаж внушителен: гербарные сетки, препараты, приборы, по тем временам далеко не миниатюрные.

Следующий экспедиционный этап — дорога до Иркутска, столицы сибирской цивилизации. Здесь Стеллер застревает на целый год. Но не сидит сложа руки. Посещает Баргузинскую долину, Кяхту, Селенгинск, собирает гербарий, материалы по этнографии, ведет зоологические наблюдения.

Дела же экспедиции с самого начала складываются из рук вон плохо. Среди личного состава сразу начались столкновения и склоки. В Петербург на курьерских тройках летят донос за доносом. Но столице не до того. После смерти Петра кипели дворцовые смуты. Петербург оставлял расследование дел экспедиции на потом, Академики Гмелин и Миллер до Камчатки не добрались.

Они сочли за благо испросить у Петербурга разрешение выйти из-под власти Беринга и заняться Сибирью. Таким образом из ученого мира на Камчатке оказались лишь астроном Делиль де ла Кройер, адъюнкт Стеллер и студент-практикант Крашенинников. Последний в море не пошел, был оставлен на полуострове для исследований сухопутных, что и проделал с великим тщанием и талантом. Книга будущего академика Крашенинникова «Описание земли Камчатки» стала настольной для всех, кто впоследствии изучал этот полуостров.

Де ла Кройер оказался фигурой случайной, ученым посредственным, попросту бездельником; стал он академиком по протекции своего знаменитого младшего брата, тоже астронома. Ему было определено плыть на пакетботе «Св. Павел» с Чириковым.

Стеллеру выпало ступить на палубу «Св. Петра»... Он зачерпнул столько научного материала, что им долго еще пользовались ученые последующих поколений. Берингу же наука была помехой. Он чинит Стеллеру всяческие препятствия. Советы ученого не принимает. А Стеллер одержим наукой. Бросается в ледяную воду, чтобы вплавь достигнуть берега, куда ему препятствуют высадиться, возмущается, что многолетняя экспедиция смогла выкроить ему для посещения Америки каких-то шесть часов.

Как известно, пакетбот «Св. Петр» на обратном пути потерпел крушение у одного из Командорских островов. Страдания, выпавшие на долю экипажа, были ужасны (Отрывки из «Дневников» Г. Стеллера, рассказывающие о зимовке на этом острове, печатались в журнале «Вокруг света» №7/94).

Менее чем через месяц после высадки на пустынный остров, впоследствии получивший имя Беринга, командор умирает на руках Стеллера-медика и не может видеть подвига Стеллера-человека, преисполненного доброты и порядочности.

Пожалуй, именно благодаря Стеллеру зимовка на необитаемом острове не убивает весь экипаж. Натуралист собирает целебные травы и водоросли, охотится, организует быт. Он всегда в хорошем настроении, деятелен, вселяет в людей надежду. И оставшиеся в живых моряки и казаки долго еще вспоминают неунывающего рыжего немца.

Есть в дневнике Стеллера и такая характерная запись: «Чин, ученость и другие заслуги здесь (на острове) не дают никакого преимущества.., При этом мы начали обращаться с казаками вежливее и начали называть их по имени-отчеству; и впервые заметили, что Петр Максимович стал гораздо услужливее прежнего Петрухи».

И на острове Стеллер весь уходит в науку. Из-под его пера появляется, в частности, описание редчайшего и вскоре исчезнувшего млекопитающего — морской коровы, названной его именем. Описание дополнено такими подробностями: «Жир ее не маслянист и не мягок, не жестковат и напоминает железы белого, как снег, цвета, полежав же несколько дней на солнце, получает пряный желтоватый оттенок, как лучшее голландское масло.

Приготовленный отдельно, он превосходит сладостью и вкусом лучший бычачий жир; топленый жир имеет цвет и свежесть деревянного масла, а вкус — миндального масла».

Экспедиция закончена. Участники торопятся в Петербург. Лишь Стеллер, казалось бы вопреки здравому смыслу, совершает странный поступок. По собственному желанию еще на два года остается на Камчатке. Уж очень интересен для ученого неизведанный край.

И здесь ненароком наступает на мозоль Хметевскому...

История возвращения Стеллера в Петербург читателю уже известна.

Павел Новокашенов

Директор тюрьмы грустно покачал головой и посмотрел на меня: а, ты снова у нас на шее. Жалко времени, что ушло на выписку твоих документов. Рядом с письменным столом директора сидел тюремный психиатр д-р Каллен. Сняв массивные роговые очки, он тщательно протирал стекла носовым платком.

— Сколько тебе лет, Фред? — поинтересовался он.

— Сорок пять, сэр, — ответил я. Директор Брэган попыхивал сигарой.

— Дурак ты, Фредди, вот в чем дело, — проговорил он. Д-р Каллен тонко улыбнулся.

— А может быть, и нет, директор Брэган. — И повернулся ко мне: — Тебя, видно, испугали высокие дома. Или люди на улицах, машины, шум? Что ты на это скажешь, Фред?

— Ничего, сэр.

Д-р Каллен надел очки.

— Годы идут, Фред, а у тебя вечно одна и та же песня. Только выйдешь от нас и тут же садишься снова. Завидное постоянство, ничего не скажешь.

— Тут вы правы, сэр, — сказал я равнодушно. Брэган, попыхивая сигарой, размышлял.

Он был претендентом на пост губернатора: честный человек, прямо-таки фантастически порядочный, и, будьте уверены, он разгонит всю эту банду продажных чиновников, если встанет у руля. Он часто говорил об этом, так что сомнений тут быть не может. Я знал вернее верного, что там, за стенами тюрьмы есть люди, которым он, если его изберут, станет поперек горла.

— Ладно уж, — проворчал он добродушно и еще раз испытующе взглянул на меня. Потом продолжил: — Надо думать, с течением времени любой из вас должен был бы сообразить, как вести себя на свободе. Но тебе, видно, никак этого не втемяшишь.

Д-р Каллен сцепил руки на коленях.

— Тут, по-моему, дело нечисто. Что-то он скрывает от нас. - И взглянул на меня. — Как было на воле, Фред? Что с то-

бой стряслось?

Я пожал плечами и промолчал.

А на воле было вот как. Когда за мной закрылись массивные железные ворота, дул сильный и холодный ветер. В воздухе чувствовался запах снега. За воротами меня никто не ждал. Собственно, я так и думал. Была, правда, какая-то слабая надежда. Как-никак Тони Вандо мог бы вспомнить обо мне и прислать машину. Подождав немного, я отправился к автобусу. Доехал до вокзала, купил билет и сел в вагон.

Через два часа я добрался до места. Такси брать не стал, решил дойти пешком. В кармане у меня лежали восемьдесят шесть долларов, которые я сколотил за четыре года, и жалко было тратить их на такси.

Толстяк Майк Ковальски стоял перед своей пивной и следил за тем, как грузчики сгружают ящики с пивными бутылками в погреб. Я остановился рядом.

— Привет, Майк.

Он кивнул и уставился на мой чемодан.

— Ты что, уезжаешь?

— Я был в отъезде, — ответил я. — Четыре года, Майк. Тут он вспомнил.

— Ах, да. Я даже не заметил, что тебя не было. Я улыбнулся.

— Парни вроде меня не очень-то бросаются в глаза. Он зевнул, как бегемот.

— Когда они тебя выпустили?

— Сегодня. Пару часов назад.

Он сунул в угол рта огрызок сигары.

— Они подыскали для тебя какое-нибудь дело?

— Я должен явиться в один универмаг, Майк. В понедельник утром.

Ветер задул еще сильнее, и рубашка Майка начала пузыриться. Я взял чемодан в другую руку.

— Думаю, мне пора отчаливать, пока не подхватил воспаление легких. Хочу попытаться заполучить ту же каморку, где жил когда-то. Дай знать, что я снова на воле, Майк.

Больше мы не сказали друг другу ни слова, и я зашагал прочь. Вот как было на воле.

— Что же ты успел натворить, Фред? — спросил д-р Каллен. — Ведь прошло всего несколько часов. Директор криво улыбнулся.

— Этот идиот напился и разбил витрину магазина.

— Да, сэр, — сказал я. — Точно так оно и было.

— А почему же ты не дал деру? — поинтересовался психиатр. — Почему дождался, пока приехала полиция?

— Мне кажется, я чересчур перебрал. Совсем ничего не соображал.

Брэган улыбнулся, показав свои крупные, как на рекламе зубной пасты, зубы.

— Все ясно! Ты нарушил правила досрочного освобождения, и это будет тебе стоить еще двух лет.

— Четырнадцать месяцев, сэр, — сказал я почтительно. Д-р Каллен листал бумаги, лежавшие у него на коленях.

— У тебя, Фред, из родственников никого в живых не осталось? Правда?

— Да, сэр.

— А там, на воле, есть у тебя друзья, к кому бы ты мог обратиться за помощью?

— Нет, сэр.

— А здесь, в тюрьме, у тебя есть друзья, так ведь?

— Да, сэр, — ответил я. — Думаю, что есть.

Он откинулся на спинку кресла с довольным видом.

— Я посмотрел твое личное дело, Фред. За все время здесь у нас ты только один раз проштрафился. Так?

— Не помню, сэр.

— Это было пару лет назад во время внезапной проверки. Мы нашли нож в его матрасе, — уточнил Брэган.

Д-р Каллен размеренно постукивал костяшками пальцев по краю стола.

—  Фред попал к нам снова не потому, что он так глуп, и не потому, что неисправим. Он хотел вернуться.

Брэган, снисходительно улыбаясь, позволил психиатру развить свою мысль.

— Это случается нередко, директор Брэган, — важно говорил Каллен. — Особенно у мужчин, которые большую часть своей жизни провели за решеткой. На воле им как-то не по себе.

Брэган решительно   покачал своей крупной головой.

—  К счастью, я совсем не понимаю, что вы имеете в виду, сэр, — сказал я вслух.

Д-р Каллен был терпелив, как ягненок.

— Свобода подразумевает ответственность. Она несет с собой забвение. Поэтому так много людей боятся свободы — вольно или невольно.

— Да, сэр, — сказал я. — Весь мир — тюрьма.

В голосе психиатра послышались недовольные нотки.

— Я говорю об этой тюрьме, о нашей.

— Да, сэр, — кивнул я.

Брэган раскатисто хохотал. Успокоившись, сказал Каллену:

—  Вы едете не в ту сторону, доктор: у Фредди так же муторно на душе в этой тюрьме, как и у нас с вами.

Лицо д-ра Каллена вытянулось.

— Я знаю, о чем говорю, директор Брэган. Стаж моей работы вам хорошо известен, и, смею думать, я не зря пять лет учился в университете.

Брэган похлопал его по плечу.

— А у меня специального диплома для такой работы нет. И директором тюрьмы я стал только потому, что занимаюсь политикой, это вы хотели сказать, доктор Каллен, не так ли?

Тот промолчал.

— Ну, ладно, не обижайтесь. Психиатр снова повернулся ко мне:

— Там, за тюремными стенами, тебе, Фред, было, наверное, очень одиноко?

Вот как оно было. Я даже не могу сказать, почему мне захотелось вернуться в свою старую каморку. Может, потому что в пансионате миссис Кэрр меня кое-кто знал.

Я позвонил в дверь, и на пороге появилась сама хозяйка. Миссис Кэрр была крупной, высокой женщиной лет сорока пяти. В ее глазах постоянно светился огонек недоверия.

— Это я, — сказал я. — Вы еще меня помните? Я — Фред Риордан.

— Ах, да, — кивнула она, чуть погодя.

— Я очень хотел бы снова поселиться здесь, — сказал я. — Если можно, в моей прежней комнате.

Она стояла рядом, и ее черные глаза-пуговички так и буравили меня.

—  У вас ведь никогда не было неприятностей из-за меня. И плачу я вперед. За две недели.

—  Хорошо, — сказала она... — Четырнадцать долларов.

Я прошел следом за ней на второй этаж. Она открыла дверь, и меня обдало знакомым запахом этой комнаты, запахом пыли и дешевой еды. Простая старая мебель: железная кровать, комод, пара стульев, стенной шкаф.

— Не курите в кровати, — предупредила миссис Кэрр. — И смотрите, чтобы ничего такого...

Когда она удалилась, я сел на кровать и закурил. Потом выключил свет, снял туфли и лег. Здесь тихо, не слышишь всех тех звуков, которые издают две сотни спящих мужчин. И гулких шагов дежурных часовых тоже не слышно.

На другое утро в дверь постучала миссис Кэрр. — Телефон! Я спустился вниз, в гостиную, где стоял аппарат. Звонил Тони Вандо, он просил меня немедленно прийти.

Шикарная квартира Тони находилась на последнем этаже небоскреба, и отсюда он видел весь город как на ладони — город, «отцы» которого были у него в руках и которыми он манипулировал, как хотел. Он сбил два коктейля, один притянул мне.

— Ну, как дела, Фред? Тебе, что, нравится в каталажке?

— Нет, — ответил я. — Меня прямо тошнит, как вспомню. Он понимающе кивнул.

— Зачем же растрачиваешь свой талант по мелочам: бензоколонки,   магазины   самообслуживания,   киоски...   И   при всем этом ты каждый раз умудряешься засыпаться...

Я отхлебнул глоток коктейля.

— Вы всегда хорошо платили мне, когда я на вас работал, мистер Вандо. Но дело для меня находилось нечасто. Раз в два-три года. На это не проживешь.

Он опорожнил свой бокал и объяснил, что от меня потребуется на этот раз. Я утер пот со лба.

— Не-е-т, мистер Вандо, на это я не пойду. Возьмите кого-нибудь другого.

Он покачал головой.

— Надо все провернуть так, чтобы комар носа не подточил. Мол, все может случиться с человеком, который находится на такой должности и которого многие могут ненавидеть. Не должно возникнуть ни малейшего подозрения, что в этом деле замешан я. Он должен исчезнуть, Фред. Если Брэгана изберут, он меня в покое не оставит. Меня... и многих моих друзей в этом городе. Так что... он должен исчезнуть... Я понимаю, для тебя это еще четырнадцать месяцев отсидки. Но за каждый месяц я плачу тебе по тысяче чистоганом. Я не пожалею денег, если ты уберешь его с дороги...

Выйдя от мистера Вандо, я прямиком отправился в пивную и напился до чертиков. Потом швырнул камень в витрину магазина и терпеливо дождался, пока появилась полиция и меня арестовали.

Теперь я должен выждать удачный момент и «убрать» директора Брэгана. Потому что так хочет Тони Вандо, а мне с ним спорить не приходится...

Джек Ритчи, американский писатель.

Перевод с английского Евгения ФАКТОРОВИЧА