«…Ты знаешь, что в наших домах не бывает коридоров. Комнату можно поставить на комнату и так далее, а зачем терять место под коридор, когда его может заменить лестница? Мы можем недолюбливать соседа, но всегда с ним здороваемся, а если у него загорится дом, тут же придем к нему на помощь: во-первых, мы слишком тесно живем, что бы позволить себе такую роскошь — любоваться пожаром чужого жилья».

Яак Ван-Хаак

«Доппельспигель, или Двойное зеркало»

Начнем с сухих, но самых необходимых сведений: Королевство Бельгия — страна в Западной Европе между великими державами Германией и Францией. Еще граничит с Нидерландами и Люксембургом и составляет с ними объединение Бенилюкс — по первым слогам названий. Население страны — чуть больше 10 миллионов, площадь — 30 с половиной тысяч квадратных километров. Столица страны — Брюссель. Точнее говоря, это по-французски Брюссель, а по-фламандски — Бруксель. Потому что все в этой небольшой стране имеет два названия.

...Вы въезжаете в Брюссель со стороны франкоязычного города Льеж и попадаете на Южный вокзал — «Брюссель миди»: он носит французское имя. Через десять минут поезд останавливается на центральном вокзале — уже с двумя именами, а потом — с маленького вокзала «Бруксель Ноорд» — отправляется в сторону фламандского Брюгге.

Города появляются чуть ли не через каждые четверть часа, но их самих обычно не видно с железной дороги: они лежат поодаль, и каждый из них — настоящий город с красивыми улицами, сросшимися боками узкими домами, древними храмами. И трамваем, который водит только в солидных городах.

В Бельгии есть огромные города: Брюссель, Антверпен; большие: Гент, Льеж, Брюгге, Остенде; масса мелких, даже крошечных, — но всегда настоящих — городов со всеми признаками города, разве что без трамвая. Таков, к примеру, Дамме — родина Тиля Уленшпигеля, одного из самых знаменитых бельгийцев.

Уленшпигель — герой фольклорный, мы не знаем: жил он или его выдумали. Мы говорим «знаменитый бельгиец», но голландцы считают его своим: он говорил на одном с ними нидерландском языке, и его шутки — их голландский фольклор.

Но написана была эта книга на французском, и мы теперь не знаем, как же звали автора: Шарль де Костер или Карел Де Костер.

Не так все просто в Бельгийском королевстве, как может показаться из скромных географических данных. К примеру, в стране есть два национальных праздника, так и именуемых «День Национального Праздника», хотя в действительности один из них — 21 июля —День Принесения Королем Присяги на Верность Конституции (в этот день в 1830 году первый Король бельгийцев Леопольд принял присягу), а второй — 15 ноября —День Королевской Династии. Главнее, впрочем, считается 21 июля.

А само название страны? Белги были кельтским племенем и, наверное, и валлоны, говорящие по-французски, и фламандцы — их потомки, хотя их языки не похожи один на другой и тем более на кельтское наречь белгов.

Остается добавить, что денежная единица страны — бельгийский франк и 1 доллар равен 37 франкам.

Пятница, вторая половина дня. Летний зной, помноженный на влажность и сдобренный выхлопами десятков тысяч машин, превращает в невыносимую муку стояние в бесконечных пробках на выездах из Брюсселя и на главных автострадах, в какую бы сторону они ни вели, но особенно на северо-запад — к морю и на юго-восток — в Арденны.

Водители пропитаны потом и агрессией, пассажиры, жены и дети теряют терпение и с разной степенью эмоциональности срывают зло на едущих рядом: красноречиво жестикулируют итальянцы и арабы, не жалеют крепких слов немцы, исподлобья смотрят англичане, ищут пути к прорыву в нарушение всех правил лихачи-французы. И с презрением оглядывают все это вавилонское столпотворение коренные бельгийцы — и фламандцы, и валлоны, проклиная «еврократов» каждый на своем языке.

Неделю назад было холодно, и шел дождь, но атмосфера в дорожных пробках была такой же, только вместо раздражения зноем выпирала досада от потерянного уик-энда. Погода в Бельгии страдает от капризов океана и поэтому непредсказуема, но поведение людей в пятницу на дорогах всегда одинаково. Страсти нарастают во время больших выездов: в начале июля, начале августа и с наступлением любых школьных каникул.

Брюссель во многом не похож на другие европейские столицы. Ему исполнилось 1019 лет, из которых около восьми столетий приходится на периоды иноземного господства: бургундских герцогов, испанских и австрийских императоров, Наполеона, соседей-голландцев, не говоря уже о двух немецких оккупациях в нашем веке. И всякий новый хозяин стремился насадить свои порядки и обычаи. Каприз истории в том, что она сделала этот вечно подчиненный город столицей Европы, поставила над центрами бывших империй, которые когда-то правили им. Здесь разместились руководящие органы Европейского союза, НАТО и многих других общеевропейских и международных организаций. В городе обосновался целый класс — более 20 тысяч человек (плюс семьи), именуемый «еврократами».

В подъезде вполне престижною, но не очень богатого дома,   в котором я живу, соседи сверху — врачи-израильтяне, снизу — семья итальянского дипломата с женой-болгаркой, еще ниже — молодой еврочиновник-испанец. Рядом — пенсионер, бывший инженер металлургического концерна — голландец, женатый на бельгийке. Так получилось, что среди друзей и знакомых, которые у меня появились за годы работы в Брюсселе, меньше всего бельгийцев. Это легко понять: одних иностранных журналистов в сравнительно небольшом городе аккредитовано около тысячи. В этом смысле с ним может сравниться разве что европейская ооновская столица Женева.

Мои   друзья-еврократы   жалуются, что местное население их недолюбливает. Чего только на них ни наговаривала бельгийская пресса, подпитываемая народной молвой. Им приписывают вину за все недуги столицы: высокие цены на недвижимость, дороговизну жилья и гостиниц, колоссальные стройки, разрушающие традиционный Брюссель, цены в ресторанах, сравнимые с парижскими.

Любой трубочист за кружкой пива в «Мудер Ламбик» расскажет вам об их огромных зарплатах и подъемных, спецмагазинах, о возможности не платить налоги и штрафы, о неисчислимом множестве автомобилей, которые создают пробки и забивают места парковок.

Во всем этом, конечно, есть доля правды. Но только доля. Цены на недвижимость в Брюсселе за последние двадцать лет действительно сильно выросли, но все же не так, как, например, в Париже, Лондоне или Риме. Еврократы тоже платят налоги бельгийскому государству, правда, относительно невысокие. Спецмагазинов в нашем смысле слова нет, но внутри евроучреждений есть что-то вроде лавок, где можно беспошлинно купить кое-какие товары первой необходимости.

Пробки? Конечно, еврократы вносят в них свою лепту. Но, судя по опросам, они куда чаще, чем коренные брюссельцы, пользуются метро. Для поездок между евроконторами и центром это удобнее, чем искать, куда поставить машину. А владельцы брюссельских кафе и ресторанов просто боготворят иноземцев, готовых в короткий перерыв на ланч проглотить что угодно, не особенно считая при этом франки.

Гигантские стройки, превратившие часть Брюсселя в нагромождение безликих коробок из стекла и бетона и холодные каньоны безжизненных улиц, действительно отняли у него много традиционного шарма средневекового города мастеров-ремесленников и торговых гильдий. Но разве только они? С конца XVII века, когда французская артиллерия Людовика XIV разрушила исторический центр города, он постоянно принимает в свой облик не всегда удачные штрихи новых времен.

Разве не был центр Брюсселя превращен на всю первую половину нашего века в большую стройплощадку ради прокладки подземной железной дороги между Северным и Южным вокзалами? Разве не была снесена часть «самого брюссельского» квартала Маролль, где сейчас возвышается циклопический Дворец правосудия? Разве не был в 1967 году разрушен в угоду спекулянтам недвижимости построенный в начале века по заказу Партии труда Бельгии Дворец народа — лучшее творение основоположника стиля «модерн» архитектора Виктора Хорта? Разве европейские учреждения, а не бельгийские министерства выстроены в 70-90-х годах на месте разрушенного Северного квартала, получившего прозвище местного Манхэттена?

Сами еврократы — и я присоединяюсь к ним — Брюссель любят без взаимности. Он удобен для жизни и работы. Не велик и не мал — 15-20 километров в диаметре, наполнен парками и скверами, окружен зелеными пригородами, где, собственно, и живут состоятельные люди. Им нравятся освещенные всю ночь автострады Бельгии и безупречная система общественного транспорта. Чтобы встретить кого-то в аэропорту Завентем, можно выехать за 10 минут до прибытия самолета.

Еврократы обожают брюссельские рестораны, которым трудно найти равных в Европе. Но они не могут привыкнуть к занудливой бельгийской бюрократии. И вообще — Брюссель, по их мнению, слишком провинциален. Они считают его центр грязным и не хотят разбираться во внутрибельгийских проблемах: несерьезной грызней между никому не известными мелкими партиями, а также между неуживчивыми фламандцами и валлонами.

Тем не менее баланс между еврократами и брюссельцами получается вполне удовлетворительным. Какие-то упреки друг к другу, но без конфликтов. Гости европейской столицы прекрасно себя чувствуют в Брюсселе и мечтают остаться здесь. Брюссельцы, в свою очередь, не хотят лишаться манны небесной, которая свалилась в виде поступлений из евробюджета и расходов богатых гостей. Еврократам они во многом обязаны своим благосостоянием.

И каждый втайне горд, что их город — первый среди столиц пятнадцати государств «единой Европы». Уже намечают себе квартиры в Брюсселе чиновники из Польши, Чехии, Венгрии, Словении, Эстонии, Латвии, Литвы, Румынии, Болгарии и Кипра.

Исторический центр Брюсселя, жилой фонд которого, мягко говоря, обветшал, заселен иммигрантами первых волн — итальянцами, испанцами и греками. Непосредственно прилегающие к нему и совсем ветхие кварталы — более поздними «Кандидатами в бельгийцы» — марокканцами и турками. Коренные брюссельцы переместились на восточные и южные окраины, окружив себя комфортом.

Десятки тысяч человек, работающих в Брюсселе, попросту живут в 50-100 километрах от столицы. Их, кстати, здесь зовут «челноками», они-то и создают пробки по утрам и вечерам.

Международные чиновники уезжают из города при всякой возможности. Благо до Амстердама, Бонна и Люксембурга всего два часа езды на машине, до Лондона через туннель на скоростном поезде — чуть больше двух часов, а до Парижа — и того меньше: полтора часа. До других европейских столиц тоже слишком близко, чтобы не соблазниться уехать на уик-энд.

Что остается в Брюсселе, когда все уехали? Остается своя жизнь, которая, в свою очередь, распадается на две части: для своих и для приезжих. Первые предпочитают проводить ее на окраинах. Вторые группируются в центре. Естественно, с ними и те, кто работает в сфере обслуживания, мелкой торговли, сексуальных услуг и наркобизнеса.

Что такое Брюссель в 12 часов ночи в конце недели? Кратко: не Париж и не Амстердам, где к 4 утра случаются пробки на улицах. Здесь уместнее говорить не о ночной, а о вечерней жизни, плавно угасающей ночью. Может быть, сказывается строгая католическая традиция? Хотя, вообще-то, в таких католических странах, как Италия и Испания, жизнь в городах только и разгорается ночью.

Итак, в субботу вечером в Брюсселе почти не остается ни еврократов ни брюссельцев. Даже во внутренней части города, именуемой по своему пятиконечному очертанию «Пентагоном» и ограниченной местным бульварным кольцом, заезжие гости наслаждаются лишь каменными кружевами Гран-Пляс, доходят до «Писающего мальчика» и заканчивают вечер обильной трапезой в одном из многочисленных ресторанчиков (содержимых итальянцами, испанцами, греками и арабами) в лабиринте узких средневековых улочек квартала Ило-Сакре.

Там все для приезжих: есть даже меню по-русски. Брюссельцы в них, как правило, не едят: слишком дорого и не так вкусно. Они предпочитают насладиться где-нибудь у себя на окраине. Например, в «Брассери Жорж» или «У старого Корнета» в моей коммуне Юккель, где, судя по роману Шарля де Костера, столовались еще Тиль Уленшпигель и его приятель — обжора Ламме Гудзак. Ночью в уик-энд негде припарковать машину и рядом, в Камбрском лесу. Там в хороших ресторанах кормят до утра.

Брюссель именно кормит. Город-обжора гордится своими традициями и смело бросает вызов городу-кабаре Парижу, а также столице наркотиков и половой свободы Амстердаму. Несколько улиц у Северного вокзала с девушками в пурпурных витринах кажутся жалкой имитацией амстердамского квартала «красных фонарей».

Заведения, обозначенные в брюссельских справочниках как «кабаре», не имеют ничего общего с парижскими «Крейзи Хоре» и «Мулен Руж» и на деле оказываются заурядными борделями с иммигрантками из Африки и Восточной Европы. Зато в умении сытно поесть и вволю выпить, особенно пива, Брюссель не имеет себе равных.

Конечно, можно зайти на Гран-Пляс в ресторан «Дом Лебедя» (по скульптуре над входом) и прилично поужинать, еще более прилично заплатив и почувствовав себя Марксом и Энгельсом, которые 150 лет назад в этих самых стенах, наверное, выпив пива, написали «Манифест Коммунистической партии». Но это не будет соприкосновением с подлинным Брюсселем. Далеко не все достойные места вечерней жизни в центре города попадаются на пути случайному гостю. Кстати, в подавляющем большинстве ресторанов кухни закрываются в десять вечера. Потом можно только пить.

Отведавшие рыбы, омаров и устриц на красочной средневековой и слишком туристической улице, издревле сохранившей название Улицы Мясников, вряд ли заметят узкую дверь в сплошной стене. На самом деле — это вход тоже в улицу, крытую, шириной в полтора метра, которая пронизывает квартал. В середине ее спрятался проходной кабачок «Тооне», смежный с одноименным кукольным театром. Это, пожалуй, один из немногих кусочков традиционного Брюсселя.

Кукольный театр для взрослых — ровесник Бельгии. Он родился в 1830 году. В конце XIX века таких театров в городе было 45, и они служили своего рода средствами массовой информации: популярно разъясняли актуальные события мужикам, собравшимся за кружкой пива. Газетный, а потом и телевизионный бум вытеснил их с информационного рынка.

Основателем «Тооне» был Антуан Жанти, имя которого в местном фамильярном звучании и дало название театру. Сегодня труппой руководит Жозе Жеаль, принявший по традиции титул «Тооне VII». Он сам озвучивает весь спектакль, даже женские роли. Кукловоды отвечают только за движения персонажей. В репертуаре — «Макбет», «Отелло», «Три мушкетера», «Кармен» и другие известные классические произведения. Если сесть ближе, то видно и кукловодов за работой. Тогда смотришь одновременно сразу два спектакля. В антракте можно обозреть музей «кукол-пенсионеров» из спектаклей прошлых лет и десятилетий.

Представления в «Тооне» идут не каждый день, к тому же мест в зале мало, поэтому их лучше заказывать заранее. Но в любом случае можно зайти в «Тооне» — кабак и выпить пива, заодно рассматривая кукол, развешенных по стенам. Как сказал популярный здесь комик Кокто: «В этом мире слишком много деревянных душ, чтобы не полюбить деревянных персонажей, у которых есть душа».

В таких же потайных тупичках совсем рядом с Гран-Пляс спрятались традиционные брюссельские кабачки «Бекас», «Имаж де Нострадамус» и «Вье Тан». Приготовленное по старым рецептам спонтанного брожения и издали напоминающее слабую бражку кисло-сладкое пиво «ламбик», которое подают в «Бекасе», с непривычки не все оценивают, и глиняные кувшины часто остаются недопитыми.

 Но зато именно здесь можно прочувствовать атмосферу брюссельской пивной прошлого века. «Золотой век» Брюсселя — это эпоха немого кино и стиля «модерн», конец прошлого и начало нынешнего веков, по-нашему — «ретро». С той поры осталось немного заведений, сохранивших обстановку. В их числе «Мор-Сюбит» («Внезапная смерть») рядом с Центральным вокзалом, «У Ришара» на Саблоне. И еще масса пивных, которые предлагают многочисленные сорта главного бельгийского напитка. Туда редко заходят туристы. В меню пивной «Мудер Ламбик» в районе Сен-Жиль, которая работает всю ночь, значатся более тысячи сортов бельгийского пива. Как утверждает хозяин, все пиво Бельгии.

По мере приближения к часу ночи большинство пивных закрывается. Чуть позже смолкают звуки джаза на Саблоне. Здесь, у начала «крутого» брюссельского квартала Маролль, собирается молодежь и богема. Трубачи и саксофонисты импровизируют перед столиками, выставленными теплым вечером на тротуар.

Неподалеку — кабак «Флер о Папье Доре» («Цветок из позолоченной бумаги»), который неизменно с 1846 года служит местом сбора поэтов-новаторов, писателей и художников.

Последние приносили сюда свои произведения на суд коллегам. Часто, получив не очень лестную рецензию и хватив по этому случаю лишнего, оставляли сгоряча плод своих трудов хозяину бара. Стены заклеены гравюрами и рисунками, а также рукописными афоризмами. После того, как заглянешь ночью на дно кружки пенистого и кислого «Гез Тиммерманс» или «белого из бочки», очень интересно задуматься над глядящим со стены афоризмом: «Каждый человек имеет право на 24 часа свободы в сутки».

В час ночи, когда на черном готическом силуэте собора «Нотр-Дам-де-Саблон» гаснут огни подсветки цветных витражей и смолкают звуки джаза в саблонских кафе, на площадь выходит цыганский ансамбль из ресторана «Гран-Майор». Когда-то это был русский ресторан. Но потом, как утверждает мой сосед и приятель Тео, владелец уютной харчевни «Тео-грек», он прошел через несколько рук и попал к богатому греку. Музыканты импровизируют, завлекая проезжающие по брусчатой мостовой машины, а гуттаперчевая брюнетка в широкой юбке и с осиной талией танцует просто так, бесплатно.

Саблон — одно из моих любимых мест в ночном Брюсселе. После часа ночи город засыпает, даже в выходные. До утра остаются открытыми только несколько точек, большей частью танцевальных или откровенно эротических. В танцевальных, в основном, толчется молодежь. Причем, налицо разделение по классовому признаку. Дети еврократов, например, облюбовали «Лонг Айленд».

Сам в нем не был, но дочь, только что закончившая Европейскую школу, ученики которой слывут там завсегдатаями, отозвалась коротко: «Скучновато». Для публики попроще танцы до зари под грохот децибел продолжаются в заведениях с названиями «Гараж», «Магазин» и тому подобное.

Мне больше по душе ночное кафе «Гупиль-ле-Фоль» — «Бешеный лис». Оно совсем рядом с туристической галочкой Брюсселя — «Писающим мальчиком», но туда редко попадают случайные прохожие. Утонув в его потертых креслах, слушая тихую музыку французских шансонье, можно спокойно поболтать с приятелем или просто посидеть в одиночестве. Среди шансонье, ныне уже покойных, здесь бывали: брюсселец Жак Брель, парижанка Эдит Пиаф, уроженец средиземноморского побережья Франции Жорж Брассанс и другие, в чьих песнях незатейливая музыка соединена с философским или озорным текстом.

Туристы в любом случае приезжают в Брюссель посмотреть хотя бы на неповторимую Гран-Пляс. Но городу этого мало. Нынешним летом власти при содействии общественных организаций и держателей ресторанов готовятся к очередному шоу, которое организуют раз в два года. С 13 по 15 августа Гран-Пляс превращается в ковер из бегоний.

На коктейль для журналистов, посвященный приготовлению к празднику, пришел сам бургомистр Ксавьер де Донеа. А автор композиции будущего произведения архитектор-пейзажист Этьен Стаутеманс рассказал об очередной идее.

Это тот случай, когда традиция рождается искусственно. В Брюсселе в старину не выкладывали цветочных ковров. На центральной площади, в основном, сжигали еретиков или рубили головы бунтовщикам. Стаутеманс, увлеченный бегониями, тропическими цветами, завезенными в Европу в середине прошлого века и составляющими основу экспортного цветоводства Бельгии, решил сделать им рекламу.

В 50-х годах он создал цветочные ковры в нескольких малых фламандских городах и во французском Лилле. В 1971 году впервые покорил брюссельскую Гран-Пляс, которая до того служила банальным паркингом в центре столицы. Потом его приглашали соткать цветочные ковры в Кельне, Гамбурге, Люксембурге, Париже , Лондоне, Амстердаме, Вене, Буэнос-Айресе, Коламбусе...

700 тысяч корней бегонии с плантаций под Гентом будут привезены в Брюссель и за несколько часов выложены поверх брусчатки прямоугольником в 77 на 24 метра. В этих цветах много воды, поэтому они без проблем продержатся три полных дня, прежде чем их сгребут в мешки и свезут в ямы для компоста. Старик Стаутеманс рад, что на сей раз ему не диктуют обязательных юбилейных сюжетов, и выбрал чисто геометрический рисунок ковра из тех, что ткут кочевники, обитающие вдоль границы Турции и Иранского Азербайджана.

Деньги на это, весьма не дешевое мероприятие, дали банки. А главное — хозяева ресторанов, пивных и магазинов, находящихся в округе. Для них это выгодный бизнес.

Пускай в августе Брюссель покинут его коренные жители и еврократы. Туристы с лихвой окупят расходы.

Александр Минаев / фото автора

«Моя плоская страна», — пел поэт, музыкант и актер Жак Брель о Бельгии. Найдите-ка еще такого бельгийца, как Брель! Именно бельгийца — ибо он фламандец (следовательно, его имя должно бы звучать «Яак»), но говорил только по-французски. В нем, кажется, сконцентрировалась эта небольшая, но такая интересная страна.

И все же в данном песенном образе узнается только Фландрия, северная часть королевства. А Бельгия очень разная, как и сами бельгийцы — Две страны (а может, и больше?) в одном государстве. И дело не только в том, что Валлония, юг страны, — это холмистые предгорья Арденн и сами Арденнские горы.

Жители Бельгии делятся в основном на два этноса — фламандцев (больше половины) и валлонов. Первые говорят на том же языке, что и голландцы, их северные соседи. Общий их язык называется нидерландским, с двумя диалектами: фламандским и голландским. Валлоны говорят по-французски, на языке южного соседа, но тоже со своим выговором.

Голландцы-протестанты относятся к фламандцам-католикам, как столичные жители к провинциалам. Свои, конечно, но слегка неотесанные. А французы высмеивают выговор валлонов и рассказывают о них иной раз обидные анекдоты.

Я — лицо незаинтересованное, со стороны мне видно лучше, и как-то неудобно доказывать, что ни у голландцев, ни у французов для высокомерия нет ровным счетом никаких оснований. Бельгия — земля талантливых людей, давших миру множество необходимых сегодня изобретений: от географической карты до трамвая. И, кстати, саксофона. Изощренный Босх, восхитительный Брейгель, вальяжный Рубенс. Метерлинк, Сименон, Бежар. Брель (с которого я начал)... И такого, далеко неполного списка более чем достаточно для страны размером меньше Московской области.

В Бельгии популярна цитата, в шутку приписываемая Юлию Цезарю: «Из всех галлов лучше всего варят пиво белги». Белги — это кельтские племена, населившие в доримскую эпоху территорию западнее Рейна. От них и название страны. Да они же, очевидно, общие предки ныне разноязыких бельгийцев.

Профессия пивовара в Бельгии испокон века почетна и уважаема. Гильдия пивоваров была одним из древнейших цехов во Фландрии и Брабанте. В пантеоне святых у них есть свой покровитель — святой Арнольд. Его изображение можно встретить на этикетках некоторых сортов бельгийского пива. Очень чтят пивовары и герцога Брабантского Иоанна I.

В 1288 году он победил лотарингских князей и присоединил к Брабанту герцогство Лимбург. Отдалив от своей столицы Брюсселя границы своих владений, герцог защитил от набегов и разорений поля Брабанта, где произрастал великолепный хмель. И тем создал условия для стремительного развития пивоварения. Брюссельская гильдия пивоваров в XIII веке почитала его своим патроном. Латинская форма имени герцога Иоанна I звучала как Иоханнес Примус.

Простонародье, не владея латынью, произносило это как «Ханс Примус», «Ханпринус» — и так возникло имя легендарного короля Гамбринуса. А именно ему приписывают изобретение пива. (Короля, кстати, Фландрского, то есть фламандского.)

Тогда не зря сегодняшняя Бельгия с ее Брабантом, Фландрией и любовью к пиву — по праву страна Гамбринуса. И не случайно один из наиболее распространенных в стране сортов пива крупной бельгийской семейной пивоварни Хаахт носит название «Примус» в честь Иоханнеса Примуса. Летом изобретательные на праздники бельгийцы проводят Национальный день пива. В этот день Манекен Пис, известный символ Брюсселя, — мальчик, пускаюший струйку, — писает «гезом», хмельным кисловатым, типично бельгийским пивом.

По экспорту пива — Бельгия на третьем месте в мире: после Нидерландов и Чехии, весьма достойных партнеров. В Бельгии варят примерно 450 сортов пива. А поскольку изобретение новых сортов возведено у бельгийских пивоваров до уровня творчества, в стране ежегодно появляются десятка два новых сортов. Впрочем, примерно столько же каждый год и исчезает.

Но стоит лишь пересчитать этикетки (или названия) пива, которое продают и подают в Бельгии, окажется, что их куда больше, чем самих сортов. Примерно около тысячи. Речь идет о так называемом «этикетированном» пиве. Некоторые пивные в известных туристских местах, целые города, а то и деревни заказывают себе партии пива под особыми названиями. Например, в Ватерлоо вам подадут замечательное по вкусу светлое и темное пиво «Наполеон». Варят его, однако, в Брюсселе, а поскольку производить напиток для одной-двух пивных невыгодно, то, видимо, в других местах это же пиво пьют под каким-нибудь другим названием. Не менее пышным.

В 1872 году пивовар Жюль Ванпесте завел свое дело: открыл в городе Брюгге пивоварню «Молоточек». Во Фландрии раньше не было нумерации домов на улицах. Вместо номеров всюду висели различные вывески-символы, по которым именовали дома. Дом «Белый гусь», дом «Серебряная шпора», лом «Колокольчик». Дом семьи Ваннесте назывался «Хамеркен» («Молоточек»). Так же назвали и пивоварню. В 1983 году, когда и продукция, и форма управления предприятием существенным образом изменились, пивоварню переименовали в «Гоуден бом» — «Золотое дерево».

«Золотое дерево» — исторический символ города Брюгге. На средневековых рыцарских турнирах герцогов Бургундских «Дерево» было главным призом за победу. И раз в пять лет в Брюгге проходит историческое театрализованное шествие под названием «Золотое дерево». Сражаются рыцари, приветствуют их прекрасные дамы и льется рекою пиво. Тут от традиционного напитка мы переходим к еще одной бельгийской традиции.

Народные праздники, карнавальные шествия и массовые представления — это национальная страсть бельгийцев. (Сами они будут утверждать, что национальная страсть — футбол.) Как во Фландрии, так и в Валлонии есть свои традиционные, десятилетиями — а то и веками — бережно сохраняемые местные праздники, свойственные только одному городу или району.

В Брюсселе ежегодно летом с пышностью и блеском проходит «Омеганг» — воспроизведение встречи городом в 1549 году испанского короля Карла Пятого, уроженца и владыки Фландрии.

Много часов длится это зрелище, в нем задействованы сотни людей и лошадей. Сохранены все атрибуты эпохи. И многие знатные фамилии Фландрии и Брабанта представлены потомками, передающими традицию из поколения в поколение. Дети начинают «придворными пажами», вырастают в «баронов» и «герцогов». И из года в год продолжают участвовать в «Шествии» — именно так переводится слою Омеганг с брабантского диалекта фламандского языка.

Другая старая традиция, но не аристократическая, а простонародная, живет в валлонском городке Бенш. Масляничный «Карнавал Жилей». «Жили» — особая категория ряженых. Приплясывая, звеня колокольчиками, которыми расшиты их странные, утолщенные горбами на груди и спине оранжевые костюмы, притопывая деревянными сабо, они пересекают город, заполненный сотнями тысяч зевак. На их головных уборах — огромные султаны из страусиных перьев.

Жили несут корзиночки, наполненные апельсинами и время от времени кидают их в толпу или прямо вручают детям. Кому достался апельсин — того ждет счастье. У меня есть возможность проверить это поверье: жили неоднократно дарили апельсины моему внуку.

Костюмы жилей аккуратно хранят годами, передают из поколения в поколение. Жили тщательно и задолго готовятся к очередному карнавалу. Не думайте только, что достаточно приехать в Бенш, надеть оранжевый костюм — и вы уже жиль. Жилем можно стать только родившись мальчиком в семье жиля. И только в городе Бенш.

В Генте в июле проходят шумные, веселые и пьяные десятидневные «Гентские праздники». Есть свои праздники в Ставло, Мальмеди, Ля Рошан-Арденн и других городах. На карнавале во фламандском Алсте (Адосте, если по-французски; города в Бельгии имеют два названия — фламандское и французское: Льеж, например, и Луйк; Брюгге и Брюж) его участники несли карикатурные изображения валлонских политиков.

Увы, здесь начинается совсем другая история...

Осада Брюсселя

Бельгийский писатель Жак Нейринк издал недавно книгу в жанре   политической   фантастики — «Осада Брюсселя». Вот вкратце ее суть.

...В августе 2007 года брюсселец Шарль Вандеваль вдруг узнает, что Бельгии больше не существует. Управляющий Национальным банком, к которому он кинулся за разъяснениями, подтвердил: произошел раскол страны на две половины — фламандскую и валлонскую.

С Брюсселем возникла драматичная ситуация. Столица бывшей Бельгии и — одновременно — столица Фландрии находится на фламандской территории, но говорят в ней в основном по-французски. Раз нет страны, значит, нет и отдельного субъекта бельгийской федерации — такой у нынешней столицы статус. В Брюссель вошли фламандские «черные сотни», французский язык был запрещен. Валлоны изгонялись из города.

Город повторяет судьбу боснийской столицы Сараево. Превращается из «столицы Европейского союза» в «горячую точку». Само европейское единство поставлено под вопрос... Книга вызвала в стране неприязнь. Фламандская пресса утверждала, что автор нападает на фламандцев.

Нейринк отверг эти обвинения. Он просто в литературной форме рассуждает о тех тенденциях, которые характерны для сегодняшней Бельгии. Он предупреждает, к чему они могут привести. Бельгия, считает Нейринк, сильно похожа на бывшую Чехословакию: богатый север и значительно менее богатый юг (в Чехословакии — чешский запад и словацкий восток). Одна часть населения живет с убеждением, что кормит другую. И желает это положение изменить.

Он всегда поражался, что столицей Европейского союза было избрано такое спорное место, как Брюссель. Это все равно, что символом объединенной Европы сделать Страну Басков, Кипр или Северную Ирландию.

Очень мрачная фантазия. Но дыма без огня не бывает, а фантаст прогнозирует день завтрашний, глядя в сегодняшний. И во вчерашний.

До 1830 года государства Бельгия на карте Европы не было. А вот графство Фландрия — как и соседние франкоязычные княжества — уже существовало с IX века. К XIII веку Фландрия процветала. В ней раньше многих других европейских земель появились признаки зарождения капитализма, она стала государством торговцев и мастеровых.

Приходилось ей бывать под владычеством Франции и избавляться от него. Последний раз это было при императоре Наполеоне. Но фламандцы считают самой исторической победой своего народа «битву золотых шпор» при Кортрейке (Кургре по-французски) 11 июля 1302 года, когда цеховые ополчения фландрских городов и крестьяне окрестных сел разгромили французских рыцарей.

Простолюдинам — крестьянам и горожанам — тогда запрещалось носить оружие. Но они имели право на длинные ножи, необходимые при работе. У ополченцев Кортрейка ножи оказались очень длинными. Они заманивали надменных дворян-всадников на болотистые земли, кони под тяжестью доспехов увязали в вязкой земле. Тогда «фламандское мужичье» стаскивало рыцарей с коней и добивало ножами. Они кучей кидались на рыцарские мечи, гибли, но следующие добирались до сеньорского горла. Строго говоря, против французов тогда сражались не только фламандцы. Но они считают эту дату началом своего государства.

И хотя с тех пор Фландрия неоднократно переходила из рук в руки более могущественных соседей, в конце XX века она ежегодно отмечает 11 июля как национальный праздник.

Только Фландрия — не Валлония. И у праздника всегда есть некоторый привкус фламандского национализма. В 2002 году Фландрии собирается пышно отпраздновать свое 700-летие.

Но история сложилась так, что жизнь Фландрии всегда протекала в тесном взаимодействии с примыкавшими к ней южнее франкоязычными территориями, нынешними валлонскими провинциями. Кроме того, в период наполеоновского господства в административных структурах и школах фландрских территорий насаждали французский язык.

Поэтому, когда фламандцы и их южные соседи валлоны после освобождения от Наполеона были присоединены к протестантскому Нидерландскому королевству, где им, католикам, оказалось неуютно, они осознали, что представляют собой некую общность, именно благодаря католической религии и общему французскому языку. Это объединило их в борьбе за независимость и создание бельгийского государства. Не случайно на гербе Бельгии появилась надпись «В союзе — сила».

В начинавшей индустриальную зпоху Европе Фландрия уступила первенство шахтам и черной металлургии Валлонии. Разворачивалась бельгийская промышленная экспансия, достигшая даже Сибири и Средней Азии. Франкоязычная Валлония процветала.

В стране, где больше людей говорит на фламандском языке, он стал считаться мужицким. По-французски говорили при королевском дворе, он был государственным. Писать по-фламандски считалось неприличным. На французском написан самый фламандский из романов «Легенда об Уленшпигеле». Потому-то мы и знаем его автора как Шарля де Костера. А он отнюдь не Шарль. Он Карел, и «де» — не французская дворянская частица, а нидерландский артикль. В Музее Уленшпигеля в городе Дамме Костер нигде не именуется Шарлем: Карел Де Костер. По-французски писал и автор «Синей птицы» фламандец Морис Метерлинк.

После второй мировой войны тяжелая промышленность Валлонии постепенно втягивалась во всеобщий кризис. Истощались природные ресурсы, мир переходил к новым технологиям. Предприимчивые от природы фламандцы быстро уловили дух перемен. Они стали активно осваивать банковский бизнес, внедрять высокотехнологичные производства, не забывая при этом о своем традиционно развитом сельском хозяйстве.

Кроме того, все порты Бельгии находятся во Фландрии, например, Антверпен, один из крупнейших в мире. Там же, кстати, и крупнейший в мире алмазный рынок. К морскому побережью потянулись современные автодороги. Для Фландрии наступил период процветания. В Валлонии чернеют терриконы заброшенных шахт в Шарлеруа.

И выплеснулись наружу дремавшие национальные чувства. Экономический рост стимулировал рост национального самосознания фламандцев. В начале шестидесятых языковая проблема дошла до мордобоя: вы могли обратиться во Фландрии по-английски и по-русски (если бы вас поняли), но за французский вам бы начистили лицо.

Случалось даже, хотя и редко, что активисты приезжали во франкоязычный, в основном, Брюссель, спрашивали, скажем на улице Карла Великого у прохожего: «Из дат Кейзерка-релстраат?», а получив ответ: «Уи, мсье, Рю Шарлемань», учили его отвечать по-человечески кулаками. Потом удалялись, оставив плакат: «Влаамс Бруксель воор де вламинген!» — «Фламандский Брюссель — фламандцам!»

Валлонские энтузиасты прикрепляли, где могли, изображение галльского петуха, особенно в тех местах, где это портило настроение фламандцам.

До боснийского варианта, к счастью, не дошло, началась мощная законодательная деятельность. Установлено равенство французского и фламандского языков. В 70-х начались конституционные реформы. Королю пришлось иметь два имени: французское Бодуэн (к которому он привык с детства) и фламандское — Бодувийн. Монарх обязан владеть обоими языками. И кстати теперь владеет. Деятели общебельгийского масштаба ведут дискуссии по телевидению, каждый говоря на своем языке, но свободно понимают иноязыкого оппонента.

В армии существуют франко- и фламандоязычные подразделения. Валлоны именуют полки своих фламандских братьев по оружию «китайской армией». Почему? А ничего не понятно!..

В это время и появился в стране анекдот.

Выпускное построение в военном училище, где учится китайский эмигрант, гражданин Бельгии. Начальник училища командует:

—  Внимание, господа офицеры! Валлоны — нале-, фламандцы - напра-ВО! Лейтенант Чжан, а вы какого черта торчите, как столб?!

—  Мой полковник! А что делать нам, бельгийцам?

Бельгийцы разделились на культурные сообщества — фламандоязычное и франкоязычное, свои права гарантировали маленькой немецкой общине на дальнем востоке страны. Разделили систему образования и другие области культуры, в том числе печать, радио, телевидение. В 80-х годах оформили раздел страны на Фландрию, Валдонию и Брюссель. Политические партии, общественные организации делятся на фламандские и валлонские.

Наконец, в 1994 году закрепили политическую автономию: небольшая Бельгия становится федеративным государством — в невероятно сложном устройстве которого непросто разобраться.

Сегодня в Бельгии шесть правительств и столько же парламентов: федеральные, фламандские, французского сообщества, германского сообщества, столичного региона Брюссель и Валлонии.

Результат — невероятные бюрократические трудности. Например, жителю Брюсселя, чтобы купить лицензию на рыбалку в валлонских речках, нужно ехать в рабочий день в Валлонию. В выходные дни соответствующие учреждения закрыты. В Брюсселе продаются лицензии только для брюссельского региона, соответственно во Фландрии — только для фламандской территории.

Недавно в Брюсселе всерьез обсуждался вопрос, какое соотношение франкоязычных и фламандоязычных пожарных должно быть в городской команде двуязычного города. К счастью, восторжествовал здравый смысл: решили, пусть в ней будут просто хорошие пожарники.

Надписи в городе на двух языках. А три городских вокзала, через которые следует поезд с востока на запад, носят один французское, один — фламандское, а центральный — двуязычное название.

Но, увы, в большинстве магазинов вас по-фламандски не поймут. Особенно, в многочисленных лавчонках, принадлежащим марокканцам. Да и вообще, во франкоязычной части страны скопились выходцы из франкоязычной Африки.

Соглашение о партнерстве и сотрудничестве Европейского союза с Россией Бельгия как член ЕС ратифицировала три с половиной гида: столько оно проходило все парламенты «областного и районного масштаба», как выразился один знакомый российский дипломат.

Есть люди, которые рассуждают: раз Европа становится единой, то развод фламандцев с валлонами будет естественным и безболезненным и его никто не заметит.

Эти люди словно забыли о существовании третьего региона страны — Брюсселя. Брюссель дает около сорока процентов сбора налогов в стране. В нем заметно преобладает франкоязычное население. И если раскол на южную и северную части Бельгии произойдет, трудно себе представить, что Брюссель легко согласится стать частью Фландрии, несмотря на то, что фламандцы присвоили ему звание своей столицы.

Сараевский сценарий для Брюсселя все же, пожалуй, останется фантастикой. А вот конфедерация, в которой он будет требовать суверенного места, — дело довольно реальное.

Но тут остро встанет вопрос: как в таком случае столица Фландрии может находиться на территории суверенного субъекта конфедерации?

Родина Уленшпигеля

На вопрос, почему бельгийцы так предприимчивы, один бельгийский приятель мне ответил, что, мол, страна столетиями была под иностранным игом, в ней подавляли все национальное, из века в век обирали население, но нужно было жить и продолжать род. Поэтому бельгийская нация складывалась, как нация ловкачей и хитрецов, умевших, несмотря на гнет, сохранять оптимизм, добиваться своей цели и, если необходимо, обманывать масть и закон.

Мне, еще в детстве полюбившему бессмертного, неунывающего Тиля Уленшпигеля, каким его изобразил Шарль (Карел?) де Костер, такое объяснение показалось достаточно логичным. Пройдоха Тиль действительно частенько выглядывает из бельгийцев и просит «поцеловать его в те уста, которыми он не говорит по-фламандски».

Кто хорошо помнит роман де Костера, согласится, что бывало Тиль и перебарщивал в своих проделках. Вполне официальные публикации говорят о том, что по ряду показателей Бельгия — наиболее коррумпированная страна Европейского союза. Или, скажем, кто как не потомки Уленшпигеля (разве что еще российские бизнесмены) смогли бы продать запрещенную в Европе британскую говядину под видом бельгийского мяса?

И все же каверзы — не главное, с чем Тиль вошел в историю. Его запомнили как героя, для которого свобода превыше всяких благ и который способен почувствовать чужое горе как свое собственное. И его гены по-прежнему живы в бельгийцах.

Бельгийцы — как правило, уверенные в себе, независимые люди. Они хорошо знают свои права и отлично умеют ими пользоваться. Не сомневаюсь, что, несмотря на сложные игры политиков, большинство бельгийцев — по обе стороны языковой границы — все же против раскола страны. Но если им, допустим, скажут, что ради сохранения единства придется несколько ограничить себя в каких-то свободах, они дружно выступят за раздел.

В Бельгии принято открыто и решительно отстаивать свои права, если возникает впечатление, что их попирают. Бельгийцы в любой момент готовы выйти на демонстрацию в защиту прав, будь то рабочие завода «Рено» в брюссельском пригороде Вильворде или сексуальные меньшинства, требующие узаконить однополые браки.

Бельгийцы отзывчивы на чужую беду и трогательно внимательны к слабым. Я мог бы рассказывать об игротеке для слепых детей, об очень популярной театральной студии для умственно неполноценных подростков, о самых разных видах благотворительности, в том числе распространившейся и на нашу страну. В Бельгии несколько лет успешно действуют, во многом за счет чистого энтузиазма, общественные организации, принимающие на летний отдых детей-сирот и детей из зоны чернобыльской аварии.

При всей моей любви к творчеству Бреля, я не могу по сути принять для Бельгии определения «плоская страна». Слишком уж самобытна родина Уленшпигеля, всегда державшего при себе сову и зеркало — мудрость и забаву.    

Виктор Онучко / фото автора

В августе нынешнего года маленький, затерявшийся в Арденнах бельгийский городок Буйон, живущий исключительно доходами от туризма, начал серию торжеств, посвященных... 900-летию первого Крестового похода.

15 августа 1096 года именно отсюда отправились первые отряды воинов Гроба Господня, Возглавлял их местный сеньор — герцог Годфрид Буйонский,   которому суждено было сыграть одну из главных (а в Буйоне убеждены, что самую главную) ролей в единственном победном Крестовом походе рыцарей на родину христианства.

«От перехода к переходу армия таяла. Сражения, голод опустошали отряды воинов с красными крестами на груди. Однако в 1097 году в Дорилее Годфрид разгромил и изгнал мусульман. Затем он в том же году захватил Никею и Эдессу, а в 1098 — Антиохию. Наконец обессиленная армия — из шестисот тысяч солдат оставалось только пятьдесят — подошла к воротам Святою города.

Это долгожданное событие вернуло мужество армии, почти превратившейся в призрак. Да, город окружали три ряда стен, и тринадцать ворот преграждали путь в него. Но тараны, передвижные осадные башни и отвага людей одержали верх. После трех дней ожесточенных боев, во время которых свирепствовали пожары и кровь текла ручьями, Годфрид Буйонский, сопровождаемый своим братом Бодуэном, преодолел стену с криком: «На то воля Господня!»

Так, перемешивая историю с легендой, группа авторов-энтузиастов из Буйона на юге Бельгии, в провинции Люксембург, описывает в небольшой книжке, изданной для туристов, взятие Иерусалима в 1099 году рыцарями первого Крестового похода под предводительством герцога Буйонского — Годфрила.

Или, как принято его называть в Арденнах на французский лад, Годфруа. (К слову сказать, в русской и затем в советской исторической литературе и герцога, и его герцогство называли Бульонскими. Я предпочитаю придерживаться произношения, принятого в Бельгии и Франции.)

О современном Буйоне рассказывать и просто, и сложно. Просто, потому что один вид его черепичных крыш, теснящихся в ущелье у подножия скалы, увенчанной замком, на берегу делающей крутую петлю Семуа и в окружении величественных, лесистых Арденн, внушает какое-то радостное, умиротворенное настроение. Независимо от времени года: лежит ли вокруг чистейший снег, проблескивает ли изумрудом разворачивающихся листьев дурманящая горная весна или буйная осенняя красно-желтая палитра опрокинулась на скалистые склоны, Буйон всегда дарит радость.

Сложно, потому что о городах мы привыкли судить по цифрам: столько-то того-то, в таком-то количестве производится и т. д. Здесь и самих-то буйонцев едва набирается на пять тысяч с небольшим. И совсем ничего не производится. Это город абсолютной гостинично-ресторанной ориентации. Все то, что не жилье местных жителей, представляет собой либо гостиницу, либо пансионат, либо ресторан, закусочную или сувенирную лавку.

Город нашел свое призвание в обслуживании туристов и отпускников. В нем живут и работают настоящие профессионалы сервиса, с генетическим опытом поколений рестораторов.

Я познакомился и даже сдружился с одной молодой парой, владельцами и администраторами сразу двух гостиниц, очень престижного ресторана и уютной пиццерии в Буйоне.

О том, насколько они дорожат своей маркой, как внимательны и обходительны с любым гостем, я мог бы рассказывать долго и подробно. Но отмечу совсем другую деталь: воистину каторжный труд. Я видел, как поздно вечером они закрывают ресторан, а ранним утром уже подают кофе на завтрак постояльцам гостиницы. Без малого сутки беготни и хлопот. Это при том, что примерно с апреля по октябрь о выходных и думать не приходится! Фирма работает семь дней в неделю, а номера в гостиницах и даже столики в ресторанах надо заказывать заранее. Особенно, когда начинается охотничий сезон, и всюду в меню включена арденнская дичь.

Городок валлонский, в 10 минутах езды на автомобиле до Франции, но летом здесь звучит нидерландская речь. Сюда устремляются фламандцы из северной Бельгии и голландцы. После их совершенно плоских и безлесных равнин и польдеров, строго расчерченных полей, каналов и дорог они находят здесь некую дикую экзотику.

Пятьсот метров от гостиницы, и вы углубились в довольно девственный лес — правда, с прибитыми там и сям стрелками с цифрами. Это указатели маршрутов пеших лесных прогулок. Они все нанесены на карты и описаны в путеводителях.

Если у вас есть разрешение на рыбалку, можете прямо посреди города выловить огромную форель. За качество не опасайтесь — места здесь чистые. Можете даже поразить аборигенов сбором грибов. Занятие здесь малоизвестное, а грибов в отдельные годы — просто тьма.

Наконец, можно прогуляться до природного Оленьего парка, хотя кроме оленей там можно видеть и других обитателей арденнских чащоб, в частности, знаменитых местных кабанов, некогда любимую охотничью забаву лотарингских феодалов.

Некоторые гостиницы и лавки на период недолгой, но пронзительной арденнской зимы закрываются. Хозяева либо берут отпуска, либо, что бывает гораздо чаще, занимаются ремонтом и приведением в порядок своих владений. Но имеете с тем нельзя сказать, что город зимой находится в простое. Кто не боится частых в здешних местах гололедов и любит зимнюю охоту, съезжаются сюда в изрядном количестве.

Городок практически не растет. Во-первых, некуда. Природа выделила ему строго ограниченное пространство по обоим берегам Семуа. Во-вторых, на десятки километров вокруг — никакой промышленности, нет работы. Зато есть история, и эту историю можно заставить работать.

Проклятый герцог

Завоеватель Иерусалима родился где-то между 1056 и 1060 гг. По линии матери, Иды Арденнской, Годфрия принадлежал к семейству герцогов Буйонских, над которыми, по преданию, висело проклятье.

Жившие в основном войной, его предки нередко нападали на более могущественных соседей. Один даже не побоялся противостоять Франции, захватившей Верден. При этом грешили, грешили, грешили. Третий Годфрия — Бородатый, к примеру, сжег Верденский собор, что по тем временам было чудовищным святотатством.

У герцога Годфрида Горбатого не было детей, и он назначил своим наследником племянника — тоже Годфрида, сына Иды Арденнской.

Рассказывают, что Горбатый посвятил мальчика в тайну проклятия рода Буйонских. Вручая ему в подземелье аббатства Сент-Юбер меч Годфрида Бородатого, он говорил о том, что хотя все Буйонские служили противникам истинной церкви, они все же надеялись на то, что когда-то явится на землю их потомок, который совершит подвиг во имя церкви и выполнит волю Господню, Горбатый считал, что этим потомком должен стать юный Годфрид, и именно он искупит грехи Буйонских.

Предание говорит, что более других из всех Буйонских уверовавший в проклятие своего рода Годфрид Горбатый был постоянно готов к роковой расплате и часто твердил, что погибнет жертвой заговора. И, увы, оказался прав. Во время боев в Нидерландах, где он в 1076 году усмирял бунтующих зеландских сеньоров, Горбатый пал от кинжала наемного убийцы.

Юноша — а Годфриду, когда он вступил на престол, было всего 16 лет — серьезно отнесся к семейному преданию. Грешить пришлось и ему. Самое страшное — участие в штурме Рима и разгроме войск папы Римского: тогда германский император Генрих IV посадил на престол первосвященника вместо бежавшего папы Григория VII — антипапу Климента III.

Предание утверждает, что Годфрид тяжело переживал свое участие во взятии Рима. Мысли об очередном предательстве церкви домом Буйонских не покидали его, и, когда он вернулся в Буйон, выглядел так, что были основания подозревать его в душевном нездоровье. Он сутками не выходил из своей залы, много читал и размышлял. Возможно, по тем временам этого было достаточно, чтобы принять рыцаря за сумасшедшего.

В то же время мать Годфрида     Ида    Арденнская, слывшая за провидицу,напророчила   ему   свершение великих дел, некий подвиг во имя церкви. А тут как раз к концу XI века мусульманские кочевники, главным  образом турки-сельджуки, .захватили многие византийские владения, а также священный город христиан Иерусалим.

Византия обратилась к Западу с просьбой о помощи в борьбе против сельджуков. Это стало хорошим поводом объявить священную войну против неверных, захвативших Гроб Господен. В конце концов папа Урбан II провозглашает на консилиуме в Клермоне в 1095 году Крестовый поход против мусульман.

Договор Рима с Византией предусматривал в обмен на ее освобождение от мусульман материальную поддержку европейской армии во время похода на Иерусалим.

В Буйоиском замке появился аскетичный монах Пьер, но прозвищу Петр Отшельник, который якобы собственными глазами наблюдал издевательства над христианами и христианскими святынями в Иерусалиме, а также получил прямые инструкции от самого папы.

По всей видимости, это была сильная личность, так как проповедническая деятельность Петра Отшельника имела изрядное влияние в Арденнах и во Фландрии; он взбудоражил огромные массы людей, и слава о фанатичном монахе докатилась до наших дней. Сам же Пьер двинулся в Святую землю с толпами бедноты.

Особенно проникся словами Пьера Годфрид Буйонский, который сдружился с монахом и почитал его за своего учителя. Рассказы дяди, Годфрида Горбатого, пророчества матери, не вполне спокойная совесть в отношении церкви стали благодатной почвой для призывов Отшельника — идти отвоевывать святыни христиан.

Герцог Буйонский стал объезжать замки своих вассалов и соседей, проповедуя священную войну. В качестве первых соратников он привлек своего старшего брата графа Эсташа Булонского и младшего — Бодуэна. К ним примкнули многие знатные сеньоры, имевшие владения на территориях сегодняшней Бельгии и Французских Арденн.

Годфрид принимает решение, поразившее тогда многих и приведшее в растерянность и смятение его двор. Он продает свое герцогство, на борьбу за которое положили много сил и немало жизней и его предки, и он сам. Включая сам Буйон, выгодный арденнский перекресток.

Богатейшие владения покупает сосед — епископ Льежский Отберт за 1300 марок серебром и три марки золотом. Цифры достоверные, так как сохранились соответствующие документы. Правда, приближенным Годфрида удалось убедить своего сеньора продать герцогство с правом выкупа, которое истекало через три года после начала похода. Он также продает свои замки в Стене и Музэ Верденскому епископству. Годфрид освобождает от зависимости жителей Меаа в обмен на сто тысяч экю. И чтобы отмолить спасение души, дарит каноникам Маастрихта замок Рамиуль на Маасе между Льежем и Юи.

Наконец, после торжественной службы в церкви святого Петра в Буйоне, в ходе которой Годфрид преподнес, как это было принято при всех больших начинаниях Буйонских, богатые дары монахам аббатства Сент-Юбер, он во главе блестящей по тем временам армии 15 августа 1096 года отправился в Палестину. Крики воинов: «На то воля Господня!» — оглашали ущелье, по которому сегодня, как и 900 лет назад, все так же виляет вечная Семуа.

За Годфридом следовал цвет фландрского, лотарингского и арденнского рыцарства. Оба его брата, Эсташ и Бодуэн, граф Альберт Намюрский с лучшими рыцарями своего клана, граф Фландрский Роберт II, брабантские и брюссельские сеньоры, бароны из Турнэ, Флерюса и Тразени, рыцари из Нивеля и Льежа и многие другие. На плащах поверх доспехов у них были нашиты красные кресты. Тогда и родилось слово «крестоносцы».

Повоевав в Византии и потеряв множество людей, армия крестоносцев в конце концов все же добралась до Иерусалима. Мужество измотанных воинов, пилимо, перемешанное с отчаянием, смогло совершить трудноосуществимое. 15 июля 1099 года (по другим данным — 25 июля), во второй половине дня Иерусалим пал, после чего в городе несколько дней продолжалась резня.

В том же месяце собранием христианских сеньоров Годфрида Буйонского избрали королем Иерусалимского королевства. Герцог отказался от этого титула, заявив, что он всего лишь страж Святого Гроба и его единственной короной может быть разве что терновый венец. Первым королем Иерусалима в 1100 году стал его брат Бодуэн.

А поскольку установление власти христиан в Святой земле было довольно условным и мусульманские армии не давали покоя Иерусалимскому королевству, то боевые похождения Годфрида взятием Иерусалима не закончились. Возвращаясь из военной экспедиции против султана Дамаска в 1100 году, герцог Буйонский умер в возрасте примерно 39 лет, если согласиться с датой его рождения в 1060 году. Известно несколько версий его смерти. По одной из них, Годфрид был отравлен плодом, преподнесенным ему эмиром Кесарии.

Герцога Буйонского якобы похоронили в церкви Святого Гроба у подножия Голгофы, а соратники по походу высекли на его надгробии:

Здесь покоится

знаменитый герцог Буйонский Годфрид,

который отвоевал эту землю христианской церкви.

Да воспарит его душа во Христе.

Аминь.

Могила не сохранилась, по преданию разрушенная сильным пожаром.

Огни над замком

В бельгийских городах с давних пор существуют общественные организации — «инициативные синдикаты», в которые входят любители родной истории, местных традиций и природы. Они ставят целью сохранение и обогащение культурного наследия своих городов, распространение о них интересной и привлекательной информации, призванной способствовать развитию туризма и, соответственно, доходов от него.

Инициативный синдикат Буйона создан еше в 1906 году. Правда, так он называется лишь с 1936 года, а до этого был «Комитетом исторических мест и экскурсий». Организация мероприятий, посвященных 900-летию начала Крестового похода, обязана во многом его трудам. (При спонсорстве заинтересованных в привлечении туристов многочисленных буйонских гостиниц и ресторанов, естественно.)

Могу засвидетельствовать: затея с успехом удалась. В течение летнего отпускного сезона в Буйоне, во-первых, прошел блестящий рыцарский турнир в исполнении французских кинокаскадеров. На бешеной скорости неслись красивые кони. Эффектно падали с них сраженные рыцари. Верные оруженосцы снаряжали своих сеньоров.

Буянил и нарушал благородные правила Черный рыцарь, выступавший без гербов и девиза в наказание за прежние прегрешения на турнирах. Словом, очень похоже на правду к великому удовольствию зрителей, и в первую очередь детей, чей восторженный визг разносился далеко над лесистыми Арденнами.

Во-вторых, силами синдиката и его добровольных помощников был поставлен великолепный исторический спектакль из жизни герцога Буйонского.

Наконец, состоялся грандиозный, какому позавидовали бы столицы, фейерверк над замком-крепостью, возвышающимся над очень милым, симпатичным городом. Перед фейерверком на стенах крепости в лучах прожекторов самодеятельные актеры разыграли эпизоды из истории подготовки первого Крестового похода.

Берега Семуа, разрезающего город на две части, в ту ночь были заполнены таким количеством людей, съехавшихся сюда отнюдь не только из Бельгии, какого Буйон, видимо, не знал с 15 августа 1096 года, когда из него в Святую землю отправлялись многотысячные отряды крестоносцев. Кстати, устроители решили не подчеркивать победоносное завершение похода Годфрида.

...В июле 1099 года в побежденном Иерусалиме полегли 40 тысяч мусульман и иудеев. Забыв свои религиозные распри, они сражались с христианами с такой яростью, что вызвали уважение у крестоносцев. Уважение, однако, не помешало вырезать в Святом городе всех — и детей, и жен-шин, и стариков.

Даже священной войне не дано быть чистой.

Виктор Онучко / фото автора

Здесь всегда жили люди: чистейшее озеро богатое рыбой, плодородные почвы, мягкий климат. Племена бригийцев, фригийцев, энелийцев... От них не осталось даже названий на карте. Потом пришли иллирийцы — большой народ, который вместе с фракийцами стал прадедушкой всех балканских народов. Озеро получило тогда имя Лихнос — Светлое озеро, а на берегах его появился город Лихнидос, чтобы через много веков стать Охридом.

В IV веке до Р. X. царь македонский Филипп II завоевал и расширил город. Потом пришли римляне, естественно, построившие дорогу. Появилась Византия. В III веке начало распространяться христианство. А еще через три столетия славянские племена, пересекая Дунай, растеклись по Балканскому полуострову. С IX века в византийских хрониках появляется имя «Охрид» — может быть, от славянского «во хрид» — «на холме».

Возникла и исчезла Македонская империя — уже славянская. Папа Византия. Пришли — увы, надолго — турки. Возникла Югославия, Появилась на карте мира независимая Македония. От каждой эпохи остались свои памятники и свои развалины. Только светлое Охридсхое озеро не менялось.

В гостинице «Метропол», где мы жили, проходила Всемакедонская конференция геодезистов. Оказалось, что в этой маленькой стране очень много геодезистов. Каждый вечер, когда мы возвращались, геодезисты плясали в фойе ресторана коло и рученицу. Отличить один танец от другого по мелодии нам было трудновато, но один исполняли, став в круг, а другой — змейкой, взявшись за поднятые руки.

Геодезисты танцевали с серьезными лицами, без тени той дурашливости, какая бывает у веселящихся взрослых людей, на короткое время вырвавшихся из дому. Иногда они, не прерывая танца, пели, и в песне часто повторялось слово «Македония».

Эти танцы я видел в Македонии всюду в местах, где люди собрались отдохнуть. Отдых по-македонски — «одмор», а место отдыха — «одморалиш-те». Необычные для нашего уха эти слова, однако, легко расшифровывать: если легко «у-морить», то можно и «от-морить», привести в человеческий вид — дать отдохнуть.

Свободное от Программы знакомства время я старался использовать для знакомства со страной — я бы сказал, на обывательском уровне. Он, вообше-то, дает тот аромат, без которого любое блюдо — пресно, даже если оно приготовлено по всем правилам науки.

С коллегами мы шлялись по старому Охриду, неторопливо, без цели, наслаждаясь узкими улицами. Над нами нависали верхние этажи домов. Земля на Балканах всегда была дорога, и первый этаж строили прочным, но тесным, второй — пошире, а третий — еще шире. Улицы без тротуаров были мощены разной формы плоским камнем, отшлифованным подошвами и веками.

В чаршии — торговом квартале, главная улица была широкой, к ней странным образом сходились улицы поуже, а от них уже отходили немощеные переулки. В ином — покосившийся забор мог занять половину проезжей части. Бросалось в глаза обилие парикмахерских. Некоторые назывались «берберницами», другие же — на западный лад — носили титул «фризьор». Магазины, лавки, мастерские-роботилницы, закусочные: «Кебапджилница», «Чайджилница»...

Можно было сделать шаг в любую сторону, присесть за столик и целый час просидеть за стаканчиком чая или чашечкой кофе, глядя на прохожих. Домашний запах дымка, неторопливая любезность хозяев — чайджии и кафеджии — создавали прочное чувство покоя и уюта.

Что это? На Европу не так уж похоже, но все-таки Европа. Частично, Восток? Наверное. Но не арабский и не азиатский.

Люди одеты по-европейски и не очень смуглы и черны. Из одного кафе слышна турецкая песня: ну да, рядом с ним люди пьют чай из грушевидных стаканчиков. Из двух других тянется македонская музыка и гости смакуют кофе.

Не стоит ломать голову: это Балканы с их особым балканским уютом. Где было ему так сохраниться, как не в этой небольшой стране в сердце Балкан: к востоку — Болгария, к югу — Греция, к северу — Сербия, а к западу — Албания...

Я, конечно, понимал, что под идиллически-уютной ряской водятся свои проблемы. Но... Люди улыбались, охотно — хотя и не всегда понятно — отвечали на вопросы, вежливо обслуживали, но не проявляли желания подсесть к столику и поговорить по душам.

...Как-то я шел по чаршии (она же главная улица) в Струге, крупном приозерном городе к северо-западу от Охрида. Чаршия была прямая, светлая и мощеная по-европейски брусчаткой. Правую ее сторону составляли довольно высокие, современные, но приятные на вид дома. Левая была ниже и старше. Терраса кафе на правой стороне вполне была бы уместна в Будапеште или в Вене.

Официант — в смокинге и бабочке. Обслуживал он без балканской некоторой фамильярности, очень по-центральноевропейски. Чай, увы, вкусом тоже напоминал одноименный напиток в Будапеште, где его обычно пьют только при простуде. За столиками сидело несколько приличного вида мужчин. Они пили кофе-эспрессо и разговаривали.

Разговаривали они с посетителями другого кафе — на противоположной стороне улицы. Там под английской (с небольшими ошибками) вывеской «Бар Голивуд» расположились на балконе второго этажа местные бонвиваны и беседовали с моими соседями. Разговор шел через мою голову, ибо я сидел близко к кромке тротуара, и время от времени в него вступал официант (что никак не отражалось на его готовности в любой момент прийти на помощь гостю).

Не могу сказать, что я понимал все (или даже многое), но смысл улавливал: люди обсуждали нечто криминальное, часто повторяя: «С чорапи на главите!» Я представил себе «чорап» — местный шерстяной чулок домашней вязки и ужаснулся: напялив на голову этот жесткий и не эластичный предмет национального костюма, человек становился способным на любое злодеяние. Правда, как его напялить, когда он на ногу-то налезает с трудом? Тогда я покинул уютное кафе да и город Стругу в неведении: влезать в чужую беседу было неудобно.

Я забыл, что существует одно место, где можно получить ценные сведения о стране, городе и соседях. Я имею в виду парикмахерскую, которых в Македонии, как я говорил, видимо-невидимо. Идти мне туда было незачем, хотя, проходя по улицам, я видел в открытых дверях этих заведений, что там не только стригут, но и бреют. Не знаю, осталось ли еще в Европе место, кроме Македонии, где брадобреи, в соответствии с первородным значением этого слова, брили бы клиентов.

И вот, проходя по охридской чаршии, я услышал из окна — как раз вровень с моим ухом — ту же реплику: «С чорапи на главите!» и остановился как вкопанный. Единственным основанием для того, чтобы войти, сесть и разговориться с мастером, были мои усы. Их стоило подправить. Я решил, что в чем-чем, а в усах на Балканах разбираются и относятся к ним серьезно — и не ошибся.

Меня усадили, подстригли усы и подровняли их прекрасно, и предварительно осведомившись, как долго я останусь в юроде, не взяли денег: отдам сразу за несколько раз. Но — главное — я сидел на равных со всеми и в меру взаимопонимания участвовал в беседе. Тут, кстати, не все ждали очереди, а просто собрались поболтать и даже попить кофе.

Я спросил: за что людей подвергли пытке, натягивая на головы жесткие чорапи? Оказалось, они сами натянули обычные чулки, которые тоже зовутся чорапами. Но зачем? Как зачем? Гангстори! Бандиты!

И я услышал историю, которую с содроганием обсуждала вся страна уже несколько месяцев. Два злодея в чулках на головах и с пистолетом зашли в «менувачницу», где меняют валюту, забрали тысячу «немских марок» и много денаров и скрылись. Через двадцать минут их поймали и выпороли в полиции — прежде чем выпороли родители, которым бандитов отдали под расписку. Теперь все обсуждают: отдадут их под суд или обойдутся двукратной поркой?

Я стал ходить в берберницу каждый день и в жизни не имел таких ухоженных усов.

...На этот раз мастер обещал мне встречу с учителем-краеведом: он живет рядом и по выходным приходит подстричься.

По случаю выходного дня набережная полна была приодетого народа — гуляли целыми семьями. Стояла на приколе моторная лодка, и в ней спал укрытый прекрасным блейзером с золотыми пуговицами человек, заслонив лицо капитанской фуражкой. Местные полиглоты-таксисты предлагали услуги на многих наречиях ближнего и дальнего зарубежья. К памятнику Кирилла и Мефодия подъехали новобрачные.

В парикмахерской обсуждали футбол и проблемы соседнего Косова. Учитель прийти не смог, но оставил для меня свою брошюру об Охриде. В ней он доказывал, что этимология имени города от слов «во хрид» — «на холме» или «в крепостных стенах», не совсем верна. Когда побежденные и ослепленные византийским императором македонские воины возвращались домой и ковыляли в гору, они стенали: «Ох, риде!», что значило «Ох, горе!»...

То, что обилие парикмахерских в Македонии явилось для меня открытием, — не удивительно. Сколько я ни читал географических справочников, нигде в них столь важный для общественной жизни институт, как парикмахерская, не отмечен («Страна обладает развитой сетью цирюлен...»).

Удивительным было другое. Македония остается загадочной страной, несмотря на обилие посвященной ей литературы. Впрочем, иной раз мне кажется, что не «несмотря», а именно благодаря этому обилию. Ибо каждый автор имеет свою точку зрения, напрочь исключающую другую.

Само имя страны — Македония — в нашем сознании прочно связано со славой Александра Македонского и великой его империей. А потому, на первый взгляд, бурная реакция соседней Греции, вызванная самим выходом на международную арену Республики Македония, представляется закономерной.

Называйтесь Славянской Македонией, Македонией (б. югославской), Вардарской (по имени реки, на которой стоит столичный город Скопье), в конце концов, но оставьте в покое нашу историю! Еще больший эллинский гнев вызвало намерение назвать здешнюю валюту «стартером», как в империи Александра.

Крик стоял такой, словно македонцы вознамерились пасти своих овец на горе Олимп! Миролюбивые македонцы решили не обострять и без того обостренные отношения и остались — как при Югославии — с динаром (правда, через «е» — «денар»).

Вот только когда вспомнишь, что древнюю Македонию — задолго до Александра и отца его Филиппа — не допустили на всеэллинские Олимпийские игры именно за то, что македонцы — не греки, начинаешь понимать, что проблемы на Балканах существовали вечно. И нелегко разрешимы...

Что лезть в глухую древность! Даже на такую простую вещь, как существование македонского языка, и то нет единого взгляда. Болгары, которые вообще-то относятся к македонцам хорошо, иной раз напрочь утрачивают свое прославленное в Габрове чувство юмора, стоит лишь их спросить: существует ли македонский язык? Аргументы, приводимые ими, как правило, просты и исчерпывающи.

Выясняется, что почти у каждого отец — македонец, или мать, или оба родителя, или, на худой конец, один из дедушек. Или бабушек. Тот же бедняга, у кого нет македонских предков, приведет в пример кого-нибудь из болгарских классиков или исторических деятелей, конечно же, македонцев.

— И  после этого, — спрашивает болгарин, укоризненно глядя на собеседника, — вы будете говорить, что у них есть отдельный язык?

У македонцев же, наоборот, есть для такого случая прадедушка или бабушка родом из глубоко болгарских мест:

—  Так он (она) до конца жизни толком говорить по-нашему не научился (-лась). Все смеялись, когда слышали «аз» и «хубаво».

— А как надо?

— «Яз» или «я», как по-русски и по-српски, и «убаво». А не «хубаво»!

«Хубаво» и «убаво» значит «красиво». Мне, в сущности, все равно, как это произносить, но с утверждением, что «Македония — много (х)убава», все соглашались. Тут и кривить душой не нужно. Чистая правда.

Не будем лезть в старинный, древний спор балканских славян между собою: в случае с болгарами и македонцами он, слава Богу, не выходит за филологические рамки. Скорее всего, разницы между славянскими наречиями тогда почти не было, да и тот язык, который создали для богослужения Кирилл и Мефодий, свободно понимали в Моравии и на Руси.

А древний язык в здешних местах развился иначе, утратил падежные окончания, усложнил времена и — в точном соответствии с развитием большинства языков Европы — ввел артикль. И сохранил такое количество слов, которые мы понимаем, но употребляем только в высоком — и даже былинном — штиле, что слышать их в обыденной речи приятно и трогательно. Но — вдруг — неожиданно. Вы входите в лавку, и продавец немедленно призывает вас: «Повелете!», что хотя и значит дословно: «Повелевайте», но имеет смысл: «Что вам угодно?»

Как-то мы прогуливались с коллегой — молодым, высоким и несколько склонным к полноте филологом. Увидев в витрине куртку из замшевых лоскутов — в два раза дешевле, чем в Москве! — коллега испытал непреодолимое желание приобрести ее. Или хотя бы примерить. Он попросил меня зайти с ним: элементы ломаного болгарского, которыми я пользовался, производили на многих македонцев  впечатление  попыток  говорить на их языке. Но я только что закурил и остался на улице, а потому предложил коллеге начать торг самому, напомнив, что он может говорить по-русски, только медленно.

Через три минуты коллега, в туго сошедшейся куртке, выглянул на улицу и с отчаянием в голосе потребовал, чтобы я принял участие в сделке.

— Она говорит,  что «много мало». Чего много? Чего мало?

Я поспешил на помощь. Выяснилось, продавщица хотела сказать коллеге, что выбранная курточка — маловата.

Буколическая порядочность, свойственная македонцам, мешала ей продавать заведомо неподходящий товар. Поглядев на меня, как на последнюю надежду, она произнесла:

— Този господин е много дебел!

Не успел я открыть рот, как коллега взорвался:

— Я — дебил?!

— Успокойтесь, — сказал я, — она вас вовсе не считает дебилом. Она сказала: «дебелый».

— Что?! — взревел коллега, — значит, я ей кажусь...

Пришлось напомнить филологу былинное «дебелый витязь».

— Она сказала, что вы слишком могучи для этой курточки.

Мы положили курточку и покинули магазин. Коллега, хотя и не сразу, успокоился; все-таки быть могучим — не обидно. Впрочем, продавщица была вежливой женщиной. И очень порядочной.

...Беспокоящее ощущение будили у меня эти древние слова в их первозданиости. Я не мог разобраться в нем, хотя чувствовал, что оно связано не только с языком.

Кажется, оно прояснилось в монастыре Св. Наума, тоже на берегу светлого Охридского озера, но не в городе, а на самой албанской границе.

От ворот вела в гору просторная дорога, ограниченная во многих местах погранично-предупреждающими надписями. На посту стоял македонский воин, а другой прошел мимо, окинув нас бдительным фракийским взглядом. Отовсюду виден был албанский городок с по-славянски звучащим названием Поградец.

Он так же карабкался в гору, как Охрид, но почему-то не залезал на вершину. Даже крест поградецкой церкви вырисовывался на склоне. Мы шли к церкви св. Наума. Наум был учеником Климента Охридского и врачевателем; здесь была его больница, здесь же в храме он и похоронен.

Церковь была — как и все виденные в Македонии — очень маленькой и очень старинной. И история се во многом не отличалась от других: высокие церкви строить не разрешали турки, церковь всегда должна быть ниже мечети. В таком-то веке турки ее разрушили, но прошло немного лет и люди восстановили храм, после еще одного разрушения — снова построили... Упорный народ македонцы: их вырезали, разрушали святыни, а они все равно оставались здесь. И строили, строили, строили — очень прочно и просто.

Я заметил, что наш шофер, обычно куривший у автобуса пока мы были заняты, подошел к церкви с нами, подождал, пока кончится лекция охридского историка, зашел в правый придел — к могиле Наума, перекрестился и положил пачечку денарон у изголовья.

— У нас верят, что святой Наум помогает больным, надо только помолиться на его могиле и оставить денег на храм, — пояснил наш македонский спутник Гочо.

— Албанцы раньше тоже сюда ходили, — добавил охридский историк, — в Поградце и рядом они — православные. Албанцы-мусульмане тоже в это верили и иногда привозили больных.

— Да что мусульмане! — сказал Гочо. — Католики из Албании и те здесь молились. Наум в помощи никому не отказывал: ни при жизни, ни после смерти.

Тут историк поднял руку: тишина! Иногда можно услышать, как бьется сердце святого Наума. В наступившей тишине еле слышались мерные звуки. Чудо? Я впервые в жизни стал свидетелем чуда и подтверждаю: послышались тихие-тихие мерные удары, похожие на удары сердца.

Тишину нарушил историк:

—  Гробница стоит на очень древней крепостной стене, уходящей к озеру. Когда на озере прибой, его удары о стену доносятся сюда.

...На очень древней стене. И все, что здесь построено, зиждется на фундаменте византийской, римской, фракийско-иллирийской и Бог весть каких еще древних эпох. Одни камни вырастают из других, а на них растут следующие. Как древние слова в обыденной речи, они не стали мертвыми, эти развалины...

И именно все это вместе порождало ощутимое видение непрерывности жизни — под этим синим небом среди этих рыжих по ранней весне гор.

Та же непрерывность, что и в бесконечных, заунывных и трогательных мелодиях, что и в танцующих цепочках людей. Так танцуют под схожую музыку везде в этих краях — к северу, югу, западу и востоку от Македонии. И похожи «фустанелы», что носят мужчины, — плиссированные юбочки, в которые переходит подол длинной рубахи, и такие же шерстяные передники на женщинах, и так же повязаны платки.

И на древних камнях стоят новые камни.

...У набережной стояла та же моторка. Человек, прикрывшийся блейзером, все еще не проснулся. Однако сон его был чуток. Стоило мне остановиться в размышлениях: не вернуться ли в гостиницу через озеро, как он, словно откликаясь на мои раздумья, сел, надел капитанскую фуражку и гостеприимно показал на скамью:

— Моля! Вам в гостиницу? «Метропол»?

Мы быстро сторговались. Выходило раз в пять дороже, чем на такси, а такси в Македонии очень дешевы, зато удовольствия путешествие обещало куда больше. Лодочник надел блейзер и на моих глазах превратился в капитана, пожилого охридского озерного волка с надежно обветренным лицом. Это внушало уверенность в успехе плавания.

Мы шли через озеро, и солнечный свет, отраженный голубой водой, заливал нас со всех сторон. Город Охрид, белый с рыжими крышами, поворачиваясь, карабкался в гору. Потом набережную стало видно неясно, зато появились городские кварталы, лезущие наверх по левому склону. Лодка изменила курс: город повернулся кварталами правого склона.

Рядом рыжели горы, с противоположного берега высились другие горы, а мы шли по направлению к темно-зеленым горам Албании. Вдоль берега тянулся пляж, и на него выходили широкие расщелины гор. В расщелинке тоже стояли надежные белые дома с черепичными крышами. Трусил по берегу человек на ослике. Он сидел боком, очень хорошо различимый в чистом воздухе над чистой водой.

Потом мы взяли от берега, вышли почти на середину озера. Капитан достал кружку, зачерпнул забортной воды и с наслаждением напился. Протянул кружку мне. Вода была свежа и приятна на вкус. В глубине — очень глубоко — проплыла большая рыбина, вся различимая чуть ли не до чешуи.

Свет исходил сверху и снизу, ветерок смягчал жару, и было совсем не жалко, что дорога заняла времени раз в десять больше, чем на машине по суше.

В гостинице было тихо: геодезисты завершали конференцию. Но ровно в семь заиграла музыка. Смолкло бесконечное коло, кажется, только к полуночи.

Я вышел на балкон. Было темно, — но зубьями проступали горы противоположного берега. Над озером стояло некое серебристое свечение, словно оно отдавало накопленное днем сияние неба, и на фоне этого свечения горы казались черными.

С берега донеслась музыка. Я перегнулся через перила. Светили фонари набережной. У самой воды плясали и пели геодезисты.

О чем они поют? Ничего, завтра расскажут в парикмахерской…

Лев Минц / фото Игоря Стомахина

г. Охрид. Македония

Этот вопрос я задавал каждый день Хабибу, прежде чем отправиться в поездку по Дубаю или в Абу-Даби. На Востоке, в арабских странах, не принято расспрашивать мусульманина о семейных делах, тем более справляться о здоровье жены, поэтому и появилась такая вежливо-обтекаемая формула, звучащая не совсем по-русски: «Как здоровье семьи?»

— Все хорошо, слава Аллаху, — обычно отвечал Хабиб, а однажды утром загадочно промолчал и лишь стрельнул своим огненным взглядом в сторону автобуса и покачал головой. Автобус был его гордостью, любимым детищем и сиял чистотой, как всегда, а обычно невозмутимый йеменец Хабиб Афан Хусейн (он и владелец автобуса, и шофер, и менеджер, и вообще на все руки мастер) выглядел несколько озабоченным. Когда автобус стал заполняться желающими прокатиться на побережье Индийского океана, я тоже поднялся по ступенькам и обомлел.

На последнем сиденье возвышалось нечто таинственное в черном одеянии с наброшенной на лицо прозрачной чадрой. В ответ на мой вопросительный взгляд Хабиб лишь смущенно пробормотал:

— Жена решила со мной поехать, посмотреть, как я тут управляюсь.

До сего случая мы ни разу после свадьбы Хабиба не разговаривали с ним о его жене Фатиме. Я лишь знал, что он «привез жену». Но это не значило, что выбор он сделал сам. Традиционно у арабов невесту выбирают родители. Невесту Хабибу помогли найти родственники. Хотя сейчас у юношей и появилось больше возможностей выбрать себе суженую — мир, хочешь, не хочешь, стал более открытым.

Мне рассказывали, например, как один дубаец познакомился с девушкой... в мечети. Есть мечети, куда допускают женщин, естественно, в закрытую часть. Познакомился, конечно, сильно сказано —  он как-то ухитрился ее разглядеть за деревянной решеткой, она ему понравилась, ну, а там уже все пошло-поехало по накатанной дорожке.

Первым делом мать этого парня разузнала, из какой семьи девушка. Происхождение, как у нас говорят, пожалуй, поважнее, чем красота, на физические достоинства тоже, естественно, обращается внимание (здоровье, белая кожа, хорошие густые волосы, большие глаза, тонкие брови, полные губы, стройная фигура).

Но прежде всего смотрят на воспитание, скромность, строгость в поведении. Это уже видно по тому, как одета девушка. Вообще у женщины должно быть закрыто все тело, кроме кистей рук и ступней, и конечно, одеждой черного цвета. Почему? Ну, черный цвет — строгий, к тому же, говорят арабы, женщина — тень мужчины...   Вот еще одно объяснение того, что женские одежды обычно черного   цвета — от платья-накидки, абаи, до платка и черных туфелек. Обязательно должны   быть   закрыты   волосы, считается, что они притягивают вожделенные взгляды мужчин. А как же быть с бровями? Придумали маску — «бурку».

Да, самую настоящую маску, прикрывающую брови, нос, губы, только не железную, а из материи или кожаную. Это обязательные правила для замужней женщины, а девушки часто, особенно в последние годы, ходят с открытым лицом. Это зависит уже от семьи, от разрешения отца.

Я знал, что вообще нельзя фотографировать самое большое достояние эмиратов — женщин. За это грозят крупные неприятности: скандал (женщину обычно сопровождают старшие — мать, свекровь или мужчина из этой же семьи), суд, штраф, выселение из страны и даже тюрьма. Но, конечно, украдкой, издали снимал черные фигуры женщин востока на фоне белейших стен их же домов. Так вот, если они замечали это (или даже слишком пристальный взгляд), то моментально прикрывали лицо платком или отворачивались, торопясь уйти. Правила шариата нарушать нельзя!

Впрочем, мы несколько отвлеклись от женитьбы нашего Хабиба, и я даже не успел намекнуть, что, по правде говоря, он не так уж стремился поскорее вступить в брак. Это в прежние времена несмышленышей женили лет в 13, а теперь планка возмужалости жениха повышается с каждым годом и, по эмиратской статистике, приближается этак годкам к 30.

А Хабибу еще только перевалило за 20, и он, парень стройный, с усиками и модной стрижкой, просто не знал отбоя от девушек, хотя в Эмиратах не так-то просто отыскать свободную женщину. Ведь приезжают сюда на заработки мужчины, которые из-за низкой оплаты не могут пригласить семью, скажем, из Индии или Пакистана, и таких одиноких мужчин сотни тысяч, так что получается большой дисбаланс между количеством мужчин и женщин на берегах Персидского залива. Но эта проблема не смущала Хабиба.

Честно говоря, его беспокоило другое — величина выкупа, а для богатой невесты и 100 000 долларов не предел. Даже его высочество шейх Заид, президент Эмиратов, не раз взывал к благоразумию сограждан и просил ограничить величину выкупа стоимостью хотя бы породистого скакуна или «мерседеса». Но призывы мало помогают, так как главное для араба благородных кровей — не уронить свое достоинство в глазах родовитой невесты, а оно, как ни прискорбно, до сих пор измеряется в дирхамах, золоте, коврах и шелках.

Мало того, что невесте требуется купить массу нарядов, так ведь ей нужна золотая диадема, колье, словом, килограммов 7-10 золота обязательно, да и другим её близким родственницам жених обязан преподнести подарки. А еще подарки гостям на свадьбе, а там, глядишь, и строительство дома не за горами. Хорошо хоть, что шейх Заид, озабоченный малым приростом здешнего арабского населения, выделяет молодоженам разные ссуды. Но мы слишком увлеклись и забежали далеко вперед.

Вернемся к верблюдам и скакунам, которых жених уже собрал в качестве выкупа. Настала пора засылать сватов, приглашать невесту в дом родителей жениха, чтобы та показала свое трудолюбие, умение хозяйничать, могла, как говорится, сварить, сшить и чаем угостить.

Наконец, родители жениха одобряют невесту, а жених проявляет сыновнее послушание, как и положено в арабской традиционной семье, и соглашается с их выбором (по эмиратской статистике 80 процентов молодых людей ведут себя именно так). Кстати, и сам жених тоже участвует в этом выборе, так как зачастую и растет, и играет, и встречается в гостях со своей будущей избранницей.

Нередко она бывает его родственницей, и сейчас, как и прежде, заключается много родственных браков. С одной стороны — удобно: все известно и про невесту, и про ее семью, и с калымом проще — в одном роду останется. Но... есть весьма серьезная проблема. Когда дядья женятся на племянницах, а кузены на кузинах, то потомство получается не ахти каким здоровым, а бывает, рождаются и дебилы...

Итак, после одобрения невесты наступает момент заключения брачного договора, который определяет сумму калыма, а затем следует свадьба. Кстати, свадебных подарков молодым не дарят — это считается оскорблением.

Об этом я узнал, когда Хабиб приглашал меня на свадьбу. Правда, в силу разных обстоятельств, попал я на нее лишь на седьмой день, когда дом жениха посещала уже не близкая родня, а так — седьмая вода на киселе. Так как начала свадьбы я не застал, то рассказываю с чужих слов: вроде бы в первый день Хабиб и Фатима встречались, а затем свадьба отмечалась в разных залах — в одном сидели мужчины, в другом — женщины.

Ничего крепче чая и кофе на столах не было, да и веселье подогревалось только ансамблем национальных инструментов с обязательным барабаном. Так было и под конец свадьбы. Я подметил интересную деталь: в помещении было душно, влажный воздух, отчего кожа на барабане тоже становилась влажной. Поэтому барабаны меняли: на одном барабанили, другой сушился. И так много, много часов подряд.

Разнообразными были только блюда, регулярно менявшиеся перед гостями. Да, были еще танцы, конечно, национальные. На нашей половине, естественно, танцевали одни мужчины, а женский танец я наблюдал позже: в нем участвовали лишь незамужние девушки, потому как танцевать надо было с непокрытой головой, чтобы в такт музыке взмахивать волосами.

Приятным сюрпризом были подарки: всем гостям дарили фрукты и сласти, с которыми мы и отбыли по домам, а у молодых, как и положено, наступил медовый месяц. Сейчас принято на это время уезжать даже на зарубежные курорты, а после возвращения молодожены уже предоставлены сами себе — родители в их дела не вмешиваются. Они могут пожить в доме жениха, но стараются быстрее завести свое жилище, соблюдая правило: «Мой дом — моя крепость».

Хабиб вернулся скоро: мне показалось, что его автобуса не было лишь несколько дней. О его новой, семейной, жизни я не спрашивал.

Мусульманская семья — закрытый мир, но все же кое-что нам известно. Например, что в арабской семье хозяин — мужчина, однако по всем важным вопросам он советуется с женой. Обычно, когда заходит разговор на эту тему, кто-то непременно любопытствует : «А как же он советуется, если жен несколько?»

Да, по Корану правоверному можно иметь четырех жен, но сейчас этой традиции придерживаются лишь шейхи да очень богатые люди. Согласитесь, содержать несколько жен накладно, надо для каждой построить дом. Все дома должны быть одинаковы по цене, и затраты на семьи тоже.

Есть еще обязательное условие: жен следует посещать регулярно, не обижая ни одну из них. Это не просто, если муж загружен ответственной работой да еще командировки. Но, по слухам, шейхи-правители справляются с этой обязанностью, имея по несколько жен и множество сыновей и дочерей.

У Хабиба была пока одна Фатима. И глядя на ее закутанную в черное фигурку на заднем сиденье автобуса, я подумал, что она начинает проявлять характер. Скоро, может быть, я и ее встречу на улице, как встречал других ухоженных красавиц в ювелирных магазинах, в парках с детьми и на аттракционах, которые арабы безумно любят.

Многие жены выезжают на современных автомобилях (например, я видел юную эмиратку в маске за рулем «Мерседеса-600») в женские закрытые клубы, на специальные пляжи, занимаются аэробикой и фигурным катанием...

А мужчины отправляются в свои офисы, одетые, как олимпийцы, в белые Просторные тоги, конечно, из натуральных материалов (жара летом до 50° С), дишдаши, не прилегающие к телу; на голове кружевные шапочки-сутра, а поверх — белый или пестрый платок, стянутый двумя черными ободами — укаль, сделанными из конского волоса; на ногах шлепанцы, чтобы легко было снимать, входя несколько раз в день в мечеть на молитву.

Вроде бы жизнь в арабской семье идет размеренно и спокойно, но тем не менее разводов много (один развод на три брака). Причем на развод подают не только мужья, но и жены, тем более, что за женщиной остается дом, муж должен ее обеспечивать до конца жизни, а государство выдает пособие.

Но это я так, к слову. Надеюсь, дома моего знакомого Хабиба не коснется тень развода. Да сохранит его Аллах!

Владимир Лебедев / фото автора

Объединенные Арабские Эмираты

Ивашка расположена почти на широте Санкт-Петербурга. Даже чуть-чуть южнее. Оба — морские порты, только Ивашка стоит на восточном берегу Камчатки, омываемом Беринговым морем. Поселок построен на острове в устье реки Ивашка и на галечниковой косе, тянущейся вдоль моря. Осенние шторма перелопачивают берег, оставляя на суше морских звезд и маленьких крабов. Больших я почему-то не находил. И еще длинные полосы морских водорослей.

На море смотреть не надоедает. Прибой здесь прозывается «накат» или «прибойка». Берег — просто «морской». Пройти по «морскому» — значит, пройти по берегу. Зимой лед в проливе Литке все время движется, качается вместе с волной. Пролив Литке отделяет остров Карагинский от полуострова Камчатка. До сих пор в Ивашке проживает бывший егерь Карагинского заказника. В особо суровые зимы он на лыжах пересекал пролив до острова. Сейчас старик обновляет забор вокруг своего дома и выращивает огурцы.

Где-то здесь, у побережья пролива Литке, сгинул в 1648 году спутник Семена Дежнева Федот Алексеев; погиб ли в стычке с коряками, умерли от цинги либо утонул во время шторма — точно неизвестно. Но «официальный» первооткрыватель Камчатки Владимир Атласов знал о промышлявших до него на полуострове русских людях. По существу, ровно 350 лет назад открыты пролив, разъединяющий Америку и Азию, и Камчатка.

А есть и третий юбилей: 170 лет назад, летом 1828 года, Федор Литке, командуя шлюпом «Сенявин», составил детальное описание восточного побережья Камчатки, впервые описав острой Карагинский и пролив, отделяющий его от материка и названный впоследствии проливом Литке. Здесь и стоит поселок Ивашка.

Надо сказать, в удобном месте стоит. От Ивашки и расположенного чуть севернее поселка Караги лежит несложный и короткий путь из Берингова моря в Охотское. Здесь пересекали полуостров с востока на запад и обратно Крашенинников и Иван Камчатый, спутники Владимира Атласова.

В хороший шторм волны вырастают до пяти метров, а в особо неистовые годы огромные валы перехлестывают через косу, заливая дома. Петербург от наводнения защищает дамба, а Ивашку — «забор» из трехметровых бревен. Но если придет «большая волна» — пунами, — деревянный частокол не спасет. Такое вполне возможно, и тогда вступит в действие специальная система оповещения, после чего две тысячи людей должны бежать, ехать или плыть на Увалы в километре от поселка. Там же растут ближайшие деревья. Землетрясения же редки и мало ощутимы — иногда чуть качнет лампочку под потолком.

Как ни странно, но здесь, на севере Камчатки, в Корякском округе, климат вполне благоприятен для жизни: все-таки море и десятки циклонов в год «утепляют» побережье. Тридцатиградусные морозы редки, но случаются зимой ненастные деньки, когда ветер с бешеной скоростью гонит снег и идти против можно только согнувшись.

Задувает два-три-четыре дня, занятия в двух школах отменяются, народ отсиживается по домам. И вдруг декорация стремительно меняется. Меня всегда поражал этот мгновенный переход от ветра, несущего хлопья снега, до тишины и благости: если ночь, то блестят звезды, если день, то становится тепло и тихо. Такие ветры оставляют после себя многометровые сугробы, часто жителям двухэтажных домов приходится после «отсидки» выбираться на свет божий через чердачные окна.

Лето жарким не бывает, ветер с моря приносит дождь, ветер с запада, с гор — ясную и сухую погоду. Люди побережья не знают, что такое гроза. Дожди идут долгие и занудливые.

Здесь можно жить в согласии с природой — всего достаточно, и даже картофель произрастает на крайнем востоке России. Но люди алчны. Деньги привлекают переселенцев с Украины, из Белоруссии, Центральной России на Камчатку. Однако сейчас начался обратный процесс: исход славян на «материк».

Население тает на глазах; молодежь не хочет всю жизнь проводить в глухом углу страны и рассчитывает обосноваться минимум в Петропавловске-Камчатском. Все больше людей, заработав приличные деньги, уезжает, возвращаясь летом на путину. Уезжают, конечно, не все. Коренные жители — коряки — никуда не спешат и только усмехаются, наблюдая метания русских.

Отдельная проблема — алкоголь. Кто-то крепко выпивает, кто-то не употребляет алкоголь вообще, по доброй воле. Михаил, коряк, учитель физкультуры в местной средней школе, похожий на добродушного медведя, хороший рыбак и охотник, отец двух очаровательных мальчишек, пьет сухое вино и шампанское; врач-терапевт Дима, теперь уже главврач местной больницы, обожает охоту и футбол.

А кто-то спивается, и обидно становится за нормальных, работящих, всегда готовых прийти на помощь мужиков, заканчивающих свою жизнь в сорок-пятьдесят лет.

Интересная судьба выпала моему соседу по лому в Ивашке. Человек сделал свою жизнь сам и достиг определенного положения в поселке. «Сидел» здесь же, на Камчатке, за убийство то ли в драке, то ли еще из-за чего-то. Сейчас он врос в эту землю и никуда отсюда не уедет. Есть своя квартира, жена, ребенок, купил японский джип, снегоход. Работал на неводе, куда попасть труднее, чем на прием к какому-нибудь министру. Мне, например, не удалось. Деньги там платят хорошие, а безработных все больше. Рыбозаводы закрываются. Своих рабочих избыток, а тут еще и пришлые. Ну и икра, конечно...

В общем, плюнул мой сосед на это батрачество и стал «камчатским фермером»: разводит кроликов и кур, понемногу охотится и много рыбачит. Была бы сеть, лодка да хороший мотор, а лицензию в путину купить нетрудно.

Джентльменский набор семьи в Ивашке: корейский или японский цветной телевизор, медвежья шкура на полу или на стене, сеть, ружье и теплица во дворе. О ней особый разговор: теплице ивашкинская женщина отдает полжизни. Стоят эти полиэтиленовые домики везде — всех форм и размеров, каждая, помимо полиэтилена, обтянута старой сетью, дабы не рухнула зимой под тяжестью снега и ветров. Есть теплицы с обогревом, светом и даже с автополивом.

Подружился я с человеком, который навещал свою семью в одном из городов Европейской части России раз в год на новогодние праздники. Это, конечно, ненормально, но где и как еще можно честно, и не перепродавая что-либо, заработать хорошие деньги?

Володя работал учителем труда и географии в школе; там же — сторожем, слесарил по мелочи — это зимой. Ну а летом он прорвался на невод, где «загребал» рыбу до сентября и далее — заготовка силоса для ивашкинских коров. Во второй сезон на неводе его разбил радикулит — бич всех работающих с сетью в море. Таких людей можно просто отличить — по неестественно прямой спине при ходьбе. Володя растирал спину какими-то мазями, делал уколы, носил пояс и упорно шел в морс, часто возвращался скрюченный от болей в спине.

Отказавшись выйти в море, на невод, можно обратно больше и не попасть. Тогда езжай в уездный город и получай гроши. Хотя и улететь отсюда недешево — под три миллиона неденоминированных рублей.

Вечерами мы часто собирались втроем в моей квартире — Володя, Дима, я. Пили кофе, играли в подкидного дурака и спорили — почему все так нескладно получается: богатейший край, рыба на любой вкус и цвет — горбуша, кета, нерка, чавыча, кижуч, огромные паукообразные крабы (килограмм крабов дороже килограмма икры), камбала, наконец. Есть нефть, есть уголь, золото, платина, серебро, пушнина. Нет только дорог, мало леса и много разгильдяйства.

Первое свое лето после окончания учебного года (преподавал географию в школе) я отработал на рыбозаводе — от звонка до звонка, то есть с июня по сентябрь. Рыбозавод — это несколько строений, которые простаивают с ноября по июль и работают летом и осенью далеко не на полную мощность.

Прошли те времена, когда в путину не хватало людей, — до сих пор сохранилась настенная роспись студенческих отрядов советских лет. Сейчас люди тоже приезжают — из Караги, Петропавловска-Камчатского, с Украины, но размах уже не тот.

Рыбозаводы Ивашки на данный момент — чуть ли не единственные действующие на восточном побережье. Но... зарплату не платят и здесь; зимой — небольшие подачки, а реальные деньги люди получают только через год к началу следующей путины. Люди терпят, что-то выбивают, отдельные смельчаки подают в суд на руководство, выигрывают, но ни на один из двух рыбозаводов их уже не возьмут. Российское доверие и терпение часто переходят все границы.

Но все смывает море. Утром стоит только выйти на берег, как неприятности исчезают: слева, в море, словно огромная летающая тарелка, повисло стекловидное облако, обволакивающее Карагинский остров, где когда-то жили ительмены. Справа клубятся тучи над горой Начикинской, а между ними стоят у горизонта громады трех-пяти плавбаз, напоминающие фантастических монстров.

Начинается работа. Мы втроем стоим «на соли», то есть подаем соль в цех разделки. По ленте конвейера ползут деревянные   ящики,   каждый   нужно снять, наполнить двумя-тремя лопатами   солию   и   поставить обратно на ленту. Мозоли уж сошли, спина   полностью  не выпрямляется, десять часов в  день машешь совковой лопатой или кувалдой, разбивая пятисоткилограммовые глыбы соли.

По тяжести с этой работой сравнима только работа в чанах, куда прессуется засаливаемый лосось. Взять с собой на ужин одну-две рыбины разрешено, но людей привлекает икра. Раньше такого не было: заготовишь на зиму трехлитровую банку красной икры, пару литров возьмешь в отпуск — и все.

Несколько лет назад картина изменилась: красная икра превратилась из вкусного (хотя некоторые камчадалы ее не едят вообще) и доступного для местных деликатеса в товар.

Аборигенов Камчатки качнуло в сторону больших денег; масса фирм, фирмочек и частных предпринимателей покупает у населения икру. Во время хода лосося на нерест окрестности Ивашки прочесывает ОМОН и рыбоохрана. Тот же ОМОН проверяет всех выходящих за ворота завода. Наверное это помогает...

В поселке царит полнейшее смешение народов: русские, коряки, корейцы, украинцы, таджики, евреи составляют одно целое, каких-либо распрей на национальной почве не случалось вообще. Все дружно клянут центральную власть и местное начальство, веселятся на «Селяночке» в Доме культуры, сдают икру в местные «комки», коротают зимние вечера за просмотром привозных видеофильмов.

Почти в каждом доме есть видеомагнитофон, каждая вторая семья владеет видеокамерой и «Полароидом». Коммерсанты могут привезти под заказ хоть черта лысого — разумеется, за деньги или икру. Жизнь бурлит в основном весной, летом и осенью, а зимой поселок впадает в спячку, словно камчатский медведь.

И вот тут нужно сказать, что косолапые действительно, а не в охотничьих рассказах, гуляют по поселку. Не каждый день, естественно, но это обычная картинка: чуть стемнеет, и собаки поднимают лай. Правда, медведи их не боятся, и частенько утром можно видеть на улице разодранного пса.

В голодные, нерыбные годы мишки просто берут поселок в осаду. Доярки опасаются ходить на ферму, на окраины с наступлением темноты лучше не соваться, а на двух поселковых свалках начинается вакханалия: еще засветло собираются здесь отбросы, так сказать, медвежьего племени, словно нищие или бомжи крупного города. На свалки выбрасывают испорченную рыбу, отходы с двух рыбозаводов, и для голодных медведей это просто удача.

Каждый вечер стар и млад на мотоциклах и автомобилях устремляются на Увалы к свалке. Цирк под открытым небом продолжается до темноты: люди из поселка кольцом стоят вокруг роющихся в гнилье мишек, которым нет до них никакого дела.

Мы однажды решили проведать медведей ночью. По слухам, после полуночи на свалке собиралось до двадцати мохнатых увальней. Сели в джип: врач, фермер, учитель — и рванули на Увалы. Сзади, высунув язык, несся верный пес хозяина машины. Заехали на свалку и осветили фарами отбросы. С пяток медведей спокойно копошилось среди гнилой рыбы. На машину — никакого внимания, только глаза вспыхивают зеленым огнем в свете фар. Примчался пес и погнал ближайшего мишку в темноту.

Фермер решил подобраться ближе и заехал на середину свалки, и тут мотор заглох. Представьте себе картину: посреди отбросов стоит машина, вокруг которой мечутся худосочные медведи, отмахиваясь от наседающей собаки: тот, кто за рулем, орет: «Ату их!!! Ату!», рядом спокойно курит врач, стряхивая пепел в открытое окно, я давлюсь от смеха на заднем сиденье... Но то медвежий молодняк... По всей Камчатке каждый год медведи убивают несколько человек. Но человек-то убивает больше, медвежьи желчь и жир ценятся дороже красной икры.

Рев медведя забыть трудно. Однажды мы втроем карабкались по склону потухшего вулкана. Склон зарос низкорослым кедрачом, каменной березой и ольхой. Небольшой такой вулканчик.

Поднялись метров на пятьсот, и вдруг в спину ударил рев. То, что медведь далеко, значения не имело. Просто рев поставил нас на место, напомнив — мы здесь лишние...

По берегу реки шла вниз по течению медведица, за ней семенили два медвежонка. Медведица остановилась, оглянулась на наш склон и заревела опять. Казалось, она нас видела, а ведь ветер гнал туман из долины вверх по склону. Странно... Мы сидели на камнях и смотрели на эти дикие черные и желто-коричневые горы с осыпями у подножья и снежниками.

Перед нами лежала долина, по которой извивалась река, чуть дальше клубились паром горячие источники. За нашей спиной в небо вылез базальтовый шпиль двухкилометровой высоты, он виден с побережья и кажется гигантским каменным зубом. Говорят, у его подножья гуляют сумасшедшие ветра. Рядом торчал еще один пик, изъеденный эрозией. Да, тут, на севере Срединного хребта, человек действительно всего лишь случайный прохожий.

Добрались до края кратера. В глубине белел снежник. Развели костер, напрессовали в чайник снег, открыли консервы. Снизу, из долины, поднялся туман и накрыл нашу стоянку. Фотоаппарат превратился в ненужную железяку. Попытались обойти кратер по окружности; справа — отвесный склон, слева, в облаке —  непонятно что. Через полчаса сдались и повернули обратно. Уже внизу обнаружили золотой корень, у ручья.

Вернулись в поселок словно из далекого путешествия. А отошли от Ивашки всего ничего.                                                   

Константин Чаадаев / фото Валерия Орлова

Полуостров Камчатка

Окончание. Начало см. в №6

Ешь, пока рот свеж, а как помрется, то все минется, — растолковывал мне пасечник Николай Гаврилович Козачок. — Из пальца мед не высосешь, но и пальцев с мелом ще никто не схрумал. Я не пытался возражать старому пчеловоду. Да и лень было. Село Климентово, притиснутое борами к петляющей между зелеными островками Ворскле, дремало в знойном полуденном мареве. Неспешно перелетали с цветка на цветок пчелы, и так же неторопливо плыли в голубой вышине облака. Горбушкой черного хлеба я зачерпывал из банки пахучий липовый нектар, запивая холодной колодезной водой, и слушал бывшего пожарника, которого мне представили как самого именитого в округе пасечника.

— Не повезло тебе, земляк. Я все улья на травы вывез — пусть пчелки на воле попасутся. Один вот только остался... А ты жуй, пока можется, не стыдобись, надо — еще налью, а я пока тебе о нашем ремесле поведаю...

С медом, ульями, пасекой, добрыми пасечниками-сказочниками (их еще называли «пчеляками») издавна люди связывали свое представление о сытной и вольной жизни, неспешном порядке дел, приятной работе, которая прерывалась отдыхом на мягких душистых травах.

На самом деле все было, конечно, не так. Вернее, не совсем так. Медок солодок, да жало у пчелы острое. К ней особый подход нужен.

Еще в старину крестьянин умел находить в лесу дупла, где селились дикие пчелы. Подобные деревья назывались «бортами». На них оставляли отметины, по которым осенью промысловики-бортники находили заполненные медом дупла. Уже в XIV столетии для содержания пчел стали выдалбливать из стволов крепких пород специальные дуплянки-колоды. Сначала их развешивали на деревьях, а потом расставляли на порубках и полянах-посеках. Но и позднее где-нибудь на островках или глухих балочках ульи иногда цепляли за ветки. Так легче было привлечь и рои, что покинули свои гнездовья, и пчел-дикарей.

«Терпи казак горе, будешь пить мед», — утешали часто на Украине тех, кто попадал в трудное положение. Но медовой жизни приходилось ждать долго. Лишь когда голову казака покрывала седина, он отходил от военных дел и начинал заниматься пчеловодством. Это занятие было в большом почете у запорожцев, потому что пчела — Божье насекомое, а пасечник — угодный Богу человек. Поэтому часто старые сечевики шли спасаться не в монастырь, а на пасеку. Благословляя их на доброе и честное дело, опытные пчеловоды зачитывали им строки из старинной хозяйственной книги: «Аще кто будет иметь желание держать у себя пчел, нужно тому человеку быть во всей чистоте, удерживаться от пьянства и быть щедрым к церкве, милостивому к нищим и странствующим».

Хозяин, который собирался завести пчел, выбирал место для пасеки в тихом живописном месте. Вблизи, как правило, росли травы-медоносы, деревья и кусты, на которые садились рои. Пасечники должны были хорошо знать лесные и степные травы и цветы, чтоб получить мед необходимого качества. «Мед и гречка — брат и сестра», — утверждали, например, знатоки, нахваливая густой, темный и пахучий гречишный мел. «Медок солодок, да дерет язычок», — могли возразить им любители меда из клевера или белой акации.

Улья, как правило, расставляли отверстиями на юг и огораживали плетнем. Как оберег на пасеке хранили крест (желательно выструганный из дерева, разбитого молнией), а также икону с изображением святых Зосимы и Савватия — заступников пчеловодов. Устроив пасеку, хозяин брал тремя пальцами землю и творил молитву. Потом стискивал зубами камешек, трижды обегал вокруг пасеки, а потом, посреди нее закапывал его, приговаривая: «Как этот камень твердый и студеный, так чтоб затвердели и замерзли уста у того человека, который имеет злую мысль на мою пасеку и моих пчел». Дело вроде простое — взять у маленькой пчелки сладкую жидкость. Однако же не силой и упрямой мыслью наполняются медом горшочки и жбанчики.

Сколько старательности, осторожности, терпения требуется от пчеловода, чтоб и медком порадоваться и пчел не обидеть. «У ленивого бортника и мед ленью пахнет», — утверждали пасечники.

Круг забот начинался весной. Уже с первого весеннего дня («на Явдоху») украинский пасечник выходил из дома на улицу и определял: если держалась теплая погода и дул южный ветер, то это было хорошо «на пчелы». Через пару недель уже можно было выставлять улья на пасеку. При этом хозяин приговаривал: «Приносите, пчелы, воск Богу на свечку, а мед людям на поживу».

Весной маленьких тружениц подкармливали. В кормовой мед добавляли благовещенскую просфиру, протертую голову щуки, которая в марте хвостом лед разбила, мурашей, перец, вино. По этому поводу опытные пчеляки говорили: «Пчелы должны быть зубатые, как щука, трудолюбивые, как муравьи, и сердитые, как перец». Некоторые выпускали пчел сквозь щучью голову, приговаривая при том: «Как та рыба в море гуляет-буяет, плодовитая и веселая, так бы мои пчелы гуляли и буяли, веселые и плодовитые».

На Ивана Купала пчел кормили последний раз, давая им мед с добавкой из различных трав. Поднималось, набирало силы лето, разнося запахи цветов и трав, что наполнялись сладкими соками. Мед качали несколько раз, скажем, в мае, второй раз в начале августа («Спас свежий мед припас»), а потом в сентябре. Соты, наполненные медом, заносили в «медовые бани» (теплые помещения), клали в специальные сита, сквозь которые мед стекал в корыта. В октябре хозяин кропил пчел святой водой и, обкурив погреб-омшаник ладаном, ставил туда улья.

Жбанчик с медом селянин всегда держал на видном месте. В него частенько заглядывал и старый, и малый. «За пчелу не скажу, а мед сладкий», — удовлетворенно усмехался дед-пчеляк внуку, подмешивая мед в кашу.

Что вкуснее чистого, честным трудом заработанного меда на столе и на языке! Баночкой именно такого меда снабдил нас в дорогу климентовский пасечник...

…Куда ни кинешь взгляд вокруг сельских хат, где мы останавливались на ночлег, везде натыкаешься на что-нибудь деревянное, наспех или тщательно сколоченное, подбитое, выдолбленное, подтесанное. И во дворе, что приютил нас, и за забором по соседним усадьбам самыми частыми звуками после кудахтанья кур и возбужденных голосов хозяев были вжиканье пил, чмоканье топоров, перестук молотков. С раннего детства сельский человек учился управляться с этими инструментами. Они были необходимы ему и в хате, и на подворье, и на ниве, и в дороге.

И везде, как бы скудно он ни жил, требовались ему бондарные изделия. В хозяйстве нужна была и квашня, и ушат, и шайка, и бочка-квасник, и кадка-водянчик. Барыло, баклага, шаплык, коновка, бодня, цебро, бербеница, траян, паскар, джбан, дийныця — это лишь малая часть бондарных емкостей для хранения и транспортировки жидких и сыпучих продуктов, которые были в ходу у украинских крестьян. Когда-то их изготовляли мастера-древодельцы, позже — бондари, бочары, обручники.

Главная деталь бочек и кадушек — клепка. Клепки выстругивались из крепких пород, в основном из дуба, и обрабатывались стругом на особой скамье — «бондарском ослоне». Нет клепок — нет и работы для бондаря, а значит, без толку собирать урожай, который все равно негде хранить. «Бесклепным» называли бестолкового, ни к какому ремеслу не пригодного человека. Про такого еще говорили: «У него десятой клепки в голове не хватает». Без всех клепок в голове нечего было браться бондарю за работу — бочарное ремесло требовало от мастера и расчета, и сметки, и умения. Ведь прорезывание пазов в клепках, куда вставлялось днище (так называемых «уторов»), — сложная операция.

Прорезали кривым стругом — уторником. Днище (одно или два) вставляли в уже скрепленную обручами заготовку. Обручи натягивали специальным инструментом — «натягачем». Раньше употребляли деревянные обручи, позже стали делать их из железа. Выступы клепок и заусеницы на готовых изделиях состругивали выгнутыми ножами с двумя ручками.

В селах, мимо которых мы проезжали, нам не удалось встретить профессиональных бондарей. Впрочем, о них помнили даже и не старые люди, которые рассказали о некоторых особенностях этого ремесла. Бондарку — мастерскую, где делают бочки, мы нашли на Сумщине в Ахтырке. Поначалу рабочие, что собирали бочки, встретили нас неприветливо:

— Скажите, кому сегодня бочки не нужны? Нарасхват идут, а денег как не было, так и нет. Где такое видано? Точно что «ах, дырка» — гроши в дыру проваливаются... Вы вот гривну выложите хоть на эту, хоть на ту бочку, тогда и снимайте...

Потом, правда, как говорят украинцы, «порозумилыся» — нашли общий язык. И в конце концов сошлись на том, что и раньше, и сейчас что-то выложить на бочку можно лишь в том случае, если есть что в самой бочке, если все клепки на месте и плотно подогнаны.

Пустая же бочка с разболтанными клепками лишь гремит, разнося по свету недобрую славу о том крае, откуда она родом...

Можно, хлопчики, к вашей юшке присуседиться, а то я тут один на берегу — нудота заела... Та вы не соромтесь, у меня все свое;  и самограй есть, и ложка имеется...

Так мы познакомились с веселым рыбачком из полтавского села Сухая Маячка. Мы расположились на ночлег под старой вербой на берегу заросшего камышом пруда. Где стал, там и стан. А где стан, там и горячая похлебка. Само собой к ней полагается и ложка. Желательно деревянная. И, разумеется, каждому своя.

Я обратил внимание на ложку гостя: с выщерблинками по краям, длинным и кривоватым черенком. У вечернего костра мы разговорились, и рыбак признался, что ложку он от безделья вырезал сам во время дежурства в пожарке.

— Так у нас в селе, что ни дед, то ложкарь. Однако настоящих уже нет — повывелись. Помню, правда, деда Овсея, так тот уже давно райские борщи наворачивает...

Едоку и ложкой владеть. Ложка дорога к обеду, а после обеда хоть и за окно. Это, правда, печная мудрость гречкосея-домоседа, у которого ложечного добра хватает. Бродячему же люду разбрасываться ложками негоже. Запорожские казаки, например, носили ложки на поясе в кожаном футляре рядом с трубкой, саблей и пистолем. «Захалявной» называлась ложка, которую после обеда засовывали за голенище сапога.

Хлебалка, шевырка, едалка, черпалка, ловилка — по-разному в народе называют это, пожалуй, самое необходимое для едока орудие. Ложкой моря не вычерпаешь, а вот с казанком наваристой ухи в два счета справишься. К любому рту пригодится ложка, было б что хлебать. А если случится, что нечего хлебать, так хоть ложку полизать — и то занятие для языка, что чешется от голода.

Чумацкая, казацкая, рыбацкая, цыганская, монастырская, разливная, насыпная, памятная, родительская — можно лишь подивиться разнообразию типов деревянных ложек: на Украине их насчитывалось аж сто пятьдесят! У каждого едока свои вкусы, аппетит, привычки. Селяне предпочитали есть борщи и каши простыми некрашеными ложками: крестьянская широкая ложка называлась «межеумком»; у чумаков, лоцманов, лесорубов ложки были потолще и погрубее; зажиточные же мещане и ремесленники пользовались тонкими чистой отделки ложками. В богатых купеческих домах клали рядом с тарелками расписные, а на память дарили ложки с вырезанными на черенке фигурками, надписями вроде: «Ешь, пока рот свеж».

Ложкарство — очень древний промысел. Сначала ложки были глиняными, потом их стали вырезать из клена, липы, осины, вербы и груши. Набить баклуш — чурочек-заготовок для ложек — может каждый. В принципе несложно и простую хлебалку выстругать, а вот для того, чтобы с помощью кривого резца вырезать тонкую ложку, а потом еще и расписать ее, нужно и попотеть, и пораскинуть умом.

На ложки всегда был спрос, а потому ремесло ложечника (особенно, если он еще обладал даром художника) считалось весьма престижным и хлебным.

«Ой, мамцю моя, затужила дуже! Отдай мене за такого, шо ложечки струже», — пели девчата в украинских селах. Во всяком случае, выходя замуж за мастеров-ложкарей, они были спокойны за свое кухонное хозяйство и содержимое горшков, в которых всегда находили работу ложки гостей...

— Подкуете?

— Коваль клепле, покы тепле. Шо там с вашими веломашинами?

— Та вот, отлетело... Может, лучше завтра?..

— Я ж кажу, покы тепле... Давайте вашу  беду,   полечим,   покы   сонце   не впало...

Такой вот диалог состоялся у нас возле мехмастерской на Сумщине. Впрочем, он мог состояться в любом другом приднепровском или полесском селении. Везде нам встречались мастеровые люди, имеющие дело с железом и разумеющие толк в разных механизмах. Везде при нужде мы очень быстро находили дорогу и к мехмастерским, и к сельским кузницам, что еще сохранились, — там всегда нас встречали радушно и готовы были помочь, отложив другие дела.

Властелин грома и молний Перун был причастен к делам кузнецов и оружейников, а прямым опекуном был бог неба и огня Сварог. С распространением христианства роль покровителей кузнецов перешла к святым Кузьме и Демьяну. Они считались первыми кузнецами на земле, подарив людям плуг, молоток, гвозди.

Почти в каждом селе стояла своя кузница, которую сооружали, как правило, возле дороги на околице. Душой кузницы считалась печь с горном. Через сопло он соединялся с мехами. С усилием и усердием, а часто и до седьмого пота нужно было понажимать на кузнечные сыромятные меха, чтоб огонь в горне быстро набрал силу. Топили кузнечные печи древесным углем. Часто приносили топливо и сами селяне.

Центр кузницы — наковальня. Она не боялась молота, если ее как следует, закрепляли на дубовой колоде. Рядом с наковальней стояло корыто с водой для закалки и охлаждения изделий, точило, стояк для подковки сапог.

Кузнец клепает, пока жар не дремает. Вырвавшись из адского огня, железо сразу попадало между молотом и наковальней. Хорошо тому кузнецу, что на две руки кует. В одной руке — щипцы, а в другой — молот. Без него кузнец, что пахарь без плуга. Нередко, правда, мастер орудовал малым молотком-ручником, а помощник-молотобоец за ним уже молотил во всю молодецкую силу большим и тяжелым молотом. Удары и кузнеца, и молотобойца   должны    быть   уверенными, стремительными, меткими.

Что стук в кузнице, то грош в кармане кузнеца. Кузнечное ремесло переходило от отца к сыну и ценилось высоко. У кузнеца руки черные, а хлеб белый. «Не молот кует, а голод», — утверждали крестьяне. Будешь иметь в руках надежное кузнечное ремесло — с голода никогда не околеешь и на масло к белому хлебу всегда заработаешь. Без кузнеца не могли обойтись ни хлеборобы, ни пастухи. Когда на дворе ледок, тогда кузнецу медок. До первых морозов хозяева торопились подковать лошадей, чтоб те не спотыкались и не портили копыта на зимних дорогах. Возле кузницы вкапывали столб, к которому привязывали лошадей, когда их подковывали. Ноги коня поочередно притягивали к специальному выступу копытом наружу. Копыто очищали от грязи, стамеской состругивали белую мякоть. После того как к подготовленному копыту прикладывалась раскаленная подкова, по кромке осторожно вбивались четырехгранные подковные гвозди, которые загибались и утапливались в подковных бороздках.

Изготовляли кузнецы и замки, и навесы, и ухваты, и кресты, и дверные пробои, и — главное — гвозди. А еще кузнецы работали сундуки, украшенные ковкой с орнаментом. Это уже художество.

Отовсюду вели тропки к сельской кузнице. Возле нее всегда было шумно и весело — скучать кузнецу не приходилось. Не зря люди говорят: «Каждый — кузней своего счастья!» А уж кузней — тем более.

Однажды наша велосипедно-дорожная судьба привела нас в село Супруновка, что расположено в нескольких километрах от Полтавы. Мой дед когда-то рассказывал, что именно отсюда пришли на вольные казацкие земли в Приднепровье его далекие предки.

Откуда же название села и соответственно фамилия автора этих строк? Местные краеведы растолковали мне, что первым поселенцем здесь был кузнец. «Се Перун», — говорили о нем люди, которые были уверены, что сам небесный владыка грома и молний направляет руку мастера. И хоть возможны и другие толкования, хочется верить, что именно так возникла фамилия Супрун, а позже и название села.

Так неожиданно и я обрел свои корни...                                              

Владимир Супруненко / фото автора

Леонид Круглов, член Русского Географического общества, со съемочной группой в составе Андрея Новоселова (режиссер), Александра Белоусова и Михаила Кричмана (операторы) при поддержке «Диалог-Банка» (программа путешествий «Диалог со всем миром») в третий раз побывали на острове Новая Гвинея, а точнее в западной его части — индонезийской провинции Ириан Джаня (Западный Ириан). Целью экспедиции в глубинные джунгли тропического острова было создание видеофильма о папуасском племени комбаев. Эти люди наряду с другим племенем — короваев — строят свои жилища высоко над землей (до 60 метров), на кронах деревьев.

Первая недолгая встреча с людьми, живущими на деревьях, произошла три года назад. Потом была вторая экспедиция и вторая встреча. Эти племена живут небольшими — десять-двадцать человек — группами в полной изоляции от всего мира и часто от своих соплеменников. Некоторые из них никогда не встречали представителей цивилизованного мира. В такую «неоткрытую» деревню и решила осенью прошлого года пробиться группа Леонида Круглова с намерением около месяца пожить с людьми из племени комбаев, а лучше сказать, «повисеть» вместе с ними или рядом с их жилищами. Не случайно самым тяжелым грузом в багаже экспедиции наряду с генератором для зарядки аккумуляторов, топливом, видеоаппаратурой и продуктами было... альпинистское снаряжение.

Четверка россиян добралась на самолете до столицы Индонезии Джакарты. Затем местными рейсами они прилетели в Джаяпуру — административный центр провинции. Отсюда на самолете миссионеров забрались в глубинку близ границы с Папуа-Новой Гвинеи. Дальше — по реке, к последнему очагу цивилизации...

Экспедицию сопровождали четыре проводника и два переводчика.

Опыт трех путешествий Леонида Круглова воплотился в книгу «Папуа. Застывшие волосы», которая готовится к печати. Отрывок из нее — о последней экспедиции — автор предлагает вниманию читателей нашего журнала.

20 августа

Днем приплыли в Басман, довольно крупный и цивилизованный населенный пункт. Мы высаживались из лодки, а рядом разгружали свои каноэ несколько женщин. Обвешавшись плетеными сумками, они пошли впереди нас — деревня виднелась метрах в двухстах. Тропинка была проложена прямо по воде — насыпь из хорошо промешанной глины. Мы тут же провалились по колено. Я немного обогнал ребят и, когда оглянулся, увидел: Миша, Анджей и Саша идут очень осторожно, и их армейского образца штаны испачканы только до колен.

— Дальше придется плыть, можете расслабиться и не беречь одежду, — с этими словами я вошел в воду и почти сразу провалился по пояс. До деревни оставалось метров пятьдесят, но с нашей аппаратурой дальше идти было нельзя, вода доходила уже до шеи. Женщины, которых мы встретили у реки, давно переправились; одна из них, самая низкорослая, во время переправы скрылась под водой полностью, и только плетеный мешок, набитый какой-то зеленью, плыл словно сам собой по волнам.

Преодолев глубокое место, метра через три, женщина вынырнула, пристроила мешок на голове и вышла на берег. Такой способ переправы нам не подходил, мы думали о судьбе аппаратуры.

Пришлось просить о помощи, и вскоре от дальнего берега отделилось каноэ, направляясь в нашу сторону. За бравыми и отважными путешественниками, которые буксовали в грязи, плыл десятилетний мальчик, ловко управляя верткой лодкой...

Но в самой деревне оказалось уютно, мы хорошо отдохнули в помещении миссии, которой управляют уже не белые миссионеры, а их ученики-папуасы.

Завтра идем в джунгли — к комбаям. Папуас-миссионер просился с нами. Туземцы сказали, что он хочет пропагандировать среди комбаев истинную веру, агитку покидать, как выразился Миша. Мы решили его не брать.

23 августа

Уже два дня продираемся через   джунгли.   Нашли сухое место, сделали привал, развели   костер.    Разделись почти   догола,   чтобы   высушится.

Записи делать сложно — дым лезет в глаза, но я стараюсь вести дневник аккуратно. Точно знаю, что позже записи сделать не соберусь.

Миша и Анджей впервые совершают такой длинный бросок через заросли, и это производит на них удручающее впечатление. У нас с Сашей уже бывали такие переходы, но и нам приходится не сладко. Идем по жердочкам, бревнам, поваленным деревьям. Все очень скользкое -один неверный шаг, и ты садишься с размаху на дерево, больно. Из-под ног выскальзывают змеи. Многие участки просто затоплены водой, не видишь, куда ступаешь.

Стоит ужасающий зной. Однажды, провалившись по горло в воду, поймал себя на мысли, что мне приятно: разгоряченное тело с удовольствием принимает прохладу.

Проводник Куц, папуас с побережья, который чуть-чуть говорит по-индонезийски, утверждает, что это «хорошая дорога».

Самое тяжелое — переть канистру бензина для генератора. Вообще-то большинство вещей тащат проводники (у нас рюкзаки не тяжелее десяти кг, иначе бы мы просто не прошли), но с канистрой они иногда не справляются, приходится помогать.

Ночевали, кое-как растянув палатку на сухих кочках. Утром обнаружили у входа следы босых ног. Бог знает — или мы их не заметили вечером, или кто-то бродил вокруг ночью.

Куц пугает, что лесные племена откармливают гостей, а потом убивают и едят.

25 августа

Вчера вышли к деревне, которую    знали    наши проводники.    Увы, люди отсюда уже ушли. На краю ручья заброшенный

дом, дырявая крыша.

Проводники попрыгали, поорали — никого. Я пошел бродить по окрестностям, почти тут же наткнулся на похоронный помост с полурассыпавшимся скелетом. Сделал шаг ближе — из костей шмыгнула тонкая блестящая зеленая змейка. Очень неприятное впечатление.

Ребята грустят. Куда идти дальше — непонятно. Проводники кругами ходят по лесу, пытаются обнаружить следы ушедших людей.

26 августа

Под утро приснился сон: будто по ручью, который протекает в трех метрах от заброшенного дома, плывет вверх по течению маленький кораблик, сделанный из газеты. Рассказал об этом проводникам, заменив, конечно, в рассказе газетный кораблик на очень маленькую лодку.

Папуасы отнеслись к моему рассказу необычайно серьезно. Долго шептались между собой, а потом сказали, что следует идти вверх по ручью и лучше идти прямо сейчас.

27 августа

Едва  успели позавтракать консервированными  бисквитами, как призывные крики наших проводников возымели успех. Где-то очень далеко в лесу раздался ответный крик. Решили  ждать  здесь,   на краю   большого   вырубленного участка леса. Со времени   первого   крика   прошло часа три. Час назад из леса снова кричали, на этот раз внятнее и ближе.

К вечеру появилось два голых папуаса с копьями. Реакция на нас очень недоброжелательная.

— Уходите, здесь нет пищи на всех...

Мы отвечаем, что принесли пишу с собой, по цепочке из переводчиков эта (эта ли? — проверить невозможно) информация доходит до туземцев, но они отказывают с пущей яростью. Речь у комбаев вообще очень агрессивная, жестикуляция грозная и стремительная, при разговоре папуас то почешется, то кулаком взмахнет: непонятно, что у него на уме.

Проводники советуют уходить, но я велю продолжать переговоры.

Прошло два дня. Проводники очень боялись, что ночью на нас могут напасть. Но я верил в успех. На второй день вечером они пришли к нам и согласились взять подарки для стариков-вождей. Мы послали мешок риса, топор, два мачете, несколько горстей бисера и булавки. Утром пришли посланцы, сказали, что мы можем пожить в племени, но совсем недолго.

30 августа

Мы вынырнули из зеленой гущи леса и с наслаждением  глотал и   воздух   на   небольшой лесной прогалине, через которую текла узкая речка с красно-коричневой водой. За хаотичными завалами деревьев — здесь их было особенно много — на дальнем конце прогалины виднелось строение длиной около десяти метров, «подвешенное» на 30-метровой высоте. Из него, прямо через тростниковую, бурую от времени крышу сочился дым. Люди где-то здесь. Раздался тревожный крик-уханье: нас заметили. Дор, проводник-носильщик, прокричал несколько зычных, состоящих из одних гласных звуков фраз, и мы двинулись, хрустя и скрипя ветками, через завал.

Это было классическое фортификационное сооружение каменного века. Ни одно живое существо не могло бы подойти к жилищу комбаев незамеченным. Подступы к нему хорошо просматривались и простреливались. Жилище было прикреплено сразу к нескольким толстым деревьям, и к нему была приставлена длинная жердь с зарубками. Мы шли по просеке, несколько пар глаз внимательно разглядывали нас сверху, из дома-крепости, и несколько теней мелькали по бокам, в зарослях. Никто, слава Богу, не кричал и не стрелял, может быть, удастся с ними договориться. Недалеко от этого логовища, на невысоком пригорке мы заметили еще одно длинное строение, навес из веток.

Дор знаками показал, что пойдет туда один. Осторожно, как сапер на минном поле, положил свой рюкзак на землю, велел нам сделать то же самое и сесть. Вынул из кармана несколько браслетов и, так же осторожно ступая, понес подарки к навесу, вытянув руки, чтобы их хорошо было видно. Людей мы увидели не сразу, из темной глубины строения они решились выйти не скоро, долгое время только широкая спина Дора выглядывала из проема, который, не делая лишних движений, что-то говорил людям, сидящим внутри.

Первым появился старый вождь. На полусогнутых напряженных ногах, сжимая копье в руке, он вышел на свет и стал что-то говорить; гортанные звуки лились сплошным потоком. Дор и остальные толмачи переводили это на индонезийский язык.

Через три минуты наш капитан (индонезиец, на лодке которого мы приплыли в Басман; он пошел с нами к комбаям) поставил автомат на предохранитель. Нам разрешили остаться и согласились принять подарки...

Я окончательно понял, что перенесся в каменный век, во времена молодости человечества. Передо мной стоял, сутулясь и нахмурив кустистые брови, человек с каменным топором в одной руке и массивным копьем в другой. Все его тело было украшено ритуальными шрамами, в носу вставлены бамбуковые палочки, кожа была грубой на вид, как наждачная бумага. Первобытный человек, ничего не знающий о цивилизации, запускающей ракеты в космос. Глаза его перебегали с моего лица на руки, на одежду, обувь... Он был испуган и ничего не понимал.

Встретили нас в деревне недружелюбно, никто не подходит, при встрече отворачиваются... Взгляды косые. Неуютно. Ребенок, увидев Кричмана, заплакал навзрыд. Миша очень обиделся: что же, говорит, неужели я такой страшный?

Но я не жалею: сюда стоило прийти хотя бы затем, чтобы видеть жилище комбаев. Их дома похожи на хижины соседнего племени аубанов, через территорию которого мы проходили: тоже стоят над землей, на подпорках. Но вся разница в высоте! Если ауба-ны живут метрах в пяти-шести от земли, то здесь дом, как я говорил, на высоте тридцати метров. Поразительное зрелище.

— В этой местности вообще любят небоскребы, — бор-

мочет Анджей. — В Джаяпуре вот индонезийцы понастроили банков в сто этажей, эти живут под облаками...

Проводники говорят (об этом свидетельствуют и некоторые путешественники), что дома, бывает, строятся и на высоте в шестьдесят метров.

Ночью, когда все племя забирается наверх (собак тоже с собой берут: хвать ее под мышку и полез), жердь с насечками убирается внутрь дома. Это действенный способ, чтобы в строение не проникли охотники за головами из соседних племен.

Так прошел первый день в племени комбаев, в селении клана Сайах.

1 сентября

Утром Саша проснулся  и сообщил:

— Сегодня день знаний. Наверное, сегодня мы узнаем что-нибудь новое о нравах и культуре племенных жителей этой части Новой Гвинеи...

— Детки в школу сегодня пошли, — вздохнул Анджей.

Просыпаемся мы, кстати, как и засыпаем, под звуки протяжной и очень мелодичной песни, которую комбаи хором исполняют на своей верхотуре. И это производит сильное впечатление: звуки льются будто с неба-Отношения с местными потихоньку налаживаются. Генератор их заинтересовал, подходили близко смотреть, но когда он завелся и затарахтел, громя соборную тишину леса, все любопытные с криком разбежались.

Когда ходим к ручью умываться, за нами подглядывают. Но зато, слава Богу, не провожают в кустики, подобно аубанам...

Вчера утром Анджей долго снимал дерево странного вида со свисающими корнями, а сегодня выяснилось, что он наугад выбрал священное дерево. Колдун Барнабас сидел полдня на этом дереве, обливал свиным салом листья и поджигал. Оказывается, он заговаривал дождь, который льет уже несколько дней подряд.

2 сентября

Взгляд на мир у комбаев такой: они живут во внутреннем пространстве, мертвые во внешнем, а за всем этим находится Великая вода, где все окажутся после конца света. Это я узнал из обрывочного разговора (через переводчиков, конечно) с комбаем, которого зовут Рее. Он больше всех, кажется, к нам расположен и часто соглашается беседовать. Внимательно слушает нашу речь, как будто что-то понимает. Потом терпеливо ждет, что скажут переводчики, и отвечает сам, иногда односложно. Палочки у него в носу шевелятся... Мы для комбаев — существа из Великой белой воды...

Поэтому они так и насторожены к нам: пришельцы из внешнего мира для них отчасти мертвецы. Я вспомнил историю о том, как в семидесятые годы на край леса, где мы сейчас находимся, прибыли два голландца —  Йоханес Вельдхайзен и Геррит Ван, миссионеры Голландской реформированной церкви (это дополнение я вписываю уже в Москве, готовя дневники к печати). Территория, где обитают комбаи и их соседи короваи, тоже живущие на деревьях, не имеет нефти, драгоценных металлов или ценных пород деревьев, видимо, поэтому никто не тревожил вековой покой джунглей аж до семидесятых...

Ну вот, эти два голландца работали здесь 15 лет, опубликовали этнографический труд, но за все полтора десятилетия не сумели приобщить к христианству ни одного туземца. Частично это было результатом их концепции: «Мы должны вести себя как гости, а не как завоеватели». Голландцы вообще люди мягкие и терпимые. Однако факт налицо: ни один туземец не принял веры людей извне...

Еще Рее рассказал мне, что, к сожалению, против нашего пребывания в племени настроен сам Барнабас. Чем-то мы ему не угодили.

Имя Барнабас означает на языке комбаев — «Убивающий крокодилов». Колдун имеет неограниченную власть в клане. За какую-то провинность год назад он приказал умереть одному из членов племени. Тот перестал есть и через пять дней умер.

К чести Барнабаса, следует признать, что после его вчерашних затей дождь если не совсем прекратился, то сильно поуменьшидея. Как-то Рее рассказал, что в засуху, когда, напротив, нужно вымолить у небес влаги, Барнабас льет воду на волшебные травы и добивается дождя...

Сказав это, Рее внезапно замолк, испуганно огляделся (наверное, решил, что сболтнул лишнего) и быстро исчез.

У дома комбаев нет передней и задней стенки. Мы оборудовали на соседней пальме точку для съемок и по очереди поднимали туда друг друга в альпинистской люльке типа памперса, сделанной из прочной ткани и веревок. У папуасов наши действия вызвали настоящий шок: с совершенно невнятной целью и со странным предметом в руках (они поначалу боялись камеры, но проводники разъяснили им, что это не оружие) человек поднимается к небу и долго там болтается в неудобной позе...

Вечером племя смилостивилось над нами и позвало к себе в гости. Очень занятно. Все — и люди, и собаки, и свиньи — живут под одной крышей, но все имеют свои.

определенные зоны. Очаг разводится на листьях, обмазанных грязью и расположенных на специальных дырках в полу, чтобы в случае чего быстро скинуть горящие листья вниз. Под потолком висят раковины, кости и черепа. Ели лепешки из саговой муки...

Мужчины в свете костра, разведенного на бамбуковом полу, молча и напряженно подолгу разглядывали нашу одежду и в особенности ботинки. Через час созерцания один из них попробовал их потрогать, а затем долго нюхал свою руку, потом дал понюхать соседу, и после этого сосед тоже решился потрогать мой ботинок.

Несмотря на приглашение в гости и на такое неформальное общение, после ужина нам намекнули, что время нашего пребывания в клане Сайах лучше сократить. Но завтра мы еще не уйдем. Завтра нас обещали взять на охоту.

3 сентября

Два выдающихся события. Первое — охота на крокодила. Мы вместе с еще несколькими охотниками (никогда не знаешь, сколько их вокруг: тихо появляются и тут же незаметно пропадают в густых зарослях) долго брели по руслу какого-то ручейка. Вспугнули несколько крупных птиц, несколько змей. Казалось, что охота не удается, слишком громко мы топали и чавкали своими ботинками, но вдруг впереди послышался шум, шелест в кустах, сдавленные крики, скороговорка комбаев. Крик, еще более сильный крик, мы уже бежали куда-то, ветки били по лицу. Мы ничего не замечали и выскочили на небольшую прогалину. Крокодил... вот он прямо перед нами... метрах в трех впереди. Не убегает, со всех сторон шуршат кусты, охотники окружили его, но видны только двое. Секунда — и копье протыкает шею животного. Брызги, плеск, в воде повисает кровавое облачко, и снова все становится тихо. Из кустов с разных сторон появляются возбужденные лишь. Я ощущаю дрожь в коленях, первобытную радость от удачной охоты...

Второе — торопясь на охоту, забыли на дереве Мишу Кричмана с камерой. Он, бедолага, провисел в люльке пять с половиной часов.

Когда спускали Мишу на землю, думали, он убьет нас всех на месте. Но Кричман был настроен неожиданно благостно. Сказал, что некоторое время дремал и даже видел мимолетный сон, как мы возвращаемся в Москву. Как сходим по трапу в Шереметьеве и нас окружают журналисты с микрофонами...

— В Шереметьеве не сходят по трапу, — напомнил Мише Анджей. — Там самолет покидают по трубе...

Да, у всех чемоданное настроение. Ожидание дороги домой. Но расслабляться рано: нам еще из джунглей выбираться недели две, не говоря о дальнейших передвижениях.

Забытый Миша снял сверху уникальные кадры: возвращение племени с охоты...

Крик и шум стоял такой, что, казалось, будто это движется через лес не менее ста первобытных воинов, несущих убитого саблезубого тигра. Но на поляну выбежало всего двенадцать мужчин и три подростка. Голые, расписанные белыми и коричневыми полосками вдоль тела, они пронеслись через ручей, на ходу сбросив в него, как в холодильник, несколько крокодильих туш (в том числе и добытую нами) и закружились вокруг хижины. Мужчины, взбудораженные собственной рычащей песней и утробными криками, похоже, чувствовали себя увереннее, чем обычно. Потрясая копьями и топорами, они трижды обежали вокруг кухни, а затем остановились невдалеке, тяжело дыша...

Все они были сильно возбуждены, быстро оглядывались, не останавливаясь подолгу взглядом ни на чем, и широко раздутыми ноздрями принюхивались. Оказалось, что среди прибежавших было несколько гостей из еще более далекой деревни. Слухи о нас начали распространяться, на нас пришли посмотреть. Все гости — мужчины тоже были голыми, если не считать маленьких листочков, прикрывавших половые органы. Когда мы познакомились с вновь пришедшими, начался обмен подарками.

Они получили от нас несколько ножей, блестящие безделушки и кольца, которые им очень понравились. Я был украшен заботливой рукой одного из мужчин. Он надел на меня красивое ожерелье, сделанное из сотен радужных крылышек жуков. Нам также подарили курительную трубку, украшенную резьбой, и много всяких мелочей: прокопченный череп мыши — на шею, бусы из зубов крокодила, костяной нож, а один мальчик, он тоже был среди гостей, трогательно преподнес мне свою игрушку — кучку разноцветных птичьих перьев, скрепленных в пучок какой-то вязкой субстанцией.

Вечером мы разделили трапезу с мужчинами и ели крокодиловое мясо. При красном свете костра хозяева и гости вволю разглядывали нас, два десятка глаз, не мигая и не отвлекаясь, смотрели из темноты. Им было интересно все — часы, они загадочно блестели в темноте, обертки от сухофруктов, их запах. Нашу еду есть никто не решался...

Этот ужин был прощальным. Предстояла обратная дорога.                   

Леонид Круглов / фото участников экспедиции

о. Новая Гвинея

«Самый отчаянный путешественник России» Владимир Лысенко, с которым наш журнал уже знакомил читателя (№1, 3/98), в перерыве между этапами своей уникальной автомобильно-водной кругосветки дал интервью нашему корреспонденту в Новосибирске — городе, где он живет и работает.

Договориться о встрече с Владимиром Лысенко оказалось достаточно просто. Я сел в загородный автобус и отправился по записанному адресу. Остановка «Шлюзы» и пять минут по кривой до дома №7 на улице Тружеников. Впрочем, на этом описание моего одиночного путешествия заканчивается, начинается повествование Владимира Лысенко, совершившего в конце 97-го года пробег на автомобиле — от Аляски до Магелланова пролива. За два с половиной месяца Владимир Лысенко преодолел 36 000 км, пересек границы 14 стран, побывал даже в Медельине — центре колумбийского наркокартеля.

Впрочем, о посещении последнего Владимир вспоминает неохотно, скромно умалчивая об излишних деталях: заезд был вынужденным, не запланированным.

В пути экспедицию поджидали самые разнообразные трудности, начиная от элементарных поломок автомобиля и кончая грабежами и кражами. Мо гораздо большие проблемы и козни подстерегали путешественников в бюрократическом мире. Чиновники всех стран неистребимы! Это надо принимать как аксиому.

Для того, чтобы пересечь границы 14 стран, необходимо было пройти множество формальностей — это явилось одной из наиболее серьезных причин, из-за которых идея автопробега оставалась под угрозой срыва на протяжении всего пути. Так, на границе Мексики и Гватемалы пограничники попросту отказались

впускать машину в страну — и это при том, что у всех членов экспедиции были въездные визы, выданные гватемальским посольством в Москве.

«Что такое Москва — они попросту не знают», — поделился со мной невеселым своим заключением Владимир Лысенко. Им пришлось возвращаться в ближайший мексиканский город и ставить новые визы рядом с уже полученными. Впрочем, тогда это были только цветочки...

— Почему именно кругосветка? — мой первый вопрос Владимиру был куда как очевиден: человек, объездивший полмира и сплавившийся на плотах и катамаранах по рекам со всех 14 восьмитысячников планеты, а также с самых высоких вершин всех континентов (кроме Антарктиды), совершивший несколько первопрохождений и побивший при этом рекорд высокогорности сплава (рекорд Книги Гиннесса) — известен прежде всего своими водными маршрутами и рафтингом. Так — почему?

— Добавь еще: у меня была мини-серия по верховьям Амазонки и Нила. Там тоже сплавлялся. А обычные реки... Ну, их миллионы во всем мире! Подобную же кругосветку на планете никто еще не делал. Потому как американцев не пускали наши на Дальний Восток, а наших не пускали на север Аляски. Хотя и авто — не мой козырь... Плюс — язык, который, начиная от Мексики, — только испанский. Из нашей же команды его просто никто не знал.

— А как общались?

— А вот так и общались. И еще проблема с деньгами: в пути их всегда не хватает. Но вернусь к сложностям с визами. Например, в разрешении на въезд в Гондурас нам сразу отказали. Правда, у нас был запасной вариант транзита через Сальвадор с тем, чтобы переправиться паромом в Никарагуа. Гондурас — страна с анти российскими настроениями... Сальвадорскую транзитную визу мы получили лишь на один день и 28 октября сразу же рванули к границе. Следующий день оказался для нас весьма драматичным.  В порту Кутуко, откуда, по словам консула сальвадорского посольства в Гватемале, должен был ходить паром в Никарагуа, нам сказали: «Паром не ходит уже давно!» Впрочем, тут же посоветовали поговорить с хозяевами рыбацких катеров, перевозивших машины в Никарагуа. Рыбакам наша машина показалась чересчур большой, и они нам отказали. Таким образом, попасть в Никарагуа с машиной можно было вновь только через территорию Гондураса. В подобной ситуации в голову приходят сумасшедшие идеи. Я предлагаю местному таксисту перегнать нашу машину через Гондурас (там ехать-то около двух часов), самим же переплыть на катере. Но тут же возник вопрос «стыковки» в Никарагуа. Да и вообще — встретим ли мы этого таксиста в Никарагуа? Настроение? Сам понимаешь... И тут к нам подходит один из немногих говорящих по-английски сальвадорцев. Он предлагает нам взять сальвадорского таксиста и ехать к границе Гондураса. Не вдаваясь в подробности, скажу, что получение гондурасских транзитных виз и сопровождающих документов на проезд через Гондурас на нашем автомобиле стоило нам двоим 400 долларов.

— Иными словами, дали взятку?

— Называй как хочешь. Но потеря стольких денег разом означала, что их до Аргентины попросту не хватит...

— Кстати, на чем вы совершали путешествие? Кто был в составе команды?

— В североамериканской части экспедиции участвовали Борис Иванов, Владимир Голещихин, Андрей Пономарев и я. Путешествие предполагало и сплав по рекам в Канаде, США (в Большом Каньоне Колорадо) и в Южной Америке. Из-за ограниченности наших финансов в Анкоридже мы смогли купить только подержанный автомобиль. Через фирму-продавца оформили покупку. На это ушло 200 долларов. Страховка (на случай повреждения нами машины) потянула еще на 600 долларов. Таким образом, мы стали хозяевами «вольво-240» с пробегом 300 тысяч километров, с аляскинскими номерами — за 2500 долларов.

— Оттуда все и началось?

— До приезда Андрея Пономарева оставалось три дня. Поэтому сначала мы решили съездить втроем на север — в местечко Дэдхорс  (Мертвая Лошадь),  на берег залива Прадху-Бей; это самый северный пункт Аляски, куда можно добраться на автомобиле. Правда, проблема была в том, что еще несколько лет назад доступ к этой дороге был ограничен и простых американцев (а тем более — русских) без специального разрешения не пускали. Ограничения были связаны с добычей нефти в заливе, Однако к счастью, ситуация изменилась... Ехали по шикарным хайвеям, гладким, с великолепной разметкой,  с  большим   количеством   светящихся знаков-отражателей.   Вдобавок  и   правила американцы нарушают крайне редко.

— А вы?

— Мы спешили. И скорость в 65 миль (110 км/час)  превышали  неоднократно.  Это на Аляске. Но задержали нас только в Канаде — после того, как за городом Гренд-Прэри Андрей «подрезал» при обгоне несколько автомашин. Кто-то из потерпевших сообщил об этом полиции, и полицейские, догнав нас, «тормознули». Однако, узнав, что мы из России, ограничились предупреждением.

— А как в Мексике? Языка-то ведь вы не знали.

— В Мексике нас тоже останавливали. Но общего языка нам найти не удавалось. И нас просто отпускали.

— Где приходилось ночевать?

— Сначала в гостиницах и мотелях. А потом уже не выходя из машины — не было денег. В штате Аризона во Фластаффе поселились в доме Жоры Аукона, русскоязычного эмигранта из Риги, уже пять лет живущего во Фластаффе и работающего гидом-проводником по Большому Каньону. Принимали нас там тепло.

— Там сплавлялись?

— Да. Только в соответствии с американскими традициями — с огромным количеством   еды   и   перевозным   туалетом.., Сплавлялись двумя командами — американской и экс-советской — на моем небольшом катамаране и  на двух больших рафтах. 14 октября, расставшись с американцами, прибыли в международный аэропорт Финикс, а потом, проводив Володю и Андрея в Москву, уже вдвоем с Борисом отправились в сторону Мексики.

— Как встречали вас в пути?

— Да вообще никак. Удивило, что на нас не обратили внимания ни американские, ни мексиканские пограничники и таможенники (очевидно,  сказались аляскинские  номера нашего «вольво»). А вот раздражали «топы» — специально сделанные  поперек дороги препятствия (бугры) для уменьшения скорости. Их крайне много 8 селениях и на второстепенных дорогах. Латиноамериканцы зовут их «лежачими полицейскими».

— Были аварии в пути?

— Еще на Аляске на снежно-ледовой трассе занесло машину. Борис не справился с управлением, и мы оказались в кювете. Правда, не перевернулись. Все обошлось без травм и повреждений. В другой раз — в городе Пасто, в 100 км от границы с Эквадором, на одном из перекрестков отказали тормоза: педаль тормоза провалилась вперед до упора. Машину вел я. Тогда от столкновения удалось уйти только чудом. Страховка на автомобиль не распространялась на Колумбию, так что в Пасто наше путешествие в случае аварии могло и закончиться.

— Давайте вернемся к «нашим баранам». Все хорошее и плохое рано или поздно кончается. То же самое происходит и с деньгами...

— Действительно. Уже на границе Чили и Аргентины мои деньги закончились. Собственно этим и объясняется очередное изменение нашего маршрута — 25 ноября мы прибыли в Буэнос-Айрес, В тот день аэрофлотовским рейсом улетел в Москву мой напарник Борис. Я же отправился на поиски средств для достойного окончания трансамериканской экспедиции... Дело случая — выручил   представитель   РИА   «Новости» Александр Игнатов, к которому я обратился с предложением проехать со мной в Патагонию к Магелланову проливу. При этом оплату бензина (более 360 долларов) могло бы взять на себя само Агентство, то есть основная проблема была бы решена (всего для окончания экспедиции требовалось более 400 долларов). И, получив положительный ответ от Игнатова, мы уже втроем — я, Александр и его жена Елена — тронулись в путь...

Залив Гольфо-Нуэво — весьма примечательное место. Дело в том, что прибрежные воды полуострова возле Пуэрто-Мадрина облюбовали киты для выведения потомства. К ним можно подплыть на катере вплотную — на расстояние одного метра, и киты никак не реагируют на это. Поэтому турбизнес в Пуэрто-Пирамидес процветает. Затем мы посетили Пуэрто-Томбо, где весной и летом живет около полумиллиона Магеллановых пингвинов. Дорога, а затем тропа в пингвинарии проходит между пингвиньими норами. Вообще, ситуация, когда среди зеленых кустов пасутся тысячи пингвинов и ты можешь подойти и погладить их, произвела на меня большое впечатление.

Собственно, здесь моя трансамериканская экспедиция и была завершена. Хотя одним Магеллановым проливом мы не ограничились; перелетев на остров Огненная Земля и наняв машину, мы проехали южную часть дороги Рио-Гранде — Ушуая — Лапатая. Добрались до Лапатаи — самой южной точки острова Огненная Земля, достижимой на автомобиле. Здесь же расположена и самая южная в мире железная дорога с одной-единственной станцией. Сразу за ней начинается национальный парк. Здесь же четыре года назад умер и последний в этом районе индеец из племени она.

После посещения Огненной Земли началось наше возвращение в Буэнос-Айрес,

Что теперь?

Еще до трансамериканского автопробега Владимир Лысенко — в случае успешного начала — задумал кругосветное путешествие на автомобиле: перебраться в ЮАР, прогнать через всю Африку до Марокко, переправиться в Испанию и от самой западной точки Европы в Португалии проехать до Магадана — самой восточной точки Азии, куда можно добраться на автомобиле.

Насколько реален подобный маршрут, Владимир Лысенко сомнениям не подвергает: «Везет сильнейшим. Все-таки весь ранее приобретенный опыт сказывается. Тем более, что в Африке проблема не столько проехать, сколько выжить. Примерно так было в Колумбии. Но в Африке и черный расизм добавляется. Закон — он где-то, возможно, и существует, но только не в джунглях. Его там просто нет», — считает Владимир Лысенко. Например, в Танзании его обворовали во время сплава, и сотня человек на берегу видели, кто это сделал. Но когда он справился о грабителях, ему показали в другую сторону... Потому что он для них чужой. Кроме того — в любой африканской стране есть вооруженные бандиты. Для них убить и ограбить белого человека, по мнению Лысенко, на порядок приятней, чем черного...

Ну а далее — Европа, самый легкий этап или просто — отдых. И лишь начиная с Читинской области, придется попотеть, поскольку в России проблемы совершенно иного характера. Так, между Читой и Сковородино (400 км) нет дорог и мостов. Но есть реки. Потом от Якутска до Хандыги — та же самая история. В прежнее время Лысенко бывал на Колымском тракте и знает, что это такое. «Тоже, кстати говоря, не подарок, — вспоминает Владимир, — сплошные баранки, в смысле — памятники с рулевыми колесами вдоль тракта».

— Но вы-то к тому же — непрофессиональный водитель?

— Конечно.

— И тем не менее рискнете вновь отправиться в дорогу?

— Я рискну в силу своего характера. Это во-первых. Во-вторых, я хочу воспользоваться тем, что я из России. Американцам придется здесь чрезвычайно трудно — потому что они будут вынуждены платить на каждой речке за то, чтобы их переправляли. У нас будет иная ситуация.

— Тем не менее в дорогу вы отправляетесь не под российским флагом?

— О чем говорить, когда тебя никто не поддерживает... Поэтому сейчас каждый и выступает только за себя.

— В любом случае — удачи!

Беседу вел Андрей ШАПРАН

г. Новосибирск

Примечание: К кадрам, снятым путешественником, нужно отнестись как к случайным картинкам, мелькавшим за окном автомобиля на пути следования.

Мел Фишер — самый известный и удачливый американский охотник за сокровищами — мечтал заполучить все золото и серебро, которое уже много столетий покоится под толщей воды и песка у берегов Флориды.

После того, как в начале 60-х годов Фишер обнаружил и поднял часть груза испанского каравана, затонувшего в 1715 году к востоку от Флориды, его аппетит разыгрался и он устремился на поиски нового объекта — легендарного галеона «Аточа». Груз «Аточи» состоял из золота и серебра (тонны драгоценного металла были записаны в его грузовом манифесте), а сколько незарегистрированных, сокрытых драгоценностей и произведений искусства могло находиться на его борту!

Экономике Испании был нанесен серьезный урон, когда «Аточа» — в числе других судов каравана 1622 года — был потоплен ураганом вскоре после отплытия из Гаваны в Испанию.

«Аточа» затонул на глубине 15 метров с 250 пассажирами и членами команды на борту. Хотя местоположение галеона было известно, спасательные работы сразу после катастрофы затрудняла плохая погода, а последующий шторм разметал остатки галеона по дну океана на несколько миль.

Знаменитая сага об «Аточе» и остальном караване была надлежащим образом описана, но впоследствии ее забыли, и она канула в Архиве обеих Индий в Севилье, в Испании.

И вот, спустя столетия, появился Мел Фишер, горящий желанием отыскать галеон «Аточа» и его сокровища. После работы в испанских архивах район поисков Фишера и его команды растянулся на участке более 10 километров южнее Флориды и островка Ки-Уэст.

Скептики посмеивались над Фишером, которому удавалось лишь время от времени находить по несколько золотых и серебряных монет, однако он продолжал работу и обнаружил наконец место последнего пристанища «Аточи».

На поверхность была поднята 1100-килограммовая бронзовая пушка, зарегистрированная в грузовом манифесте «Аточи», а также несколько серебряных слитков с маркировкой, совпадающей с отметками в манифесте, который хранится в Архиве Севильи.

Судя по всему, «Аточа» разломился на три части: нос, который прибило волнами к берегу ближайшего острова; корму, где была найдена пушка; и центральную часть корпуса, где могли храниться все пресловутые тонны золота и серебра.

Поиски сокровищ перемежались с судебными тяжбами: администрация штата Флорида отстаивала право собственности на находки. Наконец, было достигнуто соглашение о том, что штату будет принадлежать 20 процентов от всего, что найдет Фишер и его команда.

Ключом к успеху Фишера в кладоискательских работах явилось его изобретение, окрещенное «почтовый ящик». Он применял его в экспедиции за сокровищами 1715 года. Это устройство представляет собой огромный агрегат в форме латинской буквы «L», который опускают с кормы поискового судна с тем, чтобы направить потоки воды от винта вертикально вниз. Если глубина небольшая, мощный поток воды очистит морское дно от ила, песка и всего прочего, что может скрывать затонувшие сокровища.

Поисковые суда прочесывают дно высокочувствительными металлоискателями и магнитометрами, и когда фиксируется достаточно четкий сигнал, опущенные на якорных цепях «почтовые ящики» приступают к работе.

Со страшным ревом «ящики» пробивают дыры в океанском дне, куда затем опускаются аквалангисты в надежде увидеть тусклое мерцанье золота или кораллы, усыпанные серебряными монетами...

Удивительное чувство — видеть чистое золото, держать его в руках, зная, что последний, кто к нему прикасался, — нашел свою могилу в море столетия назад. Или примерять на свой палец кольцо с изумрудом. Или выдувать щемящие ноты из золотого боцманского свистка, последний раз звучавшего на палубе «Аточа»...

Мел Фишер обнаружил сокровища 20 июля 1985 года. Главная могила «Аточи» хранила более 200 золотых и более 1100 серебряных слитков (весом от 15 до 37 килограмм каждый). А также ювелирные изделия — золотые кольца, цепи, кулоны, изумрудные броши и изумительной красоты крест, украшенный изумрудами.

Были подняты и предметы повседневного быта: блюда, миски, кастрюли и одежда. Обнаружен целый арсенал оружия XVII века. Извлекли и личный сундучок штурмана с комплектом бронзовых инструментов, включая прекрасно сохранившуюся астролябию.

Общая стоимость найденных сокровищ оценивается более чем в 400 миллионов долларов США.

Захватывающие результаты долгой погони Мела Фишера за морскими кладами можно увидеть в его музее на Ки-Уэсте, где многие из золотых и серебряных ценностей, спасенные от безвременья, сейчас лежат на изящных витринах.

Что же касается Мела Фишера и его команды, го они готовы продолжить поиск (на «Аточе» есть еще чем «поживиться»), если бы не позиция федеральных властей США.

Под эгидой НОАА (Национальная Океанографическая и Атмосферная администрация) находятся мысы Флориды и ближние к ней острова — Драй-Тортугас и Маркесас-Кис (2800 квадратных миль), официально провозглашенные Федеральным заповедником, то есть являющиеся запретной зоной для кладоискателей, особенно оснащенных «почтовыми ящиками».

В ожидании того, когда адвокаты и судьи урегулируют все вопросы, Фишер вернулся к своей первой находке: остаткам сокровищ каравана 1715 года. Ходят слухи, что основной груз каравана еще не найден, и у Мела Фишера есть все шансы стать его первооткрывателем.

FOTObank, Рat Саnоvа

В начале 90-х годов на экраны Южной Америки вышел фильм «Изумрудная сельва». Далеко не киношедевр, но по-своему увлекательная своей экзотикой лента повествует, в частности, о том, как молодой белый вождь индейского племени (индейцы похитили его в младенческом возрасте, вырастили, воспитали и сделали вождем), пытаясь отыскать своих утраченных родителей, принимает какие-то снадобья, благодаря которым его дух превращается в ястреба, взлетает, парит над землей и находит-таки дом предков. Киносказка и ничего больше? Как сказать. На самом деле ничего сверхъестественного в таком опыте нет. Подобные полеты может совершить каждый. Кому повезет. Насчет везения я упомянул не случайно. Дело в том, что «полетом» должен управлять опытный и, главное, честный и добросовестный штурман.

И, конечно, надо побывать для этого в Амазонии.

«Вниманию сеньоров Родригеса и Араухо! Сеньор иностранец из Лимы, о встрече с которым мы договаривались, находится в Икитосе и ждет вас во вторник в условленном месте. Повторяем...»

Эта шифровка, повторенная несколько раз в течение дня, разносилась в эфире над бескрайними просторами Амазонии, и никто, кроме людей, знавших се смысл, не догадался бы, что речь в ней шла обо мне — московском журналисте, изъявившем желание ознакомиться на собственном опыте с одним из самых интересных и загадочных обрядов, издавна практиковавшихся знахарями и колдунами амазонской сельвы.

Родригес и Араухо как раз и были теми знахарями, кто обладал искусством и секретами этого обряда. Как-то будучи в Икитосе, я познакомился и подружился со священником Хосе-Марией Арройо. Он был большим знатоком истории своего города и его персонажей и не раз за чашечкой кофе рассказывал мне о местных нравах, обычаях и традициях. Однажды я спросил у него и про айяуаску. Он улыбнулся: все-то вы, иностранцы, первым делом хотите чего-то «остренького». Я стал оправдываться: будучи журналистом, просто не простил бы себе, если бы не попробовал знаменитой айяуаски.

— А  не боитесь?   —   загадочно спросил священник.

— Кто не рискует, тот не побеждает! — патетически ответил я.

Он обещал подумать и что-нибудь предпринять для того, чтобы удовлетворить мой интерес.

Конечно же, сам отец Арройо не стал заниматься организацией для меня сеанса айяуаски. Зато передал меня в руки ребят из радиостанции «Голоса сельвы», принадлежащей католическому ордену святого Августина. По какой-то, известной только августинцам иерархии, отец Арройо опекал этих ребят. Они-то и вывели меня на двух знахарей — Родригеса и Араухо. Сославшись на отца Хосе-Марию, которого знахари хорошо знали, договорились с ними, что через месяц в Икитос приедет «сеньор иностранец из Лимы». Ему очень надо бы устроить обряд.

В Амазонии нет ни устойчивой телефонной сети, ни быстрой почты. У маленьких поселков, разбросанных по просторам «зеленой планеты», единственное сообщение между собой — по рекам. Но скоро ли доберется почта от одного поселка до другого! А случись что-нибудь срочное, непредвиденное или чрезвычайное? Вот и действует там система радиооповещения — единственно возможная в условиях непроходимых и непроезжих лесов, болот и водной глади.

В определенные часы, словно по системе SOS, люди настраивают свои радиоприемнички на волну «Голоса сельвы» и бесплатно получают известия от родственников, уехавших в Икитос — кто на рынок, кто на учебу, кто на работу, а кто и просто поразвлечься да покуражиться на заработанные. Бог знает какими путями, деньги. Существует и обратная связь — из радиоцентров, тоже рассеянных по удаленным населенным пунктам. Из них к Икитос слетаются радиограммы с пожеланиями, что и за сколько следует купить и в каком количестве, у кого занять деньги, кого поздравить с днем ангела... Так в один прекрасный день амазонский эфир огласился посланием, с которого я начал свое повествование. Пока знахари не откликнулись, расскажу немного об айяуаске.

Об айяуаске в Перу да и по всей Амазонии известно довольно широко. Но даже там немногие доподлинно знают о ее свойствах, а уж тем более — о смысле экзотического ритуала. Легенд ходит масса, и наслушаться можно столько, что волосы встанут дыбом: айяуаска — сильнейший наркотик, ее используют шаманы для их дьявольских церемоний; она обладает чудодейственной силой превращения людей в злых духов и в то же время помогает духам сельвы завладеть умом и помыслами отведавшего ее человека, превратить его в зомби, готового в любой момент послушно выполнить любую программу, заложенную шаманом в его подсознание.

Говорят, с ее помощью человек, ежели пожелает, может перенестись в свое прошлое и будущее, а то и просто за тридевять земель, достоверно увидеть и запомнить до этого совершенно незнакомые ему места, дома и помещения, даже узнать, где запропастился родственник, давно покинувший родной дом, чем занимается в отсутствие мужа жена (или наоборот), кто или что стало причиной раскола в семье, неудачи в делах... Известно и то, что многие знахари используют айяуаску для лечения самых разных недугов. Как всегда бывает, многие из таких версий — экзотический вымысел, хотя в каждой из них, как водится, всегда есть доля правды. Но всего лишь доля, а не правда в ее последней инстанции.

Мне очень хотелось разведать эту правду в ее подлинном, а не построенном на слухах и досужих фантазиях смысле. Надо ли говорить, что для ее подтверждения или, наоборот, чтобы развеять се, нужен соответствующий опыт. Опыт мог быть только личным.

В переводе с языка кечуа слово айяуаска означает «веревка смерти»: «айя» — веревка, «уаска» — смерть. Так называется растущая в сельве лиана. Нет, она не убивает, не душит и не отравляет, а обладает определенным наркотическим воздействием на организм. Но всего лишь разовым, привычка не вырабатывается.

Зато лиана оказывает сильнейшее очистительно-расслабляющее действие. Вскоре после ее принятия человек ощущает непреодолимые позывы очиститься всеми возможными естественными способами. И то же самое происходит с его сознанием: айяуаска как бы открывает многие клеточки, дверки и ящички нашего мозга, закупоренные и засоренные нашим образом жизни. Она как бы проветривает их, выпускает наружу все таившиеся в них страхи и ужасы, радости, ожидания и комплексы.

Под легким наркотическим воздействием айяуаски все эти сокровища и шлаки нашего подсознания выплескиваются наружу в виде всевозможных видений и образов — когда красочных, а когда и жутких, леденящих кровь, — очищая тем самым память нашего естественного компьютера и оздоровляя психику пациента.

В процессе сеанса пациент проходит полное очищение — физическое и ментальное. Остальное же — в руках знахаря, который в нужный момент направит и вас, и ход нашего очищения в нужное русло или же поможет вам увидеть то, что недоступно простому смертному в обычных условиях.

Готовят снадобье несложно. Лиану срезают, дробят и толкут, разбивая ее до состояния муки грубого помола. Потом подмешивают в это месиво кое-какие листья и коренья и настаивают на местных самогонах. Затем процеживают, добавляют — в зависимости от конкретных целей — еще некоторые снадобья, и айяуаска готова...

Для опытного знахаря айяуаска служит своего рода ключом, с помощью которого он открывает дверь в подсознательный мир пациента, выпытывает у него причины мучающего того недуга. Ведь к знахарям, а особенно к индейским лесным шаманам, чаще всего приходят лечиться люди темные, неграмотные, даже неспособные толком объяснить, ч го именно их беспокоит. Вот и устраивает им амазонский лекарь этот сеанс откровения, докапываясь до очагов болезни.

Пациенту, решившему обратиться за помощью к айяуаскеро (так зовут в сельве знахарей, пользующихся этим снадобьем), рекомендуют накануне не злоупотреблять едой, а в день сеанса  вообще попоститься — можно только пить. Ритуал начинается ближе к полуночи, когда, по мнению знахарей, все космические силы и духи обладают наиболее сильным воздействием на организм человека и сам пациент легче воспринимает все целительные импульсы, идущие к нему от лекаря.

Как правило, пациенты собираются по несколько человек. Предварительно они   рассказывают   знахарю  о  своих проблемах и недугах, о том, что хотели  бы увидеть или узнать в ходе сеанса, от чего излечиться. Потом усаживаются в  круг —  на скамеечки  или  прямо на  расстеленных по полу циновках.

Сеанс начинается при малом освещении — только пара свечей или слабый свет «шахтерской» лампы. Каждому выдается ведерко и полотенце — на случай  рвоты.   Порцию  айяуаски  выдает сам знахарь. Он обходит сидящих, наливает жидкость в индивидуальный стакан и, вручив его, поглаживает   пациента   по   голове,   что-то при этом приговаривая. В соответствии с предварительным заказом — в зависимости от пожелания пациента,   желающего   вылечиться   от   чего-то, что-то узнать или увидеть, — айяуаскеро добавляет в эту порцию какие-то дополнительные   ингредиенты.   Каждый выпивает свою порцию (отвратительную на вкус!) и, взяв ведерко, укладывается   на   расстеленных   вдоль стен циновках в ожидании, что же с ним произойдет.

Начинается с сильной тошноты, головокружения и рвоты. Потом кто-то стремглав бежит в туалет, возвращается и снова укладывается на полу. И тут начинается... Сначала все тело как бы растекается по полу, теряя былую упругость: все мышцы расслабляются до того, что даже пошевелить пальцем становится проблемой. Сердце стучит все реже, и вскоре его пульсация как бы растворяется в общем ватном месиве, которым кажется все, что еще четверть часа назад называлось организмом. Воздуха не хватает, хочется сделать глубокий вдох, но невозможно: привычные, ранее работавшие в автоматическом режиме мышцы не слушаются. В какой-то момент наступает паника: а вдруг процесс станет необратимым, и... Но тут постепенно накатываются видения, и все необычные и даже тревожные мысли растворяются в ином, совершенно новом мире.

О том, что наступила эта фаза сеанса айяуаски, свидетельствуют легкие вздохи, ахи, охи и даже вскрикивания, то и дело начинающиеся раздаваться в полутьме. Кого-то охватывают видения страшных чудовищ, отвратительных монстров, словно пришедших из фильмов ужасов, перед ним разверзается твердь, на него рушатся скалы и здания, его захлестывают цунами, пожирает трясина. А кто-то погружается в мир восхитительных образов.

Словно в стереокино, прямо из-за спины выпархивают гигантские прозрачные бабочки потрясающих расцветок, пролетают кружевные облака, на чуть ли не касающихся лица ветвях качаются райские птицы, перед зачарованным взором распахиваются подернутые пенистыми буранчиками волн лазурные морские дали, в живописных садах распускаются фантастические цветы. Все это происходит при полном сознании пациента, и тот может рассказывать о видениях, содрогаясь, ужасаясь, восхищаясь и даже комментируя.

Этим и пользуется знахарь, приглашая поочередно каждого к себе для, так сказать, индивидуальной работы. Он расспрашивает пациента о том, что ему видится, и таким образом устанавливает диагноз болезни. Мне не удалось выяснить, каким конкретно способом определяется причина того или иного недуга — какой из образов свидетельствует о чем. Ну, скажем, появились перед глазами бабочки — значит, ищи болячку в печени, или, например, образ жар-птицы свидетельствует о проблемах с селезенкой, а бурное море — символ пораженной щитовидки. Как мне потом объяснили, у каждого знахаря своя шкала диагностики, построенная исключительно на личном опыте.

Кроме того — и наверное, это самое главное, — в момент работы с пациентом важна не только интерпретация символов, но и своего рода экстрасенсорный контакт. Ведь в такую минуту все ячейки мозга открыты для знахарских рецепторов и передатчиков, и тот производит не столько образную диагностику, сколько психоаналитический рентген больного. Пациент сам раскрывает перед знахарем историю своей болезни и наводит его на ее очаг. Остается только нанести решающий удар по ней — исцелением духовным или же потом лекарством. Первое начинается тотчас же.

Пациент, скрестив ноги и понурив голову, усаживается перед знахарем. Тот, вооружившись веничком из пальмовых листьев и сигарой-самокруткой из едчайшего, видимо, смешанного с какими-то тоже специально предназначенными для такого случая травами табака, начинает ритуал очищения больного от скверны духовной.

Тихим голосом он запевает какие-то заклинания, по ходу окуривая пациента дымом своей сигары. Слегка покачиваясь и отбивая  веничком ритм, взывает на всех известных ему языках ко всем богам и добрым духам Амазонии, моля их посетить пациента и изгнать из него хворь, защитить от порчи, дурного глаза и злой воли нехороших людей.

Постепенно частота песнопений и постукиваний веничком учащаются, охватывая все существо пациента, каждую клеточку его тела, властно подчиняя все его жизненные процессы этому единственному, всепоглощающему ритму. Не меняя ритма, знахарь похлопывает пациента ветками по спине, плечам и рукам, как бы смахивает с них все нечистые помыслы, порчи и недуги, при этом поливает его голову какой-то ароматизированной жидкостью.

Постепенно заклинания стихают, шелест пальмовых веток переходит в легкие поглаживания, и наконец все замирает. Ощущающий неожиданную неслыханную легкость в голове и во всем теле пациент отправляется на свою лежанку и засыпает.

Когда он проснется — а это может произойти и через час, и два, а то и через сутки, — знахарь, если такое потребуется, пропишет ему снадобья, настойки, мази или микстуры, сделанные на травах, кореньях, семенах, цветках или коре амазонских растений. И будьте уверены: не пройдет и пары недель, как больной напрочь забудет, зачем он приходил на этот экзотический — сеанс. Потому что этот последний лекарственный удар будет нанесен в самую «десятку» недуга. И добавьте к этому экстрасенсорное воздействие целительной воли знахаря на распахнутую перед ним настежь душу больного. То есть, у болезни не остается никакого шанса.

А вот что касается «полетов в завтрашний день»...

Я пришел на айяуаску с двоякой целью. Первая, конечно же, была посмотреть и прочувствовать, что же это такое, как ведут себя люди на подобном сеансе. Вторая была сугубо личная, я доверил се знахарю: «Хочу увидеть моего отца и узнать, что будет со мной лет через десять». (Для информации: мой отец умер в апреле 1978 года, а этот сеанс происходил летом 1984 года; моя командировка в Перу подходила к концу, и будущее было совершенно неясным).

Пройдя первую фазу чистилища и испытав всё описанные выше ощущения (я взял с собой маленький микрокассетный магнитофончик, на который пытался записывать то, что происходило со мной; чтобы поднести его ко рту, потребовались усилия обеих рук: легенькая машинка весила в те минуты, казалось, целый пуд!), я вдруг увидел себя мчащимся на автомобиле по странному шоссе или улице, которую воспринял сначала как проекцию виденного мной накануне детективного телефильма, в котором главный герой то и дело гонял по улицам Лас-Вегаса.

Разница состояла лишь в том, что на этот раз дело было ночью: навстречу неслись огни уличных фонарей, и почему-то все редкие световые рекламные вывески находились по левую сторону дороги, оставляя правую в густой, черноте. Да, справа был полный провал. Я закрывал глаза, потряхивал головой, но изображение держалось, и я продолжай! катиться в какую-то ночную неизвестность.

Уверившись, что это — отзвук вчерашнего телефильма — а такое, как мне рассказывали, нередко бывает на сеансах айяуаски: увиденное на экране предстает перед глазами пациента, — я стал покорно ждать, что же будет дальше. «Где же то, что я заказывал? — этот вопрос свербил в моем расслабленном мозгу. — Где же отец, где же мое будущее?» Грешным делом, я даже стал обижаться на знахаря: схалтурил, дескать, дружище.

И уже совсем расстроился, когда над чернятиной справа неожиданно возникла сначала тоненькая светлая полоска, которая стала расти и превратилась в канонический известный нам с детства портретный ряд вождей: Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин. «Что за дела! — подумал я. — Откуда они-то взялись? И почему сейчас, здесь?» Снова стал трясти головой, хлопать глазами, но иконостас держался, либо исчезал, но возникал вновь. Неожиданно от него стали отделяться и падать вниз один за другим: сначала Сталин, потом Ленин, а вслед за ним и остальные двое.

Я не переставал удивляться, но видение повторилось. Потом снова и снова. И все это на черном ночном фоне. А потом, когда я уже потерял надежду увидеть что-то еще — ведь действие айяуаски сравнительно недолгое, — «экран» просветлился, и я увидел небольшой морской (или речной?) залив, силуэты белых яхт, гряду скал, построенный из крупных каменных глыб мол, справа —широкий водный простор. Я же оказался стоящим в красивом холле дома, расположенного неподалеку от берега. И над всем этим, будто проецируясь двойным, стереоскопическим изображением, накладываясь на холл и на залив, возникло лицо отца. Оно было нечетким, прозрачным, но устойчивым. Отец смотрел мне в глаза, словно желая что-то сказать, но почему-то молчал, словно не был уверен, стоит ли это делать. Продержавшись какое-то время в такой нерешительности, он тихо покачал головой и исчез.

Что все это значило? Да и было ли это все, не подстроило ли все это мне мое же воображение, изнасилованное отчаянным желанием увидеть и свое будущее, и отца? Вопросы эти много лет не давали мне покоя. Со временем я смирился: все это был мой собственный вымысел, конструкция расслабленного айяуаской мозга. И тихо-тихо стал забывать все, пригрезившееся в ту ночь. Вернее, списал в архив пережитых мной курьезов — не более того.

Так бы и пылились в этом архиве мои впечатления от сеанса айяуаски, если бы в один прекрасный день -всего каких-то пять лет спустя — я, будучи в Уругвае, не оказался именно в таком же холле дома, стоявшего на берегу залива Рио-де-Ла-Платы, и если бы мне не приходилось частенько, возвращаясь из центра Монтевидео в корпункт, мчаться по набережной и видеть бегущие навстречу фонарные столбы и редкие, находившиеся по левую сторону дороги световые рекламные вывески; правая сторона оставалась в густой черноте — там была бескрайняя, погруженная в ночь река.

А потом грянула перестройка и все последовавшее за ней, и стали опадать как осенние листья портреты вождей и все, что было связано с их образами и именами. Если же говорить о моей семье, то на нас в уругвайский период обрушилось немало передряг и невзгод. Не об этом ли хотел предупредить меня мой отец, но почему-то так и не сделал, ограничившись только лишь легким покачиванием головы?..

...Когда силы стали потихоньку возвращаться и я уже мог свободно шевелиться и даже легко поднести ко рту магнитофон, знахарь подозвал меня к себе и устроил, как и всем, сеанс духовного очищения. Потом отпустил. Я отполз на циновку и погрузился в мертвый сон...

На рассвете мы все проснулись, как заново рожденные. До сих пор не припомню такой легкости во всем теле, такого прилива энергии, желания что-то творить, создавать, созидать, как в то утро. Хотелось обсудить все пережитое, и мы гурьбой отправились на берег Амазонки. И там я услышал от Хавьера, одного из журналистов, принимавших участие в сеансе, как он перед приемом айяуаски запрограммировал себя на то, чтобы узнать, где находится его брат, уехавший месяца три назад в Лиму и до сих пор не приславший ни одной весточки, и как ему там живется сейчас. Во время сеанса Хавьер увидел, как его брат весело подбрасывает вверх белого голубя, и тот, сделав несколько кругов, садится на его, хавьерово плечо. Помню, кто-то сказал тогда: «Жди вестей».

И действительно, не прошло и трех дней, как Хавьер собрал всех нас, участников сеанса айяуаски, и с радостью зачитал только что полученное от брата письмо. Тот сообщал, что устроился хорошо и недавно получил приличную работу, а долго не писал только лишь потому, что никак не мог наладить свою жизнь.

Я позавидовал тогда Хавьеру — вот, мол, счастливчик: увидел что-то конкретное и даже получил тому подтверждение.

Но, как видим, и мне тоже повезло, правда, по-своему.                     

Александр Кармен / фото автора

Икитос - Лима - Монтевидео

Зададимся вопросом: что есть суша? В Географическом энциклопедическом словаре, 1988 года издания, говорится, что суша — это часть земной поверхности, не покрытая морями и океанами, то есть материки и острова. Есть и добавление: «В понятие суши обычно не включают озера и водохранилища». А ледники? Кое-где на картах они подписаны синим цветом, кое-где черным. Не оттого ли разнятся цифры общей площади суши? В одних источниках — 29,2 процента поверхности Земли, в других — 25. Вопрос, конечно, в некоторой степени, теоретический: ну какая разница — считать ледники сушей или водным объектом? Но из-за этой неопределенности случались в истории географии забавные казусы...

Ближе всего в XVIII веке с ледяными горами и холмами познакомились   участники   второй кругосветной экспедиции Джеймса Кука, среди которых были и два   натуралиста   —   Иоганн   и   Георг Форстеры.   Знаменитый   английский мореплаватель и немецкие ученые не считали льды — глетчерные (лед ледников) и фирновые (лед снежников) — горной породой и за сушу их не принимали. Такая точка зрения, что лед — вода в твердом состоянии и не более, — стоила Куку... неоткрытия Ледяного континента.

30 января 1774 года шлюп «Резолюшн» достиг рекордной для того времени южной широты — 71° 10', и в дневнике капитана появились необычные для южного — водного — полушария Земли строки:

«В 4 часа утра на юге заметили ослепительно белую полосу — предвестник близких ледяных полей. Вскоре с грот-мачты увидели сплошной ледяной барьер (выделено мною — В. Ш.). простиравшийся с востока на запад на необозримом пространстве. Вся южная половина горизонта сияла и сверкала холодными огнями. Я насчитал 96 вершин и пиков вдоль кромки ледяного поля. Некоторые из них были очень высоки...» (Дж. Кук. Путешествие к Южному полюсу и «округ света. М., 1948.)

Что увидели Кук и Форстеры в тот ясный день на горизонте, воспринимается географами неоднозначно. Одни считают, что путешественники узрели барьер шельфового ледника, примыкающего к современному Берегу Уолгрина. Другие географы, к примеру Константин Марков (К. Марков. Путешествие в Антарктиду. М. 1957.),  были уверены, что «видеть материк на расстоянии 150 км он, конечно, не мог».

А назови Кук сплошной ледяной барьер Берегом, быть бы ему первооткрывателем самого южного материка Земли. Первое географическое название на будущем Ледяном материке — Земля Тринити (Троицы) появилось лишь в XIX веке, когда англичане Уильям Смит и Э. Брансфилд 18 января 1820 года (по старому стилю) увидели выходы скальных пород в районе современного Антарктического полуострова. На два дня раньше обнаружили сушу Белого материка Фаддей Беллинсгаузен и Михаил Лазарев, но они «ледяному полю, усеянному буграми» и «матерому льду чрезвычайной высоты», как и Кук, наименование не дали, хотя и стали открывателями Антарктиды.

Впоследствии мореплаватели в Антарктике не раздавали географические названия высоким природным объектам, сложенным глетчерными и фирновыми льдами. Так в XIX и XX веках на картах красовались «о. Изумрудный», «о. Дагерти», «о. Нимрод», «о. Победа», открытый советскими полярными исследователями в 60-е годы. Эти острова были подписаны черным цветом, хотя и оказались гигантскими айсбергами, довольно быстро после их открытия разрушенными морем и потеплевшим воздухом.

Мореплаватели прошлых веков за сушу принимали лишь те участки земной поверхности, которые были сложены скальными или рыхлыми горными породами, а белые и голубые ледяные горы они считали «окаменевшей водой». Хотя и Г. Форстер и Дж. Кук в январе 1775 года на острове Южная Георгия «видели, как отсюда в море выносило небольшие глыбы льда, и слышали сильный треск более крупных масс, которые, видно, раскалывались в глубине бухты» (Г. Форстер.  Путешествие  вокруг света.   М., 1986.). Так что и Кук и Форстер вполне могли связать в единое целое многочисленные ледяные острова близ Южного полярного круга с материком или огромных размеров островом, от которого они откалывались в теплый период года.

По иронии судьбы среди участников антарктической экспедиции Кука находился семнадцатилетний юноша Ведидей (О'Хедиди у Г. Форстера), родившийся на тропическом острове Болабо-ла (Борабора) архипелага Общества. Парень до встречи с Форстерами и Куком никогда не видел ни снега, ни льда, столь хорошо знакомых европейцам. Но это не помешало болабольцу в декабре 1773 года назвать увиденный огромный ледяной барьер «Военуа Тита», то есть «Белая Земля».

Георг Форстер, услышав про «Белую Землю», пытался доказать необразованному юноше, далекому от физической географии высоких широт, что высокие ледяные горы, как и низкие поля пакового льда, — всего лишь вода в твердом состоянии. Натуралист даже подводил любознательного юношу к бочке с пресной водой, где после заморозков образовался лед. Жаль, что во второй кругосветной экспедиции Кука не было гидрогеолога, который бы рассказал Ведидею, а заодно и Форстеру с Куком, что высокие ледяные острова образуются не из воды в жидкой фазе, а из твердых атмосферных осадков — снега, снежной крупы, града — которые наблюдательный Ведидей называл «белыми камешками».

Если для зоркого болабольца высокие ледяные острова, сияющие горы и холмы на юге планеты были «Белой Землей», то ученому Г. Форстеру «казалось, будто перед ними обломки какого-то разрушенного мира или, может, уголок ада, каким его описывают поэты».

Если Ведидей открыл для аборигенов архипелага Общества «Белую Землю», о которой он красочно рассказывал на острове Таити, то Кук для европейцев обнаружил «Землю Сандвича», принятую им за северный выступ искомого ими самого южного континента Земли. Увы, «Земля Сандвича», благодаря усилиям Ф. Беллинсгаузена и М. Лазарева в 1820 году, превратилась в острова Южные Сандвичевы, а «Белая Земля» Ведидея уже в XIX веке стала Белым континентом под названием «Антарктида». Даже в архипелаге Земля Франца-Иосифа появилось ведидеевское название — «Белая Земля». Не зря все же в Библии сказано: «Утаено от мудрых и открыто младенцам».

О невезучем Куке, мудрых Форстерах и юноше Ведидее я невольно вспомнил 14 сентября 1997 года на Южном острове в Баренцевом море, где в горах Лазарева обнаружил озеро, не показанное ни на одной из топографических карт. Площадь ледникового озера в то время была около 350 квадратных метров, а глубина более 30 метров.

Оно образовалось на месте отступившего за последние 45 лет почти на 700 метров ледника Васнецова, точнее, его юго-западного языка, спускавшегося в начале 50-х годов до отметки 300 метров над уровнем Баренцева моря. Озеро имело необычный — темно-зеленый — цвет. Но в горах Лазарева меня заинтересовало не столько новое ледниковое озеро, сколько деградирующий из-за потепления климата ледник Васнецова. Местами из-под фирна обнажился светло-голубой глетчерный лед, смятый в причудливые         складки.

Жаль, что подобные складки не видели Кук, отец и сын Форстеры. В начале XX века складчатость в одном из шельфовых ледников в районе Земли Адели отметил австралийский геолог Дуглас Моусон. Складки самой разнообразной формы встречаются и в глетчерных льдах, нашпигованных порой обломками скальных, полускальных и рыхлых пород, а также пузырьками воздуха прошлых эпох. Но еще ни один натуралист, географ или геолог не зафиксировал складки во льдах морского, озерного или речного происхождения.

Глядя на складчатую «белую землю» ледника Васнецова и его детище — новое Изумрудное озеро, мне уже было несложно дать трактовку термина «суша». Для меня, как и для юного Ведидея, суша — это участок земной поверхности, не залитый водами морей, океанов, озер, рек и болот, а также их льдами в холодный период года. И я вполне разделяю точку зрения юного полинезийца, что ледники есть белая земля, сложенная льдами снежных надувов, снежников и ледников.

Для русского гидрогеолога Нестора Толстихина все эти льды являются не только «твердой фазой воды», но и «льдистыми горными породами». Так что Ведидей и Н. Толстихин воспринимали глетчерный лед как горную породу, слагающую сушу, хотя болаболец никогда не ходил в школу, а Нестор Иванович был доктором геолого-минералогичсских наук и знал толк в горных породах...

Владимир Шматков / фото автора

Эта встреча была просто подарком судьбы. Летом прошлого года я провел несколько дней в Калифорнии, в Стэнфордском университете — там отмечалось двадцатилетие Профессиональных издательских курсов, выпускником которых посчастливилось быть и мне. В ту пору рубрика «2001 и дальше» была уже задумана и спланирована, в Москве я участвовал в съемках телепрограммы «Очевидное — невероятное. XXI век», готовил к выпуску новую книжную серию «История XXI века» — словом, занимался тем, что в последние годы составляет немалую часть моих литературных и журналистских забот: исследованием ближайшего будущего. Понятно, что и в поездке размышлял об этом же и собирал интересующие, меня материалы.

Я много раз бывал в Северной Калифорнии, немало поездил по ней, тем не менее сел в автобус и поехал со всей юбилейной компанией на экскурсию по Сан-Франциско и его окрестностям: глупо не побывать лишний раз на мосту «Золотые ворота», грешно не посетить очаровательный городок Сосалито, что от Сан-Франциско буквально напротив — через залив.

И вот выхожу я на набережной Сосадлито из автобуса, озираюсь, размышляя, куда направиться на этот раз, а у дверей стоит водитель, который нас сюда привез, —  пожилой смуглый человек, похоже, персидских кровей.

— Вы  тут  все издатели? — спрашивает он  меня, улыбаясь до ушей.

— Издатели, — отвечаю я.

— Значит, книжки издаете?

— Выходит, что так.

— Вот и я книжку написал, тоже издать хочу — говорит водитель, озирая меня все той же белозубой улыбкой, широченной,  как пролет «Золотых ворот».

— И как называется? — рассеянно спросил я, беззлобно размышляя, как бы побыстрее оторваться от разговорчивого оператора (водители автобусов и машинисты электропоездов в Америке называются именно так).

— О, название у нее хорошее, — сияет водитель. — «Несколько наставлений человечеству перед концом света».

Фигурально выражаясь, я так и сел. Надо же — писать в Москве о настроениях «фан де сьекль», конца века, и нарваться на своего потенциального героя за десять тысяч километров, на безмятежной набережной крохотного калифорнийского городка!

Я выбросил из головы мысли о прогулке по Сосалито и спросил:

— Неужели конец света столь близок, что пора уже готовить к нему человечество?

— Близок, брат, ох, как близок, — ответствовал оператор, продолжая слепить меня зубами. Видимо, мой интерес к его творению автобусному писателю  понравился,   и  до  конца разговора он называл меня «братом».

—  Вот я езжу на автобусе, жгу горючку, и все, кто за рулем, это же миллионы людей по всему миру, тоже жгут горючку, а горючка, если ты не знаешь, брат, — она из нефти делается, нефти же осталось очень мало, вот кончится нефть, не на чем будет ездить, нечем дома обогревать, и все — конец человечеству. В моей книге как раз об этом и говорится.

— Большая книга получилась? — поинтересовался я.

— Большая, маленькая, какая разница, брат, главное — успеть человечеству наставления дать, а то никто ничего не понимает, все только горючку жгут.

Выяснилось, что наставника человечества зовут Бехбуд, что он действительно перс, родился и половину жизни прожил в Иране («Нет, не в Тегеране, брат, — в Бафке, это такой маленький город, деревня совсем»), в Америке уже восемнадцать лет и все эти годы за рулем — «столько горючки сжег, что просто страшно подумать».

— В чем же заключаются наставления перед концом света? — спросил я.

— Э-э, брат, — хитро заулыбался Бехбуд. — Это секрет. Свою книгу я только друзьям даю читать, и то не всем. — объявил он, нимало не смущаясь тем обстоятельством, что пять минут назад выражал готовность издать свой труд. — Но тебе дам, брат, ты мне понравился. Вот еще несколько страниц допишу — и вышлю тебе...

Я тут же вручил Бехбуду свою визитную карточку, однако свой адрес он мне так и не оставил...

...От северного к южному полюсу по тридцатому земному меридиану была проложена электромагнитная спираль... Электрическая энергия этой полярной спирали питала станции всего мира, Границ между поселениями народов больше не существовало. В небе плыли караваны товарных кораблей. Труд стал легким...

А. Н. Толстой. «Голубые города»

Как нефть спасла китов

Может быть, связь между американским персом Бехбудом и классиком швейцарской литературы XIX века Готфридом Келлером покажется странной, однако она существует, и если через эти две столь разные личности провести прямую линию, то вдоль нее выстроится огромное множество людей, которых объединяет одна точка зрения: топливные ресурсы очень скоро будут исчерпаны, и тогда цивилизацию постигнет большая, может быть, даже окончательная беда.

В 80-е годы прошлого столетия Келлер писал: «Придет время, когда будут поглощены черные сокровища под землей, дарованные солнцем; для этого потребуется меньше столетий, чем потребовалось тысячелетий, чтобы их создать. Тогда обратятся к электричеству. Но так как живые леса теперь медленно, но верно уничтожаются, то где будет взять водяные силы, которые могли бы привести в движение электрические машины?»

Такой пессимизм вполне характерен для конца XIX века, когда понятий «ядерная» и тем более «термоядерная энергия» еще не существовало, а словосочетание «альтернативные источники энергии» могло показаться бредом читателя, свихнувшегося на модной, только что народившейся ветви литературы — научной фантастике.

Но разделять подобное мнение в конце века двадцатого — на мой взгляд, ошибка непростительная, и здесь я никак не могу согласиться с моим «братом» Бехбудом.

За поддержкой мне хочется обратиться к известному американскому ученому, популяризатору науки и писателю-фантасту Джорджу Гарри Стайну. Вот что он писал не так давно в журнале «Аналог»:

«У человеческой расы никогда не иссякали запасы энергии, и они никогда не иссякнут в будущем. Время от времени мы можем испытывать нехватку энергии, потому что неправильно управляем имеющимися энергетическими ресурсами или потому что нам не удается разработать новые, дабы удовлетворить возрастающий спрос. Однако мы проявили себя достаточно толковой расой, чтобы избежать настоящей нехватки энергии. История ясно доказывает это, и данная историческая тенденция продолжается даже в наши дни.

...Когда примерно в 1700 году Англия начала испытывать нехватку дерева, англичане не стали возвращаться назад, не стали снова жечь коровий и овечий помет, вместо этого они разработали новую технологию и принялись добывать и сжигать уголь.

В середине девятнадцатого столетия возникла новая нехватка энергии. Рынок китового жира и других видов топлива животного происхождения, используемого для освещения и обогрева жилищ, расширялся быстрее, чем это позволяли ресурсы. Спрос превысил предложение. И тогда для осветительных целей стали использовать каменное масло, эту липкую черную жидкость, которая сочилась из-под земли и столь досаждала фермерам западной Пенсильвании... Защитники природы, которые ныне волнуются из-за китов, никогда не упоминают, что как раз предприимчивость первых нефтяных баронов, возможно, и спасла тогда китов и тем самым сохранила для «Гринписа» нечто такое, о чем можно беспокоиться в следующем столетии...

Испытываем ли мы нехватку энергии сегодня? Вовсе нет... Одни только Соединенные Штаты располагают самым большим в мире запасом угля, которого хватит нашей планете, чтобы прожить еще два миллиона лет, даже при ускоренном темпе потребления. Во всем мире только разведанные запасы угля составляют 560 триллионов тонн. Не испытываем мы недостатка и в нефти и не будем испытывать его в грядущем. Начиная с 1942 года, было сделано 29 серьезных прогнозов касательно мировых запасов нефти, восемь из этих прогнозов уже опрокинуты разведанными, доказанными и разрабатываемыми нефтяными месторождениями. Только в Соединенных Штатах запасы природного газа достигали тогда, по оценкам современников, 337 кубических километров, этого должно было хватить на 196 лет...»

Поясню мысль уважаемого Дж. Г. Стайна насчет «опрокинутых» прогнозов. Оценки нефтяных запасов, сделанные в 1952 году, показывали, что «черного золота» хватит человечеству всего на 25 лет. 1977 год мы уже давно прожили и нефтяного истощения не увидели. В 1966 году разведанные запасы возросли настолько, что эксперты стали говорить о новом сроке обеспеченностью нефтью: 33 года. 1999 год уже на носу, и опять-таки каждому ясно; не последние капли выпивает человечество. В начале 80-х — еще одна порция пророчеств: тогда считалось, что до «конца нефти» осталось 40 лет. Последние прогнозы, которые мне удалось почерпнуть в современной прессе, снова говорят о сорокалетнем сроке, но ведь сейчас конец девяностых — получается, что и недавние прогнозы опрокидываются так же легко, как и предсказания пятидесятилетней давности.

Итак, нефти все-таки хватает. Другое дело, что меняется география ее добычи. Еще не так давно США могли полностью рассчитывать на собственную нефть — теперь ясно, что национальные американские запасы истощаются довольно быстро: еще, может быть, лет десять, и они сойдут на нет. Бережливые американцы заглушили многие скважины и сорок процентов своих потребностей в жидком углеводородном топливе удовлетворяют за счет ближневосточной нефти.

А Ближний Восток — мягко говоря, политически нестабильный регион. Нефти там немало, но и толпа вокруг этого колодца собирается весьма разгоряченная. По некоторым оценкам, к 2020 году две трети мировой нефти будет поставлять именно Ближний Восток. А это означает только одно: цены на нефть будут расти, и человечество ждут весьма грозные нефтяные кризисы.

Добавим к этой картине еще один перспективный колодец — каспийский, вокруг него тоже ведется сложная политическая игра. Можно ожидать, что и этот богатый источник станет узлом экономических противоречий первых десятилетий следующего века.

Впрочем, не нефтью единой богата наша планета. Есть еще газ и уголь. Можно дополнить Дж. Г. Стайна: по современным оценкам, запасы природного газа в США достигают не 337, а 4600 кубических километров. Что касается запасов газа на территории бывшего СССР, то их почти в 12 раз больше — 54 тысячи кубических километров. А если попытаться представить мировые запасы газа — 135 тысяч кубических километров, — то надо нарисовать в воображении газохранилище площадью с Московскую область и высотой 3 километра.

И при этом геологоразведка не стоит на месте — постоянно обнаруживаются новые месторождения, и это воображаемое «газохранилище» — притом, что газа на планете потребляется очень много — на самом деле не уменьшается в размерах, а растет.

С углем примерно та же история. Современные расчеты показывают, что угля хватит еще не на одно столетие. Но... как кто-то когда-то выразился, история угля — это история, в которой «хорошее неотделимо от плохого». Хорошее заключается в том, что угля действительно очень много, а плохое — в том, что мы вынуждены его использовать.

Простой прогноз напрашивается сам собой: в ближайшем будущем уголь будет все шире использоваться вместо нефти и природного газа, особенно в стационарных установках для производства электроэнергии. Однако желательно, чтобы это был не простой уголь, а «чистый».

Двенадцать лет назад в США была начата «Программа технологии чистого угля». Она предусматривает введение новых принципов сжигания угольного топлива, значительное уменьшение выбросов в атмосферу серы и прочих вредных веществ, использование экономичных и эффективных устройств экологического контроля, введение новых способов переработки угля в более чистое и ценное топливо. Сейчас большая часть работ уже завершена, и в ближайшие  годы  в  США  заработают прототипы электростанций нового типа — таких, на которых и будет во многом строиться энергетика XXI века.

Какой же вывод можно сделать из сказанного и приведенных цифр?

Продолжать потребление угля, нефти и газа и ждать, что славные геологоразведчики будут открывать все новые и новые запасы? Вовсе нет. Вывод как раз противоположный: ископаемое углеводородное топливо бесценно, его надо беречь и экономить, а энергию следует получать иными способами.

Неиссякаемый источник

Очень не хочется (но все-таки придется) повторять старую добрую, тысячи раз цитировавшуюся мысль Дмитрия Ивановича Менделеева о том, что сжигать нефть (добавлю: и газ) — все равно, что топить печку ассигнациями. Сказано бесконечно правильно. Ископаемые углеводороды — богатейшее сырье, заветный клад, оставленный нам природой, и лучше производить из него массу полезных вещей, чем уничтожать в двигателях внутреннего сгорания.

Однако дело даже не в двигателях. Дело, прежде всего, в нашем здоровье. Загрязнение воздуха в результате сжигания ископаемых топлив влечет за собой рост легочных заболеваний. Урон, наносимый человеческому здоровью на планете только продуктами горения, оценивается суммой 4 миллиарда долларов в год. А еще дело, конечно, в том, что запасы нефти, газа, а также угля и горючих сланцев — при всей их колоссальности — конечны. Они относятся к невозобновляемым энергоресурсам. Еще сто, двести, триста лет, и они все равно закончатся, и нашим потомкам останется только проклинать нас, сетуя на нерадивость и недальновидность предков.

Между тем человечество так устроено, что просто не может не потреблять энергию, причем в возрастающих масштабах. Нам всем нужно готовить пищу, передвигаться с места на место и обогревать жилища, не говоря уже о том, что должны крутиться колеса заводов, производящих массу предметов, без которых мы уже не мыслим нашего существования.

За двадцатый век использование энергии на планете выросло примерно в 15 раз, а численность населения мира увеличилась в 3,75 раза. Следовательно, потребление энергии на душу населения поднялось в 4 раза. Оно будет подниматься и далее — ничего не поделаешь, таковы законы роста, — и население мира тоже будет увеличиваться, пока не стабилизируется лет через тридцать-сорок на уровне 12-14 миллиардов человек. Нас будет, по меньшей мере, вдвое больше, чем сейчас, а энергии — в расчете на каждого — будет потребляться, скорее всего, более чем вдвое. Но ведь на этом жизнь на Земле не закончится: там, впереди, ждут своей очереди новые, неисчислимые поколения. Все очень просто: жизнь бесконечна, а привычные нам энергетические ресурсы конечны, и из этого положения надо как-то выходить.

К счастью, у человечества есть практически неиссякаемый источник энергии. Это Солнце. Только нам еще надо научиться им пользоваться. Наше светило поставляет Земле колоссальную мощность — примерно 1017 ватт, это более чем в 100 тысяч раз превышает сегодняшний уровень  потребления электроэнергии. За двадцать дней Земля получает в виде солнечного излучения столько же энергии, сколько ее хранится во всех запасах ископаемого топлива на планете. Прав был Циолковский, когда говорил о возможности проживания на планете колоссального количества людей — Солнце, если разумно использовать его энергию, действительно могло бы прокормить не одно, не два, а десятки и сотни современных человечеств.

В сущности, уголь, нефть и природный газ — тоже энергия Солнца, только овеществленная и невозобновляемая. А есть энергия возобновляемая. И надежды на жизнь в двадцать первом и всех последующих веках связаны именно с ней — с солнечной энергией в «чистом» и преобразованном виде, а также энергией земных недр и термоядерных реакций. (Для тех, кто не очень разбирается в преобразованиях энергии, поясню: энергия ветра, рек, океанских волн, морских течений, биомассы, перепал температур между поверхностью океана и его глубинами — это все энергия нашего Солнца, только в разных «упаковках».)

Появление орбитальных гелиостанций, потоками микроволнового излучения сильно осложнивших приземельскую астронавигацию, вынудило поднять орбиты постоянных и обитаемых спутников почти до уровня стационарных... К тому же нижние горизонты были сильно захламлены старыми, отслужившими свой век спутниками, носителями и их частями...

Андрей Баяабуха.

«Нептуном Арфа»

«Упаковки» солнца

Начнем с древесины. Деревья — тоже возобновляемый источник энергии, только восстанавливается лес медленно, а потребляется древесина быстро. Причем, если мы совершим воображаемое путешествие от «Севера» к «Югу», то заметим, что количество сжигаемого дерева резко возрастает. Например, в Северной Америке только десятая часть вырубаемой древесины идет на топливо, в Европе — уже тридцать процентов, а в Латинской Америке, Африке и Азии эта цифра колеблется между 75 и 90 процентами. «Специалисты предсказывают, что если вырубка леса будет продолжаться в том же темпе, что и сегодня, то даже с учетом подрастающих насаждений лесные запасы будут уничтожены через 150 лет...» — писал эколог Хайнер Винклер пятнадцать лет назад. Прогноз, может быть, и не совсем точный, но тенденция подмечена верно. Нет, леса нам нужны для дыхания и, разумеется, для красоты, лучше их на золу не переводить. Тем более, что есть куда более интересные энергетические возможности.

Мы, скорее всего, нечасто задумываемся, что гидроэнергетика — очень молодая отрасль. Ей немногим более ста лет. Первая в мире гидроэлектростанция заработала на реке Фокс близ города Эпплтон (штат Висконсин, США) 30 сентября 1882 года. С тех пор гидроэнергетика испытывает постоянный рост. За первый век существования ГЭС их доля и выработке мировой электрической энергии поднялась до 25 процентов, а во всей энергетике мира она составила 5 процентов. И это, разумеется, не предел.

Энергетические возможности гидроресурсов огромны. Если обуздать энергию всех рек планеты, то можно получать до 73 триллионов квт/час в год. Это едва ли не в десять раз превышает современное мировое производство электроэнергии. Однако до такой эффективности — чтобы все реки да обуздать — нашей цивилизации еще далеко.

Европейские страны используют 60 процентов потенциала своих рек (но, скажем, Норвегия получает от ГЭС 99 процентов своей электроэнергии). Япония обладает всего одной четвертой потенциала гидроресурсов Азии, однако производит в два раза больше гидроэлектрической энергии, чем все остальные азиатские страны, вместе взятые. А вот в Африке используется всего пять процентов потенциала гидроэнергии. По некоторым прогнозам, к 2020 году гидроэнергетика мира будет давать в 4 раза больше энергии, чем сегодня...

Еще не так давно ни одно научно-фантастическое произведение о близком будущем не обходилось без описания гелиостанций, перерабатывающих энергию солнечного излучения. Как-то незаметно эти станции сошли со страниц фантастики  в реальную жизнь.  Солнечные батареи дают ток на космических станциях. В различных странах построено немало домов, на крышах которых установлены панели  фотоэлементов.   Успешно  работает  множество   гелиостанций — среди   них,   например, «Ранчо Секо» в Калифорнии: она вырабатывает   два   мегаватта   электроэнергии. Американские ученые полагают, что даже при нынешнем коэффициенте   полезного  действия   фотоэлементов — у кремниевых преобразователей он составляет около 23 процентов — гелиостанций,   покрывающие   менее   одной   сотой   территории Америки,  могли бы полностью удовлетворить потребность США в электроэнергии.

У гелиостанций неоспоримые преимущества: они экологически чисты, работают бесшумно, выбывшие из строя пластины легко заменить новыми. Но есть и недостатки: эти станции требуют больших площадей и выход энергии непостоянен. Поэтому строительство их оправдано только в южных странах — в местностях с максимальным количеством солнечных дней в году...

Может быть, проще улавливать энергию на космических станциях и посылать ее на Землю? В иных фантастических произведениях это действительно самый простой способ, но в реальности все обстоит гораздо сложнее. Спору нет, создание спутниковых электростанций принципиально возможно. Интенсивность солнечного излучения за пределами атмосферы в восемь раз больше, чем на поверхности Земли, и можно вообразить, что к.п.д. станции, которая станет собирать световую энергию гигантскими солнечными батареями и передавать ее на земные приемники в виде пучков микроволнового излучения, будет довольно высок.

Тем не менее опасности такой передачи энергии велики, а строительство энергетического спутника, запуск его на орбиту и создание наземных приемников очень дороги, поэтому разговоры о подобных станциях пока не вышли за рамки дискуссий. Многие эксперты полагают, что и не выйдут в дальнейшем никогда: слишком уж легко такой «луч жизни» может стать «лучом смерти»...

Калифорнию порой называют «штатом энергетического будущего». Здесь действительно можно найти едва ли не все виды использования альтернативных источников энергии: гелиостанции, «энергетические башни» (станции, где солнечная энергия собирается с помощью зеркал, следящих за солнцем), геотермальные установки, дающие шесть процентов электроэнергии штата, ветрогенераторы (в Калифорнии производится около 80 процентов ветровой энергии мира)...

Парк ветрогенераторов «Саузерн Калифорния Эдисон» — величественное и незабываемое зрелище. На плоской равнине стоят и машут «руками» 72 современные ветряные мельницы. Конечно, они не мелют зерно — лопасти этих генераторов ловят ветер, чтобы давать ток. Мощность парка — 935 мегаватт. «Ветроферма» в калифорнийском городе Техачапи еще больше: она насчитывает 4500 турбин и обеспечивает потребности в электроэнергии четверти миллиона человек.

Все бы хорошо: экологическая чистота, относительная дешевизна (стоимость ветроэнергии в наши дни уже сравнима со стоимостью энергии теплостанций, сжигающих ископаемое топливо), — только вот находиться рядом с парком ветрогенераторов, а тем более жить поблизости от него   достаточно   неприятно:   слишком большой шум. Плюс неровный выход энергии, плюс необходимость больших площадей, поскольку ветрогенераторы с гигантскими лопастями должны располагаться на изрядных расстояниях друг от друга, плюс привязка к определенной местности: постоянные ветры дуют далеко не везде... Тем не менее, энергетика XXI века никак не обойдется без ветровой составляющей. Уже сейчас ветрогенераторы дают примерно один процент энергии, потребляемой штатом Калифорния. А потенциал ветровой энергии трех штатов США — Северной Дакоты, Монтаны и Вайоминга — примерно равен потребности в энергии всей страны...

Уже давно в мире существуют станции, использующие перепад температур океанской воды. Принцип здесь следующий: теплая океанская вода испаряет жидкость с низкой температурой кипения — например, аммиак, — пары этой жидкости вращают турбину, затем охлаждаются холодной океанской водой, накачиваемой из глубин, и снова превращаются в жидкость. Две такие станции — каждая мощностью 50 киловатт — работают близ побережья острова Гавайи; 120-киловаттная станция дает ток на острове Науру...

А еще есть электростанции, работающие на метане, полученном из отходов. Одна такая станция в штате Род-Айленд обладает мощностью 10 мегаватт, а всего в США работают уже более ста метановых электростанций...

И есть немало иных станций, использующих альтернативные источники энергии: приливные, поплавковые (работающие на колебательном движении океанских волн), погруженные в струи морских течений... Правда, последние еще не вышли из стадии опытных разработок. Океанские течения вроде Гольфстрима или Куросиво — неиссякаемые источники энергии. Турбина, установленная в потоке воды на определенной глубине, могла бы стабильно давать значительный ток. Плотность энергии здесь приблизительно киловатт на квадратный метр — ни гелиоустановки, ни ветрогенераторы такими «мускулами» похвастаться не могут.

Однако стационарное размещение турбины в океанском течении представляет собой сложную техническую задачу, и промышленных образцов таких установок еще нет...

А в Южной Америке на специальных «энергетических фермах» выращивают сахарный тростник, который затем перерабатывают в спирт: в Бразилии почти 80 процентов автомобилей используют в качестве топлива чистый этанол...

Один из принципов, на которых должно основываться будущее общество, — это переход от экономики, базирующейся на углероде, к экономике, базирующейся на водороде и солнечной энергии.

Пол Хокем

XXI век будет веком... чего?

И, конечно же, очень перспективен как топливо водород. Вспомним:

«— Какое топливо заменит уголь? — Вода, — ответил инженер.

— Вода? — переспросил Пенкроф. — Вода будет гореть в топках пароходов, локомотивов, вода будет нагревать воду?

— Да, — но вода, разложенная на составные части, — пояснил Сайрес Смит. — Без сомнения, это будет делаться при помощи электричества, которое в руках человека станет могучей силой...»

Эти строки из «Таинственного острова» Жюля Верна. Великий французский фантаст и здесь оказался пророком. Водородные батареи стали реальностью наших дней. Эти электрохимические генераторы,   превращающие  энергию  водорода в электричество, в два-три раза более эффективны, чем двигатели внутреннего  сгорания; они бесшумны,  их единственный побочный продукт — дистиллированная вода. Такие батареи уже используются в космосе,  где они обеспечивают пилотируемые  корабли   и  орбитальные станции электричеством и водой...

Водород — самое чистое топливо завтрашнего дня — получают многими способами: его можно добывать из природного газа, легкой нефти или мазутов, можно разлагать воду на водород и кислород с помощью электрического тока (электролиз), микроорганизмов (биологический метод) или ферментов (биохимический метол)...

Иногда в печати можно даже встретить заявления, что «XXI век будет веком водорода».

Сразу возникает вопрос: а почему тогда не «веком термоядерного синтеза»? Или «веком новейших технологий»? Ведь уже сейчас разрабатываются новые методы использования традиционного углеводородного топлива: нетермическое разделение элементов, выделение чистого углерода с помощью биотехнологии... Почему, наконец, не «веком энергосбережения»? Экономия — тоже один из важнейших ресурсов человечества. Сберечь 10 процентов энергии — все равно что дополнительно произвести те же 10 процентов.

Подсчитано, что при грамотном энергосбережении — то есть при бережливом расходовании энергии в производстве, в самом энергетическом хозяйстве, на транспорте, в коммунальной сфере — Россия могла бы экономить примерно 40 процентов электроэнергии.

Если говорить о прогнозах в области энергетики, то я сделал бы такой. XXI столетие, не будет веком «чего-то одного» — энергии ветра, или солнца, или термояда, или водорода. Это будет столетие разнообразных способов извлечения энергии. По-прежнему будут широко использоваться нефть, уголь и природный газ; от атомной энергии, как ни печально, человечество тоже не сможет отказаться, но вместе с тем все больше и больше места в нашей жизни будет занимать энергия альтернативная. В первом десятилетии следующего века доля возобновляемых источников в мировой энергии будет составлять 25 процентов, а к середине столетия дорастет, возможно, и до половины. И это не просто мои собственные досужие размышления — к таким цифрам сводятся прогнозы многих специалистов, высказанные в разных странах мира.

Хочется верить, что и Россия — с ее колоссальными гидроресурсами, с обилием рек и речушек, на которых можно ставить очень эффективные малые ГЭС, с ее просторами, над которыми веют «даровые» ветры, с ее опытом строительства приливных станций — тоже обратит себе на пользу преимущества альтернативной энергетики. Хотя сейчас следует с грустью отметить, что поиск возобновляемых источников энергии в нашей стране практически не ведется.

Я так и не получил книгу от моего заокеанского «брата» — оператора Бехбуда. Наверное, он, гоняя тяжелый автобус по калифорнийским дорогам, до сих пор размышляет о некоторых дополнительных наставлениях своим заблудшим собратьям. И с лица его, конечно же, не сходит ослепительная улыбка доброго человека, уверенного, что пока книга не дописана, человечество еще поживет.       

Виталий Бабенко                    

Стоя под моросящим осенним дождем, я такт же как и на мысе Рока, ощущал, что стою на краю Земли и что за мной простирается огромный, громадный материк — Евразия.

Неугомонная жизнь океанолога позволила   мне   увидеть   три крайние точки Евразии — мысы Дежнева, Челюскина и Рока, Мыс Челюскина я видел дважды, и оба раза с борта судна. При ясной солнечной погоде невооруженным взглядом был виден пологий мыс, на котором располагался небольшой поселок Мыс Челюскин с аэродромом и многочисленными антеннами на нем. Крайняя точка Азии, как и весь северный Таймыр, несмотря на август, была покрыта недавно выпавшим снегом...

На западную и восточную точку Евразии мне довелось ступить собственными ногами. На мыс Рока (Португалия) — обрывистый, 140-метровый берег Атлантического океана, с небольшим маяком недалеко от края, я приехал со своими коллегами по экспедиции на туристическом автобусе. Многочисленные туристы (немцы, испанцы и поляки), громко крича, собирали камни на память, фотографировались, пили пиво и покупали грамоты, в которые черной тушью тут же вписывалось имя и фамилия покупателя. Текст грамоты гласил, что такой-то имярек посетил крайнюю точку Евразии в такой-то день, месяц, год; красивая сургучная печать с сине-желтой лентой удостоверяла правильность сделанной записи. Безусловно, даже среди полутора сотен туристов, я ощутил, что стою на краю Европы и что берег слева и справа от меня плавно уходит за мою спину. В лучах полуденного солнца впереди синела необъятная ширь Атлантического океана.

На мыс Дежнева я добирался из небольшого прибрежного поселка Уэлен вездеходом кружным путем до метеостанции у заброшенного селения Наукан, а от нее — девять километров пешком по обрывистому берегу Берингова пролива. Картина восточной оконечности Азии была угрюма и величественна. Она представляла собой обнаженные скалы, отвесно обрывающиеся в морс. Вершины скал, изрезанные зубцами, были прикрыты пеленой тумана, над которой быстро неслись шквальные тучи, гонимые воздушными потоками в разные стороны. Стоя под моросящим осенним дождем, я также как и на мысе Рока, ощущал, что стою на краю Земли и что за мной простирается огромный, громадный материк — Евразия.

Но мое любопытство здесь, на краю Евразии, не кончалось, хотелось увидеть Мыс Доброй Надежды и мыс всех мысов — Горн...

Вернувшись назад на метеостанцию, я прежде всего осмотрел маяк-памятник Дежневу в виде четырехгранного обелиска, стоявшего на высоте около ста метров над уровнем пролива, рядом с небольшим крестом, сохранившимся, наверное, со старых времен.

На физической карте мира Тибет — сплошное темно-шафрановое пятно. Интенсивность этого цвета (принятым в картографии языком, конечно) говорит, что Тибет — один из самых высокогорных районов планеты. Но думается мне, не только. Шафран как бы символизирует сгусток аккумулированной здесь духовной энергии. Носители буддийского знания монахи-ламы, включая их главу — Далай-ламу, облачены в шафранового цвета одеяния.

С вершин Тибета Колесо учения Будды — Чакра — докатилось до бескрайних степей Монголии, а оттуда в Бурятию, Туву и Калмыкию. И даже в Санкт-Петербург. При активной поддержке Далай-ламы XIII там в 1915 году был возведен величественный буддийский тибетский храм. До сего дня он непоколебимо, подобно гранитному утесу, высится на невских берегах. Увы, долгие годы он исполнял чуждые ему функции Института морфологии животных...

Когда я слышу о Тибете, он, как это ни покажется странным, вызывает у меня воспоминания о Прибалтике — на карте совсем не шафранной, я зеленой... Два замечательных выходца из этого края — Карл Теннисон и Фридрих Лустнг связали для меня два этих несхожих края.

Узнал я об их необычной судьбе не в Тибете, не в Эстонии, а в Бирме. Буддизм притягивает к себе разных людей. Доводилось мне общаться с буддийскими монахами — австрийцем, американцем, итальянцем. Но уж кого я не ожидал встретить в окрестностях золотой пагоды Шведагон в Рангуне, так это эстонца. С бритой головой, в монашеской тоге и с чашей для сбора подаяний в руках, он тем не менее был именно эстонцем. Это произошло в 1984 году. Бирманские знакомые подвели меня к высокому пожилому монаху. То, что он европеец, я увидел сразу, но что заговорит на чистейшем русском языке — ожидать не мог. И никак иначе не среагировал, как спросил оторопело:

— Где это вы так хорошо выучили русский?

Монах отвечал спокойно:

— В Нарве, в русской гимназии, которую я закончил в 1930 году. Кстати, зовут меня Фридрих Лустиг, а мое монашеское имя — Ашин Ананда.

И не давая разговору угаснуть, он пригласил меня посетить его келью. Но не сейчас — старый монах должен был идти на молитву — а на следующей неделе.

Разговор наш, однако, начался не с самого Лустига, а с его учителя Карла-Августа Теннисона, личности во всех отношениях неординарной.

Теннисон родился в 1873 году в латвийском городке Лаура, жил в Эстонии, Латвии, Литве, России, учился на философском факультете Санкт-Петербургского университета. Еще в молодости он стал буддистом, приняв имя брата Вахиндры. Он был учеником Хамбо-ламы — бурята Агвана Доржиева, который в свое время состоял одним из наставников малолетнего Далай-ламы в тибетской столице Лхасе. В годы гражданской войны брат Вахиндра служил смотрителем буддийского храма в Петрограде.

Как сказано в удостоверении № 777, выданном посольством тибетского правительства в РСФСР (было такое!), «всеми силами старался спасти храм от расхищения». По представлению Хамбо-ламы Доржиева Далай-лама присвоил Теннисону почетный титул сангараджи — буддийского архиепископа Латвии и главы буддистов трех балтийских стран.

Молодой Фридрих встретил брата Вахиндру в 1930 году. Отныне он твердо решает следовать повсюду за своим учителем. Странствующего монаха-миссионера называют «дхармадуттой».

— Знаете, доля дхармадутты не легка, — вздохнул Ашин Ананда.

Мы с ним беседовали неподалеку от его кельи, в тени хлебного дерева. Я мельком кинул взгляд на его разбитые, узловатые ступни. Перехватив мой взгляд, старый монах рассмеялся:

— Да, много пришлось мне исходить дорог и тропинок вместе с моим дорогим учителем.

В начале 30-х годов Далай-лама дал поручение брату Вахиндрс изучить обстановку в неспокойной Европе, а затем лично прибыть в Лхасу и доложить соображения о перспективах распространения буддизма на европейском континенте. Послушник с радостью последовал за учителем. Германия, Италия, Франция... Они изъездили почти всю Европу. Потом на какое-то время осели в Париже, где Лустиг изучал восточные языки: санскрит-пали, китайский и, конечно, тибетский: нужно было иметь возможность общаться с Далай-ламой без посредников. И в самом конце 1931 года оба покинули Париж, отправились в Марсель, чтобы оттуда на пароходе плыть на Восток.

Увы, английские власти, подозрительные к российским — даже бывшим! — подданным, не пустили их в Индию. Пришлось балтийским буддистам осесть в Бангкоке. А вскоре Далай-лама XIII умер, вернее, перешел в иное бытие. На его место разыскали маленького мальчика, в образе которого воплотился ушедший правитель Тибета. Это определили ученейшие ламы по известным им знакам.

Пока духовный повелитель Тибета подрастал, Теннисон и Лустиг продолжали жить в Бангкоке, не теряя надежды попасть когда-нибудь в Тибет. В 1935 году они отправились в Китай. В этой неимоверно великой стране, как называл ее брат Вахиндра Теннисон, паломники провели почти два года. В Шанхае они общались с русскими, там тогда было много эмигрантов. Там же они совершали богоугодное дело: помогали собирать средства на сооружение в Шанхае памятника А.С. Пушкину: приближался 1937 год, столетие со дня гибели великого поэта. Братья Вахиндра и Ашин Ананда  поклонялись перед русской  классической литературой.

Беседовали мы у пагоды Шведагон, и так вдруг неожиданно и приятно прозвучали пушкинские строки:

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет.

Что пройдет, то будет мило.

—  Под   влиянием   поэзии Пушкина я и сам стал поэтом, — говорит Ашин Анаида   и   показывает несколько своих сборников, изданных в Рангуне. Писал он на английском.

Долгие годы второй мировой войны странники провели в Бангкоке, молясь в его монастырях за победу Красной армии над коричневой чумой.

—   Мы  надеялись,  что после   войны   мир   станет лучше, справедливее, безопаснее и нам удастся все-таки совершить паломничество  в Тибет,   и   может быть, вернуться домой. Но увы, все вышло по-другому. В Бангкоке мы часто публиковали статьи в местных газетах. Бывало, что резко   критиковали тайских правителей за лицемерие и  коррупцию.  Это им не   понравилось   и  в 1948-м нас выдворили   в соседнюю Бирму.

Скитальцы попали из огня да в полымя. В Бирме полыхала гражданская война. Все-таки монахи уцелели. Им разрешили поселиться рядом со священной пагодой Шведагон. Обитель в бирманской столице и стала их судьбой.

Свои сочинения по философии буддизма они публиковали в бирманских газетах, а также в буддийских журналах Индии. Через некоторое время белые монахи получили известность как знатоки буддизма. В 1956 году наступил их звездный час. Почтенного архиепископа Латвии — ему было уже за 80 — и его ученика пригласили в Непал участвовать в заседаниях Четвертой конференции Всемирного братства буддистов. В Катманду их приняла королевская чета — король Махендра Бир Бикрам Шах Дева и королева Ратна Раджья Лакшми Деви. Монархи вручили своим гостям подарки: статуэтки буддийской богини Белая Тара, символа долголетия.

Теннисом дожил почти до 90 лет. Он умер в Рангуне в мае 1962 года. За день до кончины старец прошептал по-эстонски:

...Волны жизней наших

Тихо катятся, играя,

В вечереющей прохладе,

К берегам холмов могильных.

То были строки из «Калевипоэга».

Чудесными обстоятельствами сопровождалась и смерть его. Бирманские газеты писали, что тело старца не разлилось, и значит, он достиг святости и превратился в архата-святого.

Как-то позднее в одной из старых бирманских газет я прочел, что бирманец У Тан стал Генеральным секретарем ООН, несомненно, потому, что подавал милостыню буддийскому монаху Теннисону. И тем самым улучшил свою карму.

— Потеряв любимого учителя, я почувствовал себя осиротевшим, совсем одиноким в далекой Бирме, — говорит Лустиг, — Правда, и Германии жили родственники: мать и младший брат, врач-гинеколог. С ними я регулярно переписывался: с матерью на русском языке, а с братом — на немецком.

Появились свои ученики. С одним из них — Ко Аун Кхином — Лустиг много путешествовал по стране. Особенно часто — в древний город Паган, процветавший в ХI-ХIII веках. Тогда на берегу реки Иравади были построены десятки тысяч совершенных пагод, сохранившихся до наших дней.

— Там почему-то очень хорошо писались стихи. И уж не знаю почему — по-русски. Древний город — «для серых будней красота, уму усталому покой, поэту жизни полнота, маяк при жизни нелегкой».

Скрашивали одиночество и посетители уединенной кельи монаха, Лустиг унаследовал от своего гуру почетный титул буддийского архиепископа.

В середине апреля 1986 года, в самый разгар празднования Тинджана — бирманского нового года, я привел к Ашину Ананде настоятеля Иволгинского дацана, что под Улан-Удэ, ламу Чимит-Доржи Дугарова, знатока тибетской медицины. За стенами монастыря веселились бирманцы, щедро обливая друг друга водой, как того требует новогодний обычай. А в келье в это время шла неторопливая беседа об ученом ламе Агване Доржиеве, до сих пор почитаемом бурятскими буддистами, о его ученике Теннисоне, о важности практики медитации для достижения состояния духовной сосредоточенности. Ашин Ананда проводил гостя до самого выхода из пагоды. Вокруг носились с ведрами ледяной воды мальчишки, устраивая для прохожих бесплатный душ. Но перед монахами они почтительно остановились, будто натолкнувшись на невидимую преграду. Особ в шафрановых тогах обливать нельзя. Им не пристало участвовать в веселии мирян. У иноков — свои радости. Заодно не попало и мне.

Весной 1986 года из СССР приехала писательская делегация. В ее составе был известный эстонский писатель Леннарт Мери. Услышав об этом, Ашин Ананда попросил меня привести к нему гостя.

— Хочу поговорить по-эстонски, узнать о событиях на родине, которую я покинул так давно.

Мери, едва услышав о приглашении, бросил все, и мы тронулись в путь. Беседа продолжалась несколько часов. Писатель подарил монаху какие-то сувениры, а тот ему фотографию Теннисона.

Прошло несколько лет. Леннарт Мери стал министром иностранных дел, а затем и президентом Эстонии. Не благословение ли земляка Ашина Ананды сыграли свою роль?

К сожалению, Ашин Ананда не узнал о стремительной карьере своего гостя. Земные дни монаха закончились в апреле 1989 года. Он умер в возрасте 77 лет, почти 60 из них прожив буддийским монахом.

Как-то я его спросил: была ли у него мечта, которая так и не осуществилась. Он ответил, не задумываясь:

— Да, мне не удалось достичь Тибета и преклонить колени перед Далай-ламой. Тибет для меня — символ духовной высоты, к которой я всегда стремился.

Летом 1991-го в Бурятии торжественно отмечали 250-летие официального признания буддизма в России. На праздник пригласили и гостей из Бирмы. Я, на счастье, их сопровождал. Торжества почтил своим присутствием Далай-лама. И, о везение! Мне представилась счастливейшая возможность приблизиться к нему и заговорить. Я отрекомендовался учеником буддийского архиепископа Латвии. Его Святейшество удивленно вскинул брови: — Вы сказали — Латвии? Очень интересно.

Осмелившись, я попросил аудиенции, чтобы подробно рассказать Далай-ламе о судьбе преданных ему буддистов из Прибалтики. Он благосклонно кивнул головой и повелел помощнику включить мое имя в список дожидающихся приема.

Через несколько дней, 16 июля 1991 года, совсем недавно казавшаяся совершенно невероятной встреча с Далай-Ламой состоялась. Он внимательно выслушал мой рассказ о Теннисоне и Лустиге. Затем я передал Далай-Ламе книгу стихов Лустига, а на экземпляре, подаренном мне Ашин Анандой, попросил Его Святейшество начертать на тибетском языке благословение. Прежде чем сделать надпись, Далай-лама уточнил мою фамилию и не спеша начертал благопожелание.

Во время встречи с Далай-ламой я так волновался, что даже забыл уточнить, какое благопожелание он написал мне. Никуда не денешься, пришлось осваивать тибетскую грамоту. Благо, от Теннисона и Лустига мне досталась грамматика тибетского языка, сочиненная Я. Шмидтом.

Солидный том издан в Санкт-Петербурге Императорской академией наук в 1839 году. Книга путешествовала с паломниками из Прибалтики почти по всей Азии. К грамматике приложены «для упражнения в чтении и формах языка две главы из тибетского наставления «Мудрец и дурак», весьма способный для этой цели по повествовательному слогу, с присовокуплением перевода». Беру в руки фолиант весьма внушительных размеров. На удивление, он очень легкий, почти невесомый. Время иссушило бумажные страницы старой книги.

Но оно не властно над мудростью Тибета, достигшей некогда равнинных балтийских берегов.

И медленно мне прояснилось содержание слов:

«Желаю исполнения всех желаний. С благословением.

Далай-лама».

Николай Листопадов / фото автора

Шел второй месяц моего путешествия по Штатам. Седьмого марта я выехал из Сан-Франциско в национальный парк Йосемити. Вечером в моем дневнике появилась запись: «Сначала был залив, необъятный, как море, с силуэтом Сан-Франциско на горизонте.

Потом Окленд и его бесконечные пригороды, за ними один за другим сменялись солнечные калифорнийские пейзажи. Проплыли гряды изумрудно-зеленых холмов с сотнями ветряных двигателей на вершинах. Ряды ветряков сменились фруктовыми рощами и виноградниками, растянувшимися на десятки километров. Земля под деревьями то золотилась опавшими апельсинами, то укрывалась белым ковром цветочных лепестков.

Потом пошли зеленые предгорья Сьерры-Невады, и на горизонте показались заснеженные горные цепи. Дорога начала подниматься долгим серпантином до высоты около 1500 м. Погода испортилась, и у въезда в Йосемити пошел густой, мокрый снег. Я медленно тащился в веренице машин вверх и вверх, пока впереди не показался тоннель. За ним снег прекратился, внезапно открылась долина, окруженная скалами, вздыбленными на километровую высоту. Струи водопадов низвергались с этой высоты в долину, в реку». Такой я увидел знаменитую долину Йосемити, жемчужину в оправе Скалистых гор.

Когда-то здесь прополз ледник, оставив ущелье с плоским дном, по которому сейчас течет небольшая своенравная река Мерсед. На ее берегах поселилось индейское племя, промышлявшее охотой и рыбной ловлей. Это было тихое, патриархальное место с мягким климатом и миролюбивой общиной индейцев. Таким оно оставалось до 1848 года, когда Калифорния была завоевана у Мексики Соединенными Штатами. Индейцев постепенно вытеснили из долины, чему немало способствовало то, что рядом с ней в начале 1860-х годов открылись богатейшие залежи золота. Золотоносная местность называлась Марипоза. Это было индейское имя, впрочем, как и Йосемити, и Мерсед и многие-многие другие имена в США.

Управляющим компанией Марипоза назначили Фредерика Лоо Олмстеда — предпринимателя и общественного деятеля, человека исключительно активного и любознательного. В 1858 году, после победы на конкурсе на проектирование Центрального парка в Нью-Йорке, он назвал себя ландшафтным архитектором и действительно стал им, спроектирован и построив за свою долгую жизнь более пятисот парков и других ландшафтных объектов на обширных просторах США. Но это была лишь часть его неугомонной деятельности. Чем он только не занимался! И при этом успешно! Он строил города-сады, мосты и библиотеки, основал крупнейший в мире музей Метрополитен в Нью-Йорке, писал и издавал книги, едва не стал вице-президентом США. При этом он был заботливым отцом пятерых детей. Но, наверное, главной его заслугой стало выдвижение идеи национальных парков и практическая организация первых из них.

Став управляющим крупной золотодобывающей компании, Олмстед начал обследование района Марипозы. Его открытия превзошли все мыслимые ожидания. Золото оказалось жалкой добавкой к чудесам природы, открывшимся перед его глазами. Долина Йосемити и роща гигантских секвой поразили его своей красотой и уникальностью и вызвали жгучее желание сохранить их для будущих поколений. Олмстед пишет Президенту, и уже летом 1864 года Линкольн подписывает закон о «Роще Больших Деревьев» (Парк секвой) и Йосемитской долине. Этим природным феноменам был придан статус особых земель «для общественного пользования, прогулок и отдыха неотъемлемо и навсегда». Придан, несмотря на наличие в этих местах золота. Его принесли в жертву торжествующей красоте природы, во имя и для блага будущих поколений.

В августе 1865 года Олмстед заканчивает отчет об исследовании Йосемити   и   «Больших   Деревьев». Его работа выходит далеко за рамки обычного отчета.  Он представляет топографический план местности с проектом дорог, необходимых для   освоения  замечательных памятников природы с  учетом    минимального вреда для  них, Олмстед впервые говорю о задаче американского   правительства   поставить   под   охрану   особенно   красивые природные территории, которыми мог бы наслаждаться народ Америки. Это была основа для создания будущих национальных парков,   и  в первую очередь,   для   парка   Йосемити,   который официально открыли в 1890 году.

Планируя поездку в Йосемити, я постарался побольше узнать о системе национальных парков США. Выяснилось, что в эту систему входят три основные категории парков: природные, исторические и рекреационные. Их многие тысячи. Размеры их — от полугектара до сотен и даже тысяч квадратных километров. Это не заповедники в нашем понимании, но пребывание в них посетителей ограничено весьма жесткими правилами. Существует 23 разновидности национальных парков. В их числе — национальные реки, места исторических сражений, Великий Каньон, Белый Дом.

Водопад Ниагара и, конечно, огромные территории нетронутой природы. Американские национальные парки — явление почти космическое. Чтобы описать их, потребуются трактаты, поэтому я ограничусь лишь экскурсией в парк Йосемити, первый в шинной цепи себе подобных. Итак, я начал медленно спускаться в открывшуюся передо мной долину. Моросил мелкий дождь, легкие, почти прозрачные облака слегка прикрывали гигантские скалы.

Горная дорога кончилась, и я оказался в широкой и плоской долине, где протекала быстрая речка. Огромная скала Эль-Капитан вознеслась на километр с лишним слева от дороги, как бы охраняя въезд в долину. Отсюда начиналась самая живописная ее часть. Торжественные пропилеи сформированы гигантскими утесами, чьи названия уже сами по себе говорят об их выразительных формах. Образ Собора воспроизведен двумя башнями. Три Брата вздымают свои головы над сосновым лесом, отражаясь в зеркальной глади небольшого озера. Они символизируют трех сыновей Теиайи, последнего вождя племени аваничей, населявших долину Йосемити,

За парадом утесов долина расширяется, и появляется что-то вроде обзорной площадки для самого большого водопада долины, носящего ее имя — «Йосемити»; он падает со скал трехступенчатой лестницей с высоты 738 м. Здесь, у подножия водопада, находится административный и хозяйственный центр Йосемити. Там меня ждал главный архитектор — Дональд Фокс. Он тут же повел смотреть знаменитый водопад, попутно рассказывая о своем непростом хозяйстве. Действительно, число посетителей парка превышает три миллиона (!) в год. Их обслуживает несколько тысяч человек, число которых меняется в зависимости от времени года. Одни следят за состоянием парка, его растительностью, водоемами, скалами, дорогами, животными. Другие занимаются посетителями — их размещением, питанием, транспортом и всем, что необходимо современному путешественнику. В парке есть даже собственная полиция. Средства на содержание парка поступают из федерального бюджета. И конечно, как и везде в мире, их не хватает.

В гигантском хозяйстве Йосемити нашлось и скромное место для музея. Им заведует одна из последних представительниц племени аваничей, европейски образованная женщина средних лет. С особенным увлечением она собирает редкие экспонаты, рассказывающие об истории долины, жизни и быте исчезнувшего племени. Я с грустью думал о трагической судьбе индейских племен Америки, у которых всего каких-нибудь полтора-два века назад отобрали все: землю, судьбу, историю, а зачастую и саму жизнь. Теперь по крохам приходится собирать то, что характеризовало самобытную и богатую культуру Североамериканского континента.

Остановился я у Дона Фокса в его небольшой квартирке на втором этаже старинного деревянного дома. Любителям бытовых мелочей могу сообщить, что квартирка эта имеет полный набор современных удобств, включая горячую и холодную воду, телевизор, телефон, компьютер и прочее. В холостяцкой квартире Дона хозяином был большой холеный кот Бенджамин. Он пользовался полной свободой за исключением одного: на улицу Дон выводил его на длинном поводке. Это оказалось не прихотью Дона: двух его предыдущих котов съели вездесущие койоты, промышляющие в парке всем, чем можно поживиться. Кроме койотов, долину населяют еще и небольшие, но на редкость прожорливые медведи. Они с особенной охотой уничтожают запасы еды, привозимые туристами.

Поэтому в кемпингах, рядом с площадками для машин стоят железные сундуки с висячими замками и надписями: «Для пищи». Четвероногие и пернатые обитатели Йосемити — это конечно, не только койоты и медведи. Здесь свободно и бесстрашно бродят олени, вернулись на обрывы Эль-Капитана исчезнувшие было соколы сапсаны, водоемы, как и прежде, богаты рыбой.

Дон принимал меня исключительно радушно. Я был редким гостем из России, где молодой хозяин Йосемити успел побывать дважды, причем один раз на Байкале, который произвел на него неизгладимое впечатление. Вечером мо случаю моего приезда были гости, а на следующее утро Дон повез меня показывать достопримечательности парка. Удивительно удобно и приятно ездить с «начальством» наедине. Во-первых, для тебя нет запретных дорог или мест, во-вторых, поездка вдвоем создает дополнительную доверительную дружескую атмосферу.

По долине, скованной с двух сторон горами, протекает речушка. Она берет начало где-то высоко в горах, а здесь набирает силу, принимая множество мелких ручейков. Ни речушка эта, ни ручейки зимой, в самую холодную пору, не замерзают. В мороз, когда даже вечнозеленые иголки ели и сосны покрываются льдом, над водой висят клубы фантастического белого пара. Имя не могло не родиться — Белокуриха! Имя курорта и города, расположенных в предгорьях хребтов Алтая, южнее того места, где Бия и Катунь сливаются в мощную Обь.

Горные склоны, спускающиеся к долине, покрыты лесом. Настоящая синяя тайга на вершинах, ниже — неправдоподобно зеленые березы и сосны. Воздух в этом смешанном лесу, наверное, самая главная тайна здешних мест. Чтобы узнать ее, нужно рано-рано утром, как только взойдет солнце, встать и подняться невысоко в горы. Главное не опоздать — успеть застать то мгновение, когда высыхает последняя капля росы и воздух начинает постепенно наполняться запахами трав и цветов. Каждый следующий, доходящий до земли луч солнца отбирает у этого аромата нежность.

Ниже по склону, уже в самом городе Белокуриха, растут дубы и маньчжурские орехи. Их посадили давно. Они принялись, выросли и смело оставляют жить на этой земле свое потомство. Впрочем, не только они. Виноград, выращиваемый в Белокурихе. ничуть не хуже любого другого. Такой же крупный и такой же сладкий. А все дело в том, что долина, где расположены курорт и город, укрыта от холодных ветров и сибирских морозов.

Судьбе было угодно, чтобы именно здесь, в Белокурихе, забили горячие ключи — то на поверхность вышли термальные воды, термы.

Целебную силу горячих ключей обнаружили еще первые поселенцы, пришедшие в эти края в конце XVIII века из европейской части России. В середине прошлого века лечебные свойства источников были уже описаны, А курортом Белокуриха стала в нынешнем столетии.

Здесь лечат от множества болезней и самыми разными способами, используя, прежде всего, подаренные природой азотно-кремниевые термальные воды, в которых содержится небольшое количество радона.

Нынче Белокуриха принимает жителей Алтая, Тюменской и Томской областей, Красноярского края, Кузбасса. И несмотря на изменившуюся экономическую ситуацию число желающих отдохнуть здесь не стало меньше.

Сегодня у тех, кто работает в Белокурихе, иные ориентиры и иная планка качества. Вот уже несколько лет на полную мощность работает несколько горнолыжных трасс, оснащенных подъемниками. Для здешних мест, да и вообще для Сибири, это не просто новинка, а скорее, диковинка. Территория курорта чиста и ухожена. Всюду ресторанчики и кафешки; недавно закончено строительство уникальных корпусов, соответствующих европейским нормам.

Этакий крохотный сколок Швейцарии на Алтае.

Как договорились, он двинулся на север. Послушная рукоятка управления, цветные огни панели настроили Тедда на увлекательную работу первопроходца, к которой его пока еще готовили.

Все! Полное отречение от суетного и отключение связи, чтобы не слушать пустое тарахтенье Грег-Грога и командные распоряжения Трини. Этот Трини неважно играет роль руководителя. Вряд ли им станет во взрослой жизни, ему не светит, — полагал Тедд.

Через двадцать три мили однообразной прыщеватой поверхности без намека на какую-либо растительность показалась извилистая река, преградившая путь. В ней — ленивой, неприветливой — едва угадывалось течение; ее свинцовый цвет производил удручающее впечатление. Анализаторами Теда не воспользовался, но и переправляться не спешил: глубина была рискованной для коннара. Он стал спускаться вдоль пологого берега, надеясь, что подвернется какая-нибудь возможность перебраться на другую сторону.

Перед крутой излучиной река стала значительно шире. Тедд остановил машину. Что-то не поддавалось обычной логике... Ускользала мысль. Юноша воспользовался отцовским советом: вернулся назад. Вот оно! Ручей,   прозрачный    ручей чуть переливался в свете тусклого солнца; переливаясь, он вытекал из реки. Возвращаясь, Тедд на ходу взял пробу. Несмотря на обилие тяжелых металлов, это все-таки была вода! Иное дело химический состав самой реки, где тридцать процентов водорода и кислорода, а остальное — жуть! Соседствовали самые неожиданные и неизвестные элементы...

Развернув вездеход к водной преграде, Тедд не увидел на правом экране ручья, который пересекал трижды. Но узкое сухое русло подтверждало — он был. «Выходит, пересекая, я отсек его?» — подумал Тедд. Не задержавшись на этой мысли, он направил коннар в неприветливые воды реки. На середине потока коннар встал. Замер мотор, погас общий свет и все индикаторы. Не помогла и распыленная перед переправой сверхзашитная эмульсия. Оставаться в застывшей машине рискованно: есть что-то сильнее его техники.

Что ж, хотели приключений — и те начались...

По традиции, за месяц до совершеннолетия они, трое парней, задумали дерзкий поступок. От родителей Тедд знал, что на Самоналунте первопроходцы оставили законсервированную технику. Сама планета ничего интересного не представляла, признаков жизни не обнаружено, но зато атмосфера позволяла обходиться без скафандров.

Задуманное не стали откладывать в долгий ящик, тем более, что нее казалось так просто: недавно один из коренных жителей Новой Земли — микродон-девятый открыл великолепную возможность транс-прыжков через небольшое космическое пространство.

Так они очутились здесь.

Тедд вылез на крышу вездехода и невольно сжался: небо, одного цвета с рекой, казалось, опустилось ниже, и было к том нечто зловещее; будто стихии сговорились раздавить маленькое, теперь беззащитное существо, вторгшееся в их мир. Интуиция или обыкновенный страх? Скорее, наваждение от переживаний и тоскливого пейзажа.

Тяжелые пары поднимались от реки. Он хотел было спуститься за маской и не смог скрыть удивления: от коннара к правому берегу шла красная   тропинка!   Захватив с собой все необходимое, он поспешил воспользоваться неожиданной помощью.

На выручку друзья не придут. Опьяненные свободой, удачным перемещением и начавшимися приключениями, никто не вспомнил на базе про маяки. В своей прогулке они понадеялись лишь на радиосвязь.

Весь вечер, обняв колени, Тедд просидел у маленького костра, вспоминая дом, безоблачное голубое небо, в котором он свободно летал на мягкокрылом планере. Он сидел спиной к реке и не видел, как бесшумно и медленно вздымались тугие полны в редких отблесках огня, а из острых гребней вырывались и уносились в темное небо дымящиеся струи.

Наутро у погашенного костра Тедд увидел коннар. «Вот удача», — он не поверил своим глазам. Но радость была преждевременной: машина оказалась «неживой», спаситель не показывался. Может, река вытолкнула коннар как инородное тело, но не желала, чтобы водитель покинул это место? Не желала... не... О, господи! Что это — думающая река? И спасительной тропинкой Тедд обязан ей?!

Он подобрал камень и бросил в реку; едва коснувшись поверхности, он тут же вернулся. Тедд едва успел отскочить.

«Ну и дела!» Собираясь с мыслями, беспокойными и неясными, он забрался на прибрежный валун, почему-то теплый... «Уверенности никакой, но попробовать стоит», — решил он.

— А говорить ты можешь? — голос Тедда немного дрожал. — И есть способ общаться с тобой?

Жидкость будто давно ждала обращения к себе. Она запузырилась, захлюпала; потом стали прорываться отдельные звуки. Казалось, река пыталась заговорить. Тедд, волнуясь, терпеливо ждал. И вдруг в его голове зашелестело:

«Вы... зачем... здесь...»

Отрывистая фраза без интонации предполагала вопрос.

— Мы люди, Мы переселились из Солнечной системы! — Тедд торопливо и громко выкрикивал слова, боясь, что его не расслышат.

«Не понимаю... не интересно... вы... зачем... здесь...»

— Исследователи мы... — Но свое объяснение Тедд продолжить не успел.

«Исследовать... не свое... можно...»

— Можно. — Он поднялся и повторил: — Можно, и люди уже были на твоей планете. Покоряя пространство и время, мы вправе познавать миры.

«Странно... мыслите... познав — покорить...» — Металлический шелест стал глуше, но тверже и четче передавал мысли. Тедд решил схитрить.

— Не покорить — познать.

«Почнание через вред... через нарушение целостного существования хозяев... похоже на завоевание». — Глупости!» Он так и сказал.

«Неправильно. Плохо. Не признаю».

— Вытекающая прозрачная вода — что она для тебя? — он хотел показать себя внимательным, отзывчивым и протянул руку. Плавно всколыхнулась жидкость и тут же опала. Ответа не было. «Ручей, — догадался Тедд. — Я убил его. Что же он значил для нее?!»

«О чем ее можно еще спросить? О возникновении вечного разума? О способе существования? О воспроизведении себе подобных?» — размышлял Тедд.

И тут же получил новое послание.

«Выпущу тебя, но мое существование останется в тайне. Вложена мысль окончательная».

— О, Текущая! — Как красиво он воззвал! И в душе похвалил себя. — Твое условие обрекает два разума на взаимозабвение. Но это же дикость!

«Вы мне не нужны. — Короткая пауза. — Мы разные».

Тедд, поерзав на камне, поднялся. Болели плечи, будто

все утро поднимал грузы. Он сделал несколько упражнений.

—  А что ты дала миру? Что оставишь после себя? — пошел он в наступление.

«Я вечная».

— Жаль тебя. — Он лгал. «Нет, в жалости нуждаетесь вы».

— Неужели ты можешь сочувствовать? — с надеждой спросил юноша, вглядываясь в жидкость, будто мог рассмотреть проявление чувств.

«Я? Это насмешка». — Жидкость выровнялась, и тонкие, похожие на цинковые прямоугольные листы стали отделяться, как от слоеного пирога, и сворачиваться в рулоны. Поди, разберись в ее реакции! То ли обида, то ли пренебрежение к представителю человечества, не вызвавшего доверия.

Так привычен образ реки на Новой Земле; да и на Земле, говорят, вид текущей прозрачной воды притягателен, романтичен. А здесь...

— Ты можешь оживить машину? — резко бросил он и замер.

«Могу. Не сделаю».

Тедд почувствовал себя беспомощным и обманутым. Закипала обида, и он не собирался ее гасить.

— Тогда нам стоит задержаться для полного и пристального изучения планеты, — крикнул Тедд. — Но люди настойчивы, имей в виду! Мы поднимемся к твоему истоку и...

Река вспучилась! «Уходите!»

Требование и угроза выплеснулись в одно слово. Вдруг заработал мотор коннара.

Обретя транспорт, Тедд осмелел и решился на последнюю попытку:

— А звукокоридор у тебя, правда, есть? Покажи, я не верю!

Густая сеть тончайших каналов, похожая на кровеносную систему, побежала по поверхности. Тедд, наклонившись, прокричал:

— Трини, Грег. квадрат 9А-М. Ко мне! Осторожно — ре... Два коннара на предельной скорости мчались к реке, и

ребята встревоженно обсуждали возникший ниоткуда и позвавший их отчаянный голос друга.

На обзорных экранах машин они одновременно увидели взмахивающие руку и ногу Тедда.

Будто плавал в реке человек...

Николай Беретенников

…Уже восьмой час, как наш буровой отряд топает по степи. Задание у нас не из простых: выяснить гидрогеологическую ситуацию этого района в степном Азербайджане и составить карту грунтовых вод. Слева — это видно на аэрофотосъемке — протянулась обширная заболоченная местность. Стараемся обходить ее, опасаясь комарья.

Тонкий спиральный бур с трудом вгрызается в верхний пласт плотной глины. Ощущение такое, будто земле не хочется открывать человеку свои тайны. После глины идет песчаный водоносный слой. Пройдены очередные пять метров, описан разрез, замерен уровень воды. Минут пять отдыхаем, затем укладываем пробы грунта и воды в рюкзак — и снова в путь. Очередная скважина — через километр по сетке.

Муганская степь будто пылает. Идти по такой жаре с грузом очень тяжело. Рубашка давно взмокла. Язык как чугунный, слово трудно вымолвить. Работа кажется рутинной и унылой. Да еще эти злосчастные колючки! Такие густые, что местами приходится продираться через их заросли. Иглы сантиметров в пять длиной. «И за что только так любят их верблюды?», — невольно приходит в голову.

— Сергей Петрович, скоро арык, — через силу выдыхая, напоминаю я бурмастеру. — Мостка никакого нет, будем вброд переходить. Там и отдохнем.

Тот кивнул: дескать, знаю. Внезапно метрах в двадцати из-под куста тамариска выскочил серый заяц и стремглав кинулся от нас!

— Ах, косой плут! Зря ты ружье сложил, — сокрушался бурмастер. — Вечером бы лапшу со свежей зайчатинкой...

Вдали сквозь поредевшие камыши заблестела светлая ленточка арыка. Ноги сами ускорили шаг. Вода!

Я живо скинул ботинки, сбросил потную рубашку, брюки и — в него. Как приятно холодит вода уставшие ноги, будто гладит...

— Гляди, гляди! — закричал Сергей Петрович.

Справа по течению, держась противоположного берега, грациозно изгибаясь, плыла маленькая гадюка. Я, как ошпаренный, выскочил на берег.

— Да она в воде на человека не нападает, — засмеялся бурмастер, — смело мог бы плескаться. Скорей всего за рыбешкой охотилась.

Я, конечно, знал, что в воде сухопутные змеи безопасны, но сработал рефлекс.

Наконец перешли арык и в метрах пятидесяти от него заложили скважину. Как назло, куда-то подевались топографы... Обычно молодой техник-топограф Рагим и рабочий Нури отстают почти на километр. Во время бурения скважины они нагоняют нас и наносят на карту очередную рабочую точку. А здесь — мы уже заканчивали последний метр, но их все не было. Уж не случилось ли чего?

В этот момент из-за камышей показались Рагим и Нури. Наконец! Они что-то кричали.

— Переходите здесь, ребята! — замахал я им и побежал навстречу.

Рагим прямо в сапогах плюхнулся в арык и, увязая в иле. пошел ко мне. Он был бледен, губы его дрожали.

— Что с тобой? — удивленно спросил я. — Испугался?

Рагим неплохо говорил по-русски, но когда волновался, начинал путаться и даже заикаться.

— Понимаешь,   хотел,   где густой камыш перейти, думал, быстрей придем. Однако большой  болото.   И  вдруг слышу: барашка кричит. Я смотрю кругом — барашка нет. Нури говорит, что это змея такой, барашков приманивает.   Мы сильно испугались.

— Да-да, — подтвердил Нури, — это, начальник, «гызыл план» был.

— То есть по-русски «золотая змея»? — недоверчиво протянул я. — И ты что, видел ее?

— Я не видел, и никто в нашем селении не видел. Но аксакалы верно говорят, что тут гызыл план живет. Значит, видели.

Змея, которая блеет и поедает ягнят! Что за чушь! А может, старинное поверье? Но откуда блеяние?

— Рагим, ты же не раз змей встречал, они ведь шипят, а не кричат.

— Но ведь барашка кричал,— растерялся Рагим, — своими ушами слышал! А барашка нет,.. Кто же тогда кричал?

— А ну пошли, посмотрим,

— высунулся из-за плеча бурмастер.

— Не ходи, начальник, — заволновался    Нури, — очень опасно.

— Вы пока палатку ставьте, — распорядился я, — а мы ненадолго,

Сергеи Петрович, конечно, захватил свою дубинку — постоянное и надежное оружие против змей, которыми кишит сухая степь, и мы двинулись к заросшему камышом болоту. До него и ходу-то — не более полчаса, и вот мы у кромки болота. Камыши застыли, в раскаленном воздухе — ни звука. Медленно ползет вода в арыке — отсюда он едва заметен. Сколько еще ждать? Я уже готов был повернуть назад, как вдруг... Или это мне все-таки померещилось? Я внимательно прислушался. Нет, опять — тихо-тихо: «бэ-э-э...». Инстинктивно оглянулся, ища отару, но вокруг на многие метры ничего.

— Ты слышал? — шепотом обратился я к бурмастеру. Тот матча кивнул и тоже прислушался.

— Какая-то чертовщина, — сказал я. А из камышей доносились звуки, очень похожие на блеяние.

— Может и впрямь, змея какая-то? — Сергей   Петро сжал в руке дубинку. — Пойдем-ка   отсюда   подобру-поздорову чего лиха искать.

— Пошли. Только ребятам ничего не говори. Дескать: видели и не слышали.

Всю дорогу я размышлял  загадочных звуках. Ядовитых змей я могу по пальцам перечесть, из них опасных для человека — совсем немного на Мугани. Да и нападают они, только если их потревожишь или напугаешь, — в целях самообороны. Питаются мелкой живностью. Но чтобы ягнят глотать — тут питон нужен, да не простой питон, а здоровущий — типа бразильской анаконды. В Закавказье питоны не водятся. В всяком случае ученые до настоящего времени их не обнаружили, а регион исследовался на протяжении долгих десятилетий. Кроме того, змеи шипят это общеизвестно, других звуков не издают...

— Ну как, видели? — обступили нас в лагере ребята. — И что там?

— Видеть не видели, — солидно ответил Сергей Петрович, — и слыхом не слыхали. Сдается, почудилось кое-кому. В такую жару немудрено.

Рагим раскрыл было рот, я хлопнул его по плечу.

— Разберемся.

Я прошел в палатку и прилег на свой спальный мешок. За палаткой громко спорили, заглушая гудение примуса. Нури, кажется, громче всех шумел, настаивая, что страшная змея в болоте — это не выдумка. Взгляд мой машинально упал на зачехленное ружье. «А что, если с наступлением вечера еще разок наведаться на болото? Втихомолку? Надо же выяснить, в конце концов, источник этих странных звуков! Ночи сейчас лунные...» Я стал быстро собирать свою двустволку, зарядил волчьей картечью и взял несколько патронов. Разговор постепенно затих: сказалась усталость. Все разошлись по палаткам.

Завтрашний день обещал быть не менее тяжелым. Сергей Петрович вошел в палатку и, заметив ружье у моего спального мешка, вопросительно посмотрел на меня. Я кивком подозвал его, жестами призывая к молчанию, но он уже все понял.

— Решил снова прогуляться к болоту? — прошептал он.

— Да, беспокоит меня, что же там такое, — тихо ответил я, — а то завтра далеко уйдем с загадкой в рюкзаке и вряд ли вернемся.

— Я с тобой пойду.

— Согласен. Только не шуми. Когда ребята заснут, мы тихо выскользнем из палатки.

На юге вечер мгновенно переходит в ночь. И вот уже видна жемчужная россыпь звезд. Убедившись, что лагерь слит, я взял свою «тулку» и крадучись вышел из палатки. Вместе с бурмастером мы направились к болоту.

Вблизи от болота нашли удобную выемку и расположились в ней. Ожидание — штука чрезвычайно утомительная, так и тянет ко сну. Мы шепотом переговаривались, прислушиваясь и наблюдая.

Тем временем взошла полная луна, ярко освещая болото. Начали досаждать комары.

Мы уже почти отчаялись что-либо обнаружить, как вдруг в камышах что-то зашуршало, и почти одновременно раздались звуки, похожие на блеяние, и над болотом поднялась маленькая голова на длинной гибкой шее, и жадно хрумкая, стала поедать болотную траву и камыш.

— Что  это?  —  прошептал Сергей Петрович. — Неужели и впрямь змея?

— Пожирающая траву? Ну даешь, старик. — Это растительноядное...

По правде говоря, я и сам растерялся: что за незнакомый зверь? А ведь очень напоминает... — я боялся поверить, уж очень невероятная версия возникла — ящеров мезозоя! Ящер в XX веке!..

Я лихорадочно перебирал свои познания в палеонтологии. Невероятно, но это, по-видимому, потомок динозавров, загадка вымирания которых так и не разгадана. Может быть, диплодок, но те были гигантских размеров да и жили в Северной Америке. Башка и шея очень схожи. Или переродившийся мутант плезиозавров? Те немного меньше были да и вели водный образ жизни...

Плезиозавры жили на протяжении всего мезозоя — от триаса до мела — и были, вероятно, самыми распространенными динозаврами. Отчего бы на Земле не остаться их потомкам? Что если в результате мутации в болотах Муганской степи сохранился такой, размером с небольшого тюленя? А может, близкий к каким-либо другим звероящерам? Приспособился к болотному существованию...

— А динозавры блеяли? — прервал   мои   размышления Сергей Петрович.

— Кто знает, какие звуки они издавали, — хмыкнул я. — Грамзаписями того времени наука не располагает...

— Смотри еще один! — заволновался бурмастер. — Такой же! Стреляй!

Еще один ящер! Я вскинул двустволку, взвел курки, но выстрелить не успел: загадочные животные внезапно исчезли, проблеяв напоследок. Видимо, их напугали наши голоса. Да и мы тоже хороши: уговорились ведь не шуметь, не высовываться, лишь внимательно наблюдать и слушать, а тут разболтались во всю. Но разве утерпишь при виде такого! Некоторое время мы все же ждали — бесполезно. Потомки минувшего так и не появились. И голоса не подавали. Хотя их звуки, скорее всего, просто похожи были на блеяние, остальное дополнила фантазия.

Утром мы рассказали в отряде о своих ночных похождениях.

— Интересное кино! — восхищенно    заорал    буррабочий Алексей. — Вот бы подстрелить этого зверя! Или выследим его?

— Сенсация уж точно была бы мировая! — ответил я. — А почему была?   Она  есть,   ведь ящера видели мы двое. Теперь необходима специальная экспедиция  Академии  наук для исследования всей обширной территории этого болота. У нас же к сожалению, времени нет даже для короткого поиска, да и задача эта уже не наша.

«Ящерная» тема, конечно, начисто вытеснила «змеиную». Один Нури упорствовал: Это — гызыл илан. Но его никто не слушал, даже подшучивали: Дескать, взрослый парень, а верит. Я же тем временем набросал в полевом дневнике рисунок ночного незнакомца, точнее — его голову и шею.

Перед началом рабочего дня мы специально побывали в родном селении Нури — не поленились отойти на два-три километра от маршрута. Я расспросил сельчан. Они в один голос утверждали, что в их краю гызыл илан обитает. Видеть ее — не видели, но аксакалы твердо в этом убеждены, а кто станет опровергать мнение мудрых стариков?

Я рассказал, что ночью встретил это загадочное животное и оно вовсе не змея. Сельчане недоверчиво качали головами. Народная легенда, обросшая фантастическими подробностями, оказалась сильнее факта.