Моя любовь не требует награды,

Как родина моя, она бессмертна.

Гнездо родное было мне усладой, 

И я его пою как отпрыск верный.

И веял ветер легкий, шаловливый,

Армаду на волнах слегка качая.

И вот из глубины морских заливов

Открылась Португалия благая.

Луис де Камоэнс «Лузиады»

Трудно представить себе другую страну, название которой столь понятно и так заключает в себе ее географию и историю. Тут дело ясное: порт. И слово это значило у первых колонизаторов этих мест — римлян то же, что и в современных языках.

«Портовой стране» судьбою было предназначено осваивать моря. И португальцы стали нацией мореплавателей и первопроходцев. А поскольку национальный характер выковывался в суровой борьбе с магометанами, однажды и на несколько сот лет захватившими страну, да и с братьями по языку и вере — испанцами, воинские качества его весьма пригодились в завоевании и освоении бескрайних новоприобретенных земель.

Португалия страна небольшая — 92 тысячи квадратных километров — и может много раз уместиться в Бразилии, Анголе, Мозамбике, бывших своих колониях. Но везде там звучит португальский язык и почитаются португальские культурные традиции.

Но чем больше становилась Португальская империя, тем более приходила в упадок собственно Португалия: самые предприимчивые и умелые устремились за моря, а поддержание мощи требовало непомерных денег. Так что в XX век страна вошла одной из беднейших в Европе. Да еще в 1926 году была установлена фашистская диктатура Салазара. Отсталость страны законсервировалась.

Режим продержался до 1974 года, когда его свергли военные. За четверть века Португалия перестала числиться среди беднейших стран Европы. Живет в стране свыше 10 миллионов человек, а состав — на фоне остальной Европы — на удивление мононациональный. Португальский язык очень мелодичен и великолепен в пении.

Столица страны — Лиссабон (Лижбоа). Национальный праздник: 10 июня, День Португалии. Его установили в 1580 году и с тех пор ни разу не отменяли.

Остается добавить, что денежная единица страны — эскудо.

С обращенных к морю верхних этажей роскошной гостиницы «Эшторил Сол» открывается восхитительный и в то же время умиротворяющий вид. Блики от утреннего солнца, словно стайка морских птиц, играют на воде под стенами курортного Кашкайша. За ними скрываются уютные улочки, мощеные бело-синей плиткой, которая создает иллюзию волн. Еще дальше — нагромождение скал с морским гротом «Пасть дьявола». И наконец — высокий каменный мыс Каабу-да-Рока, упирающийся в Атлантику. Это — конец Европы, самая западная точка континента.

Если смотреть на восток, то видишь поднимающиеся из зелени гостиницы, пансионы и казино Эшторила, богатого, но уютного сердца лиссабонской Ривьеры. За Эшторилом приморские шоссе и железная дорога входят в пригороды Лиссабона. Из окна автомобиля или электрички то и дело видишь прилепившиеся к самому берегу старые крепости.

Последняя из этих крепостей, стоящая непосредственно в Лиссабоне, самая изящная по архитектуре и самая знаменитая — Беленская башня. Белен — это в португальском произношении Вифлеем. Набожные португальцы, давая это имя лиссабонскому району, и не подозревали, что оно окажется символичным. Ведь именно здесь на рубеже XV-XVI веков рождалось могущество

Португалии.  Здесь же возносилась слава создателям Империи.

Беленская башня, воздвигнутая в начале XVI века, — одно из немногих монументальных сооружений Лиссабона этой золотой эпохи открытий, сохранившихся после землетрясения 1755 года, которое унесло 40 тысяч жизней.

Самый же величественный из них — расположенный неподалеку монастырь иеронимитов. Монастырский комплекс, перед которым сегодня простирается зеленая площадь, стоял когда-то на самом берегу Тежу у гавани Рештелу. Именно отсюда португальские каравеллы отправлялись в свои знаменитые плавания.

Сначала на месте монастыря была маленькая часовня Генриха Мореплавателя. С именем этого португальского принца — Энрике, сына короля Жуана I, — связано начало великих географических открытий. Сам он — вопреки прозвищу — никуда не плавал, но, создав навигационную школу в Сагреше, где собрал лучших знатоков морского дела со всей Европы, всячески поощрял развитие мореходства, и именно при нем были сделаны первые шаги в поисках пути в Индию, недолгая монополия на обладание которым и принесла стране славу и богатство.

В молодости Энрике участвовал в 1415 году в захвате Сеуты — первой европейской колонии на Черном континенте, а когда он был уже в зрелом возрасте, Португалия расширила свои владения до Мадейры и Азорских островов и начала продвижение на юг вдоль западных берегов Африки. Так что неслучайно именно в этой часовне молился Васко да Гама в ночь перед отплытием в Индию 8 июля 1497 года, и в этой же церквушке его встречал король Мануэл I после славного возвращения в сентябре 1499-го. В благодарность за открытие пути в Индию и за счет тех сокровищ, что привез из Индии мореплаватель, Мануэл в 1500 году и начал строительство монастыря.

Эпоха Мануэла I сопровождалась достижениями во всех областях. Даже урожаи тогда, по свидетельству современников, были самыми высокими, а Лиссабон по роскоши превзошел все остальные столицы Европы XVI века. До двух тысяч кораблей, нагруженных драгоценностями, пряностями, шелками и черными невольниками, входили ежегодно в устье Тежу.

Триумфальный храм монастыря является одновременно и усыпальницей. В нем можно увидеть саркофаг Васко да Гамы. Напротив него — саркофаг Луиса де Камоэнса, величайшего из поэтов Португалии, который благодаря знаменитым «Лузиадам» стал певцом морской славы страны. Но его саркофаг пуст: поэт умер в бедности от чумы и похоронен в неизвестном массовом захоронении. В некоторых книгах, правда, можно встретить и другую версию: во время все того же землетрясения 1755 года саркофаг раскололся, и прах великого поэта разнесло ветром на все четыре стороны...

Там же, в соборе, есть и памятник королю Себаштиану, человеку тоже с необычной судьбой, оставившему после себя хоть и незримый, но весьма ощутимый след.

Дух короля Себаштиана

В 1578 году молодой Себаштиан, движимый устаревшими рыцарскими идеалами, двинулся крестовым походом против мавров в Марокко. В битве при Алкасер-Квивире он был наголову разбит. Только 60 человек из 18 тысяч солдат вернулись с поля брани, а сам король пропал без вести, не оставив наследников. Это событие окончательно подорвало португальское могущество, начавшее таять еще во времена его предшественника Жуана III — из-за бездумного транжирства стекавшихся в страну богатств, и испанский король Филипп захватил власть в стране.

Но сгинувшего в марокканских песках короля Себаштиана в самой Португалии не считали погибшим и даже объявили «желанным» — его ждут и уверены, что он вернется. Культ себаштианизма был жив еще даже в начале нашего века, да и до сих пор судьба короля остается одной из самых укоренившихся в народном сознании легенд.

— Португальцы чем-то похожи на русских, — говорил нам журналист Жозе Мильязеш Пинту. — И прежде всего верой в доброго царя и ностальгией по великому прошлому...

Португальцы гордятся своей историей. И в Лиссабоне на каждом шагу встречаешь напоминания об имперском величии страны. Огромные соборы и парадные памятники королям. Нарядная и торжественная главная площадь города, выходящая к водам Тежу, носит имя Праса-ду-Комерсиу — а как же иначе может быть в стране, долгое время жившей морской торговлей? По названиям улиц на карте Лиссабона можно восстановить едва ли не всю эпоху географических открытий. В обменных пунктах, наряду с котировками «привычных» валют, видишь курсы такой экзотики, как ангольская кванза, мозамбикский метикал и патака Макао. А даже далекие от политики португальцы готовы рьяно обсуждать ситуацию на забытом всем миром Тиморе. Так что дух дона Себаштиана жив. И, похоже, больше других желал его вернуть — и вместе с ним возродить былую имперскую славу страны — Антониу Салазар.

И как похожи их искусство и архитектура! Если маркиз де Помбал, заслуженно удостоившийся помпезного памятника, возродил Лиссабон из руин 1755 года, то Салазар хотел возродить имперский дух. Неподалеку от Беленской башни, на берегу Тежу стоит грандиозный монумент Открывателям. Под ним, посреди площади — огромная мозаичная карта Земли, на которой имена и даты фиксируют открытия по всему миру, сделанные португальцами. А с высокого противоположного берега на Лиссабон взирает колоссальный белый Христос, возведенный на народные пожертвования в 1962 году.

Берега широченной Тежу соединяет другое гигантское творение той же эпохи — красавец-мост, носивший имя Салазара. Нищая по западноевропейским меркам, истощенная внутренними противоречиями и колониальными войнами Португалия смогла найти и гениальные инженерные идеи, и средства, чтобы соорудить у себя самый длинный мост на континенте. Он, кстати, строился с таким  запасом прочности, что сегодня под ним, вторым ярусом, тянут рельсовые пути, чтобы пустить на другой берег, в Алмейду электричку. После свержения диктатуры в результате бескровной апрельской революции 1974 года мост получил имя «25 апреля».

Решил Салазар завершить и строительство другого грандиозного сооружения — храма Санта-Энграсиа, превратив его в национальный пантеон. Он был открыт в 1966 году после строительства, длившегося... 500 лет. Когда в Португалии хотят сказать что-то о делах, которые никогда не будут завершены, то говорят, что это возведение Санта-Энграсиа. В купольном зале царит мертвящая пустота. Пусты и саркофаги, на которых только обозначены имена знаменитых португальцев. Сам же собор белой махиной возвышается над спускающимися с горы красными черепичными крышами района, который был до имперского величия и, надеемся, сохранится и впредь таким, каким он есть сегодня…

На семи холмах

Есть Лиссабон, похожий на все другие европейские столицы. Со своими Елисейскими полями Авенида-да-Либердади и пешеходным Арбатом — Руа-Аугушта... Это Байша — «Нижний город», восстановленный маркизом де Помбалом. Есть в Лиссабоне район банков, типа Сити, где в ночи сияет своими башнями торговый центр «Аморейра». Есть огромная трибуна для бескровной португальской корриды и стадион, собирающий поклонников лиссабонского футбольного клуба «Бенфика»...

Но чтобы по-настоящему почувствовать город и даже просто полюбоваться им, надо обязательно подняться на два из его семи холмов, на которых, как Рим и Москва, расположен Лиссабон.  С Москвой португальскую столицу роднит и святой-покровитель — Георгий Победоносец, во имя которого и нарекли крепость Сан-Жоржи, взирающую на город с холма Алфама, что к востоку от Байши. С запада «Нижний город» ограничивает Байрру-Алту —  «Верхний квартал».

Подъем на Байрру-Алту оставляет неизгладимое впечатление. Крутые склоны в Лиссабоне — самом гористом портовом городе мира — помогают преодолевать фуникулеры и единственный в своем роде подъемник филигранной металлической конструкции «Санта-Жушта» работы Эйфеля. Мы же воспользовались вагончиком фуникулера, судя по табличке внутри, постройки «Дженерал электрик» 1904 года...

Он и потащил нас вверх по узкой крутой улочке. «Зайцы» впрыгивали на ходу на подножку, держась за наружние поручни у дверей, а встречные прохожие, прижимались к стенам, чтобы пропустить медленно двигавшуюся вверх дребезжащую, выглядевшую хлипкой, но, по-видимому, надежную конструкцию. Не верилось, что мы находимся всего в нескольких метрах от парадного центра и напряженных магистралей большого города...

Если Байрру-Адту создавался в результате планомерного расширения города за пределы оборонительных стен и поэтому имеет почти прямоугольную сеть улиц, то Алфама, старейший из лиссабонских кварталов, поражает средневековой путаницей улиц, переулков и проходов.

Алфама — бывший мавританский квартал. Его название происходит от арабского «аль-хама», что означает «теплый источник». Улочки Алфамы в живописном беспорядке вьются вокруг крепостного холма. Извилистые и крутые, то и дело переходящие в лестницы, они не позволяют проникнуть сюда современному транспорту.

Так что вместо выхлопных газов квартал наполнен пронзительным запахом жарящихся сардин, а шум моторов заменяют пение птиц в вывешенных за окна клетках и крики петухов. На улицах женщины продают рыбу и овощи, то и дело попадаются лавчонки, пивные, закусочные и мастерские в подвалах. То вдруг попадаешь в проходной двор, в котором сидят старики, играют маленькие дети.

Байрру-Алту — квартал с налетом богемности, Алфама — место жизни в основном бедноты.

Кто-то скажет, что холмы Лиссабона местами похожи на парижский Монмартр, у кого-то уличная жизнь вызовет в памяти Неаполь. Но нет. Где еще увидишь такие нарядные изразцовые плитки с названиями улиц или обрамления из этих плиток — азулежу вокруг старых дверей с ручками в виде человеческой руки, чтобы стучать бронзовыми перстами о дерево, а то и целые фасады, блестящие глазурью на солнце?

И это повсюду развешенное белье, которое, как считают португальцы, лишь на солнце и ветру приобретает такой свежий запах — даже если дома и есть современная сушильная машина. У большинства обитателей Алфамы их, конечно, нет. В окнах видны в основном пожилые лица. Так и кажется, что это квартал стариков. Вот старушка кричит что-то с третьего этажа своей знакомой на улице и спускает ей на веревке корзинку для покупок с лежащей в ней сложенной банкнотой. Вот допотопная типография с открытой на улицу дверью. Через нее виден старинный печатный пресс.

В поисках «фаду»

Лиссабон имперский, Лиссабон, восстановленный маркизом де Помбалом и созданный заново Салазаром, Лиссабон Байрру-Алту и Алфамы объединяет трамвай. Да-да, трамвай, представляющий собой, пожалуй, самую яркую примету городского пейзажа. Потому что, похоже, его маленькие вагончики не меняли уже много десятков лет.

В Лиссабоне есть метро, есть множество автобусов. Наконец, в центре города, в Байше, ходит и обычный, самый современный по дизайну трамвай. Но такому не взобраться на высоты Байрру-Алту, не свернуть на кривых узких улочках Аяфамы. А вот на стареньком, под номером 28, можно объехать почти все кварталы, располагающиеся под сенью крепости Сан-Жоржи.

Некоторые улицы так узки, что трамвайные пути, поворачивая за угол, прижимаются к противоположной стене. В других хватает места на один путь, так что когда встречаются два трамвая с разных сторон, один должен ждать, пока проедет другой. Только диву можно даваться, откуда у лиссабонского трамвая берутся силы взбираться по невероятной крутизне улиц.

Трамваю в Лиссабоне более 100 лет. Обитатели города любовно называют его «желтеньким»: раньше все вагончики были окрашены только в этот цвет. Любимый туристами, он верно служит и лиссабонцам.

При диктатуре Салазара студенты, устраивая демонстрации, мазали трамвайные рельсы мылом. Вагончики буксовали, останавливались и перегораживали проезд, превращаясь в баррикады, которые не пропускали по узким улицам машины с полицией.

Но если трамвай связывает Лиссабон как бы в пространстве, то существует еще нечто, что объединяет город духовно.

Склонность португальцев к меланхолии, их настроенность на печаль о безвозвратно ушедших временах находит свое выражение и в музыкальном творчестве — «фаду», которые доказывают, что грустить — тоже приятно.

...Стоило нам выйти из вагончика фуникулера на его верхней остановке в Байрру-Алту, к нам, распознав в нас приезжих, подошел пожилой мужчина и сунул рекламный проспект заведения под названием «Лузу».

— Только там вы услышите настоящее фаду, — уверял он и чтобы еще больше заинтересовать нас, показывал отрывной купон на бесплатную порцию портвейна.

Мы взяли цветную листовку и пошли дальше, манимые полумраком таинственных улочек. Вскоре к нам подошли еще раз — с листовкой «Канту ду Камоэнс», а вскоре в руках у нас была уже целая коллекция рекламных проспектов, зазывающих «только у них» услышать «подлинное фаду».

«Фаду» (дословно «судьба») — это португальская разновидность городского романса. Есть фаду лирические и любовные, есть блатные и драматические, есть чисто народные, а есть и умелые стилизации под фольклор.

В отличие от Коимбры, где фаду — это прерогатива мужчин, в Лиссабоне поют и женщины. Одна из них — Амелиа Родригиш — стала настоящим символом лиссабонского фаду. Сегодня она уже очень пожилая женщина, а некогда занималась торговлей рыбой. И когда продавала свой товар, любила петь. Случайно ее услышал один импрессарио и сделал из нее звезду. Так что фаду поистине народная музыка.

...В ресторанчике, несмотря на его кажущуюся злачность, царила самая спокойная и дружелюбная атмосфера. Пела женщина средних лет. Аккомпанировали мужчины. Слов мы не понимали, и больше обращали внимание на музыкальное сопровождение и поведение присутствующих. Аккомпаниментом служила португальская гитара, маленькая, но с двенадцатью струнами.

В отличие от испанской, которая выступает в роли баса, португальская гитара ведет мелодию. А жизнь вокруг протекала, как и фаду, в ритме анданте — замедленные движения, загадочные взгляды...

В последнее время в Лиссабоне появилось немало ресторанов фаду, рассчитанных специально на туристов, поэтому надо знать места, где можно услышать настоящую «судьбу», а не просто попасть на шоу в кабаре. Но как было нам сделать верный выбор, когда вокруг столько зазывающих вывесок, а в руках — красочных приглашений? Хотя мы и были готовы, несмотря на поздний час, бродить и бродить но ночному городу в поисках его «судьбы»...

Португалия — страна небольшая даже по европейским меркам, разместившись на западе Пиренейского полуострова, она вытянулась вдоль Атлантики на 700 километров. Поэтому проделанное нами путешествие на автомобиле длиной более чем в полторы тысячи километров — неплохое знакомство с этой, пока еще малоизвестной россиянам, страной Европы.

В прошлом году несколько португальских певцов — так себе, средненького уровня (их у нас окрестили бы «попсой») — выпустили пластинку. На удивление, она стала весьма популярной. И, похоже, не могла не стать. Некоторые мелодии, звучавшие весьма бравурно, казалось, явно диссонировали с текстами. «Моя мама умерла. И теперь она на небе. И я очень рад за нее, потому что там ей хорошо», — примерно так звучали слова одной из песен.

Трудно сказать, то ли эти пески действительно отражают загадочный менталитет обитателей страны, затрагивая какие-то неведомые иностранцам струны португальской души, толи, наоборот, привлекают слушателей иронией и эпатажем. Но несомненно одно: залогом успеха стала главная тема пластинки, вынесенная в ее название: «Я иду в Фатиму».

Фатима — это центр паломничества, не менее важный и известный в католическом мире, чем Лурд во Франции. Не случайно, именно Фатима — одно из всего двух мест в Португалии, которые удостоил своим посещением папа римский.

И мы тоже, покинув пляжи и отгороженные живописными скалами бухты курортной зоны Алгарве, сначала через рисовые поля, рощи сосен и пробкового дуба, луга сиреневых и желтых цветов, а затем через эвкалиптовые леса двинулись на север, в Фатиму, слушая кассету с мрачновато-веселыми песнями португальских бардов.

В окрестностях Фатимы у дороги то и дело попадались группки из двух-трех человек, а то и одиночки, бредущие вдоль шоссе. Скромно одетые, не обращающие внимания на проносящиеся мимо машины и, как правило, с посохами в руках. Видно было: идут издалека.

— Это паломники, — пояснила наша милая спутница, опекун и одновременно водитель Сири, когда мы было спросили ее, почему бы нам не подбросить пару благообразных старушек в темной одежде, не спеша двигавшихся впереди нас.

Еще 80 лет назад Фатима была ничем не примечательным, можно сказать, Богом забытым местечком. Но 13 мая 1917 года там произошло чудо. Трое детей-пастушков стали свидетелями явления Девы Марии. Чудо повторялось 13 числа каждого следующего месяца вплоть до октября. Молва об этом быстро разнеслась не только по Португалии, но и по всему Пиренейскому полуострову. И в 1928 году в Фатиме, на месте явления пресвятой Богородицы, построили паломническую церковь, площадь перед которой пришлось сделать вдвое большей, чем площадь Святого Петра в Риме, чтобы она вмещала всех молящихся.

Говорят, 13 мая и 13 октября к Фатиме не проехать: все шоссе, ведущее туда, — сплошная пробка. Но в день нашего приезда площадь была малолюдна. Лишь по выложенной вдоль нее от самого шоссе белой дорожке ползли к храму на коленях одиночные паломники. Именно так, пусть и в наколенниках — дань времени — преодолевают они последние несколько сот метров перед святыней.

Слева, у стены, в специальной нише горели сотни свечей. Тут же их можно было и приобрести: опустишь в прорезь в камне 70 эскудо — бери большую, опустишь 40 — поменьше. В магазине у святыни можно, помимо подобающих месту религиозных сувениров, купить и довольно странные, на первый взгляд, предметы — пластиковые фигурки детей, части человеческого тела — руки, ноги, женские груди, сердца... Их, а также фотографии тех, о ком возносят молитвы паломники, мы увидели затем у шестисотметровой паперти перед изображениями пресвятой Богородицы. Позже, когда в португальских храмах мы замечали эти необычные предметы среди горящих свечей, уже не удивлялись: кто-то, значит, просил избавить от порока сердца, рака груди или ревматизма...

В огромном храме есть две могилы — в них покоятся тот пастушок и та пастушка, что были свидетелями явления Девы Марии в 1917 году. Третья пастушка жива до сих пор. Но сестру Лусию увидеть невозможно. Она среди других монахинь укрылась от мирских хлопот в кармелитском монастыре. Тайну послания Богородицы, с которой ей довелось общаться в раннем детстве, она открыла только папе римскому, А послание это было более чем необычным.

Если и сегодня шестая часть португальцев неграмотна, то что и говорить о малых детях в далеком 1917 году? Вернувшись домой, ошеломленные пастушки решили, что им надо молиться не то за ослика Руса, который принадлежал семье Лусии и который тогда болел, не то за какую-то светловолосую женщину — «руссу», как поведала им Богородица. Дети в провинциальной маленькой Фатиме, конечно же, не знали о существовании такой страны — России, и им слышалось лишь знакомое слово.

— Когда я впервые приехала несколько лет назад в Фатиму, — рассказывала наша гид, уроженка Советского Союза, — то насторожилась, когда мне стали говорить, что я должна помолиться за Россию. Думала, мало ли что, подвох какой-то. Но потом, оказалось, в этом и был заключен смысл послания Девы Марии.

То, что не смогли понять дети, на самом деле означало: «Если мои молитвы будут услышаны, Россия обратится в другую веру и наступит мир. В противном случае ее заблуждения распространятся по всему свету, неся с собой войны и гонения на церковь».

А отсюда главный смысл послания Девы Марии в Фатиме: «Россию будут сопровождать несчастья, пока за нее не будут как следует молиться».

Как все совпадает! Первая мировая война в самом разгаре. Россия после февральской революции катилась к смуте. Последний раз Дева Мария являлась в Фатиме в октябре... А затем Россия действительно обратилась в другую веру, пытаясь распространить свои заблуждения по всему свету и неся с собой войны и гонения на церковь.

Как тут не воздать свои молитвы небу! Мы были действительно поражены, узнав все это. Но не меньше были удивлены, когда, обойдя справа церковь и пройдя несколько десятков метров по парку, вдруг увидели поднимающуюся из-за деревьев... православную луковку.

А через пару минут перед нами предстала и церковь — судя по архитектуре, не очень давней постройки. Точнее не церковь, а довольно внушительное здание, над центральной частью которого и красовался лукообразный купол.

— Это   здание   «Голубой  дивизии», — объяснила Сири. Мы прошли внутрь. На втором этаже, под куполом, помешалась церковь. Действительно, православная. Среди икон мы нашли образ преподобного Германа Аляскинского, канонизированного русской зарубежной православной церковью и наиболее почитаемого в Америке. Коридоры и лестницы здания были пустынны, а внизу, в холле, у киоска, где продавались иконки, открытки, религиозная литература и видеокассеты, висела табличка: «Буду через полчаса». Позже португальский журналист Жозе Мильязеш Пинту рассказал о «Голубой дивизии» и объяснил появление православного храма в Фатиме.

«Голубая дивизия» (не путать с испанским подразделением, посланным воевать в Россию) — религиозная католическая организация антисоветской направленности, которая была создана после второй мировой войны в США, с целью препятствовать распространению коммунизма в мире.

И именно здесь, в Фатиме, долгие годы хранилась подлинная икона Казанской Божьей матери, считавшаяся безвозвратно утерянной. Как известно, обретенная еще Иваном Грозным при взятии Казани, чудотворная икона исчезла в смутные революционные годы. Но, как выяснил журналист, с войсками Врангеля она попала в Крым, оттуда в Румынию, а затем оказалась в США. От русских эмигрантов икона и перешла к «Голубой дивизии». Свое здание в Фатиме «Голубая дивизия» построила в 50-е годы, а православная церковь при нем, зовущаяся там «Византийской», была специально предназначена для иконы Казанской Божьей матери.

Жозе еще сам видел ее — старинную, в дорогом золотом окладе, украшенном драгоценными камнями. По условию прежних владельцев иконы, она должна была вернуться в Россию после падения коммунистического режима. Но вместо этого, сравнительно недавно, из Португалии она была переправлена в Ватикан, где находится и по сей день. И когда Россия вновь обретет ее, неясно.

Зато доподлинно известно одно: с возвращением иконы тоже связывают избавление от напастей, обрушившихся в XX веке на нашу страну. В общем, есть о чем помолиться в Фатиме и православному россиянину...

Ленточки еще не сожгли…

В Коимбру мы приехали под вечер. Третий важнейший город Португалии во многом необычен. Он невелик, но набережная реки Мондегу выглядит вполне по-столичному и в то же время своим уютом и миниатюрностью издали напоминает богатый среднеевропейский курорт, типа Карловых Вар. По крутым и узким улицам снуют троллейбусы, которые — где бы их ни встретишь — почему-то сразу вызывают ассоциации с родной страной.

В городе над всем господствует университет: 20 из 100 тысяч обитателей Коимбры — студенты. Причем господствует над городом и в прямом смысле: он находится на горе, в здании бывшей королевской резиденции, которую Жуан III и передал под нужды науки и просвещения.

Коимбрский университет — старейший, а до 1910 года и единственный в Португалии. И мы, приехав в Коимбру, первым делом поспешили наверх, к университету. Его большой двор одним краем открывался на смотровую площадку с видом на реку, за которой над темнеющими в легкой дымке невысокими горами быстро таял закат. А над площадью возвышалась башня с часами, чей звон не только давно уже стал отличительной приметой города, но и вошел в традиции и фольклор местных студентов.

В этих часах есть колокол по прозвищу «Коза». Он не раз становился жертвой студенческих проказ, ибо именно он возвещает о закрытии университета на ночь, а утром — о начале занятий. В конце прошлого века студенты, которые были по горло сыты суровыми университетскими законами, украли «козу», после чего разразился скандал, а колокол пришлось заменить на новый.

Когда мы вошли в университетский двор, он уже «проблеял», так что площадь была пуста. Пока «козочка», как еще его иногда ласково зовут студенты, безмолвствовал, город был в их распоряжении.

По другому склону холма петляли дорожки и стояли камни с выбитыми на них стихами, названиями факультетов, годами и именами. Университет дал миру святого Антония Падуанского, великого поэта Луиса де Камоэнса и диктатора Салазара. Последний, кстати, преподавал в Коимбре, а затем построил новое здание для альма-матер. Это, однако, не помешало университету сохранить вольный дух; и в 60 — 70 годы город захлестывали студенческие волнения, предшествовавшие апрельской революции. Так что в этом аристократическом, академическом и традиционалистском городе слово «демократия» весьма популярно.

По торжественным случаям студенты носят черные плащи-пелерины, которые украшены разноцветными ленточками. Их цвета означают факультет, а количество — год обучения. Но день нашего приезда не был праздничным, а после блеяния «козы» студенты больше думают о веселых посиделках в кабачках и барах, чем о делах академических. В середине мая, после экзаменов, студенты Коимбры сжигают свои ленточки, устраивая шумный праздник, показывая, что на время каникул они — вне зависимости от будущей специальности — просто отдыхающая молодежь. А город пустеет и становится совсем тихим. Так что нам повезло — мы попали в Коимбру еще до сожжения ленточек и на следующее утро смогли увидеть черные плащи, благо студенты пикетировали дороги, собирая подписи протеста против необходимости платить «пропина» — весьма символическую, по здешним меркам, плату за образование.

Поддержанию культурных традиций в Коимбре способствуют так называемые «республики» — некие подобия студенческих общежитий. Как правило, это дома, где живут учащиеся, приехавшие из провинции. В каждой из «республик» есть свой устав, порядки и правила. Причем дети родителей, «приписанных» в свое время к одной из «республик», поступая в университет, поселяются в ней же. Столь же патриотично относится к своим «республикам» и обслуживающий персонал: некоторые работают там по 70-80 лет...

Лишь спустившись с университетского холма, мы вспомнили, что с самого утра ничего не ели.

Ресторан был светлым, веселым и полным молодежи. На посетителях не было ни черных плащей, ни ленточек, но не признать студентов в этом братстве, окружавшем столы с кувшинами домашнего вина, было просто невозможно.

Меню было обычным — жареные сардины, суп «калду верде», свинина по-алентежуански. Единственное, что вызвало наш интерес, был «бифштекс по-демократически». Не знаем, как бифштекс, но обстановка была действительно самая демократичная.

На соседний стол, за которым было особенно весело, подали торт с двумя десятками свечей. И под общее пение «Нарру birthday tо уоu» — на португальском языке — виновник торжества выпустил на них весь запас воздуха из легких. Зааплодировал весь зал, не остались безучастны и мы. И в этот момент поняли, что тоже как-то сами собой стали членами одной большой компании.

Мы   уже   расплачивались,   когда студенты затянули фаду.  В отличие от Лиссабона, где настоящая «судьба» — творчество чисто народное, в Коимбре — фаду прерогатива студенческих ансамблей. И вселенская грусть окрашивается здесь оптимизмом молодости. Говорят, председатель португальского парламента Алмейда Сантуш, учившийся в Коимбре, до сих иногда радует слушателей исполнением фаду.

Бесшабашное   настроение,   когда совсем не хочется смотреть на часы даже в столь позднее время, видимо, передалось и нам, потому что, когда мы наконец вышли на улицу и направились буквально куда глаза глядят, тут-то и оказалось, что мы напрочь забыли, где оставили машину. В общем, заблудились... Мы раза два выходили на одну и ту же площадь и поняли: чтобы выбраться из этого заколдованного круга, надо сперва найти свой ресторан. Но как, если мы даже не запомнили его названия?

И вдруг услышали звуки фаду и, пойдя на пение, увидели знакомые двери. Над дверьми красовалась вывеска — «Демократика». Вот откуда и «экзотическая» строчка в меню!

Найти дорогу от ресторана было проще: мы общими усилиями воссоздали наш путь — налево, налево и направо. И вот уже мы у нашего фордовского «вэна». Слава Богу, мы приехали в Коимбру до того, как здесь сожгли ленточки!

Север есть Север

Сколько раз мы слышали: «Север, Север,  Север».   И   погода   там иная — более сырая и прохладная, по сравнению с Алгарве и даже Лиссабоном, и растительность более суровая и менее богатая, и нравы другие, а обычаи — более консервативные. Слышали, что южане завидуют большему экономическому благополучию северян, а северяне гордятся тем, что они, несмотря на заносчивость лиссабонцев, и есть настоящие португальцы, ибо именно на Севере и зародилось первое независимое португальское государство...

Брага — главный город провинции Минью, которая и дала начало Португальскому государству. Именно отсюда росла и крепла в сражениях с маврами и испанцами страна. В ней же находится и первая столица Португалии — Гимараинш. Этот небольшой город, лежащий неподалеку от Браги, гордо именует себя «колыбелью Португалии». Причем это можно понимать и в прямом смысле: именно здесь родился Афонсу Энрикиш, который провозгласил графство Портукале, находившееся между реками Минью и Доуру, королевством Португалия. На Святом холме над городом стоит увенчанная зубцами крепость, где в 1100 году Энрикиш и появился на свет.

Поэтому, приехав под вечер в Гимараинш, мы первым делом и отправились к Святому холму. На его вершину ведет автомобильная дорога, но мы не могли отказать себе в удовольствии прокатиться в кабинке канатки. Успели вовремя: за нами станцию закрыли и предупредили, что вниз мы уже спуститься не сможем, через пять минут подъемник отключают. Отступать было поздно, и мы сначала над красными черепичными крышами окраин города, потом над кронами могучих сосен, а затем над голыми скалами поползли вверх.

Парк вокруг исторической крепости казался вымершим. Живым смотрелся лишь португальский флаг, гордо реявший над ее смотровой башней. Только из ресторанчика по-соседству разбредались, точнее, разъезжались отдельные посетители. Один из них и предложил нас подвезти, когда мы спросили, как нам спуститься вниз. Если бы не он, идти бы нам по бесконечному серпантину.

Обладатель черного «мерседеса» оказался управляющим небольшой швейной фабрики. Именно такие текстильные и обувные предприятия, выросшие в последнее время в городах португальского Севера, и обеспечивают благосостояние их жителям на зависть южанам. Дела идут неплохо, не без гордости поведал мужчина, заказы на фабрике размешают многие фирмы, включая и знаменитый «Адидас».

Машина не оставляла сомнений в материальном благополучии ее владельца, и все же что-то простовато-домашнее сквозило и в облике, и в одежде, и в манерах водителя.

Семья — святое для португальцев, и разговоры с посторонними на эту тему не приветствуются. Но владелец «мерседеса» был словоохотлив. Была суббота, и он, согласно старой традиции, живущей, правда, еще только в провинции, мог позволить провести день в свое удовольствие. Воскресенье португальские мужчины уделяют семье, а вот в первый выходной отправляются в таверну или ресторан — посидеть за стаканчиком вина с друзьями, поговорить о футболе.

Конечно, он болеет за команду родного Гимараинша, но если сходятся лиссабонская «Бенфика» и «Порту»...

Порту — это не просто второй по величине город страны и вечный соперник Лиссабона, это поистине столица португальского Севера.

Здесь долгое время не разрешалось селиться аристократии, а купеческий пуританский дух его обитателей делал его более консервативным. Поэтому и сегодня, если Лиссабон космополитичен, как и всякая столица, то Порту настроен традиционалистски. В общем, похоже, обитатели преуспевающего Севера, который-то они и считают «настоящей Португалией», никак не могут простить Лиссабону, что он, а не Порту стал столицей страны. И реванш они стараются взять где только могут. Особенно на футбольном поле.

...Воскресным вечером, часов с шести, центр Порту стал наполняться звуками автомобильных гудков. По улицам — сначала по одной, затем целыми группами к Авенида-дуз-Алиадуш, переходящую в главную площадь Праса-да-Либердади, стали стекаться машины, над которыми развевались голубые флаги клуба «Порту». Из окон других высовывались руки с такими же голубыми шарфами. До конца матча оставалось еще минут десять, но исход игры был уже предрешен, и «Порту» в очередной раз становился чемпионом страны. А когда часы отмерили последние минуты встречи, ликовал уже весь город. Автомобильные гудки, звуки рожков, свистков, рев мотоциклетных моторов и скандирование «Вива Порту!» слились в общий гул. Авенида-дуз-Алиадуш заполнилась людьми всех возрастов с флагами, шарфами, плакатами. Машины, в которых сидели целые семьи, а малые дети свешивали наружу ноги, устроившись на открытых окнах, бесконечное число раз, плотным потоком, объезжали площадь. А полиция, которой тоже собралось немало, лишь молча и весьма спокойно взирала на все происходящее. И даже начавшийся вдруг ливень не остудил патриотический пыл обитателей Порту.

Но описать разлившийся по городу праздник словами невозможно, потому что даже нам, далеким от футбольных страстей Португалии, передалось общее настроение. И мы тоже прикупили голубые шарфы и кепки с символикой «Порту» и скандировали «Вива Порту!»

Ликование длилось до глубокой ночи. Да, похоже, в городе никто и не собирался ложиться спать. Но все было мирно, без пьяных драк и потасовок. Самое агрессивное, на что были способны фанаты, — это скандирование рифмованной фразы, которую можно перевести примерно так: «Чтоб ты сгорел, Лиссабон!»

Мы бы никогда в жизни не пожелали такой участи прекрасному городу на реке Тежу, который успели полюбить не меньше Порту.         

Город Порту дал название не только стране, но и напитку, который обеспечил этой стране славу. И если у нас портвейн — увы! — стал едва ли ни синонимом плебейского вкуса, в самой Португалии да и во всем цивилизованном мире — это один из атрибутов изысканности и хорошего тона.

Если в Порту вечером выйти на смотровую площадку у Се — кафедрального собора, откуда открывается вид на противоположный берег Доуру, на котором лежит Вила-Нова-ди-Гая, только и видишь перед собой светящиеся во тьме вывески. Все они — названия компаний, производящих портвейн. Их обосновалось в городе шесть десятков.

Вила-Нова-ди-Гая — не просто центр производства, а поистине столица портвейна. Спустившись днем к реке, нельзя не обратить внимания на стоящие у берега большие лодки с винными бочками, а едва ли не на всех фонарных столбах на набережной — рекламные объявления со стрелками, указывающими путь к винным погребкам. Вывески и надписи с названиями и торговыми знаками красуются на заборах и стенах домов, светятся в ночи: «Сандеман», «Барруш», «Феррейра», «Кален», «Осборн». «Кокберн», «Форрестер», «Оффли», «Копке»...

Погреба последней оказались на нашем пути первыми.

Перед походом в царство вина, которое начиналось сразу у входа в погреб и уходило в полумрак рядами дубовых бочек, нам было предложено попробовать белый портвейн. На столе появились три бокала — с сухим и сладким портвейном и вином, называемым «Лагрима» — «Слеза».

Девушка-хозяйка объясняла:

—  Сухой  и  полусладкий  портвейн  подается холодным, в качестве аперитива перед едой. Сладкий — теплым, к десерту.

—  А что за странное название «Лагрима»?

— А вы посмотрите на бокал: вино, как слеза, стекает по стенке. Попробуйте и сравните...

Нас не нужно было уговаривать. Порту — это то самое место, где и нужно угощаться портвейном.

— Вначале надо немного отпить, подержать вино во рту, чтобы почувствовать его вкус, а уже потом медленно глотать. Когда глотаешь, вкус должен меняться. Чем больше меняется, тем лучше вино...

Согласно легенде, портвейн прославился благодаря двум сыновьям богатого английского купца. Попробовав местного вина, которое было смешано с бренди, чтобы оно лучше сохранилось во время плавания к противоположному берегу Ла-Манша, они пришли в такой восторг, что начали импортировать его в больших количествах, и скоро вино из Порту покорило всю Англию. По кабальному договору 1703 года производство и продажа портвейна оказались почти полностью в руках англичан, и с тех пор это благородное вино заняло уже прочное место на самых изысканных столах Британии. Отсюда и английские названия большинства компаний, занятых производством и торговлей портвейном, — список их возглавляет «Сандеман», за которым следуют «Осборн», «Кокберн» и другие. Хотя вино из долины Доуру и является поистине национальным напитком страны, львиная его доля идет в другие европейские страны, в первую очередь в Англию.

Свой путь к столам вино начинает с виноградников, находящихся в сотне километров от Порту. Область производства портвейна уже с XVIII века определяется законом — это террасные склоны долины Доуру между Пезу-да-Регуа и испанской границей. Говорят, что виноградники верхней Доуру существовали еще в римские времена. Эта область таит в себе геологическую загадку: полагают, что сланцевые слои, содержащие влагу, накапливают тепло днем и излучают его в холодные ночи.

Так как портвейн должен иметь крепость 19-22 градуса, а после естественной ферментации вино «набирает» лишь до 12 градусов, в него и добавляют агуарденте — «огненную воду». В этом и состоит секрет портвейна, — конечно, не считая уникальных почв и особых климатических условий, выбора сорта винограда и технологии, которая вырабатывалась на протяжении почти тысячи лет.

В Португалии агуарденте делают из винограда, груш, других плодов и фруктов. Агуарденте бывает выдержанное, облагороженное хранением в дубовой бочке, бывает и «свежее» — его называют «багасу» — тем, кто пробовал чачу или итальянскую граппу, его вкус покажется знакомым. Для производства портвейна идет агуарденте, сделанное из жмыхов того самого винограда, из которого было приготовлено вино. Причем качество агуарденте, идущего для производства портвейна, контролируется Институтом портвейна. Есть и такой в городе Порту, который специально следит за тем, чтобы не уронить добрую марку.

Первую зиму после уборки урожая молодое вино, которое должно превратиться в портвейн, спокойно спит в том самом районе, где оно было выращено. И лишь весной отправляется в Вила-Нова-ди-Гая, навстречу своей славе.

Раньше вино доставлялось в Порту по реке на лодках. Теперь это происходит более прозаически. Но о тех славных временах напоминают соревнования, что ежегодно устраиваются на реке. 24 июня, в день св. Иоанна, покровителя Порту, фирмы состязаются в гонках лодок.

После привоза в Вила-Нова-ди-Гая, где стена к стене стоят склады виноторговцев, портвейн переливается в 420-литровые дубовые бочки, в которых выдерживается как минимум 2-3 года. Некоторые, особенно ценные сорта, хранятся в бочках до 50 лет! Самый старый портвейн, который можно купить в подвалах «Копке» — урожая 1935 года.

...Мы было думали для сравнения заглянуть еще в подвальчик-другой. Но после часовой экскурсии по «Копке» переменили свои планы: такие же туры устраивают едва ли не все компании, а их в Вила-Нова-ди-Гая, как вы помните, шесть десятков. Обойти даже часть из них было бы просто не в наших силах! Хотя некоторые иностранцы отправляются на левобережье Доуру специально, чтобы побродить по погребкам.

Ну а что же значит «вино из Порту» не для туристов, а для самих португальцев?

— Это вино для богатых. Или для экспорта, — говорили нам многие.

Раньше в португальских домах его подавали лишь на Рождество. Да и сегодня бедные люди пьют портвейн только по праздникам. А угощают портвейном лишь тех, к кому относятся с почтением.

В отличие от Англии, где особенно популярны сухие портвейны, в Португалии больше предпочитают сладкие. Причем портвейн — нигде, кроме России, никогда не пьют за едой. К портвейну подают лишь соленые орешки — если пьют до еды, и шоколад или кофе — если после.

Но в любом случае, когда вам в португальском доме предложат бокал портвейна, знайте — вас по-настоящему уважают.                                                            

Подборку материалов по  Португалии подготовили наши спец. корр. Никита Кривцов и Николай Рогинский. Фото авторов.

Более века назад российский император Александр III в рескрипте наследнику престола подчеркнул необходимость «соединить обильные дарами природы Сибирские области сетью внутренних рельсовых сообщений». Так началось строительство Великого сибирского железнодорожного пути. Первоначально транссибирская магистраль должна была пересечь Обь в районе старинного села Колывань. Но, по настоянию начальника изыскательской партии инженера Н. Г. Гарина-Михайловского, в проекте были произведены изменения. Как итог — в сосновом бору на берегу Оби возник Ново-Николаевский поселок, впоследствии ставший крупнейшим городом Русской Азии.

Развитие города прежде всего опиралось на приток населения из прилегающей округи, сопровождавшийся нередко и переносом жилых строений. В начале XX века он представлял собою сплошную строительную площадку. Вот что писали о Ново-Николаевске в «Альбоме видов Ново-Николаевска 1895-1913 гг.»:

«Городское общественное управление, несмотря на кратковременность своего существования, успело поставить город по своему благоустройству и культурному виду наряду с лучшими старинными городами Сибири и в некоторых отношениях даже опередило эти города. Общая картина го рода дает полное основание предполагать, что через несколько лет город Ново-Николаевск превзойдет численностью населения и своим благоустройством все города Сибири.»

С самого начала и большую часть своей жизни Ново-Николаевск был деревянным. Причем стоимость украшений порою составляла до четверти стоимости дома. Деревянный город был неповторим по красоте и выдумке. По крайней мере, сейчас так об этом вспоминают...

В 1925 году с образованием огромного Сибирского края, раскинувшегося от болот Васюганья до Забайкальских степей, Ново-Николаевск становится его административным центром. В 1926 году утверждается новое название — Новосибирск.

Новый статус центра Сибири заметно повлиял на внешний облик города. В его застройке впервые появляются монументальные трех-, четырех-, пятиэтажные здания, созданные по проектам сибирских архитекторов.

Новосибирск 40 — 50 годов представлял собой конгломерат мало связанных между собой рабочих поселков, возникавших, главным образом, в зонах крупных промышленных предприятий по берегам Оби. Оттого и сам облик Новосибирска нес печать провинциального прошлого.

И только после 1953 года, с возведением моста через Обь, город вступил в полосу индустриального строительства. Однако этот новый период развития, естественно, не снял всех ранее накопившихся проблем.

Для городов с многовековым укладом и историей сто лет —небольшой отрезок времени. Но для Новосибирска — это вся жизнь. Реально для сотен деревень и поселков, разбросанных в округе в количестве неисчислимом, Новосибирск был и остается старшим братом, местом, куда люди вот уже на протяжении ста лет едут за лучшей долей. Новосибирск — это столица, город, географически соединивший Урал с Восточной Сибирью...

Сегодняшний Новосибирск остается крупнейшим научным, промышленным и культурным центром. И параллельно существовавшая историческая уникальность еще вчера как будто не требовала доказательств. Однако на сегодняшний день даже само место зарождения Ново-Николаевска в городе никак не обозначено. Неведомо многим новосибирцам, что в самом центре нынешнего города существовала речка Каменка, где ловили рыбу и водились раки. «А за Каменку и вовсе ходили на медведей», — вспоминали старожилы. Но — как итог — уже сегодня из 60 домов, памятников русского деревенского зодчества, осталось не более десяти! А когда-то их, «ветхих жилых строений», насчитывалось до пяти тысяч... Но даже из этих десяти деревянных домов не найти ни одного в буклете о Новосибирске. Причина проста — не фотогеничны...

И вот я оказался на улицах Новосибирска с фотокамерой в руках. Заново повторяться, пусть и в фотографиях, занятие не из самых благодарных. Чтобы начать удивлять других (своими фотоработами), нужно было научиться удивляться самому. Нужен был новый ход, а не только новые ракурсы. Днем. А ночью?

Еще пару лет назад после двадцати одного часа на улицах Новосибирска редко мелькали тени прохожих и наземный транспорт шуршал резиной вдоль опустевших тротуаров с интервалом не менее 30-40 минут. Как и положено, с приходом ночи в городе наступала иная жизнь, вместе с ней исчезал и весь будничный облик индустриального центра, который за эти прошедшие несколько лет изменился неузнаваемо и безвозвратно...

В вечерних сумерках акценты и ориентиры меняются удивительным образом. Опыт первого дня (вечера) фотосъемки удивил своими результатами. В кадр попала часовня Святителя Николая, восстановленная в 1993 году к 100-летию Новосибирска. Случайно или нет, но строение, и днем привлекающее к себе сотни взоров проезжающих и проходящих мимо людей (центр города все-таки), считается непременной гордостью новосибирцев и визитной карточкой города. Возможно, поэтому — с нее, как с первоначально и удачно выбранной, — и началась тема ночного города...

На протяжении более чем двух месяцев продолжалась эта работа: многократно менялись места съемки на улицах и экспозиция в фотокамере. Но неизменным оставалось лишь время съемки — ночь. Поскольку лишь она, ночь, позволяла по-новому взглянуть на этот идеально несовершенный кирпично-оштукатуренный мир. Где даже присутствие фонарей не всегда было обязательным условием. Так, по крайней мере, произошло при съемке католического костела, построенного два года назад. То же происходило и на Оби, при съемке моста и метро. Экспозиция, определявшаяся двумя минутами, позволяла «пролетать» в кадре облакам и оставлять свои разноцветные узоры на водной глади реки. Менялся облик подворотен и пятачков, и с высоты птичьего полета (23-й этаж гостиницы «Новосибирск») представал уже другой город, и перед глазами в желто-зеленом отдельно выхваченном ракурсе вставали колонны Театра оперы и балета, только одним своим видом подчеркивая знаки уходящей эпохи...

На улицах в моих ночных кадрах нет людей. Но это не многолюдная Москва и не Нью-Васюки. И единственная примета толпы — фейерверк над головами новосибирцев. Все остальное за кадром. Но разве именно ночью на улицы города вы выбираетесь только для того, чтобы поглазеть на лица случайных прохожих? А что вы скажете об особом ночном воздухе и таких же неуловимых возможностях осязания?.. И, если в очередной выход в город (живете или только проездом в Новосибирске) вам заново удастся ответить на вопрос — почему Красный проспект в этом городе называется «Красным», — можете спокойно отпраапяться спать: вечер вами прожит не зря. Глазам-то уж вы поверьте!                                            

Андрей Шапран / фото автора

Новосибирск

Первый  раз в жизни еду в арестантском отсеке полицейской  машины.  Наблюдаю происходящее  за  окном через обманчивую в своей элегантности   решетку, но сделанную качественно и крепко. Через клетчатое окно знакомый пейзаж смотрится несколько необычно. Детям это еще интереснее. Наши спутпики-американцы тоже   крутят  головами по сторонам, возбужденно улыбаясь и всячески акцентируя комичность происходящего — для законопослушных граждан США эта ситуация еще более экзотична и волнительна. «Привыкай...», — по-отечески наставляю я сына-подростка. Мой черный юмор не вызывает особого отклика у попутчиков-«подельщиков», они лишь из вежливости улыбаются.

Происходящее особенно забавно потому, что все мы едем на праздник.

Каждую осень, в начале октября, в пригороде Портленда (Северо-Запад США, штат Орегон) проходит традиционное популярное празднество — фестиваль Лосося. В очень красивом Оксбоу-парке, расположенном на Сэнди-Ривср («Песчаная река»), собирается множество народа, парковок для машин не хватает, так что от въезда в парк до места действия приходится добираться на пассажирских вэнах (микроавтобусах). В этом году желающих участвовать в фестивале так много, что даже офис шерифа вынужден был предоставить свой служебный транспорт...

Все западное побережье Северной Америки от Аляски до Калифорнии, подобно нашему Дальнему Востоку, — исконные места промышленного промысла и любительского лова лосося. Рыбалка здесь — не просто хобби, это очень важная часть жизни, отражающая историю и экономику всего региона, равно как его политические реалии. Вокруг охраны и добычи лосося идут непрекращающиеся баталии между политическими партиями, промышленниками, учеными, бизнесменами, общественностью, представителями индейских меньшинств. Правительство вынуждено лавировать между всеми этими разнообразными течениями, вырабатывая некую оптимальную линию, соответствующую приоритетам реальности, интересам всесильного бизнеса и здравому смыслу в понимании основной массы налогоплательщиков, что является делом нелегким. Так что о рыбе, и прежде всего о лососе, в этих краях наслышаны все, это одна из постоянно насущных тем.

Наш водитель — молодая улыбчивая девушка в форме рейнджера с многочисленными нашивками и эмблемами — останавливает машину, и мы все высыпаем наружу.

На открытой лужайке высокого берега Сэнди разбиты огромные шатры и установлена крытая сцена: в этих местах осень — пора дождей. Сегодня великолепный в своем разнообразии осенний день, нам достанется и солнце, и моросящий дождик, и ливень — это Орегон...

В одном из шатров-павильонов — экспозиции организаций, связанных с охраной природы, продажа сувениров и всевозможные обучающие развлечения для детей. Среди прочего макет речной долины в ящике, куда сам льешь воду и наблюдаешь результаты эрозии; разложенные на столах карандаши и картинки-раскраски «все про лосося»; красочные штемпели с изображением животных и растений; плей-до (здешний аналог пластилина) для лепки; видео о природе; чучела наиболее обычных зверей и птиц; пробирки с заспиртованными икринками лосося на разных стадиях развития; медвежий череп с огромными клыками, кусок шкуры койота, орлиное перо — все это, чтобы потрогать руками (что психологически крайне важно для развития детской любознательности и интереса), и многое другое.

Рядом разбита огромная палатка, напоминающая по форме рыбу. Перед входом в нее разновозрастная ребятня наряжается в разложенные на траве костюмы, выстраивается паровозиком в дружную воодушевленную очередь, заходит внутрь этой чудо-рыбины, усаживается кружком и слушает захватывающие истории, которые рассказывает рейнджер, — о природе и живущих в ней существах.

Под навесом напротив — кухня с прилавками, рядами столов и огромными жаровнями, где сегодня на углях готовится самый деликатесный из всех лососей — чавыча. Без веселой и вкусной еды в Америке немыслимо ни одно общественно-развлекательное мероприятие, а уж тем более на природе.

На площадке, где проходит праздник, все прекрасно организовано — рейнджеры парка, их ассистенты, подрабатывающие в эти горячие дни студенты и добровольцы-пенсионеры, обеспечивают ют незаметный, но жизненно-важный сервис, который ненавязчиво вносит порядок и удобство в происходящее; разводку машин на стоянки, раздачу карт парка и т. д.

Организация безупречна и с точки зрения чистоты: пластиковые мешки из продуманно расположенных урн вовремя изымаются, кабинки переносных туалетов установлены недалеко от наиболее людных мест. За день здесь побывает несколько тысяч человек, но нигде на траве не останется ни одной банки из-под пепси или фантика от конфет.

Веселье здесь самое искреннее, но все при этом безоговорочно корректны и доброжелательны друг к другу. Нет, как у нас, обязательного угарного куража: алкоголь (даже пиво) на такого рода сборищах в публичных местах запрещен, и не только пьяных, но даже людей «навеселе» здесь не бывает.

Начинаем мы этот день, как и все вокруг, в приподнятом праздничном настроении. Для меня все происходящее имеет еще особый смысл: я воспринимаю это и как символ исходного единения России и Америки — все тихоокеанские лососи (за исключением одного нашего вида — симы) встречаются вдоль побережий обеих стран, отражая сходство природных условий и связанных с ними исконных традиций в жизни людей. Нерест лосося испокон веков являлся особым событием для камчадалов и всех коренных народностей Дальнего Востока. Участвуя в фестивале Лосося сегодня, здесь, я как бы соприкасаюсь с важной стороной жизни и российского тихоокеанского побережья, еще раз убеждаясь в условности политических делений и границ.

Мы здесь не в первый раз, у каждого из моих спутников уже сформировались свои интересы: у пятилетней дочери глаза разбегаются от обилия игр, костюмов и прочих интересностей; четырнадцатилетний сын прямиком направляется в павильон к лотку с охотничьими ножами и индейскими «фенечками» (украшениями-сувенирами); мы с женой, как всегда, изучаем происходящее вокруг...

Каждый раз, наблюдая американцев на подобных празднествах, вновь и вновь поражаешься тому, насколько они доброжелательны, настроены на игру в самых разнообразных ее проявлениях и как умеют получать от этой игры удовольствие.

Контингент очень разный. Вот пожилая пара, сильно за семьдесят, причем, оба в джинсах, ковбойских шляпах и сапогах — классический техасский имидж Америки. Две молодые мамы, смеясь, разговаривают друг с другом, придерживая на груди одинаковые рюкзачки-гамаки, из которых свисают крошечные ножки в смешных адидасовских носках микроскопического размера — у меня каждый раз при виде подобного зрелища замирает сердце: подвешенным в рюкзаках младенцам самое большее недели по три. Американцы начинают таскать детей повсюду буквально с первого дня — почти эмбриончиков видишь на выставках, в музеях, в парках, на улицах города. Здесь же стайка подростков гремит цепями на чрезмерно приспущенных штанах неимоверной ширины — нынешняя мода (почему эти достопримечательные порты не спадают окончательно, для меня такая же загадка, как и то, каким образом держатся береты на затылках у наших десантников-дембелей). Лихая молодежь, отсвечивающая замысловато выбритыми и раскрашенными затылками, соседствует с техасскими пенсионерами очень гармонично, иллюстрируя собой главную особенность американского общества — разнообразие и взаимную терпимость.

Конечно же, полно детей, и многие из них уже носятся с цветными печатями рыб, зверей и птиц на носах и на щеках — успели проштамповать себя специальной безвредной краской даже до официального открытия фестиваля. Впрочем, «официального» сказано слишком громко. Оно сводится к тому, что рейнджер, наряженный популярным на всю страну мишкой Смоки (символ защиты лесов от пожаров и охраны природы в целом), приглашает всех начать веселье, ансамбль кантри-мьюзик на сцене начинает зажигательную мелодию, зрители хлопают, свистят и улюлюкают вразнобой, приветствуя открытие фестиваля.

Фестиваль Лосося проводится уже четырнадцать лет подряд и является прекрасной возможностью объединить усилия всех тех многочисленных служб и организаций, которые занимаются охраной природы уникального по красоте Северо-Запада США. Лосось как таковой — это ключевой, очень особый, но все же лишь повод поговорить с людьми о гораздо более широких проблемах. И поговорить интересно, весело, познавательно, избежав занудной поучительности традиционных экологических дискуссий.

Проблема охраны лосося для региона не нова. Индейские племена, исконно населявшие эту землю, по сути дела, веками существовали на лососе. Его массовый сезонный отлов (огромными — в полтора метра диаметром сачками на длинных шестах) с дощатых настилов над водопадами, порогами и перекатами, где рыба задерживается, преодолевая особенно сильное течение, давал запас продуктов на зиму, товар для торгового обмена с другими индейскими племенами.

По представлениям индейцев, населявших нынешний Северо-Запад США, лосось был вовсе и не рыбой. а воплощающимся в рыбу людским племенем, живущим в потаенных подводных деревнях и выходящим к людям в облике рыб, чтобы накормить иные сухопутные племена. Каждый раз, когда индейцы съедали лосося, он вновь воплощался в человека в своей подводной жизни. Этому могли помешать лишь людское неуважение, осквернение рыбы кем-либо непосвященным в таинство лова, приготовления и трапезы, а также — брошенные по недосмотру кости рыб. Все они должны были вновь вернуться в реку — после еды сердце лосося сжигали на костре, а все кости тщательно собирали и с церемониями опускали в воду обязательно до захода солнца.

Потеря одной косточки могла означать потерю пальца, а то и руки у вновь возрождающегося человека подводного лососиного племени.

Взаимоотношения человека и лосося определялись вождем рыбьего племени, приходящим, по легенде, к людям в облике индейского юноши: он подсказывал индейцам, когда и как надо осуществлять лов. В результате каждое индейское племя, владея той или иной территорией, следовало на ней строгим законам, регламентирующим промысел, и использовало особое орудие лова на каждой конкретной реке в зависимости от ее глубины, течения и прозрачности. Разделка рыбы — это был уже особый ритуал и мог выполняться лишь строго определенным образом и только специальными ритуальными ножами, сделанными из камня или раковин. Копчение разделанного лосося тоже было самостоятельным, со множеством секретов, ритуальным искусством, которым владели далеко не все и которое позволяло впоследствии хранить заготовленную рыбу без потерь до следующего нерестового хода.

Лосось у многих народов был основной пищей, как, например, хлеб у белого человека. Он ценился выше любого богатства. У индейцев не было слова «рыба», у них это понятие определялось словом «лосось», олицетворявшим абсолютную ценность и совершенство. Легенды, искусство, вся жизнь и творчество многих индейских народов были связаны с лососем. Как и у исконных народностей нашего Дальнего Востока.

Промысел лосося являлся у индейцев одним из стержней, поддерживающих самобытность племенной культуры и всего уклада жизни в целом и не ставил под угрозу существование этой рыбы.

Но вот началось освоение Северо-Запада белыми переселенцами с Востока. Темпы развития региона, ускорявшиеся в геометрической прогрессии, неизбежно требовали все больше и больше энергии, основным источником которой в этой части страны стали восемь гидроэлектростанций на. реках Колумбия (второй по полноводности после Миссисипи реки США) и Снэйк. Чем со временем обернулось для природы их строительство, я расскажу дальше. Однако даже сегодня, в условиях развитой промышленной инфраструктуры современной Америки и катастрофического снижения численности самого лосося, его промышленный лов дает работу в этом регионе шестидесяти тысячам человек и приносит доход более миллиарда долларов в год.

Особая роль, которую лосось играл, да и продолжает играть в жизни   индейцев,   определяет   тот факт, что в программе фестиваля индейское искусство всегда представлено очень широко. Это не только поделки и сувениры из окрестных резерваций, но также танцы, песни, баллады и совершенно особая индейская музыка. В этом году выступает ансамбль, состоящий в основном из пожилых людей и детей. Я, как всегда, наблюдаю индейцев особым вниманием, и эти наблюдения неизбежно рождают целый спектр противоречивых мыслей.

С одной стороны, понятно, что люди эти выступают сегодня не от хорошей жизни: такой концерт — это возможность поддержать, как 'правило, скудный бюджет. С другой стороны, то, что мы видим на сцене, — это частицы настоящего наследия, пока еще, по крайней мере в некоторых местах, передаваемою стариками детям. Экзотические костюмы также включают как подлинные элементы (это видно при внимательном рассмотрении — старые украшения, ремешки, завязываемые уже не одним поколением рук), так и новые детали, выполненные с разной степенью тщательности. Но вот что не укладывается в рациональный анализ стороннего наблюдателя, так это лица индейцев-стариков. О детях речь не идет, дети — они везде дети, их обаяние вне суждений, и индейские дети в этом не исключение. Но вот старики — это особый разговор; и особенно — лица пожилых женщин.

Пожилая индеанка монотонно-завораживающим голосом (и одновременно так музыкально!) поет под бубен балладу об индейском мальчике, счастливо живущем среди родных лесов, гор и рек. В выражении ее морщинистого лица я отчетливо угадываю достоинство, всепрощение и ненавязчивую готовность приютить любого неприкаянного, вне зависимости от его возраста, языка или веры. Не могу передать это на фотографии — не было возможности достаточно наснимать, да и под силу такое лишь талантливому фотографу, но в жизни это улавливается безошибочно...

От одного из стендов мне кто-то машет рукой — я узнаю сухощавую элегантную фигуру Джеймса. Сегодня он здесь как активист общественного совета по охране соседней реки — Клакамаса, а вообще-то он — отставной военный юрист, специализировавшийся на экологическом праве и ушедший в отставку адмиралом морской пехоты. И еще он — мой ближайший коллега, у нас соседние кабинеты. Университет Конкордия, объявивший четыре года назад новую экологическую программу, пригласил его (проработавшего всю жизнь в Пентагоне) курировать административную часть этой работы, а меня (бывшего коммуниста из Москвы) — разрабатывать в этой программе международные проекты. Кто мог представить себе такое десять лет назад? Мир меняется. И отчасти — благодаря остроте и неотложности наших общих экологических проблем.

Осмотрев все стенды, наигравшись в игры и наслушавшись историй, мы усаживаемся в конку, добросовестно возимую двумя тяжеловозами, и отправляемся через парк к берегу реки, где независимо от нас и нашего праздника свершается в эту самую минуту, как и века до нас, од-ню из вселенских таинств природы — идет нерестовый ход лосося. Тот факт, что все мы собрались сегодня именно по этому поводу, и то, что это удивительное явление происходит перед нашими глазами в силу естественных причин, а не умело подготовлено устроителями фестиваля, пробуждает отчетливое ощущение того, как быстротечно и в общем-то второстепенно все то, что связано с нами, на фоне исходно существующего помимо пас. К сожалению, нельзя сказать — независимо от нас. На берегу Сэнди — второй просветительский центр фестиваля. На столе около воды разложена огромная рыбина, строение и особенности жизни которой нам объясняет колоритный бритоголовый биолог. Камеры телевидения, несмотря на дождик, туч как тут (фестиваль Лосося— примечательное событие).

Рядом вы можете бесплатно взять на прокат поляризованные очки, облегчающие наблюдение за рыбами в быстро текущей воде — в них действительно все видно гораздо лучше. От этого места начинается тропа вдоль невысокого обрывистого берега, двигаясь по которой, вы можете сами пронаблюдать все то, что до этого рассказывали рейнджеры и экскурсоводы-добровольцы. Я в который раз вижу эту картину, но она вновь и вновь поражает меня. Огромные рыбины с непостижимым первородным упорством противостоят сильному потоку, как бы исполняя миссию, важнее которой нет ничего на белом свете...

В понятие «тихоокеанский лосось» на Северо-Западе США включается пять видов рыб (от самого обычного — к самому редкому): горбуша (Onkorhychus gorbuscha); нерка (О. nerka); кета (О. keta); кижуч (О. kisutch) и самый крупный из всех, как раз и мигрирующий сейчас по реке, где мы находимся, — чавыча (О. tshawytscha), достигающая в длину до полутора метров и веса до 57 кг. При многих общих чертах каждый из этих видов уникален.

Горбуша получила свое название за непомерный горб, вырастающий у самцов во время нерестовой миграции; нерка (называемая также «красная») обладает самым красным из всех лососей мясом и фантастической брачной окраской — во время нереста голова у этой рыбы становится темно-зеленой, а все тело — ярко-малиново-красным (одна популяция у нас на острове Беринга, на Командорских островах, имеет золотисто-бронзовую окраску); чавыча — самая крупная, сильная и вкусная из лососей (возможно, отсюда ее второе название — «королевский лосось»).

Все лососи размножаются в чистых, быстротекущих реках с холодной, прозрачной водой, после чего мальки мигрируют к устьям рек, выходят в океан и проводят всю свою жизнь (от полугода до семи лет) в соленых водах. Становясь взрослыми, они проделывают пройденный ранее путь в обратную сторону, мигрируя на нерест в те самые места, где когда-то родились сами.

Как они находят дорогу «домой», возвращаясь порой за три-четыре тысячи километров к той или иной конкретной отмели или излучине реки, остается загадкой. Есть данные и их становится все больше, что важную роль в этом играет уникальное обоняние рыб, позволяющее им раз и навсегда безошибочно запечатлевать «запах» пройденного в «детстве» пути. Все эти виды размножаются лишь один раз в жизни (так называемые анадромные рыбы), погибая после нереста.

Смена двух сред обитания пресной воды на соленую и наоборот — требует полной перестройки организма и всех его систем. Одновременно меняется и образ жизни рыб. Вылупившиеся из икринок мальки несколько недель проводят в построенном самкой перед нерестом гнезде. Позже они начинают питаться мельчайшими водными организмами и съедобными частицами. В чистых реках ресурсов этих хватает, чтобы поддержать рост мальков на первых порах, но их недостаточно, чтобы обеспечить полное развитие и созревание этих крупных рыб (у некоторых видов лишь самцам удается почти полностью развиться в реках, но они остаются при этом карликовыми). Поэтому, вырастая до нескольких сантиметров, мальки уходят в опасное плавание вниз по течению, в результате которого через год-два уцелевшая их часть достигнет океана. Пищевые ресурсы, доступные в океане, несопоставимы с речными и способны поддержать рост и развитие этих мощных рыб, подчас мигрирующих в прибрежных водах на тысячи километров и питающихся водными беспозвоночными и мелкими рыбами.

Во время миграции из океана в реки лососи ничего не едят, пищеварительная система у них атрофируется, отключается печень, организм мобилизует все доступные резервы на одну главную цель — движение навстречу сильному потоку и собственно размножение. Даже внешность самих рыб меняется в это время неузнаваемо — из изящных стремительных рыб переливчатых серебристо-зеленовато-голубоватых тонов они превращаются порой в черно-малиново-красных монстров с неимоверно разросшимися и изогнутыми зубастыми челюстями и с горбами на спине. В чем смысл этого удивительного изменения внешности — до сих пор окончательно не ясно.

Нагрузка и стресс во время миграции столь велики, что лишь самые сильные особи успешно преодолевают все встречающиеся на пути преграды, достигая нерестовых вод в верховьях рек.

Те лососи, которые успешно минуют все естественные и созданные человеком преграды на миграционном пути и достигают-таки собственно мест размножения, приступают к нересту. Самки строят гнездо, выкапывая плавниками, хвостом и боковыми изгибами тела ямки в гальке на мелководных участках рек. Стоя сейчас на берегу, мы видим изгибающиеся спины занятых этим нелегким делом рыб. Когда гнездо готово, самка откладывает в него порцию икры — от желтовато-оранжевой до почти красной (в зависимости от вида рыб и условий в реке) — диаметром пять-девять миллиметров, присыпая ее сверху мелкими камешками. После этого самый удачливый из нескольких конкурирующих самцов оплодотворяет эту икру молоками, а уже потом самка насыпает над гнездом холмик из гальки (диаметром до двух метров), который будет служить убежищем вылупляющимся малькам в первые месяцы жизни. Одна самка может построить за нерест до семи (в среднем — четыре-пять) таких гнезд.

Обессиленных после размножения рыб сносит вниз течением, и они быстро погибают, растратив весь запас жизненных сил на последнее неимоверное усилие, гарантирующее жизнь следующему поколению. Прибитая к отмели течением огромная, еле шевелящаяся или уже мертвая, расклеванная птицами, рыбина —  обычная деталь осеннего ландшафта на многих реках этого региона США (российские дальневосточники называют эту погибшую рыбу «сненкой»).

Столь сложный жизненный цикл лососей, сложившийся за миллионы лет эволюции, делает эту группу рыб очень уязвимой. Забудем про любительскую ловлю — вред от нее невелик, а часто она вообще сводится к чисто спортивной формуле: «поймал — отпусти», когда улов сразу же выпускается назад в реку (последние пару лет даже такой лов запрещен). Промышленный лов — это уже на порядок более сильный пресс на популяции. Но главный бич — строительство плотин, загрязнение вод и изменение местообитаний.

Америка, однако, пытается предпринимать посильные меры, смягчающие наносимый человеком урон. К сожалению, в большинстве случаев все эти попытки компенсируют лишь малую часть потерь. Обходные рыбоходы вокруг плотин неэффективны. Многолетние проекты по транспортировке мигрирующих мальков в танкерах на грузовиках или баржах к океану обнадеживающих результатов тоже не дали. Этому не приходится удивляться: нежных мальков отлавливали специальными ловушками, вручную сортировали по размеру, помещали в замкнутые емкости, везли в немыслимой тесноте и тряске иногда два-три дня, после чего выпускали за десятки и сотни километров уже в непосредственной близости от океана в полусоленых эстуариях рек. Проекты эти, безвозвратно поглотившие миллионы долларов, исходно были обречены на неудачу.

Еще одна опасность, все больше грозящая естественным популяциям лосося, — смешивание с «домашними» рыбами, разводимыми в многочисленных лососевых питомниках. Процент таких «инкубаторских» лососей год от года растет, а ведь они отнюдь не способны заменить собой диких рыб. Лосось из рыборазводников менее жизнеспособен, чаше болеет, имеет упрощенное поведение, не позволяющее так тонко приспосабливаться ко всем перипетиям реальной жизни.

Обо всем этом думается, когда видишь то там, то здесь появляющиеся из воды мощные спины изгибающихся в рефлекторных движениях рыб — самки чавычи выкапывают гнезда, держащиеся поблизости самцы конфликтуют, оттесняя друг друга от самок...

Не менее интересно наблюдать на берегу зрителей этого захватывающего зрелища. Время от времени от желтой пластиковой ленты, ограничивающей подход к кромке воды, раздается восторженный возглас: «Вот! Вот она!» — в очередной раз кто-то впервые в жизни увидел это чудо. Отрадно за людей, имеющих возможность так запросто соприкоснуться с таинством природы...

Мы возвращаемся к остановке конки, вновь доставляющей нас к центру фестиваля. Все уже проголодались как волки, и распространяющийся из-под столового навеса дымок жаровен и аппетитные запахи кружат голову.

Лосось на углях — не самая здоровая пища, но это ритуальное праздничное лакомство и поэтому — никаких сомнений! Пировать! За восемь долларов вы получаете тарелку со здоровенным куском красивой красной рыбы, неимоверного размера (как кабачок) картошиной, запеченной в фольге на тех же самых углях, горой свежего овощного салата и стакан неизменно ледяного безалкогольного питья на выбор. Выглядит ланч великолепно, но я уже знаю по опыту, что съесть все это не смогу — слишком много. Сын относится к моим опасениям скептически и поначалу не сомневается в своем собственном успехе, а наши дамы берут себе одну порцию на двоих, но тоже явно не справятся с ней.

Современно расплачиваясь за ланч пластиковой банковской карточкой, думаю о том, что в середине XVII века наш замечательный исследователь Камчатки С. П. Крашенинников писал про чавычу: «...из тамошних рыб нет ей подобной вкусом. Камчадалы так высоко почитают объявленную рыбу, что первоизловленную, испекши на огне, съедают с изъявлением превеликой радости».

Мы усаживаемся за стол и начинаем пиршество тоже с превеликой радостью, обсуждая увиденное и посматривая из-под навеса на моросящий дождь и проглядывающее солнце, протекающую рядом Сэнди и на двух мальчишек, сидящих напротив нас, перемазанных до ушей кетчупом и со смехом вертящих огромные куски пиццы так и сяк, чтобы откусить поудобнее.

К тому моменту, когда мы заканчиваем застолье, дождь прекращается, мы выбираемся из-под навеса и последний раз перед отъездом домой проходим по тропе вдоль обрывистого берега реки к нашему любимому месту, откуда открывается давно и хорошо знакомая нам панорама.

Мы видим красочный осенний лес на мягких покатых склонах; у самой реки — столетнюю ель с уже опустевшим огромным гнездом .скопы на обломанной вершине; быстрый поток прозрачной воды, а в нем, мы знаем, — упорно стремящийся вверх по течению лосось — загадочное и прекрасное проявление окружающей нас природы; один из миллиардов несмотря ни на что работающих механизмов, год за годом замыкающих один круг жизни в начинании другого; звено в непрерывной цепи, в которую вплетены и эти удивительные рыбины, и сама река, и птицы, парящие над ней, и деревья по ее берегам, и пока еще беззаботно наблюдающие все это дети — все мы и все вокруг — Части Целого.

Сергей Полозов / фото автора

Штат Орегон, США

В прошлом номере читатели познакомились с экспедицией Леонида Круглова к племени комбаев, живущем на острове Новая Гвинея. Леонид Круглов — член Русского Географического общества — осуществляет обширную программу «Диалог со всем миром», цель которой — снять фильмы о людях и природе не тронутых цивилизацией земель, а также собрать этнографические коллекции для Российской Академии наук. Все экспедиции спонсирует «Диалог-банк».

Сегодня мы предлагаем описание еще одного путешествия — к горным племенам, живущим на территории государства Папуа-Новая Гвинея, в долине Балием. В составе экспедиции были те же люди, которые путешествовали к племени комбаев: Леонид Круглов, руководитель экспедиции; Андрей Новоселов, режиссер; Александр Белоусов и Михаил Кричман, операторы.

На извивающейся, как змея, лиане сидела маленькая блестящая птичка, похожая на елочную игрушку. Кругленькая, размерами с воробья, но только безумной расцветки. Темно-кирпичного цвета спинка. Крылья темно-синие, со стальным отливом. Такая быстрая, что пропадает иногда прямо на глазах, чтобы тут же оказаться на расстоянии полуметра. Глазки-бусинки. Я залюбовался. Птичка чирикнула.

Петрус, наш провожатый из племени дани, который шел рядом, резко взмахнул рукой... и вот уже птичка трепыхается в его кулаке. Я не успел ничего сообразить, а Петрус уже обдирал с птички перья для своих украшений.

Петрус вел нас смотреть мумию. Это настоящая удача: очень немногим путешественникам удается увидеть папуасскую мумию. В наше время секрет мумифицирования просто утрачен. Во всей долине Балием известно всего три мумии. Самой древней — 550 лет. Мумия из деревни Помо, куда мы идем, помоложе — ей около трехсот пятидесяти. Ее не показывают чужакам, и даже сейчас, пробираясь вслед за Петрусом через тесные джунгли, я не уверен, что ее покажут мне.

Но интуиция подсказывала, что скорее я все же ее увижу... Я представил заинтересованные лица коллег в Академии наук и в Географическом обществе, когда принесу им фотографии...

Да, журнал... Я вдруг вспомнил о сегодняшнем происшествии. Пропал куда-то взятый мной номер московского журнала, где опубликовали большую подборку моих слайдов, сделанных в разных экзотических местах. Там были и женщины из влажных джунглей Амазонки, и мужчина из африканского племени карамоджа (это одни из самых высоких людей на свете), и, кстати, один парень из здешних мест. В прошлый свой приезд на остров я снимал его на рынке Вамены и, насколько запомнил, он живет где-то тут. Может быть, буквально в какой-нибудь из соседних деревень. И, чем черт не шутит, может быть, и в деревне Помо. Вот было бы здорово встретить его снова и подарить ему журнал!

Всякий раз, выбираясь из гостеприимной деревни Миагемы в другие места долины Балием, я тащил с собой в рюкзаке журнал. Но сегодня он куда-то пропал. Неужели утащил кто-то из папуасов? Наверное, вся деревня уже листает журнал и больше радуется не портрету местного парня, а снимкам африканских львов на другой странице... Попросив Анджея, Мишу и Джона, нашего гида и переводчика, хорошенько поискать журнал по всей деревне, мы с Сашей двинулись в путь. Вдвоем — нам объяснили, что большую делегацию в деревне Помо могут и не принять.

Прославленного журналом папуаса в деревне Помо мы не увидели. Здесь почти не было молодежи — последние несколько лет деревня медленно угасала. Нас встретили лишь глубокие старики. Может быть, кто-нибудь из них все-таки помнит секрет мумифицирования?

Наш разговор — он шел на индонезийском — напоминал короткие ответы и вопросы на пресс-конференции.

— Из чьих тел люди  племени дани делали мумии?

— Только из тел самых почетных членов клана. Отважный воин или отец большого семейства...

— Как проходило мумифицирование?

— После смерти и обряда поминовения тело обкладывали особыми травами  и  коптили  несколько дней, поливая при этом отварами растений.   Рецепт   приготовления отваров давно потерян...

— Затем мумию куда-то прятали?

— Нет, она была на виду.  Мумия оставалась членом общины. К ней приходили за советом, рассказывали о своих проблемах, обязательно выносили на все праздники, кормили и ухаживали...

— А сейчас мумия помогает деревне?

— Да. Когда души умерших бывают чем-нибудь недовольны, они приходят к людям, громко кричат им ночью в ухо или роняют вещи. Ходят по хижинам... Но в деревнях, где есть мумия, этого не бывает.

— Мумия не пускает в вашу деревню привидений?

— В других деревнях есть привидения, а у нас нет.

Я уже два часа провел за беседой со стариками племени, а они все еще не спешили показывать нам мумию. Потому что если мы плохие люди, то можем очень сильно навредить ей...

Я думал, разговор уже подходит к концу, но тут меня стали спрашивать, как выглядит остров Россия.

— Большой, — задумался я, — с одной   стороны   очень   жарко,   с другой   очень   холодно...   Много разных зверей...

— Скажи, что есть одна знаменитая   мумия   вождя,   лежит   на главной площади, — Саша впервые за два часа открыл рот. — Но она   существенно   моложе   мумий дани...

Тогда один из стариков поднялся и ушел в хижину мужчин. Мы едва успели установить камеру, как он показался в полукруглом отверстии-выходе.

Он очень бережно держал на руках своего прапрадеда. Его мумифицировали в сидячем положении, ноги почти касались подбородка. Шапочка с перьями и котека — фаллокрипт — тоже были 350-летнего возраста.

Мумию посадили на специальное возвышение. Хранитель мумии стал с одной стороны, а другой старик — с противоположной. Так они и стояли, как почетный караул все время, пока мы снимали.

Четыре   часа   ходьбы  до Помо, четыре часа там, четыре часа обратно да все по жаре...  Мы думали, что, вернувшись «домой», в деревню Миагему, сразу завалимся спать.

Не тут-то было.

Деревня была в необычайном возбуждении. Папуасы, потрясая копьями, танцевали и пели около входа. Группа детей шумно возилась за оградой. Женщины, ни на секунду не замолкая, что-то обсуждали.

— Война! — встретил нас горячим шепотом Миша.

У меня замерло сердце. Воочию увидеть, как воюют в Папуа — Новой Гвинее... Но ведь для наших друзей-папуасов это реальное испытание, и могут быть жертвы... Да и мы сами подвергаемся опасности...

— Джон утверждает, что они нас не тронут, — словно догадавшись, о чем я думаю, сказал Миша.

— Не война, а битва, — поправил я и себя, и своих товарищей.

В состоянии войны два враждующих клана дани (или дани и соседние племена, например, ял и) могут находиться несколько лет и даже десятилетий. Это не мешает их «мирному сосуществованию». Люди из враждующих лагерей могут встречаться в лесу и даже иногда ходить друг к другу в гости -во время, свободное от боевых действий.

— Есть две основных формы ведения  войны, — решил  я  объяснить Мише и Анджею ситуацию, в которой мы так неожиданно оказались, — набеги и битвы... Набег — это короткий необъявленный поход с целью убить человека у противника или, во всяком случае, украсть свинью.

— Равноценная  замена,  ничего не скажешь, — пробормотал Кричман.

— А битва, —  продолжал  я.  — Битва... она и есть битва. Я, честно сказать,   никогда  не  видел.   В любом случае мы должны подготовить аппаратуру к съемкам...

— А из-за чего возникают войны? — спросил Анджей. — Места им, что ли, не хватает?

— Иногда из-за места, — кивнул я, — когда одно племя разбивает огороды на нейтральной территории. Но чаще дани воюют из-за привидений...

Миша и Анджей переглянулись.

— Да,  из-за  привидений,    подтвердил я. — Если человек погиб на войне, у него  появляется неприкаянное привидение. Бродит ночью по деревне, бьет посуду...

— Как незахороненный покойник, — сказал Анджей.

— Ну, вроде того. Только чтобы привидение  перестало  портить живым людям нервы,  нужно не только покойника  захоронить. Нужно произвести нового покойника — убить врага. Но и у того появится неотомщенное привидение и будет бродить уже по вражеской деревне, требуя ответной жертвы...

— Привидение  на  привидение, человека на человека,  — прокомментировал   Кричман.  —   Но так может продолжаться бесконечно...

— Иногда это и продолжается десятилетиями, — подтвердил я. — Кланы могут редко сходиться  на битву, но они всегда помнят о такой возможности.

Взгляд мой упал на порог нашей хижины — там валялся номер журнала.

— Ага, нашелся! — обрадовался я. — Подкинули, — сообщил Кричман, — там страница вырвана.

Я быстро открыл номер. Была вырвана страница с фотографией местного парня. Я вспомнил его имя — Гон Аа.

Клич йокоика, кукующего голубя, разнесся над долиной рано-рано утром. Ребята еще спали. Я вылез из-под москитной сетки, выполз из хижины...

Снова тот же звук — резкий, пронзительный крик. Мурашки по коже.

Это кричит не голубь. Это кричит человек, подражающий голосу птицы. Этот клич — вестник войны. Этот клич сообщает, где произойдет битва и где будет проходить линия фронта.

Солнце еще только начало разгонять ночную мглу. По деревне уже бродили папуасы с решительными выражениями лиц. С решительными выражениями и с... И с великолепными военными узорами!

Очень важно при подготовке к битве нарисовать на лице правильный боевой узор. Самый подходящий сегодня цвет красный. Цвет войны и агрессии. Замысловатые знаки на лбу, щеках, носу...

Все новые папуасы — раскрашенные и нет, уже обвешанные оружием и пестрыми боевыми перьями и еще нет — выходили из хижин.

Вот трое уже наряженных к бою папуасов устроили прямо у входа в мужскую хижину страстный ритуальный танец...

Вот на противоположном краю деревни кто-то запел боевую песню...

Озабоченно прошел папуас, изрыгая какие-то резкие уверенные команды. За ним бежал целый выводок детишек.

— Пацанов-то куда? — раздался сзади голос Миши. — Тоже  на войну.

Я  обернулся. Вся наша команда уже выползла из хижины. Саша выволакивал аппаратуру, сегодня нам предстояло много работы. Анджей и Миша во все глаза наблюдали за праздничными сборами. Это и впрямь было похоже на праздник — яркий, красочный, веселый. В жестах и криках папуасов слышалось радостное возбуждение.

На нас никто не обращал внимания. Все были заняты своим делом.

Подошел Джон, сказал, что если мы хотим сделать хорошую съемку, имеет смысл уже выдвигаться на поле битвы.

— И занимать места в первом ряду, — добавил я. — Давайте, мужики, готовим технику... Присоединяйтесь к Саше.

Нами овладело то же самое радостное возбуждение, что и у готовящихся к битве дани. Кричман бормотал себе под нос, что он теперь военный корреспондент.

На выходе из деревни мы столкнулись с двумя спокойными папуасами, которые, не принимая участия во всеобщей суете, шли куда-то с палками-копалками в руках.

— Не все мужчины принимают участие в битве. Некоторые всегда идут на войну, некоторые, наоборот, никогда, — пояснил Джон. —Никто из вождей не властен заставить человека взять копье. Эти дани считают, что важнее работать в поле, чем воевать, и никто не может им в этом препятствовать.

«Наши» дани и их враги яли расположились по двум краям большого поля, метрах в ста напротив друг друга.

Яли — горное племя, живущее по-соседству, извечные враги дани — раскрашены ярче. Совсем как райские птицы. На воинах болтаются сделанные из раковин «кольчуги». Котеки у яли другой формы и большего размера.

Мы заняли место на высоком пригорке. Почти тут же мимо нас протопал небольшой отряд врагов «наших» дани. Увидев европейцев с непонятной аппаратурой, соперники-яли оживленно загалдели, обсуждая наше присутствие, но не остановились и признаков беспокойства не проявили. Им было не до нас. В этом удивительном краю каждый занят своим делом. Хочешь — воюй, хочешь — смотри, хочешь — иди на поле с палкой-копалкой...

— Миша, ты сейчас камеру пополам переломишь, раздался спокойный голос Саши.

Я посмотрел на Кричмана: увидев врагов, он вцепился в видеокамеру мертвой хваткой. Будто бы папуасы собрались отнимать у него орудие производства.

А туман уже рассеялся над долиной Балием.

И два враждующих племени двинулись навстречу друг другу...

У страха глаза велики. Два противоборствующих лагеря сделали навстречу друг другу лишь несколько шагов и остановились.

Из каждого лагеря вперед выбежало по нескольку человек. В течение десяти примерно минут «наши» выкрикивали оскорбления, боевые кличи, потрясали своим оружием и головными уборами из перьев. Особенно старался наш приятель Сун, любивший вечерами посидеть с нами у одного очага.

Привыкнув к ситуации и прислушавшись, я понял, что кличи и оскорбления носят персональный характер. Люди из соседних поселений знают друг друга и теперь, выйдя на поле брани, они упражняются в остроумии по отношению к своим знакомцам...

В рядах «наших» дани вдруг раздался дружный смех.

— Сун сказал яли-врагу, что уже договорился с духами, что убьет его сегодня. А тело съедят свиньи... — пояснил Джон.

— Остроумно, ничего не  скажешь,  —  пробормотал  Кричман мне в ухо.

Я не ответил. Я узнал яли, к которому обращался Сун. Это был тот самый парень, которого я в прошлом году фотографировал в Вамене и чья фотография пропала вчера из журнала...

Стороны уже приблизились на расстояние выстрела из лука, и началась настоящая битва. Вообще, в битвах папуасы используют два вида оружия: лук и копья. Мужчина выбирает то или другое в зависимости от личных предпочтений. У копьеносцев обычно бывает длинное, прекрасно обработанное копье и часто пара не столь совершенных коротких копий. Лучники несут короткий лук и пригоршню стрел, заостренных и зазубренных.

Вот и первые стрелы взлетели в воздух, блеснув на солнце, словно маленькие молнии, и упали метрах в десяти-двадцати от стрелявших.

— Почему они так блестят? — удивился Анджей.

— Они  смазаны  грязным  свиным салом, — пояснил Джон, — чтобы вызывать инфекцию...

— Надо же, какие  злодеи... — снова удивился Анджей. — Никогда бы не подумал, что наши мирные папуасы желают соседям заражения крови...

Скоро, однако, стало понятно, что первое впечатление о кровожадности дани в битве сильно преувеличено. Стрела летит недалеко и тихо, от нее очень легко увернуться. Как и от короткого копья. А длинные копья участники битвы не бросали, сохраняя, наверное, для ближнего боя.

Миша и Саша не отрывались от видеокамер. Саша даже сполз с возвышения и разместился чуть ли не на краю поля брани.

Завораживающее это зрелище — битва папуасов. Странный массовый танец, который исполняют друг перед другом большие группы вооруженных людей. Линия фронта непрерывно меняется, передвигаясь взад и вперед, по мере того, как одна или другая сторона переходит в атаку. Конфигурация ее также меняется, поскольку воины то выходят вперед на некоторое время, чтобы вступить в борьбу, то отходят назад, чтобы отдохнуть. Те, кто находится на передней линии, должны постоянно быть начеку, чтобы не стать слишком легкой добычей для стрел.

Саша вновь оказался рядом с нами на холмике, захотел сменить ракурс.

— Почему  у стрел  нет оперений? — спросил он. — Так они летели бы дальше.

— Только  не  вздумай  спрашивать об этом у папуасов, — предостерег я. — Может быть, они просто не догадываются...

— А почему они никогда не выпускают стрелы залпами, а только по одной? — снова спросил Саша. — От залпа увернуться нельзя, а от одной — запросто...

— Ты и этого им не говори, — испугался  я,  —  научишь еще  их воевать по всем правилам...

Саша покачал головой. Он не поверил, что папуасы не догадываются, что воевать можно более эффективно.

Саша, конечно, был прав. Дело в том, что убийство в папуасской битве не является главной целью. Люди, конечно, гибнут, война есть война. Но убийство не должно затмевать ритуального характера войны. Битва это не только битва, по и танец, адресованный привидениям, духам, всему мирозданию. Ритуал, призванный поддерживать круговорот жизни. Язык, на котором говорят с духами и привидениями...

— Это у них форма общения такая, — вынырнувший откуда-то Анджей словно прочел мои мысли.

«Общение» тем временем приняло более жесткий характер. Почти рядом с нами пронесли двух раненых. Войска сблизились настолько, что даже от медленно летящих стрел уже трудно было увернуться.

На поле стало существенно меньше воинов. Мальчишки лет восьми-десяти, которые в начале битвы шли рядом с воинами и помогали им нести оружие, теперь отошли в сторонку. То же самое сделали пожилые дани. Некоторое время они прыгали по полю с оружием, но утомились и стояли теперь на линии тыла, наблюдая борьбу и выкрикивая слова одобрения.

В битве остались ее главные участники: молодые мужчины лет от 15 до 30. По телам и лицам многих из них уже текла кровь. Пострадавшие зализывали раны, прикладывали любую зелень, какая попадалась под руку. Или уходили в деревню, чтобы там уже лечить рану специальными травами.

В самом центре битвы я вдруг заметил Суна. Он по-прежнему находился рядом со знакомым мне папуасом Гон Аа, чье фото пропало из журнала. Мгновением раньше Гон Аа получил ранение стрелой в грудь, упал на колени, а Сун налетал на него, высоко размахивая длинным копьем...

Я зажмурился. Сцену смерти Гон Аа зафиксируют бесстрастные видеокамеры. А мне стало как-то не по себе: я искал этого парня, чтобы сделать ему подарок, а нашел, чтобы увидеть его кончину...

Ситуация на поле в этот момент решительно изменилась. Соперник неожиданно большими силами пошел вперед, и «наши» дани потеснились к своему краю поля.

Группа противника взбежала и на наш холм, мы вдруг оказались среди приплясывающих разгоряченных людей с воинственно окрашенными лицами, которые потрясали копьями и издавали боевые кличи... Я заметил, что Миша побледнел, а Джон опустил руку в карман.

Но противник, разгоряченный битвой, вовсе не собирался на нас нападать. Наш испуг очень развеселил яли, и вообще они восприняли все происходящее как грандиозную шутку. «Эй! Пойдемте жить с нами, нечего вам оставаться с этими людьми», — кричали они и показывали руками, что надо сворачивать аппаратуру и уносить в их деревню.

Тут прямо перед моими глазами, в полуметре от лица, пролетела стрела. Я отпрянул: рядом упала другая.

— По своим артиллерия бьет, — начал было Анджей, но тут же затих: еще одна стрела разорвала ему штанину и оставила на ноге глубокий кровавый рубец.

Я вытащил предусмотрительно заготовленный пузырек с йодом и вылил его почти целиком на ногу Анджея. На стрелу он среагировал спокойно, а тут буквально взвыл от боли...

Яли бросились вдруг врассыпную. Я оглянулся: на холм вбегал целый отряд «наших» во главе с Петрусом.

Четыре или пять часов продолжался этот странный кровавый танец. Ряды воюющих продолжали сокращаться. Кто-то просто уходил домой, навоевавшись, кто-то убегал зализывать рану, кого-то уносили с поля. В последних случаях битва на том участке, откуда эвакуировали раненого, временно прекращалась. Дожидаясь окончания эвакуации, папуасы стояли друг напротив друга и вели бурную словесную перепалку.

Саша увел в деревню хромающего Анджея. Миша снимал последние кадры, у него заканчивалась пленка. На поле брани оставались самые стойкие, человек по десять-пятнадцать с обеих сторон. Они уже расстреляли все свои стрелы, сломали или потеряли почти все копья. Они уже больше просто танцевали друг перед другом, чем пытались атаковать.

И тут пошел дождь. Небо, целый день медленно набухавшее серым, достигло цвета свинца и наконец лопнуло. Вода буквально хлынула на поле битвы. Вояки в последний раз окатили друг друга набором угроз и ругательств и бросились по домам.

Леонид Круглов / фото участников экспедиции

Папуа — Новая Гвинея

Всего в двух шагах от Голливуда на площади две тысячи квадратных метров есть и скалы, и заросли кустарников, и деревья, и бассейн, и достаточно солнечного и человеческого тепла для десятков диких животных, брошенных на произвол судьбы бессердечными хозяевами.

Бенгальские тигры Шанкара и Батак, которых обнаружили на ферме около Дублина доведенными до состояния полного истощения, теперь находятся в прекрасной форме. Их жизнь в приюте для животных Уэйсайд-Уэй-стэйшн, расположенном в горах над долиной Сан-Фернандо, не идет ни в какое сравнение с тем жалким существованием, которое они влачили в маленьком загоне Ирландии, в Ко-Лимерике, где их и обнаружила Мартина Колетт, бывший известный голливудский художник по костюмам. 20 лет назад она основала этот приют для брошенных, подвергшихся жестокому обращению, осиротевших и раненых животных со всех концов света.

Многие из них, такие, например, как львы и питоны, оказываются буквально на улице, когда владельцы с ужасом обнаруживают, что их экзотические питомцы выросли настолько, что могут сожрать самих хозяев. Кроме них здесь есть и леопарды, и медведи, и олень, и волки, и крокодилы, и даже Хатари — орел с одним крылом.

Единственной опорой Мартины для поддержания приюта, имеющего, кстати, и свой госпиталь, являются пожертвования. Ведь только ежемесячные расходы на питание животных составляют около 50 тысяч долларов. Помощница Мартины Диана Уэннерс рассказала: «Тигры содержатся у нас в Кошачьем каньоне. Здесь они чувствуют себя превосходно. Когда Батак прибыл к нам, он был сильно истощен и весил всего 90 килограммов. Сейчас он потяжелел вдвое. Тигрята попали к нам четырехнедельными, а сейчас стали совсем большими. Их ирландский владелец содержал тигров в тесном загоне, кормил свиными головами. Животные страдали от недоедания. Дело в том, что фермер решил разбогатеть, разводя потомство на продажу. Но всякий раз, когда тигренок появлялся, он жил недолго.

Фермер так и не разбогател. Представители Ирландского общества защиты животных посетили ферму, увидели эти ужасающие условия и немедленно взяли на себя заботу о тиграх. Тем временем появились на свет два детеныша и общество обрати-

лось к нам за помощью, поскольку у них некуда было поместить зверей».

— К нам позвонили из Англии с просьбой взять медведей, —  продолжает Мартина рассказ помощницы. — Их заставляют танцевать перед публикой. Еще не было ни одного случая, чтобы дикому животному отказали здесь в помощи.

С момента основания Мартиной приюта через ее нежные, заботливые руки прошло более 55 000 животных.

Истории, происшедшие с постояльцами Уэйсайд-Уэй- стэйшн, могли бы лечь в основу голливудского фильма. Наиболее популярным персонажем в нашем приюте был енот по кличке Вольтаж. Ему удалось пробраться в лабораторию по испытанию реактивных двигателей в Пасадене.

Вольтаж прыгнул на трансформатор и принял на себя разряд в 14 000 вольт, который полностью сжег его шерсть. Однако зверек выжил. Енот получил ожоги третьей степени всех лап и носа.

Ветеринару пришлось разделять его пальцы, которые спеклись друг с другом.

Через год мы отпустили его на волю. Мы не занимаемся одомашниванием животных и у нас не зоопарк. В тех случаях, когда это возможно, мы возвращаем зверей в естественные условия обитания.

Каждый день приносит новые малоприятные сюрпризы. Мартина подготовила бюджет на 1,7 миллиона долларов, но зазвонил телефон и пришлось ехать в штат Айдахо — спасать 27 оказавшихся в беде львов. Они жили в ужасных условиях на так называемой ферме. Теперь придется срочно искать деньги для строительства новых загонов...

Медвежонок Синнамон (Корица) была найдена умирающей в обнимку с деревом на обочине дороги. В три месяца она весила всего 2,5 килограмма. Уже четыре месяца она живет в одном загоне с другим медвежонком — Качиной.

Животных находят в самых необычных местах. Например, двух детенышей ягуара — Мари и Каладор — горничная обнаружила в гостиничном номере. А Наала, восьмимесячный львенок, был найден привязанным к воротам главного входа в зоопарк Сент-Луиса. Мартину вызывали снимать медведей с деревьев, растущих около жилых домов, а шимпанзе вызволять из подвала.

— Смешно говорить о твердом бюджете, когда все время что-то случается, — говорит Мартина Колетт.

США

FOTObank Frank Durham

Прошло больше 43 лет, но Девид Пармели и сегодня часто вспоминает тот день на острове Баффинова Земля в канадской Арктике, когда белая сова почти оскальпировала его руководителя, известного орнитолога и художника Джорджа Микша Саттона. Тогда только что окончивший институт Пармели нашел невдалеке от их лагеря, на краю скалы, первое в своей жизни гнездо белой совы. И в тот момент, когда вместе с Саттоном спешил к месту находки, на Саттона неожиданно из засады напал самец белой совы и при первом же броске вцепился своими когтями в волосы орнитолога. Вторым ударом птица нанесла ему глубокую рану...

Саттон и Пармели провели в Арктике годы, изучая жизнь белых сов. И тем не менее некоторые вопросы и поныне остаются без ответов. Куда именно улетают белые совы? Где они проводят лето, когда в тундре бывает мало леммингов, крошечных грызунов, являющихся основой их рациона? От каких факторов зависят непредсказуемые миграции сов?

Но многие подробности жизни этих самых крупных хищников среди пернатых Севера ученым удалось установить.

...Только самая выносливая птица может совершать дальние перелеты в суровых условиях Севера, придерживаясь береговой линии океана. И эта птица — белая сова с размахом крыльев примерно 152 сантиметра и весом в два и более килограммов, самая мощная из североамериканских сов. Ее волновой, из стороны в сторону, полет напоминает движение гигантской белой моли.

Жизнь этой птицы неразрывно связана с леммингами. Зимой, сидя на сугробах, белые совы терпеливо выжидают, когда лемминг высунет из норки голову. Но с началом таяния снега норки грызунов заполняются водой. И вскоре вся тундра кишит намокшими и грязными грызунами. Если сова заметила где-нибудь скопление леммингов, к этому месту быстро слетается множество ее сородичей.

Когда грызунов бывает мало, сова может схватить и гагу, и белую куропатку, и даже какую-нибудь рыбину. Взрослая сова за день съедает 3-5 леммингов, весом до 90 граммов каждый. Паре сов с выводком в 9 совят требуется с мая по сентябрь 2-2,5 тысячи леммингов!

По наблюдениям ученых, у белых сов удачный (в смысле выведения птенцов) сезон бывает только раз в 4-5 лет, а самые большие кладки яиц (до 16 штук в одном гнезде) случаются лишь в годы, когда леммингов очень много.

Орнитологи заметили, что белые совы не испытывают привязанности к определенному месту гнездования. Так, если тысячи сов исчезли с острова Банкс, когда там осталось очень мало леммингов, значит, они просто нашли себе другое место. Пармели убежден, что популяции сов кочуют по всей Арктике и обычно птицы строят гнезда там, где больше любимых грызунов. Не удивительно, что лемминги играют особую роль и в процессе брачных игр белых сов. Исследователи наблюдали, как самец, ухаживая за самкой, приносит ей в клюве грызуна. Уронив свою добычу на кучку других несъеденных леммингов, он с криком снова устремляется в свой фигурный полет. Закончив этот ритуал, самец переходит к другому: демонстрирует перед избранницей свою покорность. Вероятно,  это должно означать, что он обязуется обеспечивать ее леммингами и в период высиживания яиц...

Когда кладка большая, самка совы вынуждена постоянно оставаться в гнезде, обеспечивая малышам тепло и защиту в течение двух месяцев, то есть до тех пор, пока ее последний птенец не покинет гнездо. Тем временем при полном полярном солнце самец охотится почти круглосуточно и беспрерывно приносит

супруге леммингов, которая тут же скармливает их потомству. Но часть добычи самец прячет в укромном месте для своих старших птенцов, которые начинают летать и охотиться в возрасте семи недель. Весь цикл воспроизводства вида, начиная от кладки первого яйца и до момента полной независимости последнего птенца, занимает 3,5 месяца, то есть практически все полярное лето. Оба родителя всегда готовы защитить свое потомство. Однажды Пармели наблюдай, как самец белой совы отогнал пару волков, пробегавших неподалеку от гнезда.

...Через несколько недель после того, как совята, покинув гнездо, начинают самостоятельную охоту на крыс на территории бостонского Международного аэропорта Логан (штат Массачусетс), у них есть шанс встретиться еще с одним знатоком и фанатом белой совы — с Норманом Смитом. Он ежегодно обследует зимой засоленные болотистые участки около взлетно-посадочных полос аэропорта, где отлавливает и метит белых сов, появляющихся в иные годы в большом количестве. Здесь, кроме городских крыс, много луговых полевок, родственниц леммингов.

Большинство сов, помеченных Смитом, легко распознаются по темным полоскам на их белом плюмаже. И Норман Смит знает, к примеру, что одна из «его» птиц улетела на 200 километров к северу в Бат (штат Мэн). Позже она возвратилась и снова отлетела на значительное расстояние. Так продолжалось до тех пор, пока она не улетела на Север насовсем. Любопытно, что несколько молодых сов, помеченных Смитом, вернулись в Логан на аэродром уже взрослыми на следующий год. Подобные наблюдения очень ценны для орнитологов.

Замечены и синхронные перелеты сов на Восток и на Запад. Однако недавние полевые исследования показали, что большая часть популяции белых сов ежегодно мигрирует в тундровые равнины Канады и в самые северные районы США, причем их количество никогда не доходит до критических пределов. Сегодня самое большое желание Нормана Смита — использовать систему спутниковой связи для слежения за несколькими совами, обитающими вблизи аэропорта. «Тогда мы будем точно знать, — говорит Норман Смит, — каковы маршруты их перелетов».  

По материалам иностранной печати подготовил

Евгений Солдаткин                            

Можно сказать и так — «изобретают». С некоторой натяжкой, конечно. Нас долго приучали к мысли, что разума у животных нет. А как же они производят те или иные действия? «Инстинктивно», — говорили нам. Сегодня взгляд на этот вопрос несколько иной. Наконец-то признано, что многие из них действуют осмысленно. Но мыслят они, разумеется, по-своему.

Вот что говорит Беджимин Бек, психолог, занимающийся сравнительным анализом в Смитсоновском институте (США): «Теперь мы уже не рассматриваем применение орудий труда как основной фактор развития человека». Такое заявление ученый сделал на основе многочисленных фактов, добытых наукой за последние десятилетия.

Еще в 60-х годах биолог Джейн Гудолл, проводя наблюдения над приматами, видела, как шимпанзе пользовался маленьким прутиком для исследования внутренности термитника. Позднее ученые обнаружили, что умение пользоваться орудиями труда демонстрируют около 15 видов птиц! Классический пример — африканский орел-стервятник, который разбивает камнем толстую скорлупу яйца страуса. Редкая фотография орла за работой обошла в свое время многие издания мира. Но если этот стервятник колет яйцо страуса стоя на земле, то австралийский хохлатый коршун бросает камень на яйца страуса эму с воздуха. Или такой пример.

Бородачи-ягнятники, довольно крупные птицы, питаются в основном падалью. Они большие любители костного мозга. Но как до него добраться? Птица камнем колет трубчатые кости, а затем извлекает из них мозг языком. Любимая пища этих птиц, живущих в Греции, — черепахи. Но ведь большая часть тела черепахи находится под защитой панциря. Ну и что же? Ведь если подумать, то можно достать его и оттуда. Птица поднимает черепаху в воздух и с высоты бросает се на камни. И уже из расколовшегося панциря извлекает мясо.

В наши дни многие ученые уделяют большое внимание исследованию беспозвоночных. Как это ни удивительно, но и эти примитивные существа пользуются орудиями труда. Однажды в Коста-Рике зоолог университета штата Северная Каролина (США) Элизабет Макмэн внимательно наблюдала, сидя у термитника, как обитатели колонии старательно заделывали образовавшуюся в нем щель. «Вдруг я заметила, — рассказывает она, — как зашевелилась маленькая частичка термитника. Сначала я подумала, что это мне просто показалось, но затем увидела пред собой одно из тропических насекомых — клопа-хищника, обладающего уникальным способом добывания себе пищи».

Замаскировав себя под материал, из которого сделан термитник, он терпеливо выжидал у одного из выходов появления рабочего термита. Пойманное насекомое клоп унес в сторону и высосал все мягкие внутренности, оставив нетронутой оболочку.

А вот еще одно доказательство сообразительности животных. На Галапагосских островах, расположенных на экваторе, обитает несколько видов дарвиновых вьюрков. И каждому из них присуща своя форма клюва. У одних он относительно тонкий, приспособленный к склевыванию с листков тлей и мелких ягод, у других — похож на клюв попугая. Эти лакомятся фруктами и насекомыми. У третьих — клюв заострен, и им удобно клевать мелкие семена и вытаскивать клешей из складок кожи у игуан.

На Большом Барьерном рифе Австралии вновь появились в изобилии морские звезды «терновый венец» (acanthaster planci). Центр исследования рифов и управление морских парков Большого Барьерного рифа в начале 1996 года официально объявили об их массовом нашествии.

Появление этих пожирателей кораллов превратилось в настоящее бедствие, когда на каждый гектар поверхности рифа начало приходиться более 30 взрослых особей, а на отдельных участках — даже до 240. Ожидается, что эта цифра может возрасти и до 1000.

Для справки: одна взрослая морская звезда способна за год уничтожить тринадцать квадратных метров кораллов.

Так что же — знаменитый Большой Барьерный риф в опасности?

Морские биологи так не считают. Как известно. Большой Барьерный риф простирается вдоль северо-восточного берега Австралии почти на две тысячи километров и на сегодня состоит примерно из трех тысяч отдельных рифов. «Не нужно паниковать, — говорит Крис Кроссленд, директор Центра исследования рифов в Таунсвилле. — Это еще не конец рифов. Они не исчезнут».

Нашествия звезд случаются примерно раз в пятнадцать лет. Биологам пока не известно, что способствует взрывному росту их популяции, хотя предполагают, что это может быть связано с периодическим изменением ветров и течений, сильно влияющих на климат во всем мире. Последнее крупное нашествие звезд на Барьерный риф началось в 70-х и продолжалось до середины 80-х годов. Тогда около 150 рифов были совсем лишены кораллов, а другие 500 сильно повреждены. Некоторые ученые поспешили объявить, что риф уже никогда не восстановится...

Кроссленд ожидает, что нечто подобное произойдет и теперь, хотя до конца цикла может пройти еще лет восемь. Как и в прошлый раз, наиболее массовое нашествие звезд началось на севере, между портом Дуглас и островом Лизард, и стало двигаться к югу.

Хотя биологи считают, что нашествие морских звезд — процесс естественный, они не сбрасывают со счетов и деятельность человека: слишком активное рыболовство, что заставляет звезд мигрировать, и сельскохозяйственная обработка полей.

Несмотря на оптимизм ученых в Австралии предполагается разрешить охоту на морских звезд «терновый венец» в трех зонах, где повреждения рифов могут повлиять на туристический бизнес.                     

По материалам иностранной печати

подготовил Евгений Солдаткин

Если посмотреть на карту Бангладеш, страна покажется огромной   речной   дельтой   с многочисленными островами. На северо-западе от Дакки — место слияния двух великих рек — Ганга и Брахмапутры. (Правда, их здесь называют по-другому: Падма и Джамуна.) Разбиваясь на многочисленные рукава, извивы и протоки, они несут свои  воды в Бенгальский   залив, омывающий «Землю бенгальцев» — Бангладеш — на юге.

Население страны превышает 120 миллионов человек; каждый клочок земли заселен и усердно обрабатывается. Лишь на юго-востоке страны, там, где Бангладеш граничит с Бирмой, имеется небольшая резервация, населенная горными племенами. Для дикой живности здесь слишком тесно и шумно, но природа сама позаботилась о том, чтобы наши меньшие братья обрели тихий и безопасный уголок.

Речь идет о национальном парке Сундарбан. Он образован в 1966 году, и территория его привольно раскинулась в дельте Ганга, близ индийской границы. 3600 квадратных километров — в Бангладеш, 2400 — в Индии. Низменные земли, покрытые зарослями дерева «сундари» — от него и название заповедника, — в период дождей часто затопляет большая вода, и селиться здесь рискованно. Резерв земли в стране исчерпан. Существуют многочисленные проекты освоения непригодных земель и сведения лесов. Предлагалось даже наращивать сушу на заболоченном побережье Сундарбана, но этот прожект, к счастью для природы, нереален.

Последнее селение к северу от Сундарбана — небольшой городок Монгкла, стоящий в месте слияния двух рек-проток  —  Монгклы   и   Рупсы. Пять  километров   вниз   по течению новообразованной реки Пусур — и вы попадаете в сказку...   Но   скоро сказка сказывается, да не в Бангладеш — здесь такие дела быстро не делаются. Путь к Сундарбану долог и сложен.

Конечно, будучи в столичной Дакке, можно посетить «Парджатан» — государственную контору по туризму, где богатому клиенту устроят индивидуальный тур: с самолетом до областного Джессора, лимузином до близлежащего райцентра Кхулны и скоростным катером из Монгклы. Но это стоит безумные деньги. Несколько дешевле обойдется спецтур из Кхулны. Но дилеры-посредники и здесь своего не упустят. Скромному страннику, не обремененному лишними средствами, остается одно: добираться на перекладных до Монгклы и вступать в прямые переговоры с владельцами плавсредств. Россияне издавна шли своим, особым путем... Старая Дакка стоит на левом берегу Буриганга («Старины Ганга»), и любой рикша доставит гостя к причалу Садаргхат, откуда вниз по реке отправляются пассажирские теплоходы. Но нынче здесь творится что-то невообразимое: не сотни, а десятки тысяч пассажиров с мешками и баулами штурмуют проходы, ведущие к пристани. Речной конторщик, с трудом выкроивший минуту для гостя, объясняет: приближается окончание поста-рамадана, и три дня мусульмане будут праздновать идаль-фитр (по-нашему: курбан-байрам). Многие разъезжаются на праздничные дни по домам, и свежему пассажиру попасть на пароход практически невозможно — билеты давно раскуплены. А через четыре дня, когда обратный поток схлынет, уехать — без проблем. Значит, надо бросать якорь в Дакке. Здесь тоже есть на что посмотреть.

…Праздник позади, и с утра иду за билетом в речную контору «Рокет-компани», что в центре города. Пожилой зав долго пишет рекомендательное письмо своему смежнику на Садаргхате: «Подателю сего продать 1 (прописью: один) билет до Кхулны...» Билеты второго класса и палубные раскуплены; есть место в каюте 1-го класса. Стоимость билета — громадная по представлениям местных жителей: целых 20 долларов за сутки пути! Судно стоит здесь же, под парами: это старый колесный пароход колониальной постройки. Плачу за билет не раздумывая: ведь ступив на борт, я как бы перенесусь на полстолетия назад, и всего за 20 «зеленых». Если бы такой колесник встал на вечную стоянку где-нибудь в низовьях Миссисипи, то жителям Нового Орлеана пришлось бы выложить сравнимую сумму только за его осмотр.

К пяти вечера перебираюсь на борт парохода. У причала десятка три судов, но все они — новой постройки. А наш двухпалубный выделяется на этом фоне своей старомодностью. Нижняя палуба уже забита пассажирами: это сельский люд со своим нехитрым скарбом. Каждый едет со своей циновкой из камыша или бамбука. На железной палубе она сойдет за матрас. Вахтенный матрос дежурит у лестницы, ведущей на верхнюю палубу, отделяя чистых от нечистых. Наверху нет суеты, и бой, встретив гостя, отводит его в каюту. Из его рук перехожу под опеку пожилого стюарда с бородой голландского шкипера. Он облачен в красный сюртук с галунами, его брюки украшены красными генеральскими лампасами. Росточка он небольшого, но держится величественно, как отставной кагебешник-швейцар у дверей «Метрополя».

В 6 вечера теплоходы один за другим отчаливают от гхата (пристани), а наш колесник не торопится, пропуская их вперед. Ведь пароходу надо развернуться, и тогда этот динозавр перегородит фарватер. Последний гудок, и начинается суматоха: торговцы с лотками бегут по трапу на берег, лопасти колес месят воду. Мы замыкаем речной караван, идущий вниз по Буригангу.

Лишь только паровик касается причала своим крылом, ограждающим колесо, как на палубу устремляется стая лоточников. А с другой стороны нас берут на абордаж лодочники, чьи челны доверху нагружены кокосами. На берегу рикши бьются за пассажиров, сошедших с трапа, за тех, кому дальше по суше. А через реку в дальние селения, скрытые плавнями, клиентов доставят лодки с бамбуковыми навесами. Их здесь тоже не меряно. Все, что может плавать, здесь плавает. Буйвол, отбившийся от стада, вплавь преодолевает широкую Мадхумати, (а мы уже идем по этой реке). Рыбаки тянут улов, оставив для нас узкий проход по фарватеру.

Пассажиров на борту все меньше и меньше. К вечеру, на закате, чалимся у причала Монгклы. На рейде — несколько океанских сухогрузов, облепленных местными баржами. До Сундарбана и Бенгальского залива отсюда рукой подать, но без бумаги от лесхоза здесь делать нечего. Полицейский, сосед по каюте советовал добыть ее в Кхулне, а полицейский всегда прав. Еще три часа тащимся до конечной Кхулны. Осаду рикш выдерживаю с честью и, став добычей самого проворного, еду в гостиницу на ночлег.

Контора лесхоза — в десяти минутах ходьбы от отеля. Такое впечатление, что очутился в заведении «Рога и копыта». Все шуршат бумагами, дышат на печати. Начальник, отвечающий за Сунларбан. выдает мне лист-анкету и продолжает бумажные игры. Изучив ее, надувает щеки и, важно кивнув, передает своему заму, восседающему за соседним столом. Тот начинает вес сначала: читает бумагу по складам, шевеля губами. На это уходит уйма времени. Но я спокоен, целый день в запасе и никуда торопиться не надо. От губастого бумага уходит к его помощнику. Тут, похоже, будет длинная история: помзамзав при чтении шевелит ушами. Наконец и ушастый кивнул: «Не возражаю», и вроде бы, бумага должна отправиться по восходящей. Но умом контору не понять — прошение пошло куда-то вбок, где его уже подшивают в какую-то папку. Слышен треск пишущих машинок; по телефону кто-то называет мое имя — согласовывают у вышесидящих. Оно и понятно, ведь Сундарбан — это приграничный район, а спецслужбы должны быть в курсе.

Через час робко осведомляюсь у босса:

— Большие проблемы?

Он, словно очнувшись, отрывается от бумаг, удивленно глядит на просителя и что-то кричит толпе госбюджетников, присосавшейся к лесхозовской кормушке.

— Еще  пять минут, — слышу в ответ, а между тем начинается  поиск затерявшейся папки с моим прошением.

Это значит: «Вопрос изучается». Наконец искомый документ с разрешением вручается просителю под расписку в трех экземплярах; сама же бумага — в 4-х. Это большая удача. Сильная бумага откроет ворота Сундарбана.

Откланявшись, выхожу на улицу. Не проходит и двух минут, как рядом тормозит велорикша. В коляске — человек в штатском, с папкой в руках. Он явно не леспромхозовский. Он называет мое имя и спрашивает, был ли я только что в конторе. Да, видать, дело поставлено здесь четко. Значит, в лесхозе время тянули для вида, чтобы оперативник смог доехать до конторы и выйти на контакт.

Впрочем, за мной ничего не числится, и я спокоен. Видели мы таких, с корочками! Кстати, надо, чтобы он их предъявил...

Широко улыбаясь, «комитетчик» протягивает визитку, на которой значится: «Мистер Халилур Рахман. Туры в Сундарбан». Ниже — адреса и телефоны в Дакке, Кхулне и Монгкле. Приятная ошибка... Но у мистера Рахмана и в лесхозе все схвачено, да и на пристани, похоже, расставлены его люди. Спрашиваю про стоимость тура. Она разумная, если бы разделить ее человек на 5-6 участников поездки. Для одного — цена кусачая. Решаем так. Если объявится еще несколько человек — любителей тигров в плавнях, то люди Рахмана найдут меня в Монгкле. Если нет — буду действовать самостоятельно.

От Кхулны до Монгклы по шоссе 40 километров и две паромные переправы. Выхожу из автобуса и сажусь в лодку, набитую местным людом. Через пять минут мы на противоположном берегу, в Монгкле. У пристани покачиваются небольшие катера. С одного из них меня уже засекли: машут рукой и кричат: «Сундарбан!» Этот ход мысли мне нравится, и я жду, пока паренек с катера переберется на берег. Слово за слово, и выясняется, что он работает не на Рахмана, а от себя. Продолжая разговор, направляюсь в диспетчерскую порта — может быть, подбросят к тиграм на служебном катере? А Рашид, паренек с катера, пытается увести клиента в сторону — ему не нужна конкуренция.

За обшарпанным столом восседает начальник порта, и нас мигом окружает толпа любопытствующих. С ходу выясняется, что катера у них нет и нужно нанимать частное судно. При этом необходима осторожность: в плавнях шалят «дакойты» — вооруженные грабители. Судовладелец стоит рядом; спрашиваю у него про цену. На миру, среди своих, ее особенно не заломишь, и звучит довольно приемлемая цифра. Но все же дороговато. Вынимаю рахмановскую визитку и начинаю: «А вот мистер Рахман...» Услышав имя конкурента, Рашид тут же снижает плату на четверть, и мы бьем по рукам.

Несу вещи в гостиницу «Сингапур», окруженную фруктовыми рядами. Здесь и папайя, и мандарины, и бананы, не говоря уже о лимонах. Надо готовиться к завтрашней поездке. Но сначала — и это главное — обменять лесхозовскую бумагу на пропуск, для чего добираюсь катером по реке Пусур к первому лесному кордону Дангмари.

Как закусочные «Макдоналдс» похожи друг на друга в любой точке земного шара, так и контора в Дангмари напоминает филиал «Рогов и копыт». Те же груды бумаг на столах, те же запыленные связки на шкафах. Правда, народу здесь поменьше, но нравы и ухватки — не отличить от кхульневских. Встречают той же фразой: «Народ в Бангладеш бедный, но хороший...» Как и раньше, бумаги начинают ходить по кругу. Правда, есть и отличие. Кхульневские аппаратчики дефилировали по приемной в брюках, а здесь все облачены в цветастые дхоти. Наконец, круг замыкается. Ставлю подпись под обязательством выполнять все заповедные предписания: крокодилов не пугать, обезьян не гонять, на тигров не охотиться.

Вношу плату — несколько долларов за два дня пребывания в Сундарбане и получаю на руки еще одну бумагу, на этот раз уже окончательную, в двух экземплярах. Этот пропуск — ключ к заповеднику.

Утром до рассвета, тихо выскальзываю из «Сингапура» и иду на причал. Там меня поджидает вчерашний Рашид с парнишкой, похожим на подпаска. Перебираемся на катер с вызывающим названием «Саддам». Не мешкая, механик-подпасок запускает движок, и «Саддам» снимается с якоря в рейс — вниз по Пусуру, к плавающим тиграм. Течение попутное — время отлива. Катер сопровождают кувыркающиеся дельфины.

За кормой — застава Дангмари, последние жилые дома. Начинается территория заповедника; ниже по течению могут промышлять только рыбаки — без права пребывания на суше. Да и не особенно здесь пребудешь: берега покрыты мантрами и зарослями сундари, в лес не углубиться. Кое-где стволы деревьев помечены красными полосками. Это значит, что здесь начинается служебная просека, проложенная в джунглях.

Редкие кордоны расположены там, где Пусур принимает боковые притоки. Здесь раздолье для крокодилов, а вот и один из них: трехметровое пресмыкающееся медленно плывет мимо лодки, приткнувшейся к берегу. У каждого свои заботы: лесничий возится с неводом, крокодил высматривает добычу. Интересно, какие у него взаимоотношения с дельфинами?

В Сундарбане охота категорически запрещена, и животные здесь непуганые. Там, где есть выход к реке, свободный от мангров и сундари, непременно кто-то пасется. Рашид хватает меня за руку и показывает на отмель. Впереди — смешанное пастбище: здесь и табун пятнистых оленей, и стадо кабанов. Живность исчезает в зарослях лишь в самый последний момент, когда «Саддам» проходит мимо, озадачивая лесных обитателей своей тарахтелкой.

К часу дня добираемся до южной кромки Сундарбана и чалимся у пристани Нилкамал. Здесь начинается Бенгальский залив, и при входе в устье Пусура, на небольшом пятачке суши, ютятся три службы. Одна из них — портовая: отсюда катера с лоцманами выходят навстречу океанским судам, чтобы обеспечить их проводку по речному фарватеру до Монгклы. Здесь есть лоцманская гостиница, где охотно размещают и туристов.

Движок «Саддама» устал, и ему нужен отдых. Вместе с Рашидом прогуливаемся по лоцманской территории. Из кустов на нас взирает огромный варан. Местная голопузая-голоногая ребятня лениво швыряет в него камнями, и обиженная ящерица неторопливо уползает в заросли. Нам предстоит круиз по протокам — пока светло и уровень воды позволяет двигаться. Перекур закончен, и мы снова грузимся на «Саддам».

Здесь задают тон пятнистые олени — что ни отмель, то небольшой выводок. Но пастбищ у воды мало, так что олени идут в наборе — то они в компании кабанов, то вперемежку с обезьянами. Особенно много оленей в роще, посреди которой высится смотровая площадка. При желании можно провести наверху несколько часов, спокойно наблюдая за жизнью джунглей из будки с окошками. По крутой лестнице тигру-людоеду сюда влезть трудновато. Разговор про тигров заходит при возвращении в Нилкамал, где в соседстве с лоцманами и береговой охраной приткнулась контора заповедника. Местный начальник по имени Бюль-Бюль привычно заводит: «Народ в Бангладеш...», а затем спрашивает о размере моего жалования. Мы начинаем сравнивать наши заработки, и Бюль-Бюль удивленно тянет: «Почти одинаковые...» Между тем смеркается. Отметив мое командировочное удостоверение, шеф передает гостя на попечение лесников. Один из них — Селим — знакомит меня с подсобным хозяйством.

В руках у Селима фонарик, и он направляет луч света на опушку, где пасутся уже привычные глазу олени. Животные приходят сюда каждый вечер и к вспышкам фонарика относятся спокойно. Селим будничным тоном сообщает, что по вечерам тигры караулят оленей у большого водоема, по берегу которого мы следуем. Что-то верится с трудом — ведь рядом жилье, люди.

— Правильно, — кивает Селим, — тигры нападают и на людей, но только сзади.

Для проверки спрашиваю: много ли бывает жертв? И Селим, почти с гордостью, отвечает, что за год здешние тигры съедают не менее 70 рыбаков, бавали (рабочих лесхоза) и мауали (сборщиков меда). И это только в Сундарбане, не считая территории, где живут горные племена. Все ясно — Селим привирает. Ведь в столичной прессе, которую довелось просматривать в Дакке, отмечалось, что в отчетном году тиграми было съедено не более 10 человек. Правда, это только официально съедено. Больше всего потерь среди сборщиков меда-мауали. Нападая на медоноса, тигр ударом лапы сворачивает ему шею, облегчая себе дальнейшую задачу. В индийской части Сундарбана сборщикам меда выдаются железные маски, защищающие и шею. В здешней части Сундарбана, по бедности, они работают без оных. Так что тигры должны быть благодарны леспромхозовскому руководству...

Травоядные ископытили весь берег водоема. Прошу Селима показать следы тигра. Луч фонарика шарит по земле, но без успеха. Тигр — зверь хитрый, оправдывается мой гид, после чего приглашает в контору на чашку риса. Это весьма кстати. Ведь в Нилкамале нет сельпо; для своих все продукты — с базы.

Несмотря на поздний час Бюль-Бюль весь в отчетах, нарядах и резолюциях. Где-то рядом притаился полосатый хищник, а контора знай себе пишет. Наконец, завершив битву с бумажным тигром, он присоединяется к трапезе. Разом закрывают папки и его помощники. Мы пьем сладкий чай с молоком. За чаем узнаю, что за год Сундарбан посещает около двух тысяч человек. В основном это плановые туристы-западники: европейцы, американцы, реже — японцы.

Было и несколько россиян — из посольской номенклатуры.

Внезапно чаепитие прерывается громкими криками. Мимо нашей веранды проносятся в шлепанцах «лесные братья» с фонариками. С криком: «Тигр!» Селим срывается с мести и тоже несется к околице. В едином порыве поднимаюсь с циновки, но Бюль-Бюль мягко тормозит гостя и просит сбавить обороты. Ведь нынче он за меня отвечает, а кроме того я же еще в Дангмари подписал бумагу: «За тиграми не гоняться»...

Через несколько минут возбужденный ночной дозор возвращается в контору. Бюль-Бюль излагает суть происшествия. Тигр только что из засады набросился на лань, недалеко оттого места, где мы с Селимом совсем недавно любовались грациозными животными. Шум спугнул хищника, но все же он сумел уволочь добычу в заросли. Вмешиваться во внутренние дела фауны людям опасно, да и: не нужно. Ведь в Сундарбане официально царит «закон джунглей». Если лесная охрана задержит местного витязя в тигровой шкуре, то людям светит несколько лет тюрьмы. А полосатая кошка, с ее шалостями, неподсудна: у нее как бы «депутатская неприкосновенность».

Да, похоже, что Селим не такой уж и фантазер по тигровой части. Это в старинных испанских городах, в дорогих кафе подсадные актеры разыгрывают сцены ревности с поножовщиной прямо среди столиков, на глазах у богатых туристов, — чтобы тем было о чем вспомнить. А в крошечном Нилкамале вряд ли стали бы раскидывать чернуху перед одиноким странником. Так что когда Бюль-Бюль дает мне Селима в провожатые — до гхата (причала), где стоит «Саддам», я от его услуг не отказываюсь...

А на «Саддаме» меня заждались. Рашид выделяет мне для ночлега часть тряпья и самую лучшую шкон-ку. Механик-подпасок уже дремлет, шмыгая носом. Днем на вахте он продрог и теперь рассопливился и чихает. А тут еще храп Рашида. На этом фоне трудно понять, что доносится с берега. То ли это порывы ветра, то ли рыки вепрей из дебрей.

...В 6 утра ложимся на обратный курс. Надо оседлать приливную волну и по большой воде добежать до Монгклы. На горизонте, в предрассветных сумерках, виднеются океанские лайнеры, сверкающие как бенгальские огни. Они ждут дневной проводки по Пусуру, и для них, с дизелями в тысячи лошадей, такие мелочи как прилив-отлив значения не имеют.

А мы, попав в струю, приближаемся к лесному кордону, тому, что состоит при крокодилах. Совсем рядом со сторожкой пасутся травоядные. Хватаюсь за бинокль. «Ужель те трепетные лани?»

Нет, сказке конец. Пошли прозаические козы...

Дмитрий Никитин

Национальный парк Сундарбан, Бангладеш

Велосипед  давняя страсть пермских путешественников, отправившихся на Сахалин. В составе экспедиции — две дамы элегантного возраста и десять столь же элегантных мужчин. Средство передвижения  харьковские «Туристы», слегка модернизированные для непростых походных условий. На багажниках в специальных велобаулах — по 20 (у дам — по 12) килограммов провианта и туристского инвентаря. Карты (географические и игральные), несколько бутылок «жидкой валюты» (на всякий пожарный), специально изготовленная по такому случаю жаровня (как-никак едем в рыбные места) и томик Чехова с путевыми заметками о путешествии на Сахалин.

За десять дней путешественники проехали 600 километров по обоим берегам Сахалина, справившись с трудностями «велопохода третьей категории сложности» — так официально он был зарегистрирован пермской зональной маршрутно-квалификанионной комиссией.

Нам повезло, что в первый день кручения педалей (было это 21 сентября) над головой сияло солнце, а путь пролегал по практически свободной трассе Смирных — Бошняково. Причем дорога, хоть и щебеночная, но в хорошем состоянии. Мы могли не только крутить педали, но и крутить головой, обозревая окрестности. И посмотреть было на что.

Вы видели лопухи диаметром больше метра, а крапиву размером с лопухи? Или чернику, величиной смахивающую на вишню? А мы видели. И все десять дней не уставали удивляться этому гигантизму. Зато бамбук здесь — миниатюрный, удочку из такого не сделаешь. Лес на склонах сопок стоял почти не тронутый осенью, лишь осины кое-где начинали краснеть, — в

средней полосе  в эту пору все — желто-оранжевое.   А   тут   березки, дубы, ясени, как и лиственничные леса, еще нежно-зеленые.

Впрочем, Бошняковский перевал, который мы брали, — тоже хорош. Крут, конечно. Только трое из нас, используя свои недюжинные физические возможности и самые мощные передачи «Туристов», смогли заехать в него в седле. Остальные поднимались пешком. Тяжело груженые велосипеды вырывались из рук, но невозможно было не любоваться пейзажем, по-новому открывающимся на каждом повороте серпантина. После недлинного, но очень крутого спуска речку у разрушенного моста переходили вброд — тоже приключение.

Обшарпанное, но кипящее жизнью село Бошняково порадовало нас изобилием покрышек для спортивных велосипедов, дешевыми нутриевыми и бобровыми шапками, горбушей — свежей, соленой и копченой по цене кильки в томате.

Последующие три дня созерцать сахалинский  пейзаж  мешало обилие транспорта, везущего в основном щебень и лес — причем в обоих направлениях. Странный бартер: машина бревен туда, машина бревен обратно.

Дорога повторяла все впадины и возвышенности гористого побережья, пылища жуткая — в общем, само движение доставляло мало удовольствия. На ночевки спускались к воде и здесь прочищали настоянным на ламинариях (водоросли такие) воздухом легкие и отмывали пыль и набегающих волнах Татарского пролива.

Следующий этап — «поясок», как называют здесь самую узкую часть острова. 30 километров по хорошей дороге, спокойный рельеф с уютными полянами по сторонам и... рыба. Признаться, встречая до того на своем пути лишь «пустые» ручьи, мы уже перестали верить рассказам о кишащих рыбою сахалинских водоемах. Но вот пришел наш час: речка Мануй пересекает дорогу четыре раза, и под каждым мостом — столпотворение горбуши и кеты. Сначала пытались ловить сетками, штанами, рубахами. Потом поняли: самый лучший способ — хватать рыбу за хвост.

Восточное побережье Сахалина — это гигантский песчаный пляж. Охотское море рокочет, гонит волну, вместе с ней — водоросли и ракушки, из которых можно собрать приличную коллекцию. Транспорта на дороге, которая проходит в 30-100 метрах от кромки прибоя, немного. Но это стиральная доска, а не дорога. Душу вытрясет. В речках много рыбы, но это обилие уже начинает утомлять: о приближении очередного моста узнаем по плывущему издалека запаху тухлятины. На берегах и перекатах полно рыбьих трупов. Говорят, в период японского правления у каждого дорожного мостика стоял металлический чан, куда каждый проезжающий обязан был бросить погибшую рыбину — славное потом получалось удобрение. После Стародубенского, где местный рыбзавод охраняет ОМОН, начинается асфальт — гладкий, ровный. Удивитесь — но к нему приходится привыкать: сказываются посаженные на колеса «восьмерки» и «эллипсы», и трясет седоков не меньше, чем на грунтовке. Вынуждены были регулировать технику.

Перед въездом в Южно-Сахалинск прихватывает тайфун. В город въезжаем промокшие и продрогшие.

Утром ветер утихает, и солнце победно встает над сопками и домами.

Поколесив еще пару дней вылетаем из южносахалинского аэропорта. Увы, низкая облачность не позволяет увидеть остров с высоты во всем великолепии, и потому, устроившись поудобней в самолетных креслах, мы вновь изучаем его по карте...

Владимир Тарасов

В столице Ливии Триполи я оказался надолго: работал в посольстве. А в свободное время знакомился с достопримечательностями. Недавно открыли Музей Джамахирии — таково официальное название страны. И вот, как-то бродя по его залам, я наткнулся на копии и фотографии загадочно красивых петроглифов — изображений на скалах. Особенно меня заинтересовало то, что нарисованы были удивительные для пустынной Ливии животные — слоны, носороги, львы, бегемоты.

На мой вопрос, откуда это, смотритель музея отвечал:

— Мой господин, это — в центре Сахары, в Акакусе. Там их целые галереи. Загадочное место. Очень советую съездить туда.

Дома отыскал в справочнике, что Акакус — это часть горного массива Тассили-Аджер, расположен к югу от Гата, поблизости от границы с Алжиром, в районе, населенном преимущественно туарегами. Это еще больше подогрело мой вспыхнувший интерес: на улицах ливийских городов можно увидеть этих людей пустыни в длинных одеждах, с закрытыми покрывалами лицами, выделяющихся прямой осанкой и величественной походкой, а главное — спокойной отрешенностью от кипящей вокруг них городской жизни. Правда, встречаются они очень редко.

И вот в майские праздники четыре свободных дня мы провели в Акакусе. «Мы» — это трое сотрудников российского посольства в Ливии и автомобиль «тойота-лендкрузер». Однако без проводников забираться в пустыню слишком рискованно. Проводником обеспечивает находящаяся в Гате туристическая компания «Акакус». Начались длительные попытки связаться с ними: то испорчена телефонная линия, то телефон в Гате не отвечает. А то мудира (директора) нет на месте, а клерки ничего решить не могут.

В общем, в действии классическое для Востока правило «ИБМ», что означает «иншалла» («если на то будет воля Аллаха»), «букра» («завтра») и «малеш» («ничего»). За долгие годы работы в арабских странах мы к этому привыкли и отнеслись как к обычному бытовому неудобству. В конце концов терпение оказалось вознаграждено. Итак, вперед, в Акакус!

30 апреля, выехав после обеда из Триполи и преодолев 1300 километров, глубокой ночью мы добрались до Гата. Утром у офиса «Акакуса» нас уже ждали. Нам представили проводника: человека высокого роста, одетого в длинную, доходящую до икр гандуру. На голове — платок, концы которого замотаны вокруг лица. Видны лишь черные, пронзительные глаза и верхняя часть тонкого носа. Таков туарег Яхья, с которым нам предстоит провести все эти дни. Я отметил про себя, что гандура его голубого цвета. Голубые одежды у туарегов носят «имхары» — благородные, знать, племенная верхушка. Когда-то они образовывали касту вождей, воинов, судей.

Неожиданно  выясняется, что нужно оформить пропуска в погранзону: граница с Алжиром, как я говорил, совсем рядом. Хотя, казалось бы, какая тут может быть граница! Вокруг безбрежные просторы, двигайся куда захочешь, и никто тебя не остановит. Наверняка для местных жителей такое понятие, как граница, более чем условно. Но порядок есть порядок, и мы, отдав свои паспорта сотрудникам «Акакуса», отправились тем временем осмотреть Гат.

На узких улочках довольно много людей. Бросаются в глаза открытые лица женщин, их независимая манера держаться. Это —тоже часть традиционного уклада жизни туарегов. В их обществе женщины всегда были самостоятельны: они играли в семье равную с мужчинами роль, их не могли выдать замуж без их согласия. Кстати, у туарегов — даже после того, как они приняли ислам — так и не привилось многоженство.

Еще в толпе множество чернокожих женщин в ярких одеждах. Это тубу — народность, живущая на юге Ливии. Они очень живописны и миловидны, но снять их не удается: завидев в наших руках фотоаппараты, они тут же скрываются.

Среди домов города не видно ни одной пальмы. Зато с юга Гат охвачен полукольцом плантаций, настоящим пальмовым лесом. За ними начинается   безбрежная   пустыня. Где-то в ней и затерялся Акакус.

На улице нас и настиг приветливо улыбающийся Яхья.

—   Ваше   превосходительство, — обращается он ко мне, — пропуска получены, можем трогаться в путь.

Последние приготовления к путешествию. Под горловину заливаем бензобаки, берем канистры с бензином и водой.

Впереди «лендровер» проводников, их двое, за ним — наш «лендкрузер». Грунтовая дорога, действительно, пролегает вплотную к границе, обозначенной белыми камнями. С другой стороны совсем близко подступает стена барханов.

«Лендровер» неожиданно тормозит, и Яхья подводит нас к каким-то разложенным на земле предметам. Да ведь это каменные орудия! Крупные, обтесанные с обеих сторон ядра, изящно обработанные наконечники стрел, ступки для растирания зерна... Я поднял один из предметов. Похоже на топор, сделанный из куска кремня, края которого стесаны, с одной стороны — заострен. Припоминаю, что видел такой же в Музее Джамахирии с табличкой: «Возраст — 60 тысяч лет». Неужели и этому столько же? Проводники говорят, что такого добра здесь не счесть: нагибайся и бери.

Песчаное плато неожиданно обрывается крутым двухсотметровым спуском. Перед нами Акакус! Черные ступенчатые стены метров в четыреста высотой тянутся на сто километров. Отвесные скалы, нависающие утесы, отдельно стоящие выветренные горы... Между ними текут ярко-желтые и красные песчаные реки, впадающие в покрытую песком ровную долину. Это действительно река и ее притоки, только текли они здесь более десяти тысяч

лет назад. Абсолютно сухой прозрачный воздух придает далям мягкий лазоревый оттенок.

Спуск по обрыву проходит благополучно, хотя и дается непросто: песок течет под колесами машины, стремится развернуть ее, положить на бок. Натужно ревя двигателем, «тойота» медленно сползает по песчаному обрыву. С удивлением замечаю, что мои спутники, решившие спуститься пешком, без труда обгоняют едва ползущую машину. Наконец, все позади, и я с облегчением вновь ощущаю под колесами ровную и достаточно твердую поверхность.

Тут и подошло время первой ночевки в Акакусе. Тщательно осматриваем выбранное для нее место — не видно ли следов змей? У нас, правда, есть с собою сыворотка, но ведь надо успеть еще сделать укол: сахарские змеи — не подмосковные гадюки. Проводники готовят кускус — блюдо из крошечных, как крупа, катышков теста с мясом и овощами. За чаем завязалась неторопливая беседа. Оба наших проводника живут в Гате, довольны городской жизнью («есть электричество, газ, водопровод, телевизор, дети ходят в школу, вечером можно пойти в кафе или кино»), но при этом тоскуют по пустыне, радуются, когда удается попасть туда. После ужина, когда все разошлись но палаткам, я еще какое-то время посидел у тлеющих углей, вслушиваясь в абсолютную тишину и любуясь черным силуэтом гор, проецирующихся на усыпанное звездами небо...

Последующие дни мы двигались по руслу реки, иногда углубляясь к ее притоки. Вокруг нас — мертвая молчаливая пустыня. Днем температура воздуха достигает 45-49° в тени.

В машине спасает включенный на полную мощность кондиционер. Но стоит только выйти из нее, как попадаешь под лучи солнца, огненным шаром висящего над головой. От раскаленных черных скал пышет жаром. Но и про жару забываешь при виде сотен, тысяч наскальных рисунков — немых свидетельств кипевшей здесь когда-то жизни...

Здесь  и   миниатюры,   как  будто перенесенные  из музея,  и   наскоро сделанные наброски, и рисунки гигантских размеров, и целые панно с изображением сцен повседневной жизни, охоты, празднеств. Кое-где попадаются надписи туарегским алфавитом — тифинагом. Яхья перевести их не может: они на древнетуарегском языке, который так и не удалось расшифровать, даже с помощью компьютера.

Впрочем, многое понятно и без объяснений. Самые древние — рисунки, относящиеся к «эпохе охотников»:  животные, которым требуется много воды — слоны, носороги, бегемоты, крокодилы, либо хищники: львы, пантеры, дикие кошки. Странно видеть их посреди нынешнего выжженного солнцем мертвого мира.

Поражает реалистичность петроглифов — большинство зверей изображено в беге, до того жизненно, что кажется, они вот-вот сорвутся со скал и умчатся вдаль. Проводники подводят нас к изображению разгневанного слона: уши растопырены, бивни выставлены вперед, хобот вытянут. На кого же он так разозлился? А, все понятно, напротив слона — носорог, замерший в боевой стойке, но в то же время явно пребывающий в нерешительности, опасающийся своего противника. На некоторых петроглифах попадаются и люди — с сетями, дубинами, копьями в руках. У многих надо лбом головы зверей. Яхья поясняет, что так маскировались, чтобы во время охоты проще было приблизиться к преследуемому животному. На более поздних рисунках преобладают животные саванны: начались изменения климата. По-прежнему много изображений слонов, но с ними уже соседствуют жирафы, антилопы, страусы. Много и домашних животных, особенно буйволов. Люди — охотники, вооруженные луками и стрелами, но уже встречаются и пастухи. На одной картине сцена охоты: выразительные фигурки длинноногих людей с изящными телами и круглыми головами. Они преследуют дичь и стреляют на бегу из луков. Один из них истратил все стрелы, но продолжает бежать вперед вместе с остальными. Вот только кожа у них не белая, как у коренных жителей Ливии — берберов, а черная.

В то время,  поясняет Яхья, — здесь жили совершенно другие люди. Их называют «сахарскими эфиопами». Они были чернокожими. Но это были не негры. Совсем другая раса. А потом все они исчезли.

Изображения выполнены краской. И сохранились столько тысячелетий?

—   Краску делали из растертых камней, — говорят проводники.

В доказательство Яхья находит на земле один такой «красящий камень» и проводит на скале несколько линии.

За восемь тысяч лет до новой эры начался новый период — «эпоха скотоводов». На рисунках масса бытовых сцен: женщины, занятые приготовлением пищи у соломенных хижин, мужчины с топорами, готовящиеся к рубке деревьев, дети, спящие на земле под покрывалами, группа сидящих кружком и беседующих людей. Вглядываемся в эти изображения со странным чувством сопричастности к тому, что происходило здесь много тысяч лет назад. С удивлением рассматриваю рисунок одной из собак — точная копия моей немецкой овчарки, оставшейся в Триполи.

3а две тысячи лет до н. э. на смену саванне приходит степь, а еще через тысячу лет — пустыня. На рисунках появляются повозки, лошади, а затем и верблюды. По-прежнему преобладают бытовые сцены — человек опустил свой лук на землю и снаряжает стрелы, еще один стрижет волосы другому, трое женщин занимаются укладкой причесок, воины собираются в поход, колдун с рогами на голове и приделанным сзади хвостом исполняет ритуальный танец. На одном из рисунков — поющие женщины.

— Смотрите, — говорит проводник, — они играют на тех же музыкальных инструментах, что и мы!

Но что это? Некоторые петроглифы замазаны, на других — контуры обведены мелом, на третьих — подтеки, оставленные минеральной водой.

Работа  современных  варваров?    

Именно: некоторые рисунки даже украдены. Как объясняет Яхья, для этого на изображение накладывают материю, пропитанную специальным химическим составом, и картинка переходит со скалы на нее. С грустью думаю о том, что наскальные рисунки становятся добычей туристов. Ливийцы, естественно, борются с этим, и, как мне позже рассказали в Главном народном комитете по внешним связям и международному сотрудничеству, часть украденных изображений удалось с помощью Интерпола разыскать и вернуть.

Оказывается, нынешние варвары не только крадут. На одной из скал обнаруживаем изображения винтовых самолетов и старомодных вездеходов.

Проходим несколько шагов к очередным петроглифам и рядом с ними видим... изображение «летающей тарелки». Около нее стоит космонавт в скафандре, а перед ним упал ниц первобытный человек. Правда, сделан рисунок не краской, а «красящим камнем», да и стиль, отличный от стиля петроглифов, выдает его недавнее происхождение.

Впрочем, с некоторыми таинственными вещами мы действительно столкнулись. Скажем, изображение двух странных сумчатых животных с короткими передними лапами, длинными задними и мощным хвостом. Яхья утверждает, что это — кенгуру.

— Ой-ли? — сомневаемся мы.

Животные и впрямь похожи на кенгуру, но держатся почему-то не вертикально, а горизонтально.

— В Сахаре много загадочных животных. Например, в водоемах Тассили и Ахаггара я сам видел крокодилов вот таких размеров, — Яхья разводит руки сантиметров на сорок. — Но это — самые настоящие крокодилы с зубами, лапами, хвостом.

Признаться, я ему не поверил, но затем уже в Москве в книге профессора Алжирского университета Р. Капо-Рея с удивлением прочел, что, действительно, в озерах алжирской   Сахары   водятся   карликовые крокодилы, сумевшие приспособиться к изменившемуся климату. На привале проводники рассказывают:

— К северу от Акакуса находится горный массив Идинен. Это — обитель духов. Однажды одно из наших племен проникло туда, но исчезло бесследно. Исчезли все — мужчины, которые были смелыми воинами, женщины, дети, верблюды. С тех пор туареги не поднимаются на Идинен. Они знают, что духи этого не простят.

Мы с недоверчивым интересом выслушиваем сказку. Позже в городе узнали, что в 1850 году немецкий путешественник О. Барт, забравшийся в эти горы — куда проводники отказались его сопровождать, — заблудился и чуть не погиб от жажды.

Удивительно: Идинен (он виден с шоссе Себха — Гат) — относительно небольшой массив и невозможно представить, как там можно заблудиться. Ведь даже если у Барта вышел из строя компас, он мог ориентироваться по солнцу, сияющему на всегда безоблачном небе. Но вот же — заблудился...

И еще одна странная вещь. Утром после первой ночевки в пустыне вижу, что оба моих спутника проснулись какими-то отрешенными, погруженными в свои мысли. Разговор за завтраком явно не клеится. Наконец, самый молодой из нас — Воропаев говорит, что ему всю ночь снились огромные деревья, полноводные реки, долины, покрытые высокой травой.

— Странно, — отвечает ему второй член нашей экспедиции — Власов, — я ведь видел во сне то же самое.

Приходится признаться, что и у меня были аналогичные сновидения. На последующих стоянках все повторяется: днем солнце разгоняет видения, но с его заходом они возвращаются. В чем здесь дело, мы так и не поняли. То ли это естественная для нас, северян, реакция на пустынные ландшафты или просто не имеющее значения совпадение. А может быть, это влияние ауры Акакуса, и мы во сне видим его таким, каким он был когда-то?

На одном из рисунков обнаруживаем группу идущих гуськом людей в белых плащах, обутых в сандалии, со страусовыми перьями на головах. Неужели, это..? Огибаем уступ и останавливаемся пораженные. На скале изображена колесница. Распластавшаяся в беге четверка коней, возница, хлещущий их кнутом; задние колеса повозки, быстро набирающей скорость, оторвались от земли. Сомнений не остается. Да, это — гараманты, жители загадочной Гарамантиды — царства, прекратившего свое существование более тысячи лет тому назад.

Происхождение гарамантов неизвестно, но, видимо, они были одним из таинственных «народов моря», вторгавшихся в Северную Африку в XV - XII веках до н. э. В VIII веке гараманты объединили под своей властью весь Феццан и часть Триполитании, основав государство, превышавшее по площади Римскую империю. Через Гарамантиду проходили караванные пути, связывающие Северную Африку с Тропической. От сборов с караванов, налогов на пальмы, соль и на торговлю на рынках, а также от государственных монополий царство ежегодно получало средства, сравнимые с бюджетом некоторых из современных африканских государств. Ни персы, ни греки, ни карфагеняне не смогли покорить гарамантов, обладавших сильной, специально приспособленной для действий в пустыне армией, сформированной из кавалерии и колесниц. В ее состав входили отряды следопытов, инженерные подразделения, обученные засыпать колодцы; части, предназначенные для действий в тылу противника. Лишь римляне, да и то после войны, продолжавшейся почти сто лет, смогли в 21 году до н. э. занять столицу царства — Гараму. После этого Гарамантида признала себя вассалом Рима. Однако в IV веке — уже нашей эры — после гибели Римской империи она вновь обрела независимость. Но на короткое время, пав в VII веке под ударами вторгнувшихся в Феццан арабов. Оттесненные на юг гараманты смешались затем с берберами и стали родоначальниками туарегов кель-аджер. К этому племени, между прочим, принадлежат и наши проводники.

Развалины Гарамы, что около оазиса Джерма, сохранились плохо: как ни редко идут в Сахаре дожди, они за тысячу лет размыли глинобитный город.

Обогнув Акакус с юга, наши машины поворачивают на север. Мы разбиваем палатки у подножия гор.

Перед нами расстилается бесконечная, молчаливая, грозная Сахара — три тысячи километров до самого Нила. Три тысячи километров эргов, хамад, камней, песка, горных массивов. Простор и безмолвие. А мы песчинки, затерянные в бесконечности.

На следующий день на горизонте возникает радующее глаза зеленое пятно — оазис Увейнат. После черно-желтого безмолвия наслаждаемся видом пальм, высоких деревьев, шорохом листьев и пением птиц. Пришло время прощаться с проводниками. Мы делили с ними радости и тяготы поездки, вместе вытаскивали застрявшие машины, разбивали палатки, готовили пишу. Мы свыклись друг с другом, и нам не хочется расставаться. Но наши пути расходятся. Им предстоит вернуться в Гат, а нам — в Триполи, к повседневной работе. Неожиданно Яхья засовывает руку в карман своей гандуры и протягивает мне каменный наконечник стрелы.

...Глядя на него, я теперь каждый раз вспоминаю залитый ярким солнцем мертвый мир Акакуса. Я тоскую по феерическим пейзажам Сахары.

Я отведал дурмана пустыни — манящей и затягивающей в глубину как бездонный омут.

Алексеи Подцероб,

кандидат исторических наук / фото автора

Ливия

«Туннель был тесным. Дышалось с трудом. Освещение никуда не годилось. Здорово пришлось помучиться», — вспоминал Николай Грубе, известный немецкий знаток культуры майя. Но теперь, когда все это позади, можно с улыбкой рассказывать о темноте, жаре, крохотном лазе. Главное сделано. Вместе с американкой Линдой Шеле, специалисткой по расшифровке иероглифов, Грубе проник под «акрополь» (укрепленную часть) города Копана на территории современного Гондураса и спас от забвения одну из страниц истории этого древнего города-государства, лежащего на юге страны майя.

Подземная часть Копана испещрена траншеями и туннелями, словно швейцарский сыр — дырками. Ради чего же мучился доктор Грубе, пробираясь по тесному подземному туннелю? Тогда ему нужна была ступень лестницы. Всего одна лестничная ступень. На ней едва проступали иероглифы: время сильно разрушило надпись. Ее предстояло расшифровать. (У индейцев майя существовала словесно-слоговая иероглифическая письменность, Она известна по памятникам первых исков пашей эры и существовала до запрещения ее испанской церковью в XVI пеке. Расшифрована частично в 50-60-х голах советским ученым Ю. В. Кнорозовым. — Прим. ред.)

Сама же лестница была частью древнего храма, который находился внутри другого, огромного сооружения, спрятавшись за его массивными стенами — как одна матрешка в другой. Около 1300 лет назад строители майя аккуратно засыпали небольшой храм песком и выстроили над ним новую культовую пирамиду — у археологов она числится под названием «Храм-16». Не стоит удивляться тому, что майя захоронили свой старый храм; многие величественные здания той эпохи сооружены именно по такому принципу: их возводили над старинными постройками, и в наши дни эти сооружения можно «очищать словно луковицу».

Обнаружили же потаенный памятник лишь в 1992 году. Гондурасский археолог Рикардо Агурчиа обследовал «Храм-16». Рабочие, помогавшие ему, для чего-то пробили отверстие в одной из внутренних стен храма. Образовался лаз. Выбравшись из низко нависшего туннеля, люди увидели громадную стену высотой метров двенадцать. Это был фасад древнего храма. Он переливался голубыми, красными, желтыми красками. Ученые окрестили это скрытое от всех строение «Розово-лиловым храмом». Фасад украшала огромная — высотой более двух метров — маска верховного божества майя (изображали его в виде птицы).

Виднелись многочисленные, прекрасно сохранившиеся орнаменты. Тогда же была обнаружена и надпись на одной из ступеней парадной лестницы «Розово-лилового храма». Но прочитать ее археологи, конечно, не сумели...

Шеле и Грубе целыми днями просиживали перед загадочной надписью. В туннеле было так тесно, что непосредственно перед ступенькой мог уместиться лишь один человек. «Мы работали по очереди, и тот, кто работал, сообщал результаты другому, оставшемуся у него за спиной, а он уже заносил эту информацию в компьютер, который мы притащили с собой, и обрабатывал ее», — вспоминает Грубе.

Работа была долгой и утомительной. Приходилось срисовывать слабозаметные черточки иероглифов, освещая их карманным фонариком. Затем ученые пытались соотнести зарисованные знаки с уже известными иероглифами и старались восполнить очевидные лакуны — поврежденные участки надписи. В конце концов, удалось разобрать эти загадочные символы, гласившие, что «Розово-лиловый храм» был освящен царем по имени Тцик Балам, то есть «Прославленный Ягуар», в 557 году н. э. Имена майя часто кажутся странными. Однако ошибки тут нет: археологи распознали в этих иероглифах имена еще в ту пору, когда письменность майя оставалась неразгаданной.

Записи свидетельствовали о том, что Тцик Балам тоже возвел свой «Розово-лиловый храм» над другим сооружением — где, возможно, был погребен основатель династии царей Копана. Целых два столетия «Розово-лиловый храм» оставался святилищем — по тамошним меркам необычайно долго. Этим объясняется его археологическая ценность. Кстати, раскапывая храм, археологи тоже поступили весьма необычно. Очистив «Розово-лиловый храм» от насыпанной на него земли, они не стали разбирать скрывавшую его наружную постройку. Храм остался внутри храма — словно в пещере. Вокруг него можно разгуливать, его можно осматривать со всех сторон. Правда, только специалистам. И вес же простые смертные тоже могут полюбоваться погребенным храмом майя, отправившись в новый музей, открытый в Копанс. Там, по слепкам, сделанным с оригинала, храм воссоздан с поразительной точностью — повторены и маски, и элементы лепного орнамента, украшавшие подземный прототип.

Тем временем археологи продолжают раскапывать недра «Храма-16». В 1996 году они расчистили основание «Розово-лилового храма». Оно оказалось гораздо шире, чем ожидалось: 10 на 15 метров. Рядом, на этом постаменте, были сооружены еще два небольших храма. Кстати, уже без лепного орнамента: все украшения вытесаны из камня. Почему майя отказались от своего традиционного искусства? На протяжении нескольких столетий майя выделывали лепные украшения из особой пластической массы, в состав которой входили гипс, известь, песок и вода. На обжиг известняка уходило немало дров. «Древние майя изрядно нагрешили, они нанесли огромный экологический ущерб, вырубив леса на обширной территории. Вокруг крупных городов не осталось ни единого деревца, леса перевели на дрова», — критически заметил Грубе.

Итак, майя не могли украсить лепниной даже храмы, построенные, видимо, одновременно с «Розово-лиловым». Значит, уже в VI веке леса в окрестностях Копана — в раскинувшейся здесь долине — были полностью сведены. Таким образом ученым удалось установить, что примерно в это время в стране майя разразилась экологическая катастрофа.

Политическая катастрофа наступила позже — через два столетия. 29 апреля 738 года властитель соседнего государства Киригуа пленил тринадцатого правителя Копана. С воцарением нового правителя времена блестящих, пышных царствований в Копане закончились. Поражение было тем более обидным, что могучую метрополию сокрушил ее же собственный вассал. Об этой дате исследователи также узнали, расшифровывая древние иероглифы.

И опять — на ступенях лестницы. Но огромной, специально построенной одним из правителей «Лестницы иероглифов». На ее 56 ступенях отчеканена в камне вся история царей Копана. Здесь более 2000 иероглифов. Часть из них уже расшифрована.

...История Копана начинается с появления здесь царской династии в 426 году. Яке К' ук' Мо, посланный правителем древнего Тикаля, города-государства майя, за сотни километров от столицы в глубину джунглей на поиск новых земель, забрел в долину Копана. Здесь он и основал свою династию — воздвиг «семейные пенаты» и учредил культ бога-покровителя его собственной семьи. Об этом также сообщает надпись, высеченная на камне.

Копан лежал в плодородной речной долине, где столетиями селились крестьяне, возделывавшие кукурузу. Царский город быстро разрастался. Недаром археологи окрестили его «Парижем майя»: люди стекались сюда со всех окрестных мест. Во многом процветание городу обеспечило то, что его власти контролировали крупное месторождение нефрита в долине Мотагуа. Для майя нефрит был ценнее золота: из него изготавливали маски и украшения, восхищающие нас и сегодня. Однако постепенно усилились и правители городка Киригуа. Им было сподручнее контролировать места добычи нефрита; к тому же власти Киригуа держали в своих руках и важный торговый путь. проложенный к Тихому океану.

В конце концов, как мы уже знаем, правители Киригуа все-таки победили. Победу воспрявших вассалов восхваляли хвастливые алтари и стелы. Копан сразу же превратился в заурядное, незначительное государство. Эпоха единоличного правления в Копане прошла. Один из последних царей Копана Яке Пас, следуя известному девизу — «Делиться лучше властью, чем головой», — уступил часть царских полномочий своим собственным братьям, В годы его правления даже представители сословия писцов — невиданное дело! — стали устанавливать стелы в свою честь...

Подобная смелость низов не просто знаменовала кризис — она свидетельствовала о стремительно нараставшем распаде державы. Речная долина давно уже была застроена дворцами и храмами. Крестьяне, растившие кукурузу, были оттеснены на склоны холмов, теперь сплошь покрытых полями. Лес вырублен. В довершение всех бед, по-видимому, произошел религиозный раскол, резко разделивший общество.

Конец истории города четко документирован. Каменный Яке Пас восседает на алтаре напротив последнего властителя Копана — У Кит Ток'а. На монументе, созданном в честь возведения на трон, указана дата: 6 февраля 822 года. Это — последняя дата, что значится в истории Копана. На обратной стороне статуи художник начал вырезать рельеф, но он так и остался неоконченным...

«Причиной внезапной катастрофы, — ставит диагноз Николай Грубе, — не могла быть эпидемия, скорее всего, дело в каких-то социальных потрясениях — быть может, здесь произошло восстание. Несомненно, имела место некая стремительная, насильственная развязка. Она и положила конец династии царей города Копана».

Раскопки в Копане продолжаются. В 1997 году пришло сообщение о том, что под «Розово-лиловым храмом» археологи отыскали самый древний храм. В нем, по предположениям ученых, должна была находиться могила основателя династии — Яке К' ук' Мо. Однако подступиться к ней было непросто: оказалось, что захоронение заполнено до краев ртутью.

И вес же, облачившись в защитные костюмы, ученые вскрыли залитую ртутью могилу. И вновь неожиданность: они обнаружили останки женщины, а не мужчины. Быть может, это — жена основателя династии? Вскоре под ее останками обнаружилось новое захоронение. В нем погребен был мужчина. Все говорило о том, что покойному были оказаны очень высокие почести. Возможно, найдено место погребения первого царя Копана.

Да упокоится душа его в парах ртутных...

По материалам иностранной печати

подготовил Александр Волков

Удская губа, западный  угол Охотского моря... Раньше в этих краях пролегала самая короткая сухопутная дорога на Камчатку и дальше — в Берингово море и к берегам Русской Америки.   Два-три   месяца,   пользуясь этой дорогой, добирались из Санкт-Петербурга до сих отдаленных мест, а иначе — через Индийский океан, куда как дольше...

Сейчас Удская губа — самый настоящий медвежий угол, куда редко заглянет рыболовный сейнер. Прикрытая с моря Шантарскими островами, отрезанная от материка горным хребтом Дуссе-Алинь и многочисленными реками, Удская губа и ее берега легко доступны только вертолету и то лишь в хорошую погоду. Зимой, когда замерзают речки в бассейнах Амгуни, Торома и Уды, начинает работать зимник. Возят все, что не смогли доставить в навигацию, в том числе авиационное горючее. Летом же на трехосных «КАМАЗах» в полный отлив можно пробраться вдоль берега моря километров на 50 от «столицы» этого края — поселка Чумикан. Плавание в прибрежных водах довольно рискованно из-за сложных и сильных течений, омывающих Шантарский архипелаг,

частых штормов и высоких (до 8,5 м!) приливов.

Наша экспедиция добиралась самолетом до Чумикана, а дальше машиной — до базы рыболовецкой артели. Там мы и жили, изучая прибрежную флору и фауну. Мы все — водолазы, но в Удской губе наше снаряжение не пригодилось: илистые грунты, мощные речные наносы и приливно-отливные колебания делают морскую воду похожей на кофе с молоком.

Пожалуй, самое красивое время года здесь — ранняя осень. Лиственничную тайгу и березовое криволесье на скальных обрывах расцвечивает желтизна, горная тундра на сопках становится пятнистой от красных кожистых куртин арктоуса, желтых березок, темно-зеленых кустарничков кассиопы и светлых лишайников. Ходить по сопкам в это время — одно удовольствие. Погода до наступления осенних штормов держится ясная, хорошо видны все.

Шантарские острова и вершины Станового хребта. Жизнь в тайге не затихает ни на минуту: бурундуки и кедровки заготавливают кедровые орехи, рябчики и глухари пасутся на ягодниках, а медведи спускаются к рекам и морю — за рыбой.

Летом береговые артели ловят идущую на нерест кету и подходящую к берегу селедку, зимой охотятся. Для себя заготавливают речную рыбу — ленка и мальму, бруснику, кедровые орехи. Водится в местных речках и таймень. Дичью, грибами, ягодой край богат. Эвенки, коренные жители этих мест, шутят; «Медведи у нас добрые, потому что сытые». Медведей особенно много на Шантарских островах, куда они заходят по льду или переплывают через неширокие проливы. Собирается их на безлюдных островах не меньше сотни. Один остров так и называется — Медвежий, или Медвежка по-народному.

Рубрику ведет Лидия Мешкова

Тут был явный случай «ошибочного опознания». Они считали, что похитили Харли Пендлетона. Мы и вправду чем-то похожи друг на друга, но он — владелец фирмы «Аэросани Пендлетон», а я — один из его служащих. Случилось это около полудня в понедельник, когда мистер Пендлетон открыл дверь своего кабинета, огляделся и не обнаружил никого, кроме меня.

Он бросил мне ключи от машины:

— Уилбер, заправь мою машину, проверь масло и покрышки. Вечером я отправлюсь на Мэдисон, у меня нет времени...

— Слушаюсь, сэр, — сказал я, надел пальто и спустился вниз, на стоянку. Яркая надпись на автостоянке гласила «Пендлетон». Я подошел к машине «линкольн».

Не успел я вставить ключ в замок дверцы, как сзади подкатил светло-зеленый «седан» и оттуда выскочили два молодчика. Они схватили меня и затолкнули в свою машину, на пол заднего сиденья.

— Послушайте, — спросил я, — что все это значит? Сидящий на мне уточнил:

— Хочешь знать, как это называется? Я робко предположил:

— Похищение?

— Вот именно, мистер. Я рассмеялся:

— Вы не за того меня приняли. Меня зовут Крофорд. Уилбер Крофорд. Насколько я понимаю, вы охотитесь за мистером Пендлетоном.

Сидящий на мне бесстрастно обронил:

— Заткнись!

Я попытался объяснить им, что меня приняли за другого, но получил удар под ребро и покорился судьбе.

Поездка казалась бесконечной, особенно для меня — распростертого на полу машины. По моим подсчетам прошло почти два часа, когда машина зашуршала по мелкому гравию и остановилась.

Из реплик, которыми партнеры перебрасывались в пути, я узнал, что водителя зовут Макс, а личность, расположившуюся на моей спине, — Кларенс…

Наконец, этот Кларенс убрал ноги с моих ребер,

— Прибыли, вылезай.

Как я понял, мы находились в каком-то унылом поселке, возле фермерского домика, Моей первой мыслью было сбежать, но Кларенс крепко схватил меня за руку и втолкнул в дом.

В доме я повторил попытку внести ясность:

— Меня зовут Уилбер Крофорд, а не Пендлетон, Я не владелец фирмы «Аэросани Пендлетон». Я всего лишь обычный клерк в его конторе.

— Точно, — гадко рассмеялся Кларенс, — святая правда!

Он потащил меня на третий этаж и втолкнул в крошечную спальню. Щелкнул замок. Я остался в одиночестве, На единственном окошке была укреплена прочная решетка. Видимо, все было продумано заранее.

Я пригляделся к машине, стоявшей у дома. Может, она краденая? Но, с другой стороны, — это ведь очень рискованно около двух часов разъезжать на угнанном автомобиле да еще с «добычей»? Скорее всего, машина принадлежит одному из этих мерзких типов. И тут меня осенило: неплохо бы запомнить номер.

Приглядевшись, я заметил на полу вентиляционную решетку и опустился на четвереньки. Внизу, в гостиной, Кларенс и Макс смотрели телевизор. Сообщали последние новости.

«Сегодня, в полдень, на автостоянке у завода «Аэросани Пендлетон» похищен Уилбер Крофорд. Свидетель, который видел двоих парней, увозивших его на автомашине, находился слишком далеко, чтобы разобрать номерной знак. По его словам, автомобиль — последняя модель «седана» светло-зеленого цвета. Полиция предполагает, что преступники ошибочно приняли свою жертву за Харли Пендлетона, президента фирмы «Аэросани Пендлетон».

Кларенс выругался и поднялся с кресла.

Я услышал на лестнице его шаги.

Он распахнул дверь и уставился на меня.

— Так ты в самом деле не Харли Пендлетон?

— Именно это я и пытался вам растолковать. Он свирепо оглядел меня.

— Значит, за тебя я не получу ни цента. Я улыбнулся.

— В таком случае меня можно и отпустить. Последовала пауза, после чего он сказал:

— С чего это ты взял, что мы тебя отпустим?

Я едва не поперхнулся. Ясно, надо тянуть время.

— С другой стороны, я мог бы принести вам кое-какую пользу. Думаю, вам даже удастся получить неплохой куш. Пошлите письмо о выкупе самому Пендлетону.

— С какой стати? Разве Пендлетон выложит двести тысяч долларов за твою шкуру? Сам же сказал: ты всего-навсего его служащий.

— Да, но неужели вы считаете, что Пендлетон будет отказываться от выкупа?

— А с чего это он станет раскошеливаться?

— Из-за страха перед прессой. Представляете, что напишут газеты, если он категорически откажется от выкупа и бросит меня на произвол судьбы? Как он будет выглядеть от такой «рекламы»? Скажут, это — зверь, а не человек. Неужели вы думаете, он захочет приобрести такую славу из-за каких-то паршивых двухсот тысяч долларов? А вот если он выплатит их, народ сделает из него героя.

Кларенс задумался.

— Пожалуй, в этом что-то есть. Я энергично закивал.

— Вся Америка станет покупать его аэросани. Ему придется расширить производство, Деньги потекут рекой.

— Ну, хватит, — сказал Кларенс, — не увлекайся.

Он провел меня вниз, сунул в руку шариковую ручку и лист бумаги.

— Пиши под диктовку. «Они требуют за меня двести тысяч долларов на закрытый счет в банке и дают мистеру Пендлетону неделю на сбор денег».

Я подписал конверт и наклеил марку. Кларенс сунул конверт в карман и проводил меня наверх.

Я надеялся, что теперь он оставит меня в живых: я могу понадобиться ему для другого письма...

Миновали понедельник, вторник, среда.

В четверг утром я забеспокоился — дошло ли письмо до Пендлетона.

В два часа пополудни, сидя у маленького окошка, я заметил, как в полумиле от проселочной дороги остановились автомобили. Из них выскочили люди, разбежались по полю и стали подкрадываться к дому.

Я приник к решетке, наблюдая за Кларенсом и Максом, сидящими у телевизора.

Полиция ворвалась в комнату. Кларенс и Макс, застигнутые врасплох, тут же сдались.

Когда я сошел вниз, Кларенс не переставал удивляться произошедшему.

— Как вы нас обнаружили? — спросил он капитана полиции. Тот улыбнулся.

— По конверту, в котором вы решили послать письмо о выкупе. Почтовый индекс был перепутан — письмо пришлось задержать. Индекс и вправду оказался настолько нелепым, что мы поинтересовались, не пожелал ли мистер Крофорд сообщить нам какие-нибудь подробности, например, номер автомобиля. Мы проверили номер в автоинспекции и так познакомились с вашим светло-зеленым «седаном».

Макс угрюмо взглянул на Кларенса,

— Как ты мог отправить письмо с номером моей машины? Кларенс пожал плечами.

— Откуда мне помнить номер твоей машины? Вернувшись на работу, я оказался чуть ли не героем дня. Наступил  следующий  понедельник.  Мистер  Пендлетон открыл дверь своего кабинета, огляделся и не обнаружил никого, кроме меня. Он бросил мне ключи от машины:

— Уилбер, заправь мою машину, проверь масло и покрышки. Вечером я отправлюсь на Мэдисон, у меня нет времени...

На этот раз меня не похитили.

Джек Ричи, американский писатель,

Перевод с английского Александра Соколова